Вертяев Кирилл Валентинович

Иванов Станислав Михайлович

Курдский национализм. История и современность

Введение

Памяти доктора исторических наук, профессора Ольги Ивановны Жигалиной

Острота и актуальность современного курдского вопроса на Ближнем Востоке стоит особняком среди прочих трудноразрешимых политических проблем этого региона. Численность курдов проживающих в Турции, Ираке, Иране и Сирии составляет по разным опенкам от 25 до 29 млн. человек[1]. Несмотря на то, что переписи курдов как таковой не проводилось, по оценочным данным общая их численность составляет 40 млн. человек, проживающих в Турции (16–18 млн.), Иране (6–7 млн.), Ираке (5–6 млн.), Сирии (2 млн.), странах Европы и Азии (свыше 2,5 млн.). Все эти цифры носят весьма приблизительный характер. Несколько сотен тысяч курдов проживают и на постсоветском пространстве, включая Россию, Грузию, Армению, Азербайджан. Таким образам, курды являются четвертой по численности этнической группой Ближнего Востока после арабов, турок и персов, а также крупнейшим этносом на земле, не имеющим собственной государственности. В настоящее время курды составляют 15–20 % населения Турции и проживают не только в восточных провинциях, но и в крупнейшем городе страны — Стамбуле[2]. Также курды составляют около 20 % населения Ирака и около 5–6 % населения Ирана, а сам этнонациональный состав указанных стран способствует зарождению, развитию и нередкому обострению различных конфликтов на национальной почве с разной степенью напряженности.

Если заглянуть вглубь веков. то в указанном регионе можно насчитать не один десяток некогда суверенных государств и несколько цивилизаций, которые ныне стали лишь достоянием историков и археологов. Это — Хеттская, Ассирийская, Мидийская, Нововавилонская и другие империи, а также Омейядские и Аббасидские халифаты, Османская империя. Однако если не считать нескольких недолговечных полунезависимых объединений и конфедераций курдских племен в этом регионе никогда не существовало независимого курдского государства.

Здесь следует оговориться. что само понятие «Курдистан» носит не политический, а этногеографический характер и при этом в странах компактного проживания курдов оно имеет различные коннотации. Так, для Ирана это понятие соотносится с северо-западной провинцией страны, именуемой Курдистаном (в Иране курды также компактно проживают в северо-восточной провинции Хорасан на границе с Азербайджаном). Что касается Ирака, то в общественном и информационном поле, а также в политической культуре под Курдистаном рассматривается в первую очередь автономия на севере страны со столицей в городе Эрбиле, имеющей свой флаг, парламент и иные атрибуты суверенитета. Курдская автономия в Ираке существует с 1992 года и имеет собственные легитимные органы власти. Возможное образование «Свободного Курдистана», как иногда называют курдскую автономию, наталкивается на труднопреодолимое препятствие в виде региона Киркук, который курды небезосновательно считают исконно курдской территорией. Достаточно сказать, что в Киркуке сосредоточены крупнейшие по своей продуктивности нефтяные скважины Северного Ирака. Включению Киркука в состав Курдистана всячески противятся арабские националисты, а теперь еще и боевики исламистской организации Исламского государства Ирака и Леванта (ИГИЛ), ведущей в данный момент активную вооруженную борьбу за создание Халифата с включенном в наго территорий Ирака и Сирии. Курдская автономия в Ираке жестко ставит вопрос о принадлежности Киркука Курдистану, как главное условие мирного урегулирования иракско-курдского конфликта, длящегося со времен Саддама Хусейна. Ведущую роль и покровительство курдам на Ближнем Востоке сейчас стремится оказывать Турция, которая традиционно (и геополитически опосредовано) рассматривает Иракский Курдистан — государственное образование в составе федеративного Ирака — в поле своих стратегических, геополитических и экономических интересов.

Феномен курдов, как нации, исторически разделенной политическими границами существующих государств, является предметом активного методологического поиска с точки зрения историко-политического прогнозирования перспектив и последствий провозглашения курдского независимого государства на севере Ирака. Это заставляет исследователей курдского национализма в указанных странах обращаться к более предсказуемым темам, а также к тем вопросам и сюжетам, в отношении которых имелся значительный массив исследованной источниковедческой базы. Учитывая интернациональный контекст курдской проблемы в рамках всего Ближнего Востока, а так же актуализацию и усилия по разрешению других этнополитических конфликтов в этом регионе, в первую очередь — палестинско-израильского, курдский вопрос только к началу ХХI века постепенно приобрел статус одной из наиболее актуальных проблем а геополитических реалиях этого неспокойного региона.

Главная проблема заключается в том, что очертания Курдистана носят условный характер и невозможно точно определить, где будут проходить границы подобного воображаемого государства, а любая попытка решить этот вопрос чревата как политическими, так и военными осложнениями. Поэтому и название «Курдистан» это понятие чисто этническое, обозначающее территорию, в которой курды составляют основную или значительную часть населения и которую сами курды считают своей исторической родиной.

Она охватывает восточную часть Западной Азии и Северную часть современного Ближнего Востока, включая в себя восточную (в значительной части — юго-восточную) часть современной Турции. север Ирака, северо-западные районы Ирана. север и северо-восток Сирии. Важный вклад в определение географических границ этнического Курдистана внесли работы западноевропейских и русских исследователей конца ХIХ — начала XX вв., когда происходила демаркация границ между Османской и Персидской империями, а также по результатам Первой мировой войны, которые привели к распаду Османской империи и актуализации проблемы курдского самоопределения[3]. К началу XX века курды населяли обширную территорию от воображаемой линии Хамадан — Урмия — Хой — Маку на востоке до линии Биреджик — Малатья — Эрзинджан на западе и от линии Ханекие — Киркук — Мосул — Алеппо на юге до линии Джульфа — Карс — Эрзурум на севере. Таким образом, общая территория этнического Курдистана составляла около 400 тыс. кв. км (что немного меньше территории Великобритании, Ирландии, Бельгии, Голландии, Дании вместе взятых). Кроме того, отдельные группы курдов обитали западнее курдистанского массива (в Конье и Дерсиме в Турции) и восточнее от него (в иранском Хорасане).

Этнический возраст курдов исчисляют примерно с середины I тысячелетия н. э. Однако на исторической сцене курды самостоятельно появились значительно позже, с эпохи позднего средневековья и в начале Нового времени[4]. Известный российский курдолог М.С. Лазарев относил начало этнической консолидации курдской народности к V–VI вв. н. э., которая затянулась на века по причине исключительно неблагоприятных внешних условий, сопровождавших курдскую историю на всех ее этапах, особенно ранних.

Территория этнического Курдистана всегда была яблоком раздора для его соседей. Осуществленный столетие назад в Османской империи геноцид армянского народа также тяжелым бременем лежит на исторической памяти курдов: закоренелый конфликт между армянами Восточной Анатолии и курдскими племенами о принадлежности пахотных земель, вызванный переселением в Восточную Анатолию мусульман из балканских стран и кавказских черкесов, перемещенных сюда по соглашению в результате нескольких русско-турецких войн в конце XIX века, нередко приобретали форму межэтнических и межнациональных распрей, подогреваемых экстремистами.

Для Турции определение понятия «Курдистан», равно как и курдский вопрос, долгое время носило и продолжает носить достаточно обостренный характер. Связано это с тем, что около половины вообще всех курдов имеют корни на территории Турции, при том, что значительная часть из них проживают в европейских странах (Германии, Франции, Швеции, Бельгии и др.).

Будучи типичным образцом «нации-государства», Турция на протяжении десятилетий проводила политику воплощения специфической национальной идеологии, где собственно, «нация-государство», как общность являлось и до сих пор является высшей ценностью и, по сути, сакральным символом, в котором нет места каким-либо сепаратистским намерениям отличного от турок этнического меньшинства. Социальная сложность курдского вопроса в полной мере очевидна на примере Турции. Достаточно сказать, что крупнейшим курдским городом на земле является не Диярбакыр на юго-востоке Турции и даже не Эрбиль на севере Ирака, а именно Стамбул, около двух с половиной миллионов жителей которого является курдами. При этом в самой Турции в среде националистически ориентированных курдов в отношении части юго-восточных провинций Турции зачастую используется термин не «юго-восток Турции» как он здесь официально именуется, а «Западный Курдистан». То есть в сознании таких националистически ориентированных лиц этот регион Турции является частью воображаемого конгломерата, именуемого Курдистаном или «Большим Курдистаном». При этом официальная точка зрения Анкары категорически отрицает подобные географические коннотации.

Примерно половина курдов Турции, численность которых по разным оценкам составляет до 18 миллионов человек, живут сейчас за пределами своих мест традиционного проживания. Несмотря на застарелые проблемы в межнациональных отношениях с собственным курдским меньшинством, Турция форсирует развитие экономических и культурных отношений с региональным правительством Курдистана на севере Ирака, где с большим успехом работают в настоящее время тысячи турецких предприятий.

Острота курдского вопроса последних лет опосредована становлением еще одной автономии — в сирийском Курдистане, причем автотомии анклавного типа, состоящей из трех курдских регионов: Африн, Кобани и Камышлы (Джизре), заявивших в начале 2014 г. о своем суверенитете и совместно именуемые, как «республика Рожава»[5]. управляемая на данным момент Высшим курдским советом, который со времени своего создания в июле 2012 г. исполняет функции парламента республики. Формально полностью автономный конгломерат из трех курдских кантонов был создан при активном участии курдской Партии демократического единства (ПДЕ), имеющей тесные идеологические связи с Партией рабочих Курдистана (ПРК), которая в течение 29 лет — с 1984 по 2013 год — вела партизанскую борьбу на территории Турции за создание независимого Курдистана.

На этом фоне становится очевидным, что провозглашение иракскими курдами полной независимости га территории курдской автономии на севере Ирака может повлечь за собой сложные тектонические сдвиги на всем Ближнем Востоке т породить конфликт с вовлечением геополитических интересов разных сторон и, в первую очередь, Турции, поскольку фобия отторжения восточных провинций Турции на фоне возможных интегральных процессов национальной мобилизации в курдской среде и создание здесь «Большого Курдистана» остается одним из главных вызовов для политического будущего Турции, как унитарного единого государства. Курдский вопрос, весьма актуальный именно для Турции, разрешается сейчас с использованием разновекторных подходов, находящихся на стыке социологии, политологии, экономики, но в целом нормализация межэтнических отношений в стране нацелена на восстановление попранной в республиканский период курдской идентичности, выражавшейся в запрете на пользование родным языком.

Специфика курдского национализма будет рассмотрена в последующих главах, однако сосредоточившись на современных его проявлениях в странах компактного проживания курдов следует отметить, что этническая консолидация курдской народности, о которой можно уверенно говорить уже к V–VI веку н. э., до сих пор не может считаться окончательно завершенной. В этой связи достаточно удобно представлять курдский народ, как классический пример жертвы геополитики. Однако это не означает, что национальное движение в этническом Курдистане было стихийным явлением, лишенным типологических черт, доступных научному анализу и подлежащих специальному изучению. Как писал крупный отечественный исследователь курдского национализма М.С. Лазарев, «ярко выраженное своеобразие курского народа, его свободолюбие и упорное нежелание подчиняться чужой власти, оригинальная и и исключительная по богатству и насыщенности народная культура, фольклор, историография, литература, искусство, а теперь еще и кинематограф позволяет говорить о курдской этнокультурной самобытности, как о самостоятельном социальном и политическом явлении, достойным быть представленным как в научном, так и популярном дискурсе».

История возникновения курдского национализма, как идейно-политического движения на Ближнем Востоке остается еще малоизученным явлением. Курдское национальное движением времен своего расцвета в первой половине XX века было достаточно подробно освещено современными отечественными востоковедами. Здесь в первую очередь следует упомянуть М.С. Лазарева с его фундаментальной работой «Курдистан и курдский вопрос (90-ые годы XIX в — 1917 г.)» (1964 r). Указанный в работе M.С. Лазарева исторический период является временем активной национальной мобилизации курдов Османский и Персидской империй на фоне интересов и борьбы европейских держав за наследство Османской империи. Позднее эта работа была продолжена охватом более поздних исторических периодов: «Империализм и курдский вопрос (1917–1923)» (1989 г.) и «Курдистан и курдский вопрос (1923–1945)» (2005 r), в которых проведен обстоятельный анализ геополитических проблем формирования курдской идентичности на рубеже веков в свете политики и интересов различных держав — в первую очередь России, Англии, Германии. Также М.С, Лазаревым дан обстоятельный анализ турецко-персидского военного приграничного конфликта (1905–1913 гг.). Изученность этого аспекта позволила нам большую часть работы сосредоточить на рассмотрении внутриосманских особенностей вызревания курдского партикуляризма в условиях Османской империи в указанный период. Важный вклад в изучение курдского национализма внесли работы О.И. Жигалиной, на протяжении многих лет посвятившей изучению этого сложного явления с исторической и политической точки зрения на основе российских архивов, которые интересны не только с точки зрения аналитического, но фактологического материала. Крупным исследователем современных политических проблем курдов являлся М.А. Гасратян, перу которого принадлежат комплексные работы по истории национально-освободительного и повстанческого движения курдов Турции.

Среди работ западных исследователей по истории курдского национального движения наиболее репрезентативными историческими работами остаются «Современная история курдов» Дзвида Макдауэлла[6], а также «Курдское национальное движение» Вади Джвайдеха[7]. Особый интерес представляют работы американца турецкого происхождения Хакана Озаглу «Османское государство и курдский национализм» и «Курдские нотабли и Османское государство», в которых подробно объясняется взаимодействие курдских элит на стадии создания первых курдских националистических организаций в начале XX века в Османской империи. В книге также приводятся подробные генеалогические древа влиятельных курдских династий, которые в начале XX века стали активно демонстрировать свою приверженность идеологии курдского национализма. В целом, в обоих работах имеется богатый аналитический и фактологический материал по исследуемой теме.

Из работ современных турецких авторов, представляющих официальную точку зрения Турции на курдскую проблему внутри страны, следует отметить двухтомник Биляла Шимшира «Курдизм»[8], который содержит достаточно репрезентативный, хотя и не лишенный тенденциозности материал, полученных автором из архивов Османской империи, а также архива британского форин-офиса по интересующей нас теме.

Официальную позицию Турции в отношении курдского вопроса достаточно подробно раскрывает книга турецкого политолога Метина Хепера «Государство и курды Турции: вопросы ассимиляции», в которой, в частности, приводятся анализ политических и научных воззрений основоположников идеологии турецкого национализма в связи с курдским вопросом. Нельзя также не упомянуть и книгу курдского автора и политического деятеля Алтана Тана «Курдский вопрос: вечное братство или вечное рабство?», в которой сведены воедино множество спорных вопросов, которые присутствуют в современных научных подходах в Турции к проблеме существования большой курдской общности на территории станы в ее исторической перспективе.

Особый интерес представляют работы турецких ученых курдской национальности; в их работах содержится богатый материал, полученный на основании исследования провинциальных архивов империи, и в первую очередь — архива в Диярбакыре. Непосредственно к указанной теме имеют отношение богатые архивным и мемуарным материалом работы Наджи Кутлая «Партия «Единение и прогресс» и курды» («Ĭttihat ve Terakki ve Kürtler», Стамбул, 2010), «Национализм в курдском движении» («Kürtlerde Degişim ve Milliyetçilik», Стамбул, 2013), а также работа курдского исследователя Мальмисанижа «Курдское национальное движение в Диярбакыре (1900–1920 гг.)» (Стамбул, 2010). В других работах этих авторов также приводится богатый архивный османский материал, недоступный по целому ряду причин в России. Их работы, не лишенные, впрочем, некоторой тенденциозности в оценке курдских элит в младотурецком движении и в становлении турецкого государства, позволили ввести в отечественный научный оборот доселе неизвестные факты, архивные документы, свидетельствующие о характере зарождения курдского национального движения в Османской империи.

Большинство современных ученых — турецких, курдских и западных, таких как Х. Озоглу, Б. Шимшир, Т.З. Экинджи, М. Айкол, Н. Кутлай, Д. Макдауэлл, М. Ван Бруйнессен, Дж. Клейн, М. Мальмисаниж относят зарождение курдского национального движения к началу и первой половине XX века, давая, таким образом, благодатную возможность понять место и роль национальных устремлений курдов бывшей Османской империи в становлении сначала турецкого, а потом и иракского государства в спектре различных научных подходов к этой проблеме. Важной особенностью такой научной дискуссии является формирование в среде курдских национальных элит собственных научных взглядов и интересов, что целом способствует созданию атмосферы плюрализма в турецком обществе. И если раньше многие исследователи курдского вопроса в Турции связывали его исключительно с террористической деятельностью Партии рабочих Курдистана (ПРК) по принципу «Курдский вопрос = ПРК», «ПРК = террор»[9], а другая часть пыталась объяснить феномен курдского вопроса исключительно социально-экономической неразвитостью района компактного проживания курдов[10], то сейчас в современных научных кругах страны имеется стремление максимально объективно осветить все непростые, вопросы, связанные с характером межэтнических отношений в стране на фоне взаимодействия различных групп, элит и политических сил. Это тем более актуально, что в современных турецких реалиях курдский вопрос становится своеобразным политическим козырем, элементом политической борьбы и пиара различных партий и политических сил, стремящихся привлечь курдов на свою сторону, предлагая свой рецепты решения закоренелого конфликта, а по сути, занимаясь политической агитацией в среде компактного проживания этого народа. Поэтому сейчас в Турции сама дискуссия по курдскому вопросу с участием ученых, журналистов, а также функционеров различных политических партий страны, при чем иногда с диаметрально противоположными идеологиями, служит позитивной цели предотвращения недоверия в обществе.

Глава 1

Определение курдского национализма

1. Современные методологические подходы к определению национализма

Изучение зарождения и современных форм проявления курдского национализма представляется важной научной задачей. Национализм — это особая стадия жизни любого народа, появление которой обычно относится историками к Новому и Новейшему времени, то есть, начиная примерно с XVI века, когда завершился процесс разделения человечества по этническому признаку. Процесс этот, однако, не у всех народов происходил равномерно и на разных исторических стадиях Новейшего времени становился основой формирования как национальных, так и — в долгосрочной перспективе — многонациональных (конгломеративных) государств. Формирование являющейся основой национальности этносоциальной общности, которая по своему происхождению имеет как этническую основу, так и глубокие этнопсихологические корни, сопровождается естественным процессом самовыражения в рамках различных идеологических, социокультурных, политических норм, которые, пребывая в неразрывной связи друг с другом, закрепляются при помощи различных письменных, устных, религиозных, мифологических, научных, фольклорных и других традиций. Весь этот комплекс норм, установок и связей и определяется достаточно туманным понятием национализма.

Проблемы полинационализма, как сосуществования в рамках единого государства нескольких этнических, конфессиональных и иных сообществ с высокой степенью внутригрупповой политической мобилизации в современных нам государствах могут быть изучены на примерах различных форм проявлений этнического партикуляризма в таких странах, как Босния и Герцеговина, Турция, Бельгия, или даже Перу и Боливия, что свидетельствует о том, что этнический партикуляризм и его политические манифестации имеют во многом универсальный характер, однако сами политические проявления национализма далеко не всегда ведут к социальным конфликтам, а имеют по своей природе латентный характер. Кроме того, опыт ряда полиэтнических стран свидетельствует во многом и о том, что сама многонациональность, как государствообразующий фактор, может становиться стабилизирующим элементом, призванным минимизировать социальные конфликты в тех обществах, где имеет место определенный антагонизм между враждующими, но отнюдь не исключающими друг друга национальными (или националистическими) идеологиями.

Как отмечал российский курдовед М.С. Лазарев, «национализм — это социальная категория со сложной эпистемологической структурой, которая требует междисциплинароного подхода и является предметом изучения как с исторической, так и с актуально-политической точек зрения»[11]. М.С. Лазарев отмечал, что в ближневосточном регионе отсутствуют общие критерии в политике отдельных стран, которые объединили бы специфические проявления национализма отдельных народов в общенациональной политике и идеологии отдельно взятой страны, а опыт межнациональных и межрелигиозных конфликтов в таких разных по своей структуре и этническому составу странах, как Турция, или, к примеру, Ливан говорит о том, что кризис понятия ближневосточных национальных государств в том виде, в котором они воспринимаются многими до сих пор, носит достаточно обостренный характер.

Превалирующий в современной научной историографии модернистский подход к определению понятия национализма был сформирован в начале 80-х годов прошлого столетия такими учеными, как Эрнест Геллнер («Нации и национализм», 1983), Бенедикт Андерсон («Воображаемые сообщества», 1983) и Эрик Хобсбаум. Теренс Ренджер («Изобретение традиций», 1983). До середины XX века в Европе были популярны концепции нации, которые апеллировали к таинственному зову крови, почвы, территории, то есть основывались не на личном решении индивида о принадлежности к тому или иному национальному сообществу, а на неком общественно-воображаемом фантоме, по отношению к которому любые личные предпочтения казались вторичными. Демифологизация подобных традиций и являлась главной исторической миссией сторонников модернистских подходов к определению феномена национализма. Основной постулат которых, пожалуй, сводился к тому, что нации возникают не потому, что существует общий язык, территории и культура, а потому, что каждый индивид в отдельности принимает решение принадлежать к единому сообществу, именуемому нацией, а только потом обосновывает это целым комплексом условий, таких как язык, культура, территория. Общим явлением для сторонников модернистского подхода к национализму, как общественному явлению, является то, что национализм, равно как и патриотизм — это не естественные, или не примордиальные явления. То есть, согласно мнению модернистов, идеалистическое утверждение, что конкретная нация «существует вечно» в корне неверно. Другими словами, здесь коренится самый важный научный вопрос о тем, что возникает ранее: нации или национализм? Ответ на него сразу выявляет сторонников примордиальных подходов, практически не представленных в серьезной историографии по данному вопросу, отстаивающих указанный тезис о том, что «нации существуют вечно».

Русский философ Александр Зиновьев предполагал, что нужна некая минимальная численность «человейника», чтобы возник народ. Если же народ распадается на части, то воссоединить его очень сложно, а социальные законы порождают тенденцию к одноплановой ориентации сознания. При этом, появление наций и сообществ, именуемых национальными государствами, является «высшей ступенью эволюции, за которой следует новый этап — создание сверхсообществ»[12]. В работах российских исследователей В.А. Тишкова и В.А. Шнирельмана национальная идеология иногда апеллирует к языку, иногда — к религии, к идейным основам существования общественно-политического строя, но представляет собой, как нация (если она существует в условиях демократического режима) подвижную, меняющуюся категорию. При этом отечественные авторы акцентируют внимание на том, что в мировой науке утвердилось мнение о наличии двух типов наций: этногенеалогических (культурных) и гражданско-территориальных, в связи с чем встает вопрос о степени зрелости этнокультурных наций в их географических пределах для формирования «общей судьбы», лежащей в основе общенациональной мобилизации.

Указанные же выше западные исследователи, и в первую очередь Бенедикт Андерсон, предложили рассматривать феномен национализма, как и сами нации и чувства национальной принадлежности, как некие конструкты, возникающие в представлениях людей в результате коммуникации и социального взаимодействия, рассматривая их, как феномены эпохи модерна, то есть явления, возникшего не раньше начала периодизации Новой истории, т. е. не ранее XVIII века. Эта точка зрения на протяжении более тридцати лет являлась одной из определяющих в формировании историографии по исследованию феномена национализма, берущего начало с эпохи немецкого романтизма, представленных Иоганном Годфридом фон Гердером (1744–1803), Иоганном Фихте (1762–1814), которые видели единство нации в «сплочении человеческих душ, объединенных чувством общности географии, климата, которое выражается в формировании собственной исторической традиции, языка, литературы, образования, манер, обычаев»[13].

Огромная роль в формировании такой национальной концепции отводится, естественно, историкам. Социолог Энтони Смит рассматривает национализм, как историческое движение, которое существовало на протяжении веков и находило свое выражение посредством манифестации «унии» каждого отдельного народа, что выражалось в единстве культуры, общности исторической судьбы, языка и т. д. Именно историки, по мнению Смита, принадлежали к самым непримиримым критикам национализма начиная со времен Второй мировой войны, когда утвердилось мнение о деструктивной составляющей этого явления, являющегося своеобразны эрзацем, «компенсирующим потребности индивида в душевном тепле, стабильности и силе по мере того, как утрачивают свое было значение семейные и соседские узы»[14].

Рассматривая национализм, как продукт европейской социальной культуры, Э. Смит объясняет механизм его распространения в страны Азии, Африки и Латинской Америки смесью подражания элит и интеллектуалов, которые приспосабливали для своих нужд европейские ценности и идеи, позволяя расцветать национализму в специфической атмосфере европейского колониализма; однако как только прослойка интеллектуалов обеспечивала его появление в стране-реципиенте, дальнейшее распространение его идей обретает способность к саморазвитию и самовоспроизводству»[15].

Исследователь национализма Мирослав Крох предложил три стадии вызревания национализма: первая стадия (стадия А) характеризуется осознанием сообществом людей своего культурного и лингвистического достояния, во время второй фазы (фаза В) формируются цели национальной борьбы и на первый план выходят национальные лидеры и, наконец, фаза С характеризует начало массовой поддержки националистического движения населением. Такая градация является хорошим подспорьем в изучении формирования национального движения в исторической перспективе, при том, что первая стадия, по Кроху, подразумевает изначальное существование такого сообщества, которое является реципиентом этой идеологии. Однако указанные выше сторонники модернистской концепции национализма рассматривали его, как некую «иллюзорность». отсутствие сущностных характеристик которой отнюдь не означает иллюзорности ее воздействия на умы людей, потому что эта идея обладает мощным мобилизационным потенциалом, который вполне реален по своим последствиям. Поэтому очень важным остается изучение содержания идеологий, ведь очень часто национализм основывается на культе прошлого, своих героев и традиций, то есть на переживании сопричастности с фигурами и событиями прошлого.

Если исходить из известных тезисов президента США Вудро Вильсона «О праве наций на самоопределение», легших в основу учреждения Лиги Наций в 1918 г., то национализм, как идеология, может вести не столько к созданию собственного национального государства, сколько именно к самоопределению (самопровозглашению) своего политического статуса. Однако окончательный ответ на вопрос: ведет ли любой национализм к созданию или воображению собственного национального государства — сложная научная задача, цель которой в этом случае заключается в том, чтобы определить факторы, существенные для образования такого современного территориального государства и формирования его собственной национальной идеологии. Актуально в этой связи и наблюдение, подмеченное Э. Смитом в его статье «Национализм и историки», где он ссылается на возобладавшую в среде историков точку зрения на национализм, как на сугубо произвольное и логически неоправданное явление, поскольку нация, как объект всех устремлений национализма, «есть объект искусственный ибо является плодом воображения самозваных националистов, нацеленных на приобретение власти и пожинающих достижения политической борьбы»[16]. Нация, как продукт национальной борьбы — искусственное явление еще и потому, что не имеет корней ни в природе, ни в истории, а прошлое, на которое уповают националисты — это всего лишь миф, существующий в сознании националистов, даже если он и не был цинично сфабрикован для конкретных политических целей.

Более ста лет назад французский философ Эрнест Ренан писал: «В нациях нет ничего вечного. К них есть начало, будет и конец». В конце XIX века Ренан видел в нациях залог свободы, которую бы мир утратил, если бы он управлялся одним законом, одним «имперским господином». Он отмечал, что нация — это великая солидарность, которая держится на осознании уже принесенных жертв, так и жертв, которые необходимо принести в будущем, однако индивид принимает решение о том, чтобы принадлежать или не принадлежать этому национальному сообществу на основе «ежедневного плебисцита», решение которого затем обосновывается целым комплексом ссылок на общность культуры, языка, исторической судьбы. Таким образом, главный вывод, основанный на философских взглядах Ренана, подхваченных современными сторонниками конструктивистских подходов к определению феномена национализма, заключается в том, что нации, как сущности, не существует, подобно тому, как не существует в природе национального гена; однако это — воображаемая сущность и, рассказывая друг другу или находясь под воздействием официальной государственной пропаганды, люди начинают верить в нее, как в некую сущность. Национализм — это вера в реальность нации, таков тезис модернистов Андерсона, Геллнера, Хобсбаума, который стал наиболее конкретным, определяющим концептом противников примордиализма. Другой современный исследователь такого явления, как национализм Мирослав Хрох предлагает отделять понятие национализма от понятия национального движения, ибо национализм является «in stricto sensu» мировоззрением, в рамках которого предается абсолютный приоритет только лишь ценностям нации над всеми иными ценностями, благами и интересами[17].

По мнению указанных представителей модернистской школы, возникновение национализма, как концепта, относится к XVIII веку, когда расширение и развитие книгопечатания и активный обмен информацией между людьми постепенно привели к тому, что крестьяне, которые чувствовали до этого свою солидарность скорее, с соседями по деревне, нежели с городской аристократией, отгороженной от него еще и знанием письменной грамотности, теперь, наряду с элитами, аристократией рассматривались, как некое единое сообщество. Однако а этой точкой зрения не согласен швейцарский историк Каспар Хирши, который в своей работе «Истоки национализма» (2012), ссылаясь на опыт жителей Швейцарской конфедерации, отвергает геллнеровский тезис о замкнутости аграрных обществ в «преднациональный» период. Согласно мнению Хирши, в позднесредневековой Европе существовали мобильные социальные группы: торговцы, дипломаты, знать, путешественники, исследователи. Так, в Европе в XVIII–XIX веках социальные, общественные структуры стали приходить в движение, потоки бывших крестьян устремлялись в города, которые становились центрами промышленного производства. В Европе землячества не были приспособлены для жизни городов и поэтому связь с прежними солидарностями отходила здесь на второй план.

Впрочем, для курдского национализма это не является характерным явлением: в конце XIX века жизнь городов Османской империи, и в первую очередь, Стамбула не могла лишить курдов их племенной привязанности, на которую опирались первые курдские национальные агитаторы. Причин этому несколько. Так, в этот период характерным для курдов было отсутствие не только универсального, но и любого другого светского образования, что являлась одной из причин, способствовавших вызреванию этнического партикуляризма, поддерживаемого националистически ориентированными шейхами и национальными агитаторами, которые проявлялись в курдской среде в формирующихся промышленных городских центрах в начале XX века. С развитием же образования речь может идти о солидарности между людьми, которые учились на одних и тех же книгах и говорили на одном языке, и которая заменяла солидарность людей, выросших в одной деревне.

Цитированный выше Хирши отмечает в своей работе неправоту модернистских концепций о том, что любой национализм стремится к установлению собственного национального государства, то есть такого государства, где политические границы совпадают с культурными. Тезис Хирши заключается в том, что национализм действительно возник в Европе в позднем средневековье, но в первую очередь как результат борьбы политических элит и «протонациональных» образований (подобно курдским мирликам Османской империи середины XIX века), каждое из которых стремилось стать империей, но не могло ею быть, так как сдерживалось борьбой конкурентов. При этом сама политическая власть трансформировалась в соревнование сообществ, организованных на основе абстрактных культурных символов, а борьба над максимально большими территориями трансформировалась под воздействием конкуренции в соревнование культур за доминирование на какой-либо конкретной территории, что, собственно, и называется национализмом. Вскрыв, таким образом, антагонистический характер национализма, Хирши хотел показать, что национализм это, по сути, продукт соперничества элит на определенной территории, разделенных различными этно-культурными и политическими символами и определенным характером политических манифестаций своих требований.

Современный материалистический подход к определению феномена национализма во многом сформировался благодаря усилиям Эрнеста Геллнера, который видел причину его актуализации в обществе по мере его капиталистического развития, как инструмента реализации экономической и политической власти. Наряду с этим другими исследователями, например, М.С. Лазаревым, одной из основных причин актуализации национального самосознания обычно отмечается та или иная форма социального неравенства между отдельными этническими группами в конкретной стране, что, по мнению ущемленной в правах группы, ведет к несправедливому распределению благ и ресурсов, в том числе и такого важного ресурса, как политическая власть в стране. Однако пока доподлинно не выделено тех факторов, которые влияют на переход таких групп к активной стадии противостояния с центральной властью, которая, по их мнению, действуя в интересах узкоэтнического партикуляризма, препятствует справедливому распределению ресурсов или ограничивает такую группу в использовании или даже манифестации своих культурных прав. Формирование национализма в мультикультурной среде, которой являлась Османская империя, происходило с учетом различных специфик отдельного этнического сообщества, входившего в его состав.

Так, роль аристократии в пропаганде курдского национализма в начале XX века, была чрезвычайно велика. Именно потомки некогда могущественного курдского бея Бедирхана в начале XX века поддерживали издания в Стамбуле и Каире курдских газет и журналов, а также стремились оказывать всяческую поддержку первым курдским кружкам и просветительским организациям. Этот процесс во многом соотносится с тезисом Геллнера, согласно которому, «если раньше аристократия стремилась удержать свою власть, дистанцируясь от неграмотного крестьянства, то в эпоху доминирования буржуазии, как властной группы, именно распространение образования, универсализированных стандартов на наиболее широкие слои населения становится основой стабильности зарождающейся социальной системы, именуемой нацией».

Важной вехой в исследовании такого типа обострения национального самосознания стала работа английского историка Майкла Хетчера «Кепьтская окраина и ее роль в развитии Британии» (1975), в которой был дан глубокий анализ экономических причин актуализации национального самосознания в тех регионах. где имеется та или иная степень этнического партикуляризма, совпадающая, к тому же, с границами более и менее развитых экономических областей. Это ведет к закреплению в сознании представителей нетитульной этнической группы тезиса о «внутренней колонизации» региона их компактного проживания со стороны «метрополии», представляющей, к тому же, титульную нацию. Подобный неомарксистский подход с точки зрения экономического детерминизма в обострении межэтнических противоречий и росте национального самосознания отдельной этнической группы был характерен и для многих турецких ученых левого толка. Еще за десять лет до публикации Хетчером своей работы турецкий социолог Исмаил Бешикчи опубликовал в 60-ые годы ряд программных работ, таких как «Устройство восточной Анатолии: социально-экономические и этнические аспекты» и «Курдистан, как международная колония», в которых дал социально-экономическое обоснование этнического партикуляризма курдов Турции и обратил внимание на отсутствие в стране серьезных исследований по курдскому вопросу. Он отмечал, что в виду запрета в Турции на демонстрацию своей этнической идентичности, этнический партикуляризм начинает находить свое отражение в партикуляризме классовом»[18].

В наши дни очевидная спорность и условность границ таких воображаемых сообществ, принятых в трактовке Андерсона, признанно считается «ахиллесовой пятой» его теории. Это подтверждается даже примерным соотнесением границ Курдистана с границами другого воображаемого государства — Великой Армении. Лежащие скорее в идейно-ретроспективном, чем в политическом измерении территориальные притязания армянских националистов к Турции неизменно бы натолкнулись на противодействие националистически настроенных курдов, если бы вопрос о территориальном соотнесении двух воображаемых государств встал бы вдруг на повестку дня. Острота проблемы Киркука[19] для нынешней курдской автономии Ирака также свидетельствует о сложности фиксации географических границ исконного проживания курдского сообщества. Однако мало кто из ученых подвергает сомнению тот факт, что именно курдистанский регион служит базисом формирования идентичности курдов, как автохтонных жителей этого региона.

В противовес данному тезису американский востоковед турецкого происхождения Хакан Озоглу утверждает, что термин «Курдистан» является даже более определенным, чем сам термин «курд», поскольку, по его мнению религия и язык играли второстепенную роль в формировании курдской национальной идентичности[20]. То есть вторичные условия формирования курдской идентичности на стадии активного роста национального самосознания в начале XX века служили, скорее, цели исключения из воображаемого сообщества немусульман (армян и несториан), а также туркоманов и арабов, говорящих на другом языке. Тем не менее, по мнению Х. Озоглу, курдская идентичность на протяжении истории не являлась фиксированным определением. Немаловажным остается и тот факт, что вплоть до конца Первой мировой войны собственно политические границы и этом регионе постоянно видоизменялись, что поставило острую необходимость в толковании понятия курдского национализма целом, так и в контексте «национализмов» других соседних народов, в том числе и государствообразующих.

Рассматривая национализм, во многом как явление позитивистской научной школы и развивая мальтузианскую теорию о превалировании демографического роста общества над его экономическим развитием, Эрнст Геллнер выводит функцию национализма, как своего рода инновационную деятельность сообщества, объединенного культурной самобытностью с целью взращивания производительных сил и продукции. То есть функция национализма — «анти-мальтузианская» по своей сути, заключается в стремлении обеспечения превалирования экономического роста над ростом демографическим. Таким образом, по схеме Геллнера, в «донационалистический» период традиционное общество является прежде всего обществом, основанным на сельском хозяйстве, то ость по сути, на производстве и хранении продуктов питания. Однако если брать в расчет социально-экономические условия Курдистана в донациональный период, то недостаток гибкости производства продуктов питания, ограниченность ресурсов и сравнительно невысокий потолок его продуктивности приводят к тому, что все ценности в данном обществе связаны с иерархией и принуждением, а позиция, статус человека в социальной стратификации имеет основополагающее значение. При этом эффективность его производственной деятельности отодвигается на второй план или вовсе не замечается. Характерной ценностью такого общества является «знатность», соединяющая высокий статус с успехами на военном поприще[21].

Да начала активной стадии общенациональной агитации, связанной с восстаниями Мустафы Барзани и росту числа сторонников единого Курдистана, как независимого государства в середине 60-х годов XX века, пришелся период активной критики курдскими националистами левой и левацкой ориентации традиционных основ курдского сообщества, которые выражались в приверженности тому или иному племени (аширету), причем эта приверженность отодвигала на задний план собственно идею общекурдской национальной консолидации. Поэтому, не затрагивая вопросы этногенеза курдов в данной книге, мы сосредоточим наше внимание на кратком обзоре тех социальных и политических условий, которые явились на рубеже двух прошедших веков катализатором поиска курдами национальной идентичности, в основном, в свете различных научных подходов к данной проблеме.

Под понятием «национальное движение курдов» мы будем подразумевать существующее политическое, интеллектуальное движение, в основе которого лежит убежденность в существовании обособленной курдской идентичности, уходящей своими корнями в древнюю историю, а также в необходимости самоопределения курдского народа на его исторической территории»[22].

Действительно, на протяжении истории курдская народность представляла собой совокупность многочисленных племенных групп, которые, соблюдая территориальный принцип расселения, исторически проживали в достаточно труднодоступных районах среднего и северного Загроса и в верховьях течения рек Тигр и Евфрат. Восток Анатолии, районы исторического Междуречья помимо курдов населяли и другие народы: армяне, персы, турки, арабы, ассирийцы, азербайджанцы, туркоманы евреи, луры, шахсевены и другие народности.

Исходя из этих предпосылок можно строить множество доводов в пользу доказательств или отрицания возможности или реального существования единой курдской идеологии, как общественного явления, связанного с общим представлением о единстве курдов в рамках лично-психологического восприятия этого термина, обеспечивающего понимание и осознание себя рядовым членом, а очень часто — еще и активистом какого-нибудь общественно-политического движения, требующего признания тех или иных прав курдского населения в странах их компактного проживания.

Следуя выводам А. Xpoxа, мы будем отделять понятие курдского национализма от курдского национального движения, акцентируя внимание на вызревании представлении понятия «родиноцентризма» в среде курдов Османской империи, в которой в силу различных причин, и в первую очередь центробежных тенденций распада в конце XIX — начало XX века некогда могущественной империи на отдельные национальные государства (в первую очередь, на Балканах. а затем в Северной Африке), явились катализатором интересов курдских интеллектуалов и активистов к идее курдского самоопределения. Эта курдская национальная парадигма, не имевшая после Первой мировой войны шансов на свою политическую реализацию в виду разобщенности курдского общества по целому ряду политических и религиозных критериев, тем не менее, стала причиной нескольких крупных курдских восстаний в республиканской Турции за независимость курдов (восстание шейха Саида в 1925 г., восстание в Кочгири в 1921 г. и т. д.).

2. Географические, социальные и культурные характеристики курдского этнографического региона

Территория традиционного компактного проживания курдов — достаточно обширная страна, охватывающая разновеликие части смежных государств — Турции, Ирана, Ирака и Сирии. Эта страна, если следовать трактовкам теории национализма Бенедикта Андерсона[23], трансформируется в сознании активных сторонников курдской национальной самобытности в так называемый «воображаемый Курдистан» — довольно пестрый этнографический регион, «Месопотамский треугольник», который профессор М.С. Лазарев определял в границах воображаемых линий между городами Хамадан — Урумия — Хой — Маку на востоке (территория современного Ирана), до линии Биреджик — Малатья — Эрзинджан на западе и линии Джульва — Карс — Эрзерум на севере (территория современной Турции) до линии Ханекин — Киркук — Мосул (территория современного Ирака) и Алеппо (территория Сирии). Общая территория этнографического Курдистана составляет около 400 тыс. кв. км, что составляет примерную территорию Англии, Ирландии, Бельгии, Голландии и Дании (без Гренландии) вместе взятыми[24]. Османский писатель и энциклопедист конца XIX века Шемседдин Сами (1850–1904), также упоминал о том, что границы Курдистана весьма условны. Говоря о территории Курдистана которая приходилась на Османскую империю, он писал: «Мы можем приблизительно определить его начало побережьями озёр Ван и Урмийе вниз до рек Тигр и Дийяле и оттуда к северу до линии, которая отделяет Арас от бассейна рек Тигр и Евфрат. Также он включает город Мосул, провинции Ван, Битлнс, часть Диярбакырского вилайета, Мамуретульазиз (современный Элязыг. — К.В.) и Дерсим»[25].

Становление каждой нации от самых ранний стадий этногенеза до его завершения происходит в определенных пространственно-географических рамках, которые и оказывают прямое воздействие на процессы этнической консолидации. Но Курдистан никогда не имел и сейчас не имеет чётких географических границ, поскольку это именно страна, а не государство. То есть, сугубо этногеографическое понятие, поэтому в оценках его территории приходится оперировать оценочными данными, которые носят субъективный характер. Курдская национальная наука нередко стоит здесь на максималистических позициях. Например, в состав Курдистана иногда включаются территории, населенные этносами, причисление которых к курдам с точки зрения современной науки весьма спорно: в первую очередь, это луры, проживающие в Ирине.

М.С. Лазарев предлагал определять Курдистан в качестве территории пограничья Турции, Ирака, Ирана и Сирии, расположенной приблизительно между 34 и 40 градусами северной широты и 38 и 48 градусами восточной долготы, простирающуюся с запада на восток приблизительно на 1 тыс. км. и с севера ни юг от 350 до 500 км. образуя неправильную фигуру, напоминающую полумесяц, слегка выпуклую с севера и сужающуюся с запади на восток. Общая площадь Курдистана составляет, таким образом, примерно 450 тыс. кв. км, что вдвое больше территории Великобритании. Эти подсчеты — сугубо приблизительные и они не основаны на точных научных данных[26].

Главной ландшафтной характеристикой этой территории является по преимуществу горный рельеф. Эта страна лишена непосредственных выходов к морю, однако здесь находятся крупнейшие в Западной Азии озёра: Ван и Урмия, а также реки Тигр и Евфрат. При том, что в этнографический Курдистан входит часть Месопотамии, Междуречья — региона, в арабских и персидских источниках именуемого «Аль-Джазира» или «Джизре», где в доисторическую эпоху произошла доместикация пшеницы. основную территорию Курдистана занимают горные системы Армяно-Курдского нагорья в Турции и Загроса в Ираке и Иране и большинство этих районов нельзя назвать благоприятными для земледелия, как естественной базы социально-экономического прогресса ближневосточных обществ на ранних стадиях истории. Природные условия побуждали курдов к таким экстенсивным формам хозяйствования, как отгонное скотоводство (в основном, овцеводство) с сезонными перекочевками весной из долин и ущелий в высокогорные пастбища, а зимой — обратно. Географическая среда безусловно способствовала формированию курдского национального менталитета и облика курда-горца физически выносливого человека, привыкшего преодолевать трудности и полагаться только на себя.

К физико-географическим характеристикам курдского этноареала относятся и полезные ископаемые, которым этнографический Курдистан щедро наделен. Нефтяные поля Киркука на территории Иракского Курдистана входят в число самых старейших и самых продуктивных нефтезапасов в мире. Выявлены и функционируют и другие крупные запасы нефти в этнографическом Курдистане: В Иракском Курдистане в районе Ханекина к северу от Мосула, в Турецком Курдистане в треугольнике Гарзан — Гемик — Раман, в Иране под Керманшахом, а также запасы на северо-востоке Сирии.

Разведаны и частично добываются другие полезные ископаемые: хромовая руда на территории Турции, медная и железные руды, уран. Богатейший экономический резерв составляют гидроресурсы рек Тигра и Евфрата, что, учитывая горный рельеф, таит в себе громадный энергетический потенциал. Однако специфика физико-географических условий развития курдов заключалась в том, что заложенные в них природой благоприятные факторы воздействия на исторический прогресс местного населения были существенно ограничены отсутствием других важных категорий, в первую очередь, политических.

В социальном плане на протяжении столетий курдам были характерны устойчивые племенные связи, когда интересы племени (аширета), ставились выше любой иной групповой привязанности. Значительное влияние на формирование такой культуры оказало и то, что традиционная социальная структура у курдов представляла собой конгломерат не только племенных, но и вне-племенных объединений, под которыми подразумевались оседлые курды и крестьяне, в то время как племенные организации вели кочевой или полукочевой образ жизни. Эту особенность социальной организации курдов подметил еще в 1836 г. английский путешественник Клаудиус Джеймс Рич, который писал: «Мною подмечено, что крестьяне в Курдистане весьма отличаются от обитающих здесь плен тем, что занимаются культивированием земли, при том, что сами они никогда не служат в племенных военных частях. Сами же крестьяне именуются здесь «райя», или оседлые курды. У племенных курдов развита убежденность, что райя существуют для того, чтобы обслуживать их интересы. Эта ситуация напоминает положение негров-рабов в Вест-Индии»[27]. Подобная социальная структура у курдов наводила некоторых исследователей XIX века на мысли, что кочевые курды являются пришлыми элементами на этой территории, «которые спустились с близлежащих гор и поработили местное оседлое крестьянство»[28]. К этому же мнению склонялся и В. Минорскнй, который писал в начале XX века, что «оседлое крестьянство, скорее всего. представляет здесь более древних поселенцев, которые были покорены аширетными войсками, либо сами согласились на их доминирование, чтобы защититься от соседей»[29].

Что же касается собственно аширетов, или традиционных курдских племен. то среди исследователей существуют различные точки зрения на характер их социально-политических объединений, в том числе по таким категориям «племя», «клан» и «род». При изучении традиционных племенных структур не только курдов, но и других народов Ближнего Востока необходимо учитывать специфические черты, которые отличают их от традиционных пламенных образований в европейском понимании. Английский исследователь Патрисия Кроун определяет племя, как примитивное сообщество, объединенного на основе биологических принципов кровного родства с целью производства продуктов питания. При этом исследователь акцентирует принципиально различие между племенем и государством: «какой бы ни была структура племени, оно всегда отрицает власть государства, поскольку признание власти государства означает конец власти племени», при это подчеркивая, что племена по сути сами несут в себе характеристики протогосударства, но при этом сами никак не участвуют в образовании государств[30]. В эмпирическом смысле в качестве таких протогосударственных образований могут выступать конфедерации племен, а также вотчины вождей-землевладельцев (в Османской империи — т. н. «деребейлики», о которых будет сказано ниже)[31]. Государство и племя представляют собой две различные социальные системы, однако это не означает, что между ними не может складываться патерналистских отношений. При этом следует отметить, что на Ближнем Востоке до конца XIX века этнические различия не играли принципиальной роли в выстраивании политических отношений между племенными вождями и государством. При этом обозначение курдских племен под словом «аширет» было характерно практически для всех курдов, обитавших на территории этнического Курдистана, невзирая на политические границы. Так, у племен в Ревандузском регионе (территория нынешней курдской автономии в Ираке) для обозначения категорий племени, клана и рода использовались слова «аширет», «таифа» и «тира», в то время. как в племени санджаби на территории Персии использовались для этого обозначения слова «ил», «тира» и «тайфа», у племен оракан и рикан, живших вдоль турецко-иракской границы эти понятия обозначалось словами «аширет», «оджак» и «мала», а у племени Джаф в южной части Иракского Курдистана «аширет», «тира» и <xoз»[32]. В социально-экономической структуре традиционного курдского общества выделяется также и такое понятие как «хель» или «оба» — племенное объединение, созданное для целей осуществления хозяйственной деятельности.

В целом особенность социально-экономического развития Курдистана заключалась в принадлежности курдов к трем основным группам: горным, живущим в долинах, и городским. Племенная солидарность испокон веков цементировалась здесь властью вождя, который традиционно рассматривался как старший в роде, руководитель кочевой жизни и военачальник в столкновениях с другими племенами или захватчиками, как вассал шаха или султана и командир частей государственных войск, а также как губернатор провинций (округов). Всегда у курдов в системе внутреннего самоуправления важным элементом оставался институт кланов. Вождь племени олицетворял в себе власть законодательную, исполнительно-административную, военную и судебную. Во-вторых, вооруженные формирования курдских племен традиционно исполняли функцию охраны границ Османской и Персидской империй. В связи с этим центральные власти проявляли определенный либерализм по отношению к курдским племенам и не препятствовали их вождям управлять подконтрольными им территориями, создавать патриархально-феодальные эмираты и даже полунезависимые союзы племен, почти постоянно враждовавших друг с другом. Помимо этого историческое существование Курдистана на стыке двух империй — Османской и Иранской — сделало обитавшие здесь племена заложниками их политического соперничества, особенно в период первоначального раздела этого региона между двумя империями в XVI–XVII вв. В этой связи в расово-антропологическом отношении курды оказались довольно однородны, однако во всех других отношениях безоговорочное тождество основного курдского этнического массива как в прошлом, так и в настоящее время может быть поставлено под сомнение. Связано это в первую очередь с таким фундаментальным фактором национального и этнического единства, как язык. Курдский язык не является единым, цельным, нормативным языкам. Он распадается на множество диалектов (курманджи, сорани, горани, заэа), отличающихся лингвистически примерно также, как магрибский диалект арабского языка отличается от сирийского.

Структура курдского языка не имеет аналогов на Ближнем Востоке, и как отмечал М.С. Лазарев, «курдский язык как бы воспроизводит всю бурную и изменчивую историю зарождения, становления и развития курдской этно-национальной общности, историю многовековых контактов с иноязычными народами и государствами, когда всем курдам в виду отсутствия собственной государственности было невозможно сохранить первоначальный языковой субстрат, который в дальнейшей эволюции развился бы в единый национальный язык. Есть много тезисов различных лингвистов, которые выделяют такое наречие, как заза (дымли, зазаки) в отдельный язык, однако в среде самих курдских ученых есть и те, кто возражает против этого. При этом курдский язык относится к индо-европейской группе языков, и около 75 % курдского населения говорит на наречии курманджи. В Турции на курманджи говорят 80 % курдов, в Ираке 56 %. в Иране — 50 %, а проживающие в Сирии, Ливане, Хорасане. Армении и других странах практически полностью говорят на курманджи. Также курманджи распадается на несколько говоров, названных по месту их распространения: потяни, баязеди, урфи, хаккяри, бедирхани. Основу классической курдской литературы составляют произведения, написанные на курманджи. На нем писали такие классики курдской литературы, как Али Харири, Мулла Хосейн, Батейи, Ахмед Хани, Мулла Ахмет Джизири и другие. Благодаря усилиям энтузиастов из числа курдских диаспор курманджи в наши дни переживает свое возрождение: он становится языком повседневного и во многом общенационального общения курдов, особенно в Турции, где на протяжении долгого времени находился под запретом. В курдской эмиграции сейчас сильно распространена языково-культурная ассимиляция, когда забывается родной язык не только в быту, но и в области художественного творчества. В последнее время происходит возрождение интереса курдской молодежи к родному языку и культуре. Наблюдается значительное укрепление позиций сорани, который в отличие от курманджи, использует не латиницу, а персидскую вязь. Это касается в первую очередь Иракского Курдистана, что во многом опосредовано политическими факторами.

Исторически в виду особенностей географического положения, обилия горных массивов, курдский язык представляет из себя конгломерат нескольких диалектов, поэтому с точки зрения происхождения близок к персидскому языку, а я виду единства индо-европейских языков, с точки зрения грамматики и происхождения ряда слов, имеет определенную схожесть с европейскими языками. После арабского, турецкого и персидского языков курдский является самым распространенным языком Ближнего Востока. Однако с другой стороны, языковая основа для успешного развития и завершения этноконсолидационного процесса в общекурдском масштабе до сих пор еще недостаточно прочна.

Что касается религиозных факторов консолидации курдского общества, то в соответствии с нормами традиционной ближневосточной культуры в донациональный период (т. е. примерно до начала I мировой войны) при определении групповой идентичности курды рассматривали себя, как часть доминирующего мусульманского населения, с учетом того, что в Османской империи доминировал ислам суннитского толка, а в Иране — шиитского. В религиозном отношении около 80 % верующих курдов-мусульман суннитского толка принадлежат к шафийскому мезхебу (правовому направлению в исламе). Этнографический Курдистан после Египта является вторым по величине центром распространения этой правовой школы. В большинстве своем приверженцы шафийского мезхаба говорят на наречии курманджи.

В местах смешанного суннитско-шиитского населения курды идентифицировали себя по месту своего проживания (керманшахцы, мехабадцы и др.), другие — по конфессиональному (шафииты, езиды) или племенному (кароманцы, горанцы и пр.) признаку. Значительную часть курдского населения составляют также курды-алевиты (около 15 %) и езиды — последователи синкретического учения, возникшего на стыке ислама, иудаизма, христианства и манихейства, в также приверженцы учения «Ахль-Хакк» («Люди веры»), подробно описанного еще в начале XX века русским курдоведом и иранистом В. Минорским, а также немногочисленные христиане и иудеи[33]. Что же касается езидов, то в мире их сейчас насчитывается около 1,2 млн человек, они проживают главным образом в Ираке, Армении, Турции и России (около 40 тыс. чел.). При этом нередко езиды заявляют о себе, как о самостоятельной этноконфессиональной группе.

Что касается алевитов, то с начала XX века в Османской империи оставалось достаточно острым неприятие алевитами догмы исламской уммы под властью халифа. Находившиеся под сильным воздействием протестантских воззрений и благодаря активности в Дерсиме и Харпуте американских миссионеров во второй половине XIX века, курдские и турецкие алевиты, не заявляя открыто, воспринимали себя оппозиционно в отношениях единства исламской уммы с суннитами. Как отмечает современный швейцарский исследователь Ганс-Люкас Кишнер, подобно иттихадистам, алевиты были во многом «предрасположены к идеологии социального дарвинизма, позитивизма и расового национализма»[34]. Поэтому лишенные идеала исламской уммы, который, следуя стратегии султана Абдулхамида в конце XIX века, воплощал идею османской государственности, алевиты были более восприимчивы к идеологии «свободы, равенства и справедливости», поскольку над ними не довлело верховенство халифата. Младотурецкий переворот 1908 года открыл дорогу алевитскому ренессансу, в том числе и в среде курдов. Американский миссионер Джордж Уайт писал в 1913 году, что период после революции стал «пробуждением национального сознания алевитов». Хотя алевиты и были признаны в качестве миллета (народа) в Османской империи, у них отсутствовал такой важный элемент национальной самоидентификации, как единый язык. Алевиты говорили как на курдском (курманджи и заза), так и на турецком.

Российские исследования курдов стали носить более менее систематизированный характер только к 1913 году, в основном благодаря накопленным полевым военным исследованиям, сбору информации российскими консулами, а также работе смешанной комиссии по демаркации османско-персидской границы в 1912–1913 гг. Так, в своем донесении об этнических меньшинствах, проживающих в Восточной Анатолии российский консул в Битлисе В.И. Ширков в 1913 году писал: «Здесь также обитает народность заза в числе от 5 до 6 тыс. человек и селении округа Джабахчура, санджака Генжи, казах Битлисского и Диярбакырского вилайетов. Названная народность происходит от арабов и персов, по религии — мусульманская. Заза не имеют литературы и письменных источников. Будучи мусульманами, они относятся без вражды к армянам и курдам. Народность дембли — 15–16 тыс. человек. Это мусульмане и говорят на своем курдском наречии. Курдский язык в своих основах один, но между курдскими языками двух вилайетов есть уже разница. Разница в языках наблюдается даже у курдов, живущих в разных казах одного и того же вилайета. Часто даже в языке курдов двух селений такой мелкой единицы, как нахия уже наблюдается ризница. Дембли частью признают турецкую власть, частью же ведут в основном кочевой образ жизни. Отечество, т. е. Турция для них особого значения не имеют. Народность чарыклы — 12 000 чел. Проживают в основном в Диярбакырском вилайете. Язык их с особым отличием от других языков и говоров. Чарыклы враждебны к армянам и курдам. Кызылбашей в Битлисе 700 чел., в Диярбакыре — 8000 чел., 4000 чел. в Харпутском вилайете. Их язык— порченный турецкий смешанный с персидским. Будучи алевитами, они отрицают все достоинства Муххамеда и Хамидов, Абу Бакра и Османа. В виду такой розни проявляется еще и рознь политическая, которая выражается в восстаниях в Дерсиме. Их отношение к туркам враждебно. С армянами отношения хорошие /…/ Езиды обитают в Диярбакыре: 1 04З чел. и Битлиое — до 3000 чел. Главная масса езидов обитает в Мосульском вилайете, где их число составляет 18 000 человек. В некоторых донесениях езиды названы дьяволопоклонниками»[35].

«Курды-езиды обитают в южном Курдистане, на северной окраине месопотамской низменности главным образом, в Синджарских горах. Они представляли некогда зажиточную общину, но в 30-годах XIX века равандузские паши из наследственных курдских беков почти уничтожили их, так что и настоящее время езидов насчитывается не более 30–40 тыс. Часть езидов перебралась в русское Закавказье. Почти полное отсутствие сведений об их религии, которую они тщательно скрывают от посторонних, породило легенды об их поклонении сатане. Лайярд, посетивший их главное святилище у гробницы шейха Ади к северо-востоку от Мосула в Лалеше, безусловно, отвергает эти обвинения, распространяемые мусульманами. Религия езидов безусловно иранского происхождения, смесь зороастризма и манихейства, по преемству от ученика Мани некого Адде, которого многие езиды обожествляют наряду с шейхом Ади. Езиды признают дуализм, поклоняясь огню и солнцу, они в то же время почитают и сатану, духа зла, падшего ангела, в уверенности, что он будет прощен Богом и вознаградит единственный в мире народ, воздавший ему поклонение в дни несчастья. Изображение павлина — эмблема духа тьмы Мелек Тауса, хранится как священный амулет в монастыре у гробницы шейха Ади. У ездов практикуется обряд погружения ребенка в купель. Они с большим расположением относятся к христианам и считают их ближе по вере, чем сородичей курдов. Не признают обрезания и противодействуют их привлечению к воинской службе. Они и внешне отличаются от мусульман, так как не бреют головы и носят белые одежды. Их язык, как у остальных курдов — курманджийский, что может служить их общности с курдами, которые тем не менее, глубоко презирают езидов, так что убить чертопоклонника считается чуть ли не религиозным подвигом»[36].

Донесения русских консулов указанного периода дают нам понять то, как представляли себе дипломаты этно-конфессиональный состав Восточной Анатолии в этот период. В донесениях Эрзурумского вице-консула Акимовича, который занимался сбором информации о конфессиональном составе племен Восточной Анатолии, также содержится целый ряд интересных сведений о религиозных меньшинствах, проживающих в Восточной Анатолии: «Кызылбашами, или кpаcноголовыми мусульманами-суннитами называются тех из курдов, которые сами себя называют алеви, или «Али Аллахи», признающие божеское достоинство за 4-м правоверным Халифом и зятем Мухаммеда. Однако о религиозных верованиях их ничего не известно. В трудах военных писателей, таких как А.M Кулебякина, полковника Карцева, П.И. Аврамова, О. Грязнева, Р.И. Гepмeна и подполковника Томилова, которыми я пользовался, мне пришлось встретить более-менее точных указаний на религиозные верования этой таинственной и во многих отношениях любопытной секты, рассеянной на значительном протяжении Малой Азии, от Эрзурума до Айдына»[37].

Некоторые подробности о религии кызылбашей (алевитов) можно найти в статье бывшего французского вице-консула в Эрзуруме M.F. Grenard "Une secte religiense D'Asie Mineure", помещенной в майском номере «Journal Asiatique» за 1904 год, Гренар совершил поездку из Сиваса к северо-западным окраинам Дерсима при поддержке и покровительстве влиятельного кызылбашского бея Алишан Заде Мустафы Паши из Сивасской казы Сушехри. Благодаря этому обстоятельству указанному французу удалось не только проникнуть в Дерсим, доступ в который для иностранцев весьма затруднителен, но собрать крайне ценные сведения о быте кызылбашей. По мнению Гренара, религия алевитов имеет в своей основе религиозно-философское учение, созданное в III в. н. э. персом под именем манихейства: «Подобно зороастризму, подобное учение проповедует дуализм, борьбу добра со злом, света с тьмой, причем Бог для достижения победы света и добра, послал на землю духа солнца Иисуса, наставления и поучения которого были развиты и усовершенствованы Мани. Посему современные кызылбаши верят в Иисуса Христа, которого считают воплощением Бога, являющегося в тысяча и одном виде. Кызылбаши справляют многие христианские праздники, например, Пасху, и совершают по ночам особую религиозную церемонию, напоминающую христианскую обедню. Расторжение браков у кызылбашей не допускается, а духовенство имеет иерархическое устройство, схожее с христианским. Причем, имеется два высших духовных лица, нечто вроде патриархов, из которых один, проживающий в Хубьяра, местности, отстоящей к северо-востоку от Сиваса, пользуется особым почетом… Кроме того, в религиозных верованиях этой секты нельзя не найти некоторых следов ислама. Кызылбаши, живя между мусульман суннитов, официально называют себя суннитами и на показ перед последними совершают омовения и намазы. Хотя в действительности не признают Мухаммеда и Корана, не совершают обрезания и не имеют мечетей».

По подсчетам этого французского путешественника, общее число кызылбашей достигало почти 1 млн. человек, так как помимо курдов, он насчитывает среди последователей этой секты значительное количество турок. В Сивасском вилайете, по сведениям Гренара, их проживает не менее 365 тыс.: «Кызылбаши разбросаны по всему вилайету и особенно многочисленны в казах Сивас, Дивриги, Топус, Йилдыз илы, Хафик, Зилэ Меджиз-Улю и Хаджи кей. В Эрзурумском вилайете их насчитывается около 107 000, населяющих казы Киги, Хныс, Терджан, Байбурт. В Харпутском вилайете их не менее 300 000 чел., считая курдов Дерсима и большую часть курдов Малатьи. В Битлисском вилайете не более 2 000 чел. кызылбашей, проживающих в основном в казе Варто Мушского санджака. Кызылбаши Дерсима принадлежат к полуоседлым курдам, среди которых не встречается ни полностью оседлых, ни полностью кочевых обитателей. Делятся они на множество племен. Из них наиболее значительными являются: Заза, Зираканлар, Сефканлар, Белуляр, Баланды, Халиланлы, Джафанлы, Чарыклы и другие. Язык, на котором говорят дерсимские курды-кызылбаши, известен под именем заза, он отличается от общего курдского курманджийского наречия. В последнем лишь небольшое число слов турецкого и армянского происхождения, хотя в первом больше сходства с персидским языком и большая часть армянских слов… Если оседлые кызылбаши, или райя, вполне покорны туркам, и отбывают воинскую повинность, то дерсимские кызылбаши наполовину независимы и все их подчинение турецкому режиму выражается главным образом в уплате налога…»

Несмотря на имеющиеся конфессиональные различия, на протяжении последних двух столетий курды настаивали на своей этнической (а позже и национальной) идентичности, смысл которой выражался через идею территориальной общности, «родной земли», или так называемого родиноцентризма. Как уже отмечалось, у значительной части курдов существует глубокая связь этнической идентичности с чувством родины, что имеет принципиальное значение, поскольку связано с вопросом о выживаемости курдского народа и осознается ими вместе с идеей курдской национальной самобытности. В целом, же под термином «курды» понимается сложный конгломерат ряда этнических и племенных групп, обладающих значительным количеством общих или близких им всем черт в быту, культуре, языке и общественной жизни и проживающих в основном компактно на относительно большой территории Ближнего и Среднего Востока.

3. Национальная история как основа формирования курдского националистического дискурса

Вопросы курдской национальной истории, т. е. истории того, как отдельный этнос стремился к осознанию себя единой нацией, как в нарративном, так и в теоретическом плана представляют безусловный интерес. Как писал М.С. Лазарев, курдская история находилась на обочине «больших тем» Ближнего Востока — истории Турции, Ирана, арабских стран, равно как и их предшественниц — Османской и Сафавидской империй, поскольку не являлась историей государствообразующего народа. В контексте формирования национальной< идеологии государствообразующих народов каждая их национальная история обычно неразрывно была связана с историей становления государства, т. е. с гражданской историей. В этом контексте становление на арене Ближнего Востока курдской народности имело свои особенности и было связано с крайне неблагоприятными для становления такого развития факторами. Так еще в начале XX века академик Н.Я. Марр писал: «В Передней Азии есть замолченная историей народность. Опа единственная в интересующем нас районе стояла еще ко времени появления турок на высоте доблести пастушески-военного быта, не осложненных или извращенных традициями искусственной городской жизни и книжности. Эта народность пережила цельностью социального военно-кочевого мировоззрения самих турок, так или иначе подвергшихся влиянию государственности и книжности просвещения»[38]. Говоря об особенностях исторического развития курдов, один из основоположников отечественного курдоведения И. Орбели горько замечал еще в начале XX века, что этот народ растерял своих сынов под обличием иранцев, турок, арабов, армян, растерял сынов, имена которых в качестве славных поэтов музыкантов, полководцев украшают историю народов, много содействовавших сложению подхваченного европейской и русской наукой представления о курдах, как о народе, не только не способном к культурному творчеству, но даже и к восприятию чуждой культуры[39].

В историческом дискурсе развития курдов, как отдельного этноса, непреложным является тот факт, что курды — это один из древнейших автохтонных народов Западной Азии, а их этнические предки появились на исторической арене еще в первом тысячелетии до н. э. Наиболее авторитетная историческая концепция этногенеза курдов, выдвинутая В.Ф. Минорским в начале XX века, говорит в пользу их мидийского происхождения, когда в середине первого тысячелетия до н. э. в результате сложных исторических катаклизмов на Ближнем Востоке и борьбы между Мидийскими и Ахеменидскими державами формировался собственно курдский этнос на фоне расцвета и упадка древнеиранской государственности. Считается, что еще при Сасанидах (V–VI вв. н. э.) четко выделился курдский язык со своими лингвистическими характеристиками, и, таким образом, консолидировалась курдская народность. Этногенез курдов всегда был сложной научной проблемой, которая имеет целый ряд неизученных белых пятен, но наиболее авторитетные источники фиксируют историческую область Курдистана районом гор Заргос и восточного Тавра.

В европейской историографии этимология слова «курд» была изучена в 20-ые годы XX века английским исследователем Г.Р. Драйвером, который считал, что слово своим происхождением восходит к ассирийскому слову «карду», что значит «сильный», «герой», однако имеет и референции к слову «воинственный». Это наименование созвучно и с «кардухами», как именовались жители этого региона еще у древнегреческого историка Ксенофонта в его «Анабасисе» — описании отступления десяти тысяч греческих наемников-гоплитов из Месопотамии к Черному морю после поражения при Кунаксе (401 г. до н. э.).

Первые письменные источники о курдах датируются IX веком и это в основном географические труды арабских и персидских путешественников и географов: Обейдуллы Ибн Хурдадбеха, Ахмада аль-Якуби, Ибн Рустаха и других[40]. Собственно «курдами» курды стали называться впервые в арабских источниках (во мн. ч. «акрад», ед. ч. «курди»). Согласно данным советского историка Г.Б. Акопова, исторические источники указывают, что название «Курдистан» появляется уже в XIV веке, когда историк-летописец Мостафи Казвини отмечал, что «эта страна состоит из 16 вилайетов и находится между Ираком Арабским, Хузистаном, Ираком Иранским, Азербайджаном и Диярбекиром». Согласно другим источникам, еще во времена сельджукидов эта территория именовалась Курдистаном, или Курдистанским вилайетом, который был основан, видимо, в период правления султана Ахмета Санджара (1113–1153) и значительная часть которого приходилась на территорию современного Иранского Курдистана[41]. Согласию историческим хроникам, впервые название Курдистан (т. е. страна курдов) упоминалось в отношении района вокруг крепости Бахар, которая находилась западнее Хамадана на территории современного Ирана. Территорию КУрдистанского вилайета в рамках Сельджукской империи окаймляли горы Зароса на востоке и, помимо Хамадана, города Кепманшах, Диневер, Синджар и Шехризор на западе.

Нашествие в этот период монголов на Курдистан в конце XIII — первой половине XIV вв. сказалось на росте числа переселенцев из указанного региона. Так, столица курдского вилайета в то время была перенесена из Бахара в Султанабад. В 1258 г. с падением династии Эйюбидов в Багдаде страна курдов пережила одну из самых мрачных страниц своей истории, когда значительная часть населения была убита или вынужденно покинула эти земли, что привело к переселению многих местных племен на территорию современной Сирии и даже Северной Африки, а также на север, в районы южных отрогов Армянского тавра.

Важным историческим источником знаний об истории курдских ли-нвг 1ий является труд XVI века «Шарафнаме» («Книга чести») созданное вельможным хроникером Шараф-ханом Битлиси жизнеописание представителей знатных курдских династий и фамилий, написанная на персидском языке. Именно этот труд, а также труды историков более позднего времени, относящиеся к XIX веку, таких, как А. Думбули, Ф. Зяки формировали представления о единстве и характере объединения курдских земель в исторически выраженном понятии термина «Курдистан». Важную роль в определении этнографического района, называемого Курдистаном, как этнической общности на определенной, территории сыграл и иракский историк курдского происхождения Мухаммед Амин Зеки (1880–1948), который определял границы Курдистана условиями Севрского мирного договора 1920 г., а также и английский курдолог Эдмондс, который считал таковой историческую и географическую между между Курдистаном и Арменией. Эго говорит о том, что важную и в формировании представления о национально территориальном сообществе в этническом Курдистане сыграл факт обитания курдов, армян, а также других этнических и конфессиональных сообществ практически на одной территории.

Важной вехой в истории курдов стала битва при Чалдыране 23 августа 1514 года, когда значительная часть курдских племен, выступив на стороне империи Османов, вошла позднее и ее состав. Год Чаллыранской битвы фактически ознаменовал раздел курдов между Османской империей и Ираном[42].

В средине века на фоне глубокого упадка Сасанидской династии и арабо-мусульманской экспансии в этом регионе становление независимой курдской государственности исторически вообще не представлялось возможным. В первую очередь это выражалась в том, что курды становились объектом порабощения, раздела, что было связано с отсутствием мощного государства, объединенного вокруг такого же мощного сюзерена. собравшего вокруг себя представителей других племен. который стал бы центром этнополитической консолидации курдов в регионе. Во многом уникальная племенная система курдов позволила вождям курдских племен укрепить свои позиции и способствовала возникновению здесь местных полунезависимых княжеств. Их автономизации способствовало и TQ, что большинства османских курдов придерживались консервативного шафиитского мазхаба (правовой школы ислама). в отличие от турок-османов, принадлежавших к ханефийскому мазхабу. С принятием Гюльханейского хатт-и-шерифа 1839 года, ознаменовавшего начала социально-экономических и политических реформ в Османской империи, известных, как Танзиматские реформы, происходили попытки уравнять в политических и экономических правах граждан мусульманского и иного вероисповедания, что в консервативных восточных провинциях империи вызывало определенное недовольство и даже, в какой-то степени, чувство враждебности у влиятельных курдских племен по отношению к христианам: местным армянам. ассирийцам.

На протяжении истории имели место лишь недолговечные объединения племен и конфедерации, которые не смогли стать очагами этнонациональной консолидации, лишенные постоянной государственной опеки и поддержки. М.С Лазарев считал, что именно это обстоятельство повлияло на невозможность выработки общего национального менталитета, характера. Отсутствие курдской государственности привело к хроническому отставанию курдов в экономической и культурной сферах, что выражалось в том числе и в трудностях изучения собственной курдской истории в виду отсутствия или нехватки собственных источников. В странах, разделивших этнический Курдистан, курдская история обычно преподносилась если не в извращенном, то в крайне модифицированном или тенденциозном виде.

Так, в турецкой историографии центральным объектом изучения с середины XX века является история Анатолийской цивилизации, в качестве единой национальной истории, объединяющей все этносы страны в едином национальном организме, именуемом турецкой нацией. Научную базу под этот проект в Турции подводилась теория анатолийских цивилизаций, объясняющая конгломерат различных этнических групп осознанием «единства истории и единства судьбы». Эта доктрина, ставшая определяющей исторической доктриной в Турции еще с 30-х годов прошлого столетия, сейчас уже но многом изжившая свою политически опосредованную актуальность, фактически отрицала любые притязания курдов Турции на национальную независимость и самобытность.

Историческое проживание курдов с другими народами: армянами, турками, ассирийцами порой на протяжении истории омрачалась крупными межэтническими столкновениями, к концу XIX века отчетливо принимавших форму движений, нередко опосредованных националистическими устремлениями соседних этносов с целью провозглашения собственного национального государства на территориях, населенных представителями различных народов. Природа этих конфликтов только сейчас становится объектом внимательного научного изучения. Так, в свое время осуществление специальных мер Османского правительства по переселению курдов в районы исторического расселения армян привела к тому, что, как писал в начале XX века В. Минорский, эта часть стала называться «этнографической Курдо-Арменией» и это вызывало острые вооруженные столкновения на почве межэтнической вражды в борьбе за ресурсы. Здесь речь идет в первую очередь о таких районах, как Диярбакыр, Битлис, Дерсим.

Особенности развития Восточной Анатолии, представлявшей во второй половине XIX века обширный конгломерат расселенных здесь, подчас и против собственной воли, многочисленных этносов, религиозных групп и народностей, приводили к тому, что они, руководствуясь личными интересами своих элит и религиозных лидеров, находились в состоянии вражды друг с другом, принимавшими время от времени форму кровавых столкновений. Достаточно вспомнить довольно малоизученный межконфессиональный и межэтнический конфликт между курдскими и несторианскими племенами в 40-х годах XIX в., жертвами которого стали по меньшей мере 40 тыс. человек. Так же мы увидим в последующих главах, как зарождавшийся в свое время курдский национализм конца XIX — начала XX века во многом явился ответом на вызовы национализма армянского, вызывавшего в силу разных причин раздражение и неприязнь у курдских элит и в первую очередь местных шейхов.

Большую роль в изучении курдской истории, а также становлении происхождении курдского этноса, а равно как и курдской национально истории сыграло отечественное курдоведение. Ведь в начале XIX века на территории Российской империи многие курдские поселения были созданы в результате миграций населения в первой половине XIX в. после подписания в 1828 г. между Россией и Персией Туркманчайского, а в 1829 г. между Россией и Османской империей Адрианопольского договоров. Согласно этим договорам, к России отошла часть территории, населенной курдами и армянами. Из районов Ирана (Салмас, Хой, Урмия др.), а также Турции (Ван, Эрзурум, Карс и др.) как курдское, так и армянское население перешло в Закавказье. При этом отдельные курдские племена обосновались и в Грузин, еще в XVI в. — в Месхетии, а в начале XIX в. — в окрестностях крепости Квели. Прибывавшие в Россию курды оказались лояльны к властям и населению своей новой родины.

Основная масса курдов-езидов поселилась в Грузии уже после Первой мировой войны в результате религиозно-этнических чисток и политических преследований по отношению к армянам и курдам со стороны турецких властей. В Азербайджане курды обосновались в ряде уездов бывшей Елисаветпольской губернии. Кроме того, в конце XIX — начале XX в. курдское население сосредоточилось в Карской области (ныне в составе: Турции). Российские власти не препятствовали миграции курдов из окраины империи, но отдавали предпочтение поддержанию межгосударственных отношений с правителями Османской и Персидской империй. Таким образом, главным препятствием для мобилизации вокруг курдской национальной идеологии в ее общеисторическом дискурсе по-прежнему, остается разделенность региона компактного проживания курдов между четырьмя государствами — Турцией, Ираком, Ираном и Сирией — стран с соперничающими национальными идеологиями и целями.

В современном мире формирование гражданского общества и степень манифестации в нем собственно курдской идентичности довольно остро стоит сейчас в Турции, где явно присутствует проблема взаимодействия традиционного централизованного государства в вопросе полного совпадения социума и политики, как государства в рамках национальных, международно-признанных границ. В этой связи в Турции сейчас активизировался процесс интереса к истории курдов, как отдельного этноса, которая по целому ряду нарративных и теоретических подходов может не совпадать с официальным историческим дискурсом турецкой истории.

В частности, об этом пишет курдский исследователь Малмисаниж, согласно которому в турецкой научной историографии еще со времен провозглашения Турецкой республики утвердилась парадигма «антикурдизма», связанная с отрицанием фактов объективного исторического национального развития курдов в рамках сначала Османской империи, а затем Турецкого государства, суть которой сводилась к тому, что «курды не могут считаться единой нацией, а их языки — единым курдским языком, поскольку они на самом деле — турки, которые просто забыли свой родной язык». Действительно, традиция «отрицания курдизма» явилась мощным стимулом национальной мобилизации курдов, стремившихся после завершения Первой мировой войны реализовать свое право на самоопределение. Считается, что эта тенденция вытеснения курдского фактора из общественно-политической жизни зарождавшейся республиканской Турции возникла еще в Османской империи в последние годы ее существования, когда после Младотурецкой революции 1908 г. пришедший к власти младотурецкий триумвират в лице партии «Единение и прогресс» («Иттихад ве Терраки») занялся своеобразной социальной инженерией в отношении народов империи, стремясь спасти ее от развала, в том числе апеллируя к турецко-курдскому братству и единству в годы Первой мировой войны. Созданное в 1913 г. младотурецким триумвиратом Генеральное управление по делам переселенцев и беженцев с 1916 г. стало не только активно насаждать политику отуречивания курдов путем их переселений в центральные и западные провинции Анатолии, но активно насаждать «научные» обоснования необходимости скорейшей ассимиляции курдов. Так, в 1918 г. Управлением был опубликован труд под названием «Курды: вопросы изучения истории», автором которой был указан некий профессор Фриц из Берлинской Академии Востока (учреждения, не существовавшего в действительности), в которой утверждалось отсутствие такого языка, как курдский. Именно в этой работе прозвучал известный тезис, растиражированный затем турецкими националистическими кругами о том, что «из 8307 слов активного словарного запаса курдского языка только 300 слов являются курдскими, а остальные — заимствованные из других языков»[43]. Таким образом, своеобразная идейная борьба курдской научной парадигмы зарождения национального сознания курдов во многом означает, что ее движущей силой является во многом сопротивление фальсификациям курдской истории со стороны официальных националистически ориентированных научных концепций.

Глава 2

Становление курдского национального сознания в Османской империи

1. Феномен курдского протонационализма а Османской империи в середине XIX века

Зародившееся в начале XX века в период младотурецкой революции, курдское национальное движение в Турции представляется интересным объектом исследования, особенно в свете сегодняшних турецко-курдских отношений и всего спектра проблем, связанных с существованием в Турции значительной этнической группы, выступающей за ту или иную степень культурной автономии в границах Турции. При этом на протяжении длительного периода в республиканской Турции во время переписи населения игнорировался вопрос о втором родном языке. Тем не менее, о численности и темпах роста курдского населения Турции свидетельствуют официальные данные более ранних переписей. Согласно официальным турецким данным, в 1927 году их численность составляла 8,9 %, в 1935 году — 9,2 %, в 1945 г. — 7,9 %, в 1950 г. — 8,8 %, в 1960 — 6,7 %, а в 1965 — 7,1 %. Однако, при таких подсчетах в турецкой литературе рассматривались те курды, которые считали курдский язык своим родным[44].

Анализируя специфику зарождения курдского национального движения в Османской империи с использованием разновекторных научных подходов, мы должны учитывать, что эти подходы могут определяться как национальной идеологией, так и любой другой политической идеологией, которая стремится быть национальной (турецкой, курдской, армянской, ассирийской — какой угодно). Поэтому тот или иной ученый, опираясь на научный аппарат и стремящийся к максимальной объективности изложения научных исторических фактов и данных, в случае возникновения двусмысленности в трактовках исторической реальности, всегда принимать ту сторону, в объективности которой у него есть меньше всего оснований сомневаться по причине ее очевидности.

Ситуацию в Восточной Анатолии в конце XIX — начале XX можно называть «этнополитической головоломкой», в том числе и с точки зрения определения феномена возникновения курдского национализма. Для объяснения этого феномена можно сослаться мнение чешского теоретика современных подходов к анализу проблем национализма Мирослава Хроха, который писал, что анализ развития национализма у недоминантных групп, подобных курдам, ведет нас к пересмотру понятия самого «национального движения», в виду отсутствия вокабулярного (словарного) определения национального движения недоминантной группы в мультиэтническом государстве.

Достаточно сказать, что еще со времени подписания Договора об альянсе («Сенед-и Иттифак») в 1808 году, который разграничивал полномочия центральной и периферийной власти в империи, политические коллизии, связанные с объединением знати в борьбе за власть, в Восточной Анатолии никак не были связаны с интересами рядовых членов аширетов — курдских племен, но касались исключительно отношений знати, их домов, а также их борьбы за неприкосновенность собственных династий.

Поэтому границы и определения такого государства, как «протонациональной» дефиниции были различными: они никогда не выходили за границы распространения сферы влияния того или иного лидера, представителя знати, либо за границы воображаемого государства, которое лидер пытался создать как путем покорения соседей, так и в результате соглашения с ними.

Действительно, социально-иерархическую структуру Османской империи и тогдашнего сообщества курдских (как впрочем, и арабских) племен объединяло то, что характерной для такого общества ценностью являлась знатность («аяннийе»), которая сочеталась с устоявшимся в сознании его членов презрения к низкому сословию, крестьянам и не-мусульманам («райя»). На примере курдов можно увидеть, что в обществах, которые сталкиваются с проблемой выживания в условиях ограниченных ресурсов, когда не столько экономический рост сколько доступ к таким ресурсам, в том числе и к такому ресурсу, как власть, остается превалирующей ценностью, происходит форсирование и пересмотр процесса распределения этих ресурсов в условиях очевидной отсталости производственных средств.

Следуя достаточно обобщенной модели, предложенной Геллнером, курды в мостах своего традиционного расселения имели в течение долгого периода характеристики общества, которое объединяло своих членов с целью производства продуктов питания на основании довольно стабильной технологии (отгонное скотоводство). Мировоззрение, на котором зиждется такое общество, предполагает устойчивое сотрудничество между обществом и природой, а недостаток гибкости и относительно невысокий потолок его продуктивности приводит к тому, что ценности в таком обществе стабильно привязаны к иерархии, принуждению и насилию. По мнению Геллнера, в обществе, подобному «донационалистическому» Курдистану, индивид или группа не получают ничего, повышая эффективность своего труда, но они получают практически все, завоевывая или получая от центральной власти благоприятную позицию в общественной иерархии, статус. Для члена этого архаичного общества имеет значение в первую очередь его позиция, место в табели о рангах, но отнюдь не продуктивность или эффективность его труда. Цель индивида — стремиться к власти, не расходуя сил на повышение производительности труда.

В идеале такого рода власть основана не на принуждении, а на силе норм и традиций, а также на авторитете лидера складывающегося естественным образом сообщества[45]. И лишь по мере институционализации авторитета лидеров к нему добавляется принуждение, как существенный элемент становления государственности.

В первой половине XIX века курдский этноареал уже не был глухой периферией империи, куда не ступала нога европейца. Идеология национализма, которая по сути уже была инициализирована начавшимся распадом Османской империи, событиями на Балканах и в Греции в первой половине XIX века становилась известна в курдском этноареале в основном через европейские миссии, число которых стало здесь значительно возрастать. Угроза захвата этого региона Россией, усиление политического влияния Англии, Франции, а позже Соединенных Штатов и Германии, поход войск каирского паши Мухаммеда Али на Стамбул через Восточную Анатолию — все эти события на протяжении первой половины XIX века не оставляли этот регион покинутой окраиной, которая жила в неведении относительно происходивших вокруг и внутри Османской империи политических изменений.

В этот период в хозяйствовании внутри Османской империи фактически сформировалась категория «деребейликов» вотчин местных князей. На протяжении XVII–XIX веков в результате робкой попытки децентрализации власти формировалась прослойка влиятельных аянов (знати), которая в условиях курдских феодальных вотчин («деребейликов») постепенно приобретала зримую самостоятельность. Это выражалось в стремлении периферийных феодалов к мобилизации, к расширению собственной власти, опираясь при этом скорее на общественный договор между соседями, чем на договор с центральной властью в Стамбуле. Курдское традиционное общество, построенное на непререкаемом авторитете вождей, шейхов практически один в один повторяло иерархический порядок устройства губерний Османской империи, который покоился на авторитете назначаемого халифом/султаном губернатора (вали), полномочия которого закреплялись султанским ферманом 1826 года. Согласно этому ферману главы провинций назначались уже не из числа приближенных султану лиц, а из числа представителей наиболее влиятельных местных элит.

По мере ослабления власти Порты в восточных провинциях Анатолии происходила институционализация существовавшей системы полунезависимых феодальных княжеств, управляемых местными аянами, которые на протяжении XVII–XVIII века оставались связанными лишь формальными обязательствами перед административно-политической системой Османской империи. Интересно отметить, что в советской востоковедческой литературе было распространено мнение, что аяны Османской империи, в период упадка ее могущества становились за счет ростовщичества полноправными властителями в периферийных областях империи, постепенно превращаясь в крупных феодалов-землевладельцев, которые приобретали широкое экономическое влияние и авторитет среди местного населения. Статус землепользователя играл, безусловно, определяющую роль. Однако исторические документы свидетельствуют, что в зависимости от региона происхождение и функции аянов Османской империи были различными. Так, например, в арабских провинциях аяны зачастую происходили из числа посредников между правительством и народом. Знатью считались также улемы (религиозные посредники) и племенные вожди. В провинциях, населенных курдскими племенами, аяны происходили из числа суфиев, а также племенных вождей и представителей тех семейств, которым в силу различных причин удалось добиться весомого статуса в провинциальной административной иерархии Османской империи. Особенностью курдских аянов было еще и то, что выдвигавшийся из числа курдов местный авторитет не только совмещал функции управления и контроля над охранявшими его воинскими подразделениями, но и являлся своеобразным гарантом порядка и спокойствия в вверенной ему провинции. Параллельно с сосредоточением в руках такого аяна все большей власти происходило и формирование его личной гвардии.

Вотчины таких феодалов Османской империи, так называемые деребейлики[46], строились по принципу, схожему с тем, который лежал в основе административно-принудительной системы самой Высокой Порты, и к началу XIX века многие из них уже приобрели статус мирликов — княжеств. Политические границы таких протогосударственных образований (политические в широком смысле — т. е. границы распространения фактической власти эмира) представляли собой, если следовать терминологии Андерсона, сообщества, воображаемые местными элитами и проживающим в регионе населением, которые мало соотносились с административно-политическими границами собственно Османской империи. По сути такой деребейлик — чифтдом[47] (от англ. chief — вождь), являлся промежуточной формой политической структуры, в которой уже бы централизованное управление и наследственная иерархия правителей, существовало социальное и имущественное неравенство, но еще не было, формально-легализованного аппарата принуждения и насилия, собственно, и именуемого государством.

К началу XIX века в восточной Анатолии и на территории нынешнего Северного Ирака имелось множество племенных союзов, объединенных вокруг наиболее успешного племенного лидера. Это были различные княжества (мирлики), пашалыки, езидские эмираты, байские владения. Как правило, все население одного деребейлика принадлежало к тем или иным племенам и кланам, включая «чужаков» (немусульман), которые адаптировались в существующие деребейлики, а их вожди при этом нередко занимали высокий пост в иерархии эмирата, либо создавали свой собственный (как, например, езидский эмират в Санджаре). Поставленный во главе такого образования вождь-эмир нуждался в прочной социальной опоре, прежде всего со стороны наиболее близких ему людей, членов своего племени. Для этого прежний клан, авторитет которого был отнюдь необязателен для всех входящих в него кланов и племен, подвергался такой реорганизации, чтобы в нем возникла прочная общепризнанная иерархическая структура, увенчанная эмиром — вождём привилегированного клана или племени. Институционализация такого неравенства в клане, будь то право наследования по старшинству рождения, подчиненное положение непривилегированных кланов и райя, а через него — институционализация неравенства в политической структуре такого деребейлика устраняла случайности и конфликты, связанные с вопросами преемственности и замещения вакантного места лидера. Особенностью курдских деребейликов являлось также и то, что подобная деперсонализация власти посредством введения принципа автоматического наследования не уничтожала то, что было характерно для носителя этой должности в прошлом — решающую роль личных качеств и достоинств. В новых условиях политического «протогосударства» это было весьма существенно, поскольку обычно некомпетентность наследника компенсировалась опытом тех, кто был рядом, т. е. тех, кто нередко представлял интересы других кланов, семейств, в иногда даже и целых государств.

Курдские деребейлики оставались под сильным влиянием интересов политической знати более крупных образований: эмиратов, пашалыков, равно как и находились на острие борьбы геополитических интересов двух империй — империи Османов и шахского Ирана. Чем энергичней и искуснее был курдский лидер, тем эффективней была легализация его высокого политического статуса.

В 1908 году часть аянов Османской империи (впрочем, нам не удалось обнаружить свидетельств того, что среди этих представителей аянов были и курдские эмиры) обратилась с прошением к султану о признании их политического статуса с целью институционализиции собственной местной власти. В результате подписания соглашения об альянсе, которое было заключено между султаном и четырьмя наиболее влиятельными аянами от имени всей феодальной знати, был зафиксирован первый политический статус аянов, что налагало на них верноподданнические обязанности и полномочия, даруя при этом значительные привилегии самоуправства на вверенной территории и в первую очередь — неприкосновенность династического наследования власти в деребейлике.

Указанный Договор об альянсе («Сенед-и Иттифак», 1808 г.) декларировал приверженность единым ценностям: религиозный союз в рамках исламской уммы и апеллировал к дальнейшей «завоевательной победоносности» («фетех-и зафер») Османской империи[48]. Кроме этого «Сенед-и Иттифак» фиксировал и институционально закреплял власть и полномочия великого везиря (садразама), прообраза современной исполнительной власти. В первой же главе «Сенед-и Иттифака» говорилось о «беспрекословном подчинении указам садразама наряду с фетвами халифа», а также о совместно выступлении сторон соглашения против тех, кто «словом или делом намеревался расшатать власть халифа и султана»[49]. Таким образом, от верноподданных аянов требовали направлять свои войска на подавление любого восстания против власти султана в Стамбуле, не дожидаясь соответствующего приказа.

Кроме того, «Сенед-и Иттифак» провозглашал неприкосновенность сторон этого соглашения, гарантами чего выступали как правительство, так и местные аяны: «Ни одна из сторон, не нарушившая словом или делом этот Договор, не может быть наказана с применением военной силы. А если же таковое случится, то все стороны договора должны воспрепятствовать этому»[50]. Договором также провозглашалась универсализация принципов новой комплектации армии, что являлось продолжением реализации политики убитого в Стамбуле янычарами султана Селима III.

Как уже отмечалось, главным новшеством Сенед-и Иттифака являлось провозглашение династической неприкосновенности фамилий правящих в деребейликах аянов. Самостийная власть тех, кто становился стороной такого соглашения, сакрализировалась покровительством султана, что в контексте Османской империи автоматически означало ее институционализацию с одной стороны, а с другой — создавало иерархические отношения между теми аянами, кто оставался в договорных отношениях с государством, и теми из них, кто в силу слабости центральной власти империи стремился от нее дистанцироваться. Таким образом, наряду с гарантиями неприкосновенности династий власть султана и власть аянов уравновешивалась, становилась равнозначной, будучи одной из сторон такого соглашения.

С точки зрения глав периферийных династий, покровительство с стороны Османской империи было лишь аргументом в их борьбе за личную власть. Для племенного населения Курдистана начала XIX века власть султана в Стамбуле была скорее воображаема, в отличие от реально осязаемой власти местных деребеев. То есть в воображении местного населения такие «протогосударства» (деребейлики) являлись более осязаемыми, первичными по отношению к империи Османов. При этом приобретаемая вождём авторитарная власть должна была быть сакрально детерминироваиа. До подписания Договора об альянсе в условиях отсутствия легализованного государственного аппарата и средств принуждения, такая «местечковая» власть утверждалась путём насилия, а легализировалась путем получения лидером высокой должности в иерархии Османской империи. Так, в 1810 году курдский эмир Бабана Абдуррахман паша, лавировавший между интересами Багдадского пашалыка и Керманшаха, с благоволения Порты разгромил войско восставшего против Стамбула багдадского наместника Кючюк Сулеймана, включив в свой деребейлик со столицей в Сулеймание обширные земли Багдадского пашалыка. Позднее ему удалось присоединить к своим владениям и Эрбиль. После этого Абдуррахман паша потребовал от Порты назначения себя султанским наместником всего обширного Багдадского пашалыка. Желание Порты распространить и институционализировать свою власть в Курдистане провоцировало борьбу за власть между курдскими эмирами, в результате чего местные деребейлики постоянно меняли свои политические границы и статусы. Этот процесс продолжался четыре десятилетия.

Особенностью создаваемых усилиями племенных вождей и эмиров «протогосударственных» образований было то, что они включали в себя не только проживающих в Восточной Анатолии курдов, но и многочисленные этнические группы — в первую очередь армян, несториан, которым не была свойственна культурная традиция авторитета честного политического (духовного или племенного) курдского лидера. Поэтому источником лояльности местным деребеям и эмирам являлась в основном, принуждение со стороны последних. Исключением здесь может служить пример несторианского религиозного лидера и вождя Мар Шимуна[51], племена которого традиционно проживали в районе Хаккяри. В первой половине XIX века Мар Шимун занимал высокий пост в иерархии хахкярийскага эмирата и, являясь лидером христиан-несториан, говоривших на наречии курманджи, оставался вторым лицом в Хаккяри после эмира Нуруллаха бея[52].

Если несториане, имевшие общие этно-лингвистические характеристики с курдами, было до поры до времени органично инкорпорированы в традиционное курдское общество, то о проживающих здесь армянах этого сказать нельзя. Голландский востоковед Ван Бруйнессен справедливо отмечает, что между армянами и курдами с политической тоски зрения на протяжении XIX века всегда существовало неравенство. Это выражалось в том, что множество армян были вынуждаемы принимать мусульманство, влившись, таким образом, в курдское сообщество[53]. С другой стороны, в современных турецких научных кругах бытует мнение, что возникновение курдского национализма в геополитическом пространстве Османской империи есть результат воздействия исключительно внешних сил, будь то миссионерская деятельность европейцев и американцев в Восточной Анатолии, а также поддержка со стороны просвещенной Европы идеи развития курдской литературы, культуры и письменности. Так, турецкий исследователь и дипломат Биляль Шимшир относит возникновение «курдизма» к концу XVIII века, когда в результате подписания Кючюк-кайнаджирского мирного договора 1774 года России были делегированы полномочия покровительства над всеми христианскими народами Османской империи. Европейские страны, противодействуя усилению влияния России на Высокую Порту, стали, по мнению Шимшира, проявлять интерес именно к курдам, как к отличным про языку и культуре от своих собратьев по вере турок с целью расшатать стабильность Османской империи, которая после ряда военных поражений османов стала казаться Европе колоссом на глиняных ногах: «Для того, чтобы уничтожить империю им (западным странам и России) не было достаточно расчленить христиан и мусульман, они хотели разделить и самих мусульман по языку, происхождению, этническим характеристикам»[54]. Шимшир утверждает, что во второй половине XVIII века Ватикан, чья политика находилась в фарватере «антиосманского поветрия» европейских держав в отношении Порты, выступил с поддержкой идеи изучения курдского языка, для чего в 1760 году направил в Курдистан несколько католических миссионеров. Один из них, падре Маурицио Гарзони, прожив несколько лет среди курдов Диярбакыра и будучи хорошо осведомленным об одном из местных диалектов (курманджи), в 1787 году опубликовал в Риме грамматику курдского языка и курдский словарь, став своеобразным зачинателем курдологии, как научного направления.

В целом, тезис Шимшира сводится к корректному определению возникновения национализма, как явления в европейской истории концом XVIII века. Однако причины национализма, как явления в мировой истории, видятся им скорее результатом противостояния двух систем: Европы эпохи буржуазных революций и некогда могущественной империей Османов, носившей полиэтнический и поликонфессиональный характер. Начав терпеть в конце XVIII века одно военное поражение за другим, Высокая Порта постоянно шла на значительные политические уступки, которые выряжались, помимо прочего, в снятии запретов на ведение миссионерской деятельности и усилении влияния католической и православной церкви на христианские (и не только) народы Империи. Однако здесь Шимшир безусловно преувеличивает коварство Ватикана: его ошибка состоит в том, что курдский словарь был написан Гальзони скорее для того, чтобы облегчить общение папских миссионеров с местным, и в первую очередь с несторианским населением, говорившим в большинстве своем на курманджи. Навряд ли это можно считать попыткой Ватикана в конце XVIII века подчеркнуть прецедент существования отдельного курдского языка, отличного от турецкого, с целью формирования основ весьма эфемерных националистических притязаний курдов в будущем. Как бы то ни было, нет никаких реальных исторических доказательств того, что именно католическая миссионерская активность в Восточной Анатолии явилась толчком развития курдского духовного сепаратизма. Скорее наоборот, тот факт, что курманджи, в независимости от действий и намерений миссионеров уже давно приобрел здесь характер языка межконфессионального общения, и состоит его ценность, как основы межплеменной солидарности в этом регионе.

Активизация в этом регионе во второй четверти XIX века европейских и американских миссионеров шла на фоне распространения их покровительства в отношении проживающих в регионе армян и несториан. И хотя миссионеры рассматривались курдами как чуждый элемент, курдским эмирам, не без давления со стороны центральной власти империи, приходилось учитывать покровительство крупных держав над христианами, равно как и лавировать между интересами Османской империи и Персии. Может быть поэтому у Стамбула были, например, все основания подозревать, что равандузский эмир Мир Мухаммад после удручающих для Османской империи поражений от войск египетского наместника Мухаммеда Али в начале тридцатых годов XIX века мог действовать как в интересах Мухаммеда Али, так и в интересах Великобритании — известно, например, что личный врач отца Мухаммеда был англичанином.

Консолидация власти равандузского эмира привилась на первую половину XIX века, когда его владения охватывали обширные территории от реки Тигр до персидской границы. Мотивы Мир Мухаммеда по объединению курдских племен и мелких деребейликов в единый эмират и его возможный союз с Мухаммедом Али оставались для султанского двора и до сих пор остаются для историков весьма неочевидными. В стремлении к полной самостоятельности и независимости своего деребейлика ведущий такую борьбу феодал скорее будет сам определять и представлять воображаемую общность, за которую он борется из присущих ему политических предпочтений. Примечательным является и то, что в политической и военной борьбе эмира Мухаммада из Равандуза и, позднее, эмира Бедирхана за собственную власть уже присутствовала и акцентировалась конфессиональная дихотомия «мы-они», которая невольно позиционировалась им, как принцип самоопределения, отделение чужаков от «своих»[55]. В этой связи представитель Королевского географического общества и английский миссионер Уильям Эйнсворт в конце 30-х годов XIX века отмечал, что повышенное иностранных держав к несторианам, а также актуализация несторианского фактора в глазах мусульман вела к постепенному осознанию ими того факта, что христианские меньшинства становятся инструментом манипуляции чужаков[56].

В период начала танзиматских реформ на востоке Анатолии и на территории нынешнего северного Ирака действовало большое количество христианских миссий: католических, протестантских, англиканских. Путешествовавшие по региону миссионеры и путешественники, такие, как тот же Уильям Эйнсворт, в своих заметках составили обширную картину того, как курды отнеслись к танзиматским нововведениям в середине XIX века. Ставших главой английского консульства в Эрзуруме другой представитель британского географического общества — Джеймс Брант опубликовал в 1840 г. детальные «Заметки о летнем путешествии в отдаленные районы Курдистана», а англиканский миссионер К. Садредский в 1857 году выпустил книгу «Путешествие по Курдистану из Мосула в Урмийе», в которой не только дал обширную картину восстания под руководством эмира Бедирхана, но и очертил приблизительные границы, охватывающие само понятие «Курдистан».

Американские миссионеры по фамилии Райт и Брит опубликовали 1846 г. в американском Missionary Herald достаточно подробное описание вотчины Бедирхана, описывая его как «небольшое селение в несколько сот домов, власть которого распространялась от Диярбекира до Месопотамии». Вождь каждого племени в северном Курдистане находился с ним в верно-подданнических отношениях. Как отмечают миссионеры, даже оппозиционно настроенный к Бедирхану хаккярийский эмир Нуруллах паша выказывал ему свое уважение[57].

Европейские миссионеры, чьим основным интересом оставались несториане и армяне, старались не идти на конфликты с курдскими нотаблями и всячески демонстрировали им свое уважение. Однако слишком настойчивая агитация миссионеров в среде несториан, которых пытались вдохновить идеями буржуазного национализма, движениями в Греции и на Балканах, пытаясь привить, таким образом, те же идеи архаичным феодальным племенам в попытке разбудить их «национальный дух», дал плоды прямо противоположные: в донесениях и публикациях того времени ими постоянно акцентировался момент «насилия, которое творят мусульмане и курдские беи в отношении проживающих на востоке Анатолии несторианских племен»[58].

Начавшийся в 1839 году процесс «прозападных» Танзиматских реформ совпал по времени с усилением экспансии центральной османской власти в периферийных полунезависимых курдских провинциях под лозунгом насаждения равенства перед законом империи. В результате начался процесс т. н. «второго завоевания Курдистана», который длился более десятилетня и в большей степени выражался не столько в насаждении новой имперской административно-хозяйственной системы. сколько в' уничтожении авторитета местных полунезависимых эмиров, что привело к упадку всевластия глав курдских княжеств. Так, Дэвид МакДауэлл считает, что Порта использовала настойчивые требования Англии и Франции прекратить преследование и резню несториан для того, чтобы начать покорение Курдистана и укрепить там свою власть[59]. С другой стороны, и Бедирхан, избегая конфронтации с Османской властью, «недооценил чуткость религиозного фактора в политике региона»[60]. Стремясь нс идти на открытое противостояние с османской администрацией, Бедирхан расширял свои владения теми же методами, что и чуть ранее ревандузский эмир Мир Мухаммад — путем насильственной адаптации к складывающимся условиям «протогосударства». Для этого он использовал внутренние противоречия менее сильных соседних княжеств, а также объединился с соседним хаккярийским эмиром в борьбе против несторианского религиозного лидера Мар Шимуна и его сторонников. Постоянное лавирование мятежных курдских эмиров между интересами третьих сил, скорее всего, свидетельствует о том, что они действовали исключительно в своих собственных интересах.

После подавления турками сопротивления Мир Мухаммада (1832–1836 гг.) и Бедирхана (1847 г.), эмирам вменялась в вину в первую очередь «государственная измена», каравшаяся в Халифате смертной казнью, ибо никто не имел права в пятничную хутбу произносить свое имя вместо имени халифа. Однако по целому ряду причин, в первую очередь, учитывая вес и влияние бохтанского эмира, ему была сохранена жизнь[61]. Вызванное Танзиматскими реформами насаждение новой административной системы в Османской империи, расценивалось здесь, как вызов политической власти эмира, в купе с нарушением османской стороной возложенных на нее договорных обязательств. Это привело к военным столкновениям войск Бедирхана с частями османской армии летом 1847 года, которые закончились быстрым подавлением сопротивления бохтанского эмира.

Хакан Озоглу утверждает, что Бедирхан, как лидер, не имел никакого отношения к национализму в том виде, в каком это явление уже присутствовало и определяло политическое развитие балканских провинция Османской империи, а также Греции[62]. Однако способы мобилизации сил, объединенных идеей независимости эмирата, во многом несли черты «протонациональной» идеологии, которая выражалась в форме соглашения («общественного договора») близких по духу и политическим интересам племен с целью максимально свободного доступа к ресурсам (включая власть-собственность), отдаление от этих ресурсов «чужаков», чаще всего разделяемых по религиозному принципу.

Таким образом, ликвидация полунезависимых курдских княжеств произошла в период с 1837 по 1852 гг. Это такие княжества, как Хаккяри, Бехдинан, Соран, Бабан, находящиеся на современной территории Турции и Ирака, а также частично Сирии. В Персии примерно в это же время было ликвидировано полуавтономное существование княжеств Мукри и Эрделан.

Принятие в Османской империи нового земельного кодекса в 1858 году, а также административные реформы привели к разрушению традиционной власти эмиров и изменению административного статуса курдских земель. И если всю первую половину XIX века власть курдских эмира выступала здесь в качестве медиатора, посредника в отношениях и диспутах между племенами, то после второго завоевания Курдистана турками отсутствие таких медиаторов постепенно стало выливаться в столкновения аширетов в их борьбе за пастбища и плодородные земли. Поэтому можно сказать, что аграрный вопрос оставался определяющим для начала поиска населяющими эту местность племенами новой формы коллективной надплеменной идентичности.

Примерно в это же время, т. е. в 60-ые годы XIX века, один из основоположников теории национализма Лорд Актон, абстрагируясь от опыта возникновения национального феномена в европейских странах, высказывал мнение, что «племенная принадлежность есть всего лишь результат воздействия природных сил, в то время, как долг по отношению к нации — это долг этический»[63]. В этом, возможно, выражается одна из особенностей отличия процесса национальной мобилизации на Востоке: такой «природный организм», как курдское племя (аширет) обладал здесь всеми признаками первичного легитимного проводника нравственного закона, налагающего определенные обязательства на всех его членов в рамках жестко структурированной иерархии, авторитета вождей, предающим отношениям внутри аширета характер нравственного согласия. Как пишет современный турецкий исследователь Метин Хепер, в этот период для курдов было характерно стойкое сопротивление аширетной (племенной) идеологии идее централизованного государства в лице Османской империи[64]. Этот процесс стал особенно очевидным после падения эмирских домов в середине XIX века.

2. Роль шейхов в становлении «курдизма» в конце XIX века и Восстание шейха Обейдуллы (1880 г.)

С падением курдских княжеств-мирликов во второй половине XIX века под натиском повторного насаждения здесь османской администрации заметно возросло влияние шейхов в качестве медиаторов во время межплеменных диспутов и конфликтов. История основателей фамилий знатных курдских шейхов дает представление о них, как о людях исключительных личных достоинств. Форма пропаганды шейхов выражалась в продвижении в массы идеи верности традициям перед угрозой нашествия «цивилизованных варваров», в частности — в идее привязанности к нормам ислама и исламской уммы. Крупнейшее восстание этого периода — движение под руководством шейха Обейдуллы (1880 г.), помимо прочего, с одной стороны апеллировало к противодействию экспансии запада в курдских регионах, а с другой — подчеркивало недопустимость армянского этнического партикуляризма, который нарастал в Восточной Анатолии благодаря агитации армянских «комитетчиков» из партий «Дашнакцютюн» и «Гнчак». Учитывая организованность и массовость армянских сепаратистских устремлений, курды также вынужденно искали формы национальной самоидентификации. Политика централизации империи, выражавшаяся в увеличении налогового бремени, коррупционности направляемых в Восточную Анатолию из Стамбула чиновников, упадок местного традиционного производства из-за засилия рынка иностранными товарами — все то, что объединялось емким словом «гнет» и накладывалось здесь еще и на опасность армянского сепаратизма, что для большинства курдов являлось очевидной опасностью поглощения «кяфирами» исконных территорий их собственного проживания.

В этот период нельзя было закрывать глаза и на то, что на востоке Анатолии росло число мусульманских сект, если такой термин можно употребить в отношении возникших братств, которые позднее, под прикрытием религиозного универсализма, начали вести собственную националистическую пропаганду. Символизируя собой неподсудность религиозной власти государству, и пользуясь оговоркой «такиййе» (по сути суннитским допущением сектанства), они оставляли за собой право быть сторонниками того или иного религиозного трактата, исламского учения («мезхепа»), при том, что духовная вязь с халифатом оставалась в меняющейся курдской среде достаточно сильной. Это вело к увеличению роли и влияния шейхов в указанный период, особенно, после поражения Османской империи в войне с Россией в 1878 г.

Смысл оговорки «такиййе», гласит, что правоверный мусульманин (суннит или шиит) сталкиваясь с врагом («гяуром»), превосходящим его по силе, с целью сохранения священных для него духовных ценностей имеет право принять на себя обязательства по выполнению внешней обрядовой практики насаждаемой религии с целью «сокрытия от гяуров своих истинных религиозных чувств и привязанностей». Предание повествует о верном последователе Пророка Хабибе ибн Асыме, который под пытками не отрекся от Аллаха, за что получил в исламе статус мученичества. Позднее благодаря его жертве в исламском праве стало считаться, что Аллах не возлагает на человека больше той ответственности, которую он может вынести в виду самой своей человеческой природы. Отсюда правоверный мусульманин, столкнувшись с насилием над его душой или совестью, имеет право, сохранив в своем сердце истинную веру, принять и согласиться с тем, что от него требуют те, кто инициирует подобное насилие.

Этим правом активно пользовались в Османской империи представители кызылбашей (алевитов) — синкретического учения, совмещавшего себе шиизм (поклонение скрытому имаму Али) с другими обрядовым практиками, скрытыми от посторонних лиц. В основной своей массе алевиты компактно проживали и продолжают проживать в Дерсиме, а также в прилегающих к нему областях Эрзинджана и Мамуретульазиза (Харпута), в районах Бингёля, северного Муша. Значительная часть алевитов, как турок, так и курдов проживала в начале века в районе Сиваса. Как уже указывалось выше, курды-алевиты, говорящие на курдманджи, более-менее компактно проживали в районах Малатьи, Эльбистана и Антепа.

Одним из влиятельнейших исламских орденов конца XIX века в курдской среде стал орден шейха Халида аль-Накшбанди (орден Накшбанди), последователями которого становились представители влиятельных курдских фамилий, таких, как род Бабан и другие. В 30-ые годы XX веда французский исследователь Пьер Рондо проследил историю становления знатных шейхских фамилий и обнаружил, что их основатели представляли из себя чаще всего аутсайдеров. которые селились в определенной местности, зарабатывая высокую духовную репутацию молитвами и богоугодными деяниями, выступали в качестве медиаторов диспутов и споров, также посредниками в осуществлении матримониальных связей представителей различных могущественных племен. Подарки и подношения, которые они получали от своих последователей, позволяли им вести безбедный образ жизни[65]. Основной функцией шейхов было выступление в качестве медиаторов различных диспутов, а также гарантами межплеменных союзов против внешних сил. Их духовная власть, подкрепленная, тем не менее, статусом «знати», не имела ни чего общего с «властью-собственностью», которую воплощали традиционные курдские вожди и деребеи, потерявшие свою власть в результате «повторного завоевания Курдистана» Османской армией в середине XIX века.

Другой важной предпосылкой возвышения шейхов в курдской среде в этот период стал заметно усилившийся переход курдов к оседлому образу жизни, что автоматически переводила их в статус «райя» (оседлый крестьянин), что в рамках курдской и, вообще, османской традиции носило довольно уничижительный характер. Это выряжалось в увеличении налогового бремени в противоположность «аскери» (военным), которые покупали освобождение от налогов путем несения воинской повинности. Нельзя не упомянуть в этой связи чисто символически, но весьма болезненно ощущаемый для курдов запрет для райя на ношение оружия и ездить на оседланной лошади. Внутренний конфликт курдов по дихотомии «райя-аскери» также являлся стимулом для курдов в поиске новой идентичности.

Оседлые крестьяне, лишенные традиционного покровительства кочевых племен, становились костяком паствы, собиравшейся вокруг конкретного шейха, в котором искали покровительство и защиту. Семейство шейхов Барзани является здесь ярким примером становления из среды шейхства каких курдских лидеров, которые преуспели в объединении потерявших племенные связи крестьянства, в частности, из региона Зибар в их борьбе против несправедливых поборов местных племенных ага во второй половине XIX века. После серии вооруженных столкновений с представителями других племен клан Барзани приобрел влияние на весь регион Зибар. На протяжении дальнейшей истории мы увидим, что большинство последователей из числа паствы (мюридов) Барзани были внеплеменными крестьянами.

В. Джвайдех в своей работе акцентирует исключительную важность матримониальных связей, которые создавал шейх с представителями знатных курдских фамилий. При этом всегда шейх брал фамилию по названию места, где он селился. Но сам при этом шейх почти никогда не происходил из мест своего нынешнего поселения, где он собирал вокруг себя мюридов и где впервые зарабатывал святость. Так, шейхи клана Нехри из Шемдинана (территория современной Турции), вели свою родословную от шейха Абд Аль-Азиза, сына багдадского шейха Абд Аль-Кадира аль-Гайлани.

После «повторного завоевания Курдистана» османской армией в середине XIX века такие крупные курдские княжества, как Бабан, Соран, Бохтан, Бахдинан и Хаккяри оказались во власти разрозненных мелких племенных союзов, которые формально признавая и демонстрируя юрисдикцию Османской империи в этом регионе, фактически занимаясь неконтролируемым разбоем и беззаконием. В. Джвайдех так и отмечает, что в регионе царило неконтролируемое беззаконие, граничившее с хаосом, особенно в таких в регионах, как Хамаванд в самом сердце бывшего Бабанского княжества и в районе расселения племени зибар в регионе Xaккяри-Бвхдинан. Все это явилось результатам неспособности Османской администрации создать альтернативу мощной природе курдского лидерства[66]. Действительно. ликвидация полунезависимых курдских княжеств-мирликов в середине XIX века образовала вакуум власти в этническом Курдистане, который постепенно стали заполнять влиятельные шейхи, выступая в роли медиаторов общественных диспутов и конфликтов. Подчинение власти шейха происходило примерно по той же схеме, что и консолидация курдских мирликов.

Выделение из среды курдского шейхства наиболее влиятельного шейха Обейдуллы привело к образованию политического союза, объединявшего регионы Бохтан, Бахдинан, и Хаккяри в Османской империи и регион Ардалан в каджарской Персии. Также во второй половине XIX века в Курдистане имелись менее крупные объединения вокруг шейхов, принадлежащих к орденам Кадири и Накшбанди. Тот энтузиазм, с которым представители различных племен сплотились вокруг фигур шейхов, говорит, скорее всего, об острой потребности заполнения вакуума власти, который образовался здесь после ликвидации Портой полунезависимых курдских княжеств.

В результате русско-турецкой войны 1877-78 гг. социальная ситуация а Восточной Анатолии еще больше дестабилизировалась. Отсутствие действенного контроля и управления со стороны центральной власти в Стамбуле выводило на авансцену новых политических лидеров, которые выступали с позиций установления в курдистанском регионе собственного самоуправления. Учитывая нарастающую национальную агитацию в среде проживавшего здесь армянского населения, активно поддерживаемого Россией и странами Европы, у курдских местных элит возникали фобии о возможности отторжения Курдистана, т. е. своей исконной вотчины и созданию здесь армянского государства создавало предпосылки для сплочения курдов по этноконфессиональному признаку вокруг фигур шейхов, и, в частности, фигуры шейха Обейдуллы из рода Нахри. Шейх совмещал в себе качества лидера, посвятившего всего себя нуждам курдов, с одной стороны, а с другой — качества мусульманского лидера и проповедника, намеревавшегося вернуть население на стезю праведного ислама после десятилетий смуты и неразберихи. Его убежденность заключалась в том, что неспособная к управлению в Курдистане Османская империя не имеет сил и возможностей к установлению в Курдистане законности и порядка. Находясь в подчинении у султана-халифа, во время русско-турецкой войны 1877-78 гг. шейх Обейдулла был поставлен во главе курдских войск, призванных защищать северо-восточные границы империи и его военный, авторитет сыграл дополнительную роль в аккумуляции качеств религиозного проповедника, курдского лидера и военачальника, в подчинении которого находились практически все его соплеменники.

Лорд Джордж Керзон писал в этот период, что «шейх Обейдулла заслужил мощную репутацию благодаря своей святости и постепенно аккумулировал в себе качества курдского национального лидера»[67]. Британский генерал-консул в Эрзуруме Троттер назвал его «самым влиятельным курдским лидером во всем восточном Курдистане, который пользуется здесь большим влиянием и властью, чем сам султан»[68].

Главной целью восстания 1880 г. под руководством шейха Обейдуллы было создание независимого курдского государства и оно во многом было опосредовано результатами русско-турецкой войны 1877-78 гг. Целью похода Обейдуллы через персидскую границу было объединение всех курдов. Этот амбициозный план трактовался современниками вполне однозначно. Так, британский вице-консул Клейтон писал: «Я склонен верить, что у него был разработанный план по объединению Курдистана, с участием курдов, проживавших, как в Турции, так и в Персии»[69]. Аналогичной точки зрения придерживался и консул Троттер: «Нет сомнения. что целью шейха является избавление своих земель от султанской администрации, чтобы поставить себя в качества правителя Курдистана — страны, которая включает в себя южную часть провинции Ван и север Мосульского вилайета и он готов расширяться и дальше». Один из английских министров, Томсон, во время своего визита в Тегеран в этот период писал: «Нет никаких сомнений: на основе заявлений шейха и его переписке с другими курдскими вождями племен, проживающих вдоль персидской границы можно утверждать, что он хочет вырвать все курдское население из под власти султана и шаха и создать собственное государство — автономное курдское княжество. И он пытается склонить к этому других вождей и шейхов, как просьбами, так и угрозами, чтобы восстать против персидского владычества»[70].

Необходимость курдского объединения в независимом государстве, которая нашла свое выражение в восстании курдов в 1880 г. на территории Османской империи и походах Обейдуллы на территорию Персии, диктовалась в первую очередь осознанием таким лидером расовой, культурной, лингвистической идентичности курдов на основе целей восстановления порядка и государственности на территории Восточной Анатолии и Западной Персии, в которых царили хаос, неразбериха, а государственное управление из центра в Стамбуле было представлено лишь номинально.

Джвайдех отмечает в своей книге, что у шейха Обейдуллы была твердая убежденность в существовании курдов, как отдельной нации, претендующей на свою полную независимость[71]. При этом шейх апеллировал к единству происхождения, языка и культуры, как к объединяющему аспекту такой мобилизации. В своем письме английскому исследователю доктору Кочрану Обейдулла писал: «Курдская нация состоит из более чем 500 000 семейств и это — отдельный народ. У них различная религия, и у них свои законы и обряды»[72]. Особый интерес в этом письме вызывает то обстоятельство, что шейх акцентирует наличие «различных религий» у курдов, но при этом апеллирует к курдам, как к единому целому, как к народу. Другой особенностью взглядов шейха было то, что он считал, хаос и отсутствие порядка в местах проживания курдов создаст им дурную славу, что это ложится пятном на весь народ. В своем письме губернатору Урмии в Персии незадолго до своего похода вдоль персидской границы в 1880 году шейх Обейдулла писал, что «репутация курдского народа страдает по той причине, что в условиях беззакония не делается различий между виновными и невиновными, в виду чего турецкие и персидские курды должны восстать и объединится в единую нацию, после чего все вожди должны дать письменную клятву, что больше не будет хаоса и беспорядков на их земле»[73]. В одном из своих писем в Европу в 1880 г. шейх писал: «мы заслужили репутацию коррумпированного, разбойничьего народа. Таким образом, Курдистан потерял свое лицо. Если один из нас совершает зло, то пятно позора ложится на весь наш народ. Я хочу, чтобы вы знали — во всем виноваты турецкая и персидская власть, Курдистан находится как раз между этими двумя империями и власти' ничего не делают, чтобы изменить ситуацию»[74]. Агитация шейхом восстания за освобождение Курдистана от османской и шахской администраций была начата им среди племен шикак в Персии и херки в Османской империи. Во время встречи с их вождями он обвинил османскую и шахскую администрацию в неспособности поддерживать порядок в местах расселения курдов. Он при этом подчеркнул, что европейские державы в курсе происходящего беззакония в Восточной Анатолии и они поддержать движение курдов за независимость[75]. При этом он утверждал, что курды хотят взять власть в свои руки, чтобы восстановить законность, порядок и справедливость, и тогда они будут иметь те же привилегии, что и другие нации. В том же письме он писал, что курды не будут представлять никакой угрозы другим нациям, а также народам, с которыми они вместе проживают[76]. Однако при этом не следует сбрасывать со счетов, что, учитывая тот факт, что армяне и курды испокон веков проживали вместе на одной территории, именно опасность подъема армянского национализма и, как следствие, возможность сецессии курдского этноареала в качестве независимой Армении на основании положений Берлинского соглашения по результатам русско-турецкой войны 1877-78 г. — именно это являлась главной угрозой для курдских вождей и шейхов и подстегивало эскалацию курдского «спонтанного» национализма на этих территориях, который нашел свое выражение, в частности, в восстании шейха Обейдуллы в. 1880 г. против османского управления. Также влиятельных курдов беспокоило присутствие британских военных миссий в Курдистане и их усиленные контакты с христианским населением: армянами и несторианами. В своем письме одному из представителей османской администрации шейх Обейдулла писал: «Я слышу здесь, что армяне готовятся создать свое независимое государство в Ване и я вижу, как несториане вновь поднимают британские флаги, чтобы показать владычество здесь Британии. Я никогда не допущу этого, даже если мне придется вооружить женщин»[77]. Это заставило его создать Курдскую лигу — по сути, прото-националистическую организацию, которая объединяла бы не только курдских лидеров и шейхов, но и простых курдов, которые ранее будучи далекими от политики, ныне были обеспокоены ростом армянского национализма на своих территориях. В своем стремлении создать независимое государство курдов Обейдулле приходилось лавировать между интересами Турции, Персии и европейских держав. И если в своих контактах с представителями османской администрации он говорил о необходимости сдерживания армянского национализма и защиты восточных границ империи в первую очередь от России, то, ища поддержку своему движению в европейских странах, он апеллировал к идее создания такой нации, которая бы объединяла представителей различных религий, рас и групп. В этой связи он искал поддержки у местных христианских лидеров и прежде всего у духовного лидера несториан (Mаp Шимуна), а также у армянского духовенства. Объявление равноправия всех религий в воображаемом им независимом Курдистане было, возможно, одной из его главных задач обеспечения социальной стабильности, однако такая идея наверняка была бы встречена в штыки подавляющим числом курдского мусульманского духовенства. Скорее всего, речь шла о защите интересов христиан и представителей других религий в проекте независимого курдского государства. Он пытался убедить христианских лидеров выступить совместно с целью свержения османской и персидской администрации в регионе. Также он намеревался таким образом привлечь на свою сторону европейские державы, которые были заинтересованы в защите христиан Османской империи. Однако слишком свежи еще были воспоминания о «разбойничьей сущности» курдов, и поэтому в среде местного христианского населения идея независимого Курдистана поддержки не нашла. В создании курдского государства была также не заинтересована и Россия, которой было крайне невыгодно создание под боком Кавказа независимого государства под руководством лидера, принадлежащего к исламскому ордену Накшбанди. Однако шейх, ведя дипломатическую переписку, умело лавировал между интересами европейских держав и Порты, видя основную цель в том, чтобы именно европейские державы признали курдский суверенитет, а также донести до общественного мнения а Европе факт существования курдской нации. Это он часто подчеркивал в переписке с английским исследователем Кочраном, ища поддержки в первую очередь у Англии и у американских миссионеров[78]. Однако осада его войсками Урмии на территории Персии не нашла поддержки в Европе, несмотря на то, что во время осады шейхом даже была проведена конференция с участием иностранных представителей: сотрудников британских представительств и американских миссионеров, а также местного христианского духовенства, на которой он объявил о том, что все религии на территории, захваченной войска шейха, будут равны. Также он обещал, что в случае, если ему не удастся создать независимый Курдистан, он передаст себя британскому правосудию. Однако британских дипломатов смущал тот факт, что будучи повстанцем, Обейдулла не был подвержен преследованиям со стороны султана; и, более того, ему была дарована неприкосновенность — об этом сообщалось в донесении британского консул-генерала в Тебризе Эббота. При этом другой свидетель событий, глава британской миссии в Турецком Курдистане майор Троттер писал, что идея возможного турецко-курдского сотрудничества — это всего лишь выдумки стамбульской прессы: «Я не могу поверить, что османское правительство совершит такую глупость как позволит создать Курдскую лигу, которая при своем создании сразу же начнет борьбу с османским правительством». В своем письме он напомнил, что политика османского государства в Курдистане основывается на стравливании одних курдских племен с другими[79]. Однако не следует сбрасывать со счетов, что Османская империя, только что завершившая унизительную для себя войну и, опасаясь дальнейших территориальны потерь, вполне могла заключить союз с «Курдской лигой» шейха Обейдуллы, обосновывая свое единство фактором ислама. При этом Троттер обращал внимание на усиление сторонниками османского правительства агитации в среде курдов о недопустимости создания армянской автономии. Он видел вполне ясную перспективу того, что курды в итоге могут восстать как против армян, так и против османского правительства[80]. Эти опасения разделял и местный несторианский настоятель Киримиан, который донесении армянскому патриарху писал, что «Курдская лига» была создана при негласной поддержке османского правительства для того, чтобы поднять престиж курдов в Европе, изжить плохие представления о них, при этом поддерживая выступления курдов у себя в стране и в Персии, где Лига стремиться распространить свое влияние — между Асмой и Салмастом». Однако движение шейха Обейдуллы, как представляется, не было слепым орудием османской администрации. Как указывалось выше, у него были свои задачи и цели. Парадоксальным оказывается вывод, что восстание Обейдуллы под курдскими националистическими лозунгами было отчасти выгодно только лишь Османской империи, которая, используя курдов, пыталась обуздать подъем в Восточной Анатолии армянского национализма и усиление здесь влияния западных держав и, в первую очередь, России.

Важным аспектом зарождения курдского национализма и восстания шейха под националистическими лозунгами было и то, что это первое, во многом спонтанное курдское движение за создание независимого Курдистана никак не пересекалось с парадигмой тех национальных и конституционных реформ в Османской империи, которые занимали умы турецкой и курдской интеллигенции, в основном, жителей крупных городов Турции, недовольных абсолютистским стилем правления султана Абдулхамида и его режимом ограничения конституционных свобод, выразившиеся в запрете конституции 1876 года.

3. Армянский национализм и курдский вопрос в Османской империи в начале XX века

В начале XX века Восточная Анатолия, населенная в основном курдами, армянами и турками, административно объединяла шесть вилайетов: Ван, Диярбакыр, Битлис, Эрзурум, Харпут и Сивас. Созданный в 1879 году Мосульский вилайет, также населенный курдами, не включался в это объединение шести вилайетов («Вилайет-и сите»), и, таким образом, не входил в административно-географическое определение Восточной Анатолии. В Мосульском вилайете армянская проблема не стояла так остро, как в Восточной Анатолии. Однако напряженность в межэтнических и межконфессиональных отношениях присутствовала и здесь, особенно учитывая, что, в начале XX века «нефтяной аспект» поднимал значение этого района особенно в глазах иностранных держав.

Наиболее сложной задачей для русских и английских консулов, равно как и для османской власти представлялось определение численности проживающих в Курдистане кочевников в этот период. Известно, что вожди многих курдских племен выступали против участия их людей в переписи населения, естественным образом опасаясь, что знание властей о точной численности племени приведёт к увеличению налогового бремени. Наиболее последовательно переписи своего племени сопротивлялся в начале XX века шейх племени Барзан, фактический руководитель племенной конфедерации в районе Мосула, что приводило к резкому обострению отношений с центральной властью, особенно после младотурецкого переворота и ограничения власти султана.

Что же касается общей демографической картины, то не трудно заметить, что вполне естественным эффектом расчетов английского исследователя МакКарти[81], свидетельствовавшем о значительном приросте населения в этот период, является отчетливое впечатление, что в условиях роста населения Восточной Анатолии наибольшее влияние на обострение межэтнических отношений в регионе в рассматриваемый период начал оказывать простой мальтузианский принцип борьбы за ограниченные ресурсы, когда земля, политическое влияние, становились одной из тех политических и экономических ценностей, за которую велась борьба соперничающих групп, постепенно разделяемых результатами поиска новой органичной для них социальной дихотомии «мы-они». В юнце XIX века в период нарастания национально-освободительного движения на окраинах Османской империи те или иные конфессии, народности, представители различных «миллетов» на разных этапах истории нередко служили заложниками политических интересов различных государств, племенных элит в их борьбе за власть и влияние. Так, в донесении о состоянии Османской империи на 1876 год западноевропейские востоковеды А. Убичини и П. де Куртейль уже традиционно и весьма неосмотрительно именовали Эрзурумский вилайет Турецкой Арменией, в Диярбакырский — Курдистаном[82]. Связано это было с тем, по в курдское население миллионного Эрзурумского вилайета составляло тогда 150 тыс. человек (т. е., по их оценкам, около 15 % от обшей численности), в то время, как в Диярбакырском вилайете процентное соотношение армян было горазда меньше мусульманского. Об этом же свидетельствует письмо английского консула в Эрзуруме английскому послу в 1878 году, в котором тот после поездки в Диярбакыр советовал послу «в виду наличия в регионе большого количества христиан, рассмотреть необходимость открытия английского консульства в Курдистане»[83]. Подобные подходы, а также очевидное стремление европейских держав поддерживать в среде армян сепаратистские тенденции вызывали раздражение османской администрации и вынуждали султана постоянно «перекраивать» границы вилайетов таким образам, чтобы ни в одном из них ни курды, ни армяне не составляли подавляющего большинства.

Период конца XIX — начала XX века, который в советской востоковедческой литературе назывался периодом роста национально-освободительного движения в Османской империи в арабских странах, на Балканах и в Восточной Анатолии — был, пожалуй, самым драматическим периодом в истории Турции, создавшим революционную ситуацию в стране[84]. Сложный этнический и конфессиональный состав Восточной Анатолии давал и даёт до сих пар повод и пищу для формирования того или иного политического дискурса, лежащего в парадигме закоренелого конфессионально-межэтнического противостояния, когда историческая память проживающих здесь народов была переполнена несправедливостями со стороны других племен, народов и целых государств. Религиозный принцип отделения своих от чужих существовавший в сознании мусульманского большинства Османской империи, ставившийся во главу угла на протяжении всего XIX века в вопросах самоидентификации граждан империи, постепенно приобретал в Восточной Анатолии определяющее значение.

В период Танзимата спецификой аграрных отношений в Восточной Анатолии стало преобладание государственных и вакуфных земель. После принятия земельного кодекса в 1858 году земля стала рассматриваться, как важный ресурс политического и экономического влияния. По сути, земельным кодексом были узаконены частнособственнические права на землю, которые по местным грамотам («тапу сенетлери») были закреплены между турецкими, курдскими и армянскими землевладельцами.

Вопрос сбора налогов всегда оставался наиболее острым в отношении местного населения и местных элит с центральной властью в Стамбуле. Например, в те времена курды Битлисской нахии, за исключением, возможно, жителей собственно Битлиса, вообще не несли никаких военных повинностей и не платили никаких податей, даже военного налога. А связи с этим постоянно происходило упорядочение, перекройка административных границ восточных вилайетов. Российский консул в Битлисе Акимович считал, что это делалось в основном с целью упорядочить систему налогообложения. Так, в 1879 г. Битлис вместе с прилегающими к нему округами преобразовали в вилайет, и с той поры, как писал консул, «у турецкой администрации, имевшей теперь под собой постоянно восстающее курдское население, стали обнаруживаться некоторые порывы привести к порядку финансовую сторону управления»[85].

С распространением административной системы Османской империи местное оседлое население по сути подвергалось двойному налогообложению, когда к государственному налогу нередко добавлялся налог местных ага, владевших крестьянской землей. Иногда оседлым мусульманам-курдам приходилось еще платить и курдским шейхам, которым на правах землевладельцев принадлежали участки, целые деревни — иногда даже и армянские.

Было бы наивностью думать, что курдские и армянские крестьяне добровольно искали покровительства и защиты от государства у крупных курдских вождей и беев, которые, как отмечал востоковед того времени А. Убичини, «подобно начальникам кланов старой Шотландии облагали жителей своей податью, и горе тому, кто отказывался платить возложенную на него мзду деньгами или натурою»[86]. В ответ на уплачиваемую мзду курдские аги оказывали покровительство оседлым курдам, армянам и представителям других «миллетов», проживавшим на этой территории. Как писал в своих дневниках основоположник турецкого национализма Зия Гёкальп (по материнской линии — курд), «благодаря своей способности достигать ушей властьимущих, аги сосредоточили в своих руках многочисленные управленческие функции, становясь покровителями и укрывателями (за вносимую в качестве налога мзду) различных разбойников от полиции, должников — от мютесселима, юношей — от службы армии… Ага же жил, как самостоятельный эмир в своей вотчине, с которой собирает налоги в свою пользу»[87]. Как бы то ни было, в Восточной Анатолии в исследуемый период выделилась группа крупнейших феодалов, обладавших по меркам Османской империи огромными богатствами и пользовавшихся фактически неограниченной властью над кочевым и оседлым населением в подчиненных им районах.

В 1891 году султаном Абдулхамидом на основе курдских племен была создана нерегулярная курдская конница («хамидие» — названная по имени султана), призванная обеспечить охрану восточных границ империи, а также противодействовать распространению в восточных провинциях армянского сепаратизма. Они рекрутировались из так называемых «курдских школ», созданных по приказу султана Абдулхамида с целью привить курдам Османской империи верноподданнические настроения.

Этн феодалы в период создания полков хамидийе — курдских нерегулярных воинских частей, охранявших восточные границы империи — становились нередко еще и командирами хамидийцев. В качестве примера можно привести вождя племени хайдеран Кёр Хусейна пашу из Муша, агу Хаджо из племени хаверкан. Наиболее одиозной фигурой того времени оставался Ибрагим-наша, вождь племенной конфедерации милли, обитавших к югу от Диярбакыра, в Юго-Восточной Анатолии и Северной Сирии. Ему платили дань не только курды-милли, но и многие соседние племена, которым он обеспечивал защиту и покровительство от других племен и от турецких властей.

Личное состояние вождя племен хайдеранли Кер Хусейна паши оценивалось в 150 тыс. турецких лир. У него было 300 деревень, с жителей которых он взимал налоги в свою пользу, от чего казна терпела большой ущерб. Он обладал значительным политическим влиянием в северо-восточных вилайетах Турции. Подлинным хозяином Битлисского вилайета был вождь племени джибран Муса-бей, о котором В.Л. Гордлевский писал следующее: «На него работали до 80 тыс. курдов, которые во всем ему повиновались, перед ним трепетала вся округа». Все ага были фактически независимы от местного вилайетского начальства, которое перед ними всегда тушевалось. В том же Битлисском вилайете курдские нотабли постепенно превращались в богатых скотопромышленников: это хизанский шейх Саид Али, Хаджи Феро и Бешар Чато, которых русские консулы в своих донесениях именовали исключительно, как «разбойников». В Козичанской казе Харпутского вилайета единственным собственником земли и повелителем всех местных курдов был Шах Хусейн, он же являлся и каймакамом казы. Таким образом, подобная независимая система, которую формировали аги, вступала в явное противоречие с системой централизованного управления налогообложения, насаждаемой из центра самой империи.

Во времена Абдулхамида налоги подразделялись на 9 видов: налог на недвижимость («верги»), военный налог («бедели аскери»), налог на животных («сагнам русумати»), ашары, т. н. «разновидные налоги», разные поступления, судебные поступления, налог на купчую и дорожный налог. В рамках мер, принимаемых для исполнения финансового бюджета страны, государство переходило к практике т. н. «чрезвычайных налогов», («сорма-вер»), которые, тем не менее, более часто использовались местными беями-мютесселимами для собственного обогащения. Определенных законом сроков для уплаты налогов не существовало. Налоги, собиравшиеся в восточных провинциях Анатолии, во много раз превышали те, которые требовались в Стамбуле. Российский консул в Битлисе В.И. Ширков сообщал, что сбор налогов «совершается властями с применением таких насильственных мер, что жители толпами покидают свои жилища и уходят искать убежища в другие провинции или пытаются уйти за границу»[88]. При этом сборщики налогов зачастую не выдавали установленных законом квитанций, что вело к злоупотреблениям и давало возможность требовать уплаты налога еще раз.

Характер остроты налогового бремени можно понять из одного из донесений русского консула: «В нашем санжаке, хотя все и обстоит благополучно, все-таки следует заметить, что со времени первых армянских неурядиц положение несчастных армянских поселян стало с каждым годом ухудшаться, и продолжающиеся постоянно сурово-притеснительное обращение к ним турецких властей (при взимании в особенности бесчисленных налогов, лежащих на них тяжким бременем) довершает их бедствие».

При этом экономика курдов, основанная на традиционном войлочном и ковровом производстве, находилась в этот период в упадке. В конце XIX века в курдском регионе стали активно распространятся иностранные товары (в основном английского, немецкого и русского производства) конкуренции с которыми курдское традиционное производство не выдерживало.

Параллельно с этим во второй половине XIX века среди курдов на территории двух империй усилился процесс перехода к оседлости, Отгонное скотоводство стало постепенно приходить здесь в упадок, в связи с чем курдами производились самозахваты пахотных земель. В Османской империи это выливалось в естественное напряжение в межэтнических отношениях между проживающими здесь армянами, курдами, несторианами. Так, по армянским источникам, 70 %-80 % всех земель в Эрзуруме, Сивасе, Битлисе, Ване, Диярбакыре, Харпуте являлись объектами захвата, в основном со стороны курдов[89]. Однако во многом благодаря посредничеству шейхов удавалось сдерживать возможные межплеменные столкновения.

Как уже отмечалось выше, в Османской империи в конце XIX века активизировался процесс формирования городов в Восточной Анатолии. Особенностью курдского городского населения в этот период являлось что большинство жителей здесь говорили на турецком и арабском языках, в то время, как сельское и кочевое население сохраняло в основном верность языку курманджи. В таких городах, как Урфа, Харпут, Малатья, Битлис, Муш, Ван, Диярбакыр, Эрбиль в основном говорили на турецком языке, а в таких городах, как Мосул, Мардин, Сиирт, Хасанкейф — на арабском[90]. При этом во всех этих городах проживало большое количеств курдских семей. Так, представители диярбакырского рода Джемильпаши, сыгравшие существенную роль в становлении курдского национального движения, в семье также общались только по-турецки[91]. С другой стороны, известный вождь конфедерации курдских племен милли Ибрагим паша общался, в основном, на арабском. Поэтому, как пишет курдский исследователь А. Тан, Диярбакыр, который являлся колыбелью «курдского сепаратизма», не был в культурном смысле полностью курдским городом — таким, например, как Сулейманийя.

Параллельно в Восточной Анатолии росло влияние России. Достаточно сказать, что уже в иранской части Курдистана купцы из России — в основном армяне и азербайджанцы — приобретали земли в свое пользование. Как пишет М.С. Лазаров, «в турецком Курдистане влияние России было значительно слабее и русским товарам приходилось выдерживать сильнейшую конкуренцию со стороны западноевропейских, которые были ниже качеством, но гораздо дешевле»[92]. Сюда ввозили из России керосин, сахар, железо. посуду, обувь и т. д. Причем по ввозу товаров в Битлисский вилайет Россия занимала второе место после Австрии. Торговля российскими товарами и усиление экономических связей региона с Россией рассматривался царским правительством, как способ противодействия экспансионистским попыткам других держав проникнуть в регион. Русский консул в Ване писал: «Мы должны приложить наши усилия к тому, чтобы рынки Курдистана, естественно тяготеющие в сторону России, остались за нами, а не попали бы окончательно под влияние Германии»[93].

Влияние Германии заметно усилилось в регионе к концу XIX века, особенно после начала работы турецко-германской концессии по строительству железной дороги через Восточную Анатолию в Багдад. Однако значительным препятствием для такой деятельности, равно как и для проникновения любого другого иностранного капитала в эти земли представляли различные внутренние неурядицы, включая курдо-армянские земельные противоречия. Султан Абдулхамид рассматривал строительство железнодорожных путей через Восточную Анатолию важным стимулом ускоренной мобилизации страны, которые могли быть использованы в случае войны с Россией. Созданная уже во времена младотурок концессия на строительство железной дороги позволяла Германии беспрепятственно добывать полезные ископаемые на расстоянии двадцати километров с обоих сторон железной дороги.

Строительство осуществлялось а основном силами курдских наёмных рабочих, которым платили очень мало. Так, по свидетельству двух английских археологов, работавших в 1914 году в Восточной Анатолии, немцы часто использовали черкесов в качестве штрейкбрехеров, когда те отказывались выполнять тяжелую и малооплачиваемую работу. Немцы нередко использовали оружие против курдов, которые были недовольны крайне неудовлетворительными условиями оплаты труда[94].

В донесении французского консула в Дамаске Оттави есть следующее описание того, как немцы обращались с курдами при строительстве Багдадской железной дороги: «Когда курдские рабочие, которых заставляли работать за нищенскую зарплату, объявили забастовку и перегородили железнодорожный мост, был отдан приказ пустить локомотив прямо по живым людям. Вид искалеченных и раздавленных людей на мосту не скоро сотрётся из памяти этого народа»[95]. Примечательно, что внедряясь глубже в Курдистан, немецкие компании заключали с курдскими беями и скотопромышленниками прямые соглашения на поставку шерсти, и турецкое правительство никак не могло этому помешать[96].

В рассматриваемый период особенности этно-конфессионального состава Восточной Анатолии давали возможность практически любой церкви Европы или Америки найти предлог, чтобы, направить своих эмиссаров в Восточную Анатолию. Миссионерская деятельность, которую М.С. Лазарев называл «универсальным ключом для открывания ворот а курдские земли», наращивала здесь свое присутствие на протяжении всей второй половины XIX века. Так, вице-консул в Ване Колюбякин приводит сведения том, что в середине XIX века во всей Малой Азии насчитывались 34 американские протестантских миссии, в которых помимо иностранцев, работали 12 помощников из числа местных жителей. Ими было открыто 7 школ, в которых обучалось 135 человек. В это время школы были открыты в Мардиие, Харпуте, Диярбакыре, Сиирте — основных местах сосредоточия американской протестантской миссионерской активности. Как отмечает Колюбякин, уже к 80-м годам XIX века в Турции находилось уже 45 главных и 254 «второстепенных» американских миссионерских пункта, 98 церквей, а число официальных миссионеров увеличилось до 129 человек. В 1890 году в Малой Азии уже находилось 177 миссионеров, в помощниках у них были 791 человек из местного населения, в их подчинении находилось 117 церквей, 112 709 прихожан, 464 начальных школы, 26 мужских средних школ и 5 колледжей с 16 990 воспитанниками. За период с 1868 по 1879 год диярбакырская протестантская миссия продала 2700 библий, 3000 религиозных книг и более 6300 всевозможных трактатов сумму 53 827 пиастров[97].

Католические французские миссии были активны в Мосуле, Эрзуруме, Диярбакыре, Ване, Харпуте, Сиирте и других городах. Центром католической пропаганды оставался Мосул[98]. Как считает М.С. Лазарев, религиозная пропаганда в Восточной Анатолии, проводимая миссионерами разных стран, имела ярко выраженный политический характер. При этом одной из форм нарождающегося курдского и арабского национализм было желание противопоставления навязываемым западным ценностям и проникновению сюда иностранных держав. М.С. Лазарев ссылается на арабских авторов Мустафу аль-Халиди и Омара Фарруха, которые были убеждены, что «миссионеры являются руками и глазами своих стран, они всегда пытались вызвать смуты и беспорядки в арабских и других мусульманских странах, чтобы народы Запада имели возможность политически и экономически господствовать в них». Такая антизападная риторика характерна в целом для многих «антиколониальных» поветрий в среде сторонников национально-освободительного движения, тем более, что для местного населения, и особенно для национальных агитаторов — арабов, курдов, армян, было очевидным, что именно пропаганда, агитация была не только главной, но и почти исключительной целью всех миссионеров, а для большинства населения, по словам вице-консула России в Ване Термена, еще и свидетельством того, «что все иностранцы преследуют как правило политические и духовно-просветительские интересы, не заботясь об улучшении тяжелого материального положения местного населения»[99]. Поэтому противодействие миссионерской деятельности со стороны нарождающегося национализма проживавших в Восточной Анатолии народов было одной из причин ее провала среди мусульман Восточной Анатолии.

Главными проводниками иностранного влияния в Восточной Анатолии были иностранные консульства. Начиная c шестидесятых годов позапрошлого века в официальных отчетах английских консулов в Ване Восточная Анатолия фигурировала под именем «Курдистан». Кроме Вана Англия имела консульства в Эрзуруме, Мосуле и Диярбакыре. Как отмечал видный деятель английского правительства середины XIX века сэр Хэммонд «необходимость иметь в Турции британских консулов вызывалась не столько торговыми, сколько политическими причинами». И одной из таких причин виделось усиление влияния здесь России, которая представляла вторую по численности консульскую службу. Консульства под российским флагом были в Эрзуруме (генеральное консульство), а также консульства в Ване, Мосуле (закрыто в 1886 году), Баязеде и Битлиса (оба открыты в начале XX века). Есть также свидетельства о деятельности нелегальных российских консулов и агентов влияния — в основном, в Южном Курдистане — в среде проживающих здесь шиитов, выходцев из России. Усиление влияния Англии в регионе и проникновение сюда большого количества англичан, открытие консульств практически во всех крупных городах, продвижение покровительства британской короны над армянами и несторианами, а также намерения армян при поддержке Англии создать на территории проживания курдов независимую Армению, вызывало раздражение в среде курдов на фоне усиливающихся противоречий по земельным вопросам, христианские меньшинства (в первую очередь, армяне) продолжали оставаться проводниками проникновения в Курдистан западноевропейских держав, усиления их политического и экономического влияния в регионе.

Курдо-армянские межэтнические взаимоотношения в указанный период нельзя рассматривать вне зависимости от политической ситуации как в самой империи, так и вокруг нее. Ныне среди многих турецких ученых присутствует мнение, что обострение армянского вопроса в Восточной Анатолии явилось если не прямым следствием, то фактическим результатом подписания Берлинского договора в 1878 году, когда армяне Турции, по сути, брались под опеку иностранных государств. Позиция Германии по армянскому вопросу была в этот период более сдержанной, особенно с учетом попыток правительства Бисмарка сблизится а Османской империей и получить концессии на строительство железных дорог и разработку полезных ископаемых.

Как уже отмечалось, османская администрация, особенно после поражения в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и усиление национального движения на Балканах, была обеспокоена складывающимся разделением крупных восточных вилайетов по этно-конфессиональному признаку; условно-армянский Эрзурум против условно-курдского Диярбакыра. Это происходило на фоне естественным образом формирующегося двойного налогового гнета населения, что являлось следствием существования в Восточной Анатолии двух административно-политических систем (т. е. систем принуждения) — системы рентного землепользования под покровительством ага (обычно вождя местного курдского племени) и системы централизованного государственного налогообложения, насаждаемого центральной властью в Стамбуле. При этом в сознании проживающего здесь армянского и частично, курдского оседлого населения, благодаря усилиям соответствующих агитаторов социал-демократического толка, такой «двойной гнет» находил выражение в недовольстве действиями именно центрального османского государства, и, как мы увидим позднее станет одним из основных катализаторов недовольства значительной частью населения налоговой политикой Абдулхамида.

Понять контекст армяно-курдского конфликта в Восточной Анатолии невозможно без понимания специфики кяфиризма (от арабского «кяфир»: «неверный», «иноверец») — «полукрепостной» зависимости армянских и халдейских крестьян от курдского феодала (аги) по религиозному признаку[100]. Кяфиризм, как считает М.С. Лазарев, был более всего распространен а районах Центрального Сасуна, Муша, Хизана, Мокса. «Кроме кяфиризма, — пишет М.С. Лазарев, специфической и чрезвычайно обременительной формой внеэкономического принуждения, практикуемой курдскими феодалами в отношении зависимого крестьянства, было так называемое кишлачество, когда вожди племен всю зиму со своими семьях воинами и стадами зимовали в деревнях, заставляя крестьян целиком с держать их»[101]. Здесь также интересно привести мнение русского публициста и путешественника армянского происхождения Р. Бекгулянца (Северянина), который в своих путевых заметках писал; «ни султанское, ни младатурецкое правительства не пытались отменить кяфирное право, а стихийная борьба крестьянства за свое раскрепощение еще более ухудшила положение армян… И причина этого заключается в кяфирном праве, за которое цепко держатся курдские беки и которого они не хотят лишиться»[102]. Земельные отношения между курдскими землевладельцами (ага и шейхами) и оседлым крестьянством (среди которых было значительное число армян) действительно напоминали отношения средневековых графов и баронов к крестьянам, живущим на их землях. Последние нередко воспринимались, как собственность и даже служили объектом купли-продажи наряду с землей. Упоминание о кяфирном праве, т. е. праве, регулирующем отношения феодалов-землевладельцев исключительно с христианами, мы находим и в различных армяно-халдейских источниках, в которых упоминается, что «кяфирное право» было распространено повсеместно в Восточной Анатолии и трактовалось в целом контексте того, что «неверные» должны находиться в кабальной зависимости у мусульман[103]. Связывалось это и с давлением на немусульманские общины с целью их перехода в ислам и гомогенизации уммы. Этот процесс заметно усилился к концу XIX века, когда переход в ислам для христиан нередко становился возможностью обезопасить свое имущество или получить высокий пост в административной иерархии Османской империи. Одна из разновидностей кяфирного права выражалась в том, что христиане до начала XX века не могли служить в османской армии, в связи с чем на них налагались дополнительные финансовые обязательства, что с конституционной точки зрения не могло не расцениваться, как гнет по конфессиональному признаку.

Однако в среде самих мусульман, как нам представляется, такого юридического института, как «кяфирное право» не существовало. Военный налог, который накладывался на армян и ассирийцев, в совокупности с явным или скрытым принуждением к исламизации производил на христиан и — как следствие, на европейские страны, в первую очередь Англию и Россию — впечатление полной обездоленности и незащищенности проживающего здесь христианского населения. Можно привести слова российского консула в Ване Туманского, который, переносил опыт российского крепостничества на местные условия: «В Сасунской казе существует почти крепостная зависимость армян от курдов со всеми ее юридическими последствиями: каждый армянин приписан к какому-нибудь курду и обязан ему оброком; курды продают своих крепостных, когда имеют нужду в деньгах; за убийство курдом крепостного его господин мстит убийством крепостного, принадлежащего убийце. Крепостные армяне назывались "зер-хурли", что означало купленные за желтое (золото)»[104].

Можно привести свидетельство английского консула в Ване Генри Троттера, который в своем отчете о курдах Малой Азии в середине восьмидесятых годов XIX века писал, что семь племенных вождей из Вана от имени 40 тыс. местных курдов передали султану петицию. Они просили об освобождении от обязательной военной службы при условии, что на них будет накладываться такой же налог, как и на христиан. Однако накладываемый на христиан военный налог, (в соответствии с негласным кяфирным правом. К.В.) должен быть выше. Курды при этом давали понять, что поскольку они проживают на своей исконной территории, они требуют достойного к себе уважения»[105].

Учитывая теократический характер государства, система миллетов не способствовала попаданию христиан во власть, однако оставляла общинам относительно большую религиозную автономию. Христианских купцов, например, традиционно использовали для развития выгодных контактов с европейскими странами, а на протяжении всего XIX века европейские державы в результате бесконечных войн с Османской империей, постепенно приобретали систему привилегий, которые выражались в преимущественном негласном праве развивать контакты с конкретной этно-конфессиональной группой. Поэтому чаще всего именно армяне, греки становились представителями компрадорской буржуазии, если исходить из фактически полуколониального характера Османской империи к концу XIX века. Вопросы защиты и поддержки христианских общин становились своеобразным объектом торга между европейскими империалистическими державами и Портой, а лежащая в основе социально-политического устройства империи сегрегация этноконфессиональных меньшинств не оставляла в итоге мусульманам возможности вливаться в ряды компрадоров. Это и лежало в основе в того, что теперь принцип «кяфиризма» стал весьма болезненно ощущаться в Восточной Анатолии во второй половин XIX века в связи с усилением централизаторской политики империи и возникновением эффекта двойного налогового гнета в условиях сосуществования на территории как оседлых, так и кочевых племен, а также групп очевидными этно-конфессиональными различиями. Все это происходило на фоне усиления фактической власти курдских беев и ага.

Во многом против такого порядка вещей, утвердившегося в османском обществе, и было направлено новое конституционное движение под лозунгами равенства и братства, по сути зародившееся в Турции во времена Танзиматских реформ, и получившее новый импульс после окончания русско-турецкой войны в 1878 году с началом режима реакции при султане Абдулхамиде II.

Подобный конституционализм с его идеей равноправия мог поколебать принцип доминирования мусульман, особенно в Восточной Анатолии, что легко можно было обнаружить, обнажив, реальную этнодемографическую ситуацию в Восточной Анатолии. Обезземеливание крестьянства и переход курдов к оседлости приводило к усилению миграции курдов и армян как внутри самого региона, так и в Стамбул. В результате поощрения султаном возвращения сосланных курдских феодалов на свои земли с 80-х годов XIX в. активизировался процесс захвата армянских земель курдскими феодалами и шейхами, которые, прибегали для этого к различным способам: подкупу местных чиновников, скупке земли, ростовщичеству и т. д. Всего с 1894 по 1908 гг. в их руки перешло около 750 тыс. га земель, прежде принадлежавших армянскому крестьянству и церкви[106].

Рост национального самосознания в армянской среде был спровоцирован патримониальным характером власти в Османской империи; не последнюю роль в этом сыграла и апостольская церковь, учитывая, что религиозный гнет был вызван длительным и чрезмерно акцентированным во второй половине XIX века «земельным вопросом». То есть фактически ставился ключевой вопрос о «власти-собственности» в условиях патримониального характера политической власти, а по сути — имело место межконфессиональное противопоставление между проживавшими здесь различными этническими группами (миллетами) по дихотомии «мы-они».

Самозахваты земель и эксплуатация курдскими феодалами христианских крестьян по фактическому «кяфирному праву» с одной стороны, и деятельность армянских повстанцев (федаинов) с другой давала пищу для разжигания розни между курдами и армянами. Упоминая о резком ухудшении положения армян поле вторичного завоевания Курдистана Высокой Портой, М.С. Лазарев ссылается на своего однофамильца — автора содержательной брошюры об армянском вопросе и бывшего Ванского коменданта полковника Д.Я. Лазарева, который писал: «Можно по справедливости сказать, что армяне при курдских деребеках пользовались лучшими днями, нежели при 47-летней турецкой анархии, имевшей для них следующие гибельные последствия: 1) повсеместное обеднение, 2) бегство из родины, вследствие тяжелых налогов и разорения со стороны курдов по потворству и бездействию администрации и 3) избиение сасунцев»[107].

На волне подъема армянского национализма в Восточной Анатолии нельзя было исключать и взаимодействия курдов и армян в политической сфере, хотя такие случаи были довольно редки. В некоторых источниках имелся ранний пример подобного синкретического поиска национальной идентичности в Восточной Анатолии — это некий Армяно-курдский комитет национальной свободы («Комитейя Эрменийя-Курдайе Милетийе Азадарийе»), который был создан в Дерсиме 6 января 1868 года[108]. К сожалению, достоверных сведений о том, что из себя представляла эта организация, какие цели преследовала, у нас не имеется.

Было бы неверным допущением считать, что армянские националисты не декларировали права всем мусульманским жителям Восточной Анатолии, которые согласились бы остаться в таком новом воображаемом армянском государстве. Как бы то ни было, комиссия Берлинского конгресса в 1878 году указала в своих отчетах парадоксальное количество армян, проживавших в трех крупных вилайетах, т. е. превышение почти в 4 раза по сравнению с другими, более поздними источниками и периодами наблюдений, согласно сводке Троттера. Можно ли это назвать эффектом национальной агитации, когда мусульмане армянского происхождения, апеллируя к новому национальному единству, и во многом благодаря экзальтации агитаторов, в том числе и в деле пропаганды самопожертвования на личном примере, были преисполнены мнимого оптимизма относительно перспективности такой национальной идеи?

С подписанном Берлинского договора армяно-курдские земельные противоречия, безусловно, приобрели новое внешнеполитическое звучание. Берлинский договор 1878 года в своей 61-ой статье устанавливал обязательства Высокой Порты перед проживающими в империи армянами весьма недвусмысленно: «Османское правительство гарантирует, что оно незамедлительно начнёт реформы и обеспечит общественный порядок в районах проживания. армян, а также обеспечит защиту армянского населения от курдов и черкесов», подразумевая самозахваты курдами земель, принадлежащих армянской апостольской церкви. Бросается в глаза еще и то, что Порта с подписанием договора то ли согласилась, то ли недоглядела в тексте договора указания на «курдов и черкесов». Как бы то ни было, но Абдулхамид, пользуясь такой формулировкой, получил встречный козырь на возложение, согласно букве договора, всей ответственности за притеснение армян на свирепый нрав курдов.

В этот период основным опасением султана оставалась возможная «балканизация» Восточной Анатолии, превращение ее в клубок трудно разрешимых межэтнических противоречий, что в итоге вело бы к отделению восточных областей от империи. Навязываемые западными странами армянские реформы были невыгодны значительной части проживающего здесь населения и уж тем более — местным мусульманским элитам, в том числе и в виду отсутствия в их понятийном багаже и неприятия такого термина, как «Турецкая Армения». С другой стороны, османское правительство не стремилось активно выступать против проведения таких реформ, опасаясь прямого вмешательства иностранных держав. Опасения Порты вызывала уже утвердившаяся на протяжении XIX столетия методика поэтапного отделения от империи областей, населенных христианами, примерно по той же схеме, как это случилось с Грецией: «восстание — внешнее вмешательство — реформы», «восстание — внешнее вмешательство — автономия», «восстание — внешнее вмешательство — независимость».

Как отмечает иракский исследователь В. Джвайдех, «Берлинский договор всей своей сутью явно давал понять, что Восточная Анатолия является вотчиной армян и создания независимого Курдистана в случае распада империи здесь не предвидится»[109]. Поэтому в контексте международных обязательств важнейшим смыслом националистического по сути восстания в 1880 году шейха Обейдуллы, являлось по идее, то, что уже не Османское государство, а независимый Курдистан возьмет на себя обязательства по поддержанию добрососедских отношений между курдами, армянами, черкесами, согласно условиям Берлинского договора.

Подписанный Османской империей Берлинский договор, составленный под диктовку иностранных держав-победителей, явно отделял армян от остального населения Восточной Анатолии, что во многом задевало патриотические чувства проживавших здесь курдов. Настороженность у турок и курдов продолжала вызывать и активная поддержка позиции армянских националистов со стороны Европы. Практически слово в слово перекликается эта мысль с высказыванием Бедирхана в 1843 году накануне похода против несторианских племен в Хаккяри, которое он обронил в присутствии английского вице-консула своему переводчику-несторианину: «Вы являетесь предвестниками тех, кто придет сюда, чтобы покорить эту землю»[110]. В этой связи примечательным выглядит письмо английского консула в Эрзуруме Троттера английскому послу в Стамбуле Лорду Сэлсбери, в котором тот описывает возмущение, которое вызвало у армян открытие Англией в Диярбакыре «консульства в Курдистане». Сообщение об «открытии английского консульства в Курдистане» было опубликовано в газете «Терджюман-и Эфкяр» от 24 июня 1879 года. Юрисдикция консульства охватывала Эрзурум, Диярбакыр, Муш и Ван. Как пишет Троттер, «выходящие в Стамбуле армянские газеты подняли большую шумиху по этому поводу, после чего отмечает: «По моему мнению, я не должен именоваться консулом Англии в Турецкой Армении или Курдистане и предлагаю заменить название на более нейтральное: консульство Великобритании в Восточной Анатолии»[111].

Во многом стихийный протест курдов против армянских реформ, навязанных Берлинским соглашением, был выгоден Османской империи. Невозможность и нежелание их осуществления могла теперь легко списываться султаном на «дикий нрав курдов», как это делалось в отношении восстания Обейдуллы, активно искавшего поддержки со стороны армян и несториан в поисках независимости Курдистана. Однако, с другой стороны, противодействие курдских элит возможному созданию независимой Армении создавало при этом естественную почву для сближения с центральной османской властью на почве политики паносманизма и панисламизма. Курдский фактор, таким образом, играл очень важную роль в том, чтобы помочь султану оттянуть полное выполнение условий Берлинского договора, которые он считал губительными для империи, ведшими к ее распаду, когда преданность аширетных курдов султану могла превалировать над сугубо национальной мотивацией.

«Дикий нрав курдов» нередко становился аргументом султанской дипломатии при объяснении невозможности осуществления возложенных на Порту договорных обязательств в отношении армянского населения. Возможно, этому имиджу способствовали и донесения иностранных консулов, особенно русских, в которых нередко превалировали сугубо оценочные категории в отношении характера противодействия курдов националистической агитации армян на этой территории. Это привело к тому, что в западноевропейской прессе, а также в переписке иностранных консулов курды все чаще фигурировать в качестве «разбойников и неспокойных элементов». Однако в то же самое время в своей внутренней политике султан искал с курдами максимального сближения и поддержки.

Как бы то ни было, но в 1895 году Абдулхамид отдал приказ регулярным войскам и курдских хамидийским формированием взять штурмом Сасун, который являлся оплотом армянских комитетчиков, и в котором армянские националистические настроения носили наиболее ярко выраженный характер. Считается, что жертвами последовавшей резни 1895–1896 гг. стали около 17 тыс. армян, которые были убиты регулярной османской армией и хамидийцами. С точки зрения последующей судьбы курдов, резня армян и реакция европейских стран, и в первую очередь — европейской прессы, выразилась в следующем.

Во-первых, резня!894-1895 rr. послужила удобным поводом для постановки вопроса о ликвидации или существенном ограничении османского суверенитета над всей Восточной Анатолией. Эти обстоятельства вызывали раздражение России, что нашло отражение в письме русского временного поверенного в делах Османской империи Жадовского, который сообщал министру иностранных дел следующее: «Я не скрыл от султана, что он сам, вопреки нашим предостережениям, создал себе ныне безысходное положение в армянских областях, ополчив и вооружив дикие курдские племена и отдав на их произвол христианское население страны. Ныне он сам не в силах обуздать неистовства своих излюбленных полков хамидийе, которые считают себя скорее равноправными союзниками (курсив мой. К.В), чем подчиненными»[112].

Однако с точки зрения имперских амбиций пришедших к власти в 1908 году членов салоникского комитета «Единение и прогресс» актуальность армянского фактора в империи продолжала выражаться еще и в том, что и до, и после младотурецкого переворота дипломатическая активность западных государств вокруг турецких армян, достигнув в середине 90-х годов XIX столетия наивысшей точки, продолжала оставаться «раздражающим фактором» для младотурок, постоянным намеком неминуемости сепаратизма и развала и гибели империи.

Для курдских нотаблей проблема армянского сепаратизма выражалась в другом: в возможно потере власти в Курдистане, что являлось чувствительной проблемой для очень многих курдских злит, и о чем, например, недвусмысленно дал понять в свое время шейх Обейдулла во время своего восстания за создание независимого Курдистана: «Причиной моих тревог и сомнений являются армяне, которые собираются создать в Ване свое независимое государство, а также несториане, которые, находясь под покровительством англичан, подняли здесь английский флаг. Я дам оружие в руки женщинам, но я никогда не разрешу им отнять нашу родину»[113].

В отличие от Обейдуллы, среди курдских интеллектуалов, представителей нарождающегося среднего класса из числа мелких чиновников и среднего офицерства, для которых был характерен поиск национальной идентичности в условиях дальнейшего развития прозападных модернизационных тенденций, заложенных Танзиматом, оставалось довлеющим желание не ссориться с армянами, а по возможности, искать в них союзников в качестве новой нарождающейся политической силы. Более того, учитывая дурную славу хамидийцев, курдские интеллектуалы старались максимально дистанцироваться от них. Так, на письмо Аршака Чобаняна редактор издававшейся в Каире газеты «Курдистан» Абдурахман Бедирхан ответил: «Знаю, что интересы курдов и армян одни и те же, и потому я всегда стремился через свою газету стереть ту ненависть, которая существует между этими двумя народами». Среди курдов, поддержавших движение «Единение и прогресс» основу составлял именно такой подход к отношениям с армянами.

С другой стороны, национальная агитация «За турецкую Армению» естественным образом заставляла проживающих в Восточной Анатолии подданных султана попытаться постичь путем логических умозаключений, «каким образом армяне, не составлявшие согласно официальным сальнаме в этом районе и трети населения[114], но при этом сумевшие сохранить благодаря заботе турецких властей свои культуру и язык, собираются создать здесь свое независимое государство?» — вопрошал в своих воспоминаниях активный участник событий, бывший член иттихадистского комитета Ахмет Куран[115].

Кроме того, в этот период армянским националистам оказывалась мощная материальная и идеологическая поддержка из-за рубежа. Через многочисленные диаспоры, в основном из России, им также поставлялось и оружие. При этом идеологическая роль России в процессе актуализации армянского фактора выражалась еще и в том, что очень многие «армянские народовольцы» обучаясь в престижных учебных заведениях России, оказались под сильным влиянием социал-демократических идей, весьма превратно истолкованных применительно к условиям Восточной Анатолии, С началом разгула черносотенной реакции в России многие из них вынуждены были покинуть Российскую империю и направились на землю исконного проживания своих предков — в Западную Армению, нередко движимые идеей создания там независимого государства. В идеологии дашнаков под Западной Арменией подразумевалась обширная территория в Восточной Анатолии, охватывающая два крупнейших вилайета Османской империи — Ванский и Эрзурумский.

Попытки местных курдских элит договориться с армянскими националистами, безусловно, имели место. Так, в конце 1903 гола шейх влиятельного племени шемдинан Садык, брат Саида Абдулкадира, провел секретные переговоры с руководством партии «Дашнакцютюн». Садык настаивал, что между курдами и армянами есть определенное недопонимание в вопросах разделения интересов и в вопросах самоопределения двух народов. Во время этой встречи Садык заявил: «Вы, христиане, в определенной степени находитесь под нашим покровительством. Если у какого-либо армянина здесь идет носом кровь, то иностранные посольства Стамбуле делают из этого целую трагедию. Te, кто вас притесняют — османы, а всю вину перекладывают на курдов».

Садык предлагал в районах, контролируемых племенем Шемдинан построить на деньги дашнаков оружейную фабрику, которая будет использоваться и управляться дашнаками в своих целях. Также шейх Садык планировал передать в руки дашнаков весь экспорт местного табака в Европу и Египет, при условии, что армяне не будут оспаривать утвержденные им границы Курдистана. Дашнаки должны обеспечить помощь становлению Курдистана со стороны западных держав. Гаро Сасуни в своей книге отмечает, что целью шейха в этот период было создание независимого Курдистана, в то время, как цели дашнаков — на основании достигнутых 1902 году предварительных договоренностей с младотурками — это свержение режима Абдулхамида[116].

Активность в покровительстве турецких армян в пику России проявляла и Англия, Так, российский вице-консул в Ване Маевский на основании впечатлений от погромов 1895–1902 гг., писал в своем донесении, что армянское националистическое движение было вызвано исключительно агитацией некого англо-армянского комитета в Лондоне, который, осуществляя внешнее политическое руководство действиями армянских националистов, требовал от армян воздержаться от политической агитации с требованием отторжения Армении от Турции; «Лондонский комитет не был уверен в настроении армян в Трапезундском, Ванском и Эрзурумском вилайетах, будучи наслышанным, что первые эмиссары и агитаторы пытались вызвать и раздразнить не власти, а именно мусульман и перенести конфликт в религиозную сферу»[117]. Маевский отмечает, что оборонительные меры турецких властей немедленно были раздуты западноевропейской печатью и выставлены, как гонения на христиан: «В восточных вилайетах курды составляют больше половины населения и для обуздания их потребовались бы войска, возможно, поэтому англичане и делали ставку на армян. Все английские агенты в населенных армянами вилайетах были отозваны в начале 1896 года и заменены новыми лицами, получившими инструкции по мере сил успокоить возбужденные умы армян»[118].

Таким образом, очевидным результатом актуализации армянского фактора в регионе в конце XIX века во многом явилось то, что он всколыхнул националистические чувства курдов. Однако курдские интеллектуалы, в большинстве оставаясь в рамках идеи универсального «национального османизма», пытаясь охватить этим понятием и армян. в рамках подобной национальной идеи нередко апеллировали к курдо-армянскому сотрудничеству и видели причину всех бед в султане Абдулхамиде, который созданием курдских полков хамидийе практически поддерживал межконфессиональную вражду между проживающими здесь народами. Подходы и стремления к межгрупповой солидарности курдских интеллектуалов, таких как Джевдед, Сукути, Нурси с армянскими националистами и социал-демократами против режима Абдулхамида были характерны для всего периода подготовки младотурецкой революции. При этом армянское движение во многом явилось вызовом, спровоцировавшим местные элиты из среды курдов заняться поиском такой идентичности, которая позволяла бы эффективно противостоять, особенно в условиях острого армяно-курдского земельного конфликта, возможному отторжению тех территорий, которые курды считали исконно своими. По сути, речь шла об идейном противодействии националистической пропаганде армянской независимости (или автономии под протекторатом западных держав) со стороны формирующихся в Восточной Анатолии курдских политических элит — ага, вождей и шейхов, а также немногочисленных представителей нарождающейся национальной буржуазии среднего класса. Этот аспект видится одним из важных в становлении курдского национального сознания в Османской империи.

Глава 3

Курдское национальное движение начала XX века и его основные агитаторы

1. Эффект модернизации и становление курдского национализма

Во второй половине XIX века «национальная экономика» курдов, основанная не традиционном войлочном и ковровом производстве. находилась в глубоком упадке. В это время в курдских регионах Османской империи и Персии стали активно распространяться иностранные товары (в основном английского, немецкого и русского производства), конкуренции с которыми курдского традиционное производство не выдерживало. Конкретным проявлением этого может служить начавшаяся в конце XIX века активная миграция курдов в Константинополь. Назвать точную цифру курдских мигрантов в столице империи к концу XIX веке достаточно сложно: такие исследования и подсчеты никогда и никем не проводились. По мнению российского посла Зиновьева в 1909 году в тот период в столице их было не менее 30 тыс.[119] Курды были заняты в основном тяжелым трудом, работали носильщиками, портовыми грузчиками. При этом власти принимали усилия для того, чтобы отправить мигрантов обратно в Курдистан. Примечательно. что многие аширетные курды, уезжая в крупные города, обычно поддерживали связи между собой через текке какого-нибудь дервиша, муллы или шейха, Нередко они продолжали платить дань своему ага-покровителю и вождю, которые остались в Восточной Анатолии. Для этого в Стамбуле среди наемных курдов существовали нелегальные мютесселимы (сборщики «племенного» налога). Турецкий исследователь Наджи Кутлай считает, что в результате мультикультурного взаимодействия курдов в Стамбуле с представителями других народов в этот период и возник «кризис курдской идентичности», последствия которого, по мнению ученого, Турция ощущает до сих пор[120]. В это же время из среды курдов стали появляться национальные агитаторы. Сюда следует отнести суфийского поэта муллу Бати, мистика муллу Джезири, и даже революционного поэта Фекийс Тейра[121].

Проблема курдской идентичности в условиях притока курдов в крупные города возникла именно на стыке мультикультурного взаимодействия, находилась под влиянием примера роста национального самосознания балканских народов: сербов и болгар, когда в результате совокупности изменений в экономике, политике и государственной идеологии была остро поставлена проблема новой самоидентификации в условиях меняющегося мира.

Параллельно в Стамбуле формировалась прослойка курдских элит. Это были представители знатных курдских аширетов, чаще всего дети племенных вождей, которые нередко получали современное, в том числе и европейское образование и легко инкорпорировались в новую систему социально-экономических отношений нарождающейся османской буржуазии, в том числе и в части восприятия идеологии «новых османов», а затем и младотурок.

В последней четверти XIX в. и в начале XX в. представители курдских аширетов начали активней вовлекаться в товарно-денежные отношения. Многие беи и ага занимались ростовщичеством, продажей сельскохозяйственных продуктов на рынок. В частности, многие вожди племен раздавали свои земли родственникам и соратникам, что приводило к распаду крупных племен.

В начале XX века националистические поветрия на окраинах империи разъедали империю изнутри: были практически потеряны все Балканы и теперь, как это становилось все более очевидным для проживавших в Восточной Анатолии курдов, настала очередь передела и этого региона под флагом поддерживаемого западными странами мощного армянского национально-освободительного движения. Зарождением курдский национализм во многом обязан неуверенности в будущем Османской империи, когда армянский вопрос, являлся ключевым для многих исторических событий внутренней и внешнеполитической жизни Османской империи. Появление на арене движения «Единение и прогресс» во многом было опосредовано не столько идеологической потребностью создания османской нации-государства, сколько разочарованием в перспективах межрелигиозного братства «всех османов» под скипетром султана. В младотурецком движении участвовало значительное число представителей курдской национальной буржуазии, в основном из Диярбакыра, проникнутых идеей подобного поиска.

Вторым немаловажным фактором, оказавшим влияние на национальную мобилизацию в курдской среде, являлось распространение печатаных изданий и создание типографий по всей стране. Закон о печати 1856 года подразумевал открытие типографии в каждом вилайете Турции. Таким образом, через 26 лет уже 22 вилайета имели собственные типографии, в которых в основном публиковались еженедельные газеты, а также годовые статистические отчеты (сальнаме).

В Восточной Анатолии местное население получало образование в основном в медресе. При этом возрастало влияние государственных школ в крупных городах, особенно в Диярбакыре. Централизованная система образования, распространенная далеко не везде в Восточной Анатолии, позволяла всё же формировать местный средний класс в Диярбакыре, где с 1869 года издавалась местная газета «Диярбакыр». Кроме того, благодаря широкому распространению газет и книгопечатания в Восточной Анатолии здесь стали публиковаться на турецком, а к концу XIX века и на курдском стихи известных курдских поэтов, прежде доступные только рукописях. Это стихи поэта XVII века Ахмеда Хани, проникнутые духом курдского патриотизма: в первую очередь выдающаяся лирическая поэма «Мам и Зин», несколько газелей, а также арабско-курдский словарь. Поэма «Мам и Зин» была издана в начале XX века благодаря стараниям курдских активистов из рода Бедирханов.

Публиковались тогда и стихи современных курдских поэтов. находившегося под влиянием суфийского мистицизма шейха Рыза Талабани (1836–1910) и курдского поэта-патриота Хаджи Кадире Койи (1816–1897) — «придворного» учителя и поэта семейства Бедирханов. В стихах после него наиболее отчетливо звучала идея общекурдского объединения[122]. В целом курдская поэзия была представлена поэтами различных направлений и стилей, стихи которых с развитием издательского дела становились теперь доступны и в печатном виде.

Важным элементом в идейной консолидации курдского национального движения в этот период сыграла газета «Курдистан», которая издавалась в 1898–1902 гг. в Каире, Женеве и Лондоне, а потом была превращена в общественно-политический журнал. Учредителем издания был Мидхад Бедирхан, один из многочисленных сыновей последнего курдского эмира. На первой странице под названием газеты имелась надпись на турецком: «Газета выходит два раза в месяц и имеет своей целью повышение уровня образованности в среде курдов». Однако уже с пятого номера газеты это уведомление делалось на курдском языке. Целью газеты помимо прочего провозглашалось привлечение внимания султана к положению курдов империи. Примечательно, что первые четыре номера газеты «Курдистан» были целиком на курдском языке, а начиная с пятого номера часть статей печаталась и на турецком языке.

Почти все статьи в газете писались ее издателем — Мидхадом Бедирханом. В газете ясно прослеживалась тенденция рассматривать курдов: как «надплеменную дефиницию», которая наряду с определением «Курдистан» приобретала все более выраженное политическое звучание. Однако называть это печатное издание «национальным» или «националистическим» было бы преждевременным, поскольку курды рассматривались Мидхадом Бедирханом в качестве органического и неотделимого элемента Османской империи. В частности. он обращался в открытом письме к султану с просьбой помочь тем курдам, кто вынужден был иммигрировать, спасаясь от «тирании и произвола османских чиновников в Курдистане»[123].

Национальная агитация посредством печати, безусловно, стимулировала национальное сознание курдов, но не определяла. Первые ростки собственно курдского национализма, явившись во многом ответом на рост армянского национализма, в турецких научных кругах именуются обычно термином «курдизм» («Kürtçülük»). Турецкий исследователь М. Мальмисаниж приводит любопытные сведения об издании в 1907 году книги о курдском эмире Бедирхане. Издателями этой книги были члены общества «Азм-и Кави» («Настойчивая сила») — первого нелегального объединения объединения курдов в Дирбакыре, созданного, предположительно, в 1900 году. Упоминаемое общество «Азм-и Кави» иногда также фигурирует в этом источнике просто, как «общество курдов». На первой странице книги имеется следующее предуведомление: «Весь доход от издания этой книги принадлежит курдистанскому обществу «Азм-и Кави»[124]. Об обществе «Азм-и Кави» упоминает Джемиль Кадри, один из основателей в 1911 году студенческого общества «Надежда» («Хеви»), в своих воспоминаниях[125].

Исследователь курдского вопроса историк М. Малмисаниж предлагает считать эту группу первой националистической организацией курдов. Он указывает на то, что на книге, посвященной Бедирхану, отсутствовал год и автор этого издания, поэтому он ссылается на пятый номер журнала «Ичтихад» за 1907 год, в котором сообщалось, что автором этой книги о Бедирхане был издатель и публицист Ахмет Рамиз, публиковавшийся под псевдонимом Люфти. Согласно источнику, написанному другим курдским просветителем, Кадри Джемилем пашой (писавшему под псевдонимом Зинаp Силопи), Ахмет Рамиз Курдизаде с 1900 года был организаторам общества «Азм-и Кави», которое он создал в Диярбакыре при поддержке местного нотабля Фикри Эфенди. В 1904 г. Рамиз отправился в вынужденную эмиграцию в Каир, где продолжил свою деятельность от имени этого «общества»[126]. В опубликованном Кадри Джемилем в середине XX века труде об история Курдистана упоминаются другие учредители этого общества: Фикри Эфенди, мулла Саид Лиджели, мулла Юсуф Хошени, мулла Селим Гонигли и другие. В основном все выходцы из Диярбакыра и Лидже, кроме муллы Селима Гонигли, который был родом из Битлиса. Примечательно, что именно мулла Селим Гонигли из всех членов общества «Азм-и Кави» оставит наиболее заметный след в истории курдского повстанческого движения в этот период: в марте 1914 года он будет руководителем и вдохновителем Битлисского восстания курдов[127]. Другой курдский исследователь, Наджи Кутлай, ссылается на архивные сведения о том, что «Азм-и Кави» была создана в 1890 году в Стамбуле и что Фикри Эфенди и Ахмет Рамиз были среди учредителей этой организации[128].

Мальмисаниж отмечает, что в период создания общества «Азм-и Кави» все его учредители находились а Диярбакыре, который к началу века постепенно начинал превращаться в крупный экономический и просветительско-культурный центр Восточной Анатолии. Достаточно сказать, что здесь, например, была сосредоточена почти половина всех протестантских американских миссий Турции, а жители достаточно оперативно оповещались о происходивших в империи событиях. По всей видимости общество «Азм-и Кави» носило нелегальный характер. Однако конкретные аспекты деятельности этого общества и результаты до конца еще не ясны»[129].

Известно, что наиболее активное участие в деятельности общества «Азм-и Кави» предпринимал издатель Ахмет Рамиз, из-за чего можно судить, что цели общества могли быть только лишь просветительскими. Каире при поддержке Абдуллы Джевдета, одного из основателей общества «Единение и прогресс», он опубликовал, помимо книги об эмире Бедирхане, исследование об истории курдских религий. В 1909 году Рамиз издаст книгу Халиля Хайалы об алфавите языка курманджи[130]. Позднее, в условиях младотурецкой реакции, все опубликованные Рамизом книги и курдском языке будут запрещены указом министерства просвещения.

Среди учредителей общества «Азм-и Кави» также значился мулла публицист Ахмет Хаси, перу которого принадлежат первые публикации языке заза. В 1899 году им был опубликован сборник «Мевлиде Курди», который был напечатан в Диярбакыре на заза и разошелся в Восточной Анатолии большим тиражом. По сути, опубликованные издательств Рамиза книги были первыми печатными изданиями на курдском языке[131]. В 1908 году он переехав в Стамбул, где станет активным участником «курдского клуба».

Сам Рамиз был тесно связан с издательством Абдуллы Джевдета — создателем общества «Единение и прогресс», который позже, после младотурецкого переворота, также перейдет на позиции умеренного курдского национализма в своей политической агитации. В отличие от первых официальных курдских националистических организаций, созданных в Стамбуле сразу после младотурецкой революции, членами и учредителями которых были представители высшего класса, т. е. различные беи, паши, представители дворянства и их дети, диярбакырское общество «Азм-и Кави» состояло из представителей разных социальных слоев: мелкого поместного дворянства, улемов, шейхов и служащих. Единственным представителем влиятельного диярбакырского дворянства в обществе был его соучредитель и покровитель Фикри эфенди. Как пишет Малмисаниж из посвящения книги про Бедирхана становится очевидным, что общество планировало свое дальнейшее существование, если рассчитывало получать доход с книги на свою деятельность»[132].

Отличительной особенностью почти всех членов общества «Азм-и Кави» было то, что они являлись выпускниками религиозных школ медресе или были религиозными деятелями. Но при этом все они были преданы идее пропаганды курского языка и культуры, так что объединяющим их фактором оставалось единство этнической курдской общности.

8 июня 1898 года в армянской газете «Трошак» за подписью «доктор С.» (скорее всего это был Исхак Сукути) была напечатана длинная и эмоциональная статья «Эй>, курды», в которой автор обращал внимание на бедственное положение курдов, проживающих в Восточной Анатолии: отсутствие школ, тяжелое налоговое бремя, продажность местной администрации, назначаемой из центра, и всё это, по мнению автора, «бессовестно замалчивалось центральной властью». Сукути утверждал, что армянские погромы 1894–1896 гг. и вражда между курдами и армянами, которые жили бок-о-бок столетиями, были спровоцированы султаном в виду невежества курдов. Статья заканчивалась призывом открытия школ в курдском регионе и усиления борьбы с неграмотностью.

В 1900 году в той же армянской газете (уже за подписью «Курд») появилась перепечатанная и переведенная на армянский язык статья из газеты «Курдистан». В статье говорилось о том, что деспотический султанский режим, используя власть местных ага, поставил курдский народ в затруднительное положение. В статье указывалась, о необходимости восстановить былые добрососедские отношения с армянами и «рука об руку бороться против деспотического режима». Для этого «группа курдских патриотов», издающих газету «Курдистан», обещала оказывать армянам всяческую поддержку.

После прихода к власти младотурок в 1908 году издание курдских газет и других периодических изданий, заметно выросло. Здесь следует назвать такие издания, как Газета курдского клуба «Взаимопомощь и прогресс» («Кюрт теавюн ве теракки газетеси»), «Хетави курд», «Рожи курд», «Шарк ве Курдистан», «Жин», а также журнал «Банги Курд», издававшийся Джемалеттином Бабаном. Все они издавались в период с 1908 по 1918 гг.

После младотурецкого переворота в 1908 году сразу в нескольких курдских изданиях были опубликованы разные статьи под одним названием: «Курды и Курдистан», авторы которых предлагали свое видение проблемы самоопределения. Одна такая статья была напечатана в газете «Восток и Курдистан» («Шарк ве Курдистан») за подписью знатного нотабля Бедри бея из Малатьи. Он же был автором передовицы первого номера Газеты курдского клуба «Взаимопомощь и прогресс» — статья называлась «Курды и наш племенной героизм». С усилением тюркского националистического элемента в политике младотурецкого триумвирата, по сути пришедшего к неограниченной власти в 1913 году, в курдских периодических изданиях все явственнее стал звучать призыв к осмыслению понятия «курдизма» (то есть, осознания себя курдом) в контексте современных подходом с точки зрения понятия национализма. Так, в четвертом номере журнала «Рожи курд», который издавался курдским студенческим обществом «Хива» («Надежда») была опубликована статья «Курдская нация», которую написал депутат меджлиса от Дерсима Люфти Фикри, активно поддерживавший алевитский ренессанс в Турции: «С момента провозглашения конституции в нашем обществе два основных похода к проблеме национализма. С одной стороны выступают за непризнание различных наций внутри Османской империи, считая османов едиными. Другие же признают существование различных наций в империи и борются за поиск согласия между ними. Сейчас стало очевидным, что те, кто боролись за османизм, потерпели фиаско. Сейчас никому не нужно объяснять, кто такие албанцы, кто такие курды и арабы. Они существуют как данность. Это означает, что национальные идеи завладели их сознанием, и превысили другие существующие для них ценности. Это означает, что система отрицающая существование наций обречена на поражение»[133].

По сути, идеология новых османов, основанная на мусульманском универсализме, стремившаяся оправдать правомочность власти султана совпадать с национальными границами империи, рассматривала курдов, как глубоко инкорпорированный элемент в этот единый национальный организм, в отличие, скажем, от болгар и сербов. В 1903 году армянская газета «Гнчак», выходившая в Лондоне, писала, что «курдские дети, получая среднее, хотя и турецкое образование, соприкасались часто со свободномыслящими элементами в Константинополе, заражались там идеями, против которых так яростно боролось турецкое правительство»[134]. Как пишет Дж. Джалиле, идея независимого Курдистана в конце XIX — начале XX века была популярна среди проживавших в столице просвещенных курдов. Однако скорее, речь шла об осознании собственной национальной идентичности, чем о собственном независимом государстве.

Параллельно с началом XX века в Стамбуле начали сильно беспокоиться усилению самовластия курдских вождей в Восточной Анатолии. Были предприняты попытки установить контроль над действиями хамидие, кое-где происходили даже вооруженные столкновения хамидийцев с регулярными войсками. Однако вполне естественным явлением в этот период было то, что нередко молодые курды, которые заканчивали аширетные школы, проникаясь буржуазно-националистическими идеями, вливались в число тех, кто поддерживал младотурецкое движение. Возможно, это и явилось главной причиной того, что в 1906 году султан закрыл все аширетные школы.

В быстро развивающемся по меркам Восточной Анатолии Диярбакыре происходил в этот период процесс формирования местной городской буржуазной элиты, которая сосредотачивала в своих руках управление землей вокруг Диярбакыра, а также торговлей в городе. Это были представители различных «миллетов», но чаще всего — армян. Однако курдские элиты буржуазной ориентации, представители уважаемых нотаблей, землевладельцев и коммерсантов, также постепенно сосредотачивали в своих руках власть и влияние. При этом местная элита нотаблей, состоящих из курдов, не имела здесь до поры до времени ярко выраженной курдской национальной ориентации. Они считали себя чаще всего турками или османами, почти не говорили на курдском, а в основе их политических взглядов лежало тяготение к принципам османизма, что предопределило их последующее сближение с движением «Единение и прогресс». Курдские представители нарождающегося класса буржуазии, такие, как представители семейства Пиринчзаде или Джемиля паши, уже не демонстрировали стойкой племенной привязанности, как к пережиткам своего курдского прошлого, а предпочитали демонстрировать наиболее стойкую привязанность к интересам своих фамилий, а также к клановым экономическим интересам.

Как отмечалось в свое время многими советскими исследователями, главным аспектом нарождающегося в то время буржуазного движения за конституцию и реформы, оставался ее османистский (псевдо-националистический) характер. При этом нарождающееся к концу XIX века националистическое движение армян, турок и курдов рассматривались новыми османами исключительно в призме межконфессионального размежевания, что до определенного периода составляло для турок и курдов естественную для них общую среду прото-национальной мобилизации на основе принципа османизма, который активно внедрялся в сознание населения национальными агитаторами.

Однако конституционное движение новых осман было обезглавлено Абдулхамидом в 1876 году роспуском парламента и приостановлением действия конституции. В условиях начавшего режима «зюлюма» (реакции) возродить конституционное движение пытались теперь люди с совершенно новой политической мотивацией и политическими целями, нежели у первого поколения конституционалистов. Как политическая организация, общество «Единение и прогресс» находилось под влиянием опыта других подобных организаций, карбонариев, масонов и т. д. Организованный изначально молодыми студентами комитет подразумевал высокую долю конспирации. Вступавший в их число младотурок мог знать в лицо от силы трех человек из этой организации. Основной задачей вступавшего в круг младотурок было организация отделений этой нелегальной группировки в провинциях Османской империи или за ее пределами с целью агитации за восстановление конституции и ограничение (или свержению) власти Абдулхамида.

Новое поколение османских реформаторов, выросшее в режиме абдулхамидовской реакции, в ответ на рост национального самосознания других народов империи стремились развивать «доктрину османизма» и призывали к объединению всех граждан империи вне зависимости от классовой, социальной, национальной или религиозной принадлежности на основе идеологии равенства и братства. Подобный османизм, как официальная доктрина национального объединения подданных империи, просуществовал примерно до 1911–1912 гг., пока поражение Османской империи в Триполитанской и двух Балканских войнах, и как следствие, отторжение от империи Балкан, Крита, Йемена, Ливии лишили младотурок иллюзий о перспективах национального единения на основе какой-либо приемлемой для мусульман и немусульман объединяющей национальной идеологии. Уже после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и отторжения от империи части Балкан, идеологи «нового османизма» не рассматривали греков и болгар, а также другие христианские народы в качестве гетерогенного элемента империи[135].

Реформы Танзимата послужили безусловным толчком развитию национального сознания и турок, и курдов. В случае с турками это выражалось в возникновении стремления к поиску путей выхода из арабо-персидской культурной общности. При этом подъем национально-освободительного движения нетурецких народов и всевозрастающие претензии западных держав на наследство «больного человека Европы» сразу же направили эти поиски в русло османского национализма. Турецкий автор Кемаль Карпат признает, что идея национализма в этот период прививалась массам посредством религиозных представлений. Нелишним также и вспомнить, что еще К. Маркс писал, что «Коран и основанное на нем мусульманское законодательство сводят географию и этнографию различных народов к простой и удобной формуле деления на две страны, две нации: правоверных и неверных, мир ислама и мир войны»[136].

Представители революционно настроенного мусульманского населения империи, в том числи и представители нарождающейся буржуазии в условиях острейшего социально-политического кризиса искали новые формы политической самоидентификации. Советский историк И. Сенкевич отмечает своеобразие общественно-политической жизни Османской империи в конце XIX — начале XX века тем, что турецкое революционное движение развивалось параллельно с более мощным освободительным движением нетурецких народов в составе Османской империи»[137]. Для османов, то есть для тех, кто воспринимал эту универсальную национальную идентичность, армянский национализм был опасен в первую очередь тем, что подрывал основу групповой солидарности в обществе, при том, что традиционная идеология такого общества по сути являлась оправданием конфессионального партикуляризма.

Учитывая острое межконфессиональное размежевание между народами, историческая задача младотурок заключалась в том, чтобы создать новую общественную идеологию, а это было невозможно без хотя бы частичного принятия тех позитивистских взглядов, в рамках которых существовал весь европейский национализм в том виде, как он был рожден французской революцией, и которые вступали в противоречия с традиционными взглядами и ценностями исламской уммы того времени.

Важнейшим катализатором роста собственного националистического самосознания курдов Османской империи явилось младотурецкое движение в Турции, которое возникло в конце XIX века, когда в 1889 году в Стамбульском военно-медицинском училище было создано тайное общество «Османское единение», которое затем получило название «Единение и прогресс» («Иттихад ве тарраки»). Считается, что эта организация и положила начало младотурецкому движению, и в последствие к ней примкнуло значительное число учащейся молодежи. Первая младотурецкая организация состояла из нескольких человек: албанца Ибрагима Тамо, курдов Исхака Сукути[138] и Абдуллы Джевдета, черкеса Мехмеда Решида и бакинца Али Хусейзаде. В дальнейшем число членов тайного общества выросло до 25 человек, в основном, за счет курсантов военного училища.

Помимо общества «Единение и прогресс» в других регионах Османской империи существовали в этот период аналогичные нелегальные организации„, такие, как «Меденийет-и Исламийе» и «Ватан» в Сирии, Арабский революционный комитет в Хиджазе и другие, Позднее все они вольются в единое революционное движение под крышей общества «Единение и прогресс»[139]. Задача идеологов этого поколения «новых османов» заключалась, помимо борьбы за восстановления конституции, еще и в создании в рамках империи такой универсальной национальной идентичности, которая была бы приемлемой для всех этнических и конфессиональных «миллетов» империи. Младотурки основывали свою доктрину на переосмыслении ценностей ислама путем прямого переложения на Османскую империю опыта национально-государственного строительства, характерного, например, для Европы и США. Однако позднее стало очевидным, что «османистская» идеология первых младотурок не оказывала никакого влияния на экономику, социальный строй, социальные отношения и бюрократический аппарат, и посему оставалась лишь в рамках софистических размышлений. Доктрина османизма не противопоставлялась также и навязываемой режимом султана Абдулхамида доктрине панисламизма, в котором многие позитивистски настроенные младотурки видели источник острых межконфессиональных противоречий и старались нивелировать их в горниле воображаемого гражданского общества, созданного под эгидой османизма, но при сохранении халифата, как духовно-образующей системы. Как бы то ни было, но уже в ранней младотурецкой идеологии прослеживалось влияние антиклерикальных секуляристских идей.

С расширением активности и агитации общества за конституцию, его сторонниками постепенно становились и представители офицерства. Поскольку представители христиан до 1910 года не могли служить в армии, в среде лояльного иттихадистам офицерства преобладали турки, албанцы, арабы и курды. При этом нетурецкое офицерство, помимо разделяемых всеми сторонниками иттихадистов либеральных конституционных идей, ратовали за ту или иную форму культурной автономии или даже независимости тех народов, представителями которых они являлись. В первую очередь это касается албанца Ибрагима Темо, по сути, соучредителя общества «Единение и прогресс» вместе с курдом Абдуллой Джевдетом. Что же касается немногочисленного курдского офицерства, то из наго вышли целый ряд убежденных сторонников движения иттихадистов, которые впоследствии стали столь же убежденными сторонниками курдской автономии и независимости. В частности, это генерал Шериф паша, пользовавшийся до поры до времени большим доверием самого султана, Мустафа паша из Сулеймании, а также ставший в период правления младотурок влиятельным журналистом и писателем Кемаль Фавзи Битлиси.

В подтверждение степени лояльности курдских младотурок османскому государству важным тезисом выглядит утверждение, что в период становления идеологии османизма происходило заложение идеологического базиса, в том числе и в систему турко-курдской интеграции в единый национальный организм с планируемой постепенной трансформацией в нацию-государство. Между тем достаточно идеалистическая уверенность лидера первого поколения новых османов Намыка Кемаля в том, что образование и агитация на почве религиозной общности способны нивелировать межэтнические противоречия, а не обострить их, была опровергнута самим ходом последовавших исторических событий. Важно отметить, что османизация в тот период не подразумевала туркизацию. Однако государственный турецкий язык османов автоматически превращал турок в представителей т. н. «доминантной» этнической группы, которые видели в национальном сепаратизме (после 1878 года — в первую очередь армян) угрозу целостности всей империи. Как уже указывалось выше, армянский сепаратизм находил свое выражение в первую очередь в спорах по земельным вопросам — т. е. в борьбе за территорию, когда националистически ориентированные армяне начали активно вести агитацию за освобождение армянского крестьянства от кабальной зависимости на почве порочной практики «кяфиризма», от властвовавших в Восточной Анатолии курдских ага и беев.

При этом к концу XIX века возможный поиск национальной идентичности у курдов Османской империи в рамках традиционных для теократического характера государства подходов основывался на конфессиональном разграничении на «своих» и «чужих». Немногочисленная, но влиятельная нарождающаяся буржуазия, интеллигенция, средний класс, проживавшие в Восточной Анатолии, видели еще не артикулируемую, но уже отчетливо ощущаемую угрозу потери своей родины (или вотчины, т. е. Восточной Анатолии) и как следствие — своей собственной идентичности. Разрешить эту проблему, причем, каждый по своему, пытались курдские просветители, шейхи, а также племенные вожди.

С конца XIX века султан стремился поддерживать тесные связи с представителями традиционных курдских династий, в первую очередь — с Бедирханами. Порта, зная об ослаблении влияния шахского Ирана на Курдистан, пригласила влиятельного вождя племени шикак Мехмеда Агу для переговоров в Стамбул. В Стамбуле Мехмед Ага установил тесные отношения с представителями семейства Бедирханов, в частности, с племянником Бедирхана Абдуреззаком, который до этого был секретарем посольства в Петербурге, а затем служил церемониймейстером султанского двора[140]. После смерти Мехмеда Аги вождем курдского племени шикак в Иране стал Симко Ага, старший брат которого Джехвер Ага имел тесные контакты с младотурецкими активистами[141].

В это же самое время, то есть в самом начале XX века, активность в деле пропаганды идей восстановления конституции соседствовала в Европе с пропагандой идей курдизма и началом национальной курдской агитации, которая в Восточной Анатолии и в Верхней Месопотамии велась со своими особенностями, обусловленными характером властвовавших здесь курдских элит. Здесь нужно отметить, что чтение запрещенных в империи газет и участие в такиййе — тайных религиозных собраниях дервишей, последователей того или иного ордена или шейха — становились в этот период важным каналом распространения националистической агитации в среде курдов. В этот же период отмечается рост национальной мобилизации и в среди алевитов (кызылбашей) — представителей так называемого религиозного «миллета», важнейшей идеологией которого являлось неподчинение власти халифа, поскольку алевиты считались шиитами. Для алевитов, в число которых могли входить как турки, так и курды, и даже армяне, принявшие ислам, понятие халифа никогда не носило такого сакрально-мотивированного характера, какой он имел для суннитов, и поэтому они быстрее, чем другие мусульмане оказались восприимчивы к национальной идеологии либерализма времен французской революции с ее лозунгами о равенстве, братстве и прогрессе.

При этом подавляющая часть националистически ориентированных курдов-суннитов оставались последовательными сторонниками исламского государства — что после прихода к власти младотурок станет основной причиной их недоверия к новой власти в Стамбуле. Националистические взгляды курдов транслировались в общество при самом активном участии сыновей двух влиятельных курдских династий: Бедирханов и потомков шейха Обейдуллы. Политическое развитие курдов в этот период было тесно связано с развитием наиболее влиятельных династий, фамилий, степенью близости их султану. Между тем, именно Бедирханы (а точнее, представители рода Бабан) оказывались во главе практически любого восстания или заговора курдов, которое властям удавалось разоблачить в Восточной Анатолии в конце XIX века. Достаточно упомянуть, что у Бедирхана было более двадцати сыновей, младшее поколение из которых взялось активно пропагандировать идею курдизма, как инструмента общекурдсюй мобилизации в Восточной Анатолии, в Северной Месопотамии, а так же и в Европе.

Чтобы понять специфику формирования национальных идей курдов в Османской империи, необходимо обратиться к анализу деятельности основных курдских агитаторов, которым не были свойственны те или иные видения концепции курдского национализма. В конце XIX века в Восточной Анатолии в среде представителей диярбакырской мелкой буржуазии, которые не были тесно связаны аширетиыми узами и никак не акцентировали свое курдское происхождение, начинала нарастать обеспокоенность активностью армянских националистических организаций. Будучи курдами, они острее, чем турки ощущали кризис собственно идентичности на фоне резкого подъема армянского движения в Восточней Анатолии. При этом обучавшиеся в Стамбуле курды Абдулла Джевдет и Исхак Сукути, стоявшие у истоков движения «Единение и прогресс», равно как и присоединившийся позднее к движению Мехмет Зия, взявший после младотурецкого переворота фамилию Гёкальп, были представителями тех слоев реформаторов, которые выступали за реформы по западноевропейскому образцу, противодействуя клерикализации общества, с отстаиванием османских националистических позиций, в основном, с позитивистских точек зрения.

2. Бедирханы

С 1898 году сын эмира Бедирхана Мидхад начал издавать в Каире газету «Курдистан», выходившую как на турецком, так и на курдском языке. Газета доставлялась в Дамаск и Алеппо, где распространялась в среде наиболее малоимущих курдов, приезжавших туда на заработки. Не умеющим читать курдам, сезонным рабочим, носильщикам, грузчикам эта газета нередко зачитывалась вслух. Газета выходила нерегулярно, однако тираж каждого номера составлял примерно 2000 экземпляров[142].

Не будет преувеличением считать, что каждый из 21 сыновей эмира Бедирхана в той или иной степени был предан идее курдской государственности, тем более, что сыновья Бедирхана не признавали поражение своего отца в 1847 году и ликвидацию полунезависимых курдских мирликов. В условиях распада Османской империи и подъема национально-освободительного движения на окраинах империи, потомкам знаменитого эмира грезилась идея восстановления обширного курдского бейлика, но уже как независимого государстве. Просвещенческая и пропагандистская активность братьев Бедирханов получила сильнейший стимул, используя такой мощный рупор, как периодическая печать и книгоиздание.

В 1879 году двое из сыновей Бедирхана подняли мятеж Бухтане, который усилиями властей быстро был подавлен. Незадолго до него английский консул в Эрзуруме майор Генри Троттер так описывал характер заговора: «По полученным сведениям в Южном Курдистане назревает восстание. Во главе него стоят сыновья известного эмира Бедирхана Хусейн и Исмаил[143]. Они подняли восстание, за которым просматриваются интриги русских. Количество восставших — от 5 до 20 тыс. Они хорошо вооружены в основном оружием со времен последней войны — ружьями марки «Винчестер» и «Генри Мартини». В телеграмме, пришедшей от местного вали сообщалось, что между восставшими и силами правопорядка произошли столкновения и что курды понесли большие потери»[144].

Активность Бедирханов на этом не заканчивалась. В 1880 г. другой сын Бедирхана выступал в качестве посредника между правительством и шейхом Обейдуллой во время подавления его восстания. В 1889 году двое сыновей Бедирхана — Эмин Али и Мидхат вновь попытались организовать восстание нескольких курдских племен, однако заговор был раскрыт и братьев удалось арестовать еще до того, как они перешли к активным действиям. В сентябре 1898 года произошли массовые аресты большинства членов этого обширного семейства по обвинению в подготовке нового восстания в Курдистане, однако детали этого обвинения нам неизвестны.

Почти все статьи в газете «Курдистан» писались ее издателем — Мидхадом Бедирханом, одним из многочисленных сыновей эмира Бедирхана. В одной из передовиц было опубликовано открытое письмо султану Абдулхамиду II, выдержанное в стиле сдержанного подобострастия перед монархом. Однако в письме уже ясно прослеживалась тенденция рассматривать курдов, как «надплеменную дефиницию», которая наряду с определением «Курдистан» приобретала все более выраженное политическое звучание. В это же время у издателя газеты «Курдистан» Мидхада Бедирхана было множество позиций, которые сближали ее с либеральными сторонниками конституционных реформ, Газета распространялась в Европе при посредничестве курдских активистов Иттихада: Абдуллы Джевдета и Исхака Сукути, а также доставлялась непосредственно в Курдистан через Сирию. Часть тиража распределялась между курдскими портовыми рабочим Сирии, где газету, в виду почти поголовной неграмотности курдов, нередко зачитывали вспух. То же самое происходило и в Адане. Как отмечает курдский исследователь Наджи Кутлай, наемные рабочие в Адане и Сирии первоначально являлись основной аудиторией этой газеты»[145]. Основными темами передовиц становились пропаганда курдского языка, культуры; поднимались насущные вопросы образования в среде курдов, вопросы курдо-армянских отношений. Примечательно, что в передовице первого номера газеты Бедирхан пишет о «русской угрозе», как о факторе, перед которым необходимо объединение курдов[146]. Также слова о «русской угрозе» встречаются в 6-ом и 15-ом номерах этой газеты. Как отмечает курдский исследователь М. Бозарслан, который перевел и издал статьи из газеты «Курдистан» на турецком языке, никаких подтверждающих аргументов такой угрозы Бедирхан не приводит, что, скорее всего, является отражением его его личного недовольства симпатиями России в отношении армян.

В 24-ом номере газеты был опубликован обширный материал по курдской истории, в 29-ом в статье «Курды и будущее Курдистана» автором с буржуазно-националистических позиций анализируется положение курдов в Османской империи, как отдельного народа. В одном из номеров «Курдистана» было опубликовано открытое письмо Бедирхана к султану, в котором тот просил не чинить препятствий для распространения его газеты в Восточной Анатолии и в Стамбуле.

Активной просветительской деятельностью и курдской агитацией в этот период занимался и Эмин Али Бедирхан. Он родился на Крите во время ссылки своего отца и получил из всех своих братьев наиболее всеобъемлющее европейское образование. Он изучал юриспруденцию на Крите и позднее стал работать в должности государственного прокурора в Салониках, Адане и Конье. После переезда издательства «Курдистана» из Каира в Женеву, ответственным редактором газеты стал брат Эмина Бедирхана Абдуррахман, который имел тесные контакты с курдскими иттихадистами в Вероне. Начиная с шестого номера, изданного уже в Женеве, в газете стали активно публиковаться материалы о необходимости внедрения понятия османской национальной идентичности для всех граждан империи при условном сохранении особенных национальных черт каждого народа. В этом чувствовалось безусловное влияние взглядов Абдуллы Джевдета, о котором речь пойдет ниже.

В 1906 году вместе со своим двоюродным братом Абдуреззаком, который служил при дворе султана, и братом Али Шамилем, военным комендантом Ускюдара, Эмин Али был обвинен в организации убийства стамбульского муниципального начальника Рыдвана Паши в виду очевидности «курдского следа» в этом убийстве. Между Рыдваном и старшим представителем семейства Бедирханов Али Шамилем пашой возник конфликт из-за строительства дороги в Стамбуле рядом с поместьем Бедирханов в районе Ускюдар. В результате стычки с силами правопорядка был убит племянник Али Шамиля. В качество кровной мести за это людьми Бедирхана был убит сам Рыдван паша. И хотя вина Эмина Али Бедирхана в этом убийстве не была доказана, он «на всякий случай» был сослан султаном в Ыспарту вместе с семьей.

Позднее, с приходом к власти младотурок, Эмин Али ненадолго вернется в Стамбул, где вместе с Абдулкадиром создаст первый националистический «курдский клуб» — «Взаимопомощь и прогресс». Однако вскоре из-за возникших трений и соперничества их главное детище в виду разнополярности видения Абдулкадиром и Бедирханом политического будущего Курдистана просуществует достаточно недолго.

Известный курдский националист из Диярбякыра Джемиль Кадри писал в своих воспоминаниях, что рождение национализма в этот период было результатом страха перед будущим, и не был никак связан с приходом младотурок к власти: «Во времена хаоса в Османской империи те курдские беи и нотабли, которые были глубоко инкорпорированы в османскую систему, впали в панику. Они видели в пропаганде курдизма единственное свое спасение /…/ Однако из-за внутриклановых конфликтов и борьбы за власть между потомками Бедирхана и потомками Обейдуллы эта организация просуществовала недолго»[147].

Осман Бедирхан, который наряду со своим братом Хусейном не раз обвинялся в участии в подготовке курдского восстания, находился в это время в Каире, где являлся организатором и активным участником иттихадистского кружка. Его диссидентская летальность поддерживалась здесь и другими курдами, такими как Дамат Махмут и Саид Халим. Нельзя не упомянуть и Мустафу Эджельякинзаде, который в чине начальника жандармского управления Бейрута активно помогал Бедирханам в распространении нелегальной агитационной литературы в Сирии, которая доставлялась из Каира и Европы[148]. Также имеются свидетельства о близости к младвтуркам Махмуда Бедирхана, а также его сына Салиха Авни бея, которые в 1897 году обвинялись в участии в подрывной деятельности в рамках организованной группы («джемийет-и фесадиййе»)[149].

Другим заметным представителем династии Бедирхана, оставившем значительный след в пропаганде курдизма, а затем — и курдского национализма был брат Эмина Али Абдуррахман Бедирхан. В 1899 году он был обвинен в участии в заговоре против султана и, будучи представителем знатного рода, выслан в Швейцарию, где им были установлены тесные контакты с курдами-иттихадистами: Абдуллой Джевдетом и Исхаком Сукути. И хотя в этот период в виду усилий султанского представителя в Европе Ахмеда Джелалетдина паши активность иттихадистов в Европе была заметно снижена, Абдуррахман Бедирхан активно участвовал в распространении знаний о культуре курдов среди европейцев. В частности, советский востоковед Дж. Джалиле упоминает имена таких востоковедов, как М. Хартманн и Х. Макао, которые часто общались с Абдурахманом в Европе. Иттихадистский журнал «Османлы» и «Курдистан» издавались в Женеве в одной типографии. Кроме того, оба издания — «Курдистан» и «Османлы» — совместно пересылались в провинциальные отделения комитета «Единение и прогресс» в Османской империи. Абдурахман Бедирхан также принимал активное участие в написании статей и для газеты «Османлы». В частности, в самом начале XX века в этой младотурецкой газете стало появляться все больше материалов, в той или иной степени затрагивающих проблемы национальных окраин империи, требования равноправия для арабов, армян, албанцев, курдов.

3. Саид Абдулкадир

Сын шейха Обейдуллы Саид Абдулкадир (1851–1925) из рода Шемдинан был одним из наиболёе влиятельных курдских националистов. В 1925 г. он был казнен республиканским режимом Турции, как организатор и вдохновитель вооруженного восстания курдов под предводительством шейха Саида. В отличие от своего отца он считался сторонником более умеренного национализма и видел необходимость и целесообразность в предоставлении Курдистану внутренней автономии в границах Османской империи, Позднее Абдулкадира и его последователей будут называть «автономистами», т. е. сторонников автономного существования Курдистана, в отличие от Бедирханов, которые в большинстве своем после наступления младотурецкой реакции в 1909 году удвоили усилия над подготовкой восстания с целью создания полностью независимого Курдистана под протекторатом России или Англии. Нужно сказать, что скрытое соперничество Абдулкадира с Бедирханами будет проходить красной нитью в истории зарождения курдского национализма. Эта борьба заставляла потомка шейха Обейдуллы вести сепаратные переговоры за спиной младотурок, которым он демонстрировал свою полную лояльность, будучи членом Сената, в том числе и переговоры с Россией, возможно, что не столько с целью создания независящего Курдистана, сколько с целью недопущения усиления влияния Бедирханов в возможном независимом политическом образовании.

Саид Абдулкадир родился в 1851 году в Хаккяри и его воспитание осуществлялось согласно канонам ордена Накшбанди. В 1879 году во время восстания своего отца шейха Обейдуллы он участвовал в качестве командира курдского отряда в военных операциях против регулярных османских войск. После поражения вместе с отцом был сослан в Хиджаз, откуда в 1890 году вернулся в Стамбул и тайно вступил в Общество «Единение и прогресс» — предположительно в 1895 году[150].

В 1896 году Абдулкадир был вовлечен в заговор с целью низложения Абдулхамида. Летом 1896 года влиятельные курдские нотабли, опасаясь возможного вмешательства иностранных государств в связи с армянской резней 1894–1896 гг., заручились поддержкой Кязима паши, командира первой стамбульской дивизии с целью похищения наследника престола Решада и получения взамен фетвы шейхульисалма о низложении Абдулхамида. Заговор тогда провалился из-за предательства одного из участников и в 1896 году Саид Абдулкадир был сначала арестован, а затем сослан в Мекку.

После смерти своего отца шейха Обейдуллы Абдулкадиру было разрешено вернуться в Стамбул. Однако он стремился, согласно своему статусу знатного шейхства, обосноваться и в Курдистане. В этом ему мешало соперничество с его младшим братом, Мухаммедом Садыком, который, получив амнистию от османского правительства, после смерти отца унаследовал титул бабанского шейха, поскольку, в отличие от Абдулкадира, постоянно проживал в Восточной Анатолии и имел, к тому же, в своем распоряжении около 10 тыс. вооруженных курдов[151]. Однако Абдулкадир не терял надежды, что рано или поздно именно ему придется унаследовать «мантию шейха своего отца»[152]. В своей политической деятельности Абдулкадир остановился на политической карьере в Стамбуле, став активным членом комитата «Единение и прогресс». Это было весьма нетипичным поступком, поскольку шейх Абдулкадир был представителем религиозного истеблишмента, в отличие от итгнхадистов, которые хоть неявно, но все же целенаправленно боролись с властью султана и халифа».

В отличие от Курдистана, влияние шейха Абдулкадира среди 30-40-тысячного курдского населения Стамбула, куда входили как приехавшие на заработки простые носильщики, а также просвещенные курды и студенты, было огромным. Султанский двор, несмотря на наличие обвинений в участии в заговоре с целью свержения султана, относился в Абдулкадиру с должным пиететом, понимая его силу и влияние.

После того, как Абдулкадир стал активнее вовлекаться в деятельность общества «Единения и прогресс», в среде стамбульских курдов стало столь же активно поддерживаться мнение, что в случае прихода к власти иттихадистов для курдов наступят счастливые времена полного равноправия и свободы. Примерно в это же время, то есть во времена своего членства в обществе «Единение и прогресс», Абдулкадир начал оказывать финансовую поддержку изданию газеты «Курдистан» в Европе[153].

Таким образом, диссидентизм Абдулкадира, а также его настойчивое желание связать себя с реформаторскими кругами резко контрастировали с действиями его отца. Он дистанцировался от Курдистана, где авторитет и уважение его отца Обейдулы позволило бы ему стать уважаемым и влиятельным шейхом, и окончательно решил связаться со стамбульскими конформистами. К тому же обосноваться в Восточной Анатолии Абдулкадиру позднее будет мешать соперничество со своим племянником — Саидом Таха, который сосредоточит в своих руках значительную власть в Курдистане после смерти его брата шейха Садыка в 1911 году. Шейх Таха был убежденным курдским националистом, который вел пропаганду сред иранских курдов за объединение Иранского Курдистана и Турецкого Курдистана в качестве независимого государства. В 1912 году младотурецкое правительство стремилось помирить Абдулкадира со своим племянником. Саид Таха был доставлен в Стамбул, где курдское студенческое общество «Хива» выступило посредником в деле примирения двух шейхов[154]. Однако примирения так и не случилось.

Абдулкадир был сторонником и ярким представителем автономистского течения в среде курдских националистов, и при этом — представителм наиболее религиозно ориентированного рода Шемдинан, находившегося под сильным влиянием ордена Накшбанди — наиболее распространенного в среде курдов. При этом в число политических сторонников Абдулкадира входили не только влиятельные, но и простые курды, проживавшие, или уехавшие на заработки в Стамбул — носильщики, разнорабочие и т. д. Так, после переезда Абдулкадира в Стамбул перед его домом, особенно по религиозным праздникам, собиралась большая толпа курдов, среди которых были как представители среднего класса, так и простые носильщики.

Влияние Абдулкадира среди курдов было на руку сторонникам «Единения и прогресса», которые были кровно заинтересованы в самой широкой социальной поддержке своих замыслов по свержению режима Абдулхамида и восстановлении конституции. В начале 1910 года (во многом, «в благодарность» за политическое союзничество) Абдулкадир будет избран в верховную палату (Сенат), потом — его председателем и будет оставаться его членом до 1920 года.

Как пишет Хакан Озошлу, Абдулкадир заработал свой авторитет в среде курдов частично благодаря своему происхождению, частично благодаря наследуемому религиозному образу «шейхства» (сам Абдулкадир в традиционном понимании никаким шейхом, конечно же, не был, хотя в обращении к нему присутствовало слово «шейх»), а позднее к его авторитету прибавится и то, что он будет занимать высокие государственные должности после младотурецкого переворота. Кроме того, он является своеобразным символом политической лояльности младотурецкого режима институту шейхства в империи.

Влияние рода Обейдуллы на курдов и Курдистан в Османской империи первые год-два после младотурецкого переворота было, на наш взгляд, сильнее и шире, чем у Бедирханов. Несмотря на то, что Абдулкадир долгое время находился в изгнании, по возвращению в Стамбул у него оказалось множество сторонников, в том числе среди курдских ремесленных гильдий. Также, как уже отмечалось, Абдулкадир в 1910 году стал членом Сената и Председателем государственного совета в правительстве младотурок.

4. Абдулла Джевдет

Курдский национализм формировался не только благодаря деятельности представителей знатных фамилий. Он являлся во многом интеллектуальным продуктом нарождающегося курдского среднего класса, хотя собственно «курдизм» на начальном этапе не акцентировался в их политической агитации. Это были агитаторы, которые стояли на научных позициях позитивистских наук и, практически потеряв связь с аширетной традицией и верой в халифат, стремились к поиску новой объединяющей империю политической идентичности, именуемой нацией. Образно говоря, представители этого крыла были более «националисты», чем «курдисты», т. е. являлись представителями курдской интеллигенции, активно стоявшими на позициях османизма, как способа единой национальной самоидентификации. Большинство из них были активными участниками движения «Единение и прогресс»: Абдулла Джевдет, Исхак Сукути, Мехмет Зия (Гёкальп).

В 1895 году многие слишком активные агитаторы из иттихадистских кружков были схвачены, осуждены и приговорены к ссылке в Триполи — один из наименее приспособленных для жизни цивилизованного человека уголков империи. В 1900 году части из них удалось бежать в Женеву, где была создана группа «Энтузиазм и прогресс», основной костяк которой составляли активисты иттихадистов и другие оппозиционеры режиму Абдулхамида. В числе них упоминаются представители семейства Бедирханов, Ахмет Риза, Хилми бей.

Примером разновекторного поиска курдской национальной идентичности в среде нарождающейся курдской интеллигенции, буржуазии и среднего класса, не принадлежащих к династийным фамилиям, может служить специфический опыт постижения принципа национализма тремя выходцами из Диярбакыра — Мехметом Зией (Гёкальпом), Абдуллой Джевдетом. Все они сыграют заметную политическую роль в истории короткого пребывания младотурок у власти. Это были выходцы из нарождающегося среднего класса — в основном, из числа проживавших в крупных городах Восточной Анатолии мелких чиновников, военных и врачей. Несмотря на то, что Зия Гёкальп по материнской линия происходил из курдов заза, он станет известен, как главный основоположник идеи туркизма и туранизма, и, будучи своеобразным идеологом младотурецкого триумвирата, во многом будет нести ответственность за последствия национальной политики младотурок. Абдулла Джевдет останется в истории Турции влиятельным антиклерикалом и философом-позитивистом, одним из создателей общества «Единение и прогресс». Однако вскоре после младотурецкого переворота он перешел в оппозицию к младотуркам на политических принципах курдского национализма.

Абдулла Джевдет был родом из города Арапкирли и происходил из курдского племени атма. Он родился в семье муллы и получил начальное образование в Арабкире, в провинция Харпут. В 1884 году в возрасте 15-ти лет он перебрался в Стамбул, где поступил в военно-медицинское училище. Там он стал одним из организаторов комитета «Османское единение», позднее переименованное в общество «Единение и прогресс». Целью общества заявлялись восстановление Конституции, запрещенной султаном в 1876 году и утверждения принципов османизма в идеологии национального единения и спасения Османской империи. На Джевдета оказали влияние взгляды западных философов-материалистов и распространенная в XIX веке критика религии, как консервативного пережитка прошлого. В вопросах национальной идеологии Джевдетом пропагандировался отказ от господствовавшей в Османской империи парадигмы «государство ради религии» и предлагалась идейно-политическая парадигма «государство ради нации». Этот тезис Джевдета практически слово в слово будет позднее реализован Ататюрком, который на стадии национально-освободительной борьбы находился над сильным влиянием воззрений этого курдского философа.

Среди его последователей нужно безусловно назвать и Зию Гёкальпа, для которого позитивистский подход к определению термина национализма во многом стал отправной точкой поиска собственно «тюркско-туранского» национально-образующего элемента национального строительства в Турции.

Один из турецких историков писал о Джевдете: «Его идеи создали интеллектуальное движение, которое вдохновляло и апеллировало к изменению ментальности народа, от имперского мышления — к национальному, от религиозности к секуляризму, от Востока к Западу»[155]. Идеология подобного мессианства, вера в конституционный режим, как панацею от обрушившихся на империю бед и несчастий на фоне военных поражений империи и роста национально-освободительного движения сначала христианских, а потом и арабских ее окраин, вера в позитивистские науки, силу разума казались спасительным подспорьем в поиске новой национальной идеологии.

С другой стороны, ни Джевдет, ни Сукути не являлись теми типами лидеров, которых курды, как отдельный миллет в Османской империи, могли бы наделять соответствующей харизмой, в отличие от шейхов и племенных вождей. Превращение же общества «Единение и прогресс» в политическую организацию привело к тому, что иттихадисты принялись решать вопрос национального объединения народов-миллетов путем обеспечения равного представительства в парламенте, то есть с целью обеспечения справедливого распределения между миллетами такого ресурса, как власть.

В 1894–1895 гг. сразу после окончания военного медицинского колледжа Абдулла Джевдет отправился в непродолжительную поездку в Диярбакыр, где в это время свирепствовали эпидемии холеры. В этот период он тесно общался с Зией Гёкальпом, которому по стечению обстоятельств ему пришлось спасать жизнь после попытки самоубийства. Они до некоторых пор оставались друзьями и Гёкальп подчеркивал, какое влияние на философские взгляды оказали позитивистские воззрения доктора Абдуллы Джевдета. Позднее, после прихода младотурок к власти, когда Гёкальп станет главным идеологом этого движения и будет активным сторонником идеи туркизации общества в ущерб интересам других национальностей, Джевдет выскажет сожаление, что он спас тогда в 1894 году в Диярбакыре жизнь этому курду и вытащил пулю из его головы[156].

О характерном раскладе сил в нарождающемся курдском движении в тот период свидетельствует француз Э. Рамзо: «Хотя Абдурахман Бедирхан и печатал в Лондоне журнал «Курдистан», это не мешало ему активно поддерживать деятельность новых османов (т. е. сторонников османской национальной идентификации К.В.). В числе последних было немало курдов: такие, например, как Абдулла Джевдет и Исхак Сукути, которые принимали непосредственное участие в создании общества младотурок. Однако они воспринимал себя скорее, как турок, или, в крайнем случае, османов но не как курдов с точки зрения их национальной самоидентификации»[157]. Примечательно, что Абдулхамид в своих воспоминаниях говорил о том, что курды Джевдет и Сукути были тесно связаны с французскими и итальянскими масонскими ложами и получали от них денежную помощь»[158]. Но это, на наш взгляд, является чистой апологетикой: деньги они получали непосредственно от самого султана через османские посольства в Европе, о чем будет сказано ниже.

В 1895 году за участие в антисултанской деятельности Джевдет был сослан в Триполи, где некоторое время работал в местной больнице. Узнав о том, что его, как наиболее неблагонадежного политического ссыльного, хотят направить служить врачом вглубь Ливии, Джевдету в 1897 году удалось бежать из Триполи в перешедший к Франции Тунис, а оттуда — в Европу. Перебравшись в Женеву, Джевдет стал активно публиковаться в издаваемой Бедирханом газете «Курдистан», иногда поддерживая армянские требования и призывая к тому, чтобы армяне и курды шли рука об руку пути свержения существующего режима[159]. Примечательно, что в 1900 году в 51-ом номере журнала «Османлы» другой курдский активист иттихада — Исхак Сукути опубликует большую статью «Курды и албанцы», которой он отстаивал необходимость сохранения национальной самобытности у мусульманских народов Османской империи[160].

Для того, чтобы ликвидировать очаги младотурецкого диссидентского сопротивления за рубежом, султаном в 1897–1899 годах в Европу периодически направлялся маршал Ахмед Джелаледдин паша, который имел репутацию «главного шпиона» Абдулхамида[161]. Ахмед Джелаледдин действовал методами подкупа в отношении иттихадистов, предлагая должности в посольствах Турции либо деньги взамен отказа от агитации за конституцию. Действия Ахмеда Джелаледдина возымели непродолжительный эффект. Так, Исхак Сукути взамен закрытия каирского отделения общества «Единение и прогресс» и передаче всех его документов паше получил 1000 английских фунтов. При этом 260 фунтов из этой немалой суммы Сукути оставил на последующее восстановление деятельности общества в Каире, а другую ее часть Сукути передал неизвестным диссидентам, чтобы они могли приехать в Европу. Оставшаяся сумма была переведена им в акции Египетского банка для поддержания деятельности иттихадистов в Женеве. При этом Сукути, оставаясь ответственным за связь с соотечественниками, отвечал также за организационные вопросы в движении «Единение и прогресс» и вёл переписку со сторонниками иттихадистов в Женеве. Весьма грамотно распорядившись полученными от султана деньгами Сукути по приезде в Женеву вместе с Джевдетом принял участие в издании антиправительственного журнала «Османлы», первый номер которого вышел в свет 1 декабря 1897 года. Однако участие двух курдов в издании «Османлы» и использования Сукути полученной от султана суммы в интересах антиправительственного издательства вызвало соответствующую реакцию — Джелаледдину паше удалось склонить Джевдета к закрытию издания газеты «Османлы» и в 1900 г. Джевдет и Сукути были вынуждены приостановить ее издание в Европе. Приостановка издания газеты была условием правительства для освобождения целого ряда политических заключенных, находившихся в Триполи, с которыми Джевдету удалось установить контакт в Северной Африке. Как пишет МакДоуэлл, это был гуманистический акт, который, тем не менее, противоречил решимости движения младотурок вести бескомпромиссную борьбу с султанским режимом»[162].

Несмотря на это в глазах многих активистов младотурецкого движения Джевдет и Сукути выглядели ренегатами, соглашателями с правительством. В результате им удалось не только остаться в Европе, но и получить от султана назначения в посольства в Вены и Рима, где они стали работать фельдшерами. Их действия привели к серьезным противоречиям с другими лидерами младотурок, которые после этого случая посчитали их соглашателями до такой степени, что Джевдет не был приглашен на первый съезд иттихадистов в 1902 году в Париже, хотя сам стоял у истоков создания этой организации. Сукути умер в достаточно молодом возрасте во Франции в 1902 году и Абдурахман Бедирхан посвятил его памяти большую статью в газете «Курдистан», назвав его «преданным патриотом Курдистана»[163].

Таким образом, политическая карьера Джевдета в системе младотурецкой иерархии была подорвана соглашательством с властями в деле закрытия газеты «Османлы». Однако сам он от политической активности не отказался. После смерти Исхака Сукути Джевдет продолжил работу врачом в посольстве Османской империи в Женеве. Оставаясь формально на государственной службе Порты, он продолжал вести активную пропагандистскую деятельность от имени младотурок. Из Женевы он будет переведен в Вену, а в 1902 году он уедет в Каир. В 1904 году Джевдет, находясь в Каире, вступил в «Общество личной инициативы и децентрализации» принца Сабахаттина, представлявшего либеральное крыло сторонников «Единение и прогресс», которые оформились после съезда 1902 года. В этот период он занимался активной подготовкой восстания в Восточной Анатолии против султана, и в основном — изданием агитационных материалов.

Главным детищем всей жизни Абдаллаха Джевдета стал журнал «Ичтихат» («Суждения»), который он издавал в течение 28 лет до самой своей смерти в Стамбуле в 1932 году. Всего им было опубликовано 358 номеров журнала. В журнале помимо Джевдета активно печатался и Абдурахман Бедирхан. Редакционная политика журнала была нацелена на всестороннее обсуждение культурных и национальных вопросов, связанных с существованием в Османской империи различных миллетов, этнических групп. В публикациях этого журнала красной нитью проводила мысль о необходимости зашиты культурных и этнических особенностей каждого «миллета», проживающего на территории империи. В одной из передовиц журнала Джевдет писал: «Итак, я курд, Я люблю курдов и являюсь сторонником курдизма. Но при этом с точки зрения права и идеи равенства я являюсь гражданином Турции[164]…В моем понимании нет и не должно быть намерений заставить граждан забыть свой родной язык, свою приверженность курдизму. Как раз наоборот, армяне, курды должны лелеять и развивать свои языки. Тот, кто считает иначе, ведет Турцию к гибели»[165].

Джевдет являлся активным сторонником тезиса «единства в многообразии». Безусловное влияние на него оказали исламистские идеи, которыми он был увлечен в юности, в период зарождения общества «Единение и прогресс». Еще большее значение для его взглядов имел разрыв с клерикализмом. Он настаивал на автономии культурного развития всех входивших в Османскую империю миллетов и это сближало его с либеральным крылом младотурок — сторонниками принца Сабахаттина. В момент обострения межэтнических отношений в Восточной Анатолии Абдулла Джевдет в своем журнале «Ичтихат» 16 января 1912 года опубликовал несколько программных статей по армяно-курдо-турецким отношениям. В одной из них он писал: «Турки, армяне и курды — это отсутствующие на самом деле определения. Каждый из них может отличаться, как левый глаз от правого, а правый — от левого. И именно эти отличия и являются нашим достоинством»[166].

В другой своей статье, посвященной событиям в Йемене в 1912 году, Джевдет писал: «Вдохновением нашего единства является практика тевфрида (отказ от уравнительного многообразия в рамках уммы. — К.В.), ибо Аллах создал людей различными для того, чтобы обеспечить условия для единства; для того, чтобы научить их признавать и уважать других. Отсюда естественным образом следует, что для того, чтобы заложить основу такого взаимопризнания и союза различных элементов, образующих единое целое, нельзя отказывать в естественной привязанности таких элементов к своим корням»[167].

Позднее, в период иностранной оккупации после первой мировой войны, Джевдет будет анонимно писать передовицы» крупнейших стамбульских газетах, а также первым в истории империи выступит с предложением предоставления всеобщего избирательного права женщинам. С политическим журналом «Ичтихат» тематика которого была более близка к научно-публицистической деятельности, активно сотрудничал курдский просветитель Камуран Али Бедирхан, который писал в нем статьи о «курдизме в Османской империи»[168].

Одним из важных аспектов просветительской деятельности Джевдета являлась пропаганда идеи утверждения критериев единого школьного образования различных народов империи. В своей книге «О необходимости единого школьного образования», опубликованной на французском языке в Женеве, Джевдет на фоне усиливающихся поисков политического решения народами империи в реализации собственной самобытности приходит выводу о возможности использования турецкого языка в качества языка межнационального общения граждан империи только при получении ими соответствующего образования, поскольку это являлась единственно возможным в условиях Османской империи способом обеспечения равенства всех ее граждан — мусульман и немусульман. По мнению Джевдета, именно нерешенность проблемы национального языка привела к тому, что при произнесении слова «Родина» различные национальные элементы империи подразумевают совершенно разные понятия. Территория, земля для большинства представителей той или иной нации являлось четким определением этого понятия. Понятие Родины, пишет Джевдет, утратило единый межнациональный символ своего единения. Поэтому для османского гражданина, если он родом из Диярбакыра, Македонии или Стамбула, понятие Родины не несло один и тот же универсальный смысл. Именно поэтому, считал Джевдет, османизм больше не связывался у других народов, отличных от турок, с понятием верности Отечеству[169].

Кризис в воззрениях Джевдета, находившегося в юности под сильным влиянием идеи исламской уммы, выражался а этом колоссальном несоответствии идеалистических ожиданий умозримого единства Родины реальному соотношению сил на политической арене в Османской империи в начале XX века. Идея сакрализации понятия «Родины», без насаждения какого либо этнического контекста в ее властьобразующем смысле была одним из самых значительных философских достижений Джевдета, которая во много легла в основу модернистского принципа национального определения граждан Турции, взятой на вооружение Ататюрком по провозглашения независимости Турции. При этом воззрения Джевдета ложились в фарватер понимания и формирования собственно лаицистского подхода к термину и понятия национализма, когда традиционный принцип религиозной сакрализации власти времен халифата («Власть от всевышнего») идейно подменялся им принципом верховенства воли нации, как главного источника власти в государстве.

С 1904 года Джевдет тесно сотрудничал с Абдуррахманом Бедирханом и публиковался под псевдонимом «Курд» в таких османских изданиях, как «Мешверет», «Кануни Эсаси», «Садайи Миллет», «Османлы». В 1910–1912 гг. в журнале «Ичтихат» он опубликует несколько программных статей, с обоснованием в них своего видения теории национализма в временном для него ситуации в Османской империи. В статье «Когда корабль идет на рифы» Джевдет обрисовывает три основные задачи, которые должна выполнять нация: это заботится о здоровье своего народа, его материальном благополучии и образовании. При этом под образованием Джевдет подразумевал приобщение в первую очередь к западноевропейским фундаментальным наукам и ценностям. Основой воззрений Джевдета в тот период был тезис о том, что нация — это благосостояние, здоровье и просвещение народа. Этот принцип будет им использоваться для критики младотурок со страниц журнала «Ичтихат». В 1912 году Джевдет напишет: «Мы уже два года наблюдаем, к чему привела политика младотурок: они не заботятся о здоровье народа — целые селения на востоке вымирают семьями…у нас нет инфраструктуры и нормального водоснабжения в вилайетах империи, особенно на востоке»[170]. Таким образом, Джевдет ясно давал понять, что правительство иттихадистов не справляется с теми гарантиями, которые должны обеспечиваться им для всех жителей страны, как единой нации.

В своих теоретических статьях Джевдет подчеркивая необходимо формирования собственной истории для каждой нации. В одной из своих статей в журнале «Ичтихат» он писал: «Нация, у которой нет истории — не существует. С существованием одного лишь хроники «Шарафнаме» наша историческая гордость смириться не может. Мы живем уже в XX веке и только лишь наличие собственной истории утверждает право нации на самоопределение. А представители тех наций, которые не утвердили своего права на самоопределение, превращаются в слуг, которые не принадлежат больше сами себе»[171].

После разрыва с младотурками в виду усиления в их политике националистического элемента в особой полноте взгляды Джевдета, как основоположника научного курдизма, в указанный период проявились в его публикациях в журнале «Роже курд», который издавался в Стамбуле с 1912 года курдским студенческим обществом «Хива». В частности, на страницах этого издания Джевдет первым поставил вопрос о недостаточности арабского алфавита для курдского языка. В этом же издании Джевдет опубликовал статью, в которой рекомендовал переводить классиков европейской литературы и философской мысли на курдский язык. Примечательно при этом, что сам Джевдет в повседневности вообще не пользовался курдским языком[172].

После закрытия «Роже курд» в 1913 году новым печатным органом курдских студентов в Стамбуле стал журнал «Хетави курд», в котором Джевдет продолжил публиковаться под фамилией Карлыдаг, агитируя за формирование национальных курдских кадров. В одной из своих статей, обращенной к курдской молодежи, Джевдет писал: «Я жду того дня, когда молодые курды предпочтут устраивать школы в курдских деревнях и работать там учителями, вместо того, чтобы служить каймакамами и бюрократами в других случайных местах»[173]. В третьем номере им была напечатана статья под названием: «Разум и чувства: правдивые истории», в которой он выступал сторонником более активных политических реформ в младотурецкий период[174].

На протяжении республиканского периода в работах турецких историков замалчивалась не только приверженность Джевдета к курдизму, но и сам факт того, что он был курдом. Так, об этом нет упоминания у одного из крупнейших турецких историков Шерифа Мардина. В книге, посвященной младотуркам, об этом не упоминалось ни в 1964 году, ни в 1983 г., когда эта книга переиздавалась.

Представляется, что степень недоверия Джевдета к армянам, которая сформировалась в результате довлеющего над многими курдскими просветителями армяно-курдского межэтнического противостояния по вопросам землепользования и политического влияния, нашла свое выражение в том, что Джевдет в своих статьях акцентировал важность «справедливого распределения всеобщего благосостояния» в границах единой нации между всеми населяющими ее народами. При этом у Абдуллы Джевдета в его оценке роли элит в обществе иногда прослеживались антисемитские взгляды. Прожив в Вене 2 года, Джевдет часто ссылался в своих работах на опыт Австро-Венгрии, где, по его словам, от 40 до 70 % всей собственности и промышленности сосредоточено в руках евреев (в частности, он часто в статьях приводил пример семейства Ротшильдов). Возможно, — антисемитизм Джевдета повлиял на его неприятие пришедшего к власти салоникского комитета иттихадистов, значительную часть которого составляли представители так называемых «донме» — обращенных в ислам испанских иудеев. Джевдет достаточно много рассуждал на страницах «Ичтихата» о природе неравенства, объясняя смысл и назначение ростовщичества, зарождение которого в Европе он всегда связывал с действиями представителей «колена израилева». Джевдет пытался доказать, что причиной социального неравенства в современных обществах является что значительная часть национального богатства империи сосредоточено в руках тех, кто составляет меньшинство всего населения. Это, по мнению Джевдета, непременно ведет к увеличению недовольства и разочарования большей части населения, которую меньшинство отстраняет от рычагов управления экономикой государства[175]. Преодоление существующего в обществе бесправия, а также стремление к эффективному распределению национальных богатств, невзирая на расы и религиозную принадлежность, лежало, с точки зрения Джевдета, в основе поиска такой идентичности, именуемой нацией.

5. Саид Нурси (Курди)

Один из наиболее влиятельных приверженцев «просветительского» ислама Саид Нурси родился в 1876 году в деревне Нурс Битлисского санджака и до начала 1920-х годов был известен многим под именем Саида Курди. Уже в молодые годы его стали именовать Бедиюззаман, т. е. «диво своего времени». Ему приписывалось знание наизусть 90 книг и владение несколькими языками[176]. Отцом Саида, по мнению историка Шериф Мардина. был влиятельный мулла, которому принадлежал небольшой надел земли[177]. Как пишет указанный турецкий историк, бабушка Нурси была родственницей Алишана паши, местного битлисского нотабля, родословная которого, по слухам, восходила к самому Пророку. Будущий автор основополагающего религиозного философского труда «Рисале Нур» начинал как религиозный просветитель в Курдистане и в Стамбуле. Проповеди Нурси привлекали большое внимание, особенно, в среде малоимущих курдских слоев, приезжавших в Стамбул на заработки.

Турецкий автор Безми Нусрет Кайгусуз отмечает, что иттихадистами еще до прихода их к власти Саиду Нурси отводилась особая пропагандистская роль. Они доверяли ему, в первую очередь как знатоку курдского вопроса, и только потом, как знатоку ислама. Тем не менее, статус шейха и поддержка со стороны иттихадистских кружков делали Бедиюззамана настоящим мусульманским революционным проповедником в глазах многих»[178].

Идеология Нурси выражалась в дальнейшем продвижении и развитии взглядов исламских религиозных реформистов, таких как Джамалетдин аль-Афгани и Мухаммед Абдо, которых Нурси считал своими предшественниками и учителями[179]. Видя основную беду курдов в колоссальной отсталости, Нурси настаивал на создании в Курдистане исламского университета, на берегу озера Ван, в котором исламские дисциплины преподавались бы на ряду с позитивистскими. Он подал соответствующее прошение на имя султана и даже, по слухам, был удостоен личной аудиенции с халифом. Однако итогом этой встречи явилось то, что султан отправил Нурси в лечебницу для душевнобольных. Дело в том, что в период абдулхамидовской реакции и зюлюма власть иногда пользовалась подкупом оппозиционно настроенных к власти шейхов, предлагая им месячные денежные оклады или важные административные посты в иерархии улемов. Однако на Нурси перспективы, предложенные властью, не возымели никакого эффекта. В одном из своих высказываний Нурси тот факт, что его упрятали в психиатрическую лечебницу, назвал попыткой «смыть пятно курдизма» с его мыслей[180].

В первые же дни после младотурецкой революции проповеди Нурси были очень популярны в среде курдских носильщиков Стамбула. Более того, Нурси называл себя в проповедях простым «сыном носильщика», но при этом поражал воображение малообразованных курдов доскональным знанием Корана. Он в первые дни после переворота был одним из наиболее преданных сторонников младотурок среди курдского шейхства. Уже через три дня после переворота он выступал на площади Свободы в Салониках, ратуя за османское единство, а также был представлен влиятельным салоникским масонам[181].

С 1909 года, перейдя в оппозицию младотуркам, Нурси стал печататься в газете «Вулкан», которую издавал влиятельный и оппозиционно настроенный дервиш Вахдети. В своих газетных статьях Нурси, будучи к этому времени влиятельным шейхом, пытался убедить своих сторонников в искренности своих националистических чувств. Как представляется из контекста его проповедей, во времена активизации младотурецкого движения, а также после прихода младотурок к власти отправной точкой ценностного отсчета для него была не Османская империя, а именно Курдистан. При этом и такого государства, как Турция в его мировоззрении и понимании еще не существовало. Его проповеди нередко заканчивались призывом джихада всех курдов против главных «врагов» — невежества, неграмотности с целью воссоединения в согласии со всеми соседними народами, в первую очередь с соседями-армянами и совместного решения спорных вопросов землепользования.

Нурси свободно говорил на турецком, курдском, арабском и персидском языках. В его образовании и философских взглядах присутствовало влияние ордена Накшбанди, хотя сам он с ним не был связан. Сложно говорить и о его статусе шейха в этот период. Скорее всего„, он был про муллой, однако обращение к нему в качестве шейха добавляло Саиду авторитета среди курдов.

Статьи Нурси в курдских газетах, несмотря на свои названия («Социальные рецепты») также носили отчетливую печать проповеди. Это позволяло двояко трактовать те или иные пассажи Нурси, в которых религиозная агитация подавалась под хорошо завуалированным националистическим подтекстом. Во втором номере газеты курдского клуба «Взаимопомощь и прогресс» была напечатана обширная статья Саида Нурси «К чему стремятся курды?»[182]. Она настолько двусмысленна в понимании истинных намерений Нурси, как национального агитатора, что позволяет в этот период говорить о нем, скорее, как о политическом лидере с более-менее явно декларируемой националистической программой, сформулированной с очевидной ясностью необходимости национальной мобилизации курдов. Нурси видел основную причину и необходимость такой мобилизации в колоссальной отсталости курдов по сравнению с другими народами Османской империи. В частности, он считал, что курды не смогли воспользоваться плодами технологического прогресса в виду недоверия ко всему иностранному. При этом Нурси призывал курдов не воспринимать идеи «лжепророков» за чистую монету, не превращать их в фетиш, объект поклонения. Следовать не принципу копирования исламской традиции, а личного ее осмысления, поскольку система образования в форме медресе закладывает основу именно для такого поверхностного отношения и подхода[183].

В проповедях Нурси важный акцент делается на необходимости армейской службы. Возможно, что наглядный опыт переворота на армейских штыках был для Нурси в этот период вполне очевиден и показателен.

Смысл проповедей Нурси можно трактовать двояко. С одной стороны, в них он давал младотуркам карт-бланш на создание нации, как примера такого единения и союза (статья была написана в сентябре 1908 года, через два месяца после младотурецкого переворота). С другой стороны, в этой статье Нурси излагает свое видение основы будущей курдской нации. поскольку настойчиво упоминает аширетные полки, в качестве важной армейской опоры (слово «хамидийе» сразу вышло из моды после переворота).

Практически все курдские национальные агитаторы стремились к тому, чтобы сделать Нурси своей главной идейной опорой. В 1908 году в издательстве Абдуллы Джевдета вышел в свет сборник выступлений Саида Нурси. Смысл большинства его выступлений сводился к призывам равенства между турками и курдами в едином османском государстве. В газете Курдского клуба им были опубликованы несколько важных для понимания его политических взглядов статей. Например — статья «К курдскому народу», в которой Нурси ратовал за просвещение курдов.

После разрыва большинства курдских националистических элит с младотурками Нурси был замечен и в антитурецкой агитации. МакДаузлл приводит сведения о том, что сразу после подавления мятежа 1909 года Саид Нурси отправился с проповедью в Восточную Анатолию, и высказывая на словах лояльность младотурецкому режиму, он призвал курдов к объединению: «Союз с армянами — наша главная задача. Любовь — неотделимая черта такого союза», — говорил он на одном из митингов[184].

Однако целый ряд других источников утверждают, что Нурси никогда не был сецессионистом, то есть сторонником создания независимого Курдистана[185]. Об этом пишет, например, турецкий писатель Раиф Онган, который не раз был свидетелем выступлений Нурси, когда тот он уверял слушателей и исследователей, что курды не требуют отделения и создания независимого государства.

Здесь нужно учитывать, что на протяжении всего периода нахождения младотурок у власти взгляды Нурси менялись порой на диаметрально противоположные. Сам он себя считал в первую очередь османистом, консерватором. Однако при этом Нурси никогда не отрицал свой курдизм, принадлежность к курдской культуре и всегда подчеркивал, что он не является турком, а разрыв с младотурками на почве национализма последних комментировал с позиций достоинства любого курдского шейха: «Это не я отдалился от них, а они от меня отделились».

В одном из своих писем принцу Сабахаттину Нурси, выступая против создания в империи «национальных клубов», утверждал, что они — первый шаг к автономии, а затем и к отдалению от империи ее национальных окраин. Причиной межнациональных распрей он видел в отказе от принципа общего мусульманского общежития, возвращением к времени неведения, «доисламскому варварству» («асабийет-и джахилийе»), которому был положен конец словами Пророка, провозгласившего единство исламской уммы,

В условиях зримого распада империи основой взглядов Нурси являлся поиск исламского дискурса к подходам и трактовкам тех социальных проблем в Османской империи, которые со всей очевидностью превращали османское общество в «асабийет-н джахилийе», то есть в торжество домусульманского варварства и распрей между различными народами и группами. Считая Аллаха творцом всего сущего, Нурси апеллировал к необходимости руководства теми законами, которые были заложены самим Творцом в систему общественных отношений. При этом сущность виртуозного трактователя слов Аллаха и сущность сторонника идеи курдизма уживались в нем воедино.

Как уже отмечалось, сам Нурси не являлся членом ордена Накшбади, но был тесно связан с представителями влиятельных дервишских такиййе Мукус и Арвас. Арвасское такиййе из провинции Ван опекало и поддерживало Нурси в его агитации, что обеспечивало ему покровительство со стороны других влиятельных приверженцев Накшбанди, таких, например, как род Шемдинан, и это, безусловно, идеологически связывало Нурси с влиятельным курдским шейхом и активистом Абдулкадыром из рода Шемдинан, сыном шейха Обейдуллы, И если Абдулкадыр был убежденным автономистом, то о Саиде Нурси сказать это однозначно было нельзя. Нурси проповедовал духовную автономию курдов в рамках единой «курдо-турецкой» (или, согласно мнению МакДауэлла, еще и «курдо-армянской» уммы), Абдулкадыр же был сторонником политической автономии курдов, что также стало особо акцентироваться им после разрыва с младотурками в 1909 году.

После переворота 1908 года Нурси одно время выступал за автономию Диярбакырского вилайета в союзе с «Мусульманской лигой», которая принимала самое действенное участие во внутриполитической жизни страны и которая через полгода станет движущей силой контрреволюционною мятежа. В марте 1909 г. он примет активное участие в создании партии «Прогресс Мухаммеда», которая на самом деле была религиозным ответвлением движения либералов «Ахрар». В этот период оппозиционно настроенный к младотуркам Нурси активно печатался в газете «Вулкан».

Столь же же часто Нурси печатался и в газете курдского клуба «Взаимопомощь и прогресс», особое внимание уделяя вопросам просвещения и преподавания на курдском языке. Нурси был сторонником плюралистического ислама, в котором допускалось бы существование разнополярных мнений, а необходимость модернизации ислама соседствовала в его убеждениях и с необходимостью национальной модернизации курдов, приобщению их к плодам современного прогресса. За неделю до переворота в 1908 году Нурси направил султану еще одно прошение о необходимости расширения образования в Курдистане и направления туда учителей, которые говорят на курдском языке. Нурси обращал внимание султана на недостаток преподавательских кадров, говорящих по-курдски, что является препятствием для воспитания в курдах лояльности османской идентичности и превращения племенных курдов в полноправных граждан османского общества. Он также настаивал, что в медресе религиозное преподавание должно осуществляться параллельно с преподаванием позитивистских наук. Требовал открытия в Восточной Анатолии своего университета.

В проповедях Нурси в этот период символика прогресса и конституции приобретала зачастую мессианский характер, то есть Конституция представлялась им некой панацеей, спасением от удручающего социального и культурного развития курдов. Пользуясь исламской риторикой, Hypcи заклинал свою паству, утверждая через проповеди спасительность идеи конституции и конституционного режима. В первые дни после переворота Нурси тесно сотрудничал с иттихадистами. Есть упоминание, что первая встреча Талата и Нурси произошла сразу после революции в Салониках, когда шейх был принят в доме у местного масона Рефика Маньясизаде. Однако уже через год Нурси резко разойдется во взглядах с иттихадистами, когда станет свидетелем того, что надежды на единение империи скорее всего не оправдаются.

Своей главной национальностью он называл верность исламу. Однако при этом Нурси также еще утверждал, что «привязан к семи обществам: И первое общество — курдское. Я крепко связан с этим священным именем»[186]. Взгляды Нурси, относящиеся к указанному периоду, достаточна разрознены и противоречивы, Однако все они явно указывают на существование двух основных ценностных категорий, имевших для него первоочередное значение: это исламизм, национальное единство и курдизм. При этом его имя нередко упоминается в числе основных заговорщиков антимладотурецкого выступления 31 марта 1909 года, наряду с представителями столь различных политических течений, как принц Сабахаттин, Рыфат Мевлянзаде и дервиш Вахдети.

После революции Мустафы Кемаля и отмены Халифата Нурси полностью дистанцировался от общественной жизни, не признавая легитимность светского политического руководства страны. Однако он не мог оставаться в стороне, когда новый режим жестоко подавил восстание курдского шейха Саида в 1925 г. и особенно, Дерсимского восстания курдов в 1937–1938 гг. В своих письмах на имя руководства страны в 30-ые годы он резко выступал против антикурдской политики властей, утверждая, что «светский режим Ататюрка просто взял и перерезал горло ста тысячам курдов». В своих книгах он писал об Ататюрке, что «только лишь позором можно назвать обращение Гази («герой» — К.В.) к тому, кто убил и повесил шейхов и религиозных праведников, но никак не кяфиров»[187]. Взгляды Нурси, изложенные в его основном труде «Рисале Нур» («Путь света») свидетельствуют, что его подходы к определению национализма основывались на идее «единства в многообразии» под сенью ислама, где в идеале не может быть условий для ассимиляционной политики одних этнических групп («кавимов») против других.

6. Шериф паша

Биография влиятельного османского дипломата Шерифа паши была показательным примером того, какие возможности для карьерного роста открывались детям влиятельных курдских беев во времена правления Абдулхамида. Шериф был сыном Саида паши, бывшего министра иностранных дел Османской империи, происходившего из курдского племени Бабан из Южного Курдистана. Он родился в 1865 году в Стамбуле в районе Ускюдар. При посредничестве своего отца после завершения обучения во Франции был принят на работу при дворе султана. В 1890 году Шериф паша выгодно женился на внучке египетского наместника Мухаммеда Али — Эмине Ханым Кевали, и, став наследником большого состояния, был назначен послом Тур<щи в Брюсселе и в Париже. Эмине Ханым была одной из наиболее образованных женщин Востока, которую хорошо знали в Европе. Она свободно говорила на английском, французском и шведском языках. Позднее она, не будучи курдиянкой, станет членом Общества Освобождения курдских женщин, созданного в двадцатые годы в Европе.

Часть турецких историков уверена в полной лояльности Шерифа паши султану Абдулхамиду[188], другие же говорят о том, что Шериф паша, симпатизируя младотуркам, был настроен к султану весьма оппозиционно. Скорее всего, Шериф паша с 1895 года все же покровительствовал движению «Единение и прогресс». Возможно. с этим связан его перевод в 1898 году в посольство в Стокгольме, где он проработал достаточно долго. В этот период Шерифом пашой были установлены тесные связи с лидерами младотурецкого движения в Европе: Абдуллой Джевдетом и Исхаком Сукути в Женеве и Али Ризой в Париже. В этот период Шериф паша был, пожалуй, самым известным курдом на международной политической арене: он получил несколько медалей, включая одну медаль папы римского, а также государственные медали Румынии, Испании, Ирана и Франции (Орден почетного легиона)[189]. Примечательно, что британские архивные документы свидетельствуют, что Шериф паша вообще не говорил по-курдски, поскольку родился в Стамбуле, воспитывался только в Европе.

Исхак Сукути в своем письме другому активисты младотурок писал в 1899 году следующее: «В этом месяце мы получили денежную помощь от "Курда"», подразумевая под «Курдом» Шерифа пашу. Именно Шериф паша в стокгольмском посольстве нередко выдавал активистам средства, которые шли на распространение газеты «Мешверет», которую младотурки издавали в Париже. Финансовую помощь от «Курда» также активно получали младотурецкие организации в Париже, подконтрольные Ахмеду Резе паше. В своем письме Шерифу в 1901 году Ахмед Реза писал: «Дорогой друг! Вы спросили меня, во сколько обойдется нам стоимость издательства газеты «Мешверет»… Вы переслали 100 франков в Женеву и двести франков в Париж. Вы Вашими пожертвованиями наряду с помощью из Рима и Лондона, оказали нам очень большую услугу. Если же Вы сомневаетесь в необходимости выделения нам средств, то можете написать вашим многочисленным друзьям в Каире и они подтвердят, что газета распространяется там регулярными тиражами»[190].

Как пишет турецкий исследователь Билял Шимшир, кажется довольно странным, чтобы влиятельнейший дипломат, про которого сам султан Абдулхамид говорил, что он «полностью доверяет этому человеку», стал поддерживать политическое движение, которое привело к смене абдулхамидовского режима. Шимшир делает предположение, что поддержка младотурок через различные посольства Турции в Европе осуществлялась если не по распоряжению, то уж точно с ведома султана. Скорее всего, это связано с обещаниями султана выплачивать диссидентам жалованье взамен на прекращение политической агитации. Воспользовавшись предложением султана, озвученного через его главного осведомителя в Европе Ахмета Джелаледдина пашу, многие молодые иттихадисты согласились с его предложениями и приняли посты в различных административных учреждениях Османской империи. Жалование им выплачивалось через несколько посольств в Европе, в том числе и через посольство в Стокгольме. Как видно, этого «жалования» хватало на то, чтобы продолжать вести антисултанскую агитационную деятельность в Европе.

Интересы Шерифа паши и младотурок резко разошлись сразу после во многом неожиданного для него самого прихода его бывших «подопечных» к власти в 1908 г. Шериф паша оставался убежденным консерватором, выступал за сохранение власти султана, в чем солидаризировался с позицией курдских элит из Южного Курдистана, откуда сам был родом. он активно участвовал в оппозиционном движении, а после наступления младотурецкой реакции в 1909 году, сбежав в Париж вместе с другим курдом Рыфатом Мевлянзаде, создал там Османскую партию реформ («Ocмaнлы Ислахати Эсасийе фыркасы»). Рыфат на деньги Шерифа паши издавал оппозиционную младотуркам газету «Сербести». Однако вскоре из-за финансовых разногласий между Шерифом и Рыфатом эта газета была закрыта. Сам Шериф паша на протяжении всей своей карьеры до окончательного разрыва с младотурками в 1909 году, не проявлял или каким либо образом не акцентировал свою приверженность курдской идентичности. Оставаясь убежденным монархистом, он создаст в парижской эмиграции оппозиционную «Единению и прогресс» партию «Османское общество фундаментальных реформ» и в 1913 году в Стамбуле его заочно приговорят к смертной казни, формальным поводом которому было обвинение в причастности к убийству Махмуда Шевкета паши — великого визиря и министра обороны.

В период с 1909 по 1914 год Шериф паша также издавал в Париже газету «Мешревет», в которой резко критиковал младотурецкое руководство. «Курдизм» Шерифа, на фоне нарастания туркоцентристских тенденций во внутренней и внешней политике младотурецкого триумвирата, становился основой его политического сотрудничества с различными другими нетурецкими диссидентами. Он считался главным оппозиционером, покровителем и защитником национальных меньшинств в Османской империи и, приобретая вес в европейском истеблишменте, становился также и главным идейным противником младотурок за рубежом. В начале 1914 года при поддержке главы полицейского управления Стамбула Азми бея в Париж были доставлены несколько федаинов для того, чтобы убить Шериф пашу, однако попытка покушения не увенчалась успехом. В этот период Шериф паша, находясь в Париже, открыто обвинял великого визиря Махмута Шевкета пашу в том, что он является главным агентом германского влияния в Турции. Шериф писал, что великого визиря «с потрохами купили германские концерны Крупп и Маузер, поставляющее оружие младотурецкому режиму»[191].

Когда в начале 1914 года правительство младотурок обратилась к Франции с просьбой предоставления нового государственного кредита в размере 800 млн. франков, Шериф паша использовал все свое влияние в Париже чтобы повлиять на французское правительство, убедив его не предоставлять Турции такой большой заем, который, по его словам, будет использован младотурками «для подавления демократии в стране». Когда же кредит Турции был все-таки предоставлен, Шериф паша заявил, что теперь существование политической оппозиции не имеет смысла, после чего в апреле 1914 года он закрыл издание газеты «Мешрутиет»[192].

В 1912 году, когда к власти в Турции пришли оппозиционеры из партии «Хюриет ве иттиляф» (Партия свободы и единения, или «иттиляфисты»), Шериф паша ненадолго вернулся в Стамбул. Все обвинения против него, выдвинутые военным судом, были сняты. Однако вскоре после повторного прихода младотурок к власти, против него, как уже отмечалось, были выдвинуты обвинения в подготовке убийства в 1913 году Махмуда Шевкет паши, который был назначен вновь пришедшими к власти младотурками великим визирем, военным министром и министром иностранных дел.

Будучи влиятельнейшим оппозиционером, Шериф паша виделся младотурками довольно опасной фигурой. В феврале 1909 гада в газете «Танин», являющейся официальным печатным органом младотурок, были опубликованы тексты донесений, которые Шериф паша писал Абдулхамиду в бытность свою послом, и которые были преисполнены верноподданнической лести. Это было сделано для того, чтобы дискредитировать Шерифа пашу в глазах оппозиционеров[193].

В критике политики младотурок Шериф паша основной упор делал на шовинистический, «сепаратистский характер» их власти[194]. В качестве аргументов он привалил в пример Аданскую резню армян в 1909 году, совершенно не касаясь при этом участия курдов в этих погромах. В газете «Танин» он писал: «Вина младотурок в том, что каждому народу, каждой расе они внушали здесь идею независимости, которые опирались на революционные цели, что привело к взаимной вражде и недоверию между всеми народами империи: от албанцев до арабов, от греков до армян»[195]. Тот факт, что Шариф паша крайне редко в своих высказываниях упоминал свое курдское происхождение говорит о том, что он да самого конца Первой мировой войны, когда конец империи стал очевиден, оставался убежденным османистом и никак не заявлял о себе, как о стороннике той или иной формы курдской независимости. Однако после войны именно он станет одним из основных представителей курдского народа на международных конференциях. Оставаясь долгое время убежденным османистом, сторонником османской династии, Шериф был убежденным противником любой формы шовинизма в обществе, навязываемого политикой младотурок. И при этом часто акцентировал внимание на том, что «Талаат паша является на самом деле цыганом, а большинство военных министров и сам правящий триумвират — это евреи из салоникской секты «Донме»[196]. Как справедливо отмечает Наджи Кутлай, Шериф паша принадлежал к той породе оппозиционеров, которые прибегали более к проклятиям и осмеянию режима, чем к оппортунизму на научной основе»[197], отмечая при этом, что праздная жизнь оппозиционера, которую Шериф паша вёл в Париже, «распивая шампанское, и критиковал младотурецкий режим за нарушение канонов ислама» не добавляло ему авторитета в среде простых курдов»[198].

7. Абдуреззак Бедирхан

Спорной, неоднозначной политической фигурой, повлиявшей на становление курдского национального движения как в Османской империи, так и в Персии, был Абдуреззак Бедирхан. Его отцом был Неджип паша, сын эмира Бедирхана. Абдуреззак родился в 1864 году, получил французское образование, работал переводчиком в Министерстве иностранных дел, а также третьим секретарем в посольстве в Петербурге в 1890-е годы. Находясь в России, он изучил русский язык и ознакомился с социально-политическими и культурными особенностями жизни Российской империи. При этом отношения с российским истеблишментом у него сложились достаточно доверительные и он даже был удостоен ордена Св. Станислава 2 степени[199]. В 1901 году он обратился к послу Знновьеву в Стамбуле с просьбой разрешить ему прибыть в Россию с целью защиты и покровительства, намекая о скором возможном восстании курдов с целью созданию собственного государства, но что также получил отказ[200]. Россия в виду политической конъюнктуры не хотела создавать конфликты с Османской империей в этот период и не желала открыто поддерживать Абдуреззака.

Вскоре Абдуреззак был назначен церемониймейстером султанского двора, однако позже он оказался среди подозреваемых по делу об убийстве стамбульского градоначальника Рыдвана паши, произошедшего на бытовой почве, и вместе с другими представителями Бедирханов был сослан в Триполи. В ссылке Абдуреззак провел 26 месяцев и после младотурецкого переворота был помилован и ему разрешили вернуться в Стамбул. Представитель русской дипмиссии Кохановский упоминает что Абдуреззак «очень плохо относился к туркам», и это его отношение зародилось него еще в Триполи[201].

После возвращения из ссылки он установил тесные отношения с Н.В. Чарыковым, генеральным консулом в Стамбуле, и настаивал, чтобы ему было дано право на политическое убежище в России. В 1910 году со специальным ходатайством в Министерство иностранных дел в отношении Абдуреззака Чарыков советовал разрешить ему поселение в Ереване с предоставлением гражданства[202].

После подготовки временной визы под предлогом коммерческой деятельности Абдуреззак покинул Стамбул и прибыл в Тифлис, где русские офицеры из Кавказского военного округа наилучшим образом встретили его, поскольку получили соответствующие распоряжения по этому поводу[203]. Оп остановился в отеле «Лондон» в Тифлисе вместе с другими госслужащими из России, прибывшими в Тифлис[204]. Его безопасность охраняли два казака[205].

Находясь в Тифлисе, Абдуреззак подал прошение о возможности поселиться с семьей в Ереване и получить российское подданство[206]. Русские встретили это намерение позитивно, но поселиться в Ереване ему не разрешили. Ереван находился недалеко от границы с Турцией и Россия не хотела возможных осложнений у себя на границе из-за присутствия здесь влиятельного курдского политического деятеля, который открыто выступал за сецессионизм курдов[207].

Для того, чтобы наладить связи с иранскими курдами Абдуреззак направился в Маку. Проведя переговоры здесь с влиятельным курдским вождем Симко, он старался убедить руководство Кавказского военного округа, что приложит усилия для того, чтобы увеличить симпатию местных курдов к России, а также будет поддерживать среди курдов Османской империи и Ирана антиосманские настроения[208].

Абдуреззак агитировал курдов за восстание против Османской империи и надеялся на поддержку России. Свои намерения он изложил российскому вице-консулу в Ване Олферьеву в середине 1911 года: «Мы, курды, должны в первую очередь создать для себя прочное гнездо. В Персии это нам удобнее сделать. Это будет первый шаг к основанию независимого курдского княжества. Если нам удастся это сделать, я немедленно подниму восстание в Турецком Курдистане, где у нас все подготовлено и курды ждут нашего сигнала. Мы намерены захватить лишь те земли, которые входят в состав Курдисатана, без намерения двигаться вглубь Турции или Персии. Затем курды будут просить русского императора взять их под свое покровительство в обеспечить им независимость… Все же мы рассчитываем, что Россия, во имя своих политических интересов нас не остановит в трудную минуту и скажет за нас нужное слово»[209].

Через некоторое время Аблуреззак сообщил Олферьеву об одобрении его планов Котурским шейхом Исмаилом Симко, впоследствии — одним лидером курдского повстанческого движения в Иране. Младотурецюе правительство всерьез опасалось такого сценария. В докладе Министерства внутренних дел на имя великого визиря указывалось, что «основными целями Абдуреззака и Симко является создание паники и беспорядка в пограничных регионах с целью эскалации общественного недовольства, поощрение бандитов к захвату крестьянской собственности, создания нестабильности, и таким образом, заставив жителей присоединиться к ним, и, потребовать вмешательства соседнего государства. В связи с этим предлагалось увеличить количество батальонов в регионе на 5, а также требовалось распоряжение о введении здесь чрезвычайного положения»[210].

Абдуреззак под эгидой восстания курдов под покровительством России активно действовал на турецко-иранской границе, встречался с курдскими племенами. Тем не менее, необходимо отметить, что Россия в этот период была против курдского восстания в Восточной Анатолии, поскольку до поры до времени не хотела на границе с Турцией ненужной конфронтации. Поэтому сотрудники Министерства иностранных дел формировали Абдуреззака о нежелательности каких либо политических выступлений[211]. Политику России в отношении курдского вопроса и общей политики России характеризует телеграмма от 7 июня 1911 г., присланная из Тбилиси на имя консула Кохановского. Об Абдуреззаке, который после своей активности на персидско-турецкой границе находился в Париже, а потом направлялся в Шахтаху, говорится следующее: «…Курды не могут самостоятельно вести борьбу с Турцией и избрание Абдуреззаком России базой для своей агитаторской деятельности, направленной против Турции, представляется едва ли возможным. Об изложенном я доложил наместнику на Кавказе, и Шатилов, разделяя это мнение, сказал мне, что не может разрешить Абдуреззаку поселиться в Шактактах без указаний из Петербурга. Вместе с тем долгом считаю доложить, что, с точки зрения курдского вопроса нам не следовало бы совершенно отталкивать от Абдуреззака и желательно было бы поддерживать с ним сношения и в Париже. В виду того есть соображения, что он, если не сейчас, то может быть в ближайшем будущем, может оказаться для нас полезным, в случае, если враждебно настроенная против нас Турция, рассчитывающая на поддержку Германии, решилась на войну с Россией, о которой громко говорят в Стамбуле. Тогда мы могли бы использовать Абдуреззака для воздействия на турецких курдов, которые, если только ему удастся восстановить их против Турции на нашу сторону, могут вредить туркам во время военных действий на Кавказской границе партизанскими выступлениями, порчей телеграфа, нападениями на турецкие обозы и военные транспорты, и вообще мешать движениям войск и военным действиям турок на сказанной границе. Абдуреззак уверяет, что турки усиленно вооружаются и серьезно подготовляются к войне с Россией, мечтая о реванше, а также аннексировать занятую ими персидскую территорию, он спрашивает, может ли из Парижа вернуться в Россию»[212].

Как отмечал М.С. Лазарев, во всех действиях и начинаниях Абдуреззака ясно прослеживался налет авантюризма; планируемое им восстание курдов Турции и Ирана было совершенно неподготовленным, Абдуреззак переоценивал сплоченность и организованность курдских племен: далеко не все курды были готовы выступить за создание независимого курдского государства, все еще были сильны межплеменные распри и феодальный партикуляризм, многие курдские феодалы продолжали поддерживать турецкое или иранское государство. Его расчеты на то, что шахское правительство допустит создание курдского плацдарма на своей территории были абсолютно нереальными[213]. Также он сильно переоценивал влияние России в этническом Курдистане. Однако при этом также стоит отметить и то, что столь широкую и далеко идущую программу независимости Курдистана не выдвигал из один из курдских лидеров того времени.

8. Курды перед началом Первой мировой войны и Битлисское восстание шейха Селима (1914 г.)

Перед началом Первой мировой войны нарождающееся национальное движение курдов в Османской империи представляло собой два идейных течения. Первое было представлено в основном нарождающейся курдской интеллигенцией, проживавшей в крупных городах, в первую очередь, в Стамбуле и зачастую находившейся на государственной службе. Они выдвигали идею автономизации курдского этноареала в границах Османской империи. Второе направление курдского национализма представляли вооруженные повстанцы из числа мятежных вождей и шейхов непосредственно в курдском этноареале. Как свидетельствую исторические источники, до 1918 года, т. е. до создания первой настоящей националистической организации «Общества возрождения Курдистана» в объединившего представителей как интеллигенции, так и традиционных курдских элит (вождей и шейхов), связей между этими двумя течениями практически не существовало[214].

Что же касается национальной мобилизации курдов, проживавших непосредственно в курдском этноареале, то актнвную роль в ней в этот период продолжали играть шейхи, а также представители всевозможных религиозных орденов и братств. Так, Хизанская каза на юго-востоке Битлисского вилайета была сосредоточием многочисленных мусульмане орденов и тарикатов, тесно связанных как Бедирханами, так и с политической оппозицией в Стамбуле.

С 1911 года среди курдов Битлисского вилайета распространялась газета «Эта земля — наша земля» («Эв хулли — хулли яммаэ»), в которой Битлисский и соседние вилайеты объявлялись курдскими. При этом указывалось на неспособность турецкой администрации справится с управлением регионом. Как пишет в этой связи российский консул в Битлисе Ширков, «такие воззвания происходили из Хизанской казы Битлисского вилайета от известного шейха Саида Али, сторонники коего пропагандируют изложенные в листовках идеи»[215].

Курдский исследователь Наджи Кутлай упоминает также о намерении заговорщиков создать Курдский эмират под властью семейства Бедирханов из провинций Битлис, Гарзан, Силван, Мотки, Мидьят и Джизре[216]. Во главе этого заговора стояли бритья Хусейн и Хасан Бедирханы.

С середины 1912 года к нескольким российским консулам в Восточной Анатолии обратились влиятельные курды из разных племен с просьбой сообщить, кик русское правительство отнесется и всеобщему восстанию курдов. Наиболее обстоятельные отчеты о таких переговорах содержатся в донесениях эрзурумского консула Штриттера и консула в Битлисе Ширкова. По словам Штриттера, к нему обратился некий Хайреддин бей, который утверждал, что он является «вторым председателем в комитете» по организации восстания курдов Эрзурума, Битлиса, Баязида и Муша. Комитет, по его словам, имел отделения в Ване, Диярбакыре, Урфе и Хайреддин уверял русского консула, что «курдские комитетчики» надеются поднять до 70 тыс. вооруженных курдов. Эти цифры Хайреддин подтверждал тем, что местные османские войска якобы «на 90 % сочувствуют курдам и что можно было бы в 15 дней организовать восстание, но на это не хватает денег», Хайреддин заявил, что конечной целью всеобщего восстания является создание обширной автономии»[217].

В целом в 1912 году складывалось два очага курдского сопротивления: одним была Хизанская долина под Битлисом, другим — восстание шейха Барзани. После поданной в 1908 году в Стамбул петиции о признании широкой автономии сваей вотчины. Абдусалям Барзани считался одним из наиболее непримиримых автономистов, конфликтующим не столько с центральным младотурецким правительством, сколько с курдами на севере и с арабами на юге. В 1912 году произошло установление власти шейха Барзани в обширном Мосульском вилайете, однако его отношения с племенем Зибари, а также с шейхом Саидом из Хизана, властвовавшем на севере, были далеко не идеальными.

Последовавшие после младотурецкого переворота пять лет характеризовались постоянными стычками сторонников шейха как с правительственными войсками, так и с соседними курдскими и арабскими аширетами. При этом подозрительность шейха к России и вражда с шейхом Саидом Нехри, вынуждала вести его двойную игру, пытаясь заручиться поддержкой то Англии, то России. Статус шейха Барзани отличался тем., что еще его отец шейх Абдусалам I, был своими последователями удостоен звания махди, предвестника скорого конца света и последнего преемника Пророка[218].

Вражда с племенем зибари, а также с мосульским нотаблем Сабанджи пашой который, выражая свою лояльность младотуркам, надеялся получить несколько деревень, принадлежащих Барзани, привела к тому, что власть Барзани была объявлена нелегитимной. За два года до этого Барзани заручился поддержкой шейха Саида Таха из рода Шемдинанов, который, подобно многим другим нотаблям переместился в сторону персидской границы, где обосновался в городе Раджан, находясь, по слухам, под покровительством России. Шейх Барзани рассматривал возможность покровительства русских в деле независимости курдов, однако эти его намерения стали известны младотуркам, в результате чего с подачи его бывшего оппонента Фадиля паши он был обвинен в измене и против него были направлены войска. Сопротивление шейха было подавлено, а сам он был повешен в 1914 г. на глазах у своего сына — будущего лидера курдского освободительного движения муллы Мустафы Барзани.

Внешнеполитические события вокруг Османской империи — в первую очередь Балканские войны 1912 г. и Триполитанская война с Италией остро свидетельствовали о продолжающемся распаде Османской империи и отделении от нее национальных окраин. В 1913 году после отделения от империи албанцев и полного перехода Крита в руки греков пришедший к власти младотурецкий триумвират в лице Талата паши, Энвера паши и Джевдета паши стремился проводить максимально гибкую политику с арабскими вилайетами. В этот период арабским вилайетам было разрешено назначать вали из числа местных жителей, был создан отдельный бюджет, а также введено разрешение использования арабского языка в государственном делопроизводстве наряду с турецким.

Согласно донесению одного из британских консулов, в этот же период, когда во время второй Балканской войны болгарская армия 26 мая 1913 года штурмом взяла Эдирне (Адрианополь) и судьба Стамбула, казалось бы, уже была решена, несколько курдских племен решили положить конец Османскому владычеству. Племена милли, каракачели, киткан и барази, как сообщается, создали племенную конфедерацию которая должна была провозгласить свою независимость в случае падения Стамбула и оккупации его болгарами[219].

Исследователь В. Джвайдех в своей книге также приводит сведения о том, что Абдулькадиру ибн Дераи, вождю племени каракачели, было ошибочно сообщено, что Стамбул пал. Это повлекло за собой немедленную атаку и захват войсками племени города Бириджик. Однако вскоре курдам пришлось отступить, когда стало ясно, что новость была ложной и они не будут поддержаны другими курдами[220].

Параллельно с централизацией власти в руках комитета лояльные иттихадистам курды получили важные назначения: Исмаил Хаккы Бабан стал министром народного просвещения, а Сулейман Назиф — губернатором Багдада.

Обеспокоенные ростом курдского национализма и притеснением армян западные страны и Россия принялись активно поднимать вопрос о проведении проармянских реформ в Восточной Анатолии. В своих дневниках великий визирь Махмут Шевкет паша напишет о результатах встречи с русским послом следующее: «Посол утверждает, что в Восточной Анатолии и на иранской границе курды, особенно сторонники Бедирханов, творят насилия в отношении армян. Я отверг это утверждение и потребовал предъявить доказательства. Ничего вразумительного в ответ не получил»[221]. В 1913 правительством под председательством Махмута Шевкета было принято решение отправить в Восточную Анатолию представительную делегацию во главе с министром вакуфных земель. Целью работы комиссии объявлялось решение земельных вопросов между курдами и армянами, для чего в распоряжение комиссии было выделено 120 тыс. золотых лир[222]. Однако убийство Махмуда Шевкета паши в апреле 1913 года реакционерами не позволили ему довести свою армянскую политику до конца. В июне 1913 года российский посол в Стамбуле подал уже русский проект армянских реформ в Восточной Анатолии, который подразумевал объединение вилайетов Ван, Эрзурум, Битлис, Диярбакыр, Харпут и Сивас в единый вилайет под названием Армения[223]. Проектом подразумевался роспуск бывших хамидийских формирований. Официальными языками в вилайетах признавались курдский, армянский и турецкий.

19 октября 1913 года состоялось совещание членов триумвирата с правительством. Талат паша выступил с предложением «уговорить Гровса создать единое управление на востоке страны под названием Курдистан». Но Англия через свое посольство высказала несогласие подобной постановкой вопроса[224]. Дело в том, что при участии Англии разрабатывался параллельный пакет реформ, который подразумевал создание двух управлений: одно на территории вилайетов Ван, Битлис, Диярбакыр и Харпут, главой которого по согласованию с султаном назначался норвежский полковник Хофф, а также вилайетов Трабзон, Эрзурум, Сивас, под руководством голландца Вестенена.

Активизация усилий держав по армянскому вопросу вызвала беспокойство курдов. С 1913 года в Хизане началась активная агитация муллы Селима. В это же самое время утвердилось лидерство харизматичных братьев Бедирханов в Бухтане, Хусайине. Сюда же следует добавить активную агитацию их кузена Абдуреззака за автономный либо независимый Курдистан при мнимом покровительстве России либо Англии с целью привлечения на свою сторону утвердившихся в Мосуле шейхов Барзани, шейха Саида Таха Нихри, предводителя несториан Мар Шимуна и даже езидские племена. Как пишет Д. МакДауэлл, в этот период в подчинении шейха Таха находились до 30 тыс. курдов, а коалиция с лояльными курдам аширетными войсками и при поддержке русской армии их численность могла достичь 100 тыс чел»[225].

В своем донесении из Битлиса российский консул Ширков в апреле 1913 года напишет, что вопрос восстания курдов — это вопрос ближайшего времени: «Своей независимости курды нигде не провозглашали, но несомненно, что среди курдов Битлиса и Диярбакыра, и особенно, в курдских массах, подчиненных Бедирханам, уже сложилось убеждение, что настоящий момент весьма удобен для их выступления против турок и местных властей. Что же касается Хусейна паши Бедирхана и его курдов, то они уже успели заключить соглашение об общих действиях против турецкой власти со всеми курдами Диярбакырского вилайета, кроме племени Милли, а также со всеми курдскими аширетами, племенами Битлисского санджака, в там числе с известным курдским шейхом Саидом Али. Курды Бедирхана отказались платить подати туркам и теперь взыскивают налоги в свою пользу, приготовляясь выступить против Серда, а затем и против Битлиса. Жители же и власти Серда, по последним сведениям, решили вполне подчиниться Бедирханам и изъявили им покорность. Хусейну Бедирхану предложили пост вали в одном из вилайетов Сирии, но он отверг эту возможность. Турецкая администрация в Битлисе и Диярбакыре оказалась в безысходном положении. По словам местного населения, «турецкая власть в Курдистане без солдат, без денег, лишившаяся своего престижа и влияния и при ныне развивающемся курдском движении вызывает и презрение и слезы. Никогда еще ее положение не было столь печально, как сейчас»[226].

Важным аспектом курдской мобилизации в этот период стало установление контактов Хусейна и Юсуфа Камиля Бедирханов, ставшими к весне 1913 г. неограниченными властителями Джазиры, с шейхом Махмудом Барзанджи, выступавшим посредником в сношениях с Англией. Есть также сведения, в этот период виделась необходимость в создании двух «Курдистанов» — северным под властью Бедирханов и ориентированным на Россию, и южным под властью клана Барзанов, ориентированных на Англию[227].

В этот период борьба с переходящим в активную фазу сепаратизмом курдов велась младотурками очень осторожно. В некоторых местах Курдистана были проведены мероприятия, призванные показать, что власти начинают проявлять заботу о поднятии экономического и культурного уровня местного населения. Вали Ванского вилайета возглавил созданное здесь курдское общество распространения просвещения, торговли и промышленности, а также организовал здесь курдское кооперативное общество.

Однако в мае 1913 года был убит один из руководителей и организаторов возможного восстания курдов Хусейн Бедирхан. Причины его убийства до сих пор неизвестны, хотя многие видели за ним деятельность созданной в этом году организацией младотурецких спецслужб («Тешкиляты махсуса»). Несмотря на это Хасан Бедирхан заявил английскому вице-консулу, что к восстанию все готово, однако оно может и не состояться, если младотурецкое правительство выполнит свои обещания и предоставит курдам ту же степень автономии, которая была предоставлена арабам. Условием было официальное использование курдского языка в регионе и использование собранных здесь налогов на нужды автономии.

В целом нужно отметить, что c приходом к власти младотурецкого триумвирата в среде курдов начался активнее подниматься вопрос о необходимости противодействия ассимиляторской политике иттихадистов путем сближения с иностранными государствами. Абдуреззак Бедирхан был сторонником сближения с Россией, его дядя Хасан Бедирхан ратовал за диалог c Англией по этому вопросу.

В апреле 1913 года великий визирь Махмут Шевкет паша внес предложение по ослаблению тенденций в централизации власти путем предоставления нетурецким вилайетам империи определенного самоуправления. Резко против этого решения выступил министр образования Шюкрю бей, который подал в отставку со словами, что он «не согласен с внутренней политикой великого визиря, которая ведет к автономизации этих вилайетов». К этому периоду в империи больше не было Йемена, Ливии, Балкан. Объединяющий принцип османизма наглядно показал свою несостоятельность.

Списывать убийство Махмуда Шевкета паши в апреле 1913 года на действия оппозиции, как нам представляется, было бы достаточно самонадеянным поступком, учитывая, что великий визирь был убит именно в тот момент, когда намеревался пойти на значительные уступки требованиям оппозиции. Очевидно пока только то, что это убийство создало хороший повод, позволивший младотуркам прекратить начатые реформы, ведшие по их мнению, к гибели всю империю и нанести при этом удар по оппозиции. Как уже отмечалось, в организации убийства был обвинён проживавший в Париже Шериф паша. Вообще, списывать вражду на происки оппозиции было одним из излюбленных методов триумвирата. Так, консул Ширков писал в нюне 1913 года о межэтнических столкновениях в Битлисе: «Убийства и грабежи осуществляются здесь так, как будто турецкая власть вообще не существует. У лица, наблюдающего за ходом дел в вилайете, складывается впечатление, будто бы курдам было дало некое распоряжение свыше грабить и убивать беззащитных армян. Битлисская младотурецкая партия даже пустила по этому поводу слух, что уехавший Али паша, дабы повредить Махмуду Шевкету паше и пошатнуть его положение, умышленно посоветовал курдам поправить свои дела и заняться чисткой армянского населения»[228]. В донесении русского консула в Эрзуруме мы находим упоминание в этот период, что «открытая пропаганда резни армян ведется при этом некоторыми офицерами турецкой армии»[229].

В марте 1913 года курды восстали в местности Редван, Мидиат, Джезире и Хасанкейф иа берегах Тигра. По сообщению российского консула в Эрзуруме, «во главе восстания находился сын Бедирхан бека. Восставшие принялись грабить «келлеки» или плоты на бурдюках, служившие для сплава товаров па Тигру, так что всякое сообщение с этими местностями прекратилось. Консул пишет следующее: «Движение это никак не отразилось на курдских племенах, проживающих в пределах Эрзурумского вилайета. Следует ожидать, что с началам весны восстание, начатое в юго-западном углу русских земель, найдет свай отголосок не только в пределах Битлисского и Ванского вилайетов, но и перебросится на соседние с ними Эрзурумский вилайет, где в декабре 1912 года среди курдов замечалось известное брожение, которое носило характер военных приготовлений».

Националистические тенденции в управлении и идеологии младотурок нередко поддерживались и иностранными государствами, оппозиционно настроенными к Антанте. Так, поддержка прозвучала из уст германского императора и короля Пруссии Вильгельма II, который в переписке с комитетом «Единение и прогресс» писал: «Балканы и Румелия вам не были нужны. Их раздел был уже заранее предрешен. Создание мощного государства в Анатолии — вот ваша основная задача. В этом вам пригодятся бухарцы, иранцы, туркестанцы, кавказцы. Они помогут вам создать Туран. Эта будет азиатское государство численностью 80-100 млн. человек»[230]. Примечательно, что в период обострения курдо-армянских противоречий Германия принимала в них, в пику Антанте, сторону курдов, заявляя при этом, что помимо армянского фактора в Восточной Анатолии необходимо также учитывать и курдский фактор, В мае 1913 года Германия открыла свое консульство в Эрзуруме. Как писал русский консул Штриттер, Германия вела агитацию и среди армян под лозунгом того, «Германия — страна социализма. Только страна, давшая миру Бабеля и Каутского, может обеспечить наилучшее разрешение армянского вопроса, при котором возможно предоставление армянам действительного права пользоваться земельной собственностью»[231].

Распад империи становился очевидным. В начале марта 1913 года российский посол в Стамбуле Гирс писал министру иностранных дел Сазонову; «Среди курдов постепенно усиливается недовольство нынешним режимом и стремление к автономии. Армяне относятся с опасением к деятельности курдов и вооружаются»[232]. Гирс утверждал, что младотурецюе правительство в обострении армяно-курдских противоречий видело главную причину опасности для своих восточных вилайетов, поскольку считало, что этим сможет воспользоваться Россия для своего вооруженного вмешательства. Поэтому Порта в самой категорической форме предписала в этот период ванскому вали принять все меры для предупреждения армяно-курдских противоречий. С другой стороны, курдские националисты, такие как Абдуреззак и шейх Таха, объезжая Восточную Анатолию и ведя в приграничной с Ираном зоне активную агитацию курдского восстания против турецкого правительства, убеждали армян, что курдское движение не принесет ущерба их интересам. Ван и Эрзурум и Битлис оставались в этот период основными центрами курдского национального сопротивления»[233].

Идею независимого Курдистана при политической поддержке России пропагандировали большинство представителей семейства Бедирханов. В этот период Юсуф Камиль Бедирхан и его племянник Сулейман довели до сведения российского консула в Ване Акимовича то, что все аширеты договорились поднять восстание в Курдистане против Турции с целью присоединения к России[234].

Что же касается Диярбакырского вилайета, то здесь разгорелось соперничество между Абдуреззаком, сторонником присоединения к России и его двоюродным братом Хасаном Бедирханом, который агитировал курдов за активное сотрудничество с Англией. На фоне этих противоречий особо непримиримым оставался конфликт между шейхом Абдулкадиром, который держал сторону турок, и пытался руководить Курдистаном из Стамбула и его братом Садиком и племянником шейхом Таха, в руках которых было сосредоточено значительное влияние в Диярбакырском вилайете.

Актуализация в этот период армянского вопроса в Восточной Анатолии не могла не пройти бесследно для курдских националистических элит, которые вовсю были заняты подготовкой вооруженного восстания. Осенью 1913 года Кемаль Бедирхан объехал весь санджак Серда с целью договориться о действиях с представителями нескольких племен. В городе Серде был открыт курдский национальный клуб. По данным российского консула, в конце 1913 г. в Битлисском вилайете также пребывал с целью пропаганды офицер турецкой армии из Константинополя[235]. Консул отмечал, что курды Бедирхана вовсю вооружаются, планируя восстать против турок; «В регион происходит массированный ввоз оружия. В Ванском вилайете турецкие власти сами продают винтовки курдам. До сих пор продано 100 винтовок по 250 пиастров за штуку»[236].

Не пошло на пользу стабильности в регионе то, что власти решились на дополнительное увеличение налогов. Так, налог на баранов («агнам русумати») был увеличен на 1 пиастр; Стоимость торговых патентов («темметту») была увеличена на 20 %, в два раза возросли судебные сборы. О резком увеличении налогового бремени в Восточной Анатолии свидетельствует статья в российской газете «Кавказ», в которой говорилось, что подушная подать составляет в регионе уже свыше 5 рублей, зерновой налог — 10 руб. каждого мужчину. При этом срок давности взимания недоимок увеличен с 10 до 20 лет. К тому же курды впервые были обязаны нести воинскую повинность в рядах регулярных войск. С потерей европейских вилайетов началось усиление гнета вилайетов азиатских[237].

Недовольство курдов и возможность восстания в регионе старались использовать турецкие либералы из партии «Свобода и согласие» в своей политической борьбе против младотурок. Курдами же в качестве во многом надуманного контраргумента использовалось преувеличенное значение России в этом регионе. Особенно сильные про-русские настроения были сильны в Ване, а также среди семейства Бедирханов. Стремясь стать главой независимого курдского бейлика, Абдуреззак всячески распространял слухи, что Россия поддерживает его. Главным его политическим соперником в этот период являлся здесь вождь племени хейдаранлы Кер Хусейн паша.

Борьба курдов за самоопределение и подготовка всеобщего восстания была во многом ослаблена тем, что весной 1914 года войска шейха Барзани были разгромлены правительственными войсками, Абдусалям Барзани бежал в Урмию, а оттуда — в Тифлис в надежде найти поддержку у Симко однако на обратном пути был пленён племенем Шикак, возможно, по приказу Симко и передан османскому правительству. Есть также сведения, что Барзани пытался укрыться у Мар Шимуна в общине Тиари[238]. Шейх, напомним, был повешен в конце 1914 года.

Духовными лидерами проходившего единовременно восстания куров в Битлисе были шейх Саид Али из Хизана и мулла Селим Гонигли. В одном из донесений российского консула в Битлисе упоминается, что в округе Хизан в доме курда Саида Али постоянно происходили собрания известных и влиятельных шейхов: «Предметом обсуждения служит предполагаемое вооруженное восстание курдов против турецких властей с целью заставать последние либо отказаться от проведения армянских реформ или предоставить курдам право образовать свой независимый бейлик. Однако в целях и стремлениях курдов нет единства, Одни курды желают образовать бейлик, другие хотят просто требовать реформ для курдов. Третьи намерены препятствовать введению армянских реформ, а четвертые намереваются удалить отсюда турок. Однако все они стремятся выступить против власти. Они говорят, что весной этого года здесь произойдут большие осложнения»[239]. Таким образом, донесение консула в этот период наглядно свидетельствует не только о разобщенности политических требований курдов, но и о возможном существовании нескольких политических парадигм их национального самоопределения в данный исторический период, учитывая межэтнический конфликт с армянами по земельному вопросу.

Для российского иностранного ведомства, по всей видимости, было очевидным, что начался осуществляться план восстания курдов в Восточной Анатолии, о чем предупреждал Россию Абдурезэак. На основании донесений из российских миссий, можно предположить, что осуществление восстания в марте 1914 года подразумевало создание двух единовременных очагов национального выступления курдов. Первым таким очагом было выступление шейха Барзани в Южном Курдистане, который к этому времени уже имел договоренности с представителями Бедирханов. По всей видимости, шейх действительно вынашивал идею создания курдского федеративного государства. Осуществляемый с этой целью заговор также подразумевал активное вовлечение в него России, Очевидным являлось то, что Россия представлялась этим курдам в большинстве своем более предпочтительным покровителем, чем Англия. Даже наиболее проанглийски настроенный шейх племени Барзанджи отправил своего родственника Саида Мухаммеда для переговоров с российским агентом в Мосуле Кирсановым[240]. Саид Мухаммед передал Кирсанову, что в случае покровительства и поддержки России курды смогут выставить до 50 тыс. своих бойцов»[241].

В марте 1914 года, в самый разгар событий в Битлисе шейх Абдусалям телеграфировал министру внутренних дел в Стамбул о том, что борьбу против турецкого правительства он якобы начал по совету русского консула а Мосуле. С другой стороны, М.С. Лазарев считает, например, что, скорее всего, Барзани предпринял этот шаг, чтобы запугать правительство и заставить его пойти на уступки курдам[242]. Ориентация здешних курдов на Россию была во многом вызвана тем, что в Верхней Месопотамии проживало большое количество русскоподданных черкесов (под которыми основном подразумевались выходцы из России). В основном это были русскоподданные шииты, которые путешествовали к святым шиитским местам в Месопотамии и нередко оставались здесь жить, оставаясь пр этом подданными Российской империи. По данным российского консула Багдаде А. Орлова, в Багдадском вилайете проживало 153 семей российско-подданных. Количество их в Мосульском вилайете нам не известно в виду отсутствия в данный период официального консульства России в Мосуле.

Согласно донесению посла в Стамбуле, в середине марта 1914 г. османские войска начали активно сосредотачиваться в Геванзаде, Акре, Амадии. Русский посол писал, что «выставляемая турками цель — экспедиция против курдского шейха Барзана»[243]. Как нам представляется, согласно плану заговорщиков параллельно с выступлением Барзана в Битлисе должно было произойти восстание, на которое была бы отвлечена значительная часть турецких военных сил, чтобы дать возможность победить представителям Барзанов в Южном Курдистане.

Битлис становился вторым после вотчины Барзанов очевидным очагом курдского национального движения в регионе. Волнения в Битлисском вилайете начались еще осенью 1913 года, когда восстал аширет Мурада Сеида бея. Как свидетельствует М.С. Лазарев, курды тогда нанесли ряд поражений турецким войскам[244]. Штабом движений курдов стала деревня Кумач, где был поднят курдский флаг, а вокруг села выкопаны траншеи и рвы[245].

Ширков писал в марте в своем донесении: «Положение дел в Битлисе, где сосредоточилось курдское движение — неспокойное. Порта посылает сюда еще один полк из Эрзинджана»[246]. В другом донесении Ширков пишет: «4000 курдов шейха Саида Али 24 февраля собрались в Нахи близ Битлиса. Халиф Нахи мулла Селим на пути из Нахи был схвачен жандармами и в тот же день отбит 200-ами курдами Сейида Али. 26 февраля число курдов, собравшихся близ Артвина, в 2 часах езды от Битлиса достигло 8000 человек. Депутация курдов прибыла в Битлис с требованием отмены контроля (со стороны Стамбула К.В.), угрожая в случае неполучения ответа до 28 февраля взять Битлис. Армяне в панике. Вали заявил, что бессилен их защитить»[247].

Руководитель Битлисского восстания (март 1914 года) мулла Селим (Гонигли) происходил из курдов заза. В момент восстания ему было около 60 лет, он хорошо говорил по-арабски. Курдский исследователь Мальмисаниж также отмечает, что мулла Селим был одним из участников первого просветительского курдского общества «Азм-и Кави», о котором говорилось в прошлой главе.

Василий Никитин указывает, что мулла Селим с Саидом Али, будучи членами курдского клуба в Битлисе, начали готовить это восстание еще в 1909 году, когда между местными отделениями курдского клуба и влиятельными курдскими вождями наметилось сближение. Непосредственным сигналом к восстанию послужил арест турецкой армией шейха Селима. Посол Гирс в своей секретной телеграмме из Стамбула 12 марта 1914 г. писал: «Турками арестован курдский шейх Селим по дороге в Битлис. Однако вооруженные курды в количестве 700 человек освободили шейха. Шейх находится в селении Кумач»[248].

В результате ареста Селима выступление началось раньше срока, что по мнению Юсуфа Камиля Бедирхана имело роковые последствия[249]. Оно совпало по времени с празднованием Ноуруза — традиционного курдского Нового Года, который, не исключено, во многом, начиная с восстания шейха Селима, стало отмечаться курдами, как день борьбы за свои национальные права. В столкновениях с турецкими войсками курдским формированиям удаюсь одержать победу. Ширков в начале марта телеграфировал: «Вчера высланные против курдов 400 солдат с орудиями после целого дня перестрелки в горах у Билтиса к вечеру бежали позорно в город. Вступление курдов ожидается в Битлис ежечасно. Среди жителей великая паника»[250]. Обеспокоенный возможной резнёй армян в случае, если курды ворвутся в Битлис, консул Ширков телеграфировал в посольство в Стамбуле: «Ожидается каждую ночь вступление курдов в Битлис. Переговоры с вили ни к чему не привели. Необходима скорейшая присылка сюда турецких батальонов. Заблаговременно прошу прислать консульству хотя бы 20 казаков для его охраны и, если потребуется, христиан Битлиса»[251]. «…Несмотря ни крайне неудачный исход экспедиции ни селение Кумач, турецкие власти все-таки не верили в возможность вступления курдов в Битлис и даже не позаботились охранять дороги, ведущие город, вследствие чего курды ночью с 19 на 20 марта и рано утром 20-го числа партиями проникли в Битлис. Константинопольские газеты (например, «Istanbul»), говоря о битлисских событиях, сообщили, что турецкие солдаты при появлении курдов в Битлисе, бросились на них в атаку и разъяли их. Ничего подобного здесь не бывало. 20 числа курды вошли в Битлис в количестве 1200 человек, не причинив христианам никакого вреда. Курдские отряды, вооруженные винтовками, состояли из примерно 700 человек. Остальные же 500 человек представляли собой курдский сброд с кривыми саблями, лопатами, топорами, кинжалами, ножами и кремниевыми ружьями. Рано утром они заняли холмы вокруг битлисского хукумета на расстоянии примерно 900 м вокруг него. Выкинув курдский флаг, они начали демонстративно выкрикивать молитву «Салават-и шерефэ». Под общий крик их последовал ответ из других кварталов города, где также одновременно появились курдские флаги. Все это заранее было договорено между городскими курдами и курдскими инсургентами. Солдаты, сосредоточившись вокруг казарм и хукумета, в начале отказывались стрелять, но после был приглашен шейх Мехмет Эфенди, сторонник партии «Единение и Прогресс», который, произнеся речь перед солдатами, убедил их открыть огонь по курдам.

Ровно в 7 часов утра затрещали пулеметы и ружья. После полудня местный муфтий Абдул Маджид Эфенди, бывший в начале на стороне восставших, перешел в партию правительства и разрешил солдатам войти в его дом и постройки. Благодаря этому у солдат появилось возможность стрелять в курдов с фланга.

В то же время курдский нотабль Юсуф Паша и другие обратились к вали с просьбой выдать им винтовки, дабы также действовать против восставших. Это обстоятельство, и также раскол и упадок, проявившиеся в среде курдов заставили инсургентов начать отступление. После 13-ти часового боя число убитых курдов не превышало 130 человек, из солдат было убито и ранено 7 человек. Из городских жителей убито и ранено около 20. К вечеру 20 марта курды почти все ушли из города, а их вожак шейх Селим с товарищами вошел в российское консульство с ходатайством о защите и покровительстве.

Утром в пятницу 21 марта солдаты открыли стрельбу по курдскому кварталу Хирсан махаллеси, чтобы выбить оттуда оставшихся инсургентов. Стрельба по кварталу продолжалась часа три. Курды той части города в количестве 80 человек укрылись в российском консульстве, прося защитить их от турок»[252].

В донесении российского посольства по поводу восстания курдов говорилось следующее: «К вечеру восставшие курды вследствие потери людей и перехода многих битлисских влиятельных курдов на сторону правительства стали убегать их города. Шейх Селим вошел к нам в консульство, просит о защите и принятии его и его курдов в российское подданство. Консульство заполнено армянами. Сегодня в него являются для защиты и курды. Стрельба продолжается»[253].

Из письма видно, что российский консул в Битлисе Ширков не воспринимал движение курдов в Битлисе, как национальное выступление. Как представляется, национальный характер этого выступления, не был для него очевиден. Он писал: «Я должен сказать, что отныне дни 19, 20, 21 марта будут памятны христианам Битлиса. И если дело обошлось без резни и грабежей, которых можно было ожидать от курдов, несмотря на все их заверения, то только по чистой случайности и, так сказать, по воле Всевышнего. Конечно, вполне справедливо, что курды опасались близости России, но ведь до прибытия русских войск вполне можно было бы вырезать весь город»[254].

Когда шейх Селим вошел в российское консульство в Битлисе с просьбой о покровительстве и прося убежище у Российской империи, это было абсолютно неожиданно для консула. Это говорит о том, что Селим, не исключено, именно в виду демагогических заверений Абдуреззака поверил, что Россия действительно покровительствовала курдскому национальному движению, однако это было не так. о чем свидетельствует ответ из российского посольства в Стамбуле: «Речи не может быть о принятии Селима и его курдов в русское подданство. Держите его в консульстве, пока он сам не пожелает выйти и ждите дальнейших распоряжений»[255].

Ситуация с Селимом поставила посла и консула я сложное положение. Гирс телеграфировал Ширкову следующее: «Если нам не следует возбуждать против себя курдов, мы, тем не менее, не можем потакать разбойничеству. Послу желательно убедить Селима и его товарищей самим оставить консульство»[256]. Еще через день последовала следующая телефонограмма: «Третьего дня великий везирь в частном письме просил меня о выдаче турецким властям скрывающегося в нашем консульстве в Битлисе молу Селима и трех его курдов. Частным же письмом я отказал, объяснив, что курдское движение носит все же политический характер и это побуждает нас быть в высшей степени осторожными с его выдачей»[257].

В своем письме от 29 марта, то есть после уже недельного пребывания Селима в русском консульстве, Гирс телеграфировал: «Если оставление курдами нашего консульства угрожает им гибелью, то вам следует продержать их у себя до той минуты, когда они смогут добровольно оставить консульство, не рискуя жизнью»[258].

После того как Селим укрылся в российском консульстве в Битлисе регулярные части османской армии под начальством Исхана паши возвратились в Битлис из казы Хизана и привели с собой захваченного шейха Саида Али. Как пишет консул, «шейх Санд Али был схвачен без всякого сопротивления, несмотря на то, что под его начальством было 800 курдов»[259]. О последовавших действиях властей Ширков сообщает следующее: «Как в казе Хизан, так и в самом Битлисе продолжаются весьма энергично аресты курдских нотаблей. Большинство из них всю ответственность возлагают на муллу Селима. Имелась обширная переписка Селима с шейхами из Битлиса, Хизана, Мушской долины, нахии Хоюда, казы Модкэ и прочих местностей, о также ванского вилайета. Все эти курды обещали действовать заодно с муллой /…/. Заполненная до отказа битлисская тюрьма представляет собой нечто такое, от чего нормальный человек может сойти с ума»[260].

22 и 23 апреля в Битлисе через повешение были казнены: шейх Шехаб эд Дин, шейх Саид Али, его брат шейх Мехмет Ширин, и еще около 10 вдохновителей восстания. В момент казни мулла Ресул из селения Шейх Джиннан казы Ширвана Сердского санджака перед повешением произнес: «Слава богу, что меня вешают мусульмане. Я не видел русских, но надеюсь, что вы скоро их увидите и они отомстят за нас». К повешенным прикреплены таблички: «Они были приговорены военным судом к смертной казни за то, что осмелились побудить часть населения взяться за оружие против своего правительства, дабы изменить форму нынешнего правления»[261].

Вали Битлиса Абдуль Халик бей стремился показать русскому консулу, что казненные курды, равно и как курды, находящиеся на территории российского консульства, действовали не из политических побуждений, а были попросту разбойниками (эшкийе). Ширков в одном из своих донесений по этому поводу замечает, что «если мы будем искать других курдских разбойников (эшкийе), то все они здравствуют и никто из них не был казнен. /…/ Среди курдов, за исключением некоторых курдских нотаблей, успевших получить за это время турецкие ордена Меджидийе и Османийе 4 и 5 степеней, царили возбуждение и из многих частей вилайета сюда приходят сведения, курды Гарджнана, Мозрэ, Карткана, казы Варто, Модкэ, нахии Хоюда, и равно и курды Муссы и Кясима беев из равнины Муша усиленно приобретают оружие. подготавливая новое восстание».

Ширков пишет, что восстание курдов было направлено против турецкого правительства, состоящего из членов партии «Единение и прогресс», то есть носило антитурецкий характер: «Если бы курды при нынешних событиях обрушились бы на армян и устроили бы резню их, то можно быть уверенным, что никто из первых не был бы повешен. В минувшем 1913 году курдами были лишены жизни множество армян и никто из них не был казнен». Ширков также упоминает, что 17 апреля из тюрем были освобождены 44 курда, признанных невиновными, и среди них получил свободу шейх Азиз из селения Хивриз, хотя и принимавший участие в восстании, но освобожденный за свою полезную для властей деятельность шпиона среды курдов. Первоначальное задержание турками муллы Селима было произведено благодаря ему. Многие шейхи были отправлены в ссылку в Мосул и Йемен[262].

Британский вице-консул в Битлисе в 1914 году писал: «Причина поражения повстанческого движения кроется в отсутствии координации их действий. Достаточно было бы курдам победить хотя бы в одной провинции империи, и турецкие войска их уже не смогли бы сломить»[263].

Русский посол в Стамбуле обстоятельно изложил видение младотурецким комитетом событий в Битлисе и их последствий: «Недавние события в Битлисе произвели сильное впечатление на правящие константинопольские круги, выдвинув на очередь вопрос об отношении оттоманского правительства к курдам, боясь, что события окажут влияние на европейское общественное мнение. На проходившем 22 марта заседании Комитета партии «Единение и прогресс» вопрос об отношении к курдам был рассмотрен весьма подробно. По словам председателя Комитета, с самого провозглашения Конституции главной заботой оттоманского правительства было внушить курдам сознание превосходства новой формы правления и заставить их отказаться от своих прерогатив, пользование которыми нарушало установленный конституцией принцип всеобщего равенства перед законом и пагубно отражалось на прочих элементах населения.

Однако усилия правительства в этом направлении имели лишь частичный успех. Если, с одной стороны, наиболее культурные курды и примкнули к правительству, немало осталось среди них тек, кто ревниво оберегал свои прежние права. Этим и не замедлили воспользоваться враги нынешнего правительства. По мнению Мидхада Шюкри, разделяемому, впрочем, и большинством членов Комитета, это враги вроде бывшего полковника Саффет бея, потомков Бедирхана, Симко, опирались на содействие революционных комитетов в Одессе, Батуми, и, пользуясь покровительством русских консульств, сумели возбудить курдов с целью вызвать среди них восстание. В их планы входило овладеть Битлисом и, быть может, Мушем, а затем предъявить свои требования в Константинополе, и совершение нового переворота. Хотя правительству и было своевременно известно об этих планах и оно приняло все меры к предотвращению их, однако ему не удалось положить руку на кого-либо из главных агитаторов. Однако, принимая во внимание общее настроение курдов и и несомненно имеющую возобновиться среди них агитацию, правительство решило воздействовать на самих курдов и постараться привлечь их на свою сторону отчасти путем денежных субсидий, отчасти через посредничество находящихся в Константинополе и имеющих более видные должности их соплеменников»[264].

Мулла Селим находился на территории русского консульства в Битлисе около 5 месяцев. В сентябре в связи с объявлением Россией Германии и ее союзнику — Османской империи войны, турецкие военные ворвались территорию консульства, руководитель восстания был схвачен и повешен.

Таким образом, восстание под предводительством муллы Селима в Битлисе в марте 1914 r. явилось во многом следствием нововведений и тенденций в политике младотурецкого режима, которые выражались, первую очередь, в усилении налогового бремени в курдских регионах, отмечал советский исследователь Дж. Джалиле, требования восстановления норм шариата в Османской империи было лишь внешнего его оболочкой, а истинным содержанием этого не достаточно хорошо организованного вооруженного выступления против турецкой власти был нарождающийся курдский национализм[265].

Глава 4

Курды после Первой мировой войны

1. Севрский и Лозаннский мирные договоры (1920 г., 1923 г.) и права курдов на самоопределение

До начала Первой мировой войны большинство курдских племен были недовольны мобилизационными мероприятиями, которые проводил правящий младотурецкий триумвират. Начало мировой войны отодвинуло на второй план чаяния курдских националистов по поводу создания собственного государства. Ее трагические последствия, которые для империи выразились в окончательной потере большей части территорий, а также в геноциде армянского населения в восточных вилайетах, от которого также пострадали также и ассирийцы, что привело к полной анархии в регионе, а также к дальнейшему усилению междоусобиц на этнической почве и серьезным демографическим изменениям. По оценкам русского военного историка Н.Г. Корсуна, численность армян, проживавших в Турецкой Армении до войны составляла около 1,5 млн. человек[266]. Однако, как уже отмечалось, расселение их было таково, что они ни в одном вилайете не составляли явного большинства. Корсун приводит данные, согласно которым «на территории, примыкавшей к нашим границам, до 1914 года было сосредоточено 2/3 всего армянского населения Азиатской Турции, но и здесь армяне составляли всего до 25 %, а мусульмане превосходили их своей численностью втрое. По данным Корсуна, в результате мировой войны население армян значительно уменьшилось (по некоторым сведениям — на 1 млн. человек, а во многих районах совершенно исчезло вследствие депортаций и истребления[267].

В результате этих событий к концу мировой войны курды составляли уже подавляющее большинство населения тех вилайетов Восточной Анатолии, которые соотносились с Западной (Турецкой) Арменией и Северному и Северо-Западному Курдистану. По советским источникам к середине 20-х годов турки составляли в Битлисе — 12 %, Ване — 20 %, Диярбакыpе — 32 %, Харпуте — 55 %, а в бывших русских владениях Карской области — 27 % всего населения[268]. По компетентному мнению В.П. Никитина, после депортаций армян в этом районе демографический вакуум восполняли курды и турки.

Возникновение доктрины «Большого Курдистана», объединяющего турецкую и персидскую части, относится, скорее всего, к началу XX века и определялось англо-русским соперничеством на Ближнем и Среднем Востоке и борьбой Англии и России за преобладание в Османской империи и выход к Персидскому заливу. Наиболее остро эта борьба развернулась в Персии, открывавшей англичанам возможность проникновения в Закавказье и Центральную Азию, а также выхода к морскому пути в Индию через Персидский залив. Нельзя сбрасывать со счетов стремление англичан установить контроль над мосульской нефтью. Англия усиленно работала над созданием «независимого Курдистана» под своим протекторатом, который мог бы служить барьером для проникновения Российской империи в регионы Персидского залива. Английские эмиссары старались использовать пассионарный потенциал курдов, их свободолюбие и нежелание курдских вождей терпеть политический диктат со стороны Османской и Персидской империй. С этой целью они разъезжали из округа в округ и активно пропагандировали идеи создания независимого Курдистана[269]. Барьером для распространения влияния России им виделся независимый Персидский Курдистан, который естественным образом должен был слиться с Турецким Курдистаном в одно целое под покровитель Англии. Однако в начале XX века Персидский Курдистан не представлял единого целого. Он являлся конгломератом курдских этноареалов, различных по религии, диалектам, жизненному укладу[270]. К тому же дестабилизирующим фактором в курдском регионе оставалась спорность ряда территорий на персидско-турецкой границе, оставшаяся после последней демаркации 1849–1852 гг. и служившей поводом для создания приграничных инцидентов, несмотря на то, что согласно сложившейся у курдов традиции, курдские племена свободно перегоняли скот с мест зимовки, находящиеся на иранской территории, в летние пастбища, расположенные уже в Турции.

В 1917 г. в персидском Ширване началось восстание курдской бедности под руководством пастуха Ходаверды (Ходоу). Восставшие громили помещичьи усадьбы, требовали изгнания англичан и демонстрировали определенные симпатии к Советской России. Агитация восставших велась в среде курдского населения, поэтому его под определенным углом зрения тоже можно рассматривать националистическим. Более того, возможно, впервые в курдской череде восстаний в сопротивлении принимали самое активное участие и курдские женщины[271]. С 1918 г. районы Салмаса и Урмии в Иранском Курдистане были охвачены восстанием под руководством крупного аги Исмаила Симко, имевшего тесные связи с Саидом Таха, который рассматривал возможность создания независимого Курдистана, объединив его турецкую и иранскую части. Однако в этот период здесь имел место острый межконфессиональный конфликт между ополчением Симко и местными ассирийскими несторианами, чьих главу, патриарха Мар Шимуна, предводитель восстания предательски убил выстрелом в спину[272]. Во время Первой мировой войны Симко удалось освободить от турецких и персидских войск значительную часть Иранского Курдистана, где он собирался провозгласить независимое курдское государство, однако при этом активно выступая на стороне демократических энджуменов — политических клубов созданных по всему Ирану еще во времена революции 1907 г. После войны упрочить свои позиции в Курдистане стремилась и Англия, которая через Саида Таха пыталась наладить отношения с Симко.

Вопрос о национальном самоопределении курдов, активно поддерживаемый Англией, впервые на международном уровне был поднят после Первой мировой войны, когда значительная часть территории потерпевшей военное поражение Османской империи подверглась разделу странами победителей. Уже в январе 1918 г. с «Декларацией из 14 пунктов» выступил президент США В. Вильсон. Пункт 12 упомянутой декларации гласил, что нетурецкие области Османской империи «должны получить гарантию самостоятельного существования и абсолютно нерушимые условия автономного развития»[273].

Нельзя не отметить того факта, что многие курдские националисты того времени пытались реализовать это право на самоопределение курдов, ссылаясь на тезисы Вудро Вильсона. В 1918 г. в Стамбуле было создано Общество возрождения Курдистана (Kürt Тeаli Cemiyeti). В его создании приняли участие курдские аристократы, просветители и государственные служащие. Председателем общества был избран сын шейха Обейдуллы Саид Абдулкадир, занимавший, к тому же до этого пост председателя Османского государственного совета (Сената), а его заместителем — Эмин Али Бедирхан, один из многочисленных сыновей легендарного курдского эмира. Печатным органом общества являлся журнал «Жин», который был важным и действенным рупором пропаганды курдского национализма после Первой мировой войны. Однако внутри самого сообщества шла идейная борьба между сторонниками автономного и полностью независимого Курдистана. Сторонников первого идейного течения представлял Саид Абдулкадир, а приверженцы независимого Курдистана объединялись в обществе вокруг фигуры сына эмира Бедирхана. Саид Абдулкадир искал поддержки создания курдской автономии у представителей западных держав — Франции, Англии и США, при том, что в целом идея независимого Курдистана находила поддержку у стран Антанты, несмотря на внутренние противоречия внутри Общества возрождения Курдистана. Один из видных курдских националистов того времени — Шариф паша еще в самом начале войны настаивал на необходимости провозглашения автономного Курдистана под мандатом Англии. В первую очередь, это касалось регионов Южного Курдистана. где, по мнению Шерифа паши, должно быть установлено курдское самоуправление. При этом он выступал против аннексии этих территорий Англией в случае поражения Османской империи в войне. Проект автономного управления, предложенный Шерифом пашой, предусматривал создание собственного управления в оккупированных зонах Южного Курдистана и Месопотамии с последующим проведением мирной конференции с целью предоставления курдам тех же гарантий, которые англичане предоставляли арабам в Месопотамии.

Общество возрождения Курдистана объединяло несколько более мелких курдских политических объединений и групп, которые в разных источниках фигурировали под разными названиями, очень часто меняли свои программы и политических лидеров. Некоторые из них обосабливались на основе тех или иных идеологических платформ. Распад Общего возрождения Курдистана на умеренных сторонников автономии в составе Турции и радикальных приверженцев полной независимости Курдистана отчетливо наметился после подписания Севрского договора, предусматривавшего право курдов на самоопределение. Наиболее интересным источником о курдских националистических группах Турции конца мировой войны является, пожалуй, обстоятельная работа советского востоковеда О.Л. Вильчевского «Курдское национальное движение» (1946 r.), которая к сожалению, сохранилась только в виде рукописи. В работе приводятся наиболее известные тогда курдские национальные организации. Это: 1) «Управление курдской пропаганды», издававшее газету «Жин» («Жизнь») и выступавшее за внутреннюю автономию курдов. Оно поддержи тесные отношения как с кемалистами, так и с шейхом Махмудом Барзанджи в Южном Курдистане. Вскоре руководство этого общества перебралось в Южный Курдистан. 2) «Общество спасения курдов и Курдистана», в которое входили наиболее антнтурецки настроенные националисты: Бедирханы, а также генерал Шариф паша. По сведениям Вильчевского, они выступали за автономный Курдистан в блоке с армянами под персидским протекторатом. При этом позиция этого общества носила ярко выраженный антианглийский характер. 3) Созданное в Эрзуруме в 1923 году (по другим сведениям — в 1921 году) «Общество независимости Курдистана», позже известное, как «Азади», объединяло наиболее влиятельных вождей и шейхов: Халида Джебранлы, а также шейха Саида Пирани, руководителя крупного курдского восстания 1925 года, о котором будет сказано ниже. Они выступали за независимый Курдистан в форме королевства, основанном на шариате под английским мандатом на переходный период. 4) «Радикальная курдская партия», объединявшая младшее поколение Бедирханов. К этой партии примыкали курдская интеллигенция и студенты. Некоторое время в эту партию входил и один основателей младотурецкого движения Абдулла Джевдет[274]. Они были сторонниками независимого Курдистана с созывом учредительного собрания по типу западноевропейских стран. Считается, что именно сторонниками Радикальной курдской партии был впервые предложен официальный флаг Курдистана, «представляющий из себя три продольные полосы, вверху — красная. посередине — белая с символом солнца желтого цвета, и внизу — зеленая»[275]. Три последние партии выступали единым блоком на переговорах в Севре о будущем Турции и делегировали туда своего представителя — генерала Шерифа пашу. Позже для участия в Лозаннской конференции все эти организации объединились в Курдскую партию, руководимую Бедирханами, которая была объявлена турецкими властями вне закона и фактически отстранена от участия в конференции. В ответ эта партия, основанная на строгой конспирации, в 1923 году создала свой комитет со штабом в Эрзуруме (по всей видимости, комитет «Азади») и заграничный центр из ее членов, связанных также и с армянской партией «Дашнакцютюн»[276].

Вскоре после Мудросского перемирия 1918 года в мировой войне в Египте был создан Курдский революционный комитет, который объединял несколько курдских агитаторов и просветителей, в первую очередь из семейства Бедирханов, которые еще до младотурецкой революции 1908 года переехали, либо были сосланы в Каир, укрепив здесь курдскую диаспору, впрочем, довольно слабо связанную с курдскими организациями в Стамбуле. Созданный в 1918 году в Каире Курдский революционный комитет назначил своего представителя на мирные переговоры в Париже в 1919 г… который вместе с Шерифом пашой должен был представлять интересы курдов. Однако позиция представителей комитета носила ярко выраженный антиармянский характер, поэтому к участию в мирной конференции в Париже их не допустили[277]. Тем не менее, в их уставе, приведенном в книге Наджи Кутлая, заявлялась решимость объединить курдов и создать курдское государство с гарантией равных прав представителям проживающих в нем различных народов и конфессий. При этом акцентировалась решимость членов комитета вести «революционную борьбу за создание независимого Курдистана» с целью избавления курдов от векового гнета и унижений, которые они терпели в Османской империи. Определение границ такого государства, видимо, предусматривалось на мирной конференции в Париже.

К 1917 году русские войска заняли весь восточный (иранский) Курдистан и значительную часть Северного и Западного Курдистана, поэтому перед российским правительством остро стоял вопрос взаимоотношений с курдскими влиятельными вождями, шейхами и националистической элитой. В этот период все государства Антанты начали вести дипломатическую и политическую подготовку к окончательному разделу территорий Османской империи, а также формально независимого Ирана. Договор об окончательном разделе азиатских провинций Османской империй 1916 года, известный, как соглашение Сайке-Пико (по именам его авторов — английского представителя Марка Сайкса и французского Франсуа Жоржа-Пико) помимо раздела арабских территорий между Англией и Францией и Россией, также решал и судьбу этнического Курдистана (за исключением его иранской части). Однако первоначальное соглашение между странами-победителями впоследствии так и не было реализовано, во многом по причине февральской и октябрьской революций в России. Тем не менее, основные его положения были перенесены в Севрский мирный договор, заключенный в 1920 г. Курдская позиция при подготовке мирного договора с Турцией была представлена Обществом возрождения Курдистана («Kurdistan Teali Cemiyeti»). Представителем курдов на мирных переговорах от имени Общества возрождения Курдистана был назначен Шериф паша, который отказался от полномочий турецкого делегата и заявив, что он является представителем Курдистана[278]. На переговорах им были представлены требования курдов и карта Курдистана.

Однако обнаруженные в тот период на территории Курдистана значительные запасы нефти усиливали его военно-стратегическое значение. 10 августа 1920 г. в Севре (Франция) между султанским правительством Турции и победившими в войне странами был заключен Севрский мирный договор, ставший первым международно-правовым актом, признавшим курдов, как самостоятельный этнос и в качестве субъектов международной политики: статьи 62, 63, 64 договора, представленные под общим названием «Курдистан», содержали условия решения проблемы национального самоопределения значительной части курдского народа. Ст. 62 предусматривала установление в пределах Турции автономных областей, населенных преимущественно курдами; ст. 63 обязывала Турцию в трехмесячный срок осуществить необходимые для этого мероприятия согласно плану, предложенному комиссией победителей; ст. 64 предусматривала возможность обращения в Совет Лиги Наций с требованием предоставления им независимости от Турции. При положительном решении этого вопроса предусматривалось в последующем присоединение к вновь созданному государству и курдов, населявших Мосульский вилайет, который из-за давления Англии на местных курдских нотаблей не вошел в состав новой Турции.

С другой стороны, политические контуры Курдистана, как единого политически независимого целого, были предложены годом ранее в 1919 г. Шерифом пашой на Парижской мирной конференции. Однако в Севрский договор, который фиксировал распад Османской империи, был включен «усеченный» Курдистан, в котором отсутствовали территории, контролируемые англичанами в Сулеймание и Мосуле, и французами в Сирии.

Пользуясь условиями Севрского договора 10 октября 1922 г. курдам все же удалось объявить о создании небольшого королевства Курдистан со столицей в Сулеймании. Королем был провозглашен Махмуд Барзанджи, который еще в ноябре 1918 года был объявлен хукумдаром (руководителем) Сулейманийской провинции. В 1919 году при поддержке авроманцев на территории Ирана он начал вооруженное выступление против британских оккупационных властей. Однако использование арабо-курдских противоречий сыграло на руку англичанам и выступление Барзанджи было сломлено. При этом, учитывая его поддержку у местного населения, ему был сохранен пост хукумдара Сулеймвнии[279]. Шейх Махмуд Барзанджи был главой этого недолговечного и непризнанного «курдского государства», а его брат шейх Кадер был провозглашен премьер-министром. Курдский язык был объявлен официальным, были напечатаны собственные деньги. Квазинезависимый статус княжества под руководством шейха Барзанджи имел много общего с системой того колониального самоуправления, который англичане применяли в Белуджистане. Когда наиболее влиятельному вождю в регионе делегировались широкие полномочия, вплоть до автономного самоуправления с целью обеспечения безопасности в регионе в целом, но в особенности, с точки зрения безопасности торгово-транспортных путей. Названная «маликийской» (королевской) такая система делегировала вождям широкие полномочия и должна была быть применена англичанами и в отношениях с курдским шейхом. Однако в Южном Курдистане она потерпела крах, поскольку шейх стал претендовать на полную независимость и подконтрольной ему Сулеймании. Когда в регионе обнаружили нефть, западные страны прекратили политическую поддержку сторонников Махмуда Барзанджи. Однако за короткий промежуток времени это курдское королевство в Сулеймании сделало серьезные шаги в деле пропаганды национальной идеологии курдизма на Ближнем Востоке. Так, первая курдская типография была открыта именно в Сулейманийе в 1920 году[280]. Здесь на курдском диалекте сорани с 1920 про 1923 г. печатался журнал «Пешкевтин» («Прогресс»), а, также такие журналы, как «Голос Курдистана» и «Солнце Курдистана». Курдская типография в Сулеймание выступала важным инструментом национальной агитации в среде курдов во времена правления «курдского малика» Махмуда Барзанджи в недолгий период его ни кем не признанного существования «королевства Курдистан». В газете «Голос Курдистана» в 1922 г. была опубликована статья, в которой говорилось, что печатный станок является самым важным инструментом единения нации, способствуя приумножению и сохранению научных знаний и литературы. Когда для этого издания потребовалась новая типография, она вскоре была построена на народные пожертвования[281]. Примечательно, что после вынужденного бегства шейха Махмуда из Сулеймании, типографский станок был перенесен в одну из пещер в горах Сурдеш, где продолжилось издание курдского журнала, на этот раз под новым названием «Голос истины» («Банги Хзк»). Через некоторое время печатный станок был вновь возвращен в Сулейманию, где на нем были напечатаны несколько тиражей еженедельного журнала «Умеди Истикляль» («Надежда на независимость»), а также серия марок «независимого королевства Курдистан».

«Курдское королевство» (1922–1924 rr. а фактически — лишь правительство в Сулеймание) просуществовало всего два года и было вскоре оккупировано и ликвидирован англичанами. Известно, что за эти два года шейх активно искал поддержки у Советской России. Им на имя российского консула в Тебризе было направлено письмо, в котором говорилось, что «революция в Южном Курдистане была направлена против империалистических держав» и подчеркивалось, что «курдский народ считает русских освободителями всего Востока и желает установления дипломатических отношений с Россией»[282]. Барзанджи ожидал военной помощи со стороны России для своей борьбы с англичанами, которые пытались «насильно присоединить Южный Курдистан к Арабистану»[283]. Однако тяжелая ситуация в самой России в этот период не позволила советскому правительству активно вмешиваться в ситуацию на Ближнем Востоке. Нельзя также и сбрасывать со счетов поддержку в тот период Советской Россией кемалистской Турции, которая негативно бы отнеслась к подобным намерениям своего соседа.

Как известно, новый республиканский парламент Турции не принял условия Севрского договора. В ответ был выдвинут «Национальный обет» Турции, который весьма произвольно, основываясь на позициях, удерживаемых в то время османскими войсками, очерчивал границы нового государства, в состав которого совместно с турецкими территориями включались и территории компактного проживания курдов, включая Мосульский вилайет, оккупированный англичанами. Часть курдов Восточной Анатолии испытывали симпатии к освободительному и антиимпериалистическому движению Мустафы Кемаля. Выдвинутая им идея общемусульманского единства перед лицом агрессии сил империализма находила отклик и в той части Курдистана, которая была оккупирована англичанами и французами. Переговоры о судьбе Мосульского вилайета между кемалистской Турцией и Англией имели трудный характер и большей частью велись неофициально. Об этом, к примеру, упоминается в архивах советского посла Розенберга, который ссылаясь на встречу советского дипломата Шахановского, приводил слова депутата турецкого Меджлиса Юсуфа Зии о том, что «между Турцией и Англией вокруг Мосула идет торг. Англия настаивает на том, что если Турция признает автономия всего Курдистана, то Англия оставит Мосул. Однако Турция опасается этого, поскольку это в перспективе может привести к отторжению всего Курдистана»[284].

Сразу после создания турецкой республики отношения между этническими курдами и этническими турками приобрели драматический характер. При этом режим Мустафы Кемаля декларировал, что будущее государство будет «братским союзом турок и курдов» — то есть, выражаясь современным языком нацией конгломеративного типа[285]. Так, в проекте турецкой конституции 1921 года подразумевалась курдская автономия. В статье 11 этой конституции она определялась, как «культурная автономия» и означала независимость провинциальных школ, системы здравоохранения, экономики и сельского хозяйства, общественных работ, и социального развития — все это, по проекту, находилось в ведении властей автономии»[286].

10 февраля 1922 года Анкарским правительством сторонников Мустафы Кемаля было принято решение о создании курдской автономии с указанием гарантий существования автономного курдского региона в составе Турецкой республики с очень широкими правами местного курдского меджлиса[287]. При этом Мустафой Кемалем делался акцент на турецко-курдском братстве и единстве. Его сподвижник Исмет Иненю заявил по поводу притязаний Турции на Мосульский вилайет. «Турция принадлежит двум народам: туркам и курдам, которые равны перед правительством и пользуются одинаковыми национальными правами»[288]. Мустафа Кемаль в своем интервью 16 марта 1923 г. подтвердил возможность создания курдской автономии в новом государстве.

Военные успехи Мустафы Кемаля позволили заставить западные державы пересмотреть свои позиции в отношении устройства нового государства. Касалось это и курдского вопроса. Внешний эффект был таков, что турки и лояльные кемалистам курды демонстрировали свое единство перед лицом активной военной агрессии извне. При этом в начале двадцатых годов традиционное сознание курдов все еще находилось в рамках религиозного разделения «Дар-уль-Ислам» и «Дар уль-Харб»: мир ислама и мир агрессии извне, а собственно национальная идея не овладела всеми массами курдов. Кроме того, в курдской среде по-прежнему сильную, если не решающую роль играли шейхи — духовные наставники действовавших в Курдистане религиозно-мистических учений (тарикатов), которых связывали патронажно-клиентские отношения с политическими силами в этом регионе.

На другом конце политически активных курдских элит находились члены всевозможных националистических кружков, представители знатных курдских фамилий, которые проживали в Стамбуле. Крупнейшее курдское объединение того времени — Общество возрождения Курдистана состояло из интеллигенции, ряда крупных госслужащих, а также потомков влиятельных шейхов и эмиров, таких, как Абдулкадир и семейство Бедирханов. Однако, как отмечает в своей работе курдский исследователь Наджи Кутлай, связи с простым курдским народом, проживавшим в Восточной Анатолии, у этой организации практически не было. Будущее Курдистана они связывали с решениями крупных западных держав — Англии, Франции, США, и всячески искали у них поддержки[289]. Они мало представляли себе интересы простого народа и у них практически отсутствовала связь с местными курдскими элитами и шейхами[290]. Интересы этой организации лежали не в фарватере интересов курдов, а, скорее, ориентировались на интересы стран Антанты. Интересные сведения о характере турецко-курдских отношений времен освободительной борьбы Мустафы Кемаля можно почерпнуть из переписки советского дипломата Розенберга, который описывал Курдистан в начале 20-х годов, характеризуя его состоянием «вакуума власти»: «Кемалисты на словах обещали курдам автономию, однако категорически противились этому, будучи убежденными, что автономия — это прямой путь к независимости Курдистана. Обещание автономии было сделано для того, чтобы не побудить курдов к вооруженному выступлению, которое открыло бы второй фронт против турок… Однако сложно предположить, как члены Общества возрождения Курдистана представляют себе значение Курдистана в глазах правящих кругов Англии, Франции и Турции. Отмена Халифата и приход к власти кемалистов заставляет руководителей общества снова переиграть свои карты. В 1920–1922 гг. курды стали заложниками политических игр в основном двух государств: Англии и Османской империи. каждая из сторон хотела использовать курдов в своих целях»[291].

Общество возрождения Курдистана не имело прямых контактов с местными курдами, влияние на которых больше оказывали кемалисты, и это виделось Розенбергу одной из основных причин, почему курды не смогли на основе Севрского договора реализовать свое право на самоопределение. Если бы курды мобилизовались и открыли второй фронт против Турции при поддержке Англии, то они смогли бы мобилизоваться и получить независимость. Однако курды продолжали и в этом вопросе хранить молчание, либо поддерживать движение Мустафы Кемаля. Это касалось и Южного Курдистана: часть крупных вождей были приглашены в новый турецкий парламент.

Процесс национальной консолидации у курдов в этот период находился в зачаточном состоянии. Проживавшая в Стамбуле курдская интеллигенция, учившаяся турецкому языку, была глубоко инкорпорирована в государственную бюрократическую структуру Турции. Они существенно отличались от традиционных элит, вождей и шейхов, проживавших в местах компактного расселения курдов. Например, многие из традиционных элит до сих пор продолжали себя считать руководителями нерегулярных конных полков хамидийе, созданных еще при Абдулхамиде. Отсутствие единства по вопросу о курдском самоопределении явилось основной причиной, по которой курдские элиты не смогли в начале 20-х годов прошлого столетия реализовать это право. Как отмечает Наджи Кутлай, основные ожидания курдских элит в Стамбуле были связаны с позицией Англии, занявшей Южный Курдистан и Мосульский вилайет, и Турцией, а также с тем, как эти страны видят проблему самоопределения курдов. Однако они не учитывали, что Англия и Турция в своей внешнеполитической борьбе использовали курдский фактор, как разменную монету и весомый козырь. Элиты Северного Курдистана высказывали поддержку новому кемалистскому режиму в Турции, в то время как вожди Южного Курдистана, также склоняясь к политическому сотрудничеству с режимом Мустафы Кемаля, не видели ощутимой поддержки с его стороны и это не способствовало их сближению с Турцией[292].

На Лозаннской конференции 1922–1923 гг. турецкая и британская делегации так и не смогли прийти к согласию по вопросу о Мосульском вилайете. С целью форсирования отторжения Мосульского вилайета от Турции Англия вынесла курдскую проблему на повестку дня этой конференции. Стороны пользовались аргументами, опирающимися на национальный состав населения района. Турки утверждали, что из 503 тыс. населения, не считая кочевников-бедуинов, 281 тыс. составляли курды, 146 тыс. — турки, 43 тыс. — арабы, 31 тыс. — немусульмане. Выступая с кемалистских позиций национального единства турок и курдов, турецкие переговорщики утверждали, что турецкая часть населения Мосула составляет 85 %, подразумевая, видимо, и курдов и турок. Англичане исчисляли население Мосула в 785 тыс., из них 454 тыс. курдов, 185 тыс. арабов, 65 тыс. турок, 62 тыс. христиан и 16 тыс. евреев. Курдов англичане считали народом иранского происхождения — таким образом, по их расчётам, турки составляли лишь одну двенадцатую часть всего населения Мосула. Таким образом, отсутствие собственно национального самосознания у всех курдов в регионе позволило Турции и западным странам использовать курдов в своей политической игре. Несмотря на нерешенность Мосульского вопроса, Лозаннский договор, подписанный в 1923 г., составил за скобками правовую основу раздела Курдистана, что для национально-освободительного движения курдов обернулось настоящим крахом.

Таким образом, Севрский договор оказался недолговечным и под давлением турецких националистов, которые выдвинули идею «общественного единства», западные державы пошли на попятную и согласились внести в него соответствующие изменения по вопросу о Курдистане. В результате подписания Лозаннского договора (24.07.1923 г.) большая часть курдов бывшей Османской империи фактически стала гражданами Турции. После подписания Лозаннского соглашения турки заметно снизили свою активность в Южном Курдистане. Несмотря на агентурные контакты с мятежным сулейманийским шейхом Махмудом Барзанджи, возможно, рассчитывавшем на протекторат Турции над формально независимым Южным Курдистаном, турецкие власти заняли уклончивую позицию, опасаясь ответных действий англичан в неспокойном Северном Курдистане, который отходил теперь Турции согласно условиям договора.

В результате такого искусственного передела границ Ближнего Востока многомиллионный курдский народ оказался разделенным границами четырех государств, власти которых проводили политику насильственной ассимиляции курдских меньшинств. Несмотря на репрессии центральных властей, курды не прекращали борьбы за свои национальные права и свободы и при первой возможности пытались создать свою культурную автономию хотя бы и на ограниченном пространстве. Наиболее известными событиями в ряду таких попыток можно считать нижеследующие.

2. «Красный Курдистан»

После подписания Сервского договора советское руководство стало уделять больше внимания ситуации в районах расселения курдов Советской России. Уже в 1923 г. в прессе появились публикации о голоде в курдских районах Южного Кавказа. По запросу председателя Совнаркома Азербайджана того времени Н. Нариманова курдам была оказана помощь продовольствием. Одновременно в Народном комиссариате по делам национальностей обсуждался вопрос о создании Курдской республики. Необходимость создания особой курдской автономии диктовалась стремлением хотя бы частично снизить остроту армяно-азербайджанского территориального противостояния, имевшегося в тот период, передав некоторые спорные районы «третьей» стороне. Есть версия, что формирование, так называемого, этнического буфера между Арменией и Нагорным Карабахом, позволяло мусаватистскому режиму Азербайджанской Демократической республики (1918–1920 гг.) демографически «очистить» от армянского населения горные районы Карабаха, замелив их курдами. Но так или иначе, армянские села остались. В связи с этим ЦК АКП (б) создал специальную комиссию по определению границ и формы административного управления Нагорным Карабахом и Курдистаном, в отношении последнего вопрос обсуждался в течение нескольких месяцев, а что касается Кубатлинского уезда, составившего впоследствии пятую часть Курдистанского уезда, то вопрос о нем несколько раз пересматривался. Только в течение 1922 г. было принято три постановления Центрального исполнительного комитета (ЦИК) республики Азербайджан (от 21 октября 1922 г. § 4, 20 ноября 1922 г. — § 2, 30 декабря 1922 г. — § 4) о Кубатлинском уезде.

В 1922 г. Комитет независимости Курдистана («Азади») в Эрзуруме принял решение добиваться национальных прав при содействии и под протекторатом Советской России, которая, однако, не оказала курдам поддержки, отдав приоритет своим отношениям с Турцией. 13 января 1923 г. курдский вопрос был поставлен на заседаниях ЦИКа и Центральной Разграничительной Комиссии АзЦИКа, а летом того же года стал предметом особого обсуждения. На заседании Комиссии от 7 июля 1923 года было принято решение образовать Автономный Курдистан, «центр и границы которого определить при установлении границ Автономного Нагорного Карабаха».

16 июля 1923 года указом ЦИК республики Азербайджан после долгого процесса утверждении границ между Нагорным Карабахом и Арменией был образован Курдистанский уезд («Красный Курдистан») с центром в поселке Абдаляр (Лачин). Первым председателем Курдистанского уездного Исполкома стал Гуси Гусейнали оглы Гаджиев. В состав у вошли такие районы-дайры как Каракышлак, Кельбаджар, Котурлу, Кубатлы, Курд-Гаджи и Муратханлы с преобладающим курдским населением, По результатам всесоюзной переписи 1926 г. численность местного населения составила 51,2 тыс. чел., из которых курды составляли 37 470 (73,1 %), тюрки — 13 520 (26,3 %), армяне — 256 человек (0,5 %), Во всех районах, за исключением тюркоязычной Кубатлинской, курды (практически поголовно неграмотные и не имевшие своей письменности) составляли абсолютное большинство населения. По данным 1925 г. в Курдистанском уезде имелось «6 дайра исполкомов, 330 поселений, объединённые в 63 сельсовета (причём многие из них располагались в пещерах). Социальная структура населения в значительной степени сохраняла племенной характер. Большинство курдов вели кочевой или полукочевой образ жизни. В уезде предпринимались определенные шаги по продвижению курдской культуры и языка, подготовке и обучению национальных кадров[293].

Курдистанский уезд просуществовал недолго, будучи упраздненным 8 апреля 1929 г. решением VI Всеазербайджанского съезда советов[294]. Несмотря на указ ЦИК Азербайджанской ССР о формировании Курдистанского округа (25 мая 1930 г.), уже 23 июля 1930 г. Совнарком и ЦИК СССР совместным решением упразднили его как административную единицу.

Представления о курдской автономии как об эффективном опыте решения курдского вопроса в СССР, как и о трагических моментах, связанных с фактами насильственного выселения и последующей депортации курдов из приграничных территорий Армянской и Азербайджанской ССР, составляют определенный сегмент исторической памяти курдов-выходцев с Кавказа. Депортацию курдов в Сибирь и Центральную Азию нынешние курды ассоциируют с советской национальной политикой и сталинскими репрессиями.

3. Восстание шейха Саида (1925 r.) и начало курса на ассимиляцию курдов в кемалистской Турции

20-е — 30-е годы XX века в Турции были ознаменованы, по крайней мере, тремя крупными курдскими восстаниями (1925, 1927–1930 и 1936–1938 гг.), и около 12 мелкими, каждое из которых имело свои причины и свою специфику. Первые годы после установления республиканского режима в Турции ясно дали понять, что сторонники Мустафы Кемаля не будут выполнять свои обещания о предоставлении курдам автономии, возврата Мосульского вилайета и защите халифата. 3 марта 1924 года Национальное собрание Турции отменило халифат и наложило запрет на любые религиозные объединения и учебные заведения в стране: ордена, медресе и т. д. Постепенно внутри страны нарастал конфликт между республиканцами в лице кемалистов и традиционно клерикально настроенными элитами. Тех курдов, которые были уверены, что война за независимость под руководством Мустафы Кемаля ведется с целью сохранения власти султана и халифа и османско-мусульманской идентичности в целом, постигло жестокое разочарование.

В 1925 году в Турции вспыхнуло крупное курдское восстание под руководством шейха Саида с целью создания независимого исламского курдского государства. Восстание проходило под джихадистскими лозунгами и явилось во многом следствием тех нововведений Мустафы Кемаля, которые были призваны уничтожить в стране власть халифа. Это восстание произошло в непростой для Турции период, явившись наиболее знаковым сюжетом, свидетельствовавшем об обостренном характере турецко-курдских отношений в этот период. Буква Лозаннского договора фиксировала нерешенность статуса региона Мосула и это вызывало определенную обеспокоенность не только самих курдов, но и Англии в тот период — в основном тем, что военные и политические успехи Мустафы Кемаля могут сподвигнуть его на открытый конфликт с Лондоном вокруг богатого нефтью Мосульского вилайета.

Шейх Саид был лидером ордена Накшбанди из Пирана и принадлежал к курдской народности заза. По мнению ряда исследователей, восстание не носило спонтанный характер, а было спланировано целым рядом курдских националистов, в частности, одним из вождей конфедерации племен Джебранлы и командующим гарнизоном в Эрзуруме Халид беем и созданным им в 1923 году в Эрзуруме (по другим сведениям — в 1921 году) Комитетом независимости Курдистана «Азади» («Свобода»). Отделения «Азади» имелись во всех крупных центрах Турецкого Курдистана, будучи построенными на принципах строгой конспирации. Тот факт, что восстание носило религиозный характер, является выбором единственно возможной на тот период стратегии, когда национальное по сути восстание проходило под религиозными лозунгами. Курдские национальные элиты в тот период состояли в основном из представителей крупных землевладельцев (ага) и шейхов. Авторитет шейха Саида позволил сторонникам «Азади» вовлечь в восстание представителей 35 курдских племен.

Восстание охватило почти всю Восточную Анатолию, однако часть крупных и влиятельных курдских ага из Диярбакыра не изменили своей лояльности власти кемалистов. Тем не менее, это было наиболее массовым восстанием курдов под националистическими лозунгами и здесь необходимо выделить несколько исторических причин его вызревания.

Рост ожидания курдов по поводу создания собственного национального государства можно тесно связать с результатами Первой мировой войны, которые по целому ряду причин так и не были решены в курдских национальных интересах во многом и потому, что эти интересы не были четко артикулированы. На фоне политических и военных потерь Османской империи часть курдских элит активно искали поддержки собственной независимости — в первую очередь у Англии и России. Идея создания самостоятельной «Курдо-Армении», о которой в начале века писал Минорский, еще витала в воздухе, о чем свидетельствует участие курдской и армянской делегаций на Мирной конференции в Париже в 1919 году. Однако поддержка западными странами армянского национализма и идея создания армянского государства в регионе Восточной Анатолии продолжала вызывать у курдов обеспокоенность. Антиармянские настроения были еще достаточно сильны в среде мусульман Восточной Анатолии.

На закате своего существования руководство Османской империи на фоне военных поражений и усиленной критики со стороны Европы за истребление и репатриацию армян на своей территории в 1915 году, всячески противясь созданию на своей территории независимого армянского государства, видело в курдском национализме противовес армянским территориальным притязаниям и, в целом, поддерживало его. Так, одним из важных вопросов, который был вынесен на повестку дня Эрзурумского конгресса 1919 года, проведенного сторонниками республиканской Турции под руководством Мустафы Кемаля, была выработка позиции местного мусульманского населения в случае провозглашения здесь армянского государства. Основу такой поддержки составляло то, что курдский национализм в этот период носил в основном ярко выраженный исламистский характер, допуская формирование политического единства двух близких в рамках единой уммы народов. Такая позиция вполне устраивала и кемалистские элиты, которые всеми силами стремились сохранить территориальную целостность вновь провозглашенной Турции, куда включался и Мосульскнй вилайет. Главенство мусульманского права, унаследованное от халифата, являлось одной из цементирующих основ в фундаменте такого мусульманского единства турок и курдов. Однако значительная часть курдских злит связывала свои надежды с созданием курдского независимого Курдистана и была крайне разочарована результатами Лозаннскою договора и нерешенностью в нем вопроса о принадлежности Мосула. Однако отмена новым республиканским режимом Мустафы Кемаля сначала Халифата, а затем и шариатского права в стране привели к росту недовольства курдов на востоке страны. Один из вдохновителей восстания — сын шейха Обейдуллы и бывший депутат Османского парламента Саид Абдулкадир считал, что «без султана и без Халифата Турция не сможет существовать. как единое государство»[295], причем Абдулкадир рассчитывал на помощь и поддержку Англии. Примечательно, что восстание началось в тот момент, когда градус противостояния вокруг Мосульского вилайета был наиболее высок и национальное выступление курдов против турецкого правительства не могло не быть на руку англичанам. Американский исследователь Роберт Олсон считает, что восстание шейха Саида не могло не быть подконтрольно англичанами, поскольку сам фактор вооруженного восстания сильно ослаблял позиции Турции в этом регионе, подтверждая и поддерживая британскую позицию, по при этом еще и распространяя националистический подъем курдов и на территорию Турции. Восстание было тем аргументом, которое существенно ослабляло притязания Турции на Мосульский вилайет, однако нет достоверных сведений, подтверждающих, что Англия могла быть причастна к организации этого восстания. Курдские националистические ожидания были во многом драматизированы в этот период, когда взгляды всей мировой общественности были обращены к Мосульскому вилайету и курдам[296]. Роберт Олсон приводит в своей работе, посвященной восстанию шейха Саида, добытый английской разведкой документ общества «Азади» из 11 пунктов с критикой проводимой Анкарским правительством политики, затрагивающей интересы курдского населения: это признание статуса «меньшинств» только за христианами, ликвидация халифата, ущемление курдского языка, притеснения по выбору курдских депутатов в меджлис, плохое обращение c курдскими новобранцами в армии, а также «привлечение германского капитала для эксплуатации курдских природных богатств»[297]. Британские колониальные власти, признавая полезность связей с «азадистами», тем не менее, указывали на опасность подъема курдского национализма интересам метрополии[298].

Фактически восстание началось между 8 и 16 февраля 1925 с захватом селения Драхани и провозглашением его «временной столицей» будущего курдского государства[299]. После этого оно, подобно огню, стало распространяться в Эрзурум и Эрзинджан на западе, Тунджели и Малатью на югe, в Диярбакыр на востоке, а также в Муш, Ван и Битлис. Для подавления восстания были задействованы турецкие войска в количестве 35 тыс. солдат, а также авиация.

Однако тот факт, что духовным лидером восстания был выбран шейх суннитского ордена Накшбанди, во многом оттолкнуло от восстания представителей других направлений ислама в курдской среде — в первую очередь, алевитов, а также езидов. В частности, были зафиксированы вооруженные выступления ряда алевитских племен (хурмак, лавлан) против восставших сторонников шейха. Анкарскому правительству, тем не менее, планы в отношении восстания курдов были известны еще за год до того, как оно полыхнуло на востоке Турции. Поэтому многие ключевые фигуры из среды тех, кто его готовил, включая членов общества «Азади», были арестованы. Эго вынудило шейха начать восстание до того, как оно был обстоятельно подготовлено. Костяк восставших составляли крестьяне суннитских племен, говоривших на наречии заза. Восприимчивость к идее восстания под религиозно-националистическими лозунгами была опосредована тем, что большинство крестьян восставших племен имели собственные земельные наделы и обычно несколько голов скота. Производимые ими продукты реализовывались больше в форме бартерного обмена, нежели продажи. В виду владения крестьянами собственными хозяйствам они были менее экономически зависимыми от своих вождей, которые обычно были не намного были богаче их самих[300]. Это привело к тому, в восстание не были вовлечены элиты со своими узкими экономическими интересами, в том числе и связанными патронажно-клиентскими отношениями с правительством в Анкаре.

Силами жестких военных репрессий курдское восстание было подавлено, а около шестидесяти зачинщиков восстания, включая шейха Саида были повешены в Диярбакыре в сентябре 1925 года. Подавление восстания правительством в Анкаре сопровождалось массовыми переселениями курдов из восточных провинций на запад страны, репрессиями и убийствами мирного населения.

Современник восстания историк Арнольд Тойнби отмечал, что, несмотря на то, что турецкое правительство применило все свои умения, военные навыки в подавления этого крупного восстания, оно продемонстрировало отсутствие политической мудрости в выстраивании отношений с курдами: «Турки никах не поддерживали националистические ожидания курдов. Взамен они им предложили политику туркизации, централизации, секуляризации и европеизации — ту политику, которая и привела к этому, восстанию»[301].

Восстание было лишено какой-либо поддержки третьих сил и несмотря на то, что оно явилось фактором, повлиявшим на дальнейшую судьбу Мосула, английский посол в Тегеране заявил, что «политика Англии никогда не ставила своей целью поощрять или брать какую-либо ответственность за создание автономного, либо независимого Курдистана»[302]. Франция, обеспечившая допуск турецких вооруженных сил через территорию мандатной Сирии, также внесла свою лепту в его подавление. Столь же негативную роль для этого восстания курдов сыграл и Советский Союз, обеспечивший поставку вооружений Анкаре вплоть до 1925 года. Таким образом, восстание шейха Саида было представлено само себе, лишено какой-либо поддержки из-за рубежа, Однако основной причиной поражения этого довольно массового выступления по-прежнему оставалась разобщенность в курдской среде по линии интересов вождей, шейхов, а также узкоконфессионального и племенного партикуляризма[303].

После подавленна восстания шейха Саида отношения кемалистов с курдами стали кардинальным образом меняться, причем не в направлении решения вопроса с автономией, а как раз наоборот — в сторону полного отрицания курдов, как фактора политической жизни страны. Так, принятая еще до восстания первая конституция Турции (апрель 1924 г.) была и по букве, и по духу пронизана идеями турецкого национализма. Все население страны называлось не иначе, как турками, а единственным государственным языком объявлялся турецкий. После поражения восстания шейха Саида в молодой республике форсированными темпами началась идеологическая обработка официозной прессой населения страны в духе воинствующего тюркизма, отрицающего курдскую идентичность.

4. Раздел этнического Курдистана и зарождение курдского интегрального национализма (20-е — 30-е годы XX века). Дерсимское восстание 1937 г.

Во второй половине двадцатых годов XX века британская администрация старалась проводить в подмандатном Ираке гибкую политику в курдском вопросе, не вмешиваясь в традиционные курдские социальные отношения. К тому же, Англия уже владела Мосулом и, обладая самой мощной военной силой на Ближнем Востоке, не собиралась никому отдавать этот нефтеносный район, который располагался а самом центре этнического Курдистана. В решении Совета Лиги Наций от 16 декабря 1925 г. говорилось, что «Британское правительство соглашается в качестве державы-мандатария предоставить гарантии местного самоуправления курдскому населению», а 11 марта 1926 г. Совет Лаги Наций окончательно установил так называемую «Брюссельскую линию», как границу между Мосульским вилайетом Ирака и Турцией. 5 июня того же года был заключен Анкарский договор между Англией, Турцией и Ираком об установлении турецко-иракской границы. В обстоятельной работе советского современника событий В.А. Гурко-Кряжина есть следующая оценка: «Заветной целью Англии, несомненно, является создание буферного курдского государства за счет территорий Турции, Персии и Ирана. Оккупировав весь Ирак, Англия устроила несколько опытов по превращению Мосульского района в курдский Пьемонт. Но все эти попытки окончились пока крахом благодаря племенному раздроблению курдов и феодальной вражде, разделяющей их вождей. Само постановление Лиги наций имеет в сущности чисто бумажное значение и не может ликвидировать мосульский конфликт»[304].

Однако М.С. Лазарев считал, что желание Англии создать курдское буферное государство, указанное в работе этого востоковеда — типичный советский постулат 20-х годов, взрощенный популярной в то время англофобией и не подтвержденный никакими доказательствами[305]. Внутренняя ситуация в Северном Ираке и на турецко-иракской линии разграничения не могла оказать решающего влияния на исход Мосульского конфликта. Она была только фоном, на котором развернулась борьба за установление контроля в этногеографическом Курдистане. Эта борьба фактически обернулась его геополитическим разделом. По мнению историка А. Тойнби неблагоприятный для Турции ход обсуждения мосульской проблемы в Лиге Наций и проведение «Брюссельской границы» объясняются тем, что турецкая сторона, в отличие от английской, отказалась дать заверения, что на спорной территории в случае передачи ее Турции будет обеспечено курдское самоуправление и будут уважаться их права. Однако курды, проживавшие на подмандатной иракской территории, вовсе не мечтали о возвращении турецкой власти. Материалы, собранные комиссией Лиги Наций говорили в целом о враждебном отношении иракских курдов к ней[306].

В этой связи примечателен меморандум английского Форин офиса от 23 октября 1925 года, в котором излагалась суть дилеммы, как ее видели с английской стороны: «В политике Кемаля вопрос о Курдистане имеет первоочередное значение. Кемалистская политика сводится к ассимиляции курдского населения в новом турецком государстве. Политика Англии в Ираке стремится водворить «начала автономии среди иракских курдов». Это усиливает сопротивление турецких курдов процессу ассимиляции и их тягу к объединению со своим полунезависимым братом в Ираке. Отсюда — заинтересованность Турции в гарантировании иракской границы. Однако трудно сказать, как это сделать, не предавая неоспоримые права курдов к национальному развитию и к конечной цели — независимости. Для компромисса в споре необходимы гарантии против потери Турцией Курдистана; это сделать трудно, но вопрос подлежит обсуждению»[307].

Таким образом, в британском внешнеполитическом ведомстве вовсе не были заинтересованы в решении собственно курдского вопроса. Главная забота Англии состояла в сохранении дружественных отношений с Турцией, а' в курдах видели средство, которое могло способствовать, либо помешать этим отношениям. С ноября 1925 года английский посол Линдсдей провел переговоры с турецким премьером Исметом пашой (Иненю) и в меморандуме от 8 февраля 1926 года сделал вывод о том, что, по мнению турецкого руководства, «курды представляют огромную опасность для идеалов Турецкой республики. Взяв курс на секуляризацию и модернизацию, турецкие власти стремятся к подавлению всех симптомов курдского национализма. Турция потому и стремится к присоединению Мосула, чтобы иракские курды не подпали под власть Британии, «вдохновленной либеральными принципами», что губительно отразилось бы на ситуации в Турецком Курдистане»[308]. Таким образом, с подписанием Анкарского соглашения безусловно проигравшей стороной остались именно курды. Как писал Ф.П. Грейвс, соглашение о Мосуле положило конец всякой идее об автономном или независимом Курдистане, которая, по всей видимости, умерла молодой и никем не оплакиваемой»[309].

Во второй половине 20-х годов XX века курдский национализм в мандатных Сирии и Ираке. в отличие от Турции, носил ярко выраженный антиимпериалистический характер, который выразился в восстании сулейманийского хукумдара шейха Махмуда Барзанджи, который так и не смог стать «королем Курдистана». Как отмечал М.С. Лазарев, кроме неравенства потенциалов, причиной поражения сил, ратовавших за независимость Курдистана, стал органический порок всех курдских движений — отсутствие единства у ведущих эту борьбу политических сил, а также клерикальный и феодально-племенной партикуляризм[310].

Более того, в Турции сразу после подавления восстания шейха Саида был принят т. н. государственный «План умиротворения на Востоке» («Şark Islahat Plani»), в тринадцатом параграфе которого говорилось, что проживавшие в восточных провинциях курды «на самом дело являются турками, которые по ошибке приняли считать себя курдами»[311]. В связи с этим предлагалось существенно ограничить в регионе использование курдского языка, а также открыть в регионе школы с преподаванием турецкого языка и так называемые «турецкие очаги» — просветительские центры с целью привития курдам верноподданнических отношений к центральной власти. Центральный постулат кемализма признавал всех граждан страны турками (т. е. по территориально-национальному, а не по этническому признаку). Многие исследователи, например, М.С. Лазарев, видели в этом главную причину национального конфликта на востоке страны. Так, начиная с середины 30-х годов, и особенно, после жестокого подавления крупного восстания курдов Дерсима в 1937-38 гг., в Турции пытались научно обосновать явно политический домысел о том, что курды на самом деле являются ветвью турецкой расы, т. е. «горными турками». Пр этом турецкие власти, несмотря на половинчатые попытки, так и не смогли принять действенных мер для того, чтобы устранить глубинные причины, постоянно питавшие протестные настроения курдском обществе.

Локальные выступления курдов середине 20-х годов XX века в Турции (восстание шейха Саида), Ираке (движение Махмуда Барзанджи) и в Иране (движение Симко) ясно свидетельствовали о необходимости создания общекурдской национальной организации. На роль такой организации стал претендовать созданный в 1927 году на территории Ливана и Сирии, подконтрольных Франции, курдский комитет «Хойбун» («Независимость», дословно: «самость»), Он объединил несколько мелких курдских нелегальных политических групп и организаций, целью которых провозглашалась борьба за создание независимого Курдистана со столицей в Диярбакыре (Амеде), «временно оккупированной Турцией». Исполнительный совет «Хойбуна» провозглашался «правительством Курдистана» и него вошли представители семейства Бедирханов: Сурейя, Джеладет и Камуран. Главнокомандующим курдской армии объявлялся Ихсан Нури паша, который был фактическим лидером «Хойбуна». На одной из вершин Арарата ими был поднят флаг курдской Араратской республики[312].

«Хойбун» принял политическую платформу, которая в изложении О.Л. Вильчевского выглядела так: 1) Роспуск всех существующих курдских партий и вхождение их в «Хойбун». 2) борьба против Турции до признания ею прав курдов на курдские земли, подготовка к восстанию, создание общего повстанческого центра и вооружение курдов 3) установление связей с правительствами Ирана, Ирака и Сирии и закрепление ими договорных отношений с местными курдскими правительствами[313].

Как отмечал М.С. Лазарев, в тот период не созрели ни политические, ни социальные, ни юридические предпосылки для борьбы за независимость курдов от Турции. Получить автономию курдам в тот период бы нереально ни в Ираке, ни в Сирии. Политический и военный потенциал «Хойбуна» был крайне низок. Но он сыграл существенную роль в консолидации сил курдского сопротивления и на короткое время стал центром, вокруг которого объединились курдские патриоты Турции и сопредельных стран, чтобы развернуть агитационную деятельность. «Хойбун» находился под определенным влиянием армянской националистической организации «Дашнакцютюн»[314] и обзавелся собственными источниками финансирования от состоятельных курдских эмигрантов в США и странах Запада. Например, сразу после его основания было собрано около 1 млн. долларов[315]. Согласно некоторым источникам, Суррея Бедирхан создал отделение этой партии в Детройте (США)[316].

Создание комитета «Хойбун» стало этапным для курдского национального движения, поскольку оно вышло из узких страновых рамок на международную арену. «Хойбун» гласно декларировал наиболее крайнюю форму национализма, объявлял о необходимости создания не просто независимого, а «Великого Курдистана» — от Черного до Средиземного моря. Крайне националистическими лозунгами был полон и печатный орган «Хойбуна» — журнал «Хавар» («Призыв»), издававшийся с 1932 по 1943 гг. Также в партии практически не принимали участие традиционные курдские феодалы и вожди, она была во многом новым типом националистической организации, объединявшей интеллигенцию и молодую курдскую буржуазию. Отличительной особенностью пропаганды курдских националистов из «Хойбуна» было то, что комитет стал организатором национального движения именно турецких курдов, проводя достаточно умеренную активность среди курдов в Сирии и в Ираке. Тем не менее, сторонниками этой партии были установлены тесные контакты с организацией иракских курдов «Хива». Также активистами «Хойбуна» был разработан и внедрен курдский алфавит, основанный на латинской графике, на котором был налажен выпуск курдских газет, журналов, а также художественной литературы[317].

«Прозападная» ориентация этого комитета позволила Турции обвинить его в ангажированности интересов, а также в том, что курдские активисты из «Хойбуна» действуют исключительно в интересах иностранной, преимущественно английской разведки. «Хойбун» не являлся массовой политической организацией и не пользовался прочной поддержкой во всех частях разделенного Курдистана, их влияние ограничивалось только турецкими и сирийскими курдами. Они резко противопоставляли себя другой курдской организации — Обществу возрождения Курдистана, которое после подавления восстания шейха Саида и казни одного из его лидеров, сына восставшего еще в 1880 году шейха Обейдуллы Саида Абдулкадира, было переименовано в т. н. «Турецко-курдское общество Халифата», действовавшее в Северном Ираке, целью которого объявлялась реставрация власти халифа-султана в Турции[318].

Отличительной чертой новой политической силы курдов в лице «Хойбун» было то, что она в значительной мере утратила религиозные лозунги, руководствовалась чисто националистическими мотивами. Отсутствие религиозного партикуляризма в идеологии «Хойбун» позволило ей актив сотрудничать с армянскими националистическими организациями. Как отмечает в своей работе Билял Шимшир, создание «Хойбун» обозначило рождение курдской националистической организации левого толка, наряду с условными «правыми», которых представляло Общество возрождения Курдистана, в котором были довольно сильны традиционные представители курдских элит, продолжавшие иметь гораздо большее влияние на проживавших на востоке Турции курдов, нежели в «Хойбун»[319]. С другой стороны, голландский исследователь M. ван Бруйнессен подчеркивает, что своей структуре «Хойбун» все равно оставался «аристократической организацией»[320]. Важную, если не определяющую роль в «Хойбуне» играли Джеладет Али (первый председатель) сформировавшие курдские националистические организации в Сирии, Египте, в также, позднее, в Европе.

Однако курдские националисты из «Хойбуна» в этот период не были хозяевами положения в Турецком Курдистане. Тем не менее, пресса и информагентства того времени много писали о желании «панкурдистов» идти дальше: бороться за создание Курдистана «до Черного моря с последующим включением в него части Закавказья»[321].

Чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию курдского сепаратизма турецкое правительство в 1927 году учредило в семи вилайетах на востоке страны с преимущественно курдским населением специальной административной зоны — т. н. Генеральные инспекции, на территории которых жестокий полицейский надзор сопровождался репрессивными мерами против курдского населения. Подобная ассимиляционная политика вызвала резкое противодействие националистически настроенных курдов Турции. На первом учредительном съезде «Хойбун» отмечалось, что «курдское национальное самосознание, просыпаясь после тяжелого сна, во весь голос будет противится политике ассимиляции курдов, проводимой Турцией»[322].

Несмотря на жестокий разгром восстания шейха Саида, республиканское правительство, читай, кемалисты, были весьма условными хозяевами в Турецком Курдистане. В 1927 году ими была возобновлена кампания по переселению жителей мятежных курдских вилайетов к Черному морю и на запад, чтобы смешать его с местным населением. Наряду с этим происходил процесс заселения восточных вилайетов переселенцами с запада, а также турками из балканских стран и Кавказа. Для этих целей правительством предусматривалась постройка переселенцам бесплатных жилищ, предоставление орудий труда и скота. Одной из главных целей анкарского, правительства было разрушение власти аширетных вождей — для того, чтобы местное население «могло обращаться к правительству напрямую, минуя ненужных посредников»[323]. План реформ на востоке страны предусматривал и запрет на использование курдского языка в общественной и официальной сфере.

Все эти нововведения вызывали резкое неприятие со стороны традиционных курдских элит, которые апеллировали к курдскому национальному сознанию и настаивали на необходимости самоопределения путем вооруженного восстания. Центром нараставшего здесь повстанческого движения стал район высочайшей горы Турции — Арарат. Это была достаточно труднодоступная местность, занимавшая стратегически выгодное положение на стыке границ Турции, Персии и СССР. В литературе и прессе того времени термин «Араратское восстание» использовался весьма широко, охватывая выступления курдов в период с 1927 по 1932 гг. Отличие Араратского восстания от восстания шейха Саида отметил английский полковник и востоковед Эльфинстон, который писал, что оно имело чисто политический, а не религиозный характер, являлось ответом на ассимиляционную политику властей Турции[324].

Ведущую роль в этом восстании играл комитет «Хойбун». Немаловажным катализатором Араратского восстания курдов выступил и мировой экономический кризис, который негативно повлиял на экономическую ситуацию в целом в Турции. По мнению курдских источников, Араратское восстание представляло из себя целую серию вооруженных выступлений курдов за свою независимость, первое из которых произошло еще в 1926 году, начавшееся практически сразу после восстания шейха Саида, под руководством Ибрагима Тели, в котором были задействованы несколько курдских племен: хайдаран, хасенан и джелали. Однако восстание было подавлено турецкой армией[325].

В этот период при участии комитета «Хайбун» в районе горы Арарат было создано курдское «мини-государство» («Араратская республика»), поддерживаемое хорошо обученной, но до поры малочисленной армией курдских бойцов под командованием неформального лидера комитета «Хойбун» бывшего полковника османской армии Ихсана Нури. Пик Араратского восстания наступил в тот момент, когда поднялась 150-тысячная конфедерация племен джелали, обитавших по обе стороны турецко-персидской границы. Говорили о планах создания единого курдского государства на базе Турецкого и Персидского Курдистана (при этом земли Сирии и Ирака, населенные курдами, исключались).

Однако восстание началось без какого-либо четкого политического лозунга[326]. Для подавления этого выступления курдов было мобилизовавши около 60 тыс. турецких военных, а также задействована авиация. Сложность для турецких военных заключалась в том, что регион Арарата вплотную примыкал к иранской границе, что затрудняло военные действия против восставших. Поэтому турецким правительством было заключено с Ираном новое соглашение по демаркации границы, в результате чего был осуществлен обмен деревни Котур в районе Вана, на прилегающие к Арарату территории, что позволило турецким войскам окружить Арарат и отрезать прилегающие к нему пути со стороны Ирана. Восставшим в юго-восточной части Турции курдам удалось в районе Башкале разгромить турецкий отряд и перерезать дорогу между Башкале и Ванским вилайетом. В результате этого граница между Турцией и Ираком фактически осталась открыта.

Турецким курдам удалось заключить соглашение с шейхом Ахмедом Барзани о совместных действиях против турецкого правительства. Сопротивление продолжалось больше года. Однако силы были неравные и в сентябре 1931 года «Араратская республика» капитулировала, а само восстание было подавлено. Около 30 организаторов восстания были приговорены к смертной казни, однако главному его руководителю — Ихсану Нури удалось бежать в Иран[327]. Причиной поражения Араратского восстания английский дипломат О'Лири считал отсутствие согласованности из-за разнородности племен. Расовое самосознание необходимости борьбы за независимость, по его мнению, существовало только в теориях, пропагандируемых «Хойбуном» и дашнаками. По его мнению, «было мало связи между теми, кто пишет и теми, кто сражается»[328].

Наряду с восстанием шейха Саида и Араратским восстанием в конце 20-х и начале 30-х годов XX века в Турции произошли, по меньшей мере еще 12 вооруженных выступлений курдов. Однако все они имели одну ту же характеристику: они не носили общекурдского характера, приобретая массовый характер лишь в границах распространения влияния того или иного вождя или курдского племени. Не будет ошибкой сказать, что до 60-х годов вооруженные выступления курдов против центральной государственной власти любой из стран мотивировались лишь интересами курдских элит, вождей, шейхов, крупных землевладельцев, но никак не простого народа[329]. Косвенным подтверждением этому является тот факт, что внеплеменные крестьяне почти не оказывали поддержки подобным восстаниям и вооруженным выступлениям против центрального правительства. Однако люмпенизированное курдское крестьянство, переселившееся в крупные города, которое сохраняло привязанность к племени, вождь которого высказывался в поддержку того или иного выступления курдов, обычно также проявляли симпатии к этому движению. Об этом, в частности, свидетельствует поддержка диярбакырской беднотой восстания шейха Саида, которые в 1925 г. позволили восставшим племенам войти в город.

В начале 30-х годов XX века обозначился спад курдского национального движения. Крупные восстания в Турции потерпели поражение, что свидетельствовало о слабости курдского национализма, на развитие которого помимо внешних причин, к которым в первую очередь следует отнести репрессии со стороны кемалистского правительства, следует также отнести неблагоприятную для курдов внешнеполитическую обстановку, диктовавшуюся ближневосточными интересами Англии и Франции, не заинтересованными в создании здесь курдского государства. Советский Союз также по ряду причин не поддержал национальное движение курдов, несмотря на декларируемый коммунистами лозунг о «праве наций на самоопределение». В первую очередь это было связано с желанием сохранения добрососедских отношений с кемалистской Турцией. Не были налажены связи между курдскими племенами в различных частях Курдистана: турецком, иракском и персидском. Об этом свидетельствует тот факт, что иранские курды практически никак не были задействованы в Араратском восстании 1930 года. Выступления курдов во всех частях этнического Курдистана в этот период носили партикулярный характер. Так, в начале 30-х годов в Ираке неспокойным регионом оставался район расселения племени барзан, где летом 1931 года вспыхнуло восстание под руководством шейха Ахмеда Барзани. Провозглашение иракской независимости в 1932 году только усугубило повстанческое движение в среде местных курдов. Однако оно никак не было связано с повстанческой активностью турецких курдов периода Араратского восстания.

После провозглашения иракской независимости центральным правительством в Багдаде также начали предприниматься попытки по ограничению использования курдского языка в стране. При том, что во времена английского мандатного управления и, особенно, в период, когда статус населенного курдами Мосульского вилайета оставался неопределенным, английской администрацией поощрялось использование курдского языка в Иракском Курдистане. Так, в 1926 году в Сулеймание издавалась газета на курдском языке, имелось 6 курдских школ. Официальная переписка, судопроизводство также велись на курдском. В Эрбиле действовало 16 курдских школ, в которых из 52 преподавателей 44 были курдами. Однако после подписания Анкарского соглашения в 1926 году, которое закрепляло передачу Мосульсюго вилайета Ираку, ситуация стала меняться. В местные госучреждения стали направляться арабы, знающие курдский язык, а требования иракских курдов об автономии признавались как английской, так и местной администрацией «утопическими», поскольку в среде иракских курдов «отсутствовал политический союз, необходимый для учреждения подобной автономии, а главенствовало лишь племенное разделение; уровень грамотности населения был крайне низок, отсутствовало представление о централизации, дисциплине»[330].

Во второй половине 20-х годов во всех странах, разделивших этнический Курдистан, начались процессы по ограничению использования курдского языка в повседневной и в официальной жизни. В Иране научные круги, делая упор на том, что курдский язык принадлежит к иранской группе языков, пытались доказать, что курдских язык — это всего лишь говор фарси. В то же самое время в Турции была выдвинута тенденциозная «научная» теория т. н. «солнечных языков» («Güneş-dil teorisi»), согласно которой курдский язык является лишь видоизмененным вариантом турецкого языка. Но если в шахском Иране ограничения на использование курдского языка не носили повсеместного характера, то в Турции 30-х годов прошлого века началась кампания по полному искоренению курдского языка не только из официальной, но и из повседневной жизни.

В начале 1937 года иракское правительство хотело ограничить некоторые традиционные вольности курдских племен, но из-за возникших волнений отказалось от своих намерений. Был также проект устройства в горах Курдистана летней столицы Ирака с тем, чтобы теснее привязать курдскую часть страны и подчеркнуть, что Курдистан — неотделимая часть Ирака.

В это же время в Турецком Курдистане вспыхнуло третье крупное восстание курдов с момента провозглашения республики — Дерсимское восстание 1937–1938 гг. Основным очагом ассимиляционной политики противодействию проводимым правительством реформам стал регион Дерсим, в 1935 году переименованный в Тунджели. Примечательно, что главной движущей силой восстания стали проживавшие здесь курды-алевиты из народности заза. Противоречия между дерсимскими курдами и центральной властью носили затяжной, хронический характер и были унаследованы республиканской Турцией ещсе со времен Османской империи. Дерсимские курды (в основном кызылбаши, или алевиты) испокон веков проживали в этой труднодоступной горной местности и, в виду неприятия догм халифата отказываясь платить налоги и предоставлять рекрутов для военной службы, вели полуавтономное существование. Из донесений российских консулов начала века свидетельствует, что дерсимские курды нередко жили за счет разбоев и поборов соседей. Между тем, считается, что часть армянского населения в период геноцида 1915 r. нашла здесь, в Дерсиме, убежище от османских карателей.

Через три года после провозглашения республики, в 1926 году Министерством внутренних дел Турции был подал план «полной эвакуации населения Дерсима с целью обеспечения стабильности в регионе»[331]. А через десять лет в своем выступлении перед Великим национальным собранием Ататюрк назвал Дерсим «самой большой внутренней проблемой Турции, которая требует своего искоренения». Проблема эта заключалась в полной неконтролируемости Дерсима центральной властью в Анкаре.

Это было связано во многом с тем, что Дерсим традиционно являлся центром курдского алевизма. Как уже отмечалось, алавиты, нередко рассматриваемые в исламе, как сектанты, со времен Османской империи не признавали власть халифа. При этом мятежный регион руководствовался своими собственными традиционными правовыми категориями и даже собственной юриспруденцией, демонстрируя полное неподчинение центральной власти. В тридцатые годы это вынуждало Анкару постоянно держать армию на подступах к Дерсиму, которая, тем но менее, никак ни решалась продвинуться внутрь региона. Попытки правительства по реализации планов расселения Дерсима (как уже отмечалось, в 1935 году этот вилайет был переименован в Тунжели и резко уменьшен в размерах) вызвали восстание, во главе которого встал вождь племени аббасушак Сеит Риза, в подчинении которого было не более полутора тысяч бойцов. Вскоре число повстанцев достигло 30 тысяч, если не больше[332].

Борьба турецкой армии с восставшими приняла наиболее ожесточенную форму летом 1937 года, что вынудило Сеита Резу, а также еще нескольких алевитских вождей обратиться с письмами в министерства иностранных дел нескольких государств (в частности, Англии), а также в Лигу Наций с призывом прекратить «тиранию турецкого правительства против прав человека и Курдистане». При этом дерсимцы со своими конфессионально-этническими особенностями (кызылбаши, заза) признавались в этом воззвании неотъемлемой частью курдской нации[333]. Как отмечает П. Уайт, несмотря на очевидные этноконфессиональные различия с курдами-суннитами, говорящими на курманджи, к моменту написания своего обращения в Лигу Наций дерсимские курды отчетливо осознали перспективу полного истребления своего этнокультурного своеобразия: видели вместе курдами-курманджи в этом своего главного врага — турецкое государство. При этом он отмечает что в отличие от курдов-суннитов, национальный статус которых признавался Севрским договором 1920 года, курды-алевиты (дерсимские курды) были лишены такого статуса[334]. Тот факт, что Сеит Риза и его сподвижники представляли собой традиционные элиты, являясь вождями алевитских племен, повлиял на то, что они на протяжении истории отстранялись от активного участия в массовом курдском повстанческом движении, особенно после провозглашения Турецкой республики. Они не были замечены ни в повстанческом движении шейха Саида 1925 г. (хотя в нем активно участвовали курды-сунниты, принадлежавшие к народности заза), ни в Араратском восстании 1930 г. Изолированность дерсимских курдов-алевитов во многом повлияла не только на их поражение, но и стала причиной их фактического этноцида в Турции в середине 30-х годов XX века. Турецкая республика сделала все возможное, чтобы представить это восстание, как внутренне дело Турции, которое не имеет никакого отношения к международным нормам и принципам.

Против восставших был брошены регулярные войска в количестве 50 тыс. человек, а также авиация и оно было подавлено. Жертвы были огромными, по разным данным погибло от 40 до 70 тыс. человек[335]. С. Гэвен называл причиной возмущения курдов Дерсима «политику интенсивного отуречивания и фашистские методы управления»[336], а турецкий социолог Исмаил Бешкчи сравнил последствия подавления курдского восстания в Дерсиме с актом геноцида[337].

До событий середины 30-х годов дерсимцы, говорившие на заза, идентифицировали себя по конфессиональной (кызылбаши, алевиты) и по этно-лингвистической принадлежности (заза, дилимли). Однако апелляция их лидеров во время восстания 1937–1938 гг. к курдскому национальному движению позволило связать дерсимские события в череду курдских восстаний с ясным националистическим контекстом. Дерсимское восстание 1937–1938 rr., таким образом, стало важным символом общекурдского сопротивления и курдского национализма, а Сент Риза и другие его руководители были включены в пантеон курдских национальных мучеников.

Разгром Дерсимского восстания в 1938 г. привел к тому, что вопрос курдского национализма был снят с повестки дня кемалистской Турции, по крайней мере, до конца 50-х годов XX века, когда новый виток курдского национализма на этот раз был связан с подъемом левого движения его выходом на качественно новый уровень.

Глава 5

Курдское национальное движение в Ираке и в Иране в середине XX века

1. Становление курдского национализма в Ираке и в Иране в 30-40-е годы XX века

В 30-ые годы в Иракском Курдистане и Сирии существовали более благоприятные, в сравнении с Турцией, условия для роста национальной мобилизации в среде курдов. Однако в виду разделенности курдского этнического ареала между четырьмя государствами этот процесс носил, скорее, локальный характер, способствуя вызреванию политического партикулярного курдского национализма в формально независимом Ираке. К объединяющим факторам этого процесса стоит отнести рост курдского городского населения в Ираке. к слову сказать, более поздний, чем в соседней Турции, когда появление курдской мелкой буржуазии, вытеснявшей буржуазию еврейскую и христианскую и утрачивающую свойственные ей ранее племенные идеалы, вело к приходу идеалов национальных[338]. Сюда же нужно отнести и появление местной курдской интеллигенции, в значительной мере европеизированной. В их среде становилось модным использование понятия «kurdayeti», что означало демонстрацию курдской самости, идентичности[339]. Также не стоит сбрасывать со счетов и положительное влияние на этот процесс либеральной политики Франции в курдском вопросе в Сирии, а также советской политики по отношению к «Красному Курдистану» на Кавказе.

Примечательно, что предпоследний британский верховный комиссар Ирака сэр Генри Доббс, выступая на заседании Королевского имперского общества в 1933 г. произнес пророческие слова. «Курдский вопрос кажется почти неразрешимым… Курды будут подниматься и иракская армия вряд ли справится с ними». Примечательно, что присутствовавший на заседании иракский посол Джафа-паша, пытаясь развеять мрачные предчувствия Г. Доббса уверял, что иракскому правительству удастся наладить диалог с курдами, словами о том, что «курды в Ираке будут также удовлетворены, как шотландцы в этой стране»[340]. Понятное дело, что этим он мало кого убедил.

Частичная арабизация курдских племен в Ираке, имевшая место в период британского мандата, приводила к тому, что племенные чувства групповой привязанности постепенно отходили на второй план перед собственно национальными, т. е. курды испытывали влияние новых объединяющих факторов. Контакты влиятельных курдских вождей в Ираке, таких как шейх Ахмед и молодой Мустафа Барзани с организацией «Хойбун» в начале тридцатых годов сыграли знаковую роль в их политическом сознании. Однако, учитывая крайне националистические лозунги «Хойбуна», ориентированные на создание «Великого Курдистана», деятельность этой группы всячески пресекалась на территории Иракского Курдистана, и до и после официального провозглашения независимости Ирака в 1932 г.

Осенью 1931 года в горных районах к северо-западу от Ревандуза вспыхнуло курдское восстание племени барзан под руководством шейха Ахмеда. О роли этого шейха в национальном движении курдов Ирака среди ученых нет единого мнения. Он был известен своей попыткой создать оригинальную философско-религиозную систему, что, однако, не мешало английской администрации и его оппонентам обвинять его в религиозном еретизме и даже мракобесии. Как и все шейхи племени барзан, Ахмед, принадлежал к ордену Накшбанди. Учитывал определенную изолированность курдских племен, в рамках ордена стали большую значимость приобретать патронажно-клиентские отношения, противоречащие нормам традиционного ислама. В частности, часть мюридов шейха воспринимала его «как живого Бога на земле». Считается, что неизвестное в подробностях философско-религиозное учение шейха Ахмеда отделяло его приверженцев от остального суннитского мира — в первую очередь, от турецких суннитов, стремившихся подчинить себе Южный Курдистан. О самом учении известно крайне мало, поскольку рукопись, в которой якобы был изложена суть системы, была уничтожена. Некоторые сведения можно почерпнуть из статьи английского исследователя В.С. Уилсона. которая, тем не менее, не лишена тенденциозности, поскольку фактически оправдывала военные операции британских мандатных властей против шейха[341]. Известно лишь, что это учение носило синкретический характер и было направлено на сближение мусульман и христиан, что позволяло шейху предотвращать конфликты с христианами-ассирийцами, проживающими в регионе, а также, возможно, езидами.

То, что учение было крайне негативно воспринято англичанами, обвинявшими шейха в еретизме, возможно, связано с практиками фанатичного поклонения (дивана) шейху со стороны его последователей (мюридов)[342]. Как бы то ни было, но шейх и его сторонники противились попыткам британской администрации взять под контроль район расселения племени барзан — в частности, намерениям расселения там ассирийцев, сбора налогов в центральную иракскую казну, учета местного скота и строительства пунктов жандармерии[343].

В. Джвайдех отмечает, что реакция шейха Ахмеда на усиление влияния центральной власти в его вотчине была во многом схожа с тем, как вели себя курдские деребеи в Османской империи времен «второго завоевания Курдистана» в середине XIX века. Понятно, что взгляды и практики сопротивления властям не имели ничего общего с общекурдской национальной идеологией в том виде, а каком она была характерна в это же самое время приверженцам комитета «Хойбун» в Сирии. Однако стоит отметить, что шейх хотел привлечь в свои союзники воинственные христианские ассирийские племена, которые еще в 20-ые годы были вооружены англичанами для охраны границ мандатной территории. Это вызвало вооруженный конфликт сторонников шейха с племенем другого влиятельного вождя, и другого шейха из ордена Накшбанди — Рашида, который обвинял Ахмеда в ереси, отступничестве от норм ислама[344].

Их конфликт спровоцировал зимой 1931 года вмешательство иракской армии, в том числе при поддержке британской королевской авиации. Конфликт между войсками, подконтрольными двум шейхам, причем, из одного и того же религиозного ордена, был использован, как повод, чтобы iiiIKoII IImь с повстанческим движением племени барзани, а заодно — с набиравшим силу движением ассирийцев в Ираке, требовавших признания своих национальных прав. В этой связи примечательным является факт, что начинавшийся, как межплеменной конфликт между сторонниками двух шейхов в виду вмешательства иракской армии и британских вооруженных сил приобрел характер повстанческого движения с националистическим оттенком, апеллировавшему к национальному освобождению и, в этой связи, имевшем потенциал к объединению нескольких курдских племен для борьбы с центральной властью в Ираке.

После подавления англичанами и центральным правительством в Багдаде вооруженных выступлений племени барзан в 1931–1935 гг. шейх Ахмед и его младший брат Мустафа Барзани были сосланы в Сулейманию. С этого периода начинается постепенное выдвижение на авансцену национальной борьбы иракских курдов муллы Мустафы Барзани, как нового лидера курдского национального движения в Иракском Курдистане.

Курдские восстания 30-х годов в Ираке и наступления центральных иракских властей на права курдов привели к усилению националистических тенденций среди всех курдов Ирака. В стране возник целый ряд больших и малых курдских националистических организаций. Так, сын шейха Махмуда шейх Лятиф создал т. н. «Братство Комала» («Комитет»), объединявшее представителей городской элиты и религиозных авторитетов. Более радикальные националисты создали в Сулеймание близкую к иракской компартии группировку «Давкар» («Лесорубы»), которая вскоре открыла свои филиалы а Мосуле и Багдаде.

В это время а Иракском Курдистане были довольно распространены типографии, где печатались книги, газеты и журналы на курдском языке. С конца 20-х годов по 1938 г. в Иракском Курдистане было издано 95 книг на курдском языке, издавался лингвистический журнал «Зари курманджи» («Курдский язык»), ряд других общественно-просветительских изданий. В Эрбиле поэт и журналист Хаджи Тауфик издавал еженедельный журн «Жин» («Жизнь»). По мнению курдских исследователей, в этот период многие курдские журналисты, писатели, поэты создавали большое количество литературных произведений, статей, исторических исследований, однако не все они имели возможность опубликовать свои труды в виду недостаточного количества издательств, способных издавать литературу на курдском языке в Ираке.

Важную роль в мобилизации курдских национальных элит Ирака сыграло созданное в l 938 г. на основе группы «Давкар» общество «Хива» («Надежда»), которое объединяло курдскую городскую интеллигенцию, военных и служащих, проживающих, в основном, в Киркуке и Сулеймание. Общество выступало за создание автономного Курдистана в состав Ирака, издавало газету «Азади» и журнал «Шилан», «председателем одним из учредителей общества был Рефик Хильмни (1898 — 1960), бывший в середине 20-х годов официальным представителем «королевства Курдистан» и его эмира Махмуда Барзани во время переговоров с турецкими властями. Несмотря на сугубо националистическую окраску, общество «Хива» состояло из различно ориентированных курдских политических активистов, выступавших как за сближение с Англией в борьбе за национальные права курдов, так и за сотрудничество с Советским Союзом. Отделения этой организации были открыты в Эрбиле, Сулеймание и Киркуке, а центр располагался в Багдаде. Вскоре общество «Хива» насчитывало уже около 1500 членов — квалифицированных профессионалов Багдадского колледжа, офицеров иракской армии, помещиков нового поколения, шейхов и вождей племен. В этот период курдские национальные организации фактически отстранились от любой политической деятельности. Они занимались, в основном, сбором памятников литературы, изучением вопросов курдской культуры, истории. При этом в начале сороковых в Ираке происходила резкая люмпенизация крестьянства, в том числе и курдского. Курды оставляли свои деревни и устремлялись на поиски заработка в крупные города, а также на нефтепромыслы. К началу сороковых годов не менее 10 тыс. курдов трудились на иракских нефтепромыслах в Мосуле, на фабриках и на заводах в Багдаде, а также в портовых городах. Мультикультурное взаимодействие курдов с представителями других этносов в процессе нового для них (т. е. капиталистического) социально-экономического взаимодействия влияло и на рост их национального самосознания. По сути, в 30-40-ые годы в Ираке происходил тот же процесс, что и в начале века в крупных городах Османской империи — наполнение крупных городов сезонными рабочими, что в конечном итоге вело к актуализации этнического ирредентизма и, как следствие, росту национального самосознания курдов Ирака.

Политика иракских властей в отношении курдов не было жестко односторонней, как в Турции. Правительство Ирака признавало курдов самостоятельным этническим меньшинством, а курдские национальные организации существовали частую легально. Курдские элиты допускались в управленческие структуры Ирака, их требования удовлетворялись в вопросах образования и печати. Однако в 1941 году в Ираке произошел переворот и к власти пришло националистическое правительство Рашида Али, ориентированное на сотрудничество с фашистской Германией. Просуществовало оно недолго: англичане ввели войска и установили оккупационную администрацию.

Что касается Иранского Курдистана, то после падения режима Реза-шаха в 1941 г. в Иранском Курдистане временному возрождению кочевого уклада способствовала социально-политическая дезинтеграция, в том числе и правительственного аппарата на местах, а также неустойчивая политическая обстановка. Власть перешла в руки вождей племен, опиравшихся на вооруженные отряды соплеменников. Их оружие было извлечено из тайников, либо переправлено в Иранский Курдистан контрабандой. Оппозиционное отношение наиболее влиятельных курдских племен к правительству в Тегеране определилось в период правления Реза-шаха, который проводил в отношении курдов шовинистическую политику. Это выражалось, в частности, в запрете ношения национальной одежды, ограничении распространения курдских книг, пластинок, рукописей, а также ограничений проживания курдов в крупных городах. Курдские вожди арестовывались, заключались в тюрьмы. После вступления в Иран союзных войск новый шах был вынужден принять ряд мер, обеспечивающих некоторую демократизацию в общественной жизни страны. Была провозглашена свобода печати, собраний, союзов, принят закон об амнистии политзаключенных. Новый шах Мохаммед Реза Пехлеви старался не допустить сепаратистских настроений в среде курдских племен, возникновение которых было вполне реально, поскольку они принадлежали к числу племен, разделенных границами с Турцией и Ираком. Это касается таких племен, как шеккаки, джеляли, харки и другие.

Кроме того, ряд вождей, такие например, как вождь племени джелали Ибрагим бей, был в это время главой всех ветвей этого племени, обитавших как на иранской, так и на турецкой территории. В этот период определенное влияние и авторитет в Иранском Курдистане получили бывшие приближенные мятежного вождя Симко, убитого в 1930 г. иранскими военными, такие например, как Омер хан Шарифи, его «военный министр» и правая рука[345]. Он, а также ряд других курдских вождей в целом враждебно относились к иранскому правительству. Важное значение в политической жизни Ирана в этот период сыграл так называемый мукринский союз, который включал в себя множество племен: бекзаде, дебокри, бильбасы, гуран и др. Этот союз лег в основу объединения нескольких городов в так называемый «Мукринский Курдистан», население которых состояло в основном из купцов и ремесленников. В их числе особое место принадлежало Мехабаду, который в этот период самоуправлялся как светскими властями, так и духовным наследственным лицом, религиозным судьей (казием).

В этот период в Иранском Курдистане активно действовала агентура зарубежных стран: Англии, Германии. Советского Союза, однако вожди курдских племен относились к ним достаточно недоверчиво. Мобилизация курдских племен в Иране в начале 40-х годов была опосредована не только внутренними, но и внешнеполитическими факторами. Однако, избавившись в ряде районов Иранского Курдистана от тегеранской администрации, курды не выдвигали лозунга объединения самоуправляемых курдских районов в единое целое.

Благодаря своевременному вступлению сюда в 1941 г. союзных войск опасность перенесения театра военных действий на Ближний Восток во время Второй мировой войны миновала. При этом тысячи курдов были заняты на транспортировке военных грузов союзников через Иран. Союзники закупали на выгодных условиях у курдов продовольствие и это вело к тому, что период Второй мировой войны не стал для курдов временем голода и экономического упадка, как это произошло во времена Первой. Часть курдов Северо-Западного Ирана заняли четкие антифашистские позиции. Так, вождь племени шеккак Сартиб ага жертвовал значительные суммы в фонд борьбы с фашистской Германией, а узнав о разгроме немецких войск под Сталинградом переименовал свою деревню в окрестностях Резайе в Сталинград[346]. После свержения прежнего шаха часть курдских вождей возвращались в Северо-Западный Курдистан из Тегерана, мобилизовали вокруг себя своих вооруженных последователей. Так, вождь курдского племени бане-бекзаде Мохаммед Хама Рашид вместе со своими сторонниками вступил в вооруженное столкновение с частями регулярной иранской армии, и, одержав победу, обратился к английскому представителю оккупационных войск с просьбой признать независимость Курдистана. Факт оккупации районов Иранского Курдистана в соответствие с британско-советскими договоренностями (август, 1941 г.), безусловно, оказал решающее воздействие на формирование здесь органов курдского самоуправления.

C конца 1941 года в Иранском Курдистане стали формироваться три независимых от иранской администрации курдских района, впрочем, не связанные между собой. Первый охватывал район вдоль границы с Турцией, где проживали племена шеккак, харки, джелали и милан. После изгнания отсюда иранской администрации здесь были полностью восстановлены формы родоплеменного самоуправления — местные феодалы управляли здесь через назначаемых сельских старост, либо своих представителей в кочевых племенах. Их власть поддерживалась вооруженными дружинами, которые теперь именовались полицией.

Вторым самоуправляемым курдским районом стал регион города Ушну, где проживало в основном оседлое крестьянство, а третьим — «Мукринский Курдистан» — обширная территория Мехабадской губернии, где также начали складываться формы курдского самоуправления. Глава племенного союза мукри выступал здесь и в качестве Мехабадского губернатора, однако вскоре функции руководителя перешли к наследственному казию (судье) Мехабада[347].

В этот период крупная и мелкая торговая буржуазия была важным элементом национальной мобилизации курдов в Мехабадском регионе. Также здесь шло активное формирование курдской городской интеллигенции, которая к середине 40-х годов была уже довольно многочисленна. Таким образом, учитывая фактическую потерю влияния центральной администрации в курдских регионах, в Иранском Курдистане присутствовали объективные причины активизации курдской национальной агитации с перспективой самоопределения, и такая возможность не заставила себя долго ждать.

16 августа 1943 г. в Мехабаде был создан Комитет «Жизнь Курдистана» или «Комала» (т. е. «Комитет») который носил конспиративных характер, а число его активных членов не превышало 100 человек. Националистический характер этой организации акцентировался тем, что стать ее членом мог только тот, чьи отец и мать являлись курдами, либо отец — курд, а мать — ассирийка[348]. Через некоторое время «Комала» активизировала свою деятельность и агитацию в соседнем Ираке, открыв в Эрбиле, Мосуле, Киркуке, Сулеймание и других городах Иракского Курдистана свои ячейки.

Произошедший в этот период перелом в ходе Второй мировой войны, наступивший после Сталинграда, отозвался на ситуации в Иране и в Иранском Курдистане. На Тегеранской конференции «Большая Тройка» в своей декларации подтвердила независимость, суверенитет и территориальную целостность страны. Шахское правительство рассматривало эту декларацию, как своеобразный картблаиш к «наведению порядка» на национальных окраинах страны, однако обитатели этих окраин, в первую очередь этнические курды и азербайджанцы, именно в этот период активизировали свою борьбу, в результате чего острота национального вопроса в Иране приобрела новое звучание. К весне 1944 г. «Комале» удалось выйти на авансцену политической борьбы курдов Ирана за свои национальные права.

В период конференции союзников в Тегеране Советский Союз также активизировал свою агентурную деятельность в Иране и в Иранском Курдистане. Активизация крупных держав обуславливалась острой заинтересованностью иранской нефтью, а также военно-стратегическими целями. В. Джвайдех утверждает, что практически сразу после создания «Комала» эта организация наладила контакты с советской разведкой, которая имела гораздо большее влияние на курдов в зоне советской оккупации, к северу от Секкеза, нежели в регионе к югу. Сказывалось недоброжелательное отношение к «Комала» англичан, а также религиозное отчуждение значительной части шиитского населения, а также сектантов из Ахл-е-хакк. В северной же части Иракского Курдистана эту организацию поддерживали племена зарза, харки, мамаш, шеккак. К 1945 году «Комала» распространила свое влияние и агитацию на значительную часть провинций Курдистан и Западного Азербайджана. Также «Комала» установила в 1944 году связи с иракскими курдами из комитета «Хива». Как практически в любой курдской национальной организации, в «Комала» довольно быстро произошел раскол на сторонников автономии и сторонников полной независимости курдов.

При поддержке семейства Бедирханов, которые проживали в Бейруте, на границе Ирана, Ирака и Турции у горы Даланпынар произошла встреча авторитетных курдских вождей из Турции, Ирана и Ирака, где ими был подписан т. н. «Пакт Трех границ», предусматривавший помощь оружием, снаряжением и людьми в борьбе за «Великий Курдистан». Несмотря на то, что «Комала», таким образом, претендовала на статус националистической организации общекурдского масштаба, ее реальная работа велась по преимуществу среди иранских курдов.

В Ираке же за годы существования независимого иракского государства оформилась довольно представительная прослойка курдской интеллигенции, состоящей по преимуществу из офицеров, чиновников, учителей, адвокатов, журналистов, лиц свободных профессий. Курдская интеллигенция, хотя и участвовала в национальном движении, весьма прохладно относилась к идее «Великого Курдистана», поскольку также, как и курдский пролетариат, была втянута в общественно-политическую жизнь Ирака в целом. Некоторые курдские деятели поддерживали мятеж Рашида аль-Гейлани, предотвратившего попытку переворота поддерживаемого англичанами Нури аль-Саида в 1941 году. По некоторым данным, аль-Гейлани, будучи арабом, даже входил в организацию «Xивa», пытаясь, таким образом, обеспечить единство иракцев со всеми национальными меньшинствами. Часть, курдов привлекала его ярко выраженная антианглийская позиция, учитывая ту роль, которую сыграла Англия в подавлении последних курдских восстаний. Однако откровенно прогерманская позиция Аль Гейлани не могла не беспокоить англичан. В связи с этим они обратились к находящимся в ссылке в Сулеймание братьям Барзани — шейху Ахмеду и мулле Мустафе с предложением выступить против Аль Гейлани. В замен они, обещали помощь оружием и даже предоставление независимости Курдистану. Однако шейх Ахмед отверг это предложение, поскольку считал, что таким образом англичанине пытаются столкнуть курдов и арабов[349].

Летом 1943 года ему удалось бежать из Сулеймании, где он находился в изгнании под контролем иракских властей, через Иран в Ревандуз, к местам расселения своего племени. Выдвинутым требованием Барзани к иракскому правительству была амнистия репрессированным членам его семьи и экономическая помощь членам его племени, учитывая бедственное ее положение в этот период, а также голодание местного населения[350]. Однако ответом иракского правительства было предложение сдаться, а полиции было дано указание поймать Мустафу Барзани. Ответом было решение начать вооруженное восстание. Барзани активно переписывался с британским посольством, временами вел переговоры с правительством в Багдаде, направлял своих эмиссаров с целью добиться поддержки соседних племен. Эмиссары доходили до каждой деревни, разъясняя мотивы и причины восстания, вручая вождям племен письма от Барзани, в которых он призывал отказаться от службы властям и избегать межплеменной розни. За счет добровольцев своего племени его отряд сначала увеличился до 750 человек, а к августу-сентябрю 1943 года — до 2 тысяч[351]. Между чем силы полиции с помощью проводников сосредоточили значительные силы в регионе. Однако на первых порах Барзани старался избегать прямых столкновений с полицией без одобрения своего брата — шейха Ахмеда, если не было полной уверенности в победе. В это же время Барзани провел переговоры с представителями «Комала» на иракско-иранской границе. Это не на шутку обеспокоило иранские власти, которые принялись засылать к Барзани переговорщиков, стремясь предотвратить восстание. После отставки правительства Нури аль-Саида в новый кабинет был включен уполномоченный по правам курдов, однако это не смогло остановить Барзани от намерения полномасштабного восстания курдов с целью обеспечения их национальных прав, гарантированных конституцией Ирака. Выдвижение Барзани, который до поры до времени находился в тени своего брата шейха Ахмеда, на лидирующие позиции в курдском национальном движении в Ираке было для правительства неожиданным. Его требования к правительству можно свести к нескольким пунктам:

1. Создание единой курдской провинции а Ираке, с включением в нее Киркука, Эрбиля, Сулеймании, а также курдских административных единиц (када) в Мосуле, а именно — Дохук, Амадия, Акра, Захо, Синджар, Шайхан, а также курдской када в Дияла (Ханакин).

2. Назначение официального курдского представителя в кабинете министров по делам новых созданных курдских провинций и создание ведомств по делам Курдистана во всех иракских министерствах.

3. Провозглашение самой широкой культурной, экономической автономии нового курдского административного образования.

4. Удаление из Курдистана официальных лиц, назначенных правительством, которые были замечены в коррупции, воровстве или превышении служебных полномочий.

5. Принятие курдского языка в качестве второго государственного.

На основании присутствия советских войск в Северо-Западном Ирана в этот период английский исследователь С. Лонгригг называл движение под руководством Барзани в Ираке во время Второй мировой войны «прокоммунистическим, соответствовавшим интересам антиарабских националистических студентов, при этом упоминая об «эффективном союзе между курдским национализмом и русско-курдским коммунизмом, который помог перейти лидерству курдского сепаратизма от аrа к интеллигенции». Ссылаясь на это, М.С. Лазарев и своей работе отмечает, что нет никаких фактов, доказывающих существование в то время прямых связей между лидерами иракских курдов и советским командованием в Иране. По мнению М.С. Лазарева, речь мажет идти только об идейном влиянии, наличие которого бесспорно[352]. С другой стороны, есть множество свидетельств, в том числе и В. Джвайдеха и того же С.Х. Лонгригга о прямом участии британского посольства и командования как в подготовке восстания, так и в операциях весной 1943 г.

Так, к М. Барзани был прикомандирован английский офицер Джонсон, который уверял его, что английское правительство полностью сочувствует курдам и поддержит их интересы, если они будут достаточно энергично выражены. В качестве поощрения Великобритания даже присвоила Барзани звание генерал-майора, однако при этом английские власти не учли, что Барзани был прагматиком в достижении курдских национальных целей.

Большую роль в формировании взглядов Барзани сыграла его связь с организацией «Комала» («Жизнь Курдистана»), костяк которой составляли вызодцы из мелкой городской буржуазии, а ее политическая платформа базировалась на классовых подходах в оценке курдского общества. Очевидным было и то, что в период Второй мировой войны среди иракских курдов стали крепнуть как левые, так и антифашистские настроения. Значительная часть курдских националистов сгруппировалась вокруг журнала «Утрення звезда» («Гелавеш»). Он получил широкое распространение во всем Иракском Курдистане, а его мнение в вопросах общественной жизни становилось бесспорным и решающим.

Трансформация Мустафы Барзани из племенного лидера и крупного землевладельца в лидера (а впоследствии — и в символ) курдского национального движения в Ираке является знаковым явлением.

Важную роль в мобилизации восстания сыграла партия «Хива» («Надежда»), которая была создана в 1935 годц задолго до восстания. Объединение с силами Барзани привели к тому, что штаб партии был перенесен в место расселения племени барзан; при этом партия объявила своей целью создание автономного Курдистана в составе Ирака, в также заявила об отказе от любой иностранной помощи[353]. Так был создан так называемый «комитет свободы», который объявил следующие цели:

1) постепенное объединение всех курдских племен;

2) освобождение Иракского Курдистана политическими методами;

3) установление контактов с другими свободолюбивыми силами Ирака;

4) установление контактов с правительствами других стран и поиск поддержки извне;

5) массированное проведение печатной пропаганды;

6) борьба с колониальной политикой Ирака;

7) создание собственных вооруженных сил.

Активисты партии «Хива» играли роль посредников в переговорах между правительством и Барзани. При этом партийным агитаторам удалось заручиться поддержкой близких к Барзани племен, таких как берожи, шервани, дорламари, барадости и др., которые в момент обострения вооруженной борьбы курдов за свои права летом 1945 года обеспечили вооруженные формирования Барзани дополнительно около 5 тысячами бойцов. Помимо иранской «Комала» Барзани удалось установить связи с влиятельными курдскими организациями, в том числе и с «Хойбун» в Сирии.

В Ираке многочисленные курдские политические группы представляли в основном организации левой и прокоммунистической ориентации: «Рызгари» («Свобода»), «Шорш» («Революция»), «Екети хабат» («Единство борьбы»), а также, при посредничестве «Хива», с коммунистической партией Ирака. Основу этих объединений составляла городская интеллигенция, мелкая буржуазия и пролетариат. Курдская коммунистическая партия («Шорш») находилась в этот период в авангарде движения курдских националистов в Ираке, на ее основе была создана Партия освобождения («Рызгари»). В политической программе этой партии, названной Манифестом, указывалась необходимость освобождения всего Курдистана, однако тот факт, что партия была создана в Ираке, вынуждало ее вести борьбу «с внешними силами империализма, поработившими Ирак, которые являются основным препятствием на пути самоопределения курдов». Основными шагами в этом направлении партией признавались самоуправление в курдских регионах Ирака, введение здесь курдского языка в качестве официального, установление прямых контактов с курдскими партиями в других странах. «Рызгари» была партией нового типа, которая ориентировалась на курдскую интеллигенцию и молодежь, ее влияние росло среди курдов Ирака быстрыми темпами. Причем влияние левых идей распространялось среди курдов столь быстро, что иракское и британское правительство даже посчитали необходимым, чтобы курдские религиозные лидеры издали фетву, в которой бы признали деятельность этой партии незаконной. При этом курдский национализм «Рызгари» вызывал серьезную критику со стороны коммунистической партии Ирака, которые видели в стремлении к национальному самоопределению возможность раскола иракского общества по этно-национальному признаку. Это противоречие привело к тому, что часть курдских коммунистов покинули «Рызгари». Критика левого фронта в конце концов привела к тому, что «Рызгари» изменила свое название и именоваться Курдской демократической партией. но продолжала действовать в качестве «национального фронта» иракских курдов. Такой шаг делал эту партию более либеральной в глазах иракского правительства.

Между тем в 1943 году противоречия между англо-иракской стороной и курдами резко обострились, В юнце 1943 г. зона восстания курдов существенно расширилась, а само противостояние с центральной властью в Багдаде перешло в затяжную стадию и продолжалось до самого конца Второй мировой войны. Кроме того, среди приближенных Барзани было много кадровых офицеров, которые профессионально разработали и осуществили тактику военных действий, оказавшуюся весьма эффективной. Нужно сказать, что вооруженный конфликт в Ираке не был выгоден союзникам в этой войне: он происходил в тыловой стране Ближнего Востока и мог, безусловно, осложнить ситуацию в Иране, где еще действовала немецкая агентура. Он мог принести сложности в решение политических задач, стоящих перед Объединенными Нациями и направленными на то, чтобы окончательно приковать Иран к «колеснице союзников», а также покончить с неопределенностью позиции Турции, которая продолжая политику нейтралитета, нередко прибегала к шантажу[354]. Сначала в результате проведенных переговоров в январе 1944 г. между Барзани и Маджидом Мустафой (уполномоченным по делам курдов в новом правительстве) были достигнуты формальные соглашения по принятию мер, которые были призваны ликвидировать причины, приведшие к недовольству местного населения центральной властью. Это касалась обеспечения пропитанием и распределения властных полномочий в регионе, а также освобождение всех захваченных в плен повстанцев. Барзани согласился отправиться в Багдад, но быстро покинул его, не чувствуя себя в безопасности, поскольку достигнутые договоренности не были одобрены арабскими националистами. В 1945 году завершение боевых действий в Европе развязало руки иракским националистам, поскольку отпала необходимость считаться с некоторыми обстоятельствами военного времени и мнением союзников. Было принято решение одним махом покончить с сопротивлением Барзани.

К середине июля 1945 г. на севере Ирака была сосредоточена 30-тысячная армия, которой противостояло войско Мустафы Барзани, насчитывающее 4–5 тыс. человек, но пользовавшееся поддержкой местного населения. Военные действия представляли угрозу нефтяным полям Мосула, Эрбиля и Киркука, поэтому иракская армия при поддержке Великобритании приступила к массированным авиабомбежкам курдских населенных пунктов.

В итоге курдское восстание было подавлено, а самому Баразани и его соплеменникам в количестве 10 тыс. человек удалось найти убежище в Иранском Курдистане, где в это время создавался еще один крупный центр курдского национального движения.

2. Курдская автономия республика (KAP) в Иране, вошедшая в историю как Мехабадская республика (1946 г.)

Курдское автономное государственное образование в иранском Курдистане было провозглашено 24 января 1946 года в северо-западной части страны в обширном районе с центром в городе Мехабад, который в соответствии с англо-советскими договоренностями о совместной оккупации Ирана оставался нейтральным. При этом район Мехабада, как и другие территории компактного проживания иранских курдов, по своей периферии оказался под влиянием советских поиск, контролирующих иранский Азербайджан. Активную роль в пропаганде идеи курдского самоопределения сыграла здесь организация «Жизнь Курдистана» («Комала»). Однако не стоит и преуменьшать роль и влияние союзников, несмотря на нейтралитет Мехабада и его окрестностей, учитывая, что и советская и британская сторона в своей пропаганде по своему апеллировали к национальному освобождению «порабощенных народов» в этом регионе. К осени 1945 года Москва взяла последовательный курс на отторжение Иранского Азербайджана от Ирана с перспективой дальнейшего его включения в состав советского Азербайджана, Расположенные рядом курдские районы интересовали СССР в меньшей степени. преимущественно в контексте решения азербайджанского вопроса. В сентябре 1945 года в Баку была приглашена делегация иранских курдов во главе с Кази Мухаммедом, курдским наследственным духовным судьей (кази), градоначальником Мехабада и фактическим правителем этого района. Две национальные окраины, по замыслу Москвы, должны были совместными усилиями освободиться от власти иракского шаха.

На переговорах Кази Мухаммед отверг предложение Иранскому Курдистану войти в состав Азербайджанской ССР на правах автономии, но принял советскую поддержку в организации в Иранском Курдистане массовой партии с широкой программой социально-экономических реформ. 25–28 октября 1945 года состоялся учредительный съезд Демократической партия Иранского Курдистана, ее председателем был избран Кази Мухаммед. После провозглашения в Тебризе в декабре 1945 года Демократической Республики Азербайджан иранские курды последовали примеру местных азербайджанцев и создали Курдскую автономную республику. Президентом республики был объявлен Кази Мухаммед, правительство было составлено из лидеров ДПИК, объявленной единственной правящей партией. Политическая программа партии включала в себя требования широкой курдской автономии в составе иранского государства, обеспечения равенства перед законом и межнационального согласия. В состав новой республики вошли округа Мехабада, Ушну, Тергевера, Сердешта, Бане.

С первых дней провозглашения Мехабадской республики остро вопрос о защите республики от возможных военных акций со стороны Тегерана. Верхушка местных курдских племен была тесно связана с монархической династией Пехлеви и не могла являться надежной опорой автономии. Главной вооруженной защитой для правительства Кази Мухаммеда стали воины эмигрировавшего из Ирака курдского племени барзан во главе с военным лидером племени Мустафой Барзани. В марте 1946 года началось формирование ополчения. Барзани был назначен главнокомандующим, ему был присвоен генеральский чин. Он в срочном порядке сформировал из своих людей три батальона по 500 человек. С этими силами и ополчением местных курдских племен (8800 пехотинцев и 1700 всадников) Барзани выступил под Секкез, где 29 апреля 1946 года успешно отбил наступление иранцев. Правительственные войска Ирана в тот период сил для перехода к активным действиям не имели, и курды получили возможность приступить к строительству своей автономии.

Первым шагом на пути к ней стало признание Конституции Мехабадской Республики, официальным языком которой стал курдский — на нем были обязаны вести документооборот все официальные учреждения, на нем же впервые стали издаваться новые школьные учебники, местные газеты и журналы. В рамках политики отчуждения курдского анклава от центра власти в Тегеране создавались местные экономические, культурно-просветительские, научные, правоохранительные, военные, и даже дипломатические структуры. Большое внимание было уделено развитию образования и медицины, прокладывались линии связи, заработала почта. В Мехабаде приступили к изданию ежедневной газеты на курдском языке, а также ежемесячного общественно-политического журнала. В мае 1946 года стали издаваться еще два журнала. При этом значительную часть контента составляли переведенные на курдский язык материалы из советской прессы[355]. Первые шаги говорили о том, что к власти пришли грамотные, демократически настроенные лидеры, которым пришлось вести борьбу не только с Центром, но и собственно с курдскими консерваторами. За короткое время правительству автономии пришлось четырежды подавлять вооруженные мятежи курдских феодалов и племенных вождей, поддержанных Тегераном. Вопрос обороны стал главным, курды нуждались в установлении военного союза с иранскими азербайджанцами, также провозгласившими независимость и находящимися в схожей ситуации противостояния с центральным правительством страны.

Процесс объединения военных ресурсов двух отделившихся от Ирана провинций складывался трудно, так как в состав Азербайджана вошел ряд территорий с курдским населением, не желавшим подчиняться Тебризу и претендовавших на вхождение в состав Мехабадской республики. Однако угроза быть разгромленными войсками шаха Ирана ускорила объединение военных сил курдов и азербайджанцев под общим командованием военного лидера KAP Барзани. При этом политический союз между Тебризом и Мехабадом заключен не был, СССР, по-прежнему, ограничивался поддержкой Демократической Республики Азербайджан, перспектива отделения которой от Ирана встретила серьезное сопротивление стран Запада, при поддержке которых Тегеран прилагал усилия, чтобы восстановить свое влияние в границах государства Иран.

Иран обратился в Совет Безопасности ООН с просьбой организовать двусторонние переговоры между СССР и Ираном. В ходе этих переговоров, советская сторона настаивала на продлении срока пребывания группировки советских войск в Северном Иране на неопределенный срок, а также добивалась получения контрольного пакета акций совместной нефтяной компании, которую предполагалось создать на Каспии. Иран требовал вывода советских войск, переговоры сорвались. 21 марта 1946 года президент США Трумен заявил о намерении послать в Иран части морской пехоты. 24 марта СССР во избежание столкновений с США заявил о выводе своих войск в течение шести недель. Спешно предпринятое автономным Азербайджаном а апреле 1946 года наступление на Тегеран было попыткой добиться военного успеха до вывода советских войск, однако, оно успеха не имело. В первой половине мая 60-тысячный контингент советских войск был выведен из Ирана, преимущество в балансе военных сил перешло на сторону войск центрального правительства.

Последовавшие за этим попытки Кази Мухаммеда добиться согласия на автономный статус Иранского Курдистана в Тегеране также не увенчались успехом. В начале августа 1946 г. оп посетил Тегеран и вел переговоры с премьер-министром Каввамом ас-Салтане, предлагал ему признать курдскую автономию в составе Ирана, но получил отказ. Каввам объяв о введении войск в Азербайджан и Курдистан «для обеспечения свободы выборов в меджлис 15-го созыва», в декабре 1946 года иранцы вступили в Тебриз, а затем начали наступление на Курдистан, судьба Мехабада была предрешена. Среди мехабадского руководства возникли разногласия относительно плана дальнейших действий: Барзани предложил всему правительству уйти в горы и сражаться до последнего. Кази Мухаммед решил остаться, чтобы предотвратить репрессии против населения. В результате, курды, оказавшись один на один с правительственными войсками, потерпели полное решительное поражение. Тегеран утопил в крови это восстание, Кази Мухаммед и многие курдские лидеры были казнены. Их военный руководитель мулла Мустафа Барзани во главе отряда, численностью около 500 человек, смог с боями прорваться к ирано-советской границе, перейти ее и получить временное убежище в Советском Союзе.

Мехабадская республика возникла благодаря исключительным обстоятельствам присутствия советских войск и пала, как только эти обстоятельства прекратили свое действие. Лидер курдов Кази Мухаммед упорно не желал примять предложение о провозглашения курдской государственности и независимости, а выступал лишь за создание автономии в составе Ирана, что явно не отвечало интересам СССР.

Был у поражения КАР и другой международный аспект. Великобритания и США требовали исполнения Советским Союзом своих обязательств и вывода войск из Ирана, так как войска вводились только на время войны с Германией, которая к тому времени закончилась. Президент США Трумэн угрожал не только задействованием контингента сухопутных сил, но и пригрозил сбросить на СССР атомную бомбу. Москва пошла на уступки во избежание вооруженного конфликта, страна была не заинтересована вести военные действия с любой другой крупной державой без восстановления экономического потенциала, во многом утраченного в Великой Отечественной войне и нуждающегося в восстановлении.

Кроме того, в первый послевоенный год дилемму выбора основного вектора дальнейшей политики укрепления своего влияния: в направлении Восточной Европы, оккупированной советскими войсками или в направлении юга, Москва решила в пользу европейского направления. Вывод войск из Ирана был просчитанным стратегическим выбором в пользу усиления влияния в освобожденных от нацизма странах, где буквально через несколько лет были образованы союзные СССР социалистические государства. От активной политики в Иране Советский Союз отказался, жертвами этого решения стали самопровозглашенные республики в иранском Азербайджане и Курдистане.

Причины падения КАР отчасти были связаны и с тем, что Кази Мухаммед, при всем своем курдском национализме, всегда оставался лояльным подданным Ирана, он оказался явно не готов к роли национального лидера, которую его вынудили сыграть обстоятельства. В дополнение к этому, не стоит забывать, что большинство курдского населения в рассматриваемый период не было достаточно сплоченным, сказывалась племенная и клановая разобщенность, полуфеодальные отношения и тесные связи местных вождей с монархическим Тегераном.

Тем не менее, как пример реального построения курдской государственности Мехабадская республика оказала огромное влияние на национальное самосознание курдов. В этом отношении ее роль в курдской истории невозможно переоценить, и не случайно курды ежегодно отмечают годовщину ее создания, несмотря на объективные и субъективные ошибки лидеров и участников этого этапа курдского национально-освободительного движения, оно не было стихийным, а готовилось всем предшествующим периодом. Качественно новый этап борьбы курдов за свои права стал возможен благодаря проникновению освободительных идей в новые слои курдского сообщества, возникавшие в процессе распада традиционной кланово-племенной социальной структуры.

3. Национально-освободительное движение Мустафы Барзани в 60-е годы XX века

Двойственный характер национального сознания политически активных курдов отчетливо проявился в послевоенный период в Ираке, когда молодое поколение курдских националистов сплотилось вокруг прокоммунистической газеты «Азади», со страниц которой нередко звучали призывы создания единого политического фронта с арабами. Наряду с этим активную агитацию вело и более старое поколение курдских националистов, тесно связанных друг с другом узами племенного родства, которые стремились в условиях Ирака к расширению своих национальных нрав и призывали традиционных феодальных и племенных лидеров к общекурдской солидарности. Особе!в!!осью становления курдского национализма в Ираке в этот период явилось то, что постепенно Сулеймания, цитадель курдского национализма в Ираке, фактически превращалась в центр коммунистической активности всей страны. Связано это было с ростом городского населения, формированием рабочего класса — сезонных рабочих и рабочих на нефтяных месторождениях на фоне сохранения феодально-патриархальных отношений в целом в курдских районах при отсутствии крупного производства промышленности. В этих условиях развитие товарно-денежных отношений ухудшало положение крестьян, так как землевладельцы, стараясь вынести на рынок как можно больше аграрной продукции, усиливали их эксплуатацию. Лозунг «Землю крестьянам!» был весьма популярным среди курдской бедноты как в Ираке, так и в Иране. Созданная в 1934 году Коммунистическая партия Ирака (КПИ) руководствовалась в своей программе единством интересов арабского и курдского рабоче-крестьянского класса и рассматривала политические партии, основанные на принципах этнического партикуляризма, как оппортунистические[356]. Касалось это в первую очередь созданной Муста Барзани и его сторонниками в 1945 г. Демократической партии Курдистана (ДПК), которая опиралась на курдскую интеллигенцию и мелкую буржуазию. Поскольку ее председатель М. Барзани после поражения Мехабадской республики вынужден был бежать в Советский Союз, где получил временное убежище, фактическое руководство партией в Ираке было возложено на адвоката Хамзу Абдуллу и военного офицера Мир Хаджи Ахмеда. ДПК можно было охарактеризовать, как партию левоцентристской ориентации с националистическим (курдским) уклоном.

В 1952 г. генеральным секретарем КПИ стал курд Бахаеддин Нури, а уже через год KПИ и ДПК по совместным спискам участвовали в парламентских выборах в Ираке. Сближение позиций коммунистов и курдских националистов наметилось и в 1956 году, когда на съезде КПИ требования национальных правах курдов были включены в программу иранских коммунистов. При этом налаживались связи курдских политических активистов и с правительством Насера в Египте, где со времен Османской империи проживали представители курдской диаспоры, в том числе и курдской интеллигенции, тесно связанной со становлением и пропагандой курдского национализма. Так, в 1957 каирское радио стало вести передачи на курдском языке[357]. Курдские националистические элиты Ирака последовательно выступали против курса короля Фейсала II по сближению со странами Запада в рамках подписанного в 1955 году Багдадского пакта, поэтому они полностью поддержали военный переворот в стране 14 июля 1958 г., приведший к свержению монархии и установлению республиканского строя, которую возглавил премьер-министр и главнокомандующий армией Абдель Керим Касем. Через 12 дней была принята новая конституция Ирака. В ней, в частности, говорилось, что «курды и арабы рассматриваются как партнеры, а их национальные права в рамках единого Ирака гарантируются конституцией»[358]. Была легализована Демократическая партия Курдистана, при министерстве образования был создан учебно-воспитательный центр по работе в Курдистане, а школах автономного района предусматривалось обучение на курдском языке.

Свержение монархии в Ираке стило исторической победой, достигнутой совместными усилиями патриотических сил арабов, курдов и других народов страны. Однако Касем не мог не считаться с возрастающей ролью и влиянием левых сил в стране. Правительство выдвинуло идею национального единства Ирака, как идею широкого классового сотрудничества, исключая выдвижение каких-либо самостоятельных, узко национальных требований. Согласно временной конституции единый Ирак считался неделимой частью всей арабской нации. Между тем ДПК в своей политической платформе не отказалась от достижения широкой автономии в рамках единого Ирака, однако мыслила свое сотрудничество в тесном взаимодействии с арабским народом, ибо считала, что «национальная автономия курдов возможна лишь при условии полной демократизации жизни страны».

В октябре 1958 года Мустафа Барзани и около тысячи его сторонников вернулись из Советского Союза в Ирак и им было возвращено гражданство. В апреле 1959 года сторонники Барзани начали издавать курдскую газету «Хебат» («Усилие»). Выразив безоговорочную поддержку новому республиканскому режиму Касема, Барзани получил достаточное количество вооружения и снаряжения для укрепления своих позиций в Иракском Курдистане. Это вызвало беспокойство у курдских племен приграничной зоны, включая племена юга (такие, как джаф, пишдар), а также тех курдских вождей, кто помогал иракскому правительству выдворить в 1945 г. Барзани из Ирака, а в его отсутствие пользовались землями, принадлежащими племени барзан. В мае 1959 года племена брадост и пишдар подняли мятеж против правительства Ирака и муллы Мустафы Барзани, как его «ненавистного агента». Однако Барзани, в этот раз поддерживаемый иракской армией, быстро рассеял восставших и подавил мятеж. В ноябре 1959 г. его люди убили вождя племени зибари Ахмада Мухаммеда Ага (брата шейха Махмуда), а затем сожгли деревню племени, потравив там поля. Затем барзанцы напали на племена харки, сурчи, брадост и другие в северной части Иракского Курдистана.

Стремление Барзани установить свой контроль в Иракском Курдистане не нравилось центральному правительству и Касем начал налаживать связи с врагами Барзани — племенами харки и сурчи. При этом Касем дистанцироваться от ДПК и Барзани, публично заявляя о личной неприязни курдского лидера. Стремление курдов к автономии через записанное в конституции арабо-курдское партнерство, по их мнению, должно было способствовать усилению курдского элемента в экономической и политической жизни страны. Требования курдских политических партий сосредотачивались на проведении аграрной реформы в Курдистане, а также расширении прав и свобод курдов на фоне усиления позиций арабского национализма в правительстве Касема. Конфликт между Барзани и правительством Касема все более приобретал характер противостояния по линии этнического партикуляризма. Так, в иракской прессе конца 50-х годов стали чаще звучать призывы создания «единой иракской нации» и ликвидации созданного при правительстве департамента Курдистана. Осложнение в отношениях с центральным правительством вызвало и решение Барзани широко отметить в Курдистане 15-летие своего восстания, которое преподносилось, как «антиимпериалистическое, направленное на защиту исконных прав курдского народа»[359]. Однако курдов арабы стали обвинять в сепаратизме, и это только еще больше отдалило Барзани от Касема. Последний стал открыто поддерживать оппозиционные барзанистам племена и с конца 1960 г. курдская политика правительства приобрела откровенно репрессивный характер, особенно после визита Барзани в СССР, где был поставлен вопрос о посредничестве СССР в переговорах между Барзани и Касемом по вопросу курдской автономии. При этом СССР не поддержал идею полной независимости иракских курдов. Опасаясь эскалации курдского сепаратизма правительством были закрыты отделения ДПК в Киркуке и Мосуле, начались переселения курдов в южны районы страны, а также аресты наиболее активных сторонников автономии. Это происходило на фоне увеличения численности иракских вооруженных сил в Курдистане. При этом стороны избегали открытого вооруженного конфликта. Сама же политика правительства в Багдаде была нацелена на внесение раскола в курдское национальное движение под руководством Барзани путем поддержки враждебных ему племен. Барзанисты настаивали на четком определении прав автономного Курдистана и требовали положить конец неопределенности его статуса. Должны были быть открыты начальные и средние учебные заведения с преподаванием на курдском языке, назначены губернаторы из числа курдов, созданы курдский научный центр (академия) и департамент по вопросам просвещения в Курдистане. Эти и другие требования были изложены в меморандуме от 30 июля 1960 г., озаглавленном «О серьезности положения в Курдистане». Однако иракское правительство опасалось, что принятие такого меморандума спровоцирует арабов-шиитов выдвинуть аналогичные требования. Поэтому Касем ответил усилением подготовки к военным действиям в Курдистане. Это и спровоцировало восстание, которое стало быстро распространяться по всему Иракскому Курдистану. При этом необходимо учитывать, что курдское повстанческое движение не было однородным. Помимо автономистов в лице сторонников Барзани там было много курдов, не разделявших идеи автономизации Иракского Курдистана.

С момента основания ДПК в 1946 году в этой партии нарастала борьба за лидерство, в результате чего в среде курдских националистов (именовавших себя «третьей силой» в Ираке) наметилось выделение прокоммунистических левых сил, которые в 1959 г. предприняли попытки создания собственной партии (т. н. «Партии свободы, сопротивления и союза курдов»), опирающуюся на рабоче-крестьянский сегмент курдских активистов, провозгласив себя социалистической революционной партией. Годом ранее из партии вышел один из ее главных функционеров — Хамза Абдулла, который отвечал за молодежные, женские и студенческие организации под крышей ДПК. Генеральный секретарь ДПК Ибрагим Ахмед придерживался левых идей и был оппозиционно настроен к традиционным курдским элитам. Между ним и Джелялом Талабани велась дискуссия о роли ДПК в восстании курдов. Талабани считал, что ДПК должна взять на себя руководство всем повстанческим движением курдов, то есть объединить сторонников левых идеологий и традиционные элиты в лице землевладельцев и вождей племен. Эта позиция соответствовала интересам автономистов, возглавляемых Барзани. Однако, по мнению генерального секретаря ДПК, которое разделяли большинство членов этой партии, цели курдских вождей преследовали узкоклассовые интересы и поэтому не соотносились с интересами национальными. Позднее в 1964 г. Ахмед будет отстранен Барзани от управления партией, а в 1975 г. Ахмед вместе с Талабани станет одним из соучредителей Патриотического союза Курдистана (ПСК).

Для Барзани связи с иранскими курдами были во многом определяющими. После свержения иракской монархии, а также стремительного распространения идей арабского национализма крайнего толка, а также левых идеологий в среде арабов и курдов, Иран рассматривал курдов в качестве союзников, смягчая свою позицию к собственным курдам. Например, с 1963 г. в Керманшахе было организовано трехчасовое вещание на курдском языке. В свою очередь иракское правительство считало, что после падения Касема Иран, а также СЕНТО, активно поддерживают курдов в оснащении их оружием. Разные источники свидетельствуют, что Иран обеспечивал свыше 20 % всего необходимого Барзани снаряжения. Взамен Барзани вынужден был подписать с Ираном сепаратное соглашение, по которому он отказывался предоставлять иранским курдам в качестве убежища контролируемые им части Иракского Курдистана. Также он обязывался поддерживать иранское правительство в борьбе с курдскими автономистами в Иране. Это было продиктовано опасениями Барзани остаться в полной изоляции, учитывая протяженность иранской границы, которая в условиях курдского восстания по сути была бы его единственной связью с внешним миром. Поставка вооружений из Ирана осуществлялась в основном через приграничный город Хадж-Умран на севере Ирака, где находилась ставка Барзани.

Вооруженная борьба иракского правительства с курдскими автономистами началась 7 сентября 1961 года с бомбардировки иракскими ВВС районов проживания племени барзан. До этого Барзани и его сторонники активно организовывали крестьянские отряды в различных районах Иракского Курдистана, которые оказывали сопротивление иракским войскам. Правительство Касема рассматривало нефтяных магнатов Англии и США как подстрекателей курдов к войне против правительства Ирака, где доминировали антизападные настроения, а 23 сентября 1961 на пресс-конференции он напрямую обвинил англичан и американцев в «организации курдского восстания»[360]. Руководство ДПК, в свою очередь, обратилось в ООН с призывом вмешаться и содействовать заключению справедливого соглашения между курдами и правительством. Одновременно курдская партия обратилась также в Комитет защиты прав человека, Международный комитет Красного Креста, Комитет солидарности стран Азии и Африки с просьбой приложить усилия с целью приостановить кровопролитие в Курдистане. В мае 1962 года представители ДПК в Бейруте распространили заявление Барзани, в котором говорилось, что «курды не хотят воевать против арабов, а лишь сопротивляются давлению режима Абдель Керим Касема и добиваются создания конституционного правительства, которое в рамках единого иракского государства признает автономные права курдов»[361].

Иракской армии противостояли организованные, хорошо обученные, хотя и немногочисленные формирования курдских повстанцев под руководством Барзани, а наступление иракской армии, в также поддержка со стороны авиации не создавала перевеса в ее пользу. В итоге иракская армия вынуждена была удовлетвориться сохранением в своих руках главных городов Курдистана. В самом Ираке уже мало кто верил утверждениям правительства Касема, что скоро будет положен конец курдскому мятежу. В этих условиях создавалась сложная ситуация, когда теоретически оставались шансы как для исправления положения и перевода страны на демократические рельсы и удовлетворения национальных прав курдов, так и для ужесточения политики, направленной против курдского национального движения.

Однако правая арабская националистическая оппозиция осуждала правительство Касема за неспособность быстро покончить с курдскими автономистами. Совместно со сторонниками свергнутого монархического режима ими был осуществлен переворот 8 февраля 1963 г., в результате чего режим Касема пал. К этому времени курдские силы, подконтрольные Барзани и ДПК, господствовали на большей части Иракского Курдистана. Еще до переворота заговорщики установили контакты с руководителями курдского сопротивления, которые обещали быть лояльными при условии, что новый режим гарантирует им курдскую автономию.

Но у власти оказались, по сути, правые арабские националисты: новый режим баасистов оказался еще более антидемократическим, чем предыдущие. Начались преследования и расправы в отношении левого движения в Ираке, в первую очередь — Иракской коммунистической партии. Тем не менее, курдские националисты все же пошли на переговоры c новым режимом, представленным Советом революционного командования во главе с Абдель Селямом Арефом. Курдская делегация, возглавляемая Джелялем Талабани, представили правительству свой меморандум, согласно которому Иракская республика является объединенным государством, состоящим из двух основных национальностей с равными правами арабов и курдов, которые на основании принципа добровольности заявляют о желании жить в одном государстве. Меморандум предусматривал создание автономного законодательного и исполнительного советов, которые напрямую избираются жителями автономного Курдистана. В автономию должны были входить округа Сулеймания, Киркук и Эрбиль, а также районы» Мосульской ливы и Дияла, где курды составляют большинство населения. Также подразумевалось назначение курда заместителем начальника генерального штаба иракской армии. Джеляль Талабани участвовал в составе иракской делегации на переговорах в Каире о создании «панарабистской» федерации с участием Египта, Сирии и Ирака, где выдвинул требования курдов: создание в составе Ирака широкой автономии, к которой в последствии могут присоединиться курдские автономии сопредельных государств[362].

Через месяц после переворота Совет революционного командования опубликовал план децентрализации управления, в качестве меры урегулирования курдской проблемы. Ирак делился на шесть новых вилайетов: Мосульский, Киркукский, Сулейманийский, Багдадский, Хиллийский и Басрский. Ограниченная курдская автономия в Сулеймание не распространялась на богатый нефтью Киркукский вилайет, а также на места расселения курдов-езидов на севере Ирака. Идея создания широкой курдской автономии отвергалась, а это не устраивало курдские национальные элиты. В ответ в марте 1963 г. в Кой Санджаке был созван всекурдский межплеменной конгресс, на котором были представлены участники курдской освободительной армии, сторонники ДПК, а также представители широкой общественности Курдистана. Конгресс принял меморандум о создании курдской автономии.

Это вызвало ухудшение отношений между курдским повстанческим движением и центральным правительством, а экономическая блокада Курдистана была продолжена. В июне 1963 г. правительство Багдада назначило 14 млн. франков за голову Барзани. Наряду с этим началось насильственное переселение курдских крестьян из района Киркука. Причем, на международной арене ни одна страна, за исключением Египта и СССР, так и не выступила с осуждением действий новых иракских властей. Вооруженное противостояние между правительственными войсками и курдскими повстанцами было продолжено и привело к значительным потерям с обоих сторон. Более того, для борьбы с ополчением Барзани был направлен пехотный батальон из Сирии, а Турция и Иран предоставили предоставили своих специалистов, которые занимались координацией военных действий против курдов.

Однако внутренние противоречия в новом иракском правительстве играли на руку повстанцам. В частности, курды вступили в переговоры с представителями левого крыла баасистов, в том числе из числа бывших сторонников Касема, с целью достижения условий прекращения огня. 18 ноября 1963 г., воспользовавшись расколом в руководстве партии Баас, президент Абдель Салям Ареф с помощью своего брата и верных ему офицеров совершили еще один переворот, который носил верхушечный характер и был призван обеспечить условия для сохранения в стране военно-бюрократического режима. Сразу после переворота обнаружилось, что в обнародованной правительственной программе ни слова не говорится о мерах для решения курдского вопроса. Тем не менее, 10 февраля 1964 года иракское правительство все же подписало с представителями курдского движения соглашение «О прекращении войны в Курдистане и мирном урегулировании курдской проблемы», в рамках которого предусматривалось восстановлении местной администрации, амнистия политзаключенным, снятие экономической блокады с Иракского Курдистана и выплата компенсаций пострадавшим во время военных операций. В мае 1964 г. была принята временная конституция Ирака, которая не содержала конкретных условий автономии курдов в составе Ирака. Она лишь декларировала равенство всех народов Ирака, что не удовлетворяло интересы курдских элит. Считается, что эта конституция также узаконила диктатуру военных.

Между тем выступавший за сближение с Багдадом и продолжения перемирия любой ценой Джелял Талабани постепенно дистанцировался от Барзани и его сторонников, которые в апреле 1964 г. провели в Мавате собственную конференцию, в результате которой внутри ДПК наметился раскол между сторонниками Талабани и Барзани. Последние склонялись к идее полной независимости Иракского Курдистана, при этом в ДПК происходило усиление роли и влияния мелкой курдской буржуазии, представители которой требовали учреждения в Курдистане своего собственного меджлиса и внесения изменений в конституцию Ирака. На 6-м съезде ДПК в июле 1964 г. было принято решение об исключении Талабани и части его сторонников из ДПК, а 800 делегатов, представлявших более чем 20 тыс. активных членов партии, сплотились вокруг фигуры Мустафы Барзани. Противники Барзани — в основном представители левых сил в курдском движении, а также городская интеллигенция, объявили Барзани «агентом империализма и классовым оппонентом», принялись искать поддержки среди иранских курдов, а также у европейских курдских молодежных организаций.

Барзани тем временем продолжил укреплять контроль своих сторонников над ДПК и в октябре 1964 г. им был создан Революционный совет, состоящий из 64 членов. Объявлялось, что на освобожденных территориях Иракского Курдистана Революционный совет представляет законодательный орган не только миллиона проживающих там курдов, но и представителей этнических и религиозных меньшинств: ассирийцев, католиков-сирияков и туркоманов. Своей целью Революционный совет Курдистана провозглашал борьбу за широкую автономию в составе Ирака[363]. В подчинении Революционного совета находились собственные вооруженные силы (пешмерга[364] — освободительная армия Курдистана). К 1964 году армия автономии уже окончательно сложилась и приобрела характеристики регулярной. Армия Курдистана делилась на 10 дивизий, отдельный батальон из 600 человек, а также личная гвардия Мустафы Барзани. На стороне Барзани воевали 70 офицеров иракской армии. В Курдистане была создана военная академия, где преподавали кадровые офицеры.

Армия имела на вооружении несколько горных пушек, значительное количество малокалиберной горной зенитной артиллерии. Связь на фронте обеспечивали две полевые радиостанции, также существовал и институт политкомиссаров[365].

В 1958 г. в Лозанне было создано «Внешнее Курдское революционное правительство», которое взяло на себя функции информационного представительства барзанистов[366]. В это время сторонниками Барзани в Европе был создан «Европейский союз студентов Курдистана». Студенческое общество курдов в Европе провозглашало своей целью «знакомство Европы с курдской нацией и поддержка курдского национального движения (связанного с Барзани), с целью достижения свободы Курдистана»[367]. Также Курдское студенческое общество в Европе проводило свои съезды в нескольких европейских городах: Лондоне, Мюнхене, Вене.

Иракские власти, и, в частности, сменявшие друг друга правительства Тахира Яхьи, Абдураззака Арефа, Абдул Рахмана Беззаза были уверены, что истинной целью Барзани является полная независимость иракских курдов, и, в том числе, полный контроль над распределением собственной нефти. Однако очевидным фактом становилось и то, что заручившись поддержкой США и СССР, Барзани умело играл на противоречии двух систем в собственно курдских национальных интересах. В представлении властей не только Ирака, но и Турции, а также Ирана в этот период были сильны убеждения, что Барзани — это всего лишь инструмент империалистической политики США, СССР и других государств, которые за счет поддержки курдского национализма пытаются вести борьбу за свое влияние в богатом нефтью стратегическом регионе. В связи с этим на фоне непрекращающихся переговоров с более лояльным иракским властям Джелялем Талабани, к слову сказать, обвинявшем Барзани в «обслуживании интересов империалистов», происходило усиление военных операций против сторонников Барзани на севере страны. Так, в начале 1965 г. 100-тысячная иракская армия начала военную операцию против 15 тыс. пешмерга М. Барзани. Причем оппозиционно настроенные к Барзани сторонники курдских «левоцентристов» в лице Ахмада и Талабани также примкнули к национально-освободительной борьбе и поддержали Барзани. В 1965–1966 гг. основные боевые действия были сосредоточены вдоль иранской границы. Однако попытки властей сломить сопротивление курдов не увенчались успехом.

Война на севере Мрака во многом явилась причиной политической нестабильности в стране: правительство Тахира Яхьи 6 сентября вынуждено было уйти в отставку. После этого Абдель Резак Ареф предпринял неудачную попытку нового переворота и был вынужден бежать в Каир. 21 сентября 1965 года пост главы правительства занял Абдель Рахман Баззаз. Иракскому правительству становилось очевидным, что курдский вопрос занимает центральное место во внутриполитической жизни страны. Новый премьер был готов идти на переговоры, а также выступал за признание курдской идентичности в конституции страны. В декларации, выпущенной новым правительством, говорилось, что новый административный закон подтверждает наличие курдского национализма и предоставляет право гражданам страны использовать свой язык и развивать свою культуру. Курдским националистам не запрещалось больше участвовать в органах местного управления, если их деятельность не противоречила целостности страны и не вела к сепаратизму. Однако министр обороны Ирака Абдель Азис Окайли настаивал на продолжении боевых действий и подавлении курдского сепаратизма военным путем[368].

Важным информационным ресурсом курдских повстанцев в этот период являлась подпольная радиостанция «Голос Курдистана» («Deng-i Kurdistan»), подконтрольная сторонникам Баpзани. Согласно сведениям радиостанции, иракская армия применяла против них тактику выжженной земли, с использованием отравляющего газа. Однако в целом, информационная политика автономистов была построена таким образом, чтобы не усугублять межэтнический арабо-курдский конфликт. В сводках курдских информагентств отсутствовали нападки на арабов: критика велась только в адрес багдадских властей, пришедших к власти в результате серий госпереворотов и, поэтому, не представлявшихся курдским автономистам политически легитимной силой. Дело в том, что результаты переворотов приводили к власти право-националистические силы, которые стремились не допустить курков к управлению страной. Среди курдского населения бытовала убежденность, что военные действия продолжаются с целью наживы, в том числе и с точки зрения поставки вооружений в неспокойный регион. Как отмечал Е.М. Примаков в статье в «Правде», тон как в баасистском, так и, в меньшей степени, курдском движении во многом задавали т. н. «ястребы» экстремистская прослойка, выступающая за продолжение войны любой ценой»[369]. По разным независимым оценкам, за год проявленной операции в 1965 году иракская армия потеряла убитыми около 8 тыс. человек.

На правительство Ирака стала сказывать давление и международная общественность с требованием прекратить кровопролитие в Курдистане. Однако крыло «ястребов» в баасистском правительстве, в первую очередь министр обороны, были настроены на продолжение военных действий.

В апреле 1966 г. президент Абдель Салям Ареф при загадочных обстоятельствах погиб в авиакатастрофе. Новым президентом был назначен брат погибшего Абдурахман Ареф, который, казалось, более решительно был настроен на ведение переговоров с курдами. Однако при новом президенте начальником Генштаба был назначен генерал Абдель Азиз Окайли, который был настроен «решить курдский вопрос» в Ираке исключительно военными методами. Несмотря на объявленное курдами перемирие 1 мая 1966 года военные действия на севере страны возобновились. Однако уже через две недели во время самого крупного сражения за все пять лет войны близ Ревандуза ополченцы Барзани одержали важную стратегическую военную победу.

Последствия этой войны стали для Курдистана тяжелыми: было уничтожено около 750 деревень и нанесен существенный урон экономике региона. Обе стороны понимали бесперспективность вооруженной борьбы и 29 июня 1966 г. было заключено перемирие, которое выражалось принятием сторонами условий декларации премьера аль-Баззаза. Обязательным условием становилось признание автономии Курдистана. При этом премьер заявил: «Я и мое правительство намерены решать курдский вопрос только мирными средствами. Ирак не является только арабским, но и в равной степени курдским»[370]. Барзани, со своей стороны, требовал широкой автономии и предупреждал, что если правительство Багдада не согласится с этим условием, то «курды готовы будут продолжать революционную борьбу хоть десять, хоть двадцать лет до достижения полной независимости или пока Ирак не освободится от демагогии и военной диктатуры»[371]. В результате сложных переговоров с правительством А.Р. Баззаза была обнародована программа из 12 пунктов по урегулированию кризиса, которая подразумевала децентрализацию и удовлетворяла почти всем требованиям курдов. Причем, не все положения этой программы были обнародованы. В частности, в трех пунктах программы подразумевалось создание отдельного автономного курдского региона в части Мосула, легализация деятельности ДПК на всей территории Ирака., а также освобождение всех политзаключенных. Пункты соглашения подразумевали признание курдов в качестве нациообразующей общности Ирака, введение курдского языка в качестве второго государственного в тех районах, где проживают курды. Объявлялась решимость провести до начала 1967 г. парламентские выборы, где курды должны быть представлены пропорционально общему числу населения страны, также подразумевалось пропорциональное участие курдов в управлении государственными учреждениями и министерствами, подразумевалось увеличение курдских учащихся в высших учебных заведениях страны. Премьер Беззаз пошел на это соглашение без согласии руководителей силовых структур в партии Баас и реакция последних незамедлила проявится: 30 июня 1966 г. в Мосуле была осуществлена попытка военного захвата власти со стороны баасистов, а премьер под давлением военных вынужден был отказаться от соглашений с Барзани. В августе 1966 г. в Багдаде произошел новый военный переворот, в результате которого Беззаз вынужден был подать в отставку, а на его место пришел генерал в отставке Наджи Талип, который, естественно, не признавал взятыми на себя какие-либо обязательств в связи с соглашением с курдами, но при этом все равно был настроен на конструктивный диалог. 28 октября близ Ревандуза состоялись переговоры Барзани с иракским президентом. Барзани настаивал на неукоснительном выполнении декларации Беззаза — 12 опубликованных и три неопубликованных пунктов соглашения. Согласие президента и премьера на выполнение этих пунктов вызвало резкое сопротивление со стороны правого крыла националистов из Баас. С другой стороны, политические оппоненты Барзани — Ахмад и Талабани от имени своих сторонников объявили, что признают легитимным новое правительство в Багдаде, что дало повод сторонникам Барзани объявить их «предателями курдских интересов», о чем было завалено на седьмом съезде ДПК, состоявшемся в ноябре 1966 г. Также съезд одобрил соглашения от 29 июля, однако заявил о временном отказе от требований широкой автономии курдов с целью поддержания мира в Ираке». В своем интервью Е.М. Примакову для газеты «Правда» Барзани подчеркнул, что не является сторонником сепаратизма и считает Ирак совместной родиной арабов и курдов[372].

Последовательная борьба иракских курдов за свои национальные права и свободы к концу 60-х годов увенчалась временным успехом. В октябре 1969 года в Ираке был принят закон об административном делении и системе местного самоуправления, который в определенной мере учитывал и требования курдского меньшинства. В соответствии с этим законам 11 марта 1970 года было провозглашено создание Курдского автономного района (КАР) на севере Ирака. В ответ курдские лидеры обещали прекратить военные действия против правительства и не препятствовать деятельности центральных властей на территории Иракского Курдистана. Правительство же, в свою очередь, обязалось в течение четырех лет реализовать на практике права курдов на создание национальной автономии. Это предполагало: признание курдского языка в качестве языка регионального общения, предоставление курдам возможности поступать на государственную и военную службу, а также права иметь органы самоуправления и самостоятельно осуществлять контроль за правопорядком на территории КАР.

Казалось бы, формально были созданы условия к мирному решению курдской проблемы в рамках одной страны в форме автономии, однако Багдад не спешил с выполнением взятых им обязательств, продолжая политику изменения национального состава населения курдских районов в пользу арабов (этническая чистка, насильственное переселение). Одновременно была продолжена и так называемая баасизация органов власти и общественных организаций в Иракском Курдистане.

В сложных политических условиях на территории трех северных провинций страны (Дохук, Сулеймания и Эрбиль) к 1974 году все же был создан Курдский автономный район, где начали действовать органы местного самоуправления, были предприняты меры по ускоренному социально-экономическому развитию региона. Однако начавшийся созидательный процесс был прерван во второй половине 70-х годов, когда иракское руководство. заключив в 1975 г. мирное соглашение с Ираном, вновь вернулось к политике жесткого ограничения прав и свобод курдов. В 1975 году вспыхнуло очередное вооруженное восстание курдов, которое было жестоко подавлено центральными властями. Тегеран в соответствии с соглашением с Багдадом к этому времени прекратил всякую помощь иракским курдам, что привело к свертыванию активной фазы их вооруженного сопротивления. В результате карательных операций правительственных войск были убиты тысячи повстанцев и мирных жителей, десятки тысяч вынуждены были скрываться в труднодоступных горных районах Ирака, Ирана и Турции, было уничтожено более 790 курдских населенных пунктов в сельской местности. Лидер иракских курдов мулла Мустафа Барзани вынужден был эмигрировать в США.

Таким образом, все попытки создания курдских автономий в 20-е — 70-е годы XX века оказались неудачными, Великие державы оказались незаинтересованными в создании каких-либо курдских автономий на обломках Османской империи, в Иране или в Закавказье. Правящие круги стран компактного проживания миллионов курдов (Ирака, Турции, Сирии, Ирана) при молчаливом одобрении со стороны США, Великобритании, Франции, СССР в период холодной войны выстраивали свою внутреннюю политику на принципах турецкого, иранского или арабского национализма, отрицавшего любую форму автономии национальных меньшинств или их суверенитета. Это провоцировало курдов на новые массовые акции протеста и вооруженное сопротивление. Безусловно, при наличии общих черт, борьба курдов за свои права имела определенную специфику в каждом из курдских ареалов, получивших условное название Турецкий (Северный), Иракский (Южный), Иракский (Восточный) и Сирийский (Западный) Курдистан.

Проблема самоопределения курдов особенно актуализировалась в период иранской революции 1978–1979 гг., когда иранские курды поставили вопрос о создании автономии в Иранском Курдистане и гарантии их прав в новой конституции ИРИ. Не сумев достичь консенсуса с новым руководством ИРИ, курды вступили с ним в острый социально-политический конфликт, поскольку они предложили альтернативную исламской собственную модель социально-политического развития всего иранского общества. Она состояла в выстраивании федеративной системы светского государственного устройства, установлении автономии в рамках демократического государства, внедрении западной модели демократии, равноправия, социальных свобод и пр. Этот подход в корне противоречил основам шиитского теократического государства, и поэтому идея самоопределения курдов оказалась обречена на провал.

После распада СССР внешняя политика США стала оказывать непосредственное воздействие на государства региона и, в частности, на Ирак. Вашингтон стал напрямую вмешиваться в его внутренние дела с целью подрыва режима С. Хусейна, активно используя при этом и курдский фактор. В 1990-х гг. при поддержке США и их союзников Иракский Курдистан превратился в полунезависимый регион, где иракские курды учредили свои органы законодательной и исполнительной власти. Такая актуализация проблемы курдского самоопределения вызывала к жизни множество концепций, подходов и экспертных оценок, которые будут рассмотрены далее.

Глава 6

Курдское национальное движение в Турции

1. Сближение курдского и левого движений в Турции во второй половине XX века

Создание курдской республики в Мехабаде в 1946 г., последовавшая вооруженная борьба сторонников Барзани с иракским правительством за создание автономного Курдистана не могла быть незамеченной в соседней Турции, где в 1950 г. впервые прошли демократические выборы, победу на которых одержала Демократическая партия, во многом опиравшаяся на клерикальный электорат, оппозиционно настроенный к действовавшему светскому режиму. После выборов 1950 года в турецкий меджлис вошли множество представителей населения юго-востока, никак не связанных клиентско-патронажными отношениями с проигравшей выборы Народно-демократической партии Турции, созданной Ататюрком и на протяжении двух десятков лет выполнявшей курс на вестернизацию Турции. Кроме того, в 1947 году в Турции был отменен закон о поселениях, принятый в 1927 году после восстания шейха Саида, который предусматривал переселение влиятельных курдских нотаблей — вождей и шейхов — из восточных провинций страны в западные. Была также отменена система генеральных инспекций в восточных районах Турции, носивших явный антикурдский характер, также созданная на востоке Турции после восстания шейха Саида 1925 г. Репатриация традиционных и религиозных курдских элит проводилась наряду с ослаблением секуляристской политики правительства.

В конце 50-х годов особую озабоченность турецкого «теневого государства» в лице военных и правых националистов, которые, несмотря на демократические перемены, сохраняли контроль над государством, вызвала иракская революция 1958 года, свержение короля Фейсала II, убийство премьера Саида Нури, а также последовавшее возвращение Барзани из Ирана в Ирак. Это происходило в тот момент, когда обострилась «холодная война» на Ближнем Востоке. СССР поддерживал борьбу арабских народов против западного колониализма и Израиля, и курды не могли не оставаться заложниками этого соперничества. Опасаясь роста влияния национальной борьбы Барзани, турецкие власти усилии репрессии в отношении собственных курдов. Так, в конце 1959 г. одновременно в Стамбуле и в Анкаре были задержаны сорок курдских националистов, которые были причастны к созданию Революционной курдской партии (1958) г.), являющейся филиалом барзанистов в Турции. Всем им было выдвинуто обвинение в стремлении разделить Турцию при участии иностранных держав. Вскоре к ним добавились еще девять подозреваемых и эта группа курдских националистов получила название «Группа сорока девяти». Ее костяк составляли студенты юридических факультетов, мелкие торговцы, военные, интеллигенция. Среди обвиняемых было много в будущем активных курдских политиков и общественных деятелей, писателей, таких как Муса Антер, Сераффетин Элчи, Кемаль Буркай, Фаик Бучак и др.

27 мая 1960 года в Турции произошел государственный переворот и к власти пришел Комитет национального единства, в главе которого стоял генерал Джемаль Гюрсель, Актуализация курдского вопроса на Ближнем Востоке в связи с восстанием М. Барзани в Ираке и возникновение курдских политических организаций в Турции на волне либерализации политической жизни представлялись военным опаснейшим вызовом территориальной целостности страны. Сразу после переворота а стране были задержаны 485 прокурдски настроенных активистов, которых разместили в концентрационном лагере под Сивасом[373]. Из них 55 человек, в основном вождей и шейхов, были переселены на запад страны. Так, во время обыска один из задержанных — Зия Шерефханоглу обвинялся в подпольном распространении журнала «Reya-Rast», а также переданного из-за границы учебника грамматики курдского языка. У писателя Мусы Антера были обнаружены произведения, в которых «ни коим образом не признавались существующие границы Турции, Ирака и Ирана»[374]. Задержанные также подпольно издавали газету «Новое солнце», журналы «Тигр и Евфрат», «Социальная справедливость», «Голос» («Денг») на турецком и курдском языке, где печатались курдские писатели Яшар Кая и Муса Антер. Среди практически всех задержанных по делу «сорока девяти» были представители левых, прокоммунистических сил.

Это обстоятельство станет одним из главных определяющих аспектов курдского национализма не только и Турции, но и на всем Ближнем Востоке. И если в Ираке у Барзани отношения с левыми и прокоммунистически настроенными курдскими лидерами отношения складывались не всегда ровно, то для Турции подобный синтез двух идеологий — курдской национальной и классовой — являлся в этот период определяющим.

Курдам Турции понадобилось свыше тридцати лет, чтобы после разгрома курдского национального движения в начале тридцатых годов создать новое политически зрелое национальное движение Демократическую партию Курдистана в Турции (ДПТК). Вновь созданная в подполье в 1965 году при поддержке иракских курдов, она первоначально являлась турецким отделением созданной в Ираке Демократической партии, которая, будучи единственной на тот момент крупной национальной политической организацией, имела разветвленную сеть связанных с ней политических организаций-сателлитов почти во всех сопредельных с Ираком государствах. Демократическая партия Турецкого Курдистана (основатель партии — Ф. Бучак, генеральный секретарь — С. Эльчи), копируя и общих чертах установки ДПК, партия выступала в тот период за культурно-административную автономию курдов в Турции, за признание их прав и создание условий для развития национальной культуры и языка. Действительно, движение Барзани в Ираке в середине шестидесятых годов оказывало сильнейшее влияние и на рост курдского национализма и в Турции. Например, портреты Барзани очень часто можно было встретить во многих курдских домах на территории Турции[375].

В Турции в шестидесятые годы кроме ДПТК имелись несколько партий, которые можно с определенными оговорками отнести к курдским организациям. Будучи членами националистической по сути партии, и оставаясь, естественно, нелегальными, курдские демократы поддерживались религиозными курдскими элитами и вождями аширетов. Параллельно в крупных городах на западе страны создавались организации и федерации, выступавшие за развитие национальной культуры курдов. Этот процесс был поддержан рядом левых политических движений, имевших в 60-е годы значительную поддержку у населения. В частности — объединившими курдских студентов и интеллигенцию революционными комитетами освобождения Востока (РКОВ, турецкая аббревиатура DDKO), которые были созданы в конце 60-х годов в Стамбуле и Анкаре, а также во многих курдских городах. Революционные комитеты, членами которых была в основном молодежь, демонстрировали тесную связь со всем левым движением Турции, хотя при этом актуализировали свой курдский этнический партикуляризм. Постепенно в рамках революционных комитетов формировался взгляд, что все беды и страдания Курдистана происходят не только по причине экономической отсталости, но и в связи с классовой эксплуатацией большинства курдов. Курдистан нередко именовался теперь «международной колонией, эксплуатируемой крупными капиталистическими державами и их турецкими коллаборационистами»[376].

В семидесятые годы в условиях довольно широкой по турецким меркам демократии происходило расширение социальной базы курдских и левых политических движений. При этом ряд курдских националистических организаций, например ДПТК, уже имели в программных документах больше идеологически близких моментов с коммунистами, нежели с прокурдски настроенными движениями. Это во многом позволяло Демократической партии Турецкого Курдистана (ДПТК) иметь весьма широкую представительскую основу в курдской среде. В числе поддерживающих эту нелегальную партию были и политики, предприниматели и религиозные авторитеты.

Процесс политической социализации курдов Турции активно происходил и в 70-е годы, когда нестабильность в экономике и сохранявшиеся конституционные ограничения прав курдов спровоцировали всплеск политической активности, вызвали рост числа национальных политических партий и движений. В этот период начали формироваться основные идеологические и политические концепции курдов Турции, как народа, обладающим правом на самоопределение. Учитывая слабое влияние политического ислама (он попросту был запрещен), а также его определенную ограниченность в качестве идеологической основы курдского движения, роль таковой постепенно, как уже отмечалось, начал выполнять марксизм и маоизм. Определённое влияние среди курдов имели также классово-ангажированные взгляды албанского лидера Энвера Ходжи. На волне подъема левого движения в Турции в начале 70-x годов курдские нелегальные партии и группировки не только нашли надежного союзника в лице левых, но и обнаружили новый, доселе невиданный потенциал марксовой идеологии в качестве проводника идеологии национальной. Важным тезисом экономической, марксистской теории, как нельзя точно соответствовавшим ситуации на «курдской окраине» Турции, было понятие т. н. «внутреннего колониализма», когда экономическая неравномерность развития регионов страны накладывается еще и на этническую неоднородность, что формирует особый политический менталитет и особое политическое проведение местного населения. Региональная экономическая диспропорция виделась многими курдами в качестве элемента такой эксплуатации. Постепенно росла убежденность, что разрешить курдский вопрос в Турции можно будет при помощи социализма, социальной революции.

Приоритеты именно классовой, а не национальной идеологии характерны были для многих других курдских движений. В рамках формировавшейся националистической идеологии курдов того периода отчетливо выделялись два его основных направления. Во-первых, это национальные курдские элиты, связанные клиенталистскими отношениями с властью, представлявшие знатные курдские фамилии, постепенно уходившие в «левый лагерь», создавая курдские партии на основе всевозможных левых идеологий (Картал, руководители ДПТК — Фаик Бучак, Серафеттин Эльчи, впоследствии ставший министром общественных работ Турции, а также один из внуков шейха Саида — Тюрк). Марксизм или маоизм зачастую выступали у них основной идеологией. Второе направление представляли курды, которые видели курдский национализм в качестве этапа создания «прогрессивных сил в регионе», призванного стать началом формирования интернационального рабочего движения. На Курдистан возлагалась миссионерская задача по мобилизации всех левых сил региона. Из таких движений вышли будущие руководители Партии рабочих Курдистана (Абдулла Оджалан, Джемиль Байик, Кесире Йылдырым). Так, авторы первой программы Партии рабочих Курдистана в 1978 г. пытались доказать, что Курдистан является классической колонией четырех сопредельных государств и наиболее слабым звеном «в империалистической цепи Ближнего Востока».

Постепенный переход ДПТК на позиции вооруженной борьбы и выделение из ее среды крайне левых, экстремистски настроенных групп позволили многим в правительстве того периода говорить о ней, как о партии антитурецкой, существующей за счет поддержки из-за рубежа. После убийства в июле 1968 года генерального секретаря Фаика Бучака его место занял Саид Эльчи, позднее также разделивший участь своего предшественника (причины убийства обоих так и остались невыясненными). В результате острых внутрипартийных конфликтов уже в 1969 году от партии отделилась радикальная группа, выступавшая за полное и окончательное отделение Курдистана от Турции. Радикализация ДПТК отразилась и на отношении правительства: сразу же после военного переворота 1971 года были арестованы несколько тысяч сторонников партии, обвиненных в том, что они действовали в интересах других государств, а в прессе появились публикации, в которых утверждалось, что «некие иностранные круги» (подразумевались, по всей видимости, Сирия и СССР) начиная с 1968 года ведут работу среди сепаратистски настроенных жителей востока Турции, направленную на создание в Восточной Анатолии курдского государства.

Существенные изменения в программе и стратегии ДПТК произошли после VIII пленума партии в 1974 году. Учитывая жесткие репрессивные меры военных, в новой программе говорилось а необходимости укрепления дисциплины и неукоснительного следования пролетарской идеологии. Впервые в программе ДПТК вооруженная борьба провозглашалась единственным путем решения национальной проблемы. Для этого так же предусматривалось создание собственных курдских вооруженных сил. Это положение политической программы, а именно «вооруженная борьба под руководством пролетарской марксистско-ленинской идеологии», легло в основу многих курдских партий, как обособленных от ДПТК. так и возникших на ее основе. Несмотря на «пролетарскую» идеологию, социальной основой для осуществления революции провозглашалось «крестьянство, которое руководствуется идеологией рабочего класса»[377].

О сложных внутрипартийных отношениях и конфликтах, возникающих в связи с различиями в видении будущего Курдистана, свидетельствует деление ДПТК на множество мелких и крупных политических организаций с широким спектром политических программ левого толка — от социалистов до экстремистских групп маоистсюго толка. В 1975 году была воссоздана отделившаяся тремя годами раньше от ДПТК Демократическая партия Курдистана в Турции (ДПКТ, генеральный секретарь — Саид Кырмызытопрак), выступавшая за достижение своих целей исключительно военным путем. Позднее, с принятием в 1977 году новой политической программы ДПКТ была переименована в Рабочую партию Курдистана (в отличие от Партии рабочих Курдистана, созданной примерно в то же время Абдуллой Оджаланом, которой будет посвящена отдельная глава). Целью этой партии было построение в Курдистане бесклассового общества. В тот период она была довольно тесно связана с полулегальными организациями курдов, проживающих в Стамбуле, Анкаре и ряде крупных городов на западе страны, с общественными группами и союзами.

Поражение руководимой Мустафой Барзани ДПК в 1975 году в Ираке, возможно, сказалось и на позициях курдских национал-патриотов в Турции. Процесс распада ДПТК на более мелкие партии особенно усилился в конце 70-х годов, в период внутриполитического кризиса в Турции. В 1978 году группа бывших членов партии создает маоистскую группу «КАВА» и проалбански ориентированную «КАВА-РЕД», пополнившие список турецких радикальных организаций. Левоцентристских взглядов придерживавшись и сторонники Национальных освободителей Курдистана (HOK) — также бывшие члены ДПТК. Опираясь на малочисленный курдский средний класс, зажиточное крестьянство, НОК объявили себя единственными наследниками ДПТК, что не пошло на пользу их отношениям с другими курдскими партиями. Так, созданные ими в юнце 70-х вооруженные отряды оказывали сопротивление не только турецким войскам и жандармерии, но и курдским ага, а также вооруженным сторонникам других курдских группировок.

Другим источником формирования курдских политических можно считать сторонников марксистских партий, состоявших из групп диссидентского толка, объединившихся в середине 70-х годов вокруг издательства «КОМАЛ» и журнала «Рызгари» («Освобождение»), а также журналов «Озгюрлюк Иолу», «Рия Азади» и «Рожа Велят». После закрытия журнала «Рызгври» была созвана партия с аналогичным названием, целью которой объявлялись распространение марксизма, пропаганда независимости Курдистана, а также проведение революции на всем Ближнем Востоке. Интеллигенция, объединенная вокруг трех последних указанных журналов, создала группу «Озгюрлюк Иолу» («Дорога независимости»), ставшую позже Социалистической партией Турецкого Курдистана (СПТК). Хотя программу СПТК и отличал более трезвый, в отличие от других партий, подход к экономическим и политическим проблемам Курдистана, национально-демократическая революция рассматривалась в ней как единственный способ решения накопившихся проблем, в основе которых лежит «конфликт между национально-демократическими чаяниями курдского народа и колониальной турецкой администрацией вместе с феодальными элементами». Партия последовательно выступала за союз с левыми силами Турции, что также нашло отражение в ее программе.

«Рызгари» раскололась в 1978 году, а часть ее сторонников влилась в движение левых экстремистов Турции, создав группу «Ала Рызгари» («Знамя освобождения»), непримиримую как с оппозицией «левачества» ПРК, так и «классовым оппортунизмам» СПТК.

В особую группу стоит выделить те политические организации, которые были созданы на базе общетурецкого левого объединения «Куртулуш» («Освобождение»). Обвинив сторонников этого объединения в просталинской ориентации, ряд ее членов организовали в 1978 году курдское движение «Текошин» («Борьба»). Рассматривая большинство курдских партий в качестве просоветских, «Текошин» стремилась к утверждению «истинной пролетарской идеологии, свободной от сталинских догм, извращавших социализм». Хотя левоэкстремистские методы борьбы «'Текашин» и «Ала Рызгари» были весьма близки, идеологические позиции бывших сторонников ДПТК и выходцев из организации «Куртулуш» расходились по целому блоку проблем. Сторонники «Текошин» утверждали, что все курдские партии, «вооружившись пролетарской идеологией, опираются в своей борьбе на крестьянство и никоим образом не контактируют собственно с рабочим классом… Они ведут только партизанскую борьбу и находятся в контакте только с поддерживающими их крестьянами… Другие же группы состоят из интеллигенции и студентов… И поэтому ни те, ни другие не могут называться истинно пролетарскими партиями»[378]. Вторым моментом, отличавшим «Текошин» от других курдских партий, был подход к национальному вопросу. В политической программе этой партии, состоявшей в основном из курдов-алевитов, выходцев из Дерсима (Тунжели), курды-курманджи и зазa обособляются по национальному критерию. Фактически они фигурируют здесь как представители этноса, отличного от курдов. Поэтому национальный вопрос в программе партии — это «проблема курдов, курманджи-кызылбашей (алевитов) и заза». Помимо создания в Курдистане бесклассового общества и проведения пролетарской революции (а этот пункт стоит в качестве первоочередной задачи в программных документах партии), сторонники «Текошин» ставили во главу угла необходимость обеспечения не только национальных, но и религиозных прав курдов (в частности, езидов и алевитов).

Видимо, поэтому «Текошин» в тот период не выдвигал требований создания независимого Курдистана, а настаивал на предоставлении курдам, обособляя от них алевитов и заза, права на самоопределение. «При наличии таких прав курды сами смогут решить, как им поступить: оставаться в составе Турции как федеративного государства, создать свою автономию или совсем отделиться»[379].

Итак, для курдского политического движения 70-х годов в Турции характерны были два основных источника формирования партий. Во-первых, это отколовшиеся от ДПТК политические и общественные организации и группировки, такие как «Ала Рызгари» и, во-вторых, источником выступили различные диссидентские и левые организации марксистского толка, объединявшие интеллигенцию, часть среднего класса, часть студенчества и имевшие тесные связи с коммунистической Рабочей партией Турции.

К началу 80-х годов в Турции активно действовало около 10 нелегальных курдских политических организаций. Подобная условность в оценке и количестве возникает по причине того, что некоторые организации относили себя не к партиям, а скорее, к политическим движениям, чья активность продолжалась и в восьмидесятые годы.

2. Государственный переворот в Турции 1980 г. и курдский вопрос

В конце семидесятых годов, непосредственно перед военным переворотом, политические события в Турции приобрели драматический характер. В условиям экономического кризиса страну захлестнула волна терроризма и насилия. Расшатанная политическая система, сотрясаемая сменой правительств, террор левых и правых всё это привело страну к очередному государственному перевороту. Запрет после государственного переворота 12 сентября 1980 года деятельности всех политических партий нанес серьезный удар по курдскому политическому движению. Формирование большинства курдских национальных политических организаций началось только в середине семидесятых годов, и они не успели приобрести необходимый политический опыт. И хотя у многих из них был откровенно экстремистский характер, организации с выработанной и реалистичной политической программой, например СПТК, обладали всеми характеристиками современных политических партий.

В «Обращении к турецкой нации», подписанном председателем Совета национальной безопасности генералом Кенаном Эвреном, указывалось. что в условиях политического и экономического кризиса страна оказалась ввергнута в пучину хаоса и террора. В обращении особо отмечалось, что конституционными органами страны принципы правового государства интерпретировались лишь в плане защиты интересов личности, защита же нации и государства осталась необеспеченной, их авторитет был подорван. Излишняя «демократичность» отправленных в отставку политиков во главе с премьером Демирелем, их невнимание к росту левого экстремизма создали социально опасную ситуацию в стране. В обращении главы СНБ говорилось о неуважении к атрибутам национального единства Турции и подчеркивалась необходимость объединения всех граждан вокруг национальных идеалов, как непременного условия обеспечения внутреннего мира и порядка. Нарастающие волнения в среде курдов, активизация их выступлении во многом стали катализатором реакции военных на внутриполитическую ситуацию в стране. Советом национальной безопасности были запрещены все политические партии и общественные организации. Военные отмечали, что это — временная мера, и с их стороны будут приложены все силы для оздоровления экономики, улучшения положения трудящихся. Как писала в свое время «Ресми газете», Советом национальной безопасности «категорически запрещалась деятельность тех, кто вместо прав рабочих преследовал собственные интересы и использовал их в идеологических целях»[380]. Естественно, что в числе прочих это касалось и всех курдских политических движений.

В 1982 году была принята новая конституция страны, ряд законов политического характера, которые были призваны внести значительные изменения в функционирование политической системы Турции. Юридическое несовершенство турецкого законодательства, по мнению военных, стало одной из причин внутриполитического беспредела. Конституция была разработана под строгим контролем Совета национальной безопасности и консультативного меджлиса, Как и следовало ожидать, в новой редакции конституции многие статьи явились реакцией на сложную внутриполитическую обстановку, сложившуюся в стране к концу 70-х годов. В них говорилось о необходимости укрепления традиций кемализма, единства нации.

С другой стороны, несмотря на декларирование равенства всех граждан перед законом, в конституции имелся ряд положений, которые по сути являлись законодательной основой для продолжения политики национальной ассимиляции курдов. В третьей статье турецкой конституции говорилось: «Турецкое государство и турецкий народ являются неделимым целым. Государственный язык турецкий»[381]. Характерная черта конституции — усиленный акцент на национальном единстве турок при непререкаемом авторитете идеологии кемализма. Здесь также можно привести выдержки, характеризующее отношение в основном законе страны к проблеме курдского языка. В частности, в конституции появилась новая статья (42), ясно указывавшая на то, что после переворота культурная ассимиляция курдов будет продолжаться: «Никакой язык, кроме турецкого не может преподаваться в учебных заведениях гражданам Турции в качестве родного языка». И далее: «В публикациях не разрешается использование языков, запрещенных законом» (статья 28). «Ни один из запрещенных законом языков не может быть использован для выражения идеи. Печатная продукция, аудио и видеозаписи, или любая подобная продукция может быль конфискована., если она противоречит данному положению конституции» (статья 26).

Юридические акты, на которые ссылается конституция и по которым использование курдского языка в Турции было запрещено, также были приняты вскоре после военного переворота. Это в первую очередь закон № 2932 «О запрещенных языках». Следуя букве этого закона, родным языком этнических курдов в Турции мог считаться только турецкий. Согласно новой конституции, курды не имели права получать образование на родном языке. В статье 42 сказано: «В учебных заведениях граждане Турции имеют право изучать в качестве родного только турецкий язык и получать на нем образование». Положения о родном языке зафиксированы помимо конституции в Законе № 2923 «О языках»: «Турецкие граждане могут получать образование только на турецком языке в качестве родного. Иностранные языки, разрешенные к преподаванию, определяются решением министерства образования через Совет национальной безопасности» (статьи 2а и 2с). Конституция 1982 года ограничивала права курдов на периодические издания на родном языке: «Уголовному преследованию подлежит каждый, кто публикует статьи или тексты, угрожающие внешней или внутренней безопасности государства, неделимости государственной территории и народа, побуждающие к совершению преступления, актов неповиновения или раскрывающие государственную тайну» (статья 28, часть 5). «Периодические или непериодические издания могут быть конфискованы в интересах следствия, либо если они содержат материалы, представляющие угрозу национальной целостности, безопасности, общественному порядку, или в целях предотвращения противоправных действий» (статья 28, часть 7)[382].

В аналогичных тонах был выдержан Закон о прессе, принятый 10 ноября 1983 года, а также Закон о радио и телевидении. В итоге с 1983 года по сегодняшний день в Турции действовали около 152 законов, ограничивающих свободу слова. Значительная часть из них косвенно ущемляла права курдов, как этноса. 125 статья Уголовного кодекса республики предусматривала наказание вплоть до смертной казни за нанесение вреда «нерушимому единству государства», т. е. за сепаратизм. В статье 312 УК до трех лет заключения было предусмотрено за «разжигание вражды на почве различий языка, культуры и расы». Многие наблюдатели отмечали не раз, что военная, а впоследствии и новая гражданская администрация обращалась с этими двумя статьями весьма вольно: при всей двусмысленности под 125 статью попадали дела о «пропаганде целей политических групп, осуществлявших деятельность по подрыву единства государства». Показателен в этой связи один пример: в конце семидесятых годов политический деятель Сераффетин Эльчи, курд по национальности, участник упоминавшегося выше «процесса 49-ти», позже достигший вершины политической элиты, став в правительстве Эджевита министром общественных работ, в 1981 году вновь был заключен в тюрьму на длительный срок за «курдскую пропаганду» за то, что заявил: «Я курд… В Турции также живут и курды»[383]. Еще один пример: в 1985 году в Турции был подготовлен справочник для чиновников, которые должны были проводить перепись. На вопрос: «Какой еще язык вы знаете кроме турецкого?» предлагались в качестве примера ответа английский, арабский, французский и курдский языки. На основании этого прокуратура Суда государственной безопасности расценило присутствие в списке курдского языка как посягательство на национальные чувства. Она привлекла к судебной ответственности 11 человек, составлявших справочник, и потребовала приговорить их к тюремному заключению сроком от 5 до 8 лет.

В мае 1983 года консультативный меджлис принял закон «О национальном поселении». Теперь под предлогом национальной безопасности турецкие власти могли выселять курдов из одной части страны в другую. Однако отсутствие подобного закона не являлось непреодолимым препятствием для властей в предыдущие годы. Практика выселения курдов имела место и в семидесятые годы. Культурная ассимиляция курдов выражалась не только в запрете на пользование языком и переселением их в турецкую среду — была проведена масштабная кампания по изменению названий курдских населенных пунктов. По сообщениям ряда турецких газег, за шесть лет после переворота в Юго-Восточной Анатолии было изменено около 80 % названий деревень и поселков[384]. Помимо этого было запрещено давать детям курдские имена. В районах компактного проживания курдов рассылались специальные списки турецких имен для новорожденных. В законе № 1587 «О персональном статусе граждан» было сказано: «Давать имя новорожденному имеют право только его родители. Не разрешается давать имена, которые запрещены законом или не являются отражением культурных традиций нации, моральных критериев и обычаев» (статья 16). При этом остался в действии и ряд старых положений, регулировавших этот вопрос: «Если чиновник определяет, что выбор имени ребенка не соответствует условиям, оговоренным законом, он имеет право отклонить регистрацию этого имени. При этом он обязан сообщить в судебные инстанции для рассмотрения вопроса о смене имени в суде». (Распоряжение о возложении о персональном статусе № 7/13269 от 8 марта 1977 г., статья 77).

Также в Конституции было предусмотрено сокращение политического участия масс, отделение неполитических общественных организаций от политики, ограничение свободы СМИ. «Программные документы политических партий не должны посягать на территориальную и национальную целостность государства, права человека, суверенитет нации, или на принципы демократической и секуляристской республики» (Статья 68). Как видим, результатом всех этих юридических постановлений стало то, что в Турции окончательно юридически закреплялось отсутствие статуса курдов, как нации, этноса или просто национального меньшинства. Сейчас, задним числом, можно спорить о действенности и жизнеспособности новой конституции, в частности и о том, насколько демократичной была политическая система в новых условиях Турции. Дискуссии о необходимости внесения туда поправок не утихают до сих пор. При этом можно усомниться в необходимости подтверждения в конституции принципов строгого государственного ланцизма, особенно в условиях, когда на политическую арену в девяностых годах вышли исламистские партии или когда правящая Партия Отечества (Anavatan partisi) еще в середине восьмидесятых провозгласила необходимость религиозного образования в школах. Бесспорным остается лишь одно: в условиях провозглашения конституцией унитарного характера государства там никоим образом не были зафиксированы права объективно существующего курдского этноса.

Более того, ради пресечения политической мобилизации этнических курдов генералитетом также были приняты другие жесткие меры. Многие положения новой конституции легли в основу Закона № 2820 «О политических партиях», который был разработан Консультативным меджлисом и принят Советом национальной безопасности 22 апреля 1983 года в преддверии демократических выборов на многопартийной основе, которые состоялись в ноябре того же года под строгим контролем военных властей. В основные принципы закона были включены положения о необходимости соответствия деятельности партий слову конституции и идеям Ататюрка. При этом националистическая направленность нового закона была очевидна: он фактически ставил вне закона как курдские, так и коммунистические политические организации, повинные, с точки зрения военных, в дестабилизации политического процесса. Подчеркивалась невозможность «установления в партии правления одного лица», а также господства одного социального класса, этнической группы или политического партикуляризма на основе языкового, религиозного и регионального различия: «Политические партии в своих программах, при проведении митингов и съездов не имеют права пользоваться иным языком, кроме турецкого. Партии обязаны пресекать аналогичные случаи в других политических движениях. Программные документы партий могут быть переведены на иностранные языки, которые не запрещены законом». Далее: «При создании политической партии не должны нарушаться фундаментальные принципы территориального и национального единства государства, как это указано в преамбуле конституции, представлять угрозу республиканскому строю, препятствовать отправлению основных прав и свобод граждан, акцентироваться на классовых, религиозных, расовых, конфессиональных или географических различиях, ставить целью установление диктатуры любого типа» (статья 5).

Как следует из вышеизложенного, после переворота не было и речи, чтобы официально создать курдскую политическую партию в Турции. К тому же существующие партии не имели права апеллировать к национальным различиям между турками и курдами, их уставы и программы не могли публиковаться на курдском языке, поскольку это рассматривалось генералитетом, как посягательство на унитарный характер государства. Например, это положение было одной из причин запрета Объединенной коммунистической партии, поскольку в ее уставе упоминалось существование курдского народа в Турции.

В слиянии курдского и левого движения генералитетом виделась одна из реальных угроз целостности страны. В данных условиях были предприняты решительные и жестокие меры, чтобы заставить представителей левого движения уйти с политической арены. Последовавшие жестокие репрессии в отношении инакомыслящих лиц, не согласных с позициями новой власти, стали характерной чертой для Турции после переворота. Были закрыты такие курдские издания и издания левого толка, как «Озгюрлюк Иолу», «Рызгари», «Жина Ну», «Девримджи Демократ Генчлилик» и другие.

В 1980 году на юго-восток страны, в сопредельные с Ираком территории была переброшена вторая сухопутная армия. Власти приступили к созданию так называемой «буферной зоны» на границе с Ираком и Сирией с целью воспрепятствовать проникновению курдских пешмерга (партизан иракского Курдистана) с сопредельных территорий, пресечь контакты турецких курдских организаций с зарубежными движениями[385]. В начале 1984 года на юго-восток вновь была осуществлена переброска еще одной из четырех действующих турецких сухопутных армий. Таким образом, в регионе были рассредоточены две действующие армии.

Параллельно в Турции имели место массовые аресты лиц причастных как к курдским, так и к левым организациям. По подсчетам M.А. Гасратяна, за годы военного режима были арестованы 170 тыс. человек, 700 убиты в результате карательных операций. Если за всю историю Турции по политическим мотивам были казнены 111 человек, то за три года военного правления по законам чрезвычайного положения были казнены 48 человек[386].

Значительная часть курдской интеллигенции и курдских политических активистов покинула Турцию в тот период. Сложная внутриполитическая обстановка, постоянные репрессии, а также экономические причины вынуждали их уезжать в страны Западной Европы — Германию, Швецию, Бельгию, а также на Восток — в Сирию и Ливан. Политическое бесправие и ограничение свобод в Турции вызывала недовольство европейских стран. Не лишним будет отметить, что большой популярностью как среди турецких диссидентов, так и в странах запада пользовался фильм выдающегося турецкого режиссера Йилмаза Гюнея «Дорога», получивший в 1982 году «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, где в аллегорической манере затрагивались как проблема курдов, так и политическое бесправие в условиях военной диктатуры.

Начало восьмидесятых годов стало этапным периодом в развитии курдского диссидентского движения: в странах Западной Европы начали создаваться курдские общественные организации находящиеся и изгнании. Старый свет стал прибежищем для курдов не только из Турции. После временного поражения в 1975 году курдского демократического движения в Ираке в Европе оказались сотни курдов, бежавших от репрессий баасистов. Созданные курдами организации зачастую носили наднациональный характер, объединяя в основном бывших граждан Ирака и Турции (в начале восьмидесятых часть иранских курдов, лояльных режиму Хомейни, вернулась в свою страну). Это были как профсоюзные объединения, так и общественные движения в защиту гражданских прав, а также политические партии.

В Турции основные курдские организации ясно и недвусмысленно высказали свое отношение к новой власти. В 1980 году Социалистическая партия Турецкого Курдистана опубликовала обращение к народу Курдистана, где новый режим был охарактеризован, как «антинародный режим военной хунты»[387]. С 1982 года ряд курдских организаций приступил к изданию собственных журналов — это ежемесячник «Серхвебун», принадлежащий Курдской рабочей партии и издававшийся в ФРГ, а также журнал «Ри Азади» — политический рупор курдских социалистов.

В период правления военных в Турции в среде курдов еще больше усилилось влияние левых идей. Так на первой конференции Партии народных освободителей Курдистана (НОК) было решена рассматривать эту организацию как «национальное движение, находящееся в процессе становления марксистско-ленинской партии пролетариата Курдистана». При этом подчеркивалось, что именно НОК является единственной полноправной преемницей Демократической партии Курдистана[388].

Очевидно, что репрессии новых властей подталкивали курдов искать новые способы политической мобилизации, привлечения в свои ряды все больше сторонников. Сюда можно отнести и расширение связей курдских партий с левыми, социалистическими, идеологически близкими движениями, которые испытывали те же тяготы чрезвычайного положения.

В рассматриваемый период курдские партии организовывались в альянсы, союзы и «единые фронты» с левыми, которые, тем не менее, не были достаточно устойчивы. Выявление целей и основ подобных альянсов не представляет трудностей: они широко декларировались в партийной прессе курдов Турции. В условиях крайней реакции с одной стороны, и люмпенизации населения Курдистана с другой, всевозможные идеи классового освобождения, установления истинно народной демократической власти казались многим стержневыми проблемами, способными сплотить курдов. На позициях социалистической революции продолжали стоять национальные освободители Курдистана (НОК). Оставаясь национальным движением марксистской ориентации, в своей деятельности, как указано в их программе, они опирались на безземельное крестьянство и учащуюся молодежь. Пролетариату отводилась при этом руководящая роль. Особый акцент делался на специфическом социально-политическом развитии Турецкого Курдистана. Поэтому НОК настаивали на «самостоятельности национальной борьбы и независимости национально-демократической революции от народно-демократической революции в Турции». В этих условиях вооруженное сопротивление виделось единственным способом ведения борьбы[389]. Непримиримые разногласия, в том числе и по вопросу необходимости вооруженной борьбы, привели к отделению от НОК группы так называемой социалистической ориентации. Аналогичная участь постигла и Рабочую партию Курдистана: часть ее членов организовала в 1983 году Передовую рабочую партию Курдистана, обвинив бывших своих сторонников в ревизионизме и предательстве дела Демократической партии Турецкого Курдистана. ППРК объявлялась составной частью мирового пролетарского движения с задачей проведения народно-демократической революции в Курдстане, который объявлялся классической колонией Турции, где господствует турецкий империализм[390].

Наивозможно было создать устойчивую ассоциацию, объединявшую такие в общем-то непримиримые движения по вопросу унаследования дела ДПТК, как НОК и ПРК. Невозможно также было предположить, что ПРК выступит единым фронтом с курдскими социалистами из СПТК, которых она обвиняла в «социал-шовинистических позициях» по вопросу национального движения и будущего Курдистана. Острейшие противоречия были характерны для ПРК и НОК, которых апочисты (сторонники Абдуллы Оджалана) называли «фашистской группой». Объективные условия для союза курдов с левыми партиями сложились в 1982 году, когда военное правительство подготавливало всенародный референдум по принятию новой конституции. В августе того же года было опубликовано совместное обращение Объединенной партии турецких коммунистов (ОПТК), «Ала Рызгари», НОК и ПРК, в которой они призывают граждан проголосовать против конституции.

Политические требования в программах курдских партий за рубежом после осуществленного в Турции переворота стали звучать все отчетливее. В июле 1982 года во Франции создастся Организация трудящихся патриотов Курдистана (ОТПК). ОТПК стала одной из наиболее влиятельных политических организаций курдских эмигрантов, распространившейся по всей Европе в форме ассоциаций. К кону 1988 года их было уже четырнадцать: восемь ассоциаций в Германии, четыре — во Франции, по одной — в Швеции и Голландии.

В то же время в Европе создается Антифашистский комитет единства за рубежом (БИРКОМ), куда вошли представители семи курдских и левых марксистских партий, таких как «Дев Йол» («Революционный путь»), «Девримджи ищчи» («Революционный рабочий»), Партия рабочих Курдистана, Трудовая партия Турции и др. Целью комитета объявлялась «поддержка народа Турции в борьбе против империализма, угнетения, террора и эксплуатации». Затем из представителей этих партий был создан Объединенный антифашистский фронт сопротивления. Социалистическая партия Курдистана являлась другой одной из ведущих политических организаций среди курдов Турции. После переворота в Турции значительная часть ее сторонников, включая генерального секретаря партии Кемаля Буркая, вынуждены были покинуть Турцию и вести агитацию уже в странах Западной Европы, благодаря ее усилиям курдская проблема в Турции была вынесена в 1986 г. на обсуждение комиссии по правам человека в ООН. В начале 90-х годов СПК пришла к необходимости федеративного устройства Турции, как гарантии культурных, политических и экономических прав курдского населения. Предпочтение легальных форм борьбы за национальные права, определенная гибкость в политических вопросах и довольно широкая социальная база создавали возможность сотрудничества СПК с организациями политического различного спектра как в Курдистане, так и в самой Турции.

Таким образом, произошедший в 1980 г. военный переворот и последовавшие за ним репрессивные меры в отношении инакомыслия. спровоцировали резкий рост числа курдских политических организаций, в основном, находившихся за рубежом. В Турции под давлением военных были приняты новая Конституция и целый ряд законодательных актов, полностью ограничивающих использование курдского языка не только в официальной, но и в повседневной жизни. За шесть лет, произошедших с переворота, в Турецком Курдистане было изменено 80 % курдских названий населенных пунктов. Культурная ассимиляция курдов выражалась не только в запрете пользования своим языком, но и насильственном переселением курдов в турецкую среду: в мае 1983 г. Консультативный меджлис принял закон о поселении, на основании которого в целях национальной безопасности турецкие власти могли выселять курдов из одной части страны в другую. После переворота значительная часть курдской интеллигенции и курдских политических активистов покинули Турцию: сложная внутриполитическая обстановка, постоянные репрессии, а также экономические причины вынуждали уезжать их в страны Западной Европы — Германию, Швецию, Францию, Бельгию.

Начатая в 1984 г. Партией рабочих Курдистана (ПРК) вооруженная борьба за создание независимого социалистического Курдистана явилась самым очевидным результатом событий переворота и последовавших за ним репрессивных и законодательных мер по ограничению курдского сепаратизма. Это привело к введению в 1987 г. в курдских провинциях режима чрезвычайного положения, в результате чего в Турции были созданы Управления по регионам чрезвычайного положения, которые имели немало общего с т. н. «Особыми директориями» по управлению курдскими регионами, создававшимися в Турции в конце 20-х годов в целях организации сопротивления курдским повстанцам и предотвращения их поддержки со стороны местного населения. Они были затем отменены в 1952 г. решением правительства Аднана Мендереса. По мнению ряда турецких исследователей, именно отмена тогда особых директорий управления юго-востоком привела к тому, что в образовавшемся политическом вакууме начали взращиваться и активно пропагандироваться радикальные левые и националистические воззрения местного курдского населения. Однако при этом зачастую умалчивается тот факт, что режим управления регионами чрезвычайного положения был, в первую очередь, нацелен на противодействие росту курдского национализма, т. е. обеспечивал политические условия, никак не решая экономических проблем региона, которые во многом являлись причиной актуализации курдского сепаратизма. До 1987 г. в ряде этих районов сохранялось осадное положение, но затем они были объединены в «губернаторство региона» с сохранением режима чрезвычайного положения. Губернатор получал чрезвычайные полномочия: ему были подчинены вооруженные силы, дислоцированные в регионе, промышленные предприятия и органы безопасности. Он имел право менять в случае необходимости расположение сел и деревень, перемещать их население и т. д. С учетом того, что юго-восток Турции представлял из себя по сути район боевых действий, работники губернаторства получали надбавку в размере 25 % зарплаты самого высокого государственного чиновника[391].

В Диярбакыре функционировал провинциальный суд безопасности, созданный согласно закону № 2845 «О Государственной безопасности», который на основании статьи 143 Конституции страны имел право в условиях чрезвычайного положения рассматривать дела и выносить приговоры с юрисдикцией военного суда. Это было характерно и для всего чрезвычайного режима в целом, который давал властям право использовать меры, больше характерные для военного времени: такие, как запрет на издание ряда газет, право на депортацию на региона лиц, которые подозреваются в нанесении ущерба общественному порядку[392].

Открытые судебные процессы над курдскими повстанцами и национальными агитаторами, а также сочувствующими им лицами были призваны показать решительность властей в пресечении террора и сепаратизма. Имеющиеся у нас цифры говорят сами за себя: к апрелю 1985 года 144 члена ПРК и ряда других курдских организаций были приговорены к смертной казни, около 340 — к различным срокам, вплоть до пожизненного заключения (однако смертные приговоры в Турции не исполнялись в связи с мораторием на смертную казнь). Процесс 1986 года в Диярбакыре вынес смертный приговор 22 курдам, около 300 были приговорены к длительным срокам заключения. Большинство этих приговоров было вынесено военными судами.

Западные представительства Международной амнистии привлекали внимание общественности фактам жестокого обращения с заключенными, избиениям. Подобные факты стали предметом пристального внимания ряда общественных международных организаций. Турецкие официальные власти отвечали следующим образом: «По статье 15 Европейской конвенции о правах человека, «во время войны или другой чрезвычайной общественной ситуации, при угрозе жизни гражданам страны государство-контрагент может принять меры по ограничению обязательств по правам и свободам человека, предусмотренные этим Соглашением вплоть до строгого соблюдения условий чрезвычайного положения, при условии, что такие меры не противоречат обязательствам государства-контрагента по международному праву»[393]. Причины случайных противозаконных и недостойных случаев обращения сил госбезопасности с населением Восточной и Юго-Восточной Турции, по мнению турецкой стороны, могли происходить ввиду недостатка подготовки в психологическом аспекте в отношениях с местным населением в условиях борьбы с терроризмом.

Так, с 1986 года на юго-востоке проводились мероприятия по укрупнению деревень. Властями объяснялось, что эта кампания проводится с целью обеспечения безопасности местных жителей, так как небольшие деревни наиболее часто атакуются повстанцами. Укрупнение также связывалось с проблемами оказания социальной помощи жителям небольших деревень вследствие их труднодоступности. Подобные меры продолжались на фоне выселения деревенских жителей в центральные районы страны. Годом раньше на востоке страны была создана так называемая система «сельских стражей» явившаяся попыткой властей опереться на лояльные элементы в курдской среде (по сути, очень напоминавшая феодальных хамидие, сформированных во времена Абдулхамида II). Теперь представителям и доверенным лицам деревенских старейшин выдавалось оружие с целью защиты деревень от атак курдских боевиков, а им из государственного бюджета выплачивалось жалование. Фактически подобные меры были направлены на то, чтобы посеять конфликты внутри курдской среды. Многие исследователи отмечают, что подобные меры были характерны в свое время для некоторых колониальных стран, например, во французском Алжире. Там аналогичным образом формировались вооруженные группы из числа местных жителей, лояльных представителям метрополии. Как бы то ни было, к 1987 году численность «сельских стражей» была доведена до 8 тысяч. Такие группы были созданы в Диярбакыре, Урфе, Ване, Бингеле, Битлиcе, Мардине и в ряде других «неспокойных» вилайетов. По сути, система стражей опиралась на традиционную структуру курдского общества: стражи были полномочными представителями вождей, старейшин, то есть традиционных элементов социальной структуры.

В условиях провозглашенной правящей Партией Отечества политики более тесного сотрудничества с религиозными организациями в вопросах воспитания молодежи, особый акцент делался на привитии ученикам в курдских школах духа ислама, который, как известно, не признает деления адептов по национальному признаку. В период 1984–1985 годов половина всех строящихся за государственный счет мечетей приходилась на курдские регионы[394].

Гражданское правительство Озала, пришедшее к власти в 1983 г., использовало кардинальные меры по пресечению контактов деревенских жителей на Востоке с боевиками ПРК. Некоторые из этих мероприятий рассматривались как основа социально-экономической модернизации в регионе, ликвидации тех условий, которые способствовали росту сепаратистских тенденций в этой среде. Усиление военных действий и конфликтной ситуации в целом влияло на отказ многих государственных служащих Турции, и даже военных, работать в регионе. Турецкий журнал «Темпо» писал, что многие государственные служащие, несмотря на привлекательную надбавку к зарплате, всеми силами стремятся покинуть Юго-Восточную Анатолию[395].

В это время правительство провело несколько законодательных инициатив, направленных против радикалов среди курдов. Согласно закону № 413 (взамен старого закона № 424), принятому меджлисом в апреле 1990 года, губернатор девяти курдских регионов, в которых продолжал действовать режим чрезвычайного положения, получал широкие полномочия в принятии решений, которые обычно находились в ведении министерства внутренних дел. В частности, он имел право налагать запрет на периодические издания и отказывать в возвращении на места прежнего поселения тем, кто считался политически неблагонадежным[396].

Одной из радикальных мер, направленных против деятельности курдских повстанцев, является принятие 12 апреля 1990 года «Закона о терроризме» № 3713. Многие статьи, касающиеся пропаганды сепаратизма и изъятые в свое время из Уголовного кодекса (№№ 140, 141, 142, 163), были снова включены в этот закон. Весьма интересны определения терроризма, которые даются здесь. Закон состоит из 22 статей. В статье 1 сказано: «Любая угроза, направленная на расчленение нации и народа объявляется терроризмом».

Уже с первых строк становится ясно, что в турецком законе понятие «сепаратизм» по сути трактуется как «терроризм», и при этом становится очевидна его направленность против радикальных групп курдов, в первую очередь ПРК. Это подтверждает и вторая статья закона: «Любой член организации, ставящей цели расчленения страны и народа, считается террористом». Статьи 3 и 4 касаются пропаганды целей сепаратистских групп и являются идентичными статье Уголовного кодекса страны.

Несмотря на это волна террора в Турции в 1991–1992 гг. приобрела угрожающие масштабы, казалось, что начинает повторяться процесс общественной дестабилизации конца семидесятых, который и привел к перевороту. Однако если тогда террористические организации представляли довольно широкий спектр всевозможных левацких группировок, то в начале девяностых основной террористической организацией в Турции стала ПРК, которая как никогда чувствовала теперь свою силу.

Например, статья 8 закона называется «О террористической пропаганде». Согласно этому положению, строгая уголовная ответственность (до восьми лет заключения) предусматривается «за любые формы устной и печатной пропаганды, направленной на разрушение единства нации»[397]. Под эту статью, таким образом, попадали любые формы дискуссии о будущем Курдистана кроме как в составе унитарной Турции. Сюда же следует отнести и идеи о федеративном устройстве. В седьмой статье сказано, что «совершение противозаконного действия от имени террористической организации, не являясь членом этой организации, также рассматривается, как терроризм. Как видно, новый антитеррористический закон интерпретировал террористическую деятельность весьма широко и однозначно.

Все это свидетельствовало о крайне негативных последствиях переворота на формирование курдской оппозиции в рамках легальной политической парадигмы, а его характер и последовавшие репрессивные меры против инакомыслия сказались на еще большей радикализации левого курдского движения и оправданием ими вооруженных форм борьбы, как единственно возможных.

3. Формирование легальной курдской оппозиции в Турции в начале 90-х годов XX века

Во второй половине восьмидесятых в Турции происходило расширение оппозиционного движения. Естественно, в тот период не было и речи о том, что будут легализованы коммунисты, курдские партии или радикальные исламские группировки. Тем не менее, курдский вопрос постепенно становился важным политическим козырем в программах различных партий левого толка, включая как легальных социал-демократов, так и коммунистов.

Психологическая кампания властей на тему об «угрозе сепаратизма», а также попытки всеми силами выставить ПРК как партию террористическую, клеймя ее сторонников, а также тех, кто требует прав для курдов, как «предателей страны», стали в конечном итоге приносить результаты, прямо противоположные ожидаемым. Демократические же начинания в вопросе признания прав курдов, способные ослабить вооруженный конфликт, все еще оставались недостаточными. Директор Курдского института в Париже Кендал Незан писал об этом периоде: «Турция разрывается между своими авторитарными традициями и стремлением все более широких слоев общества к демократии, между желанием представить своим западным союзникам демократический фасад и страхом, что подлинная плюралистическая демократия приведет к усилению курдского национализма… Несмотря на косметический ремонт своего фасада, турецкая демократия после нескольких лет военной диктатуры все еще гораздо ближе к пакистанскому и южнокорейскому вариантам»[398].

Параллельно в Турции искали возможности политического решения курдского вопроса, в основе чего обеими сторонами конфликта виделось создание в Турции легальной политической курдской оппозиции. Несмотря на определенную внутреннюю нестабильность в жизни Турции в начале 90-х годов XX века продолжился процесс формирования гражданского общества. Под неусыпным оком военных страна постепенно переходила к многопартийной системе. Создавалась большое количество политических партий и движений, подавляющее большинство из которых не представляли из себя значительных политических сил. Наибольшей поддержкой населения в этот период пользовались крупные партии, такие как Партия Отечества (лидер — Тургут Озал, после избрания его в 1989 г. президентом руководить партией стал Месут Йылмаз), Социал-демократическая партия (лидер — Эрдал Иненю) и правоцентристская Партия верного пути, возглавляемая Сулейманом Демирелем.

В мае 1990 года Европейский парламент принял резолюцию, которая осуждала терроризм курдских инсургентов в Турции, но в то же время содержала упреки в адрес правительства за невнимание к политическим, культурным и общественным правам курдов. Конференция по человеческому измерению Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европа (СБСЕ) на встрече в июне 1990 года в Копенгагене приняла декларацию № 10, которая начинается тезисом о том, что все «вопросы, имеющие отношение к национальным меньшинствам, могут удовлетворительно решаться только в демократической политической системе, базирующейся на законе». Далее в декларации подвергалась критике позиция Турции — страны, участвующей в СБСЕ. В ноябре 1990 года делегация Турции приняла участие в парижском заседании ОБСЕ. В итоговой декларации заседания говорится, что страны-участницы обязуются защищать и уважать этнические, культурные и религиозные особенности проживающих на территории государства национальных меньшинств, представители которых обладают свободой слова и имеют право развивать свою идентичность в условиях равенства всех граждан перед законом».

Изменившиеся внешнеполитические условия, давление ряда международных организаций и критика либеральной оппозиции вынуждали правительство Турции пойти на ряд мер по признанию культурных и политических прав курдов. Заметим, однако, что государство старательно избегало каких-либо увязок процесса либерализации с деятельностью ПРК или любых других экстремистских организаций.

В июле!990 года Социал-демократическая народническая партия Турции подготовила в меджлисе доклад по ситуации на юго-востоке страны. В докладе напрямую указывались три необходимых условия ликвидации напряженности в курдском регионе — это снятие полного запрета с использования курдского языка, прекращение режима чрезвычайного положения и отмена системы «сельских стражей»[399] — правительственных отрядов самообороны. В докладе говорилось, что «система «сельских стражей» разжигает локальные конфликты в обществе, вынуждает людей выбирать: либо вы с властью, либо против нее, и таким образом способствует расширению подозрительности среди населения». Как сообщалось, лидер СДП Эрдал Иненю просил премьера Озала «принять хотя бы одну из этих мер, чтобы не допустить социальной катастрофы на юго-востоке»[400]. Это были первая попытка официальных кругов Турции конструктивно и комплексно подойти к проблеме юго-востока, не прибегая к помощи военных. Однако предложения, высказанные в «Отчете о Юго-Восточной Анатолии» СДП были недостаточными чтобы разрядить обстановку в этом регионе. Вот что писал в этой связи французский ежемесячник («Монд дипломатик»): «Этот весьма робкий план не удовлетворяет ни курдов, ни, судя по всему, турецкую военную верхушку, которая с давних пор считала себя хозяйкой республики, хранительницей ее исходной идеологии — кемализма, в конечном счете определял политику Турции»[401]. Как мы увидим ниже, все политические партии страны в той или иной мере соизмеряли свои решения по курдскому вопросу с мнением военных, чье право вмешиваться в политику и принимать решения на уровне Совета национальной безопасности, которому фактически был подотчетен премьер-министр, было закреплено конституцией.

С другой стороны, турецкие социал-демократы стремились не допустить в свой адрес каких-либо возможных упреков в поддержке курдского национализма. В феврале 1989 года депутат СДП от провинции Малатья был исключен из партии за высказывания в поддержку культурной автономии Курдистана. Та же участь постигла и семерых курдов из числа СДП, которые приняли участие в ноябре 1989 г. в парижской конференции по правам курдов, в которой участвовали курдские политики и ученые-курдологи из разных стран[402]. С другой стороны, можно с уверенностью сказать, что в спектре легальных политических партий начала девяностых годов СДП оставалась наиболее лояльной к курдам политической организацией. Сопредседатель правительственной коалиции, пришедшей к власти в ноябре 1991 года. лидер СДП Ордал Иненю первым заговорил о необходимости пересмотра отношений центра с курдской периферией. Еще в 1988 году депутат от социал-демократов Мехмет Али Эрен заявил в меджлисе. что курдский вопрос — одна из самых болевых точек турецкого общества, и поэтому необходимо обсудить эту проблему, ибо курдов подвергают политической и экономической дискриминации. Пожалуй, это наиболее точное выражение позиции СДП в отношении курдского вопроса: социал-демократы выступали за приоритет политических и экономических мер решения конфликта.

Трудовая партия народа (ТПН) была создана 7 июня 1990 года и основной своей целью видела демократическое решение курдского вопроса в Турции. Это была первая партия в истории Турции, которая после выборов 1991 r. в составе коалиции с СДП представляла в количестве 22 депутатов национальные интересы курдов в парламенте Турции (Председатель партии — Фехми Ышиклар, затем — Ахмет Тюрк). По сути, это была партия социал-демократического типа, что создавало устойчивую основу для альянса с СДП. Под петицией о создании партии поставили подписи 77 человек. Из которых 11 были бывшими депутатами парламента от СДП. Позднее к ним примкнул также и независимый депутат Махмут Алынак. Таким образом, 11 из 19 депутатов, вышедших из состава СДП, создали новую левую партию. Сразу же после создания наиболее радикальные представители курдов обвиняли партию в том, что она пошла на сговор с режимом и вообще, была создана по инициативе Тургута Озала, желавшего таким образам создать умеренную курдскую оппозицию, стоящую на социал-демократических позициях. Однако если брать во внимание последовавшие репрессии в отношении НТП со стороны властей, тезис о том, что создание партии было инициировано сверху, кажется маловероятным. Приведение курдских умеренных националистов в большую политику было одной из основных «политических миссий» социал-демократов, которые в своих политических документах с конца 80-х развивали идею политического урегулирования курдского вопроса путем создания легальной политической оппозиции этнического меньшинства, руководствуясь опытом таких стран, как Испания, Великобритания, а также решения вопросов социального характера на юго-востоке.

Намерения курдских социал-демократов выступать от имени всех курдов в парламенте носили иногда провокационный характер. Так, депутаты Лейла Зана и Хатип Дижле зачитали текст присяги на курдском языке, что спровоцировало скандал и послужило началом процесса запрета этой партии. Их действия во многом были затруднены правоцентpистским крылом правительства в лице Партии верного пути (ПВП) и, возможно, вызывали недовольство у турецкого генералитета. В начале 1991 года президент Озал предложил к рассмотрению в парламенте пакет документов, которые во многом были основаны на докладе комиссии социал-демократов. Предусматривалась отмена полного запрета на пользование курдским языком а стране. То же самое касалось и прослушивания курдской музыки. При этом оставался в силе запрет на использование курдского языка в официальных документах, в обучении в школах, использования в публикациях и радиопередачах. По сути, проект предусматривал снятие запрета только с устного использования курдского языка[403].

4 декабря 1990 года Высшее национальное собрание Турции сформировала парламентскую комиссию по изучению прав человека, чтобы привести «правовые нормы Турецкой республики в соответствие с требованиями европейских правовых комитетов», что во многом было вызвано подписанием в ноябре Парижской хартии ОБСЕ. Однако эти меры не могли, на наш взгляд, снять остроту курдского вопроса. Тем более, что «косметический» пересмотр позиций властей совмещался с мерами по ужесточению репрессий против инакомыслия.

Это вынудило правительство уже в том же 1991 году предложить меджлису ряд поправок к конституции, а также к новому антитеррористическому закону. Так, в ноябре ВНСТ одобрило программу правительства по демократизации. Предполагалась внести изменения в конституцию, пересмотреть уголовный кодекс и закон о терроризме, а также удалить законодательные препятствия этнической, культурной и языковой идентичности курдов[404]. В подтверждение своих намерений правительство в том же месяце закрыло тюрьму для политзаключенных в Эскишехире. Тогда же премьер-министр Сулейман Демирель заявил, что «турецкому государству теперь придется считаться с курдской реальностью»[405].

На первый взгляд, складывалось впечатление, что «новая курдская политика» Озала отличалась непоследовательностью и незавершенностью. Демократические начинания, такие как снятие запрета с использования курдского языка, проводились на фоне репрессивных мер, цель которых — нейтрализовать наиболее радикальные элементы в среде курдов. Процесс этот проходил по следующим основным направлениям: создание прочной юридической основы, предотвращающей терроризм, военные мероприятия против повстанцев, включая рейды на сопредельную территорию Ирака, массовая депортация населения деревень юго-востока с целью воспрепятствовать поддержке ПРК, поиск внешних союзников в борьбе против апочистов.

Поражение на выборах 1991 года Партии Отечества, которую в свое время возглавлял сам Озал, не повлияло на курс правительства по постепенному признанию культурных прав курдов. Пришедшая к власти коалиция, возглавляемая Сулейманом Демирелем и Эрдалом Иненю, представляла собой компромисс между консерваторами и социал-демократами. В документе о создании коалиции содержались обещания обеспечения прав человека в соответствии с решениями комиссий ОБСЕ, развития культурных и политических свобод всех граждан страны, подчеркивалась необходимость контроля за соблюдением этих прав в условиях чрезвычайного положения на юго-востоке. Коалиция дала обязательства пересмотреть антитеррористический закон. При этом в документе отсутствовала выработанная программа реформ, не было упоминания о диалоге с законно избранными представителями курдских политических элит на юго-востоке, а слово «курды» там вообще не упоминалось. В целом же, в течение двадцати лет с момента создании прокурдской легальной политической партии в Турции (Трудовой партии народа) в 1990 г. она постоянно закрывалась по решению Конституционного суда Турции, но затем ее снова регистрировали, но уже под другим названием. Связано это было с обвинениями в наличии «органических связей» с Партией рабочих Курдистана (ПРК), а по сути — в приверженности идеологии курдского национализма.

4. Партия рабочих Курдистана (ПРК): от военного противостояния к поиску политического компромисса

Крайняя экономическая диспропорция в развитии западных и восточных провинций Турции, запущенность и нерешенность многих социальных и экономических проблем на востоке страны способствовали тому, что здесь вызревал весьма специфический потенциал курдского национального движения, основанный не на исламской идеологии и традиционных патронажно-клиентских племенных отношениях, как в Северном Ираке, а на марксизме с его идеей мессианской роли трудового класса, покровительствующего всем униженным народом с акцентом на экономическом детерминизме многих социальных бед. Как писал в свое время журнал «Уолл Стрит Джорнал», угрожающий рост безработицы восьмидесятых на фоне экономического упадка еще больше увеличил пропасть между этим регионом и центром[406]. Эта экономическая диспропорция накладывалась на травматические для курдов последствия насильственной туркизации курдского населения Турции, попытки тотального вычищения из общественного и политического поля страны любых упоминаний о существовании в Турции курдской идентичности. Крупнейшее за всю историю страны курдское восстание, инициированное в 1984 г. Партией рабочих Курдистана (ПРК) было во многом спровоцировано как националистической политикой турецких элит, так и диспропорцией социально-экономического развития между турецкими и курдскими регионами страны.

Как уже отмечалось выше, приоритеты именно классовой, а не национальной идеологии были характерны для многих движений курдов Турции 70-х годов прошлого столетия. Часть курдов рассматривали курдский национализм в качестве этапа создания прогрессивных сил в регионе, призванных стать началом формирования интернационального рабочего движения Ближнего Востока. Это был уже абсолютно новый этап становления национального сознания, на который оказали воздействие несколько причин.

Во-первых, это рост числа высших учебных заведений в Турции и приток туда большого числа курдов. Мультикультурное взаимодействие турецкой молодежи, как и в начале века во время активной миграции курдов в промышленные центры страны, оказывало решающее воздействие на становление нового типа национального сознания, в основе которого нажала дихотомия «мы-они», где идеи социального равенства и взаимоуважения превалировали над традиционными религиозными и клановыми ценностями. Как отмечает турецкий исследователь Хакан Явуз, именно социальная неустроенность, невозможность в тот период для молодых курдов найти работу и также общая политическая нестабильность в стране повлияли на формирование идеологии, провозглашавшей возможность реализации такой справедливости, где классовые идеологии, и особенно, марксистская, как идеология пролетарского мессианства, причудливым образом трансформировалась в идеологию курдского национализма крайне левого толка[407]. Во-вторых, это развитие национального движения в Иракском Курдистане, актуализация курдского вопроса в Иране после исламской революции, которые давали дополнительный заряд национальной борьбе курдов Турции.

Будущий основатель и лидер ПРК Абдулла Оджалан родился в 1949 г. в деревне Омерли в округе Урфа. Он работал сотрудником кадастрового управления в Диярбакыре, а в 1971 г. заочно поступил на факультет права Стамбульского университета и факультет политических наук в университете Анкары, где примкнул к студенческому антиправительственному движению, вследствие чего около 7 месяцев провел в тюрьме. Увлечение марксистскими воззрениями, идеей социальной революции привели его в условиях военно-политического режима Турции середины 70-х годов к пониманию необходимости использования курдского национального фактора, как мощного политического ресурса и идеологической основы борьбы за национальное освобождения курдов от капиталистической эксплуатации со стороны турецкой национальной буржуазии, которая, к тому же, являлась проводником чуждой для курдов национальной идеологии, Помимо марксистских взглядов на мировоззрение Абдуллы Оджалана значительное влияние оказали работы политолога Лесли Липсона, чья книга 1964 года «Демократическая цивилизация» во многом повлияла на ого собственные работы[408]. В более поздний период на взгляды Оджалана оказал влияние Мюррей Букчин — американский радикальный социолог и философ, с чьими книгами о социальной экологии и «либертарианском муниципализме» Оджалан ознакомился в турецкой тюрьме уже во время своего пожизненного заключения. По сведениям некоторых турецких журналистов, в молодости Оджалан был близок с кружком мусульманских интеллектуалов из движения «Большой Восток», который также оказал влияние на воззрения и идеологию нынешнего руководства Турции, в частности, президента Реджепа Эрдогана[409]. Однако вскоре порвавший с исламистской идеологией Оджалан в своей политической деятельности сделал ставку на курдский национализм и марксизм левацкого толка, как инструмент политической борьбы за курдскую независимость, в рамках которой он рассматривал Курдистан, как ««слабое звено и системе капиталистической эксплуатации» народов Ближнего Востока.

Партия рабочих Курдистана (Partiye Karkaren Kurdistan) была создана им в ноябре 1978 г. на базе различных мелких групп, в частности, руководимой Оджаланом группы революционной молодежи и народно-патриотической ассоциации высшего образования Анкары. Особо стоит отметить, что большую роль в партии играла молодежь и это, возможно, отразилось на ее радикальных лозунгах. Эта группа в 1975 голу приняла решение перенести свою агитацию и столицы в курдские регионы на востоке страны, где у них возникло большое количество преданных сторонников. Именно в этот период сторонники Оджалана стали называть себя «апочистами», по сокращенному прозвищу Оджалана — Апо (т. е. дядюшка, или близкий родственник).

Костяк партии сформировался еще в начале 70-х, когда Оджалан учился на факультете политологии в университете Анкары. Непосредственное ядро созданной Партии рабочих Курдистана составляла т. н. группа «Курдских революционеров», в которую входили Аблулла Олжалан, Джемиль Байик, Кесире Йылдырым (супруга Оджалана), Мазлюм Доган, а также ряд других представителей курдской революционной молодежи. После учредительного съезда первые трое заняли главные руководящие должности в новой партии. В опубликованном в Турции в 1989 году интервью Аблуллы Оджалана он говорил, что идея создания революционной курдской партии пришла ему еще в самом начале 70-х: «Тогда многие нелегальные организации старались подвести под свою идеологическую базу научный социализм, но они не могли совместить ее с той реальностью, в которой пребывал курдский народ. ПРК старалась найти решение этого вопроса. Конечно, это была еще не политическая организация. Скорее, это походило на политическую самодеятельность. В любом случае, ПРК стала продуктом того политического гнета, который существовал в Турции»[410].

В турецкой печати чаще датой создания партии считают дату первого учредительного съезда. Он прошел 27 ноября 1978 года в деревне Зиярет, округ Лидже (по другим источникам — в деревне Фис). Комитет партии, состоящий из семи человек, во главе с Абдуллой Оджаланом, принял программу действий. Подобно многим другим курдским политическим движениям, ПРК объявлялась партией рабочего класса Курдистана, вооруженной идеями марксизма-ленинизма, конечной целью которой является построение в Курдистане бесклассового общества.

В опубликованной в 1978 году политической программе ПРК выдвигала задачу буржуазно-демократической революции, в результате которой будут созданы условия для национального объединения курдов и уничтожения феодальной структуры курдского общества. В программе рассматривался тезис «тотальной борьбы» всех курдов против «угнетения и насилия со стороны турецких колонизаторов». По замыслу исполнителей «революционного долга», после выполнения своих задач буржуазная революция должна была перерасти в социалистическую.

ПРК ратовала за «свободный, независимый и объединенный Курдистан», однако позднее., как мы увидим. этот тезис иногда пересматривался в сторону возможной автономии в границах Турции. На ранней стадии вооруженной борьбы апочисты также апеллировали к необходимости «революционного насилия» в отношении «коллаборационистов и предателей», под которыми обычно подразумевались вожди племен, лица, осуществлявшие сотрудничество с центральной властью, представители «ревизионистских» курдских партий»[411]. Примечательно, что ПРК объявляла себя при этом единственной организацией, представляющей весь курдский народ. Непосредственно перед государственным переворотом 12 сентября 1980 года у ПРК уже были отдаления в 22 илах и 63 уездах, а общая численность боевиков превышала 2 тыс. человек[412].

Впервые название ПРК было упомянуто в июле 1979 года и связи с покушением на депутата Национального собрания Мехмета Джеляля Будака. В том же году сторонники ПРК напали на несколько ашретов в округе Батман. В 1979 г. Оджалан сбежал от преследования турецких властей сначала в Сирию, а оттуда в Ливан, откуда он руководил деятельностью ПРК на протяжении двух последовавших десятилетий. Активная, хотя и не афишируемая поддержка Сирией Партии рабочих Курдистана с самых первых лет ее основания станет впоследствии одним из основных камней преткновения в отношениях между Турцией и Сирией. В том же 1979 году при содействии супруги Оджалана Кесире Йылдырым были открыты представительства Рабочей партии Курдистана в Германии и Швеции.

Рассматривать ПРК так же, как какую-либо из упомянутых выше партий, исключительно как марксистскую, либо как националистическую весьма сложно: национальные идеи и идеи классового освобождения причудливым образом переплелись здесь, а актуальные в маргинальных слоях Турции лозунги социального, классового освобождения, народно-демократической революции под марксистскими лозунгами и даже идеи экспорта революции в соседние страны в некоторых программах возводились в ранг национальной идеологии.

С самого момента своего существования ПРК стремилась занять лидирующие позиции в курдском движении, нередко вступая в конфликт с другими курдскими организациями. В частности, еще в начале семидесятых между боевиками ПРК и сторонниками движения «Национальные освободители Курдистана» (НОК) в районе города Марвин произошли вооруженные столкновения. Однако прочно утвердиться непосредственно в Турецком Курдистане сторонникам Оджалана сперва не удалось. В самом начале своей активности ПРК также опиралась и на помощь Фронта освобождения Палестины, о чем свидетельствуют многочисленные контакты Оджалана с представителями этой организации в Сирии в юнце 70-х годов. В частности, апочистам был передан палестинский лагерь Хельва на территории Сирии для подготовки курдских боевиков.

В программных документах ПРК на Курдистан возлагалась миссионерская задача по мобилизации всех левых сил в регионе. Активная пропаганда и воспитательная работа, политическая позиция и антибуржуазная риторика партии привлекала большое количество молодых людей, из которых вышли будущие руководители Рабочей партии Курдистана (ПРК): Абдулла Оджалан, Джемиль Байик, Кесире Йилдырым, Мазлюм Доган, Шахин Донмез и др.

В первом политическом манифесте Партии рабочих Курдистана, составленном в 1978 году, содержатся исторические объяснения социальных и политических причин «колониального порабощения» Курдистана с довольно частым использованием терминов «классовое общество», «классовая борьба», «эксплуатация труда». В тексте манифеста они суммируются в общую картину мировой политики с особым акцентом на разногласия между империалистическим и социалистическим лагерями. ПРК, как политическая партия, обозначала свою позицию в пользу «прогрессивной борьбы социалистической системы под началом СССР против империалистической экспансии». Примечательно. что в манифесте «империалистическая экспансия» ассоциируется не только с Западом. но и с турецкой буржуазией, которая по отношению к периферийному Курдистану выступала в качестве политического центра. Оджалан также декларативно заявлял о критике «ревизионистско-оппортунистической» политики Советского Союза того времени: тем не менее, группа приветствовала «активную поддержку национально-освободительной борьбы угнетенных народов во всем мире». Целью национально-освободительной борьбы с перспективой осуществления социалистической революции объявлялось создание независимого, объединенного и демократического Курдистана на территории Турции, Сирии, Ирака и Ирана. В основе агитации социалистической революции в Курдистане лежала критика большей части нелегальных курдских партий за излишнюю приверженность национализму и социал-шовинизму.

Вопреки классическому марксистскому определению, рабочий класс в контексте идеологии ПРК следует понимать, скорее, как <трудящиеся» — те, кто обладал привилегией трудоустройства в государственно-монопольных институтах в рамках «капиталистической экономики региона», то есть на условиях найма продавал себя, как рабочую силу, или находился в положении подчиненного. Таким образом, в понимании апочистов, трудящийся — это тот, кто находился в услужении той экономической системы, которой покровительствовали военные силы, бюрократический аппарат, спецслужбы, полиция «метрополии» (т. е. Турции). На фоне массовой безработицы местного «периферийного» населении этот левацкий тезис был одним из важных национальных мобилизационных ресурсов. Политическая же власть Турции, по мнению ПРК, фиксировала это неравенство, обеспечивая при этом и сохранение и параллельное существование феодальных институтов в общественной жизни Курдистана[413].

Сторонники ПРК избегали и до сих пор избегают упоминаний о своей организации, как о «националистической» (milliyetçi) предпочитая пользоваться термином «патриотизм» (ulusculuk). Согласно полевым исследованиям, проведенным турецким исследователем Али Озджаном, 94,5 процента из 184 респондентов из числа активистов и партизан из ПРК отвергли идею о том, что она является националистической организацией.

В 80-ые годы помимо ПРК с необходимости вооруженной борьбы с целью осуществления национального освобождения путем социалистической революции говорили программы и других левых партий курдов Турции, которые пользовались поддержкой у местного населения, таких как Авангардная рабочая партия Курдистана, Социалистическая партия Курдистана, Освободительная партия Курдистана («Рызгари»). Однако только лишь ПРК, как показали последующие события, обладала в действительности потенциалом самой широкой мобилизации в среде курдского населения юго-востока, во многом за счет создания того, что канадский исследователь Дэвид Романо назвал «политическим предпринимательством»[414] — создание собственной теоретической базы национально-освободительного движения, которое использует перерастание политического императива в императив нравственный.

В ранних тезисах Оджалана этот посыл звучал особенно актуально: курдская нация может реализоваться в виде независимого объединенного государства курдов только в результате социальной революции, путем активного сопротивления метрополии, либо террора в отношении сотрудничающих с турецких государством местных курдов в основном, представителей традиционных элит, вождей и ага.

Госпереворот 1980 г. и последовавшие репрессии против инакомыслия только убедили активистов левых курдских организаций о действенности исключительно вооруженной борьбы, Популярность ПРК росла в среда курдов в прямой зависимости от роста репрессий пришедших к власти военных. Широкая по курдским меркам социальная поддержка именно ПРК в среде местного населения явилась следствием массированной пропаганды целей и задач организации, где принципы классового освобождения, народной революции, широко популярные в среде обездоленного крестьянства и маргинальной интеллигенции, находили благодатную почву. При всем популистском, хотя и наукообразном характере программы ПРК она становилась привлекательной не только для широких общественных слоев юго-востока Турции, но и для части курдской и даже турецкой интеллигенции, проживающей в крупных городах Турции.

С началом вооруженной борьбы 15 августа 1984 г., когда апочисты напали на турецких военных в районе поселка Шемдинли близ иракской границы, у ПРК имелись большие резервы живой силы, они рекрутировались большей частью из молодежи, лояльной к партии и ее идеологии. Лояльность к ПРК со стороны режимов соседних государств (Сирии, Ливана) обеспечивала возможность создания тренировочных лагерей и поставки вооружений в основном производства СССР, стран соцлагеря. По мнению ряда турецких экспертов и аналитиков, у ПРК были налажены прочные контакты и с рядом армянских националистических организаций — в первую очередь, с радикальной АСАЛА. ПРК стремилась установить тесные отношения и с организациями иранских курдов, и, по всей видимости, пользовалась негласной поддержкой режима Хомейни, который благоволил и Демократической партии Иракского Курдистана[415]. Взаимодействие апочистов с элитами Иракского Курдистана — в первую очередь с сыном Мустафы Барзани и лидером Демократической партии Иракского Курдистана Мосудом Барзани — носило сложный, противоречивый характер. С одной стороны, Барзани был как раз тем самым представителем традиционных политических элит, против которых направляли свои критические стрелы сторонники Оджалана, с другой стороны, по сведениям ряда экспертов, в 1982 году между Оджаланом и Барзани было заключено соглашение о взаимодействии; в частности, о возможности создания баз ПРК на территории Северного Ирака. Связано это было во многом с тем, что израильское вторжение в том году в Ливан поставило под сомнение возможность дальнейшего существования тренировочных баз апочистов на его территории. Горная местность являлась идеальным рельефом для вылазок на турецкую территорию, в отличие от равнинных территорий на турецко-сирийской границе. К тому же, сирийский режим вряд ли позволил бы апочистам открыто провоцировать конфликт с Турцией[416].

В марте 1985 г. по инициативе Оджалана был создан Фрозп национального освобождения Курдистана (ФНОК) с целью проведения идеологической и политической агитации за пределами Турции, а через год — Армия освобождения народов Курдистана (АОНК) — военизированная организация, нацеленная на ведение партизанской борьбы в Турции. В рамках этих структур политико-идеологическое воспитание ставилось Оджаланом во главу угла при определении важных тактических задач организации. Также это наложила основу формирования культа личности Оджалана в среде курдов. Тем не менее, по разным источникам, около 8 млн. курдов в мире до сих пор считают себя его сторонниками.

В последующие десять лет возможности и ареал активности партизан существенно расширился. Методы форсирования создания мощной социальной базы ПРК на юго-востоке Турции совмещали как патронажные, так и репрессивные меры. С целью поддержки в наиболее отсталых районах юго-востока апочистами проводились мероприятия по раздаче медикаментов, питания, питьевой воды. Но это была только одна сторона их метода «пряника и кнута». Также применялись жестокие меры к «соглашателям» и тем, кто не желал оказывать ПРК требуемую поддержку. С 1987 года основной целью повстанцев становились турецкие военные, а также т. н. «сельские стражи» — созданные при поддержке правительства Анкары местные силы самообороны против партизан из ПРК.

Широкая по турецким меркам социальная поддержка ПРК явилась следствием массированной пропаганды целей и задач организации, где принципы классового освобождения, народной революции, широко популярные в среде молодежи, интеллигенции, обездоленного крестьянства и разнорабочих, соседствовали с тезисами о необходимости сохранения института частной собственности и даже построения «социализма с человеческим лицом».

Ранние программные документы партии свидетельствуют, что сторонниками Оджалана ставилась задача создания единого курдского национального фронта освобождения, естественно под левацкими лозунгами. Основным рупором в пропаганде этой идеи выступал партийный журнал «Серхвебун», издававшийся в Кёльне. Пропаганда целей и задач создания независимого социалистического государства была поставлена на широкую ногу — для этого использовались многочисленные левые европейские печатные издания, а также созданный позже в Лондоне официальный телевизионный канал., подконтрольный ПРК — «МЕД-ТВ».

С середины восьмидесятых годов ПРК усилила свою пропаганду в Европе. Так называемые внешние центры партии в указанный период осуществляли свою деятельность через созданный в Европе Национально-освободительный фронт Курдистана (НОФК). В момент своего создания задача фронта состояла в объединении различных политических, религиозных и общественных организаций курдов в Европе в единое целое[417]. Однако определяющую роль в нем играла именно ПРК. Задача создания такого единого курдского национального фронта была поставлена функционерами партии еще в 1982 году. В проекте программы говорилось, что его целью является «защита национальных ценностей и преодоление межплеменных и межрелигиозных различий, обеспечение национального единства курдов». Фронт, таким образом, декларировался в качестве первой общенациональной организации в истории Курдистана[418]. По данным немецких разведслужб, число активных сторонников ПРК из числа около полумиллиона курдов, проживающих в Германии, на рубеже 80-90-х годов составляло около 10 тыс. человек, в мобилизационный потенциал для участия в политических акциях доходил до 20 тыс. человек.

Постепенно складывались и источники финансирования партии, к которым, в первую очередь, относились кампании по сбору средств в Европе, гранты и пожертвования, доходы от публикаций, доходы, получаемые от коммерческих структур, «теневые» доходы, отчисляемые от деятельности курдских строителей и предпринимателей, контрабанда нелегальной рабочей силы, денежные переводы лиц, получающих денежные субсидии в Европе по статусу беженцев. По прежнему спорным остается вопрос об участии сторонников в ПРК в организации наркотрафика в Европу с целью обеспечения притока финансов в свою организацию. Сам лидер партии A. Оджалан это категорически отрицает.

С 1986 года турецкая армия и полиция мобилизовались для нанесения серьезных военных ударов по повстанцам на востоке страны. В результате разведывательных операций спецслужб власти Турции получили достаточно информации о структуре, источниках финансирования и связях ПРК. В этот период со стороны спецслужб проводились мероприятия с целью ухудшения отношений ПРК с другими нелегальными курдскими партиями. К данному периоду относятся активные публикации в турецкой прессе о связях ПРК с радикальными коммунистическими группами, маоистами, террористическими организациями[419]. При этом у властей долгое время не было точных сведений о количестве курдских боевиков а Турции. В 1987 г. премьер Тургут Озал заявлял, что в составе ПРК было 1 158 активных боевиков, однако эта цифра представляется заниженной.

Начиная с 1986 года основная активность боевиков ПРК была сосредоточена в приграничных вилайетах Сиирт, Хаккяри и Мардин, где в 1987 г. ПРК провозгласила создание стратегической линии на освобожденных территориях указанных вилайетов. В 1986 г. на третьем съезде апочистов, как уже отмечалось, было принято решение о создании Народно-освободительной армии Курдистана (НОАК), причем указывалось, что призыв в Освободительную армию будет осуществляться принудительно[420]. По сути это означало формирование основ нового (альтернативного) государственного устройства в подконтрольных апочистам из ПРК регионах юго-востока Турции, в основе которого во многом лежал аппарат принуждения, насилия.

Военные действия апочистов против турецкой армии, акции саботажа, а также ответные репрессии властей нанесли существенный урон экономике и стабильности в этом регионе. Юго-восточный регион был объявлен зоной чрезвычайного положения, и этот режим сохранялся здесь почти двадцать лет. Одной из основных целей «революционного террора» становились образовательные учреждения, как «инструменты ассимиляционной политики»: по различным данным жертвами апочистов стали около 200 учителей; при этом было разрушено около 150 турецких школ с целью подорвать политику насильственной ассимиляции курдов[421]. В общей сложности за весь период военного противостояния с инсургентами из ПРК, т. е. с 1984 по 2013 гг. число жертв с обеих сторон превысило 40 тыс. человек. Согласно данным комиссии по правам человека при Великом национальном собрании Турции, только общее количество «нераскрытых убийств», связанных с конфликтом, составляет около 17 тыс. человек, а общее количество погибших в результате конфликта, таким образом, достигает 62,8 тыс. человек[422]. Жертвами «нераскрываемых убийств» с 1990 по 2008 гг. стали около 5800 курдских активистов, за которыми, как предполагается, стояла печально известная в Турции организация JITEM — полулегальное крыло жандармерии по борьбе с террором при Министерстве внутренних дел, созданное в 1987 г.[423]

В прессе того времени утвердились устойчивые определения для курдских боевиков. Чаще всего их называли террористами или сепаратистами («bölücüler»), По мере роста известности Оджалана как главного вдохновителя вооруженной борьбы турецкая пресса «приклеила» ему определения «главарь сепаратистов» и «главарь бандитов». Именно апочисты в прессе чаще всего фигурировали под именем «разбойников» и «сепаратистов». При этом такие организации, как КАВА, НОК и Рызгари объявлялись союзниками или структурными подразделениями ПРК, несмотря на то, что в середине восьмидесятых годов противоречия между этими организациями выливались в вооруженные столкновения. Таким образом, у граждан Турции складывалось представление о ПРК, как о чуть ли не единственном «враге родины». C другой стороны, ПРК в средствах массовой информации старательно отмежевывали от курдов, отмечая, по это движение террористическое, но не этническое. Как нередко заявлялось, это делалось для того, чтобы не спровоцировать межнациональную рознь между турками и курдами.

В контексте взаимодействия с Европой крайне негативное воздействие на имидж ПРК оказала выдвинутая в 1988 г. в результате политического скандала версия об убийстве шведского премьер-министра Улофа Пальме 28 февраля 1986 г. боевиком Партии рабочих Курдистана. Согласно данной версии, полученной на основе прослушивания телефонных переговоров проживающих в Швеции курдов, ПРК якобы получила приказ об убийстве шведского премьера от иранского правительства в качестве мести за отказ поставлять шведские средства ПВО в Иран во время ирано-иракской войны. Однако никаких доказательств этому не было представлено.

Одной из причин возникновения такой версии вполне могла быть заинтересованность Турции в том, чтобы ярлык терроризма, наклеенный на сторонников Оджалана официальной властью в Турции, позволял бы более активнее дискредитировать их насильственные методы ведения борьбы, в первую очередь, перед лицом Запада. Эта борьба, а которой курдские повстанцы использовали методы войны против турецкой армии и террора против местных соглашателей неумолимо вела к гражданской войне, минимальной целью которой виделось признание национальных прав курдов Турции, а цель-максимум — создание собственного государства.

Боевикам ПРК удавалось идти на расширение боевых операций и усиление репрессий в отношении лояльных правительству элементов среди курдского населения в этих регионах. Начиная с 1986 года характер вооруженных выступлений апочистов в Турецком Курдистане начал меняться. Если в начале вооруженной борьбы большинство акций являлись вооруженными столкновениями с частями регулярной армии Турции (около 40 % всех выступлений), то к концу восьмидесятых годов увеличивается число актов экономического саботажа, терроризма, пропаганды. По заявлениям руководства ПРК в 1989 г. атаки боевиков должны были сосредотачиваться на объектах инфраструктуры и экономических объектах правительства Турции: железных дорогах, мостах и промышленных объектах.

В первые годы вооруженной борьбы активность курдских повстанцев была сосредоточена на терактах с целью нанесения вреда экономике страны. Забегая вперед, скажем. что тактика апочистов в 90-е годы претерпела изменения: объектами терактов стали государственные учреждения в крупных городах, гражданские и военные лица, а также широко использовалась тактика запугивания иностранных туристов и призывы воздержаться от поездки в Турцию. Собственно, неподведомственных терактов, направленных против туристов, практически не было (не считая взрыв в 1994 году в Ая Софии в Стамбуле, унесший жизни двух туристов).

Будучи типичной партией вождистского типа, ПРК достигала успеха и влияния в среде местного населения гораздо большими темпами по сравнению с другими курдскими политическими группами и организациями, что основывалось во многом на философии воспитания и обучения кадров с обеспечением приоритетности связи между личностью и организацией, поддержанием и культивированием собственного «пантеона мучеников», чему лично Оджаланом уделялось огромное внимание. Успехи и неудачи ПРК в более поздних попытках создания легальной курдской политической оппозиции в Турции имеют прямое отношение к философии рекрутирования и усредненного достижения своих партийных целей, нежели использования для этих целей насилия, оружия и других факторов. Форма, содержание и интенсивность воспитательной и образовательно-пропагандистской деятельности придавали этой организации ту силу, которая обеспечивала массовый приток рекрутов со всей страны и из-за рубежа, даже не из числа курдов. «Просветительская война» ПРК, которая шла бок о бок с обострением турецко-курдских отношений в стране, во многом закладывала основу формирования той политической харизмы Оджалана, которая сыграла наиважнейшую важную роль в мобилизации курдов вокруг его личности и всей организации. Американский исследователь Майкл Гантер отмечает в этой связи, что именно рутинизированная форма этой оджалановской харизмы во многом повлияла на процесс, который можно назвать периодом упадка влияния ПРК, когда дух гуманизации политического процесса, к которому призывал Оджалан, стал вытесняться преждевременными аппетитами бюрократической верхушки партии по распределению материальных и политических ресурсов, в том числе и сомнительных выгод, которые дарует неограниченная власть[424].

При этом следует отметить, что интенсивность обучения кадров, партийное образование и пропаганда, основанная в основном на книгах и речах Оджалана, воплощалась Партией рабочих Курдистана в рамках не сугубо националистических, а скорее общегуманистических концепций. С точки зрения лидера партии, национальное освобождение заключается в том, что «человеческое естество должно избавиться от механизмов и форм цивилизационного порабощения, которые привели к упадку и деградации гуманистических способностей человеческой духовной структуры». С другой стороны, Оджалан и его партия старательно дистанцировались от политических движений курдов, основанных на племенных связях и объединениях, в первую очередь — двух ведущих политических сил курдов Иракского Курдистана — ПСК и ДПК. Однако противоречия между взглядами Оджалана с одной стороны, и Масудом Барзани и, особенно, Джелялем Талабани, не носили антагонистического характера.

Турецкий исследователь Дженгиз Чандар утверждает, что отличием ПРК от более ранних курдских организаций является ее устойчивость или долговечность целей повстанцев, их решимость идти согласно намеченному партийному плану. Оджалан и его сторонники приняли вооруженную борьбу, как форму конвенциальных боевых действий с самого начала создания партии. Их основная цель состояла в том, чтобы «освободить» курдских людей, живущих в регионе между Турцией, Сирией, Ираком и Ираном и построить независимое социалистическое государство Курдистан. Идея создания единого независимого курдского государства, добивающегося независимости путем вооруженной борьбы была беспрецедентной для истории курдского движения. Методы инсургенции ПРК не приветствовались многими курдскими организациями и лидерами, но со временем политическое влияние ПРК выросло и стало доминирующим в среде турецких курдов. Благодаря своей вооруженной структуре, ПРК имела потенциал к быстрой монополизации власти в регионе, устранению конкурирующих курдских организаций и групп, Оджалан по-прежнему оставался бесспорным лидером ПРК и борьба за расширение культурных и политических прав курдов в Турции имела свои взлеты и падения. При этом водоресурсные разногласия между Сирией и Турцией, соперничество между Сирией и Ираком в борьбе за влияние в арабском мире, неурегулированный конфликт между Иранам и Ираком, враждебность между секулярной Турцией и клерикальным Ираном, крайне негативная позиция Сирии и Ирана в отношении Израиля — все это позволяло Оджалану, учитывая влияние его партии, становится как игроком, так и инструментом такого геополитического соперничества. По мнению ряда исследователей, ПРК имела большую важность в качестве подобного инструмента в первую очередь для Сирии.

Для сотрудничества Оджалана с сирийским режимом имелось множество предпосылок. Достаточно сказать, что с З0-х годов прошлого столетия Сирия, а затем и Ливан, являлись центрами диссидентского движения турецких курдов, здесь, например, активно действовала созданная в то время курдская националистическая организация «Хойбун», а территория страны активно использовалась для предоставления убежища курдским националистам из Турции, включая самого Оджалана. В 1987 г. во время визита премьера Озала в Дамаск был подписан двусторонний протокол «О сотрудничестве в области экономики и безопасности», который, тем не менее, так и не был претворен в жизнь. Угроза регулирования уровня воды и Евфрате, особенно, в связи с осуществлением на востоке Турции амбициозного гидрооросительного проекта юго-восточной Анатолии (GAP), наглядно показала возможности Турции экономического давления на Сирию, даже несмотря на заверения Озала, что такие методы воздействия на Сирию никогда применяться не будут. Сирия оставалась реальным союзником ПРК и партия всячески пользовалась лояльностью режима Асада, как старшего, так и младшего, используя Сирию в качестве идеологического, а неподконтрольные Кандильские горы в Северном Ираке в качестве военного плацдарма в партизанской борьбе за создание независимого Курдистана.

В 1993 году деятельность ПРК, не без давления турецкого правительства, была запрещена в Германии. Однако, в ряде заявлений Оджалана в мае 1993 года указывалось, что после запрета число сторонников ПРК в Германии выросло с 7 до 11 тыс. человек, а общий мобилизационный потенциал составляет 50 тыс., то есть около 10 % от всей живущей в Германии курдской диаспоры.

При этом Партии рабочих Курдистана удалось привлечь еще и внимание общественности в Европе к «жестокости и бескомпромиссности турецких властей», которую в партийных документах до сих пор называли «фашистской хунтой».

Власти опасались, что курдский экстремизм может спровоцировать ответный турецкий национализм. В начале девяностых президент Тургут Озал даже предлагая объявить амнистию партизанам, сели они откажутся от насилия. С целью эффектности борьбы с террором премьер-министр Демирель, в свою очередь, предлагал подчинить начальника Генерального штаба непосредственно министру обороны, а во главе разведки поставить гражданское лицо.

В 1991 году наплыв беженцев из Ирака способствовал рассредоточению боевиков ПРК на территории Восточной Анатолии. Вот что писала в этой связи турецкая пресса: «Меры безопасности властей не сработали. Военное руководство считает, что оно опоздало, создавая сеть армейских постов и пунктов. Результаты последних операций имеют чисто психологический эффект. Национальная разведывательная организация (МИТ) не располагает соответствующей информацией о деятельности боевиков. Может ли регулярная армия успешно бороться с партизанами, которые имеют поддержку у населения?.. Военные заявляют: дайте нам хоть на время отменить демократию и принять нужные меры»[425].

Особенности складывающейся политической ситуации заставили Анкару активизировать как военные, так и дипломатические рычаги давления на движение, возглавляемое Оджаланом. Создание де-факто курдского управления в северных провинциях Ирака в конце 1991 года стало причиной еще большего беспокойства Анкары. Многие в правительстве имели вполне конкретные опасения, что пример северного Ирака создаст политический прецедент, которым воспользуются и турецкие курды, Поэтому, предоставляя, с одной стороны, убежище курдским беженцам из Ирака, правительство проводило политику, нацеленную на то, чтобы воспрепятствовать возможному политическому альянсу между курдами двух стран.

Когда Национальный совет Иракского Курдистана провозгласил в октябре 1992 года своей целью необходимость федеративного устройства иракского государства, премьер-министр Турции Демирель прокомментировал этот тезис следующим образом: «Это шаг на пути отделения и создания независимого государства»[426].

Курдская автономия в Ираке небезосновательно рассматривалась Турцией, как плацдарм для создания на ее территории новых лагерей Партии рабочих Курдистана. Это послужило формальным поводом к тому, что в 1991 году турецкая армия начала серию масштабных военных операций против сторонников ПРК, находящихся на севере Ирака. 5 августа в разгар встречи в Стамбуле министров иностранных дел стран-членов Организации Исламская конференция турецкое правительство решило бросить свою армию в Иракский Курдистан с целью «раз и навсегда уничтожить учебные лагеря апочистов». Однако спонтанно это сделать не удалось и рейды турецкой армии вглубь Ирака продолжались на протяжении пяти лет.

В девяностые годы правительство Турции также активно проводило политику по укрупнению деревень юго-востока, а также переселению жителей в центральные и западные районы страны Подразумевалось, что такая политика будет иметь двойной эффект: с одной стороны, ПРК лишится поддержки из числа местных жителей, а с другой стороны будет форсирован процесс национальной ассимиляции курдов, проживающих на юго-востоке страны. При этом экономическая отсталость региона и насилие боевиков рассматривались в качестве дополнительного стимула для «исхода» курдов в Центральную Анатолию.

Напомним, что значительная часть курдского населения вынуждена была покинуть юго-восточные районы и переселиться на запад страны. Курды, переселившиеся в основном в силу экономических причин в западные районы, уже в течение нескольких поколений продолжают жить в таких городах, как Стамбул, Измир. Некоторые из них неплохо там устроились, но, как правило, не хотят терять своего национального лица.

По сообщению западных СМИ, за первые четыре года девяностых годов около 2 миллионов курдов вынуждены были покинуть места своего проживания либо были силой выселены в другие районы в целях безопасности. Согласно данным Центра беженцев и поселений, расположенного в Голландии, примерно 1,7 млн. курдов были переселены за два года с 1992 по 1994 гг.[427]

Уже упоминавшийся выше директор Курдского института в Париже Кендал Незан в 1993 году в газете «Либерасьон» выразил мнение, что «курдская драма в Турции — сложное переплетение обстоятельств, которое рано или поздно может привести к войне между Турцией и Ираком, или между Ираком и Сирией, к появлению действительного курдского национализма, рожденного отчаянием; к падению Турции в бездну новой военной диктатуры или к торжеству — в Турции или в Курдистане — религиозного фундаментализма, распространяемого сейчас в курдской среде турецкими властями в качестве противоядия против национализма»[428].

Добившись успехов в изображении апочистов, как террористов, Турция начала вторжение в Ирак, которое произошло в августе 1992 года, как совместная операция с Патриотическим союзом Курдистана (ПСК) против примерно пяти тысяч партизан из ПРК, засевших в Кандильских горах. Давление на ПРК также оказывали и Соединенные Штаты, которые были заинтересованы в том, чтобы «привязать» ПСК к Турции и обеспечить эффективность своих боевых действий на территории Ирака. Таким образом, в конце 1992 года, Турция решила изменить свою тактику преследования «по горячим следам», и перейти к тактике полномасштабных вторжений на территорию Ирака для борьбы с курдскими инсургентами на территории их баз в Кандильских горах, а также c их боевыми действиями на территории Турции. Только против баз в Кандильских горах использовалась теперь уже авиация, а в Турции — полиция и войска, учитывая введенный режим чрезвычайного положения в курдских юго-восточных провинциях страны.

Первое перемирие ПРК с турецкой армией было объявлено в марте 1993 года во времена президента Тургута Озала при содействии и посредничестве председателя Патриотического союза Курдистана в Ираке Джеляла Талабани. Во многом попытки найти точки соприкосновения с повстанцами были связаны не только с инициативами президента Озала, но и со зримыми противоречиями, которые возникли между апочистами и Демократической партией Курдистана Мосуда Барзани, которые формально после американской операции в Ираке контролировали север страны. Эти противоречия, активно подогреваемые Турцией, вылились в вооруженные столкновения на иракско-турецкой границе. Результаты войны в Персидском заливе, приведшие к формированию автономного курдского региона, на севере Ирака и установление тесных контактов Барзани с Турцией с целью обеспечения экономического сотрудничества, не могло служить на руку сторонникам Оджалана, которые обвиняли М. Барзани в предательстве курдских национальных интересов и стремлении создать автономию на территории Северного Ирака, руководствуясь партикулярными племенными интересами в ущерб интересам общенациональным[429]. В 1992 г. конфликт, не без поддержки Турции, перерос в вооруженные столкновения между ПРК н ДПК. Эго привело к потерям сторонниками Оджалана нескольких своих баз на севере Ирака. По различным сведениям, и военной операции сентября-октября 1992 г. против апочистов принимали участие и формирование пешмерга — около 20 тыс. человек[430]. ДПК же согласилась на участие в этой операции, чтобы «поддержать авторитет автономии, как противостоящей терроризму»[431]. Целью ДПК было выдворение апочистов с территории Северного Ирака. Однако, несмотря на конфликт апочистов с ДПК, Джелялю Талабани, руководителю Патриотического союза Курдистана (ПСК) — другой влиятельной политической силы иракских курдов, удалось выступить посредником в деле поиска политического компромисса между турецким правительством и апочистами. Помимо этого в поддержке действий апочистов в 1992 голу отказали Тегеран и Дамаск, что вынудило бойцов Оджалана покинуть тренировочные лагеря в Бекаа[432]. В этих условиях апочисты стали нести существенные потери. По сообщениям начальника Генштаба Турции генерала Догана Гюреша в ходе осенней кампании были убиты 1056 и ранены 1000 боевиков ПРК[433].

17 марта 1993 г. Оджалан провел в Бейруте пресс-конференцию, на которой дал понять, что а одностороннем порядке объявляет прекращение огня сроком на 25 дней начиная с 20 марта, когда курды Турции традиционно отмечают Ноуруз, курдский Новый год. При этом он заявил, по «требования Турции о сдаче партизан в плен абсурдны, поскольку в них местное население видит своих защитников от посягательств военных». Зондаж общественного мнения, проведенный газетой «Хурриет» выявил, что если 55 % турок были настроены против переговоров с ПРК, то 45 % высказались за политическое разрешение конфликта и только 13 % считали, что он может быть, разрешен только силой оружия[434]. 22 марта 1993 г. между ПPК и Социалистической партией Курдистана (председатель — К. Буркай) был подписан протокол, в котором Оджалан признавал необходимость федерализма в условиях Турции. ПРК декларировала отказ от борьбы за отделение Курдистана и пошла на компромиссные политические уступки с движением, с которым еще в недавнем прошлом у ПРК были серьезные политические разногласия. Лидеры двух курдских нелегальных партий обратились к властям Турции с требованием легализации курдских политических партий, предоставления им права выступать в средствах массовой информации, иметь собственные легальные печатные органы. Требованиями этого совместного протокола также были прекращение кровопролития, отмена чрезвычайного положения на юго-востоке страны и принятие программы экономического развития курдского региона в Турции.

Объявленное Оджаланом перемирие совпало по времени с празднованием Ноуруза, курдского Нового года — праздника, который в Турции традиционно принимает форму политических манифестаций курдов за свои национальные права. В начале 90-х годов фактически был снят запрет на общественное празднование Ноуруза 21 марта, а 23 марта 1992 года все средства массовой информации Турции распространили заявление премьера Сулеймана Демиреля с признанием «ошибочности ассимиляционной политики в отношении курдов», которая осуществлялась на протяжении всей истории республиканской Турции[435]. При этом силовые ведомства Турции и могущественный генералитет были настроены категорически против диалога с ПРК. Тем не менее, впервые за всю историю Турции назрела реальная возможность разрешения курдского вопроса и урегулирования межэтнических противоречий в стране.

В качестве посредников в переговорах между правительством Турции и Оджаланом выступил лидер Патриотического союза Курдистана Дж. Талабани, а также депутаты из Трудовой партии народа: Ахмет Тюрк, Орхан Доган, Махмут Кылыч. Они провели закрытое совещание с президентом с обсуждением плана мирного урегулирования. Все партизаны должны были предоставить письменное прошение об амнистии независимой стороне, после чего им гарантировались все гражданские права. После этого начались контакты Озала с Талабани. Программа урегулирования должна была подразумевать изменение конституции Турции с целью отражения политического характера государства, отмену системы «сельских стражей» на востоке страны и придания им характера отрядов быстрого реагирования в случае стихийных бедствий и чрезвычайных ситуаций[436].

Однако преждевременная и подозрительная смерть Озала в апреле 1993 г. привела к тому, что переговорный процесс быстро был остановлен. Немногим ранее в районе Бингёля вооруженные сторонники ПРК остановили автобус с 33 безоружными солдатами и расстреляли их, несмотря на объявленное перемирие. В марте 1993 года был убит известный журналист Угур Мумджу, который занимался расследованием связей ПРК с израильской разведкой и службой безопасности Турции. Также при невыясненных обстоятельствах в автомобильной аварии в феврале!993 г. погиб соратник Озала Аднан Кахведжи, который вместе с президентом готовил проект курдского урегулирования. Все эти трагические смерти связываются в турецкой прессе с интересами тех, кто был заинтересован в продолжении военных действий.

Проблема заключалась в том, что любые уступки перед апочистами, пусть даже в форме признания культурно-национального своеобразия курдов в рамках конституции, либо создания той или иной формы культурной автономии в Турецком Курдистане означали бы признание того факта, что ПРК контролирует ситуацию в курдском регионе.

После того, как тренировочные лагеря ПРК были перенесены из Бекаа в Кандильские горы на севере Ирака, Сирия оставалась для апочистов важным коммуникационным звеном, где находился их лидер, а также каналом для поставки оружия партизанам. В июле 1994 r. министры внутренних дел Турции и Ирана подписали протокол по обеспечению безопасности и борьбе с терроризмом, однако этот протокол не был в итоге утвержден иранским правительством: Иран не хотел полностью отказываться от контактов с ПРК. В октябре 1998 года Турция вынудила Сирию подписать в турецкой Адане соглашение, в котором в жесткой форме требовалось от Дамаска прекратить поддержку ПРК.

Изменившаяся внешнеполитическая обстановка и обострение отношений между Турцией и Сирией вынудили Дамаск выслать Оджалана в третью страну. Сначала ей оказалась Россия. 4 ноября 1998 г. Государственная Дума РФ приняла обращение «К президенту РФ Б.И. Ельцину о предоставлении политического убежища лидеру Рабочей партии Курдистана А. Оджалану». Однако это обращение не было рассмотрено президентом в виду возможных негативных последствий, связанных с ухудшением отношений России с Турцией. Оджалан прибыл в Москву в ноябре 1998 г., оттуда он был отправлен в Рим. Трёхмесячный вояж Оджалана закончился арестом в аэропорту Найроби (Кения), где лидер ПРК пытался укрыться в греческом посольстве.

Решением турецкого суда от 29 июня 1999 г. Оджалан был приговорен к смертной казни за измену родине, попытку раскола страны, терроризм и гибель более 37 тыс. людей. Суд над Оджаланом вызвал массовые акции протеста курдов в странах Европы и России, в том числе случаи самосожжения. Однако в Турции смертная казнь не проводилась с 1984 года, к тому под давлением европейских стран, а также с целью избежать политической дестабилизации в Турции, учитывая влияние Оджалана, смертная казнь была заменена на пожизненное заключение без права помилования. С 1999 года Оджалан находится в заключении в тюрьме на острове Имралы в Мраморном море.

К моменту своего ареста в своих идеологических ориентирах Оджалан на словах отошел от идеи необходимости создания Независимого Курдистана, и начал выступать с позиции признания национальных прав курдов в рамках существующих принципов и норм международного права. Не лишним будет напомнить. что еще в марте 1993 года на пресс-конференции в ливанском городе Бар-Элиасе он заявил, по ПРК стремится к федерализации Турции и предоставлении курдам автономии[437].

Находясь в заключении, Оджалан написал несколько программных работ, в которых он предлагал свое видение и пути решения курдского вопроса в Турции и выхода страны из кризиса. Первая работа — «Манифест демократического выбора» была написана им практически сразу после заключения в тюрьму на острове Имралы. В манифесте красной нитью проходила мысль, что решение курдского вопроса невозможно без демократизации политической жизни внутри самой Турции, которая помимо прочего, подразумевала, по мнению Оджалана, предоставление ПРК легального политического статуса. В этой работе Оджалан заявил, что целью ПРК не является создание независимого Курдистана, поскольку национальные государства, являясь формой завуалированной классовой эксплуатации, в современных условиях глобализации исчерпали свой потенциал»[438]. Во главу угла Оджалан ставит интересы личности, а не интересы классов и групп, подчёркивая при этом, что национальная гордость и национальные права являются неотделимыми аспектами развития личности в условиях истинно демократического сообщества[439]. Находясь в заключении, еще до вынесения ему смертного приговора в 1999 г., который позднее был заменен пожизненным заключением. Оджалан составил второй манифест своей партии, в котором призвал турецкое государство обратиться к истинным основам демократии, чтобы решить курдскую проблему мирным путем. Главным посылом был теперь его тезис о том, «что борьба, основанная на политических границах и классах завершилась»[440]. В новом манифесте была озвучена мысль о том, что решение курдского вопроса невозможно без демократизации политической жизни внутри самой Турции, которая помимо прочего, подразумевала, по мнению Оджалана, предоставление ПРК легального политического статуса. Военные действия со стороны ПРК лидер апочистов объяснял законным человеческим правом самообороны курдов против насильственной ассимиляционной политики. В этой работе Оджалан заявил, что целью ПРК не является создание независимого Курдистана, поэтому определение «сепаратистов» не должно ассоциироваться с ее сторонниками, а деятельность своей партии Оджалан характеризовал, не как «террор», а как «неполномасштабные боевые действия в качестве самообороны»[441].

Вторая написанная Оджаланом в заключении работа называлась «От шумерского государства к демократической цивилизации» и была адресована Европейской комиссии по правам человека, благодаря интернету эта публикация получила достаточно широкое распространение… Нужно отметить, что начиная с 2003 года значительные средства и усилия ПРК были направлены на публикацию, распространение, а также перевод работ своего лидера на другие языки. К числу таких работ следует также отнести защитную речь Оджалана в турецком суде, а также целый ряд теоретических работ по истории Турции, национализме, правах женщин, праве курдов на самооборону и т. д. Многие из них рассматривались на заседаниях в европейских комиссиях по правам человека в качество апелляции Оджалана, способствуя формированию не образа террориста, а скорее социолога, политолога и теоретика. Результатом этих работ должно стать пятитомное издание «Манифест демократической цивилизации», который Оджалан пишет в заключении. Хотя собственно научным назвать его достаточно сложно: оно представляется скорее программным, политическим манифестом, где на основе предлагаемого демократического конфедерализма турок и курдов в границах «обшей родины» анализируются перспективы такого существования. Разрабатываемая Оджаланом «дорожная карта» курдского урегулирования является основой для пятого тома этого манифеста, где излагаются необходимые шаги на нормализации отношений между турками и курдами.

С момента ареста Абдуллы Оджалана трансформация ПРК в массовую политическую силу являлась одной из важнейших стратегических задач партии. Уже после вынесения приговора о пожизненном заключении, следуя указаниям Оджалана, в апреле 2002 года ПРК была переименована в Курдский национальный конгресс (КАДЕК), фактически бюрократическую организацию, которая была призвана обеспечить формирование новой политической инфраструктуры в Турецком Курдистане со своими лояльными национальными кадрами. Изменились и стратегические цели организации: вместо борьбы с «турецким колониализмом» в Курдистане политическими целями была объявлена борьба с засилием «олигархических злит» в республике, которые являются проводниками националистической идеологии турок. Тогда же тезис об «общей родине» с турками стал одним из определяющим в политической программе ПРК, а акцент национального освобождения сменился с сепаратизма и борьбы с турецким проникновением в Курдистан на борьбу с «олигархическими элитами» уже внутри самой Турции. Результатом такой трансформации стали зримые противоречия между харизматическим лидером и тяжеловесной организационно-бюрократической структурой его партии в том числе и в виду массового роста числа ее функционеров в середине девяностых годов. Противоречие это выражалось в первую очередь в отсутствии у Оджалана собственно националистической идеологии той, которая согласно утверждению Хобсбаума, ведет средний класс и буржуазию к созданию собственного национального рынка внутри страны, именуемой теперь нацией. В Турецком Курдистане отсутствовал такой средний класс, восприимчивый к собственно национальной идеологии, и руководство ПРК это хорошо понимало. Национальная идеология заменялась Оджаланом идеологией левого толка, когда идея классового освобождения шла рука об руку с идеей освобождения национального, при котором создание собственного национального государства, представлялось второстепенным перед идеей национального высвобождения курдов от пут капиталистической эксплуатации со стороны олигархических элит, которые, к тому же, являются проводниками чуждой для курдов националистической идеологии.

Результаты полевых исследований, которые проводил в 1995–1996 гг. профессор Дагу Эргиль в отношении целей и задач ПРК, свидетельствуют об апочистах в большей степени как об умеренных националистах, нежели о сепаратистах и сторонниках создания независимого Курдистана. Эргиль опросил 1267 респондентов из числа активных участников, сторонников и лиц, симпатизирующих ПРК, предложив им ответить на два вопроса, связанных с целями их организации. На вопрос «Каковы цели организации?» лишь 15,3 % респондентов ответили «Независимое курдское государство», 30,6 % ответили «обеспечение культурных и политических прав курдов» При этом 29,3 % назвали конечной целью борьбы «национальное освобождение», не акцентируя каким путем оно будет достигнуто: созданном независимого государства или путем конституционного обеспечения прав курдов Турции. На втором месте ответы респондентов (16,3 %) определяли конечную цель борьбы как «равенство и братства народов», 11,9 % респондентов обозначили конечной целью «независимый единый Курдистан» а 4,3 % создание «независимого социалистического государства курдов»[442]. Несмотря на срок давности этого отчета, он уже тогда свидетельствовал о довольно спорном отношении к сторонникам Оджалана, как к сепаратистам. Таким образом, наиболее правдоподобной интерпретацией этих выводов является то, что в своем «национальном строительстве» мобилизованные курды Турции в качестве своей идеологической основы пользовались тезисом о непрерывности борьбы за политические права, а национально-освободительный его характер не обязательно означает путь к созданию независимого государства Курдистан. Из этого был сделан вывод, что ПРК не основывает свою борьбу на политике строительства государственного национализма, несмотря на свой прежний программный дискурс юнца 1970-х годов, ориентированный на создание своего независимого государства. По этой причине, курдский исследователь Аббас Вали оценивает идеологию ПРК как своего рода «национализм без национализма»[443].

При этом шовинистический характер отношений центральной власти с курдами становился для многих в Турции все более очевидным, включая даже некоторых высокопоставленных государственных чиновников. Так, еще в 1999 году первый прокурор Конституционного суда Турции Ахмет Недждат Сезер, ставший через несколько лет президентом Турции, выступил с открытой критикой действующей конституции страны, как частично ограничивающей базовые права и свободы. В честности, Сезер отметил необходимость защищать свободу слова и самовыражения, отказавшись от практики привлечения к уголовной ответственности в качестве «террористов» тех лиц, которые выступают за расширение культурных прав курдов. Он также высказался за скорейшее снятие запретов с использования курдского языка в Турции, призвав к ориентации на общемировые стандарты о распределении прав, свобод и ответственности граждан, независимо от их этнического происхождения. Тогда же старший прокурор Высшего Апелляционного суда Сами Сельчук высказал мнение, что действующая конституция страны вообще нелегитимна, поскольку была принята под давлением военных и ее широкое общественное обсуждение вообще не проводилось[444].

К числу важной внесистемной курдской оппозиции в Турции можно отнести несколько политических сил и общественных организаций, объединенных в Союз сообществ Курдистана (ССК, Koma Civaken Kurdistan — KCK) — нелегальная в Турции политическая организация, созданная сторонниками Оджалана в 2005 году на третьем съезде апочистов в Кандильских горах. Оджалан провозглашался почетным председателем ССК, а фактическое руководство ССК ставило своей целью реализацию политической доктрины курдского самоопределения, выработанную находящимся в турецкой тюрьме лидером ПРК, нацеленной на реализацию принципа демократического конфедерализма всех национальных сообществ (под которыми подразумевались все некурдские народы, а также конфессиональные группы), проживающих на территории «воображаемого» Курдистана. В Турции возникли серьезные опасения, что эта политическая организация фактически ставит своей целью создание параллельно существующих с системой политических государств гражданских сообществ, в границах которого существует «воображаемый» Курдистан, (а точнее: конгломерат автономных многонациональных сообществ).

Реализация этой доктрины поддерживается связанными с ПРК военно-политическими курдскими организациями: партией «Пежак» в Иране, ПРК и Партией мира и демократия (c 2014 г. объединившейся с левым движением под именем Партии демократии народов (ПДН) в Турции, Партией демократического единства (ПДЕ) в Сирии, и Партией демократического выбора в Ираке. Помимо них в Союзе сообществ Курдистана участвуют многочисленные общественные организации этнического Курдистана, а также левые организации. На фоне того, что Партия «Пежак» в Иране носит нелегальный характер, а влияние среди иракских курдов Партии демократического выбора довольно низкое, можно сказать, что, возможно, пользующаяся негласной поддержкой режима Асада прокурдская Партия демократического единства (ПДЕ) в Сирии становится одной из наиболее влиятельных политических сил в курдском регионе, а активизация ее противостояния с боевиками ИГИЛ только предает ей мобилизационный потенциал, что будет подробнее рассмотрено в последующих главах.

Объявленная в Турции вне закона ССК является иерархической структурой, куда включены вооруженные силы курдской самообороны (HPG), а также административные и военные суды, не подчиняющиеся турецкому государству. Помимо этого в сложной структуре CCK есть и научно-просветительские, правозащитные, женские подразделения.

Тем не менее, вскоре после создания СCK и массовых арестов ее членов и сторонников в Турции в августе 2009, правительством Эрдогана была объявлена так называемая «курдская инициатива». Она касалась переговоров о всеобщей амнистии боевиков ПРК и расширения культурных прав курдов. Эта инициатива вызвала резкую критику со стороны правых и националистических сил Турции, таких, как партия националистического действия (ПНД) и ряд других. Однако «курдская инициатива» правительства Эрдогана носила половинчатый характер: на проведенном в сентябре 2910 г. общенациональном референдуме об изменении конституции страны на голосование не были вынесены предложения по внесению положений о правах национальных меньшинств. Прокурдская Партия мира и демократии, а также ряд других левых партий и движений проигнорировали референдум. После захвата Турцией лидера ПРК Абдуллы Оджалана, ПРК объявила об одностороннем прекращении вооруженных действий против турецких сил. В относительно спокойные в межэтнических отношениях годы, которые пришлись на самое начало 2000-х годов, пришедшая к власти умеренно-исламистская Партия справедливости и развития (ПСР) предложила стране более-менее конструктивный подход в решении курдского вопроса, в первую очередь это выразилось в отмене чрезвычайного положения в курдском регионе, которое фактически действовало здесь с 1978 года, а затем — в разрешение в Турции вещания и преподавания на курдском языке. ПРК пыталась трансформироваться в политическую силу в виде всекурдского конгресса КАДЕК в 2003 году. Эти попытки были затруднены позицией значительной части турецких элит, которые настояли, чтобы США признаны также, как и ПРК признала КАДЕК террористической организацией. Процесс политического прогресс был замедлен с возобновлением ПРК атак в 2004 году. Параллельно в Турции продолжилось давление на прокурдскую Народно-демократическую партию, которая по решениям Конституционного суда постоянно закрывалась до тех пор, пока в 2009 г. не была зарегистрирована под именем Партии мира и демократии (ПМД).

«Курдская инициатива» правительства Эрдогана завершилась безрезультатно, а 14 июля 2011 года с стычке с апочистами погибли 13 турецких солдат возле города Силван на юго-востоке страны. За этим последовало возобновление боевых действий турецкой армии против курдских партизан и резкое недовольство и осуждение действий сепаратистов в турецком обществе. На этом фоне продолжились массовые аресты членов ССК по всей стране. В тот же день, когда произошло вооруженное столкновение, о провозглашении автономии Турецкого Курдистана заявила курдская организация Конгресс демократического сообщества (КДС) — создана в 2007 г. (со-председатели: Хатип Диджле, Ахмет Тюрк и др.).

В Турции продолжают видеть а активности курдской оппозиции замысел создания независимого курдского государства, особенно на фоне актуализации курдского фактора в Сирии. Поэтому в турецком общественно-информационном поле ПРК и Партия мира и демократии нередко представлялись в качестве сепаратистов, поддерживающих создание в стране нелегальных политических организаций. Так, с апреля 2009 г. по октябрь 2010 г. было арестовано около 1800 активистов и членов ССК, куда входили действующие политики, такие как Ахмет Тюрк — руководитель закрытой в 2009 г, прокурдской Партии демократического сообщества, лидеры профсоюзного движения, а также активисты правозащитных организаций. К концу 2011 г. число задержанных активистов ССК составило уже 3.895 человек. А если учитывать число подозреваемых в связях с ССК, то их число, согласно данным министерства внутренних дел страны, составляет 7.748 человек.

Политические преследования сторонников Оджалана — это, по сути, прием давления турецкого государства в ответ на факты нарушения объявленного военного перемирия в 2011 г.

На всеобщих парламентских выборах 2007 года умеренно исламистская Партия справедливости и развития получила 47 % голосов избирателей, а в 2011 она улучшила свой результат, достигнув 50 %. Усиление власти этой политической силы, а также постепенное отстранение гражданским правительством от контроля и управления страной могущественного генералитета, или так называемого «теневого государства», позволили начать политический диалог в стране по целому ряду насущных проблем в межэтнических отношениях.

С целью продолжения конкретных шагов по урегулированию курдского вопроса в Турции Оджаланом в 2009 году была составлена так называемая «Дорожная карта» 3-х этапного урегулирования межэтнического конфликта. По сути, в 156-ти страничном документе, который пока так и не был полностью обнародован турецкими спецслужбами, предлагался проект кардинального пересмотра государственного устройства Турции — изменение системных подходов к турецкой государственности, и, в первую очередь, отказу от концепции «нации-государства». В настоящее время находящийся в заключении Оджалан, будучи лидером курдских национал-патриотов Турции, стремится занять место в авангарде и всего левого движения этой страны. В 2013 году журнал «Тайм» назвал Абдуллу Оджалана в числе ста самых влиятельных людей мира. По его инициативе в октябре того же года в Турции была создана Демократическая партия народов (ДПН), призванная объединить левое движение в Турции с курдским национальным движением с целью формирования единой политической платформы на предстоящих парламентских выборах в Турции в 2015 г. При этом харизматическая фигура Абдуллы Оджалана является мощным фактором сплочения различных курдов не только в Турции, но и в странах Западной Европы (в первую очередь Германии., Бельгии, Франции), а также в России. Также сильны позиции ПРК среди курдов Сирии и Ирана, где в свое время силами были созданы идеологически близкие курдские военно-политические организации: например, в Иране — движение «Пежак», имеющие свои собственные вооруженные формирования.

В настоящее время сторонники Абдуллы Оджалана неоднородны, среди них есть не только сторонники ведения последовательных переговоров с турецкой стороной, но и так называемые «ястребы», которые настаивают на применении военной силы против турецких военных в случае увеличения их присутствия в турецком Курдистане. Не следует сбрасывать со счетов и того факта, что в отличие от большинства находящихся на свободе функционеров ПРК Оджалан пребывает в определенном информационном вакууме относительно реального положения дел в курдских районах Турции, а также внутрипартийных конфликтов и борьбы за влияние в среде курдов. Единственными политическими деятелями, которым разрешено контактировать в тюрьме с Оджаланом, являются представители Демократической партии народов, которые передают его политические директивы в медийное пространство Турции.

Несмотря на агрессивную риторику прежних лет, ныне одним из важных тезисов программы Оджалана является утверждение, что курды вместе с представителями других национальных групп являются такими же создателями Турецкой республики, как и турки. В качестве референса Оджалан приводит «Национальный обет», провозглашенный в 1920 г. османским меджлисом, которым определялись границы будущего республиканского государства, полностью включавшим в себя территории компактного проживания курдов в Османской империи, включая такие вилайеты, как Мосул, Сулеймание, ныне входящие в территорию Ирака. Хотя очень спорным при этом остается тезис о том, что «Национальный обет» являлся общественным договором, фиксировавшим единство турок и курдов того периода. Ведь с одной стороны, отторжение в 1926 году от Турции Мосульского вилайета под давлением англичан нанесло урон не только национальным интересам Турции, но турецко-курдским отношениям, а с другой — фактически привело к формированию квазинезависимой автономии на севере Ирака.

Во время празднования Ноуруза 21 марта 2013 г. в Диярбакыре на многочисленном, даже по меркам прошлых лет, политическом митинге курдов в поддержку собственной национальной идентичности было зачитано обращение Абдуллы Оджалана о перемирии курдских повстанцев с турецкой армией и перенесением борьбы за права курдов исключительно в мирное политическое русло. На протяжении последних двух десятков лет празднование Ноуруза а начале марта в Диярбакыре, который считается неофициальной столицей турецкого Курдистана, традиционно принимает форму главного политического митинга курдов Турции, основная цель которого — демонстрация единства и желания добиваться расширения курдами своих культурных и политических прав. Находящийся в заключении на острове Имралы лидер ПРК объявил о прекращении боевых действий на территории Турции. Так, во время оглашения послания Оджалана у собравшихся на одном из транспарантов присутствовал лозунг «Мы не хотим вторую Лозанну», подразумевавший, что в 1923 году курды фактически упустили возможность получить свою государственность из-за решений Лозаннской конференции, разделивших Курдистан и принятых при участии Англии, Франции и Турции без учета прав курдов.

Наиболее отчетливо в обращении лидера турецких курдов, зачитанном на митинге членом турецкого меджлиса от Партии мира и демократии (с конца 2013 года — членом Партии демократии народов Сыры Суррея Ондером, турком по национальности), прозвучал посыл о том, что курдский вопрос Турции — это не вопрос сепаратизма, а вопрос выхода курдов из забвения и восстановления их национальной гордости и самобытности. Оджалан в своем обращении подчеркнул, что важным шагом на пути решения этого закоренелого межэтнического конфликта лежит отказ от государственного тезиса «одна нация — одно государство», который по-прежнему закреплен в Турции конституционно.

Несмотря на достаточно примиренческий посыл лидера ПРК, нельзя утверждать, что идея независимого Курдистана умерла как в среде простых курдов, так и в среде интеллектуалов или местных элит. Однако в условиях, когда сама возможность сецессии курдов напрочь отвергается представителями всех политических элит Турции, их националистические устремления апеллируют, скорее, к более абстрактной идее «воображаемого» курдского государства, близкой к пониманию, сформулированных в начале восьмидесятых годов прошлого столетия британским социологом Бенедиктом Андерсоном, у которого тезис о «воображаемости» надгосударственных национальных, либо автономных образований в целом соотносится с идеей «демократического конфедерализма» курдов, выдвигаемого Оджаланом. Социологическая концепция Бенедикта Андерсона определяет нацию, как «воображенное политическое сообщество, участники которого удерживают в сознании ментальный образ своего родства»[445]. Такое родство зиждется на межличностных связях между людьми, не знакомыми друг с другом лично, но осознающими это родство благодаря совершенствованию информационно-коммуникативных связей, начиная с эпохи книгопечатания и заканчивая эрой интернета. В курдском случае агитация национальной самостоятельности курдов, создание пантеона собственных мучеников, развитие собственной курдской историографии и создание собственной научно-историковедческой базы не только легитимизирует национальную самобытность и культурную уникальность курдов, как отдельного от турок народа, но и становится идеологической основой национально-освободительного движения, требующего конституционного оформления и закрепления своих политических прав.

Мартовское перемирие, названное в турецких средствах массовой информации «актом исторической воли», было воспринято многими в Турецком Курдистане неоднозначно. Если среди широких слоев курдского населения перемирие, объявленное Оджаланом, было воспринято с воодушевлением и позитивно, то в среде курдских интеллектуалов, сторонников широкой курдской автономии, маргинальной курдской националистической интеллигенции месседж Оджалана вызвал недоумение и раздражение. С одной стороны, в послании содержался призыв перенести борьбу за права курдов Турции исключительно в политическую сферу путем расширения участия в политической жизни страны курдских политических партий. Для многих националистически настроенных курдов очевидным становилось сближение позиций Оджалана с политическим курсом правящей в Турции Партии справедливости и развития. Так, в своем письменном обращении Оджалан апеллировал к «духу 1920 года», когда курды вместе с турками боролись против иностранных интервентов и, в частности, сражались в битве Чанаккале на западе страны, ставшей одним из ключевых событий, приведших к созданию Турецкой республики. Дело в том, что в нынешних условиях для многих курдских интеллектуалов подобное сравнение могло бы показаться неуместным, поскольку с момента создания Турецкой республики в 1923 году вплоть до недавнего времени основным элементом внутренней политики страны была политика отрицания курдской идентичности, что рассматривалось как курдскими национальными элитами, так и представителями интеллигенции левого толка, как оскорбление и попирание национального достоинства курдов, которых во времена подъема волны турецкого шовинизма именовали «горными турками».

Важную роль в хрупком перемирии сыграли и то, что пришедшее к власти в 2002 г. правительство умеренных исламистов в лице Партии Справедливости и развития старается максимально дистанцироваться от кемалистского прошлого турецкой истории, культивируя историческую память о временах Османской империи, когда межэтнические трения нивелировались идеей всемусульманского братства, которая в среде умеренных курдских националистов трактуется, скорее, как над-мусульманское братство. Подобные же интонации были слышны и в мартовском обращении Оджалана по случаю окончательного перемирия. Однако спорность подобных подходов с точки зрения курдов очевидна Во-первых, Оджалан сам никогда не считал себя исламистом, что ясно следует из его, пожалуй, основного политического труда на данный момент — «Манифеста демократической цивилизации». Трансформация находящегося в заключении Абдуллы Оджалана в безусловную политическую фигуру и его возможные тактические сближения с теми или иными политическими силами Турции — пожалуй, главный вывод обращения лидера ПРК к курдскому населению Турции, зачитанному в Диярбакыре. Так, по мнению турецкого публициста Эрдогана Алпарслана, риторика Оджалана о «братстве людей от Сакарьи до берегов Евфрата» и общемусульманском единстве народов Турции лежит в фарватере утопической идеи «Большого Ближнего Востока», сторонниками которой некогда являлись нынешний президент Турции Эрдоган и премьер-министр Турции Ахмет Давутоглу[446]. Автор отмечает при этом, что для Оджалана на протяжении всей сознательной жизни вообще было характерно увлечение утопическими теориями, начиная с анархических воззрений а возможности существования нации без государства, как общественного института, и заканчивая нынешними прожектами надгосударственного объединения турок, курдов и других народов в рамках концепции «Большого Востока»[447], основным элементом которой являлся бы приемлемый с точки зрения политики ПСР и весьма умозрительный тезис о всемусульманском единстве народов ближневосточных стран, причем без акцентирования внутриисламских различий.

В октябре 2012 года на страницах газеты «Радикал» другой турецкий публицист Омер Шахин опубликовал статью о том, что в семидесятые годы прошлого столетия Оджалан якобы был активным участником группы «Большой Восток» — политического происламистского кружка, сплотившегося вокруг одноименного журнала, который с 1943 по 1978 года издавал турецкий писатель, публицист и поэт Неджип Фазыл Кысакюрек, религиозные идеи которого, как считает автор статьи, могли повлиять на Оджалана[448]. Будучи поэтом и суннитским философом, Кысакюрек выступал в республиканской Турции своеобразным рупором религиозного консерватизма, но при этом был пламенным сторонником сближения Турции с Соединенными Штатами и последовательным критиком генеральной линии кемалистской Народно-республиканской партии Турции. В частности, в своей книге «Религиозное унижение и последняя революция», полулегально опубликованной в Турции в 60-ые годы, он возлагал на кемалистов ответственность за убийства дерсимских курдов на том основании, что они принадлежали к алевитам. Однако бросается при этом в глаза и то, что данная информация а близости взглядов Оджалана и Кысакюрека «всплыла» в турецких масс-медиа — самого начала консультаций и переговоров службы госбезопасности Турции при посредничестве прокурдских партий: Партии мира и демократии (ПМД), а затем — левой Партии демократии народов (ПДН) с находящимся в тюрьме Оджаланом. Показания о имевших место в 70-ые годы связи исламистов лично с Оджаланом, который позднее возглавил левое движение курдов Турции, были обнародованы в результате разбирательств парламентской комиссии турецкого меджлиса по расследованию обстоятельств преступлений военной хунты, пришедшей к власти в результате переворота 1980 года. Непосредственно перед оглашением заявления Оджалана о перемирии в прессе то и дело муссировались предположения о сближении политических позиций лидера ПРК и умеренных исламистов из ПСР. Касалась это не только признания Оджаланом роли ислама в разрешении межэтнических противоречий на Ближнем Востоке, но и, что симптоматично, критики политических оппонентов исламистов — кемалистов и турецких ультранационалистов из Партии Националистического действия (ПНД), как «убийц курдского народа, и проводников национальной политики, близкой к политике Гитлера»[449].

Однако не следует игнорировать и тот факт, что в среде курдских интеллектуалов Турции мало у кого вызывает сомнение то, что зачитанное в Ноуруз праздничное обращение Оджалана, в котором помимо декларирования курдских национальных интересов и прав прозвучал посыл о приемлемости политического сотрудничества ПРК с исламистами, навряд ли свидетельствует об истинных намерениях и целях лидера ПРК и остро ставит вопрос: не написано ли оно было под диктовку национальной службы безопасности Турции?

Как бы то ни было, но результатом перемирия стали политические переговоры. Здесь обращает на себя внимание намерение Оджалана вынести вооруженные отряды ПРК за пределы Турции, в Кандильские горы, турецкая же сторона настаивает чтобы они уходили в горы разоруженными. Именно этот вопрос уже стал камнем преткновения начавшегося политического диалога. К тому же, после 14 мая 2013 г., когда первая группа вооруженных апочистов в количестве 2000 чел. покинула территорию Турции и ушла в Кандильские горы, правительство Ирака выразило жесткий протест по поводу перемещения Турцией незаконных вооруженных формирований на территорию соседнего государства. При этом сам Оджалан недвусмысленно дал понять, что «ПРК сложит оружие в течение 2 месяцев после того, как в новую Конституцию Турции будет внесен тезис о том, что основной закон страны признает демократическое сосуществование представителей всех культур, населяющих страну с правом их самовыражения»[450]. Позднее сторонники Оджалана в турецком парламенте в лице демократической партии народов (ДПН, со-председатель С. Демирташ) настаивали о необходимости сохранения отрядов ПРК в виде сил самообороны, а также отрядов быстрого реагирования в случае стихийных бедствий и т. д.

После перемирия политический характер действий и выступлений сторонников ПРК неожиданным образам и, практически диаметрально изменился. Уже в начале лета 2013 г. во время самых массовых за последние десятилетия акций протестов, которые были направлены против политики партии умеренных исламистов, поддержанные лево-националистическими турецкими движениями, вылившиеся в беспорядки в центре Стамбула, курдские активисты под своими флагами и с портретами своего лидера вышли на улицы страны и присоединились к протестующим. При этом Оджалан из своей тюрьмы выразил им полную поддержку и одобрение. Следует напомнить, что июньские выступления в 2013 г. в Стамбуле были направлены против политики исламизации, а также внутреннего и внешнеполитического курса исламистов, а основным лозунгом было требование отставки правительства Эрдогана. Участие сторонников ПРК в политических акциях протеста совместно с турецкими левыми и сторонниками политического светского режима, завещанного Ататюрком, пожалуй, главная «неожиданность» подобной трансформации, учитывая предыдущие тактические сближения с ПСР, ставшими очевидными из послания Оджалана во время празднования Ноуруза. Может ли при этом идти речь о формальной легализация ПРК, как политической силы в рамках сложного переговорного процесса о перемирии?

Формальным поводом для идейной политической легализации ПРК' может служить то, что идеология крайнего турецкого национализма, навязывание государственной символики и других символов и атрибутов сакрализации государственной власти в виде портретов и высказываний Ататюрка, утверждающих приоритет турок., как национально-образующего народа, привела к тому, что к подобным символам в Турецком Курдистане стали относится если не открыто враждебно, то индифферентно, культивируя в качестве ответной реакции встречные националистические требования. Это происходит путем использования курдских символов — в первую очередь красно-желто-зеленых цветов национального флага курдов. При этом до сих пор в юго-восточных провинциях использование курдского флага в любом виде, даже в виде изображения на одежде, находится негласным запретом. При этом уже не первый год во время празднования Ноуруза Анкара по сути закрывает глаза на открыто политические митинги, которые стали проходить во многих городах, и в первую очередь, в Стамбуле и Диярбакыре, в том числе и под курдскими флагами, являясь для курдов демонстрацией уже своего, сугубо курдского национального единства.

Утверждение даже на символическом уровне приоритетов национальной самоидентификации происходит у курдов Турции сложно и драматично. Достаточно вспомнить показательный судебный процесс, приведший к длительным срокам тюремного заключения для 18-ти активистов прокурдской Демократической партии народа («Хадеп»), которых обвиняли в использовании символов и сочетаний цветов, запрещенных в Турции к демонстрации в общественных местах. В частности, в обвинении прокурора говорилось, что в вину организаторам съезда этой политической партии Турции в конце 90-х годов ставилось то, что на съезде не был вывешен турецкий флаг и не исполнялся государственный гимн. Во время политических митингов в начале 2000-х годов сторонники курдской автономии использовали в оформлении сцены цвета курдского флага и выступили с требованиями освобождения из тюрем сторонников и активных членов ПРК. При этом большинство сторонников этой партии, в том числе женщины и дети, приходили на политические митинги в форме курдских партизан. То же самое наблюдается и в Диярбакыре во время Ноуруза 2013 г. Такие в большей степени символические проявления курдского национализма явились во многом реакцией на насаждавшийся десятилетиями турецкий национализм, а активизация в начале восьмидесятых годов прошлого столетия Рабочей партии Курдистана, как авангарда сепаратистских устремлений курдов, явилась во многом реакцией на произошедший в 1980 году военный переворот и закрученные военной хунтой гайки в отношениях с курдами.

Отказ от методов вооруженной борьбы и перенос борьбы исключительно в политическое русло, озвученные в письме Оджалана во время празднования Ноуруза в Диярбакыре в марте 2013 года, не решило целого ряда краеугольных вопросов. В настоящее время в переговорном процессе турецкого государства с курдским лидером ключевым остается тема о том, должны ли курдские партизаны из ПРК сложить оружие и вернуться к мирной жизни или имеют право сохранить свои военизированные формирования. Однако этот вопрос является принципиальным для сторонников Оджалана. Так, нынешний сопредседатель прокурдской Партии демократии народов Салахаттин Демирташ считает, что ПРК имеет право сохранить свою мобилизационную структуру и быть задействованной в условиях чрезвычайных ситуаций в регионе, как в качестве отрядов самообороны, так и в качестве сил гражданской обороны на случай пожаров, стихийных бедствий и т. д. Таким образом, вопрос сохранения формирований ПРК является одним из камней преткновения в попытках политического урегулирования с обеих сторон. Учитывая развитие событий в соседней Сирии, суверенизацию курдских кантонов и их успешное сопротивление силам ИГИЛ у Турции есть серьезные опасения по поводу нежелательных для безопасности страны перспектив существования подобных военных формирований.

Концепция оджалановского «демократического конфедерализма», реализуемого на практике его политическими сторонниками, отражена в уставе указанного выше Союза сообществ Курдистана (ССК), где подчеркивается, что демократический конфедерализм не является попыткой формирования прообраза государства, как инструмента насилия, а лишь — как системы демократического существования различных народов, и особенно народа, не имеющего собственной государственности. По сути, концепция Оджалана представляется ему самому прообразом идеального демократического общества, где гарантированные права человека и независимость развития личности, свободной от всякого принуждения, в том числе и идеологического, ставится во главу угла. Такой подход, по идее Оджалана, символизирует суверенность демократических прав курдов и является выражением демократического (над-националистического) объединения курдов и других народов из различных частей разделенного Курдистана. По сути, цели организации выражены в лозунге «единства языка и свободы воли». Оджалан заявляет об отказе от националистических подходов к курдской политической мобилизации в Турции. Согласно его видению, курдам необходима более широкая социальная платформа, которая зиждется на союзе со всем левым движением страны. Для этого в октябре 2012 г. была создана Партия демократии народов (ПДН), объединившая прокурдскую Партию мира и демократии (ПМД) с лояльным политическим взглядам Оджалана левым движением Турции. Цель партии — политика лояльности по отношению ко всем видам угнетенных меньшинств. Подобный альянс курдского и левого движения был впервые опробован во время парламентских выборов, когда ПМД и около 20 % всех политических сил социалистической и левой ориентации Турции объединились в предвыборный блок Конгресс демократии народов. 36 депутатов из которого попали в турецкий парламент.

Диалог высшего руководства ПРК и службы безопасности Турции (MИT) о мирном урегулировании курдской проблемы в Турции, начатый в ноябре 2012 г. в Осло, продолжается. В настоящее время идут переговоры о возможности полной сдачи оружия апочистами в обмен на условное освобождение из тюрьмы Абдуллы Оджалана и помещение его под домашний арест, а также освобождение всех задержанных членов Союза сообществ Курдистана. С другой стороны, гарантии своей территориальной целостности Турция уже получила у североиракских курдов, Ирана и США. Однако при этом и Иран, и Барзани отказываются проводить какую-либо совместную военную кампанию против лагерей апочистов в Кандильских горах. Негативно к идее проведения Турцией наземных операций против баз апочистов в Северном Ираке выступили и Соединенные Штаты. Таким образом, геополитические и внутренние реалии оставляют простор для политического маневра в виде разоружения и полной политической легализации ПРК в Турции. Переговоры Службы безопасности Турции (МИТ) и представителей ПРК в Осло представляют собой значительное изменение во внутренней политике Турции в сравнении с началом 1990-х годов, когда любое предложение переговоров с ПРК вылилось бы в серьезные политические риски. С другой стороны, вооруженная тактика, до сих используемая в противостоянии ПРК и Турции, а также радикальная политическая риторика с обеих сторон иногда создают обманчивое впечатление, что ничего особенного не изменилось в течение последних двадцати лет. Соответственно, ПРК по прежнему считается в Турции террористической организацией, а курдским националистам в Турции все еще могут запретить заниматься политикой по причине нанесения ущерба единству страны, и поэтому курды могут быть привлечены к ответственности за сотрудничество с террористическими группами. Законы и политическая культура Турции во многом берут на себя ответственность за эти ограничения подобных людских прав. С другой стороны нельзя не заметить, что турецкое государство, раньше используя жесткий силовой подход в отношении курдского повстанческого движения, ныне репрессиям подвергает лишь насильственные, военные атаки ПРК, а не подстрекательство к противоправным действиям. Нынешняя официальная позиция Турции заключается в том, что курдский вопрос необходимо решать в рамках обеспечения прав человека, с уважением общечеловеческих ценностей, а не только лишь в рамках коммунитаристских понятий культур и культурного разнообразия.

С момента принятия Конституции 1982 года права курдов были предметом многочисленных конституционных ограничений, которые значительно ограничивают их способность выражать свои мысли, подчеркивать национальное своеобразие. Конституция Турции и кемалистская идеология подчеркнуто требовала гражданина определенного типа — светского, лояльного государству, и предпочтительно аполитичного.

ПРК и их указанные выше политические сателлиты в значительной степени доминируют в современном курдском движении. Воинственная мобилизация 1980-х годов превратила ПРК в плацдарм для политических и общественных организаций по всей Турции, а также в Сирии. Как утверждает современный американский политолог Майкл Гантер, в результате предложенной концепции курдского национализма, выдвинутой лидером ПРК, Турция достигла точки невозврата. Для турецкого государства в настоящее время невозможно отрицать существование курдской идентичности, представители которой имеют значительный мобилизационный потенциал в самой стране, в Сирии, и, относительно — в Иране, в том числе и политический. Игнорирование этого фактора, как это делалось Анкарой в 1930-е годы, или даже в 1960-х, или игнорировать курдские требования, как это было в 1980-х и 1990-х годах уже невозможно. Понимание специфики и сложности курдского вопроса в Турции является наиболее важным шагом. Речь идет не только о принятии политических решений, которые бы соответствовали требованиям курдского народа, но и о прекращении насилия и вооруженного противостояния. Партия рабочих Курдистана (ПРК), появившаяся в 1978 году и начавшая вооруженную борьбу в 1984 году против турецкого правительства за создание независимого Курдистана со временем стала авангардом всего повстанческого движения курдов Турции. Война с апочистами привела к потере более сорока тысячи жизней — около пяти тысяч турецких сил безопасности, пять тысяч гражданских лиц, около тридцати тыс. боевиков ПРК. Конфликт стал причиной эвакуации более трех тысяч деревень в регионе по соображениям безопасности, а количество перемещенных лиц составило около миллиона человек. С начала межэтнического конфликта турецкое правительство потратило около 300 млрд. долларов на борьбу с повстанцами.

В обшей сложности турецкие силы безопасности провели двадцать пять военных операций за пределами границ Турция на территории Северного Ирака и Сирии. Несмотря на все эти усилия, огромные человеческие жертвы и финансовые затраты, характер и интенсивность проблемы, политика и риторика практически не изменились в течение последних двух десятилетий. Сегодня курдский вопрос выглядит закоренелой проблемой, которая постоянно воспроизводит сама себя в политической жизни страны, несмотря на вас усилия изменения с обеих сторон. Этот тупик не должен исключать новых усилий по урегулированию конфликта мирным путем с целью стабилизации политической, экономической и социальной ситуации в курдских провинциях Турции. Новый стимул этому процессу был дан в результате инициативы, которая получила название «процесс Имралы», по названию острова, на котором находится в заключении лидер курдских повстанцев Абдулла Оджалан, сутью которого является постоянный диалог между турецким правительством и лидером ПРК, осуществляемой при посредничестве курдской Партии миры и демократии с ноября 2012 года. С' ноября 2013 года посредником в переговорах между Оджаланом и правительством Турции стала Демократическая партия народов (ДПН).

С одной стороны, позиция ПРК представляет большой триумф курдского национализма, который выжил несмотря на десятилетия подавления и маргинализации. Предлагаемый Оджаланом «демократический конфедерализм» всех народов под сенью «воображаемого» Курдистана, максимально далеко отходит от привычных нам определений национализма, касающихся использования примордиальных мотиваций, где национализм и национальное государство уже рассматриваются как архаичное, устаревшее понятие. Точнее, он ближе к концепции «конгломеративного национализма», основанного на тезисе о единстве в многонациональном разнообразии.

Глава 7

Иракские курды в борьбе за свои национальные права и свободы в 90-е годы XX века — начале XXI века

1. Создание «зоны безопасности» в Иракском Курдистане после войны в Персидском заливе и преодоление внутрикурдского конфликта

В самом начале 90-х годов прошлого века, накануне вторжения Ирака в соседний Кувейт, режим Саддама Хусейна жестко контролировал большую часть Иракского Курдистана. При этом центральными властями предпринимались попытки изменить демографическую ситуацию в этом районе, изолировав его, так называемым, «арабским поясом» от возможных источников снабжения из курдских диаспор Ирана и Турции. Насильственно выселялись десятки тысяч курдских семей, а на их место привозили переселенцев-арабов. Иракский режим впервые в мировой истории использовал химическое оружие против собственного населения во время борьбы с курдскими инсургентами в Халабдже на севере Ирака. Жертвами атаки по разным подсчетам, стали 4.500 — 5.000 человек из числа мирного населения. Факт атаки, который с этого момента многие иракские курды считают актом геноцида, стали предметом разбирательств в европейских комиссиях по правам человека.

Нападение иракских войск на Кувейт в августе 1990 года побудило лидера ПСК Дж. Талабани заявить, что «курды верят, что эта война положит конец диктатуре Саддама Хусейна»[451]. События, последовавшие за поражением Ирака от Многонациональных сил в начале 1991 г., показали, что «курды не утратили ни решимости, ни способности сражаться за свои права»[452].

В марте 1991 г., воспользовавшись дезорганизацией государственного и военного управления страной, наступившего в результате военного поражения Ирака, а также отвлечением наиболее боеспособных сил иракской армии на подавление поднявших восстание шиитов на юге страны, курды перешли в наступление и установили контроль над всей территорией их компактного проживания, включая города Мосул, Эрбиль и Сулеймания. Некоторое время они контролировали и г. Киркук. Таким образом, практически все провинции северного Ирака оказались в руках Фронта Иракского Курдистана[453]. В условиях, когда большая часть страны превратилась и арену народного восстания, Саддам Хусейн принял предъявленные ему Советом Безопасности ООН условия прекращения огня и урегулирования последствий агрессии против Кувейта, а затем постепенно восстановил контроль над ситуацией в стране, вначале расправившись с арабами-шиитами. а затем и с курдами[454].

Восставшие курды и их семьи были вынуждены бежать из городов и населенных пунктов в труднодоступные горные районы Ирака, соседние Иран и Турцию. Иракская авиация бомбила курдские селения, дороги, скопления беженцев. В ходе подавления восстания десятки тысяч курдов погибли и были ранены, свыше 2 млн. иракских курдов покинули свои дома и оказались беженцами и вынужденными переселенцами.

Несмотря на то, что восстания арабов-шиитов и курдов были во многом спровоцированы призывами американского руководства Вашингтон ничего не предпринял для предотвращения карательных операций иракских вооруженных сил на юге и севере страны. В ответ на настойчивые обращения курдских лидеров М. Барзани и Дж. Талабани за помощью к Д. Бушу, администрация США долгое время занимала выжидательную позицию и не решалась отдать приказ своим войскам вторгнуться вглубь Ирака. Дж. Талабани даже посетил Вашингтон, где заявил, что «если в Ираке будет демократический режим, то курды будут счастливы оставаться иракцами»[455].

Тем временем, иракские курды продолжали нести большие людские потери, подвергшись новым репрессиям со стороны саддамовского режима и оказались на грани гуманитарной катастрофы. В этой ситуации Совет Безопасности ООН был вынужден принять резолюцию № 683 от 5 апреля 1991 г., установившую, так называемую, «зону безопасности» севернее 36-ой параллели[456]. Из этого района были полностью выведены иракские правительственные войска, свернута работа центральных органов власти, спецслужб и полиции, провинции Сулеймания, Эрбиль и Дохук составили, как было принято в то время называть этот район, «Свободный Курдистан».

«Это стало важным шагом создания де-факто курдского мини-государства, — писал Р. Олсон, американский ученый. — Создание такой зоны, защищаемой Объединенными Нациями, преимущественно силами Европы и Америки, стало первым в истории случаем, когда международные силы развернулись, чтобы защитить курдов»[457].

Центральные иракские власти вынуждены были прекратить репрессии против курдского населения. В КАР стали поступать грузы международной гуманитарной помощи, что спасло население от острой нехватки продовольствия, возникшей вследствие двойной блокады, наложенной на всю страну международными санкциями и избирательно против иракских курдов режимом С. Хусейна.

Наступивший в Иракском Курдистане мир создал благоприятные условия для практического осуществления лозунга «Курдистану — подлинную автономию». Первейшей задачей в этом направлении стало формирование новых властных структур. 19 мая 1992 года прошли первые выборы в Национальный совет (парламент) Иракского Курдистана, места в котором на паритетных началах поделили между собой главные политические организации иракских курдов — ДПК, возглавляемая М. Барзани, и ПСК, руководимый Дж. Талабани. В июле 1992 г. было сформировано коалиционное правительство КАР. Впервые в истории судьба иракских курдов оказалась в их собственных руках.

Одним из первых важных документов, принятых парламентом КАР явился закон от 4 октября 1992 r. o решении курдской проблемы на основе принципа федеративного устройства иракского государства[458]. Это был качественно новый подход к разрешению сложнейшей внутриполитической проблемы страны, своего рода идеал, в продвижении к которому политические силы курдов видели свою перспективную задачу[459].

Весной 1993 г. произошло обесценение иракского динара, что нанесло сокрушительный удар и по экономике Иракского Курдистана. С. Хусейн пытался использовать этот факт в своих интересах: оказать давление на ООН и, в первую очередь, на трех постоянных членов Совета Безопасности (США, Великобританию и Францию), чтобы добиться отмены или смягчения экономических санкций против Ирака. Однако в западных политических кругах превалировало мнение о том, что смена правящего в Ираке режима гораздо важнее стабилизации курса иракской валюты и оживления экономики страны, в том числе и в северном Ираке[460]. В июне 1993 г. М. Барзани заявил: «Ситуация заставляет курдов либо стать беженцами в Иране или Турции, либо встать в ряды тех, кто стремится к свержению режима С. Хусейна»[461].

В мае — июне 1993 г. М. Барзани посетил ряд зарубежных стран (США, Францию, Австрию, Турцию, Саудовскую Аравию и др.) с целью заручиться поддержкой со стороны руководств и общественности этих государств в борьбе с режимом С. Хусейна. Вернувшись в Ирак, он заявил, что «теперь международное сообщество окажет более эффективную поддержку курдам, которые провозгласили курс на создание в Ираке федеративного демократического государства…»[462].

Однако эффективность этих мероприятий была сведена на нет нараставшими внутренними противоречиями и соперничеством между лидерами ДПК и ПСК. Начиная с 1994 г. разногласия между M. Баpзани и Дж. Талабани приобрели открытый характер и привели к вооруженным столкновениям их сторонников. В этот период к личным амбициям курдских лидеров добавились проблемы справедливого раздела доходов от экспорта нефти, таможни, торговли. другой хозяйственной деятельности. Двум ведущим политическим группировкам курдов в 90-е годы так и не удалось достичь компромисса и объединения. В Курдском автономном районе с 1994 по 2002 годы функционировали практически два самостоятельных правительства (ДПК в Эрбиле и ПСК в Сулеймании). Это размежевание усугублялось еще и тем, что к северу и западу от реки Большой Заб (район ДПК) курды говорят на диалекте курманджи, а к югу — на диалекте сорани[463].

Обе ведущие политические партии иракских курдов к тому времени уже имели свои вооруженные формирования (регулярные войска и ополчение племен) общей численностью до 75 тыс. чел. (ДПК — около 40 тыс. чел. и ПСК — около 35 тыс. чел.). Возникший в мае 1994 г. вооруженный конфликт между ДПK и ПСК представлял серьезнейшую опасность для судьбы курдов[464], поскольку заинтересованные в провале курдского автономистского движения соседние государства всячески подогревали существующие среди иракских курдов разногласия. Несмотря на защиту с воздуха территории КАР силами ВС США и Великобритании, их руководства в тот период практически ничего не предпринимали по предотвращению новых вооруженных столкновений между курдами на севере Ирака.

5 июня 1994 г. М. Барзани и Дж. Талабани встретились для поиска выхода из создавшегося положения. Однако эта встреча не привела к миру и столкновения между отрядами ДПК и ПСК продолжились. 16–22 июля 1994 г. представители противоборствующих сторон встретились в Париже при посредничестве правительства Франции и Курдского института, возглавляемого Кендалом Незаном. Присутствовали также наблюдатели из посольств США и Великобритании. На встрече была предпринята попытка преодоления внутрикурдского конфликта[465]. В рекомендациях от 22 июля 1994 г. содержалось предложение региональному правительству Курдистана разработать конституцию[466]. Планировалось подготовить и подписать этот документ на месте с приглашением на переговоры в Париж М. Барзани и Д. Талабани под наблюдением Президента Франции того времени Ф. Миттерана. Однако этого не произошло из-за возражений руководства Турции, которое усмотрело в подобном акте опасность создания независимого курдского государства.

В целом, в Анкаре, а также в Тегеране и Дамаске настороженно отнеслись к формированию органов региональной исполнительной и законодательной власти, силовых структур КАР, принятому парламентом автономии в начале октября 1992 г. закону о федеративном принципе решения курдской проблемы в Ираке. В этом принципе в Анкаре, увидели потенциальную угрозу собственному территориальному устройству[467]. Раздавались агрессивные высказывания со стороны турецких политиков и военных в адрес лидеров иракских курдов, в частности, им угрожали экономической блокадой, проведением войсковых операций против боевиков турецких курдов с углублением на территорию северного Ирака, нанесением ракетно-бомбовых ударов по лагерям курдских повстанцев Рабочей партии Курдистана (ПРК), нашедших себе убежище в приграничных районах Ирака.

Следует отметить, что в эти годы в научной литературе развернулась полемика по вопросу целесообразности создания независимого курдского государства. Так, например, Мехрдад Изади, американский ученый курдского происхождения, выдвинул и отстаивал свою точку зрения, суть которой состояла в том, что курдское государство будет способствовать геополитическим и национальным интересам Турции, Ирана и Сирии, М. Изади утверждал в одной из своих работ что в случае создания независимого Курдистана Турция окажется в выигрыше. Если Курдистан выйдет за территориальные границы Турции, по мнению Изади, то Турция сможет динамичнее развиваться экономически и избавится от наиболее консервативной, отсталой и слабо образованной части общества. Это облегчит ей вступление в Европейский Coюз (ЕС), поскольку она избавится от азиатской части своего общества. Он также связывал этот вопрос с решением проблемы водных ресурсов на юге Турции[468].

Американский исследователь Р. Олсон выдвинул несколько положений, опровергающих аргументацию М. Изади, подчеркивая, что потеря Курдистаиа Турцией «существенно ослабит ее геостратегическое присутствие и планы тюркских республик Центральной Азии, Кавказа и России». Далее он отмечал, что объединенное курдское государство или даже объединенное курдское национальное движение, которое будет контролировать юго-восточные и восточные районы Турции, будет препятствовать и, вероятно, предотвратит доступ Турции к Азербайджану и, возможно, к Кавказу и тюркским республикам Средней Азии. Свои рассуждения P. Олсон завершил многозначительной фразой о том, что сильное армянское государство, объединенное с независимым курдским государством или объединенным курдским национальным движением, будет способно отбросить Турцию от Кавказа и Средней Азии[469].

Доводы М. Изади и Р. Олсона основаны на убеждении о возможности изменения существующих границ стран региона. Они, так или иначе, связываются с пересмотром принятой международным сообществом Версальской системы международных отношений.

В январе 1995 г. последовали новые кровопролитные столкновения между ДПК и ПСК. Президент США Б. Клинтон обратился к двум курдским лидерам с призывом прекратить противоборство. Белый дом заявил, что он поддерживает мирные предложения по демилитаризации столицы KAP г. Эрбиля, прекращению огня, образованию единой временной администрации из технократов и уважаемых в народе курдов для подготовки демократических выборов в срок от 6 до 12 месяцев. Однако столкновения между ведущими курдскими группировками продолжались. 12 — 16 сентября 1995 г. в Дублине под американским патронажем прошел очередной раунд переговоров между представителями ДПК и ПСК. Но компромисса и на этот раз достичь не удалось из-за сохранявшихся разногласий по вопросу о демилитаризации Эрбиля и раздела доходов от таможенных сборов. Тогда же Дж. Талабани потребовал от турецких властей прекратить вмешательство во внутренние дела КАР и поставки оружия ДПК[470].

На фоне временного альянса М. Барзани с Анкарой лидер ПСК Дж. Талабани установил более тесные отношения с Тегераном, вследствие чего на севере Ирака заметно усилились позиции проиранского Высшего совета исламской революции Ирака (ВСИРИ). В сентябре 1995 года между ВСИРИ и ПСК была заключено соглашение о координации действий в борьбе с режимом С. Хусейна. Одновременно отмечалась сближение ПСК с курдскими исламистами, в частности, Движением исламского единства Иракского Курдистана (ДИЕИК), два представителя которого были назначены министрами в Сулеймании.

В середине ноября 1995 г. американская делегация, возглавляемая Робертом Дойчем, прибыла в Иракский Курдистан и начала новый раунд переговоров сначала с ДПК, а потом и с ПСК. Очередная посредническая миссия США потерпела неудачу и более того, попытки обсуждения вопроса о распределении доходов от продажи нефти и гуманитарной помощи в случае, если Ираку вновь разрешат экспорт нефти, лишь спровоцировали усиление напряженности в отношениях между Барзани и Талабани и их группировками[471].

Летом 1996 г. Иран при поддержке ПСК провел войсковую операцию на севере Ирака против укрывшихся там оппозиционно настроенных иранскому режиму иранских курдов, после чего иранцы оставили ПСК свое военное снаряжение[472]. В августе 1996 г. внутрикурдские вооруженные столкновения на севере Ирака возобновились. В сложившейся ситуации М. Барзани использовал помощь иракских правительственных войск против отрядов Дж. Талабани и иракских туркоманов. В ответ США пригрозили С. Хусейну точечными ударами по военным объектам на юге Ирака и расширением «зоны безопасности» до предместьев Багдада. Однако никаких конкретных мер по прекращению кровопролития на севере Ирака в тот период администрацией США предпринято так и не было.

Между тем отряды М. Барзани провели ряд успешных военных операций против сторонников Дж. Талабани и захватили Сулейманию — вотчину ПСК. Отряды Талабани были оттеснены в горные районы страны вдоль иракско-иранской границы. Тогда Талабани обвинил руководство ДПК в сотрудничестве с Багдадом и использовании против него помощи со стороны С. Хусейна.

М. Барзани объявил о своей победе и формировании нового курдского правительства во главе с премьер-министром доктором Р.Н. Шауессом, инженером по профессии и членом политбюро ДПК, Нечирван Барзани (племянник М. Барзани) был назначен вице-премьером. В состав нового курдского правительства вошли представители шести партий: ДПК, Исламского движения Курдистана, Курдской компартии, Исламского союза Курдистана, туркоман и ассирийцев, а также независимые представители.

Однако такое положение продолжалось недолго. Уже во второй декаде октября 1996 г. Талабани предпринял контрнаступление и 13 октября вернул Сулейманию под свой контроль, а также большую часть утраченных ранее территорий. При этом ДПК обвинила иранские власти в поддержке ПCК войсками, артиллерией и ракетами. Безусловно, Тегеран, как и Багдад и Анкара, в тот период всячески подогревали и умело использовали в своих интересах сохранявшиеся внутрикурдские противоречия и продолжавшийся уже несколько лет вооруженный конфликт между ДПК и ПСК[473].

По инициативе США, Великобритании, Франции, ряда других заинтересованных стран и международных организаций в октябре 1996 г. в Анкаре удалось провести очередной раунд переговоров между ДПК и ПСК, который завершился подписанием мирного соглашения[474]. Этот документ представлял собой программу совместных действии в идеологической, военно-политической, внешнеполитической, правовой, финансово-экономической и других сферах в целях достижения мира, стабильности и экономического развития Иракского Курдистана. Были созданы специализированные группы наблюдателей для контроля за выполнением этой программы, в которые вошли представители местного населения (курды, арабы, туркоманы, ассирийцы) и международных сил (ООН, США, Англии, Турции). Первое время эффективность работы наблюдателей была незначительной, реализация вышеуказанной программы пробуксовывала и лишь к концу октября 1996 г. сторонам удалось приступить к процессу постепенного налаживания отношений между ДПК и ПСК.

На этом этапе США и их союзники, заинтересованные в создании единой мощной оппозиции режиму Саддама Хусейна, приложили значительные усилия по преодолению внутрикурдского раскола. Уже в январе 1998 г. между ДПК и ПСК достигается перемирие, а в сентябре того же года в Вашингтоне состоялась первая после августа 1996 г. личная встреча М. Барзани и Дж. Талабани, в ходе которой было подписано совместное политическое заявление. Стороны обязались вести дело к созданию в KAP временной администрации из представителей обеих партий, проведению в июле 1999 г. совместных выборов в единый парламент КАР, не допускать впредь возобновления межкурдских столкновений, взаимодействовать в целях предотвращения антитурецкой деятельности ПРК с территории Иракского Курдистана. Была подтверждена приверженность сторон единству и территориальной целостности «плюралистического и демократического» Ирака, в котором на «федеративной основе» были бы гарантированы политические и гуманитарные права курдов. Помимо этого была согласована формула раздела доходов от приграничной торговли[475].

Сближению позиций сторон отчасти способствовало то, что ни руководство ДПК, ни руководство ПСК не ставили перед собой в тот период задачу окончательного разделения зон влияния и выхода автономии из состава Ирака. Их лидеры сумели договориться о том, что ПСК признает действующий в КАР парламент созыва 1992 г., а ДПК согласилась провести первое объединенное заседание парламента в Эрбиле, второе — в Сулеймании. Председательствовать на заседаниях на протяжении первых трех месяцев должен был представитель ДПК, а в течение последующих двух — представитель ПСК. Таким образом, партии договорились о работе объединенного парламента и о холе предстоящих выборов, проведение которых было запланировано через полгода после возобновления его работы[476].

Соглашение 1998 г. между ДПК и ПСК включало в себя также положение о федеративном устройстве Ирака, являющееся главным в требованиях курдов и означающее разграничение полномочий федеративной единицы и центра, участие представителей субъекта федерации в центральных органах власти.

После завершения вооруженного конфликта между ДПК и ПСК потребовалось сравнительно долгое время, чтобы воссоздать атмосферу доверия и конструктивного диалога между двумя партиями. Лидеры ведущих политических сил иракских курдов постепенно сами пришли к пониманию, что в складывающихся условиях альтернативы преодолению межпартийных разногласий нет. Только объединенными усилиями можно было противостоять режиму С. Хусейна и внешним угрозам, в первую очередь, со стороны Турции и Ирана. Мировое сообщество, США и их союзники также давали понять М. Барзани и Дж. Талабани, что они заинтересованы в стабильности и единстве Иракского Курдистана и увязывали размеры гуманитарной и другой помощи с готовностью курдов к прекращению внутренней вражды. При этом администрация США рассчитывала в дальнейшем разыграть «курдскую карту» не только в борьбе с режимом С. Хусейна, но и в качестве рычага давления на правящие круги Ирана, Сирии, в меньшей степени, Турции.

Тем временем, под западным «зонтиком» в Иракском Курдистане происходили все более заметные перемены в государственно-административном строительстве, в экономическом развитии, восстановлении инфраструктуры региона, в решении социальных, образовательных и культурных программ. Состоялись парламентские и муниципальные выборы, получила свое развитие система многопартийности (было зарегистрировано уже 36 партий на территории КАР), поступательно шло формирование других институтов гражданского общества, начали действовать положения о свободе слова и печати, национальном и религиозном равноправии, в зале заседаний парламента Курдистана были отведены места для представителей национально-религиозных меньшинств, которые к тому времени уже пользовались культурной автономией, имели свои школы, где преподавание велось на родном языке при обязательном изучении государственного — арабского[477].

Толчком к дальнейшим положительным сдвигам в экономической и социальной сферах Иракского Курдистана послужила программа ООН для Ирака «Нефть в обмен на продовольствие», разработанная и рамках международных экономических санкций, возложенных на Ирак. В соответствии с этой программой, реализация которой началась в 1996 г. 13 % выделенных от продажи иракской нефти средств направлялись на нужды курдского региона[478]. При этом значительное внимание уделялось восстановлению и развитию инфраструктуры и производственной базы КАР (дороги, мосты, ирригационные и электроэнергетические системы, промышленные предприятия). По мере решения экономических задач у местных властей появилась возможность решать и социальные проблемы. Существенно сократилась безработица, стал подниматься уровень жизни населения, больше внимания стало уделяться системам здравоохранения и образования, открывались колледжи и сельские школы. Все эти мероприятия не замедлили сказаться на снижении социальной напряженности и стабилизации внутриполитического положения в КАР[479].

Региональное правительство Иракского Кyрдистана рассчитывало превратить КАР в стабильный процветающий регион. Однако им пришлось столкнуться со многими нерешенными проблемами, которые существенно тормозили дальнейшее поступательное движение в экономике и социальной жизни автономии. Среди них — правовое оформление сложившейся в KAP системы власти и ее взаимоотношений с Багдадом, необходимость снятия с Ирака жестких и бессрочных международных санкций и т. п. Вместе с тем, на фоне усиливавшегося давления на Багдад со стороны США и их союзников иракский кризис продолжал углубляться и, безусловно, самым отрицательным образом сказывался на начавшихся в КАР после примирения ДПК и ПСК позитивных социально-экономических преобразованиях. К осени 2001 г. ситуация вокруг Ирака резко обострилась, страна вновь оказалась на грани экономической и гуманитарной катастрофы. Безусловно, формально оставаясь в составе иракского государства, курды были связаны экономически с судьбой Ирака и, в меньшей степени, чем жители южных и центральных провинций, но, тем не менее, также страдали и от разрушительных по своему характеру международных санкций и от изоляции своего региона и страны и целом. Выход из сложившегося положения можно было попробовать найти в постепенном и поэтапном снятии санкционных ограничений с Ирака. К тому времени у ООН уже было достаточно оснований к таким шагам, Между тем, события в Ираке, к сожалению, развивались совсем в другом направлении и не в интересах большей части его населения.

По оценкам многочисленных экспертных комиссий, включая МАГАТЭ, Ирак в 1998 г. в основном завершил выполнение возложенных на него обязательств по ликвидации оружия массового уничтожения (ОМУ), осуществлявшихся под беспрецедентным контролем Спецкомиссии ООН. Осталось согласовать некоторые вопросы организационного и технического порядка. Однако, Спецкомиссия представила в декабре 1998 г. Совету Безопасности ООН доклад, искажающий деятельность правительства Ирака по разоруженческим статьям санкций и, тем самым, дала США и их союзникам повод обвинить иракскую сторону в сохранении и продолжении производства ОМУ, в «неполном» сотрудничестве Багдада с ООН, что послужило формальным основанием для усиления американо-британского давления на Ирак[480].

Естественно, ни о каких серьезных проектах развития экономики и инфраструктуры КАР, особенно связанных с необходимостью заключения двусторонних соглашений с сопредельными Турцией, Ираном и Сирией и другими странами, в этих условиях речь идти не могла. Несмотря на достигнутую фактическую автономию и даже определенную независимость от Багдада иракские курды к началу XXI века продолжали оставаться во внутренней и международной изоляции, становясь как бы заложниками в продолжающемся противостоянии США и их союзников с режимом Саддама Хусейна.

2. Политика сопредельных Ираку государств в отношении Курдского автономного района

Активизация политических процессов в одной части этнического Курдистана, как правило, стимулировала национальное движение курдов и в соседних государствах: Турции, Иране и Сирии, имеющих обширные курдские ареалы. Поэтому обретение иракскими курдами «полунезависимости» в результате войны в Персидском заливе обеспокоило правящие круги этих стран. В свою очередь, иракские курды были заинтересованы не столько в разжигании межнациональной розни в сопредельных государствах, сколько в выстраивании дружеских отношений с их центральными правительствами. Поэтому руководители двух ведущих курдских политических партий — ДПК и ПСК — уже в тот период прилагали значительные усилия в создании благоприятного внешнего окружения Иракскому Курдистану.

Хотя иракский фактор во внешней политике Турции и нашел освещение в ряде трудов отечественных и зарубежных авторов[481], некоторые аспекты этой темы все еще требуют детализации.

После окончания войны в Персидском заливе Турция неожиданно сменила свой жесткий внешнеполитический курс по отношению к иракским курдам. Уже 8 марта 1991 г. Турция отказалась от своей долговременной политики отрицания ведения переговоров с иракскими курдами. Заместитель министра иностранных дел Турции Т. Озчери встретился в Анкаре с Дж. Талабани и представителем М. Барзани — М. Дизаи. Талабани тогда заявил, что открыта новая страница во взаимоотношениях иракских курдов с Турцией, которая согласилась на установление прямых отношений с Иракским Курдистаном. Он заверил турок, что иракские курды не представляют опасности для Турции. «Наша цель, — сказал Талабани, — установить федерацию арабов, туркоманов и курдов»[482]. Вторая встреча Т. Озчери с Дизаи состоялась 22 марта 1991 г. в русле смягчения отношений Турции и иракских курдов президент Турции того времени Т. Озал заявил, что курды имеют родственников по обе стороны турецко-иракской границы которая искусственно разделяет единый народ на две части, поэтому следует разрешить им общение[483]. Это было беспрецедентное заявление для руководителя страны, которая не признавала факта существования курдского этноса не своей территории, боролась с курдскими повстанцами, представлявшими интересы антиправительственной ПРК и т. д.[484] Все это свидетельствовало на самом деле о том, нисколько серьезно задумались в Анкаре об изменении своего отношения к иракским курдам и курдской проблеме в целом.

Турецкие власти стали заигрывать с иракскими курдами по ряду причин. Они надеялись, что если бы иракским курдам удалось законодательно закрепить существующий статус КАР в тесном взаимодействии с Турцией, то это позволило бы турецким властям с их помощью влиять и на турецких курдов. Во всяком случае, в Анкаре надеялись таким образом лишить боевиков ПРК поддержки и тыловых баз на севере Ирака. Турция опасалась также, что если Саддам Хусейн снова разгромит иракских курдов, то Турция может столкнуться с проблемой огромного потока беженцев и, как следствие, серьезной дестабилизации внутриполитической обстановки в приграничных с Ираком районах[485]. Наконец, ожидалось, что, покровительство Анкары иракским курдам вызвало бы положительную реакцию США и стран Запада, что было немаловажно для Турции, стремящейся стать членом Евросоюза. Со своей стороны, иракские курды всячески пытались заручиться поддержкой или хотя бы временным нейтралитетом Турции. Лидеры иракских курдов пошли даже на совместные с турками меры противодействия боевикам ПРК в районах иракско-турецкой границы.

Х. Зибари, официальный представитель ДПК по иностранным делам того времени, высоко оценивал значение установления отношений иракских курдов с Турцией, которая обеспечивала им коридор для связей с Западом[486]. Дж. Талабани, посетивший Турцию в конце 1991 r., утверждал, что ее следует рассматривать как дружественную страну. Курдские политические партии имели в Анкаре своих представителей — M. Дизаи — от ДПК и С. Каззаз — от ПСК. Негативным фактором, омрачавшим эти отношения, были обстрелы турками баз ПРК, расположенных на севере Ирака, в результате чего несли потери и мирные жители[487].

20 февраля 1992 года М. Барзани посетил Турцию. Он был принят президентом Т. Озалом и премьер-министром С. Демирелем. Во время этих встреч М. Барзани предложил следующее: Турция должна продолжить оказание гуманитарной помощи иракским курдам продуктами питания и медикаментами, не препятствовать транзиту через турецкую территорию такой помощи из других стран; турецкое правительство должно разрешить военной авиации международных сил оставаться на военно-воздушной базе в Инджирлике для противодействия ВВС С. Хусейна; турецкие войска не должны пересекать границу с Ираком для проведения карательных операций против турецких курдов и обстреливать территорию КАР[488].

Тем не менее, во второй половине ноября 1992 г. турецкая армия все же продолжила регулярные рейды против ПРК с заходом в приграничные районы Ирака. При этом турецкие власти договорились с иракскими курдами о строительстве совместных фортов на границе между Ираком и Турцией для борьбы с ПРК. Эта идея, однако, осталась нереализованной, так как вскоре между группировками Барзани и Талабани начались новые вооруженные столкновения за право доминировать в этих районах. Боевики ПРК воспользовались этим обстоятельством для беспрепятственного пересечения турецко-иракской границы. Соответственно продолжилось и турецкое вторжение в Ирак с применением тяжелого оружия и авиации. Свой протест против турецких военных операций в Ираке выразили арабские страны и Иран. Опасаясь того, что таким способом Турция старается укрепить здесь свои позиции и подобраться к нефтяным и газовым месторождениям КАР.

Однако политическая осторожность взяла верх, и турецкое правительство заявило о готовности объяснить свои действия в северном Ираке, пригласив на встречу министров иностранных дел Сирии, Ирана и Саудовской Аравии. Представитель Саудовской Аравии от участия в этой встрече отказался. В декабре 1992 года министры иностранных дел Турции, Сирии и Ирана обсудили сложившуюся в курдских районах Ирака ситуацию. При всех выявившихся разногласиях стороны согласились по одному пункту, а именно, о недопущении создания независимого курдского государства. В то же время гости настояли на принятии пункта неделимости иракской территории[489].

В то время как большинство курдских организаций на севере Ирака пытались наладить сотрудничество с Анкарой, лидеры ПСК стали вновь помогать турецким курдам создавать военные базы и политические отделения своей организации в приграничных с Турцией иракских районах. Своими провокационными действиями ПСК и турецкая ПРК существенно осложняли становление Регионального курдского правительства, дискредитируя его перед Анкарой, и, создавая тем самым предпосылки для нового широкомасштабного вмешательства в дела Иракского Курдистана со стороны турецких силовых структур. Существовавшие на тот период разногласия между курдскими лидерами предоставили иракскому правительству возможность уменьшить территорию фактической курдской автономии, так что г. Дахук с его 200-тысячным населением остался вне «зоны безопасности».

Тем временем в Турции произошла смена правительства. Новые власти решили вернуться к прежней жесткой линии в курдском вопросе, т. е. проводить согласованную с Ираном и Сирией политику ассимиляции и «умиротворения» в отношении «своих» курдов и неприятия какой-либо формы независимости иракских курдов. Их министры иностранных дел, встречаясь дважды в год, вырабатывали и согласовывали действия, направленные на создание всяческих препятствий в достижении реального курдского самоуправления на севере Ирака. Так, Иран, Сирия и Турция выступили против самого факта появления т. н. «Свободного Курдистана». Они были озабочены неизбежностью влияния положительного опыта Иракского Курдистана в борьбе за расширение своих прав на их «собственных» курдов, Несмотря на то, что США, ЕС и ООН продолжали поддерживать курдов в северном Ираке, к концу 1993 г. Турция. Иран и Сирия подписали соглашение о безопасности, направленное на сдерживание, контроль и разгром курдского национального движения в своих странах, население которых составляло 80 % курдов всего региона. Оно также было косвенно направлено на подрыв жизнеспособности курдов северного Ирака, провозгласивших себя в октябре 1992 г. курдским субъектом будущего федеративного Ирака[490].

В 90-е годы XX века эти страны провели не менее пяти встреч на уровне министров иностранных дел по курдскому вопросу. Они опасались того, что создание «зоны безопасности» на севере Ирака и поддержка американцами и их союзниками иракских курдов могут привести к серьезному изменению баланса сил в регионе и создать предпосылки к политическому, экономическому, культурному, духовному и другому возрождению курдской нации. С 1993 по 1999 год, когда был захвачен лидер ПРК А. Оджалан, Турция практически не прекращала вооруженные действия на юго-востоке Турции и в северном Ираке[491].

Одним из рычагов давления на политические процессы в Южном (Иракском) Курдистане для Анкары всегда являлось туркоманское меньшинство. Значительная его часть находилась под влиянием турецких спецслужб и пантюркистской пропаганды[492]. Туркоманы видели в Анкаре своего союзника и покровителя, поддерживали турецкий курс в северном Ираке и выступали против курдского движения за расширение автономии и существовавшего на тот период особого статуса курдского региона.

Для придания более весомого характера туркоманскому фактору турецкими властями использовались различные формы и методы. Особый упор делался на фальсификации численности туркоманов в Ираке, в частности, в Иракском Курдистане. Другим аспектом этой политики являлось отстаивание прав нацменьшинств северных районов Ирака на нефтеносный район Киркук, где проживает часть туркоманов, арабов и других некурдских народов[493].

Уместно напомнить, что новое курдское руководство предоставило туркоманскому меньшинству целый ряд прав, полностью отсутствовавших при саддамовском режиме. Туркоманы получили возможность получать образование на родном языке, создавать свои политические и общественные организации, участвовать в работе местных органов власти, вплоть до занятия должности министра в правительстве КАР. Тем не менее, Турция продолжала использовать недовольных политикой курдских властей туркоманов в своих политических целях. Антикурдская политика проводилась в основном через пантюркистскую организацию «Туркоманский фронт» (ТФ). Следует заметить, что не все туркоманы разделяли протурецкую политику и идеологию и многие предпочитали придерживаться нейтралитета или сотрудничали с новыми курдскими властями. Вместе с тем, и ДПК была заинтересована в привлечении туркоманов на свою сторону. Поэтому она приняла меры, чтобы сгруппировать вокруг себя лояльных туркоманов. При этом ДПК крайне негативно относилась к ТФ, считая его структурой, созданной внешними силами и управляемой из-за рубежа[494].

Анкара продолжала решительно выступать против любой формы независимости иракских курдов и требовала предоставления туркоманам равных с курдами прав. Действия Турции в северном Ираке можно было в определенной степени рассматривать как попытку сдержать центробежные процессы, которые могли со временем произойти или уже происходили в Турецком Курдистане, ведущим активную приграничную торговлю с курдским районом Ирака и сохраняющим с ним самые тесные взаимоотношения.

Следовательно, создание т. н. «Свободного Курдистана» на территории трех иракских провинций (Эрбиль, Дохук и Сулеймания), промедление иракских курдов с началом активных действий против функционеров ПРК, сложности внутриполитической жизни Турецкой Республики и ряд других факторов заставили Анкару отказаться от дальнейшего сближения с иракскими курдами и вернуться к силовому решению курдской проблемы у себя в стране. Вместе с тем, в Анкаре были вынуждены считаться и с тем, что иракские курды, стали фактически стратегическим партнером США в регионе. По мнению же лидеров иракских курдов, проблема передела границ региона «не является фактором стабилизации или дестабилизации»[495].

Пе добившись перелома в очередной военной кампании против ПРК, турецкое правительство активизировало свою дипломатию, прежде всего на сирийском направлении, сделав ставку на «выдавливание» курдского руководства из этой страны, где оно получило для себя надежное убежище и возможность руководить действиями курдских боевиков, как в северном Ираке, так и и самой Турции[496]. Угрожая Сирии применением против нее военной силы или перекрытием вод Тигра и Евфрата, а также предприняв серьезные шаги по укреплению своего военно-стратегического партнерства с Израилем, Турция заставила президента Х. Асада объявить о закрытии всех учреждений этой партии на сирийской территории[497]. Сирийские обязательства зафиксировал турецко-сирийский протокол., подписанный в Адане 20 октября 1998 г.[498]

Ситуация на севере Ирака вызывала озабоченность и у иранских властей, которые всячески подавляли курдские национальные движения в Иранском Курдистане. Также как и руководство Турции и Сирии, Тегеран не был заинтересован в том, чтобы политические процессы в Ираке способствовали развитию ситуации, которая могла бы привести иракских курдов к полной независимости. Поэтому они выражали солидарность Турции и прилагали определенные усилия для выработки обшей жесткой линии по курдскому вопросу. Тегеран активизировал двусторонние и многосторонние контакты со своими союзниками и выступил инициатором созыва ряда региональных конференций. Позиция Ирана по курдскому вопросу во многом определялась его напряженными отношениями с США, Великобританией. Израилем, а также внутриполитической борьбой между реформаторами и сторонниками исламских фундаменталистов. Тегеран в своей политике по отношению к Иракскому Курдистану вместе с рядом действий, согласованных с Анкарой и Дамаском, в значительной степени делал ставку на «шиитский фактор» в Ираке. Ставилась задача с помощью проирански настроенных арабов-шиитов обеспечить постоянное давление на новые иракские и курдские госструктуры, чтобы воспрепятствовать правовому оформлению статуса КАР[499].

Происходившие в 90-е годы XX века события на Ближнем и Среднем Востоке дают основание полагать, что действия США по курдскому вопросу стали претерпевать определенные изменения и явно вышли за рамки придания курдскому фактору лишь второстепенной рани. Реализация ряда мер в духе этой американской политики свидетельствовала о тенденции долгосрочного характера нового курса. Особое значение имели вопросы, связанные с преодолением коммуникационной блокады Иракского Курдистана. Американцы содействовали строительству двух новых аэропортов — в Эрбиле — международного и в Сулеймании — внутреннего. По мнению некоторых аналитиков, — это стало важным шагом на пути налаживания воздушного коридора «свободного анклава» с внешним миром. К известным факторам отстаивания интересов США в этом регионе прибавились новые, а именно: стремление противостоять исламскому радикализму и международному терроризму, давление на режимы, поддерживавшие их[500]. Имелись ввиду, прежде всего, Дамаск и Тегеран.

Вероятно, традиционно отведенная американцами роль Турции в регионе также подверглась некоторому пересмотру. Турция долгое время небезуспешно пользовалась конфронтацией двух великих держан: СССР и США. Во времена «холодной войны» Анкара получала значительную военно-политическую и экономическую поддержку стран НАТО и играла роль «главного союзника» США на южном направлении этого блока.

В 90-е годы XX века факторы такой расстановки сил стали постепенна трансформироваться. Выражением этого считалось, в частности, довольно негативное отношение западных стран — членов НАТО к Турции по ряду вопросов внутриполитического и внешнеполитического характера (курдская проблема, вопрос о геноциде армян, кипрская проблема и пр.). США не могли не считаться с мнением стран ЕС по этим вопросам. После создания «зоны безопасности» иракские курды также стали партнерами США. То, что курды согласились сотрудничать с США в регионе в противовес интересам некоторых региональных государств (Ирана, Турции, Сирии) можно считать дополнительной причиной негативного отношения соседей к борьбе иракских курдов за автономию. При этом курды полагали, что общность интересов с США в деле свержения режима С. Хусейна даст им возможность реализовать свои собственные цели и в послевоенный период. Так, например, ученый Б. Хошави выразил мнение о том, что результат объективного совпадения интересов заставляет американскую администрацию совершать известные поступки в пользу курдов. Он полагал, что общее направление курдской политики, опирающееся на светские и демократические ценности, является одним из факторов, сплачивавших этот союз. Хошави считал, что это новое явление в региональном политическом раскладе[501].

Безусловно, после создания «зоны безопасности» на севере Ирака американцы стали уделять больше внимания курдскому фактору, надеясь в будущем умело разыграть «курдскую карту» в своих интересах. Но такая позиция США стала негативно отражаться на состоянии американо-турецких отношений. Турция не случайно воспрепятствовала открытию американцами «северного фронта» против режима С. Хусейна, что явилось одной из причин возникновения напряженности между этими странами. В то же самое время Вашингтон не хотел дальнейшего обострения отношений со своим давним партнером по НАТО и основным союзником в регионе. Но Анкара продолжала выдвигать на первый план свои национальные интересы, не прислушиваясь к советам администрации США и ЕС и ставила, тем самым, под вопрос дальнейшие турецко-американские союзнические взаимоотношения.

В результате, Белый дом вынужден был перебазировать часть своих войск из Турции в Ирак. Объективно, Иракский Курдистан стал постепенно превращаться в новый плацдарм США в регионе. Тем не менее, позиция курдского руководства оставалась весьма уязвимой, поскольку широко известно, что американцы по своему обыкновению использовали курдов в достижении своих тактических целей в регионе, и ничто не мешало Вашингтону бросать их на произвол судьбы в случае, если он сочтет это необходимым. Так бывало неоднократно, в том числе в 1975 и 1991 годах. Так уж сложилось, что в период накануне и после свержения режима С. Хусейна США не были заинтересованы в проведении каких-либо акций в регионе, противоречивших интересам курдов, поскольку такие действия могли бы пойти на пользу антиамериканским силам в Ираке, правящим режимам в Иране и Сирии.

Вместе с тем, Б. Хошави и ряд других ученых несколько преувеличивали значение курдского фактора для американской региональной политики. Так, например, Б. Хошави считал, что Иракский Курдистан играет роль основного заслона в борьбе США с радикально-исламистскими группировками и диктаторскими режимами. При этом он подчеркивал, что почва для религиозного экстремизма в самом Иракском Курдистане весьма узка[502]. И действительно, немногочисленные исламские группировки и основном подпитывались извне и были разогнаны тотчас же, как только власти КАР сочли себя в силах взять под свой жесткий контроль ситуацию в северных районах Ирака.

Следует учитывать, что Израиль, как стратегический союзник США в регионе, также стремился установить более тесные связи и контакты с КАР. Курдско-израильское сотрудничество имело давнюю историю и получило свое развитие после 1991 г., когда Израиль стал налаживать торгово-экономические связи с северными провинциями Ирака и оказал финансовую поддержку иракским курдам[503]. В частности, Тель-Авив якобы помог М. Барзани возобновить деятельность специального разведывательного органа, имевшего в 70-е годы название «Парастин» (Безопасность). Иракский Курдистан привлекал израильские правительственные круги и бизнесменов своим уникальным геополитическим положением, транзитными путями, богатыми природными ресурсами, прежде всего запасами нефти, газа и пресной воды[504].

Сохраняющаяся конфронтация Израиля, равно как и США, с Иранам и Сирией не исключала планов использования территории КАР для осуществления американцами и израильтянами крупномасштабных военных операций против правящих режимов в Тегеране и Дамаске. ЦРУ и MOСАД традиционно рассматривали Иракский Курдистан в качества возможного плацдарма для ведения разведки и осуществления подрывной деятельности на сопредельных территориях Ирана и Сирии.

Таким образом, в 90-е годы и, особенно в период создания, так называемой, «зоны безопасности» на севере Ирака. Курдский автономный район стал играть все более важную роль в региональной и международной политике и экономике. Здесь объективно столкнулись интересы США и их союзников, включая страны ЕС, Израиль и Турцию, — c одной стороны, Ирана и Сирии — с другой. При этом Турция испытывала все большие опасения в отношении того, что турецкие курды могут последовать примеру своих иракских собратьев и потребуют предоставления им таких же прав и свобод. Союзники по НАТО — Вашингтон и Анкара — не могли достигнуть консенсуса во взглядах на решение курдской проблемы в Ираке и других странах региона со значительными курдскими общинами. Администрации США и ее западным партнерам стало все труднее удерживать турецкие власти от вмешательства во внутрииракские и внутрикурдские дела, предотвращать войсковые операции турецких вооруженных сил в приграничных районах Ирака и возможные торгово-экономические санкции со стороны Турции в отношении КАР.

3. Преобразования в КАР накануне и в ходе свержения режима С. Хусейна и влияние на них внешних факторов

В период так называемой курдской «полунезависимости» началось восстановление социально-экономической базы курдских провинций, в значительной степени разрушенной в ходе почти непрерывных вооруженных конфликтов, длившихся не одно десятилетие. Это было нелегкой задачей в условиях сохранения политических трений между двумя основными политическими партиями иракских курдов и двойного эмбарго региона: со стороны иракского баасистского режима в отношении непосредственно курдов и в соответствии с резолюцией ООН против всего Ирака. Преодолевая созданные этим дополнительные трудности курдам удалось возобновить работу некоторых жизненно важных промышленных объектов: организовать добычу нефти для местного потребления, построить и ввести в строй нефтеперерабатывающий завод, восстановить работу цементных заводов, сигаретной фабрики, построить завод по производству минеральной воды, фабрику пошива одежды, создать производство соли и т. п. промышленных предприятий. Строительство ирригационных систем дало толчок к развитию сельскохозяйственного производства: зерновых, бахчевых и других культур. Восстановление транспортной инфраструктуры и открытие погранично-таможенных пунктов на участках границ с Сирией, Турцией и Ираном способствовало оживлению приграничной и международной торговли. Гордостью иракских курдов стала социальная программа: открытие и успешная работа дошкольных учреждений, начальных и средних школ, университетов в Эрбиле, Сулеймании и Дохуке, учреждение региональной системы здравоохранения, рост числа поликлиник и больниц и соответственно врачей и среднего медицинского персонала. Важные шаги были сделаны в области культуры: открыты несколько каналов курдского телевидения, стало возможным распространение аудио и видео записей, стали издаваться журналы и газеты на курдском и арабском языках, получили свое развитие курдская литература и искусство, курдские политические партии и университеты открыли в интернете свои страницы. Прилагались усилия для предоставления курдским университетам свободного доступа в международную компьютерную сеть. Все это свидетельствовало о положительных сдвигах социально-экономического характера в КАР и стремлении иракских курдов к созданию свободного и открытого общества. Создавались реальные предпосылки к привлечению инвестиций для развития «Свободного Курдистана». Конкретные позитивные перемены в жизни иракских курдов свидетельствовали об их готовности к строительству современного общества[505].

Однако этот необратимый процесс в Иракском Курдистане противоречил интересам стран, разделивших в свое время курдов, а также некоторых арабских государств, ультраисламистских группировок и экстремистских политических течений. При этом главной задачей всех противников курдского освободительного движения явилось стремление не допустить создания в Иракском Курдистане экономической базы дальнейшего динамичного развития автономного района. Поэтому прилагались всевозможные усилия, чтобы отстранить курдов от использования сырьевых ресурсов КАР, не допустить создания масштабных межрегиональных проектов в рамках этнического Курдистана, в частности, с выходом на турецкую территорию.

Главная угроза существованию курдской автономии и самоуправления по-прежнему исходила из Багдада. С. Хусейн заблаговременно сосредоточил на границе с KAP крупную группировку вооруженных сил. Курды по праву опасались новых провокаций и военных действий со стороны правительственных войск. У них еще были свежи в памяти события 1988 г. в населенном пункте Халабдже, когда в результате применения иракскими войсками химического оружия погибло свыше 5 тыс. человек[506]. Поэтому население КАР старалось иметь запасы продуктов питания, медикаментов и других предметов первой необходимости, чтобы при первых признаках опасности быть в готовности укрыться в труднодоступных горных районах.

Другая угроза курдскому самоуправлению исходила от исламских экстремистских и террористических группировок, перебравшихся из Афганистана. Одна из них, «Солдаты ислама» («Джунуд аль-ислам»), стремилась парализовать работу двух ведущих политических сил Иракского Курдистана — ДПК и ПСК путем физического устранения их руководств, а также затруднить деятельность других умеренных исламских организаций в КАР, которые не разделяли их взглядов и тактики действий[507]. «Джунуд аль-иcлам» и ей подобные организации посягали на курдские национальные традиции и особенности, пытаясь насаждать силой мусульманские догмы и обычаи в повседневную жизнь курдского населения (заставляли женщин носить паранджу, запрещали музыку, танцы, просмотр телевизионных программ, фото и видео съемку и т. п.). Имели место жестокие расправы над инакомыслящими мусульманами и террористические акты на важных объектах жизнеобеспечения региона (промышленные предприятия, линии электропередач и пр.). Им удалась расколоть курдскую оппозицию и расчленить «Союз мусульман Курдистана», который претендовал на роль монополиста исламских идей в регионе. Боевики группировки «Джунуд аль-ислам» закрыли доступ для курдов-мусульман к могиле шейха Османа Биара и устроили там штаб-квартиру Курдского исламского движения, возглавляемого шейхом Али Абдул Азизом. Кроме того, они запретили деятельность суфийского ордена какаи, пользующегося большим уважением среди некоторой части иракских курдов на ирано-иракской границе, в иранской провинции Западный Азербайджан, в ряде районов Сирии, Турции и Закавказья[508].

Однако иракские курды активно выступили против исламских экстремистов и не допустили дальнейшего разжигания межрелигиозных противоречий в КАР, население которого всегда отличалась религиозной и этнической терпимостью, с одной стороны, а с другой — находилось под влиянием усиления центробежных тенденций, способных захлестнуть обширный регион. Одновременно иракские курды — сторонники сохранения курдской автономии в рамках единого Ирака — прилагали значительные усилия по поиску союзников. Представители курдского руководства старались наладить нормальные взаимоотношения как с США и их союзниками, так и с сопредельными странами. Большое значение курдскими лидерами придавалось развитию сотрудничества с Турцией, Ираном и Сирией, поскольку «их бойкот оторвет нас от остального мира», — заявлял Дж. Талабани в начале ноября 2002 г. в Дамаске[509]. В конце ноября 2002 г. в Сирии побывал и М. Барзани, который обсудил с президентом этой страны проблемы охраны границ, важность сохранения территориальной целостности и независимости Ирака. Сирийское руководство не скрывало своей озабоченности возможным расколом Ирака по этноконфессиональному признаку в результате свержения режима С. Хусейна с помощью вооруженных сил США. Однако курдские лидеры заверяли сирийцев, что они предпочитают расширенную автономию, но в рамках единого иракского государства.

Дж. Талабани также рассчитывал на помощь победившей на парламентских выборах в Турции Партии справедливости и развития (ПСР), заявив, что «эта партия состоит из большого числа сторонников курдов и они обладают глубоким пониманием курдской проблемы. Мы не слышали об угрозах с тех пор, как выиграла ПСР, что является хорошим признаком будущих взаимоотношений»[510].

Заручившись поддержкой или позитивным нейтралитетом Дамаска и Анкары, Дж. Талабани совершил визит в Тегеран, где ему также пообещали поддержку в борьбе с экстремистами и террористами в обмен на недопущение деятельности в северном Ираке иранской курдской марксистской организации «Комеле».

Вместе с тем, достигнутые договоренности иракских курдов с турецкими, иранскими и сирийскими властями не могли коренным образом изменить взгляды Анкары, Тегерана и Дамаска на решение курдской проблемы в своих странах и на севере Ирака. Любые шаги иракских курдов по расширению своих прав и свобод, а также повышению статуса КАР и расширению его границ, вызывали резко отрицательную реакцию в сопредельных государствах, и в первую очередь — в Турции. Становилось все более очевидным, что региональные соседи иракских курдов в своей политике по отношению к КАР руководствуются, прежде всего, интересами своих правящих режимов. Они продолжают панически бояться создания любого независимого курдского государства в регионе, опасаясь утратить власть и потерять часть своей территории. Они понимали, что дальнейшее игнорирование проблемы курдов в своих странах на фоне повышения статуса и расширения границ КАР может вызвать, так называемую, «цепную реакцию» и дестабилизировать внутриполитическую обстановку во всех странах, где компактно проживают лишенные элементарных прав и свобод миллионы курдов.

Город Киркук является важным ключевым фактором в турецко-иракских отношениях, поскольку он тесно связан с эксплуатацией «транскурдистанского» нефтепровода Киркук-Джейхан, обеспечивающем выход иракской нефти через Средиземное море на мировые рынки. Обе линии этого нефтепровода почти полностью проходят по территории Иракского и Турецкого Курдистана. Хотя иракские курды поддерживают межрегиональные проекты, затрагивающие территорию Иракского Курдистана, но они выступают за то, чтобы эти программы работали, прежде всего, на экономическое развитие КАР. Поэтому они всегда выступали против политики Багдада, направленной на арабизацию региона. Не случайно, в апреле 2001 года по инициативе ДПК Ирака университет «Салахеддин» совместно с центром «Браяти» провели в Эрбиле научную конференцию, в которой приняли участие и представители ПСК. Ученые и специалисты, выступавшие на этой конференции доказывали, что Киркук является «исконно курдским городом»[511], а иракский правящий режим стремился любыми способами изменить демографическую ситуацию в нем и в провинции Таамим. Отмечалось, что багдадские власти заметно активизировались по переселению сюда арабов после обнаружения в этом районе богатейших запасов нефти. Важность района обосновывалась также наличием транзитных путей, в первую очередь нефтепроводов для переброски каспийской нефти в порты Средиземноморья.

Позиции лидеров основных курдских политических партий не были столь категоричны. Они не отрицали, что Киркук и прилегающие к нему районы многонациональны, не требовали немедленной деарабизации этого региона, но подчеркивали, что он расположен на территории Иракского Курдистана и его статус должен быть определен позднее с соблюдением законов и правовых норм Ирака и международного права. Таким образом, лидеры иракских курдов как бы откладывали рассмотрение вопроса о статусе Киркука до свержения режима С. Хусейна и соответствующих перемен в политическом и государственном устройстве «нового Ирака».

Как известно, уже осенью 2002 г. США начали соответствующие подготовительные мероприятия к свержению правящего режима в Ираке. На территории Иракского Курдистана были установлены радиолокационные станции, осуществлялись рекогносцировочные и разведывательные операции против вооруженных сил и военных объектов Ирака. Одновременно американцы инициировали начало работы международной комиссии, целью которой был поиск в Ираке оружия массового уничтожения (ОМУ). Дж. Талабани справедливо считал, что создание этой комиссии носит формальный характер и лишь отодвигает начало неминуемой военной операции США и их союзников против С. Хусейна[512].

Несмотря на то, что иракские курды опасались возможного ущерба экономике и инфраструктуре Иракского Курдистана в случае развязывания крупномасштабных военных операций и не исключали в тот период мирных договоренностей с С. Хусейном, они заявили о готовности выставить свои вооруженные силы и отряды народного ополчения (до 150 тыс. бойцов) для участия в боевых действиях на стороне США.

Вместе с тем, лидеров иракских курдов уже тогда заботил статус их будущего территориального образования в рамках постсаддамовского Ирака. Они предлагали, чтобы, во-первых, в течение трех месяцев после свержения режима С. Хусейна было создано наделенное суверенными правами иракское федеративное правительство. В его ведении должны были бы находиться финансы, внешняя политика, вооруженные силы и контроль над важнейшими сырьевыми ресурсами (нефтью, водой и др.). Во главе Ирака должен был стать законно избранный президент. Во-вторых, курды ожидали, что США, как гарант всех будущих преобразований, обеспечат невмешательство во внутренние дела Ирака и Иракского Курдистана со стороны Турции, Ирана, Сирии и других иностранных государств[513]. Ожидалось, что по примеру курдов другие территориальные образования Ирака создадут аналогичные региональные правительства. Окончательной модели будущего государственного устройства Ирака и Иракского Курдистана курдам в тот период разработать не удалось. К тому же, администрация США представила иное видение будущего государственного устройства Ирака, с которым не могли согласиться курды. США планировали ввести в Ирак свои вооруженные силы, которые могли бы оставаться стране и после свержения С. Хусейна (первоначально их планировалось разместить в стране на 3–4 месяца) и обеспечить военное правление. На этом этапе американцы надеялись, что управление страной возьмет на себя международная гражданская администрация. Затем предполагалось создать временное иракское правительство, которое могло бы выражать интересы всех национальностей и религиозных конфессий страны. Ожидалось, что оно объявит об отказе Ирака производить или закупать ОМУ или его компоненты, а также признает все резолюции Совета Безопасности ООН по Ираку. В течение следующих двух лет планировалось провести парламентские выборы и избрать правительство. Свой план США готовили, консультируясь с представителями различных иракских политических организаций, в основном находящихся в изгнании. В их числе были, в частности, Иракское национальное согласие Ияда Аллави, Иракский национальный конгресс Ахмеда Чалаби. Учитывались и мнения ДПК M. Барзани, ПСК Дж. Талабани, Верховного совета исламской революции в Ираке, возглавляемого аятоллой Мохаммадом Багиром аль-Хакимом — мусульманином-шиитом. Курды не разделяли этих планов США и иракских эмигрантских политических группировок. Они предпочитали «демократическое, федеративное и плюралистическое правительство взамен автократического правления Саддама Хусейна» и не приветствовали предложений оппозиции в изгнании об учреждении временного правительства. Курдов также волновал вопрос, кто возглавит будущее государство. Единого мнения иракской эмиграции и курдов (около 40 организаций) по вопросу будущего устройства Ирака американцам тогда добиться не удалось. США рассчитывали преодолеть существующие разногласия к ноябрьской 2002 года сессии иракской оппозиции в Брюсселе. При этом представители администрации США заявляли, что проект создания в Ираке Национальной ассамблеи или временного правительства не подходит и для США. Они предпочли бы модель «консультативного комитета», функционирующего как связующее звено с администрацией США[514].

Таким образом, Соединенные Штаты Америки выступали, с одной стороны, в роли разрушителя тоталитарного режима С. Хусейна с его непредсказуемой внешней политикой и опасными арсеналами оружия, а с другой — они ратовали за создание новой для Ирака модели демократического общества. При этом не учитывались многие, объективно сложившиеся в этой стране, обстоятельства и факторы, прежде всего национальные и конфессиональные особенности. Вариант прихода к власти в Багдаде другого авторитетного иракского лидера или коллективного национального органа не рассматривался. Альтернативы диктаторскому правлению С. Хусейна, опиравшемуся на тикритский клан, суннитскую верхушку иракского общества и баасистскую идеологию панарабизма, американцы, как показали дальнейшие события, даже не искали. Их вполне устраивал марионеточный проамериканский режим с ограниченными возможностями. Они представить себе не могли, что, пришедшее к власти в Ираке демократическим путем арабо-шиитское большинство, также как и арабо-суннитское меньшинство, окажутся расколотыми на множество враждующих между собой военно-политических группировок и в стране, несмотря присутствие значительного контингента вооруженных сил США и их союзников, воцарятся на долгое время насилие и хаос. Расчеты американцев на эффективное коалиционное иракское правительство на базе оппозиционных партий и групп в изгнании не оправдались. Примерно по той же схеме администрация США действовала и в Афганистане и также не смогла переломить там положение к лучшему. На этом фоне выгодно отличалась ситуация на севере Ирака, где США сделали ставку на союз двух ведущих традиционных партий иракских курдов ДПК и ПСК, которые пользовались широкой поддержкой со стороны населения северных провинций. Стало очевидным, что в Иракском Курдистане уже к 2002 г. была достигнута относительная стабильность и созданы условия для дальнейшего планомерного социально-экономического развития региона. Практика показала, что только опора на местных фактических лидеров может прекращать междоусобные войны и насилие в зонах региональных конфликтов. И наоборот, слабые, привнесенные извне, и, не пользующиеся авторитетом у широких народных масс, марионеточные режимы провоцируют новые вооруженные конфликты и способствуют созданию, так называемых «зон безвластия и хаоса», в которых находят свое пристанище международные террористы, наркобароны и лидеры организованной преступности[515].

После трагических событий 11 сентября 2001 года американским политическим кругам стало очевидным, что «политические, социальные и экономические проблемы других стран имеют прямое воздействие на национальную безопасность Америки»[516]. Уже в декабре 2002 года государственный секретарь США К. Пауэлл указал на появление опасных для человечества исламистских экстремистских движений. Американский исследователь А. Ричардс в своих статьях не случайно подчеркивал. что «нынешняя обстановка на Ближнем и Среднем Востоке, ведущая к экстремизму, весьма сложна, поскольку состоит из экономических, социальных, политических и культурных составляющих. Дополнительные сложности вытекают из того, что социо-экономические силы, управляющие радикализмом, внутренние и внешние»[517]. Словом, американские политические и военные круги связывали возникновение экстремистских группировок с социо-экономическими факторами. С целью предотвращения использования военных, финансовых и сырьевых ресурсов Ирака диктаторским режимом и экстремистскими группировками типа «Аль-Каиды» США приступили к подготовке военной операции против С. Хусейна, который обвинялся в нарушении прав человека, массовом уничтожении мирных жителей (иракские курды и арабы-шииты), нарушении международного прана в ходе агрессии против Ирана и Кувейта, связях с «Аль-Каидой» и т. д. Формальным поводом для вторжения войск США и их союзников в Ирак послужили, якобы имевшиеся в тот период в западных спецслужбах, сведения о наличии у Саддама Хусейна арсеналов оружия массового уничтожения, которые он тщательно скрывал. Следует заметить, что позднее эти данные не нашли своего подтверждения и, более того, выяснилось, что все они были сфабрикованы в недрах западных спецслужб с целью оправдать в глазах мировой общественности иностранное военное вторжение в Ирак.

Концептуальные положения новой ближневосточной стратегии Вашингтона содержались в докладе «Стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов», утвержденной Конгрессом США в 2002 г. В ней обосновывалось намерение Вашингтона «защищать мир во всем мире, борясь с террористами и тиранами». Иракский ражим, по мнению администрации Дж. Буша, полностью подпадал под это определение. Выбор средств замены тоталитарных режимов на демократические (прозападные) Вашингтон решал по своему усмотрению и, как правило, без учета мнения местного населения, ООН и других авторитетных институтов мирового сообщества.

В случае с Ираком, США учли и тот фактор, что диктаторский режим Саддама Хусейна не пользовался авторитетом даже в арабских и исламских государствах. Однако против военного пути решения проблемы С. Хусейна выступали Лига арабских государств, Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива, Организация исламская конференция, Китай, страны Европы во главе с Россией, Францией и Германией. В этой ситуации в двойственном положении оказались лидеры иракских курдов. С одной стороны, они приветствовали ожидавшееся вторжение войск США и их союзников в Ирак, с другой — не скрывали своих опасений по поводу последствий крупномасштабных военных операций на территории Ирака и по вопросу будущего государственного устройства страны. По их представлению, только тесное сотрудничество оккупационных властей с теми иракскими оппозиционными силами, которые много лет боролись против диктатуры С. Хусейна, могло обеспечить стране стабильность в переходный период. Они справедливо полагали, что попытки США установить в Ираке модель власти по типу западных демократий неизбежно вызовут сопротивление в маргинальных арабских и исламистских кругах иракского общества и сопредельных государствах и дестабилизируют обстановку в стране и регионе в целом. Представление о будущем своей страны курды изложили в проекте конституции Иракского Курдистана, принятом на сессии объединенного парламента в Эрбиле в 2002 г., определившим политическую систему Курдистана как «многопартийную, плюралистическую, парламентскую и республиканскую». Источником власти провозглашался народ Иракского Курдистана, состоящий, по конституционному определению, «из курдов и национальных меньшинств: туркоманов, ассирийцев, халдеев, арабов и др.». В качестве официального языка в Курдистане провозглашался курдский, в качестве общегосударственного — арабский; за туркоманским, ассирийским и другими местными языками признавался статус «языков культуры и образования для тех, кто говорит на них». Столицей будущего Курдистана предлагалось выбрать Киркук. Гражданам Иракского Курдистана гарантировались все общедемократические права и свободы. Президент курдской автономии должен был назначать премьер-министра, который формирует правительство, утверждаемое парламентом. В состав правительства должны были входить и представители национальных меньшинств. Вводилось положение о приоритете конституции Курдистана перед федеральными законами, что фактически означало не столько федеративное, сколько конфедеративное устройство будущего Ирака. Сюда же можно отнести и весьма значимую статью, провозглашавшую право курдов на самоопределение в случае изменения структуры федерации без согласования данного решения с курдскими региональными властями.

По мнению курдских лидеров, федерализм — это такая форма территориально-политического устройства, при которой Иракский Курдистан должен был стать полноправным субъектом федерации. Теоретически для Ирака было возможно осуществление двух видов федерации: мажоритарная (также известная как мононациональная, неэтническая, территориальная или административная) и этническая (известная как мультинациональная или плюралистическая). Соединенные Штаты Америки представляют собой первый тип федеративного устройства, а Швейцария и Канада — второй. Первая модель подразумевает большую централизацию чем вторая. Арабским шиитам более импонировал первый тип федерализма, поскольку он позволял им сосредоточить в своих руках максимальную власть как во всем Ираке за счет численного большинства арабов-шиитов пропорционально их представленного во всех ветвях власти в центре, так и в своем субъекте[518] (южная часть Ирака). Курды же отдавали предпочтение второму типу федерализма, поскольку он предоставлял им больше возможностей сохранять этническую принадлежность и защищать свои политические, экономические, социальные, культурные и другие права. Вторая модель федерализма, по мнению курдских лидеров, не препятствовала постепенному продвижению к обретению все большей независимости от Багдада.

Если у иракских арабов-шиитов и курдов возникли разногласия лишь по типу федеративного устройства будущего Ирака, то иракские арабы-сунниты с самого начала рассматривали обе предлагаемые модели федерализма как систему, способную принести Ирак к распаду по этноконфессиональному признаку. Они также полагали, что федерализм может ограничить доступ арабам-суннитам к национальным нефтяным и газовым месторождениям, поскольку все они расположены на шиитском юге и курдском севере страны.

Отдавая предпочтение модели этнического федерализма, курды поначалу полагали, что в постсаддамовском Ираке при относительно слабом центральном правительстве будет два субъекта федерации: курдский и арабский. Однако, после свержения Саддама Хусейна стало очевидным, что неизбежен раскол Ирака и по конфессиональному признаку, так как иракские арабы оказались неоднородными в религиозном отношении, и субъектов федерации могло быть уже не меньше трех (курды. арабы-шииты и арабы-сунниты). Последующие события, показали, что и это не предел. Волна насилия и безвластия захлестнула Ирак. Наиболее неблагополучно с безопасностью стало в ценральных и южных районах страны, хотя отдельные террористические акты имели место и в КАР. Вооруженные столкновения все больше приобретали характер затяжной гражданской войны. Борьба уже шла не только между шиитами и суннитами или между иракцами и оккупационными войсками, но и внутри шиитского и суннитского лагерей между различными военно-политическими группировками и кланами. На территории Ирака активизировались и международные террористические организации исламистского толка («Аль-Каида» и др.), свою лепту в дестабилизацию военно-политической обстановки в Ираке вносили арабские экстремистские организации (ваххабиты) и иранские спецслужбы. Силовые структуры нового иракского руководства и коалиционные войска оказались бессильными остановить захлестнувшие страну массовые акты насилия и кровопролитие.

Что касается непосредственно Иракского Курдистана, то там события развивались следующим образом. В ходе военной операции Многонациональных сил в марте-апреле 2003 г. курдские военизированные отряды пешмерга вместе с американскими воинскими частями установили контроль над северным Ираком — городами Мосул и Киркук с прилегающими районами. Американское командование через несколько дней после завершения военной операции призвало курдов покинуть Киркук, но они предпочли сохранить контроль над этим стратегически важным городом.

В целом, период с начала 90-х годов XX века до военной операции коалиционных сил в целях свержения режима С. Хусейна стал одним из важнейших этапов курдского национально-освободительного движения. Совпадение интересов США и иракских курдов на том временном отрезке привело КАР к расширенной автономии (полунезависимости) под американским покровительством. Уже в 1992 г. курдам удалось сформировать региональное правительство Курдистана и стать перед новыми геополитическими и геостратегическими вызовами. Поддержка со стороны США иракских курдов в их борьбе с режимом С. Хусейна вовсе не означала изменения позиции союзника США в регионе Турции по отношению к курдской проблеме в целом и к расширению рамок автономии иракских курдов, в частности, Анкара выступала за сохранение Ирака в его сложившихся к тому времени границах в качестве унитарного государства, где курды являются одним из национальных меньшинств. Большими раздражителями для руководства Турции оставались стремление иракских курдов узаконить присоединение к КАР Киркука и продолжающаяся деятельность на севере Ирака турецкой антиправительственной ПРК. Не просто складывались отношения новых властей КАР с Ираном и Сирией, которых сам факт тесного сотрудничества М. Барзани и Дж. Талабани с администрацией США, а также опасение за возможную активизацию курдов в своих странах, вынуждали настороженно относиться к лидерам иракских курдов и бойкотировать развитие региональных связей с КАР. В этих условиях лидеры иракских курдов вынуждены были в какой-то мере пересмотреть свои взгляды на поддержку зарубежных национально-освободительных движений курдов. Более того, из тактических соображений с повестки дня был снят лозунг провозглашения независимого Иракского Курдистана. Упор был сделан на постепенное и поэтапное расширение рамок автономии иракских курдов с сохранением хороших отношений с Багдадом, Анкарой, Тегераном и Дамаском.

Становление полноправной автономии иракских курдов осложнялось не только внешними неблагоприятными факторами, но и сохраняющимися внутренними противоречиями между двумя ведущими политическими партиями КАР. Несмотря на состоявшиеся в мае 1992 года региональные парламентские выборы, формирование регионального правительства в июле того же года, провозглашение в октябре 1992 года статуса КАР как субъекта федерации будущего Ирака и объявление об объединении вооруженных отрядов пешмерга Барзани и Талабани, противоречия между членами Фронта Иракского Курдистана и двумя ведущими курдскими партиями ДПК и ПСК все же сохранялись. Подлинного политического и военного объединения иракских курдов на тот период достичь не удалось.

В зарубежных научных кругах даже развернулась полемика по вопросу о том, может ли КАР стать субъектом будущей иракской федерации или об этом говорить пока еще рано. Так, Р. Олсон был склонен полагать, что образование самостоятельных органов управления давало основание на признание фактического существования курдского субъекта иракской федерации[519]. М. Гантер, пошел дальше и заявлял, что курды на севере Ирака к тому времени уже создали де-факто собственную государственность[520].

Однако на деле ведущим курдским политическим силам к тому времени даже не удалось добиться полного единения после подписания в 1998 г. Вашингтонского соглашения[521]. Тем не менее, лидеры иракских курдов все же заручились поддержкой США и их западных партнеров в деле свержения режима С. Хусейна и получили санкцию Вашингтона на формирование региональных курдских структур власти в «зоне безопасности» (правительства, парламента и других органов КАР, не имевших к тому времени законодательно оформленного правового статуса).

Хотя после войны в Персидском заливе режим С. Хусейна в Ираке и сохранился, весьма важные политические сдвиги в регионе все же произошли. Ирак был существенно ослаблен в политической, военной и экономической областях, перестал быть доминирующей страной в регионе. Вместе с тем, последствием военной операции США в Персидском заливе стало новое обострение курдской проблемы. Создание США и их союзниками на севере Ирака «зоны безопасности» способствовало возникновению объективных предпосылок не только к воссозданию автономии иракских курдов, но и повсеместной активизации курдского национально-освободительного движения, в первую очередь в Турции и Иране. Вашингтон не был категоричен в вопросе будущего статуса Иракского Курдистана вплоть до возможности образования в северном Ираке курдского независимого государства, но при этом он не давал иракским курдам никаких официальных гарантий из-за опасений лишиться в лице Турции важного союзника в его ближневосточной политике. Ведь для турок основная суть проблемы самоопределения Иракского Курдистана обусловливалась их опасениями возможностями повторения аналогичных процессов и в Восточной Анатолии (Турецком Курдистане).

Как известно, попытки турецких властей силой решить курдскую проблему и покончить с деятельностью оппозиционной ПРК послужили серьезным препятствием для вступления Турции в EС. В результате возникла также напряженность и в турецко-американских отношениях. Этот исторический отрезок времени завершился в марте 2003 года, когда под предлогом борьбы с международным терроризмом и необходимостью свержения тоталитарного режима С. Хусейна, обладающего запасами ОМУ, в Ирак вторглись войска американо-британской коалиции.

Как известно, иракские курды полностью поддержали действия США и их союзников и приняли самое активное участие и этой военной операции. Уход с политической арены Ирака баасистского тоталитарного режима стал важнейшим событием в истории национально-освободительного движения иракских курдов и создал благоприятные условия к законодательному оформлению широкой курдской автономии в рамках нового Ирака.

4. Участие курдов в политическом процессе в Ираке в 2004–2005 гг. в условиях оккупации страны иностранными войсками во главе с США

Курдские представители, входившие в Управляющий совет Ирака, предлагали, не дожидаясь созыва конституционной ассамблеи, в кратчайшие сроки решить вопрос о федеративном государственном устройстве Ирака. Согласно предложенному курдами проекту закона коалиционная администрация должна была передать суверенитет иракскому временному правительству, которое могло бы быть создано до конца июня 2004 года. Выборы в парламент, который и должен был принять новую конституцию, они предлагали провести до конца 2005 года. Кроме того, законопроект предусматривал расширенную автономию для курдов, включающую не только ту территорию, которая была подконтрольна ПСК и ДПК при С. Хусейне, но также, нефтеносную провинцию Таамим, части провинций Ниневия и Диала с якобы преобладающим курдским населением, а г. Киркук предлагалось сделать новой столицей Иракского Курдистана[522].

2 января 2004 г. начались переговоры М. Барзани и Дж. Талабани по ключевым вопросам будущего государственного устройства Ирака с представителем американской гражданской администрации в Ираке П. Бремером и его британским заместителем Дж. Гринстоком. В повестке для фигурировали вопросы об объединенном правительстве курдской автономии, о территориальном расширении Иракского Курдистана в рамках нового федеративного Ирака, а также о передаче суверенитета временному правительству, ответственному за подготовку конституции, уже до конца июня[523].

Американцы, по сути дела, согласились на разделение Ирака на арабскую и курдскую части и законодательное оформление широкой автономии для курдов вплоть до субъекта федерации. Однако пока велись эти переговоры, администрация Буша в Вашингтоне скорректировала сваю позицию по этому вопросу и приняла решение предоставить курдам лишь особый автономный статус, не отказываясь от этнического принципа возможного иракского федерализма в будущем[524].

Такое решение было продиктовано будто бы необходимостью передачи Ираку самоуправления до 30 июня 2004 г. Это означало, что Иракский Курдистан остается лишь автономией в существующих административных границах, якобы, из-за недостатка времени для политического объединения региональных органов власти в самой автономии и территориального ее расширения законодательным путем.

С подобным решением не согласились не только курды, но и другие политические силы страны. В Ираке усиливались антиамериканские настроения. C целью смягчения ситуации было решено ускорить подготовку временной конституции Ирака, которая могла бы регулировать сложные политические процессы в переходный период. Иракские курды представили «Проект региональной конституции Курдистана», датированный 19 февраля 2004 г., который состоял из шести статей. Первая из них провозглашала Иракский Курдистан самоуправляющимся регионом с самостоятельной законодательной, исполнительной и судебной властью. Важнейшим пунктом являлось определение границ самоуправляющегося курдского региона, в который должны были войти провинции Ниневия, Дахук, Эрбиль, Таамим (Киркук), Сулеймания и Диала, а также внутренние территории Ирака к северу и западу от бывшей «зеленой линии», существовавшей до 18 марта 2003 г. Вторая статья касалась сохранения национальной гвардии Иракского Курдистана (отрядов пешмерга), обеспечивающих безопасность самоуправляющегося региона, и, не входящих в состав вооруженных сил Ирака. Третья статья определяла приоритет курдов над использованием природных ресурсов самоуправляющегося региона. Четвертая статья содержала принципы налоговой системы. В пятой статье констатировалось, что временная конституция будет работать на территории Иракского Курдистана, если ее одобрит большинство его населения путем референдума. Последняя статья гласила, что временная конституция будет действовать на переходный период[525]. Этот документ, разработанный и одобренный руководством ведущих политических партий иракских курдов ПСК и ДПК, вызвал возражения не только курдских политических оппонентов-арабских суннитов и шиитов, но и администрации Дж. Буша. Последняя обратилась к курдам с предложением о смягчении их позиций в данном проекте, ссылаясь на необходимость учета интересов арабов и национальных меньшинств северного Ирака. Американцы высказались за то, чтобы курдские отряды самообороны (пешмерга) стали частью национальных вооруженных сил Ирака и были бы подконтрольны федеральному правительству. Они аргументировали это тем, что сохранение региональных вооруженных формирований создаст прецедент для других частей страны, в особенности для иракского юга, где доминируют арабы-шииты, милиция которых насчитывала к тому времени свыше 10 тыс. человек, контролируемых Высшим советом исламской революции Ирака[526].

Курды потребовали также оставить в Иракском Курдистане светское правление и настаивали на праве свободно отклонять законы центральных органов власти, основанные на мусульманском праве; отказывались вводить на территории курдской автономии общеиракскую судебную систему. Представители арабских группировок, в свою очередь, выразили негативное отношение к запрашиваемому курдами статусу своего региона, опасаясь, что курды легко преобразуют его в статус мини государства на севере Ирака со своей законодательной и исполнительной властями, собственной армией, налоговой системой, судебной властью и контролем над нефтяными месторождениями региона. Иракские арабы рассматривали предложение курдов как первый шаг к распаду страны. Они считали, что это не будет способствовать дальнейшей интеграции иракской нации. Арабские сунниты, живущие к югу от курдского региона, куда они были переселены С. Хусейном, были озабочены тем, что туда вернутся ранее насильственно выселенные курды и им придется возвращаться к местам прежнего проживания. Иракские арабы-шииты, составлявшие около 60 % населения страны, живущие преимущественно в Багдаде и на юге страны, полагали, что требования курдов ослабляют федеральные органы власти, в которых они рассчитывали играть и дальше доминирующее положение[527].

Эти разногласия все больше накаляли обстановку в стране и могли привести к непредсказуемым последствиям. Поэтому представители американской администрации обратились к курдам с настоятельной просьбой об отсрочке реализации некоторых их требований. Однако курдские лидеры заявили, что их требования и так являются компромиссным вариантом, поскольку в процессе их разработки они находились под сильным давлением со стороны своих избирателей, настаивавших на бескомпромиссной позиции курдов на переговорах по временной конституции. Дж. Талабани мотивирован жесткость своей позиции тем, что накануне два миллиона курдов поставили свои подписи под петицией за референдум о полной независимости Иракского Курдистана[528].

Американская администрация продолжала призывать курдов к компромиссу. Представители США подчеркивали, что, достигнутый статус Иракского Курдистана может быть сохранен до того времени, пока не будет принята новая конституция страны. На это курдские лидеры отвечали, что будут опротестовывать заявление Бремера о предоставлении Иракскому Курдистану «полу-автономии» и настаивать на подлинной автономии. Кроме того, они хотели сохранить свои вооруженные силы и право сбора налогов на автономной территории. Они также требовали контроля над доходами от добычи нефти в Киркуке и Ханакине, двух центрах нефтедобычи, которые американцы не признавали частью курдской территории[529].

В ходе сложнейших переговоров, казалось, был выработан компромиссный вариант временной конституции Ирака. 1 марта 2004 года Управляющий совет в целом одобрил ее текст. Но неожиданно арабы-шииты отказались ее подписывать из-за несогласия по вопросам о роли ислама в стране, положения женщин и статуса курдской автономии. Арабы-шииты полагали, что текст временной конституции умаляет их положение в политической жизни страны и ущемляет роль ислама. Курдские лидеры резко отреагировали на требования шиитов, заявив, что те желают лишить курдов автономии, и стали намекать на влияние иранских фундаменталистов на позицию иракских шиитов. Курды требовали отделить ислам от государства, а шииты настаивали на обратном. Последние предлагали, чтобы в новом Ираке президентом был араб-шиит, а вице-президентом — курд и араб-суннит, но с этим не соглашались курды и арабы-сунниты. Все-таки большинство их этих разногласий удалось урегулировать. «Никто не получил то, чего хотел, но все были счастливы», — заявил один из иракских политиков того времени Салем Челеби[530].

5. Реализация интересов курдов во Временной конституции Ирака

Принятый Временным управляющим советом Ирака 8 марта 2004 года 25-страничный документ Временной конституции Ирака был опубликован на арабском и английском языках. Этот основной документ, который должен был действовать на переходный период до 31 декабря 2005 года, закреплял основные положения о функционировании временных органов государственной власти, определял полномочия переходных властей, предоставлял гражданам целый ряд важнейших прав и свобод, а также определял порядок и сроки формирования нового правительства и парламента на основе уже постоянной конституции[531]. Согласно этому документу система правления в новом Ираке должна была быть республиканская, федеративная, демократическая и плюралистическая. Федерализм основывался на географических и исторических принципах и разделении властей. Предполагалось, что иракская армия будет подконтрольная иракскому гражданскому политическому руководству. Ислам будет государственной религией и послужит основой законодательства. Закон признавал мусульманскую идентичность большинства иракского народа и гарантировал гражданам страны свободу вероисповедания. Официальными языками признавались арабский и курдский. В стране провозглашалось равноправие. Курдское региональное правительство признавалось как официальное региональное правительство в рамках единого Ирака. Предусматривалось, что оно продолжит исполнять большинство функций, осуществляемых им ранее. Намечалось провести выборы в провинциальные советы и в Курдскую национальную ассамблею одновременно с выборами в Национальную ассамблею Ирака, не позднее 31 января 2005 г.[532]

Следовательно, Временная конституция носила в значительной степени рамочный характер и в общих чертах решала такие болезненные вопросы, как роль ислама, равноправие и самоуправление Иракского Курдистана. «Она позволяла любой из 18 провинций решать вопрос о присоединении к федеративному государству, — сказал С. Челеби. Открываются двери для шиитов, доминирующих в южных провинциях, для объединения в свой собственный регион, равно как для курдской самоуправляющейся зоны на севере»[533].

Об этом, в частности, говорил и государственный секретарь США К. Пауэлл, отмечавший, по американцы дают возможность иракцам самим решать свою судьбу, а курды остаются в рамках единого Ирака. Он также сказал, что ему понятны устремления курдов объединить этнические и географические границы, но, по его мнению, очевидно, что Иракский Курдистан должен остаться частью Ирака. Почти тотчас же после этого в американской печати было опубликовано сообщение, что руководство Ирака и американские представители достигли соглашения о том, что курдский регион на севере страны получит статус «полу-автономии», что означало отказ американцев признать на данном этапе легитимность расширенной автономии Иракского Курдистана[534].

Иракские курды опасались изменения американского курса в регионе после очередных президентских выборов в США и торопились с законодательным оформлением статуса Иракского Курдистана. Вместо с тем, нельзя не признать, что отклонение некоторых требований курдов на том этапе позволило избежать внутреннего и регионального конфликтов, катализатором которых мог бы стать курдский фактор. Американцы были вынуждены затормозить процесс курдского самоопределения из-за интенсивности террористических акций против коалиции в Ираке, протеста со стороны Турции, отсутствия единства внутрииракских политических сил и по ряду других, не менее важных, причин, как, например, начинавшая предвыборная кампания в самих США.

Временная конституция Ирака носила учредительный характер, поскольку она была нацелена на создание совершенно новых органов государственной власти и формирование основ новой правовой и политической системы страны. В разработке текста этого документа принимали участие, главным образом, американские конституционалисты и в весьма незначительной местные юристы и политологи. Результатом явилось то, что многие американские чиновники и ученые «властно прописали в этой конституции не только то, какими должны быть новые политические обязательства Ирака, но и то, что оккупирующая держава посчитала для себя наиболее приемлемым»[535].

Временная конституция провозгласила Ирак республиканским демократическим федеративным государством, гарантирующим своим гражданам демократические права и свободы. Был признан многонациональный характер государства, арабский народ объявлялся «неотделимой частью арабской нации». Конституцией гарантировалось также использование в образовательных и учебных заведениях языков всех народов, проживающих на территории страны.

Статья 84 «Закона» касалось непосредственно Курдистана. B ней говорилось, что Национальная ассамблея Курдистана может вносить поправки к любому федеральному закону на курдской территории с оговоркой, что эти поправки не должны затрагивать сферы, находящиеся в компетенции федеральных властей, к которым были отнесены внешняя, монетарная и финансовая политика, национальная безопасность и управление природными ресурсами[536].

«Закон» встретил далеко не однозначное к себе отношение со стороны представителей основных общин иракского населения. Так, арабы-шииты выразили свое резко отрицательное отношение к статье 61, которая гласила, что «итоги референдума по проекту постоянной конституции считаются положительными, если она получит одобрение народа, т. е. не будет отвергнута 1/3 избирателей в трех и более провинциях». Это положение «Закона» арабы-шииты сразу ассоциировали с курдами, составляющими большинство жителей трех северных провинций, которые, как полагали арабы-шииты, и могли бы воспользоваться данным конституционным правом. Руководство арабской политической организации ВСИРИ изложило в этой связи свою позицию в специальном «пояснении», в котором говорилось: «…наше несогласие с упомянутой формулировкой не ставит перед собой задачу преградить дорогу нашим братьям курдам в осуществлении федерализма или противодействовать им в праве на самоопределение или в праве на управление делами в Курдистане или в других вопросах… Мы подтверждаем, что у курдского народа есть полное право на это… Наши возражения заключаются лишь в том, что эта статья может закрыть дорогу, перед созданием конституционной власти, ввергнет страну в заколдованный круг и будет держать ее в постоянном переходном периоде. Когда мы даем право трем провинциям перекрыть дорогу подавляющему большинству населения страны, то это означает, что менее 10 % народа блокируют решение подавляющего большинства иракцев — курдов ли, арабов ли, суннитов, шиитов, туркоманов и других»[537]. А это, отмечается в «пояснении», и влечет за собой роспуск Переходной национальной ассамблеи Ирака, выборы новой ассамблеи, которая выработает новый проект конституции, и все пойдет по «заколдованному кругу, из которого нет выхода», и «страна надолго останется в условиях переходного законодательства»[538]. Духовный лидер шиитов Али ас-Систани объявил Временную конституцию «не имеющим силы документом». По его оценке, любой закон, принятый в переходный период, будет иметь юридическую силу только после одобрения Национальной ассамблеей, избранной народом»[539]. Шиитское руководство настаивало также на том, чтобы будущий президентский совет состоял из пяти человек (три араба-шиита, араб-суннит и курд), а не из трех, как было записано в Законе (араб-шиит, араб-суннит и курд).

Свое недовольство Временной конституцией высказали и арабские суннитские лидеры, заявившие, что она «была написана под диктовку США, а подписавшие ее члены ВУСИ, назначенные американскими оккупантами, не являются законными представителями иракского народа»[540].

Многие в Ираке воспринимали предоставленные курдам Временной конституцией права как чрезмерные, а закрепление этих прав в основном законе государства — как прямое давление американской администрации, открывавшей путь к созданию в перспективе самостоятельного Курдистана.

В принятой Временной конституции Ирака формально были закреплены все права, которыми де-факто обладали области КАР на территории трех провинций: Дохук, Эрбиль и Сулеймания. В ней была признана выдвинутая курдами идея федеративного устройства будущего государства, почти полностью включена разработанная в проекте конституции Иракского Курдистана и реализованная на практике программа государственно-правового устройства региона как части федеративного иракского государства. За курдами закреплялось право иметь собственные вооруженные силы (пешмерга) под названием «национальная гвардия». Все это свидетельствовало об успехе многовековой борьбы курдов за свои суверенные права. Но это вовсе не означало, что по всем проблемам взаимоотношений Багдада и Эрбиля были достигнуты окончательные договоренности. Оставался ряд важных принципиальных вопросов, требовавших для своего решения времени, выдержки и гибкого подхода обеих сторон. Среди них такие, как территория и административные границы иракского Курдистана, вопрос о статусе Киркука, возвращение в родные места насильственно депортированных саддамовским режимом курдов и прибывших на их место переселенцев-арабов. Также было решено отложить решение вопросов, связанных с разграничением полномочий между центральными и региональными властями и с принципами распределения доходов от добычи, переработки и транспортировки нефти и таможенных сборов, что должно было стать предметом особых переговоров[541].

Хотя во время подписания Временной конституции Ирака против предоставления статуса расширенной автономии Иракского Курдистана выступил один из лидеров иракских арабов-шиитов аятолла ас-Систани и это положение не вошло и окончательный вариант документа, курдам удалось в статьях 53 и 54 Переходного административного закона (ПАЗ) закрепить свое право на автономию Иракского Курдистана. Между тем, 28 июня 2004 года американцы передали управленческие полномочия иракскому президенту и поэтому срок действия ПАЗ завершился. У курдов начался новый этап борьбы за свой особый статус в рамках нового иракского государства.

Будущее Иракского Курдистана определила Резолюция 1546 Совета Безопасности ООН, принятая 8 июня 2004 года[542]. Эта резолюция была воспринята иракскими курдами и, в целом, курдской общественностью с большим неудовлетворением, поскольку она не гарантировала права курдов на самоопределение и не признавала легитимность существования в Иракском Курдистане регионального правительства, успешно функционировавшего последние 13 лет. Все это свидетельствовало о том, что мировое сообщество, не без влияния США и их союзников, воздержалось от предоставления Иракскому Курдиcтану международных гарантий и передала курдскую проблему на откуп самим иракцам. В резолюции также отсутствовало упоминание о положении ПАЗ, гарантирующее федеративную структуру будущего Ирака. Прекращение действия ПАЗ и принятие СБ ООН резолюции 1546 вызвали оживленную полемику в курдских политических и общественных кругах. Высказывалось даже мнение, что «в последние 80 лет территориальная целостность Ирака была фикцией, и государство не было способно гарантировать населению политическую и социальную стабильность»[543].

Идея курдской независимости была поддержана Курдско-американским образовательным обществом, возглавляемым А. Рашиди-Кельхором. Он высказался за то, чтобы курды представили на рассмотрение курдского парламента Декларацию независимости, поскольку они созрели как государствообразующая нация и доказали свою способность самостоятельно заниматься социальной и экономической деятельностью. Президент этого общества призвал соседние государства (Турцию, Иран и Сирию) отказаться от противодействия намерениям иракских курдов и признать независимость Иракского Курдистана[544]. Вместе с тем, группа курдских общественных деятелей направила Дж. Бушу письмо, в котором было отмечено, что резолюция СБ ООН № 1546 игнорирует Переходный административный закон. Они высказали свое твердое убеждение, что только в рамках федеративного государства курды могут обрести относительную свободу и оградить себя от вмешательства Багдада во внутренние дела КАР[545].

Официальные представители иракских курдов заявили, что целостность Ирака зависит от того, будут ли включены во Временную конституцию требования курдов о федерализме. Сменивший Б. Салеха на посту премьер-министра Курдского регионального правительства Омар Фаттах заявил, что курды восприняли с большим подозрением передачу американцами власти иракским представителям. По его словам, курды боролись за то, чтобы положение о статусе самоуправления Иракского Курдистана было зафиксировано в новой иракской конституции, которая должны была быть принята осенью 2005 года. Курдов также настораживало то, что вначале ни один курдский лидер не занял ключевых постов в новом иракском руководстве. В то же время, О. Фаттах призвал иракских курдов продолжить борьбу за свои права в рамках существующего иракского государства и не торопиться с требованиями о предоставлении иракским курдам полной независимости. Курдские лидеры М. Барзани и Дж. Талабани также выразили готовность продолжить диалог с новыми центральными властями Ирака с целью достижения договоренностей по всем спорным вопросам[546].

Процесс становления новой власти в Багдаде и реформа всей иракской системы управления в центре и на местах сопровождались и дальше острой политической и этноконфессиональной борьбой. Так, курдов пытались обвинить в участии а совместных с американцами боевых действиях против арабов в районе населенного пункта Фаллуджа. Курды не скрывали фактов своего взаимодействия с войсками США в ходе свержения режима С. Хусейна и не разделяли мнения многих арабских деятелей, призывающих народ Ирака рассматривать войска США и их союзников как оккупантов. В то же время. Талабани подчеркивал, что быть союзниками США не означает, что курды могут стать марионетками в чьих-либо руках (yes-men). Курды также неоднозначно относились к деятельности США и их союзников в Ираке и регионе в целом. Они прекрасно понимали, что администрация США решает здесь, прежде всего, свои задачи и защищает курдов только в той мере, в какой это отвечает национальным интересам США. Никаких иллюзий в отношении прагматичности американского внешнеполитического курса в Ираке и вокруг него иракские курды не питали. Их лидеры в целях закрепления особого статуса Иракского Курдистана были вынуждены искать компромисс не только с администрацией США, но и с различными группировками арабов-шиитов и арабов-суннитов, а также пытались наладить добрососедские отношения с враждебным внешним окружением (Турция, Иран и Сирия)[547].

Главными задачами для иракских курдов на новом этапе стали: добиться своего достойного представительства в центральных органах власти пропорционально численности курдского населения, законодательного закрепления имевшихся у иракских курдов на тот период прав и свобод, решения социально-экономических проблем автономии (восстановления разрушенных войной инфраструктуры и промышленности, справедливого распределения доходов от нефти, водных ресурсов и таможенных сборов).

Решение же ключевых конституционных вопросов курды, как и представители других этноконфессиональных групп и общин Ирака, связывали со стабилизацией обстановки в стране, продолжением политического процесса в Ираке, завершением переходного этапа, созданием и становлением постоянных органов власти на основе новой конституции страны, в которой, как ожидалось, будет окончательно закреплена форма государственного устройства Ирака.

Очередным важным этапом развития политического процесса в стране стали выборы в Переходную национальную ассамблею (ПНА), состоявшиеся 30 января 2005 года. На эти выборы основные иракские политические группировки шли блоками, между которыми и распределились места в парламенте.

6. Выборы в иракский парламент и законодательное оформление автономного статуса Иракского Курдистана

Выборы в иракский парламент, которые состоялись 30 января 2005 года, иракские курды рассматривали как наиболее важное событие после свержения весной 2003 г. режима Саддама Хусейна. Многие из них были склонны полагать, что после объявления их результатов начнется новый этап борьбы за самоопределение Иракского Курдистана.

Курдские автономисты планировали получить как можно большее число мест в новом иракском парламенте и сформировать влиятельную фракцию, провести своего кандидата на должность президента или премьер-министра страны. При этом в качестве очередной задачи курды ставили разработку новой постоянной конституции страны, в которой будет зафиксирован федеративный статус нового государства и определено особое правовое положение иракских курдов. Их лидеры надеялись, что границы Иракского Курдистана будут соответствовать его конфигурации, сложившейся до начала процесса насильственной арабизации севера Ирака в период правления С. Хусейна. Следует отметить, что курдам к тому времени удалось добиться большинства на выборах в местные органы власти в провинции Таамим (г. Киркук) и продемонстрировать, что именно курды составляют большинство в этом стратегически важном нефтеносном районе[548].

Список кандидатов в иракский парламент включал примерно 50 % представителей ДПК и 50 % представителей ПСК. Остальным курдским политическим и общественным организациям досталось всего лишь несколько мест. Этот принцип последними был объявлен недемократичным и ДПК и ПСК стали упрекать в авторитаризме. Когда шло голосование за кандидатов в иракский парламент, курдские интеллектуалы, возглавляемые известным поэтом Шерко Бекасом, поставили неофициальные урны за пределами избирательных участков для проведения референдума о независимости. Оказалось, что из 3-х млн. избирателей-курдов, 1,7 проголосовали за независимость[549]. Это объяснялось устойчивостью убеждения курдов в том, что нахождение Иракского Курдистана в составе объединенного Ирака при численном доминировании арабского этноса может вернуть курдов к их прежнему угнетенному положению и приведет к новой гражданской войне и геноциду курдов.

Как и ожидалось, после формирования временного парламента и принятия временной конституции о правах курдов в Багдаде и Вашингтоне как будто забыли. Курдская общественность подвергла резкой критике позицию премьер-министра И. Алави, гарантировавшего им только 10 % бюджетных отчислений вместо запрошенных 25 %. Другая часть оппозиционно настроенных новым иракским властям курдов призывала США и их союзников повернуться вновь лицом к курдам. В частности, они требовали гарантированной реализации статьи 58 Временной конституции, которая предусматривала возвращение насильственно выселенных Саддамом Хусейном курдов к местам их прежнего жительства. Кроме того, эта часть курдской общественности выражала свое возмущение тем, что к участию в выборах не были допущены курдские партии, в названиях которых фигурировало слово «независимость». Некоторая часть внутрикурдской оппозиции выступала также за бойкот предстоящих парламентских выборов в Ираке[550].

За независимость выступали и курды проживавшие в глубинке и сохранявшие традиционные общественные отношении. Несмотря на широкий спектр взглядов на будущее положение курдов в Ираке и призывы курдской оппозиции к бойкоту выборов, автономистам удаюсь добиться 96 % явки избирателей на избирательные участки. Как и ожидалось, большинство мест в новом иракском парламенте получили арабы-шииты, курды, воспользовавшись частичным бойкотом выборов со стороны арабов-суннитов, стали второй по численности парламентской фракцией. Как уже указывалось выше, на проводившихся одновременно выборах в муниципальные органы Киркука курдский блок обеспечил себе 68 % голосов. Это вселило надежду курдам получить и конечном итоге до четверти мест в иракском парламенте[551].

После выборов в парламент Ирака планировались выборы и в региональный парламент Иракского Курдистана с завершением объединительного процесса парламентов и администраций ДПК и ПСК. Как известно, на тот период администрация М. Барзани оставалась в г. Эрбиле, а Дж. Талабани — в г. Сулеймании. Внутрикурдская оппозиция выступила с альтернативным списком кандидатов в курдский парламент и подвергла острой критике фактически сложившуюся двухпартийную систему власти в Иракском Курдистане как недемократичную и неспособную решать насущные проблемы всего курдского общества.

Таким образом, состоявшиеся выборы в парламент Ирака и намеченные на тот же период региональные выборы в парламент Иракского Курдистана стали очередным важным этапом в борьбе иракских курдов за свои права, хотя и выявили некоторые сохраняющиеся противоречия в курдском анклаве на севере Ирака. Естественно, что курдское общество на том этапе не было единым как в оценке действий центральных властей и своих лидеров, так и их союзников — администрации США.

М. Барзани и Дж. Талабани приходилось, с одной стороны, считаться с критикой своих действий со стороны соотечественников и, в то же время, пытаться выстраивать взаимовыгодные отношения с Багдадом, лидерами арабов-шиитов и арабов-суннитов, администрацией США и соседними государствами (Турция, Иран и Сирия). Только такая гибкая тактика при условии объединения усилий двух ведущих курдских партий могла обеспечить сохранение завоеванных позиций и автономного статуса Иракского Курдистана в рамках создаваемого нового иракского государства, предотвратить новые вооруженные столкновения и широкомасштабные террористические акты и создать условия для восстановления разрушенных войной инфраструктуры, экономики и социальной сферы региона.

Курды рассчитывали также на невмешательство Багдада в дела фиска на территории автономного Курдистана, который, по мнению курдских лидеров, сам сможет решить вопросы отчисления налогов в федеральный бюджет. Все важные для курдской автономии вопросы предлагалось зафиксировать в постоянной конституции страны, которую планировалось подготовить к середине августа 2005 года[552].

Весьма важным для курдов моментом стало выдвижение на пост президента Ирака одного из двух лидеров курдского национального движения — руководителя ПСК Джаляля Талабани. Хотя этот пост в Ираке являлся как бы вторым по важности после поста премьер-министра и больше представительским, чем функциональным, курды гордились тем, что впервые в истории Ирака президентом страны мог стать курд. Это как бы уравнивало их с арабами-суннитами, занимавшими прежде все высшие руководящие должности в Ираке.

Вопрос государственного устройства Ирака, определение статуса Иракского Курдистана и роль ислама в будущем государстве оставались ключевыми вопросами в период подготовки новой постоянной конституции страны. Определяющим при этом становилось мнение арабов-шиитов, которые представляли 60–65 % населения Ирака, заручились поддержкой 48,1 % голосов избирателей и получили большинство в парламенте.

Активность иракских курдов в период избирательной кампании по выборам в парламент страны позволила курдскому альянсу заручиться поддержкой 25,7 % голосов избирателей и обеспечить себе 75 из 275 мест в парламенте. Кроме того, Исламская партия Курдистана собрала 60 тыс. голосов, что позволило ей также получить 2 места в парламенте. Таким образом, всего курды получили 77 мест и по праву стали второй по численности фракцией в иракском парламенте. Ссылаясь на число избирателей-курдов, ряд аналитиков утверждал, что общая численность курдского населения давно превысила заявленные 20 % и составляет около 30 % от числа всех жителей Ирака[553]. Результаты парламентских выборов позволили иракским курдам пользоваться правом вето при формировании правительства, когда требовалось 2/3 голосов членов парламента для утверждения ключевых министров. Этим обстоятельством не замедлили воспользоваться американцы. Они подталкивали курдский блок в парламенте к сотрудничеству с теми депутатами, которые занимали четко выраженные прозападные позиции. К возможным союзникам курдов в парламенте относили блок умеренных арабов-шиитов во главе с С. Алави, которые получили на выборах 13 % голосов. Администрация США рассчитывала также использовать курдскую фракцию в парламенте как политический противовес во взаимоотношениях с арабскими националистами и исламскими фундаменталистами. Поэтому они поддержали принцип федерализма, аргументируя его тем, что эта система уже существует в Ираке де-факто: взять хотя бы курдскую автономию — этнически гомогенный, секулярный и умеренно традиционалистический регион. Директор американской организации «Реконструкция и гуманитарная поддержка» в Ираке Джей Гарнер, заявлял, что «интегрированный федеративный район будет иметь больше представителей (депутатов) от населения и будет лучше защищать конституцию от других централизаторских диктатур и тираний со стороны как арабских националистов, так и исламских фундаменталистов»[554].

Политическое лавирование позволило курдам и дальше успешно отстаивать в парламенте свои интересы и делать важные политические заявления. Наиболее острая борьба, как ожидалось, должна была развернуться между парламентскими фракциями по вопросу руководящего принципа новой иракской конституции, которую намечали принять к концу 2005 года. При этом курды были полны решимости настаивать на своих требованиях. «Мы не позволим, чтобы кто-либо лишил нас наших прав», — заявлял официальный представитель ДПК Фарадж аль-Хейдари[555]. Арабские сунниты угрожали бойкотом новых иракских властей и выступали против политической экспансии курдов во властных структурах Ирака. Они хотели видеть президентом страны своего представителя. Чтобы как-то сгладить назревающий конфликт М. Барзани в интервью одной турецкой газете заявил: «Мы хотим, чтобы арабы-сунниты были также вовлечены в политический процесс. Мы желаем, чтобы их представители вошли в правительство и участвовали в процессе подготовки новой конституции. Они будут готовиться к участию в новых выборах в текущем году»[556]. В то же время лидер ДПК подчеркнул свою готовность пойти на компромисс и с иракскими туркоманами по всем вопросам, кроме статуса Киркука. Такой же позиции придерживался и Дж. Талабани, считавший, что вопрос о принадлежности Киркука курдам является их «неоспоримым требованием»[557]. Претензии курдов на включение в состав KAP Киркука вызывали озабоченность не только у иракских туркоманов, но и в соседней Турции, которая покровительствовала им. Во время избирательной кампании в парламент Ирака разгорелась острая политическая борьба между курдами и туркоманами. Несмотря на финансовую и моральную поддержку со стороны Анкары, туркомаиы собрали лишь 93 тыс. голосов, что дало им возможность получить только 3 места в Национальной ассамблее (парламент Ирака). Аналогичные результаты имели место и на региональном уровне, в частности, на выборах в Киркуке туркоманы набрали 42 тыс. голосов из ожидавшихся 73 тысяч. Представители иракских туркоманов заявляли, что выборы были фальсифицированы и что численность туркоманов в Ираке составляет свыше 1 млн. чел., а в Киркуке они, якобы, составляют подавляющее большинство населения (до 80 %). Анкара призывала лидеров иракских курдов прекратить процесс изменения демографической ситуации в Киркуке (насильственное выселение туркоманов). В турецких СМИ время от времени высказывались высокопоставленные военные деятели о своей готовности воспрепятствовать «необоснованным претензиям курдов на Киркук»[558].

Опасение турецких властей тем, что центральное правительство Ирака будет, в конце концов, вынуждено согласиться с включением Киркука в Иракский Курдистан, приводило к дальнейшему осложнению турецко-иракских отношений и нарастающему военно-политическому и экономическому давлению Турции на Багдад и Эрбиль[559]. Не скрывали в Анкаре и своего недовольства пассивностью американского контингента войск в Ираке, который даже не пытался ограничить деятельность боевиков турецкой ПРК, базирующихся на севере Ирака. По мнению турецких властей, расширение границ Иракского Курдистана и повышение его автономного статуса неизбежно вызвало бы активизацию борьбы курдов за расширение своих прав в Турции и других странах с большими курдскими ареалами[560]. Для Анкары такое развитие событий было бы крайне нежелательным, поскольку попытки турецкого руководства решить курдскую проблему у себя в стране путем полной ассимиляции турецких курдов, составляющих 15–20 % населения Турции, к тому времени явно провалились. Эпизодические вооруженные столкновения боевиков ПРК с турецкими властями, демонстрации и другие формы протеста против национальной дискриминации, террористические акты — все это по мнению Анкары, могло приобрести характер широкомасштабных волнений и акций массового неповиновения турецких курдов при активизации поддержки извне, в частности, со стороны Иракского Курдистана.

В этих условиях администрация США предпочла и дальше занимать выжидательную и, как бы нейтральную, позицию в назревающем турецко-иракском и турецко-курдском противостоянии. С одной стороны Вашингтон не скрывал, что возможные военные операции Турции на севере Ирака крайне нежелательны, поскольку они могут привести к новым жертвам среди мирного населения и еще больше дестабилизировать обстановку в Ираке. С другой стороны, США не поддерживали деятельность боевиков ПРК и притязаний иракских курдов на Киркук. С учетом реально складывающейся обстановки, американцы попытались сгладить нарастающие противоречия между Анкарой и Эрбилем, а также поддержать сложившийся к тому времени баланс сил между курдами, арабами и туркоманами в провинции Киркук. Один из американских аналитиков даже заявил, что «если курды попытаются изменить статус Киркука, то Соединенные Штаты будут вынуждены направить туда военную силу. Но если Америка не сможет установить контроль над Киркуком, то она сама может оказаться в кризисном положении»[561].

Следовательно, по оценкам западных источников, попытки волевого изменения статуса Киркука могли стать причиной новых внутреннего и межрегионального конфликтов, в которые коалиционные войска вынуждены были бы вмешаться в качестве арбитра. Поэтому американские союзники иракских курдов предостерегали их лидеров от поспешных действий как в отношении Киркука, так и в требованиях о полной независимости. Подобных взглядов одно время придерживался и лидер ПСК Дж. Талабани, который говорил, что «он не видит другого пути для курдов, кроме как пути к курдскому независимому государству»[562]. М. Барзани в своих высказываниях был более осторожен. Несмотря на то, что по отдельным вопросам он также выступил за самостоятельность региональных властей, в частности, по вопросу распределения доходов от добычи нефти на территории КАР, лидер ДПК старался оградить соотечественников от поспешных действий и призывал курдов оставаться в новом демократическом Ираке. «Если курдский народ согласится остаться в рамках Ирака в той или иной форме федерации, то остальное население страны будет им благодарно», — говорил он[563].

В целом, США всячески поощряли сложившийся статус-кво на севере Ирака. Американские деловые круги широко обсуждали проблемы освоения уже разведанных и поиск новых нефтяных и газовых месторождений на севере Ирака. Для обеспечения интересов США Пентагон рассчитывал сохранить здесь свои базы и военное присутствие, как минимум, на ближайшие 50 лет[564].

Как считали представители американского крупного бизнеса, процесс демократизации Ирака, несмотря на временные трудности в связи с захлестнувшей страну волной насилия, стал свершившимся фактом и, скорее всего, приобретет необратимый характер. По их мнению, были созданы предпосылки для инвестиций в экономику и сельское хозяйство страны, где Курдистан в силу своей этнической однородности и относительной стабильности внутриполитической обстановки мог бы занять лидирующее положение. США и их западные партнеры надеялись в сжатые сроки провести реформы по демократизации курдского общества и либерализации экономики Иракского Курдистана, внедрить здесь современные технологии и западную модель менеджмента. Предполагалось также создать в Европе дом содействия Курдистану, в работе которого могли бы принять участие не только заинтересованные европейские деловые круги, но и бизнесмены из числа курдской диаспоры, проживающие на Западе.

Уже тогда администрация и представители военной верхушки США рассматривали Иракский Курдистан как стратегически важный для своих интересов регион. Также, как Филиппины, выполняющие роль плацдарма и стартовой площадки США в зоне Тихого океана, Иракский Курдистан мог бы по расчетам Пентагона выполнять аналогичную роль на Ближнем и Среднем Востоке. В связи с этим глава временной американской администрации в Ираке Джей Гврнер подчеркивал: «Курдистан может быть экономическим и демократическим маяком и курдам создадут все условия, экономические, политические, военные и т. д., для того, чтобы обеспечить нам их поддержку»[565]. По его словам, «ключевые стратегические инициативы США обязывали влиять на будущее Ирака. Одни из них мы можем выполнить сами, другие можно осуществить в партнерстве с новым правительством. Тот факт, что мы уже делаем это, только подчеркивает их важность»[566]. Одной из важных на тот период инициатив он видел в создании национальной стратегии Ирака, которая бы рассматривала Сирию и Иран как государства, враждебные развитию демократии в Ираке. «Нам необходима доктрина, подобная «доктрине Трумена», способная обуздать репрессивное исламистское влияние и терроризм в Ираке и вокруг него», — считал Гарнер[567].

Соединенные Штаты Америки и их западные партнеры связывали с обустройством Иракского Курдистана свои долгосрочные военно-политические программы. Выступая по датскому телевидению, Генеральный секретарь НАТО Д. Х. Шеффер отмечал также, что демократический Ирак будет являться сдерживающим фактором для Ирана в его намерениях развивать ракетно-ядерную программу и, в целом, окажет самое благоприятное влияние на достижение стабильности в регионе, включая перспективы ближневосточного урегулирования. В таком же ключе выступали и некоторые представители голландских деловых кругов, заявлявшие о необходимости скорейшего достижения внутриполитического баланса сил в Ираке (этнического, религиозного, политического и экономического). Они выступали за утверждение в Ираке федеративного принципа устройства государства. Голландцы утверждали, что «баланс сил будет достигнут, естественно, без вмешательства в дела Ирака извне, и Америка, как и ее союзники по НАТО, никогда не позволят Ираку пойти по пути Ирана»[568].

Очевидно, что во время своего февральского 2005 года турне по Европе президент США Дж. Буш обсуждал с европейскими лидерами проблему Ирака. Согласно сообщениям средств массовой информации, между ними было достигнуто полное взаимопонимание по иракской проблеме[569].

Следует отметить, что, несмотря на складывавшиеся в тот период тесные партнерские отношения между администрацией США и лидерами иракских курдов, взгляды различных курдских группировок в Иракском Курдистане и за рубежом на роль США и их союзников в постсаддамовском Ираке продолжали колебаться. Так, накануне парламентских выборов в Ираке, когда США дали понять курдам о несвоевременности их требований о расширении административных границ автономии, среди курдского населения стали распространяться антиамериканские настроения. Возникли определенные трения и на официальном уровне между представителями коалиционного командования и курдскими лидерами, в частности, по вопросу статуса Киркука, поскольку курдам не удалось добиться от заокеанских партнеров согласия на реализацию статьи 58 Временной иракской конституции о перемещенных лицах и, тем самым, вернуть демографический приоритет курдов в этом районе. Большое недовольство курдов вызвали также планы США по роспуску отрядов пешмерга — военной опоры курдского национального движения на севере Ирака М. Барзани, который к тому времени практически исполнял обязанности президента Иракского Курдистана и главнокомандующего силами самообороны, выступил категорически против подобных планов США и их союзников. Американцы не решились осуществить свои замыслы, предпочитая сохранять и дальше хорошие отношения с руководством Иракского Курдистана.

Таким образом, победа курдского альянса на парламентских выборах в Ираке, достижение согласия между двумя основными иракскими курдскими партиями (ДПК и ПСК), формирование единого руководства Иракского Курдистана, поддержка со стороны США и их союзников — все это создавало благоприятные условия для перехода иракских курдов к мирному строительству и законодательному оформлению статуса широкой автономии в рамках нового иракского государства. Следующим важным событием в политической жизни Ирака, где самое активное участие приняли курды, стал процесс подготовки постоянной конституции страны.

В конце мая 2005 года была сформирована Конституционная комиссия (КК), в состав которой вошли 55 членов от различных политических сил (блоков) пропорционально их представительству в Переходной национальной ассамблее (ПНА). Курды получили 15 мандатов. Председателем КК стал представитель шиитской коалиции Х. Хаммуди, его заместителями — курд Ф. Маасум и араб-суннит A. Джанаби. еще три члена комиссии — двое шиитов и один курд — были наделены правом «решающего» голоса. С целью большей легитимности решения одного из ключевых правовых вопросов государства было решено расширить участие в КК представителей арабов-суннитов, увеличив их число с первоначальных двух до 15 человек за счет не членов ПНА. Представители умеренных суннитских кругов также выразили готовность участвовать в работе комиссии и потребовали еще 25 мест в КК с правом голоса, но шиитское большинство ПНА эту просьбу не поддержало. Что касается радикальных суннитских организаций, то они, как и ранее, бойкотировали багдадские власти и отказывались принимать участие в политическом процессе[570].

Несмотря на внешнюю активность, членам комиссии долгое время не удавалось согласовать позиции по основным спорным вопросам. В соответствии с принятым графиком проект конституции должен был быль готов к 15 августа, референдум состояться до 15 октября, выборы в постоянный парламент — не позднее 15 декабря 2005 года. При этом и арабы-шииты и курды были полны решимости отстаивать закрепленные за ними Временной конституцией права.

Следует учитывать общий фон в стране в период работы комиссии. Переходное правительство, занятое, прежде всего, укреплением своих позиций и борьбой с оппонентами, не предпринимало каких-либо эффективных мер по улучшению положения в сфере безопасности и социально-экономической области. Эскалация насилия в стране сопровождалась нарастанием кризисных явлений в экономике и системах жизнеобеспечения граждан. Одна из богатейших в мире углеводородными запасами страна была вынуждена обращаться к мировому сообществу за все возрастающими объемами помощи. Естественно, среди широких масс населения стали нарастать протестные настроения как против оккупационных войск США и их союзников, так и против «марионеточных» властей в Багдаде. Эти настроения умело использовали в своих интересах бывшие баасисты, местные радикальные группировки, силы международного терроризма, включая «Аль-Каиду», и спецслужбы Ирана. И хотя основными зонами нестабильности и очагами сопротивления становились шиитский юг и «суннитский треугольник» в центральной части страны, однако отдельные теракты и спорадические перестрелки вскоре охватили весь Ирак, включая, хотя и в меньшей степени, Иракский Курдистан. Доставшиеся в наследство от режима Саддама Хусейна этноконфессиональные проблемы Ирака казались трудноразрешимыми. Причем нельзя было все свести к разногласиям между суннитами и шиитами, между курдами и арабами. Положение осложнялось раздробленностью и широким спектром этих основных участников внутрииракского конфликта. Если курдам к тому времени удалось преодолеть существовавшие десятки лет противоречия между основными военно-политическими группировками Барзани и Талабани, то арабы-сунниты и арабы-шииты, наоборот, раскололись на десятки враждующих между собой группировок.

Представители умеренных шиитских и суннитских организаций совместно с курдами все же приняли участие в работе над текстом постоянной конституции Ирака. В числе наиболее важных вопросов им предстояло выбрать модель будущего государственного устройства страны, структуру исполнительной и законодательной власти, определиться с административными границами субъектов федерации, скорректировать существующие де-факто границы Курдского автономного района, обеспечить правовое сопровождение процесса возвращения к местам «исконного проживания» насильственно переселенных во времена C. Хусейна лиц и восстановления исторически сложившегося этнодемографического состава населения спорных областей. Необходимо было также определить статус полиэтнических провинций Таамим (Киркук) и Мосул с их богатейшими нефтяными и газовыми месторождениями, на которые претендовали иракские курды[571].

До этого времени обсуждение подобных, ключевых для будущего Ирака, вопросов постоянно откладывалось участниками переговоров, якобы, до завершения переходного периода. Конституционная комиссия была вынуждена рассмотреть и эти острые проблемы.

Особо болезненной оставалась тема административной принадлежности Киркука. Курдские представители не скрывали, что они готовы провалить конституционный референдум, если их претензии на этот город и прилегающие районы не будут учтены. Представители арабов в комиссии и, в первую очередь. победившие на парламентских выборах арабы-шииты, оказались не готовы удовлетворить территориальные претензии курдов с учетом наличия на спорных территориях больших нефтяных запасов. Учитывалось и, общественное мнение проживавших в провинциях Таамим (Киркук) и Мосул арабов, национальных и конфессиональных меньшинств (туркоманы, ассирийцы, езиды, халдеи), которые также выступали против присоединения этих северных провинций к Иракскому Курдистану.

По результатам выборов в местные органы управления, которые бойкотировали арабы-сунниты и туркоманы, курды получили губернаторские посты и большинство в городских и провинциальных советах Киркука и Мосула. При попустительстве или молчаливом согласии центральных властей, наиболее радикально настроенные курдские группировки и их лидеры начали самостоятельно выселять арабов из Киркука, проводя, по сути дела, новые этнические чистки. Курды требовали выполнения статьи 58 Временной конституции Ирака, т. e. ликвидации последствий насильственной арабизации Киркука. По их оценкам, нужно было переселить к местам прежнего жительства до 200 тыс. арабов, а на их место вернуть депортированные ранее курдские семьи с выделением им необходимой финансовой компенсации от центральных властей[572]. Решение этого вопроса было сопряжено c очень большими трудностями, поскольку требовало не только огромных финансовых средств, но и затрагивало многие социальные и гуманитарные аспекты, судьбы сотен тысяч людей, и первую очередь, арабов, большая часть из которых также не по своей воле прибыла в Киркук, и как и курды, подверглась насильственному переселению в годы правления С. Хусейна. Пока в Багдаде шли дискуссии по этому вопросу, на местах стихийно «восстанавливалась историческая справедливость». В связи с этим, возникала реальная опасность межэтнических столкновений и новых вспышек насилия в относительно спокойных северных районах Ирака.

Итогом работы Конституционной комиссии стала постоянная Конституция Ирака, одобренная большинством участвовавших в голосовании иракцев на всеобщем референдуме 15 октября 2005 года. Она закрепила выдвинутую курдами идею федеративного устройства иракского государства. Подтвердила все положения, касающиеся статуса Иракского Курдистана, а также права курдов и других этнических групп, проживающих в Иракском Курдистане, ранее изложенные в Законе об управлении государством Ирак (Временной конституции). Этот документ подтверждал большинство прав курдов, которые они завоевали в длительной борьбе. Президент Курдистана Масуд Барзани назвал ее «лучшим вариантом конституции, на который курды могли рассчитывать в рамках Ирака»[573]. Согласно статье 7 Конституции, курдский язык, наряду с арабским языком, признавался официальным языком[574].

Одной из важнейших задач послевоенного Ирака по-прежнему являлась задача восстановления экономики и разрушенной инфраструктуры, что нашло свое отражение в постоянной конституции, которая декларировала поощрение со стороны государства привлечение инвестиций в различные отрасли экономики. Здесь же была предпринята попытка разрешения одного из ключевых спорных вопросов постсаддамовского Ирака — распределение доходов от добычи углеводородного сырья между различными регионами (этноконфессиональными группами). Статьи 108 и 109 конституции гласили, что нефть и газ являются собственностью всего иракского народа во всех районах и провинциях: федеральное правительство осуществляет управление нефтяными и газовыми ресурсами, добываемыми на действующих месторождениях в сотрудничестве с правительствами производящих районов и провинций при условии, что доходы будут справедливо распределяться в соответствии с демографическим составом населения во всей стране; федеральное правительство и правительства производящих районов и провинций вместе разрабатывают стратегию развития нефтяных и газовых богатств с целью получения максимальной выгоды для иракского народа с использованием самых современных технологий и инвестиций.

Конституция установила в Ираке федеративную форму государственного устройства, характеризуя ее как «демократическую». В ней много внимания было уделено местным органам государственной власти с предоставлением регионам большей автономии. Некоторые аналитики усмотрели в этом достаточно опасную тенденцию, которая может привести, с одной стороны, к дестабилизации обстановки в сопредельных Ираку странах компактного проживания курдов, а с другой — к возможному сближению южных районов страны с соседним Ираном на религиозной основе (шиитский фактор)[575].

Однако четкого регулирования федеративной системы и, главное, принципов формирования субъектов федерации конституция не устанавливала, отнеся это к последующему конкретизирующему законодательству. На первом этапе федеративная система Ирака предполагала включение в нее столицы страны, регионов, отдельных провинций, не вошедших в состав регионов, и местных административных единиц.

Для курдов явилось весьма важным, что конституция декларировала довольно гибкий порядок изменения федеративной структуры, разрешая районам (регионам) включать в себя одну или несколько провинций. Конституция предусматривала также проведение референдумов среди населения отдельных провинций, которые изъявляли желание присоединиться к какому-либо субъекту федерации обладающему системой региональных органов власти, т. е. административные границы внутри страны могли пересматриваться в соответствии с волеизъявлением граждан, проживающих в этом районе.

Также интересам курдов отвечало то, что конституция закрепляла право районов (регионов) иметь собственную конституцию, главу района — губернатора, законодательные органы власти в лице однопалатного национального парламента, исполнительную власть (губернатор и кабинет министров).

Практически одновременно с завершением процесса формирования федерального постоянного правительства, где курды заняли достойное место как по важности руководящих постов, так и по их количественному составу, весьма важное политическое событие имело место и в Иракском Курдистане. 7 мая 2006 года на свое чрезвычайное заседание в Эрбиле собралась Национальная ассамблея Курдистана, где в присутствии вице-президента страны и спикера Совета представителей Ирака, послов зарубежных государств и многочисленных гостей был объявлен состав первого со времени падения баасистского режима Объединенного кабинета регионального правительства Курдистана. Это событие имела огромную историческую значимость. Прежде всего, она подвела черту под длительным противостоянием двух основных политических партий иракских курдов, служившим препятствием на пути преодоления разрушительных последствий антикурдской политики багдадских режимов[576]. Новая конституция и итоги майского 2006 года чрезвычайного заседания Национальной ассамблеи Курдистана заложили основы дальнейшего всестороннего развития курдской автономии на основах права, мира, безопасности и стабильности. Сплоченность иракских курдов на этом важном этапе поиска модели своего самоопределения существенно ограничила возможности антикурдских сил внутри страны и за рубежом по вмешательству во внутрииракские и внутрикурдские дела.

После объявления Национальной ассамблеей Курдистана 7 мая 2906 года состава» овал> Объединенного кабинета министров с изложением обширной программы действий выступил его премьер-министр Нечирван Барзани, который назвал создание единого правительства Иракского Курдистана событием «историческим, знаменующим фундаментальные изменения и открывающим новую страницу в истории курдов», за которым, по его словам, последуют «много перемен в будущем»[577].

Н. Барзани в своей речи сделал упор на «эффективности, открытости и правильном управлении». В числе главных задач, стоящих перед кабинетом, премьер назвал «отношение к гражданам без дискриминации, защиту каждого и всех, создание равных возможностей для всех членов общества, уважение социального, религиозного и политического состава населения Курдистана, обеспечение безопасности, личных и коллективных свобод граждан». Претворение этих задач в жизнь, отметил Н. Барзани, требует создания прочной нормативно-правовой базы, что вызывает необходимость «корректировки конституции КАР, ее адаптации к современным реалиям и формирования новых стабильных конституционных институтов для дальнейшей поддержки демократических процессов».

Правительственная программа Курдистана охватывала практически все сферы политической, экономической, социальной и культурной жизни курдского общества, в ней были сформулированы основные принципы взаимоотношений регионального правительства с федеральными властями в Багдаде и с властями сопредельных государств. Ее главная направленность была — содействовать «созданию такого гражданского общества, которое было бы свободным, демократическим и терпимым». Средство достижения этой цели — устойчивое экономическое развитие на основе модернизации, ибо, как отмечалось в программе, «ни одна страна не может быть стабильной и чувствовать себя в безопасности, если ее экономика слаба». В число конкретных мер, способных обеспечить устойчивое и поступательное развитие экономики Курдистана, входила поддержка правительством создания государственных и частных промышленных предприятий с участием иностранных инвесторов. Особый упор делался на ускорение роста числа малых предприятий, развитие частного сектора, который «может и должен стать двигателем экономики Курдистана», поскольку этот сектор позволял значительно увеличить количество рабочих мест, снизить уровень безработицы, повысить доходы населения и улучшить качество его жизни.

Большое внимание в программе уделялось развитию сельского хозяйства автономного района, обладавшему большим потенциалом, но из-за неразвитой инфраструктуры, отсутствия инвестиций, неотлаженной системы переработки и сбыта сельхозпродукции, остававшемуся малопродуктивным. Изменить ситуацию в этом секторе экономики правительство планировало за счет новых инвестиций, внедрения передовых технологий и возвращения беженцев и насильственно переселенных курдов в их родные края. Определенные надежды правительство также возлагало на развитие туризма в регионе с богатой историей и прекрасным климатом[578].

Руководство КАР понимало, что намеченные в программе задачи нельзя решить без хорошо подготовленных национальных кадров — специалистов высшего и среднего звена. Поэтому этой сфере уделялось приоритетное внимание, активно внедрялись новые информационные и телекоммуникационные технологии. Предметом особой заботы региональных властей стало предоставление возможности каждому гражданину Курдистана получить достойное образование. Причем правительственная программа учитывала также права и интересы национальных меньшинств. Кроме школ с преподаванием на курдском и арабском языках, получили правительственную поддержку и школы, где обучение велось на родных языках нацменьшинств (туркоманов, халдеев, ассирийцев, армян, арамейцев и др.).

Программа носила ярко выраженную социальную направленность, особое внимание уделялось роли женщины в жизни общества, предусматривались меры поддержки пенсионеров, инвалидов, семей, потерявших кормильцев и т. п. Ожидалось, что часть расходов по компенсации потерь курдов от репрессивного режима C. Хусейна возьмет на себя центральное правительство, выделяя от 17 до 30 % федерального бюджета на развитие Иракского Курдистана. Другим крупным источником финансирования планов развития региона назывались ожидаемый рост доходов от добычи нефти и газа. Курды выражали надежду, что федеральное правительство будет способствовать инвестициям в эту отрасль экономики как за счет бюджетных средств, так и с активным привлечением иностранного капитала.

Нечирван Барзани особо подчеркивал, что главным условием социально-экономического развития региона является безопасность. Он поблагодарил США и их союзников за их вклад в дело зашиты курдского народа от агрессии и политики геноцида со стороны режима C. Хусейна. Он отметил, что теперь порядок в Иракском Курдистане обеспечивается собственными профессиональными вооруженными силами (отрядами пешмерга), службами безопасности и полиции при активной поддержке со стороны местного населения.

Руководитель подготовки иракских силовых структур полковник Дэвид Грей также заявлял, что «иракская армия (имелись ввиду пешмерга — прим. автора) и курдская полиция самостоятельно и довольно успешно обеспечивают безопасность на севере Ирака и готовятся взять под свой контроль все северные провинции, в частности, Таамам (г. Киркук). Им удалось добиться значительных успехов: в северном Ираке уровень насилия здесь намного ниже того, что отмечается в Багдаде»[579].

Однако это вовсе не означало, что Курдистан и его жители были полностью защищены от спорадических вспышек насилия и террористических актов. Проблему безопасности Иракского Курдистана нельзя было решить, не наведя элементарный порядок в других районах страны. Это понимали и в Багдаде, и в Эрбиле, и в Вашингтоне. Взаимодействие в борьбе с терроризмом объективно сближало курдов с арабами (как с шиитами, так и суннитами) и всех умеренных иракцев с США и их союзниками.

Несмотря на то, что программа, представленная новым объединенным правительством региональному парламенту, больше походила на заявление о намерениях, к тому времени в Иракском Курдистане была уже создана необходимая для успешного решения этой программы социально-экономическая база (стартовая площадка). По оценкам, из примерно 6–7 млн. иракских курдов, около 4,5 млн. уже проживало компактно на севере Ирака. В ближайшие годы ожидалось возвращение еще 1–2 млн. курдов к местам их прежнего проживания в КАР, планировалось восстановить около 4 тыс. покинутых деревень. Еще в 1992-99 гг. было проложено более 1 тыс. км новых дорог, 600 км отремонтированы, построены 15 новых мостов. Большая работа была проделана по расчистке улиц главных городов, ремонту и строительству жилых домов и правительственных зданий, обеспечению водоснабжением, налаживанию работы транспорта. Предметом особого внимания региональных властей в 90-е годы стало сельское хозяйство. К 2005 году эта отрасль постепенно преодолела упадок и разруху, в которые она была ввергнута в конце 80-х годов. Иракский Курдистан постепенно возвращал себе роль основной житницы страны. Справедливости ради следует заметить, что большую часть продовольствия Ирак по-прежнему импортировалась из Турции и Ирана. Программой курдского регионального правительства предусматривалось поддержать свой сельскохозяйственный сектор путем госзакупок зерна, модернизации сельскохозяйственного производства, внедрения новых технологий и современного менеджмента[580].

Развитие экономического потенциала Иракского Курдистана имело очень важное значение не только для самого автономного района, но и для сопредельных районов компактного проживания курдов B Турции, Иране и Сирии. Принятая постоянная конституция Ирака позволила иракским курдам намного активизировать и свою внешнеэкономическую деятельность. Безусловно, региональное и приграничное торгово-экономическое сотрудничество способствовало сближению курдских районов сопредельных с Ираком стран. На севере Ирака работало свыше 20 тыс. наемных рабочих только из Турции (часть из них — турецкие курды). Отмечался и приток курдов-специалистов, в том числе и с высшим образованием, из Сирии, Ирана, стран Европы и Северной Америки.

К сожалению, незавершенность процесса построения федеративного государства в Ираке и продолжающееся балансирование основных военно-политических группировок страны на грани гражданской войны объективно затрудняло диалог федеральных и региональных властей, в ходе которого можно было бы договориться о разграничении полномочий между Багдадом и Эрбилем (равно как и между федеральным центром и другими потенциальными, но к тому времени еще не сформировавшимися, субъектами федерации). Не было выработано эффективного механизма взаимодействия центра и регионов.

В Иракском Курдистане оставались нерешенными многие политические и социально-экономические проблемы. Ожидалось, что реформа исполнительной власти в мае 2606 года окончательно решит вопрос о политическом объединении двух курдских администраций (существовавших на базе ДПК и ПСК). Однако формирование Национальной ассамблеи Курдистана не внесло существенных изменений в сложившуюся годами систему контроля территории курдской автономии. Несмотря на создание единой администрации, зоны традиционного влияния этих двух политических организаций оставались.

Сложно решались и экономические проблемы. Как известно, Иракский Курдистан добился права получать 17 % доходов от реализации иракской нефти. Существующие на севере Ирака нефтяные скважины, требовавшие ремонта и модернизации, оставались в ведении федерального министерства нефтяной промышленности. Вместе с тем, новые нефтяные и газовые разработки на территории Иракского Курдистана были взяты под юрисдикцию регионального правительства. Трудно было выработать и скоординировать между Багдадом и Эрбилем единые подходы к дальнейшему развитию нефтегазовой отрасли.

Как заявляют сами курды, по разведанным запасам нефти Иракский Курдистан занимает шестое место в мире (40–45 млрд. баррелей)[581]. Естественно, что новое региональное правительство во главе Н. Барзани вынашивало амбициозные планы по развитию нефтяной, газовой и других отраслей промышленности региона. Уже в сентябре 2006 года в Эрбиле была организована Международная ярмарка, в которой приняли участие 800 компаний из 27 стран. Были подписаны контракты в области электрификации, нефтепереработки, создания современной инфраструктуры, жилищного строительства, разведки и добычи нефти и газа. Ожидавшееся включение в состав Иракского Курдистана крупного нефтеносного района Киркук, по мнению курдских лидеров, должно было заложить прочную экономическую основу для будущего процветания региона. Киркук принадлежит к числу богатейших мировых нефтегазовых месторождений, разработка которого началась еще в 1930 году[582].

Для курдов включение провинции Таамим с административным центром в г. Киркук в состав Иракского Курдистана носит не только экономический интерес, но и являются актом восстановления исторической справедливости. По мнению курдов, в результате политики режима С. Хусейна по насильственной арабизации этого района исторически сложившийся этнический баланс здесь был нарушен. Несмотря на противостояние курдов с арабами-суннитами, арабами-шиитами, туркоманами, федеральным центром и нарастающим давлением со стороны турецких властей, курды планомерно и настойчиво пытались реализовать статью 58 постоянной конституции Ирака, согласно которой насильственно выселенное коренное население имеет право вернуться к местам своего прежнего жительства. По мнению курдских лидеров, изменение демографической ситуации в Киркуке и в прилегающих к нему районах в пользу курдов создаст условия, когда демократическим путем по итогам референдума можно будет включить провинцию Таамим в состав Иракского Курдистана[583].

Таким образом, активное участие курдов в создании нового демократического Ирака и обустройстве своего региона стало приносить свои плоды. Курдским лидерам удалось закрепить в постоянной конституции Ирака свои особые права, сформировать новые объединенные органы законодательной и исполнительной власти КАР, занять достойное место в федеральном парламенте и центральном правительстве. Большим достижением курдов стало назначение на должность президента Ирака Дж. Талабани, получение шести постов в федеральном правительстве, включая пост министра иностранных дел, сохранение своих национальных вооруженных сил (отрядов пешмерга), судебной системы, полиции и сил безопасности. Одними из важных успехов иракских курдов в этот период стали также достижение относительной стабильности и безопасности и создание необходимых условий к восстановлению экономики и инфраструктуры региона, решению социальных задач. Все это выгодно отличало северные районы Ирака от центральной и южной частей страны, где по-прежнему царили хаос и насилие.

Глава 8

Республика Рожава и процесс национального строительства курдов Сирии

2013–2014 гг. стали временем актуализации курдского национального движения в Сирии, что было связано с дестабилизацией в результате кровопролитной гражданской войны в стране. Курды составляют одну из основных сирийских этнических групп и здесь их проживает по разным сведениям, около 2–2,5 млн. человек, или 10 % всего населения Сирии. При этом нужно учитывать значительное число сирийских беженцев, находящихся на турецкой территории, точное число которых сейчас определить довольно сложно: около 150–200 тыс. человек.

Первые зафиксированные поселения курдов в Дамаске, относятся к XII веку, т. е. ко временам Халифата и правления Салахаддина Эюби. Позднее курдские племена в Сирии активно использовались в XIX веке для охраны строительства хиджазской железной дороги из Стамбула в Мекку, часть из них были переселены сюда из южного Курдистана. Курды Сирии традиционно сохраняют тесные контракты с турецкими курдами. Проживающие в Джазире (Джизре) на северо-востоке Сирии курды являются потомками могущественных курдских племен мили и миран, и большинство их родственников проживают на территории Турции. Близость между курдами двух стран связана еще и с тем, что они говорят на одном языке — курманджи. В 1921 году часть сирийских курдов вместе с французской оккупационной армией сражались против войск Мустафы Кемаля, которые пытались выйти к Евфрату и захватить селение Дер Зор. В результате подписанного 20 октября 1921 года мирного соглашения (соглашение Франклина-Бульона) по результатам Киликийской кампании (Франко-турецкой войны) сирийские курды оказались разделены co своими собратьями сирийско-турецкой границей.

Сирия являлась центром «курдского диссидентства» для Турции с конца 20-х годов XX века, когда здесь была создана первая крупная курдская националистическая организация «Хойбун», стремившаяся распространить свое влияние среди курдов Турции, Ирана и Ирака. В те времена, когда Сирия еще была подмандатной территорией Франции, здесь впервые стали говорить о курдской автономии. В 1929 году пять курских парламентариев в сирийском национальном собрании выступили с предложением автономизации курдов также, как и алавитов. Французская администрация поддержала этот проект, однако требование установления курдского языка в качестве одного из государственных не могло быть осуществлено по той причине, что не хватало кадров для его преподавания. В этой связи курдские элиты Сирии сосредоточили агитацию не на политических целях, а на необходимости культурного развития, изучения курдского языка. Этой цели служил издававшийся одним из активных участников «Хойбун» Джелядедом Бедирханом на курманджи (уже в латинской транскрипции) журнал «Хавар». Целью национальной консолидации курдов Сирии виделось налаживание диалога между городской курдской интеллигенцией и сельской беднотой, а также вождями влиятельных курдских племен. При этом французской администрацией в начале 30-х годов в Дамасском институте высшего образования был создан факультет изучения курдского языка[584].

С другой стороны, усиление в середине тридцатых годов арабского национализма в Сирии. а также нежелание Франции до 1941 г. ратифицировать договор о представлении независимости Сирии вызывали напряженность как в межэтнических. так и в межконфессиональных отношениях в стране. Так в 1936–1937 гг. в провинции Хасеке, где 63 % населения составляли арабы, произошли кровавые столкновения с проживающими здесь христианами, что вылилось в побоища арабов и курдов против христианского населения с многочисленными смертельными исходами. Преследования христиан охватили также и соседние города Амуда и Камышлы. Пытаясь разрешить межконфессиональные противоречия в своей подмандатной территории, французская администрация в 1939 г. объявила о прямом подчинении управления в Джизре Верховному комиссару Франции. Несмотря на оккупацию Франции Гитлером и переподчинение подмандатной территории режиму Виши этот статус сохранялся за Францией на протяжении всей Второй мировой войны. Однако последовавшее вытеснение Франции из Киликии Англией привело к окончательной и полной независимости сирийского государства.

После осуществленного в конце 40-x годов в Сирии государственного переворота Хусни аз-Заимом, курдом по национальности, многие курдские политические деятели стали привлекаться к управлению страной. Однако нестабильность политического режима в Сирии привела к серии госпереворотов, пока у власти с 1963 г. не утвердилась партия арабского социалистического возрождения (Баас).

Наряду с этим в Ираке происходило мощное национальное выступление Мустафы Барзани в 60-ые годы, и оно оказало сильнейшее влияние и на сирийских курдов, в связи с чем власти в Дамаске принимали решительные меры по недопущению курдского сепаратизма.

Наибольшее количество сирийских курдов проживает в районсе Джизра (араб.: Джазира) на северо-востоке страны. Другим крупным место поселения курдов в Сирии является Африн (или Курдские горы), к северу от Алеппо. Около 10 % сирийских курдов проживают в небольшом анклаве Кобани близ турецкой границы.

Впервые вопрос о закреплении национальной идентичности курдов Сирии в форме автономии был поставлен созданной в 1957 г. доктором Нуреттином Заза полулегальной Демократической партией Сирийского Курдистана, находившейся в тесном контакте с Демократической партией Курдистана Мустафы Барзани. Однако с образованием в 1958 г. Сирии с Египтом Объединенной арабской республики в стране активизировался арабский национализм, многие курдские партии и печатные издания были запрещены. В частности в 1960 г. было задержано около 5000 сторонников Демократической партии Сирийского Курдистана. Однако с распадом арабской конфедерации в 196 1 году антипатии руководства к курдам только усилились.

С приходом в 1963 г. к власти в Сирии баасистского режима в сирийской внутренней политике укрепилась арабская националистическая составляющая. В частности, известен проект создания т. н. «арабского пояса» в курдских этноареалах Сирии, которую пытался воплотить глава сирийской полиции в Джизре — Мухаммед Талиб Хилял, который испытывал откровенно шовинистические взгляды в отношении курдов Сирии. В частности, им подразумевалось создание арабской буферной зоны на границе Сирии и Турции шириной 10–15 км и длиной 300 км. Однако по сути «арабский пояс» означал создание этнического кордона между турецкими и сирийскими курдами, учитывая опасность их этнической солидарности на почве лингвистическо-культурной близости.

Одной из наиболее заметных форм национальной дискриминации курдов Сирии являлся отказ баасистского правительства выдавать сирийские паспорта части проживающих на территории страны курдам, в основном в районе Джазиры, к западу от реки Евфрат, бежавшие еще в середине 50-х годов XX века из-за нестабильности в Ираке курды попали в число беженцев, вынужденных переселенцев, которые по закону не могли иметь сирийского гражданства. Причем курдам для получения гражданства необходимо было предъявить доказательства проживания на территории Сирии с 1935 г., т. е. с фактического провозглашения сирийской независимости.

Наличие большого числа лиц без гражданства в сирийской Джазире (120 тыс. человек), к тому же находящихся под влиянием идеологии Барзани, стимулировало нежелание признавать Сирией их своими гражданами. Па разным сведениям общее число курдов без гражданства в Сирии в 2004 г. составляло около 300 тыс. человек. С другой стороны, Джизре (Джазира) — это богатый природными ресурсами регион, предрасположенный к эффективному ведению многих видов сельского хозяйства. В начале шестидесятых годов прошлого столетия сирийское руководство форсировало проведение земельной реформы и переписи населения, которая в Джизре была произведена за один день. При этом 43 % всех земель, находящихся и собственности государства, приходились именно на этот небольшой район, где располагались курдские беженцы и пришлые из-за границы курдские племена[585]. Для Сирии в экономическом отношении это очень важный регион: здесь сосредоточены нефтяные запасы и выращивается до 80 % хлопка и пшеницы.

Во времена правления Хафеза Асада здесь было создано около 40 показательно-образцовых сельскохозяйственных объединений с привлечением арабов. При этом среди курдов росло при этом понимание, что скрытой целью отрицания сирийского гражданства большой части сирийских курдов являлась плохо скрываемое намерение арабизировать богатый природными ресурсами северные провинции страны. Однако в 1976 г. Сирия отказалась от создании здесь «арабского пояса» и Дамаск серьезно заговорил об этой дискриминации в 1975 году на съезде Баас и связи с обострением турецко-сирийских отношений в отношении водоснабжения хранилища Кебан.

В начале 80-х годов XX века произошел целый ряд событий, которые изменили расстановку сил и регионе и внутреннюю жизнь в каждой из стран, окружавших Сирию: исламистская революция 1979 г. и Иране, военный переворот в Турции и начало затяжной ирано-иракской войны в 1980 г. В период эскалации водных проблем и фактического отсутствия внешних союзников по этой проблеме, сирийское руководство приступило к налаживанию связей с ПРК, а ее руководитель A. Оджалан с 1979 г. находился на территории Сирии и Ливана. Это привело к тому, что пришедший к власти в Турции в результате военного переворота генерал Кенан Эврен заявил в 1981 году, что курдская проблема Турции, происходит извне, a в 1985 г. министр иностранных дел Турции открыто обвинил власти Сирии в поддержке курдских боевиков[586].

Между тем Сирия, стремясь заручиться поддержкой собственных курдов, активно поддерживала в соседних странах оппозиционные политические силы, как легальные, так и нелегальные. Известно, например, что сирийский режим Асада пользовался (и продолжает пользоваться) поддержкой у турецких и курдских алевитов Турции. При этом причиной затяжных противоречий между Турцией и Сирией стала поддержка режимом Асада-старшего Партии Рабочих Курдистана, ведших в течение 80-х годов активную борьбу за создание на территории Турции независимого курдского государства. Влияние этой партии было традиционно сильно в сирийских курдских регионах. Точнее, для Сирии ПРК являлись политической организацией, чье влияние на базе этнического партикуляризма было и остается достаточно сильным по обе стороны сирийско-турецкой границы, а чьи левые идеи импонировали курдской, и отчасти, сирийской интеллигенции. Сирийский режим, вольно или невольно, стал выступать стороной, поддерживающей курдский сепаратизм в Турции в виду того, что ПРК обладала весомой поддержкой со стороны курдов и на сирийской территории, большинство из которых, при этом, не являлись сирийскими гражданами, а имели статус беженцев. Такая двусмысленность во многом сказалась на трудноразрешимости курдских противоречий между Турцией и Сирией, которые приобрели новую, более драматическую фазу после высылки Сирией под давлением Турции Абдуллы Оджалана в 1998 году, когда Сирия, наряду со своим стратегическим союзником Оджаланом, фактически потеряла возможность влиять на курдский вопрос в Турции.

Смена парадигмы курдской политики Сирии пришлась на начало XXI века, когда развитие событий в Иракском Курдистане совпало по времени с принятием поста президента Башаром Асадом, который, в отличие от своего отца, пожертвовал отношениями с собственными курдами ради сближения с идеологически близким режимом Саддама Хусейна в Ираке. И это несмотря на то, что в числе первых своих визитов в качестве главы Сирии он осуществил в курдские районы, где обещал предоставление гражданства беженцам и конституциональное закрепление прав курдов Сирии.

Однако обострение курдско-арабских противоречий в Сирии вступило в новую фазу в 2004 году, когда во время футбольного матча произошла ссора между арабскими и курдскими футбольными болельщиками, которая переросла в массовые межэтнические столкновения, обернувшиеся фактически курдским восстанием, жертвами которых стали около 40 человек, в основном из-за жестокого подавления столкновений сирийской армией и полицией. Это вызвало репрессии по всей стране: закрытие курдских политических организаций в Сирии, включая преследования со стороны сирийского руководства в отношении политически активных курдов, требующих расширения своих прав в стране. К числу последних относится исламский проповедник и шейх Мухаммед Машук Хазневи, который был убит неизвестными лицами, а ответственность за это возложили на режим Асада. Его гибель резко активизировала антиасадовскую оппозицию в среде курдов — в первую очередь мусульман, поскольку шейх принадлежал к тарикату Накшбанди, который имеет большое число последователей как в Сирии, так и в Турции. Вслед за этим в марте 2006 г. курдская антиасадовская оппозиция приняла участие в Вашингтоне в конференции по обеспечению демократических прав курдов Сирии.

Инициативой в использовании курдского фактора против Сирин не замедлила воспользоваться и Турция, в которой с 2009 г. проводилась «новая курдская политика» правительства Эрдогана, направленная на расширение культурных прав турецких курдов. В критике Эрдоганом сирийского режима нередко делался акцент на том, что сирийское руководство не проводит такой политики и ущемляет права своих курдов[587]. Таким образом, к началу активной фазы гражданской войны в Сирии в 2012 году около 300 тыс. сирийских курдов не имели сирийского гражданства и считались либо «иностранцами», либо «неподлежащими регистрации»[588].

Среди курдов Сирии имелось большое количество нелегальных политических партий и движений. Однако с началом гражданской войны стали предприниматься активные попытки национальной мобилизации в курдской среде, которая бы оставляла за бортом прошлые политические противоречия между различными курдскими политическими силами. Так, в октябре 2011 года в Камышлы был создан Курдский национальный конгресс (КНК, KUK) — организация зонтичного типа, объединяющая партии и движения сирийского Курдистана. Причем, ее второе заседание проводилось в январе 2012 года уже в Эрбиле.

Либеральное движение «За будущее сирийских курдов», выступавшее за осуществление плюралистической демократии в Сирии под руководством политического активиста Машааля Тамо было обезглавлено его так и не раскрытым убийством в октябре 2011 года, в котором с разной степенью достоверности обвиняли как баасистскую контрразведку «аль Мухабарат», так и боевиков ПРК. У Тамо были серьезные расхождения со всем курдским движением, поскольку выступал против создания курдской автономии в Сирии и был критически настроен к режиму Асада. Движение «За будущее сирийских курдов» фактически распалось на две фракции в июле 2012 года, когда часть его активистов не признали переизбрание председателя курдской ассамблеи в Камышлы.

При этом с политической точки зрения в качестве наиболее влиятельной курдской партии на авансцену вышла ориентирующаяся на Оджалана Партия демократического единства ПДЕ (PYD) — созданная еще в 2003 году политическая группировка, обладающая, к тому же, собственными силами (отрядами народной обороны). С началом активной фазы сирийской гражданской драмы, силы самообороны ПДЕ фактически взяли под свой контроль целый ряд населенных пунктов, населенных преимущественно курдами в провинциях Африн, Кобани, Камышлы и Хасеке[589], расположенные вдоль турецкой границы, которые с началом активной фазы гражданской войны а Сирии перешли в полуавтономное самоуправление. В рамках внутрисирийского кризиса у ПДЕ была двоякая роль. С одной стороны, сторонники Оджалана традиционно пользовались поддержкой Асада, с другой — ПДЕ настаивала и продолжает настаивать на учреждении демократической автономии курдов в Сирии, и это никак не связано со сменой политического режима в стране.

Другим влиятельным политическим движением в среде сирийских курдов являются сторонники Масуда Барзани — Демократическая партия Сирийского Курдистана — ответвление Демократической партии иракских курдов. Влияние этой партии сильно среди курдов провинции Джизре, переселившихся туда во времена политической нестабильности в Иракском Курдистане еще в конце 50-х годов, и все это время фактически лишенные права на сирийское гражданство. В момент создания Курдского национального совета Сирии в 2011 году руководитель этой партии Абдулкерим Башар был его первым председателем. Будучи достаточно влиятельной политической силой среди курдов Сирии, СДПК выступает за кантонизацию курдского этноареала, выдачу всем сирийским курдам паспортов и федерализацию Сирии, вплоть до признания курдского языка в качестве одного из государственных.

Также среди сирийской курдов заметно влияние и более левого политического движения иракских курдов — Патриотического союза Курдистана. От ДПСК в разное время откололись несколько курдских полулегальных политических партий Сирии. Это и Прогрессивная демократическая партия сирийских курдов (1965 г), и Партия демократического равенства курдов (1998 г.), Демократическая патриотическая партия сирийских курдов (1998 г.), Партия свободы курдов («Азади») (2005 г., существует с 1980 г., когда именовалась Партией неродного единства курдов).

Возможное политическое сотрудничество двух ведущих политических сил сирийских курдов ПДЕ и ДПСК (то есть, сторонников Оджалана и сторонников Барзани) затруднено целым набором объективных препятствий, связанных, в первую очередь, с идеологическими разногласиями. Однако с июля 2012 г. две партии сирийских курдов находятся в постоянном контакте, и их сотрудничество зиждется в первую очередь на националистической идеологии и создании основ формирования автономии сирийских курдов. В частности, при посредничестве Барзани был создан Высший совет Курдистана (ВСК), как временный орган самоуправления сирийских курдов. На конференции КНК в Эрбиле в начале 2012 г. было заявлено, что основными ценностями национального движения курдов Сирии являются реализация права на самоопределение, децентрализация управления, демократизация общественно-политической жизни, провозглашение автономии, создание собственного парламента и внедрение конгломеративного демократического сосуществования разных народов на одной территории в рамках концепции «демократического конфедерализма», предлагаемой(сидящим в турецкой тюрьме А. Оджаланом.

Созданный 9 июля 2012 года Высший курдский совет провозглашался органом самоуправления, в подчинении которого находились вооруженные силы самообороны. Во второй половине июля 2012 года силы самообороны захватили несколько небольших городов на севере страны, населенные в основном курдами, а стратегически важный город Кобани, находящийся непосредственно у границы с Турцией перешел под полный контроль сил самообороны (в действительности — под контроль ПДЕ).

Многие курдские партии в Сирии с началом гражданской войны а стране демонстрировали ту или иную степень лояльности антиасадовски настроенным силам оппозиции, при этом большинством курдских политических элит делался акцент, что они не будут участвовать в вооруженной борьбе с режимом Асада, а собираются вести борьбу за свержение режима демократическими мирными способами.

Большинство курдских партий настаивают на децентрализации управления в курдских регионах, что лежит в целом в рамках предлагаемой Оджаланом парадигмы «демократического конфедерализма» всех составных частей этнического Курдистана. Рупором этой идеи в политическом пространстве Сирии (если о таком термине вообще имеет смысл говорить) является Партия демократического единства (ПДЕ) в Сирии.

О формировании курдского автономного самоуправления было объявлено 21 января 2014 года. Созданная здесь республика Рожава («Запад», «Западный Курдистан») объединила три курдских кантона: Джизре, Африн и Кобани. Столицей был объявлен кантон Джизре с центром в городе Камышлы. В совещании КНК, на котором было объявлено о создании автономии, приняли участие представители 52 политических партий, общественных организаций, том числе женских, а также 15 независимых лиц. На заседании был зачитан проект Общественного договора (Конституции) Западного Курдистана. Во многом это был и отчаянный шаг: автономия была провозглашена за день до начала конференции «Женевы-2» по урегулированию сирийского кризиса, в котором курдам мировым сообществом, за исключением России, было отказано в участии в качестве независимой делегации и не включению курдского вопроса в Сирии в повестку дня.

Силовой контроль в республике Рожава сосредоточен в основном в руках отрядов самообороны ПДЕ, а два сопредседателя этой партии: Салих Муслим и Асйя Абдуллах фактически являются руководителями автономии. Помимо отрядов народной самообороны в подчинении ПДЕ женские отряды самообороны (YPJ). Также М. Барзани заявил о подготовке в Иракском Курдистане вооруженных формирований из числа сирийских беженцев для обороны контролируемых сирийскими курдами районов Сирийского Курдистана[590].

В Рожава были созданы органы местного самоуправления, а также, в соответствие с Конституцией (Общественным договором) — Конституционный суд. В управление автономией Рожава привлекаются представители всех проживающих здесь этносов: ассирийцев, армян, арабов. Первоначально местное арабское население, находящееся под сильным влиянием правящего баасистского режима не шло на союз с курдами, однако вскоре все же стало принимать участие в строительстве местного самоуправления. В составе Законодательного совета сейчас 101 депутат, а возглавляется он двумя спикерами — мужчиной и женщиной. При этом национальная доктрина строится здесь на постепенном отходе от принципов собственно национального государства; в этом проекте акцентируется многокультурный, плюралистический характер данного политического образования, которое, являясь образцом прямой народной демократии, максимально дистанцируется от любых концепций нации-государства, как одной из наиболее распространенных форм суверенизации народов в прошлом. Позиции с именно такой политической трактовкой сейчас являются приемлемыми для большинства основных политических сил курдов Сирии.

Конгломеративный национализм сирийских курдов выражается в приверженности идее многокультурного, многоуравневого государственного уклада, которая в идейном ключе соотносится с концепцией «демократического конфедерализма», предлагаемой находящимся сейчас в тюрьме лидером ПРК Абдуллой Оджаланом в качестве взаимоприемлемой и взаимообязанной политической доктрины, направленной на разрешение межэтнических противоречий в курдском этноареале.

Однако использование курдского фактора в Сирии в геополитических интересах третьих стран также играет немаловажную роль в актуализации в ближайшее время идеи полной самостоятельности курдов. По сути, в начале сирийского конфликта США и Турция предложили сирийским курдам воевать против режима Асада в обмен на лояльность и безопасность. У сирийских сторонников Оджалана, видимо, были очевидные договоренности с Асадом о взаимном невмешательстве и, возможно, помощи оружием. Так же, подконтрольные Асаду сирийские венные охраняли аэродром в Камышлы. Существование полунезависимого Курдистана на севере Ирака, активное формирование автономии на севере Сирии не может радовать Турцию, которая столкнется с проблемой обострения курдского сепаратизма у себя в стране, если иракские и сирийские курды добьются своей полной самостоятельности.

Однако активизация в северных районах Сирии и Ирака боевиков из «Исламского халифата» (ИГИЛ) и их кровопролитное столкновение с курдскими силами самообороны за Кабани в 2014 г. привели к тектоническим сдвигам в захваченных боевиками районах: сотни шиитов, алавитов, христиан курдов, в том числе езидов бежали в курдские автономии на севере Сирии и Ирака. 17 сентября 2014 г. силы ИГИЛ начали масштабное наступление на курдские территории на севере Сирии с использованием тяжелого вооружения. В результате этого наступления тысячи курдов вынуждены были бежать в Турцию. Проблема заключалась в том, что кантон Кобани оказался полностью отрезанным от остальных курдских регионов Сирии и вплотную примыкал к границе с Турцией.

Первые же месяцы сопротивления силам ИГИЛ показали жизнеспособность новой республики на севере Сирии. Отряды народной самообороны Кобани к концу 2014 года состояли из апочистов (боевые отряды ПРК), бригады «Джабхат аль акрад», а также подкрепления в виде сил пешмерга из северного Ирака, добровольцев из Турции, Ирана и Ирака и стран Европы, а также частей Освободительной армии Сирии[591].

Становилось очевидным (и в первую очередь, для Турции), что противостояние курдского ополчения в Кобапи с боевиками ИГИЛ играет на руку дальнейшей суверенизации сирийских курдов. Для ИГИЛ Кобани — это важный стратегический пункт при продвижении на восток Сирии и выход к Средиземному морю. Его практическое освобождение курдами при поддержке американских точечных бомбардировок в январе 2015 г. радикально изменило обстановку на фронте войны в их противостоянии со сторонниками самопровозглашенного халифата, а, возможно, и по всем внутрисирийском конфликте. Учитывая, что освобождение Кобани дарит надежду на возвращение около 200 тыс. курдам, оказавшимися беженцами в Турции, победа курдов над силами ИГИЛ за Кобани может стать дополнительным стимулом роста курдского патриотизма в Сирии и в целом в регионе. С начала противостояния курдских сил самообороны в Кобани, а также курдов на севере Ирака с силами ИГИЛ, курдские активисты по всей территории Турции продолжали вести активную агитацию за присоединение курдов Турции к борьбе с мусульманскими экстремистами на севере Сирии. В обращении говорилось, что «молодежь Северного Курдистана должна отправится туда, чтобы принять участие в историческом сопротивлении». Однако до последнего времени официальная Анкара стремилась дистанцироваться от конфликта на севере Сирии и Ирака, несмотря на усиленные требования Ирана вмешаться и не допустить уничтожения Кобани силами ИГИЛ.

Учитывая, что складывающаяся сирийская автономия курдов, как «коммунальная система», предлагаемая в качестве реализации в условно-курдском многонациональном конгломерате, которые объединяет курдов, арабов, туркоманов, и другие народы, зиждется на теоретическом багаже Абдуллы Оджалана и его концепции «демократического конфедерализма», сирийская автономия имеет серьезные шансы быть рассматриваемой со стороны Турции в качестве угрозы своей территориальной целостности и безопасности. В связи c этим co стороны курдов нередко звучат обвинения о поддержке исламистами в Турции псевдогосударства ИГИЛ и его боевиков и предотвращение возможности создания подконтрольных апочистам политических формирований у себя под боком. Для политического крыла ПРК реализация проекта республики Рожава имеет принципиальное значение, поскольку фактически является для многих курдов прообразом формирования демократического сообщества, как формы национального самоопределения.

В контексте формирования курдской автономии Сирии в современно теоретической политической литературе сам термин «самоопределение» имеет двоякий смысл. С одной стороны он означает право выбирать народом форму (само)управления, а с другой — право определять существование народа в форме государства. Однако, подобно иракским курдам, ведущие политические силы Сирийского Курдистана не уточняют в своих программах, реализуется ли эго самоопределение в форме автономии, либо независимого государства. Наряду с отсутствием реальной сплоченности курдского национального движения Сирии такая обтекаемая формулировка позволяет сделать модифицируемыми многие цели национальной борьбы. При этом ни одна из политических партий курдов Сирии не выступает за безусловное создание независимого государства, но ни одна, при этом, и не отрекается от данного тезиса.

Последняя заметная региональная трансформация, т. н. «арабская весна», происходила в самой непосредственной близости от этнического Курдистана и в настоящее время непредсказуемость ситуации с курдами во многом опосредована страстным призывом части националистически настроенных курдских элит к свободе, самоуправлению и процветанию. Однако, одним из основных аспектов курдского вопроса в целом на Ближнем Востоке остается его региональный подтекст, а это, по сути — внутренний вопрос каждой отдельной страны, когда курдам, проживающим на территории Турции., Ирака, Ирана и Сирии, придется решать эту проблему с соответствующими национальными правительствами с целью обеспечения равных прав или создания собственной автономии.

Заключение

Процесс становления национального самосознания курдов, несмотря на свою длительность, прошел несколько стадий, но всё еще пребывает на стадии консолидации. И если под возможностью создания независимого курдского государства понимать собственно политический аспект процесса этнонациональной консолидации курдов, то нужно отметить, что в исторической ретроспективе он всегда протекал в крайне неблагоприятных условиях: бесконечные войны и межплеменные конфликты чрезвычайно осложняли этот мобилизационный процесс. Возможно именно теперь, в первой половине XXI века курдский национализм и вопрос национального самоопределения курдов продолжает оставаться неиссякаемым источником попыток обосновать возможность существования курдского национального государства в контексте различных современных политологических подходов к определению нынешнего статуса курдов, как народа, имеющего равные возможности с другими нациообразующими сообществами Ближнего Востока для своего дальнейшего национального развития.

Усилия курдских националистических элит, подчас обладающих разновекторными подходами в вопросах национального самоопределения, и направленными, в конечном итоге, на реализацию курдами такого неотъемлемого права, как политическое самоопределение, концентрируются на закреплении национального статуса курдов с целью обеспечения совместными усилиями, а также при участии государств, в политических границах которых расположен современный Курдистан, безопасности и всеобъемлющего мира. Достаточно сказать, что в современном курдском этноареале сам идейный посыл о том, что ни один курд, несмотря ни на какие политические, лингвистические и религиозные различия, не будет воевать с другим курдом, может стать одним из важнейших элементов интегрального вектора для курдской национальной мобилизации. В отличие от близкой к бахтинскому пониманию карнавальности множества «парадов и демонстраций суверенитетов», курды являются народом с тысячелетней историей, и их национальная идеология тесно связана со становлением страны их автохтонного проживания, именуемого Курдистаном, которое и имеет самое непосредственное отношение к андерсоновскому определению «воображаемых национальных сообществ»[592].

Острота курдского вопроса заключается в осуществлении той или иной формы национальной самостоятельности, борьба за которую нередко выливалась в вооруженные столкновения с правительственными силами тех стран, где проживали курды. Так, затяжной этнополитический вооруженный конфликт в Турции, длившийся с 1984 по 2013 год и по сей день пребывающий в состоянии шаткой урегулированности, вылился в гибель более сорока тысяч человек — в основном, гражданских лиц, курдских повстанцев, национальных курдских активистов и турецких военных. Травматическое воздействие последствий ассимиляции курдов Турции остается питающим источником «исторической памяти» курдского национализма не только Турции, но и в среде курдских диаспор Европы.

Курдский национализм по-прежнему остается главным политическим вызовом территориальной целостности всех сопредельных государств, в границах которых расположен этнический Курдистан. Давая определение курдскому национализму мы невольно апеллируем к тем модернистским теориям, которые возникли в общественной социологической мысли Западной Европы в последнюю четверть прошлого столетия. Как и любой другой вид национализма, курдский национализм является идеологией, а идеологию трудно оспорить. Его идеологическая парадигма находится в антагонизме с идеологическими концептами, главенствующими в странах компактного проживания курдов на своей исконной территории. Идеологический дискурс может быть чистой правдой, даже замаскированным под научное знание, однако то, что выдает в нем идеологию — это табуирование его рациональной критики или опровержения. Особенностью любого вида национализма, как идеологии, является то, что на протяжении всего своего существования он обрастает большим количеством разного рода коннотаций, ассоциаций и дополнительных значений, которые мало учитываются в современных трактовках теории национализма, которые условно можно отнести к модернистским концепциям, поскольку они берут точкой отсчета развитие социального взаимодействия в обществах, сформировавшихся примерно к середине XVIII века в европейских странах в связи с расширением книгопечатания и иных форм коммуникационного воздействия. Здесь в первую очередь стоит отмстить концепцию, предложенную в 1983 г. Бенедиктом Андерсоном в его работе «Воображаемые сообщества», под которыми он подразумевал нации, как сформировавшиеся сообщества незнакомых друг с другом людей, осознающих свое единство на почве идентичности языка и различных культурных кодов. К таким же концепциям стоит отнести и работы историка Эрнста Геллнера — в первую очередь его труд «Нации и национализм», а также работы Эрика Хобсбаума, Мирослава Хроха и ряда других авторов.

Главной особенностью становления курдского национализма являлось то, что он не имел четких и более-менее постоянных фобий и адресов, по которым направлялась и продолжает направляться его идеологическая и политическая активность. В XX веке в нем стала преобладать одна генеральная линия — борьба за независимость исторической родины курдов. Это был национализм чистой воды, с некоторым анахроническим оттенком, выражающем специфику исторического пути, проделанного курдами за две с половиной тысячи лет своего исторического развития[593]. На развитии курдского национализма во многом сказалось отсутствие собственной государственности, когда не было условий становления собственной программы этнополитической консолидации для решения общенациональных задач.

Всю курдскую историю, начиная с периода арабо-мусульманской экспансии VII–VIII вв. н. э. вплоть до начала нынешнего тысячелетия можно свести к серим восстаний якобы покоренных курдов против ига арабских, тюрко-монгольских, османских, западных, турецких, иранских и иных других поработителей и угнетателей за свою свободу и независимость. Курдистан стойко пользовался репутацией страны, всегда готовой к мятежу[594]. На протяжении своей истории Курдистан фактически имел автономный статус — гласно или негласно (его содержание и пределы суверенитета отличались в зависимости от времени и места). Курдистан всегда был условно зависим от сюзерена, а на деле же управлялся местной элитой исходя из норм феодально-племенной традиции. Благодаря сопротивлению курдов чужестранным завоеваниям Курдистан сохранил свой основной этнический фонд с его традиционной культурой, в том числе и мобилизационный потенциал для генезиса курдского национализма, первые ростки которого можно рассматривать с 1851 года, когда последний из автономных курдских эмиров — Бедирхан был лишен своего доминирования в регионе после серии курдских восстаний и межконфессиональных столкновений, которые происходили здесь в 1830-е годы. Последовавший за этим вакуум власти в этническом Курдистане заполнялся шейхами, а также последователями различных суфийских орденов, которые, в свою очередь восстали против модернизацонной политики османского государства во имя зашиты исламского миропорядка, но с весьма ощутимыми националистическими оттенками.

Курдский национализм, как идейное течение, родился в результате модернизационных усилий со стороны османского правительства в Стамбуле, особенно после младотурецкого переворота 1908 года, когда ослабление традиционных племенных структур власти в курдском обществе привело к зарождению курдского национализма. В этом отношении не будет ошибкой утверждение, что эволюция курдского национализма шла параллельно со становлением турецкого национализма, или даже предшествовала ему. Однако, несмотря на закрепленное за курдами право на самоопределение (статьи Севрского мирного договора 1920 года), курды так и не смогли реализовать свою независимость, чему были посвящены соответствующие главы в данной книге.

Вызванное неприятием политики вестернизации, проводимой Ататюрком, вспыхнуло восстание шейха Саида, которое было жестоко подавлено в 1925 году формирующимся республиканским режимом правительства, что существенно повлияла на траекторию дальнейшей курдской политики Турции.

Курдский национализм в его фундаментальных обоснованиях и практических проявлениях был проникнут протестным духом и стремлением самоотверженно бороться за самоопределение[595]. Традиционно руководство национальным движением оказывалось в руках харизматических лидеров, большая часть которых происходила из традиционной элиты. Когда восстание возглавлял какой-нибудь вождь или шейх, чья светская власть и религиозный авторитет прославлялись воинскими доблестями, это сразу же находило отклик если не во всем Курдистане, то в значительной его части. Как отмечал в своих работах М.С. Лазарев, общекурдского патриотизма хватало ненадолго, он быстро отступал перед партикулярными интересами отдельных вождей, беев, шейхов[596]. Такова была классическая картина феодально-племенного этапа в становлении курдской нации и курдского национализма.

В курдском национализме постепенно укреплялись демократические тенденции, ослаблялось влияние социальных отношений, характерных для племенного уклада, в рамках которого всем владела исконная феодально-племенная курдская элита. Курдский вопрос начал находить свое цивилизационное отражение в доктрине курдского национализма и объективно является иконной составной частью современного миропорядка, в том числе и научного дискурса. Сущность курдского вопроса и является питательной средой курдского национализма и она сводится к тому, что курды не имеют собственного национально(о государства, будучи четвертым по численности народом передней Азии. Это опосредовано привело к попыткам жесткой культурной ассимиляции курдов в странах их компактного проживания.

Современный курдский национализм во многом был взращен на протестных настроениях, порожденных шовинистическим, по своей сути, курсом внутренних властей в странах, разделяющих этнический Курдистан, который процветал в эпоху мировых войн и последовавшим за ними периодом холодной войны. В начале III тысячелетия в курдском национализме изменились география, социально-политическое звучание, внешне-политическая ориентация.

По-прежнему считая приоритетными задачи общекурдского масштаба, на деле курдские активисты стали все больше внимания уделять партикулярным целям, более насущным и реально выполнимым — борьба за нрава курдов в отдельных частях разделенного Курдистана, включая создание национальных автономий, при этом фактически не конкретизируя их географические и административные границы. Таким образом. курдский национализм в наши дни приобретает двойственный характер: интегральный и партикулярный. Между партикулярными курдскими «национализмами», разделенными географическими границами Турции, Ирака, Сирии и Ирана, нет конфликта, они не конкурируют между собой, а, скорее, дополняют друг друга, способствуя созданию картины современной жизни этнического Курдистана. Сложность заключается в в том, что идея интегрального национализма, конечной целью которого является гипотетическое созданию единого независимого («Большого») Курдистана, при современном раскладе сил в ближневосточном регионе невозможно без перекройки государственных границ существующих государств. Однако это грозит большой войной, которой никто не хочет допустить: ни сами курды, ни правительства соответствующих государств. Поэтому в полном объеме ирредентизм на курдской почве в настоящее время не может рассчитывать на реальную перспективу объединения вокруг какой-либо одной области, даже если это и будет полунезависимая курдская автономия в Ираке или Сирии.

Однако идея общекурдской солидарности продолжает жить в умах курдских националистов, которые сами себя называют «курдскими патриотами». Они никогда не прерывали личных контактов друг с другом и на Ближнем Востоке, и внутри диаспоры шел интенсивный информационный обмен, а также материальная помощь, включая деньги и оружие — в зоны вооруженного противостояния.

Кандильские горы на Севере Ирака остаются «заповедником» для апочистов, плацдармом политической, а соли нужно, то и военной борьбы курдов за признание своих национальных прав в Турции, а также мобилизации своей борьбы за становление курдской автономии в Сирии (республика Рожава). Примечательно, что М.С. Лазарев считал. что именно здесь, в Кандильских горах Ирака и в Джизpe Сирии сходятся воедино границы Турции, Ирака, Ирана и Сирии.

Усиление националистических тенденций в обществе после обретения независимости и создания своего (в случае Турции — кемалистского) государства было характерно в середине XX века для многих молодых государств Запада и Востока: Италии, Ирака, Турции. Жестокое подавление в Турции в 1937–1938 гг. курдского восстания в Дерсиме — своеобразном политическом анклаве, который долгое время не признавал власть кемалистов и демонстрировал свою самостоятельность, явилось для Турции идейным водоразделом, обозначившим тотальную «туркизацию» в качестве основного элемента дальнейшей внутренней национальной политики.

Тем не менее, последовавшие во времена гражданского правительства конституционные дебаты, нацеленные на продвижение неотъемлемого значения курдской культуры в Турции и использования ее в политической агитации возможно, оказались контр-продуктивными с точки зрения получения поддержки и сочувствия со стороны некурдского большинства в Турции. В любом случае диалог турецкого правительства с находящимся в заключении Оджаланом не может быть универсальным языком справедливости и равенства, до тех пор, пока лидер ПРК находится в заключении, при всех выдвинутых против него обвинений в измене Родине, терроризме и сепаратизме.

Курдистан в буквальном переводе означает «страна курдов». Это историческая родина современных курдов, которая никогда не имела точных географических границ и координат. Очевидным является то, что поступательная активность этих общественно-политических националистических движений уже в первой половине XXI века в связи с военно-политическими конфликтами в Ираке и Сирии достаточно высока. Сейчас тезис о территориальной обоснованности курдского национального движения мало кем подвергается сомнению — за исключением, возможно, представителей тех научных кругов, кто находится в убеждении, что научное объяснение национализма, как феномена общечеловеческой истории, всегда происходит только лишь в контексте господствующей в данном обществе идеологии. Сложность же трактовок курдского вопроса в целом на Ближнем Востоке заключается еще и в том, что он имеет две стороны политической манифестации. Во-первых, это проявление той или иной формы курдского национализма внутри каждого отдельного государства. Подобный дуализм секторального национализма выражается, помимо прочего, соперничающими друг с другом идеологиями национальных лидеров и курдских элит, а также фактическим отсутствием у них позиций, с которых они выступали бы с точки зрения обобщающего (интегрального) курдского национализма, построенного на осознании курдами своего единства, невзирая на разделяющие народ политические границы. Важным тезисом здесь выступает то, что, несмотря на имевшие место попытки ассимиляции, курды сохранили свой уникальный этнический облик с древности до наших дней, а установленный наукой период существования и формирования курдской народности превышает полторы тысячи лет[597].

Политические условия для развития интегрального (всекурдского) национализма, таким образом, осложнены разделенностью курдского народа между четырьмя основными государствами их компактного проживания. На практике воплотить такую идею пытались многие курдские политические партии левого толка, и в первую очередь — Рабочая партия Курдистана (ПРК). Политическая парадигма развития этой организации претерпела заметную трансформацию. Выступая за сохранение территориальной целостности Турции, ныне активисты ПРК продолжают апеллировать к «воображаемому Курдистану», как к национальной объединяющей идее курдов. Достаточно сказать, что если турецкие курды, в том числе и бывшие повстанцы из числа сторонников ПРК, стараются активно вести курдскую политическую агитацию в рамках правового ноля турецкого государства, то в Сирии в результате разрушительной для страны гражданской войны идейно близкие к ПРК курдские политические элиты фактически обособились от центрального правительства в двух северных анклавах страны, провозгласив там в 2014 г. собственную национальную автономию.

Курдский национализм, как общественно-политическое явление, связанное в первую очередь с мобилизацией вокруг определенных культурных ориентиров, таких как язык, культура, общая история, становится одним из определяющих идейных факторов обоснованности собственной «самости» курдского народа, опосредованной и многочисленными социальными и политическими факторами, а также собственными стратегиями поиска путей этнополитической мобилизации. Такая мобилизация в своей основе связана с утверждением в сознании адепта такого понятия, как Родина, которое, опять-таки, только в сознательном поле имеет характеристики особого «воображаемого сообщества», именуемого Курдистаном, накрепко связанным с географической территорией.

Поэтому процесс урегулирования курдского вопроса в странах проживания курдов Западной Азии во многом зависит от способности их руководства создать условия для продолжения его мирного политического урегулирования. Однако различия в подходах к решению этой проблемы тормозят создание такой формы управления, которая гарантировала бы курдам их права и равноправие, участие в местных и центральных органах власти, децентрализации управления в рамках основных демократических принципов.

Памяти Ольги Ивановны Жигалиной (1946–2013)

23 октября 2013 г. скоропостижно скончалась один из крупнейших в мире курдологов, доктор исторических наук, профессор Ольга Ивановна Жигалина. Ольга Ивановна была человеком необыкновенной дисциплины и культуры, большую часть своей жизни посвятила науке, работая в Институте Востоковедения Российской академии наук, где с 2004 года возглавляла сектор курдоведения к региональных проблем Центра изучения стран Ближнего и Среднего Востока. Она являлась продолжателем славных традиций российского курдоведения, сподвижниками которого были такие отечественные востоковеды, как Иван Орбели, Манвел Гасратян, Михаил Лазарев. Благодаря ее усилиям при Институте Востоковедения РАН проходили ежегодные Лазаревские чтения, на которые со своими докладами съезжались как именитые, так и молодые востоковеды из разных стран. Во время конференции обсуждались различные вопросы, велись научные дискуссии, связанные с историей, филологией, культурой и современной политической жизнью курдского народа.

В Востоковедение О.И. Жигалина пришла сразу после окончания Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, где она училась на романо-германском отделении филологического факультета. В 1969 году ей предложили работу в Институте востоковедения АН СССР, где она начала свою научную деятельность младшим научным сотрудником в секторе Средней Азии, которым руководил известный ученый д.и.н. проф. Н.А. Халфин, крупный специалист в области источниковедения и историографии. В этот период О.И. Жигалина занималась переводами источников с немецкого языка, а также готовила мемуары русского генерала И.Ф. Бларамберга, которые являются интересным источником для изучения Средней Азии и Кавказа XIX века. И.Ф. Бларамберг, полвека проведший на русской военной службе, писал о путешествии в составе топографической экспедиции на восточное побережье Каспийского моря в 1836 г., о пребывании в Персии и Хорасанском Курдистане, о своем участии в осаде Герата в 1837–1840 гг. и о службе в Оренбурге в 1840–1855 гг. После нескольких лет кропотливой работы они были опубликованы с комментариями О.И. Жигалиной и вступительной статьей Н.А. Халфина в издательстве «Восточная литература».

В начале семидесятых О.И. Жигалина приступила к сбору материалов и подготовке своей диссертации на соискание степени кандидата исторических наук по теме «Среднеазиатский вопрос в английской историографии (60-е — 90-е годы XIX в.)», которую успешно защитила в 1973 году. Для работы над этой диссертацией О.И. Жигалина привлекла богатый фактический материал из различных библиотек Москвы, Душанбе, а также фонда академика Семенова. Позднее, в 1990 г. на основе этой диссертации выйдет монография О.И. Жигалиной «Великобритания на Среднем Востоке. Анализ внешнеполитических концепций» (1990 г.). В этой книге проведен анализ различных концепций английской историографии XIX— начала XX в. по проблемам политики Великобритании на Среднем Востоке (в основном Иране и Афганистане), исследованы труды наиболее видных представителей английской историографии. Сейчас указанная работа активно используется исследователями при изучении взглядов британских деятелей в отношении Среднего Востока. Научный руководитель Н.А. Халфин привил О.И. Жигалиной интерес к изучению курдской, проблематики: семидесятые годы прошлого столетия был периодом нарастания национального движения курдов на Ближнем и Среднем Востоке, и у отечественных ученых возникал живой интереса к многовековой истории курдского народа.

В 1974–1979 гг. вместе с мужем, являвшимся руководителем Бюро АПН в Иране, О.И. Жигалина находилась в этой стране и командировке. Это позволило ей глубоко изучить страну, поскольку ей удалось побывать во многих районах Ирана, а также изучить персидский язык. После возвращения в Москву О.И. Жигалина под руководством известного тюрколога и курдолога д.и.н. профессора М.А. Гасратяна стала работать в группе по изучению курдского вопроса, которая была создана по инициативе тогдашнего директора Института академика Е.М. Примакова в рамках Отдела Ближнего и Среднего Востока, руководимого в то время известным ученым проф. Ю.В. Ганковским. В этот период в Институте Востоковедения PAH стала складываться своя школа отечественного курдоведения, которая до этого была представлена в Ленинградском государственном университете, основной сферой изучения которой были в основном вопросы истории, филологии, литературы и языкознания курдского народа. В начале 80-х годов группа по изучению курдского вопроса при Институте Востоковедения РАН под руководством Е,М. Примакова стала проводить ситуационные анализы современного положения этнического Курдистана. Кроме того, группа ученых, куда входила и О.И. Жигалина, занималась фундаментальными исследованиями: разрабатывали темы для написания монографий. Предметом исследования О.И. Жигалиной становились иранские курды, их история, и периоды национально-освободительного движения.

На всём протяжении 80-х гг. XX в. практически ежегодно в специальных изданиях Института востоковедения и др. востоковедных центрах СССР публиковались фундаментальные статьи О.И. Жигалинoй, охватывающие почти все аспекты курдской проблемы в Иране и Восточного Курдистана. Ее связывали тесные, дружеские отношения со многими научно-исследовательскими центрами курдоведения в Европе: Курдским институтом в Париже, Краковским университетом и др.

Работы О.И. Жигалиной о курдской проблеме и жизни курдов в Иране, особенно после исламской революции в этой стране свидетельствовали о ее глубоком понимании процессов, связанных с подъемом курдского национализма в Иране. В работах анализировалась как политика новых иранских властей, так и деятельность различных курдских партий, группировок и лидеров. При рассмотрении курдской проблемы в Иране О.И. Жигалина совершенно справедливо значительное внимание уделяла исламскому фактору. Ею была введено в научный оборот понятие идеологии исламского национализма, которым характеризовалось отношение аятоллы Хомейни к курдской проблеме.

В 1988 г. публикуется ее монография «Национальное движение курдов в Иране» (1918–1947 гг.), которая стала первым комплексным исследованием в отечественной историографии, посвященным становлению и развитию курдского национального движения в Иране в 20-40-е годы XX века. При этом в работе широко освещены также демографические и социально-экономические аспекты. Она написана на основе изучения уникальных архивных источников Национального фонда Индии, Архива внешней политики Российской империи, личного фонда известного российского курдоведа О.Л. Вильчевского и материалов Архива востоковедов Института Древних рукописей.

В 1996 г. О.И. Жигалина защитила докторскую диссертацию на тему «Этносоциальные процессы в Иране в XIX–XX вв.». Она легла в основу монографии «Этносоциальная эволюция иранского общества» (1996 г.). В ней на широком историческом материале проанализированы тенденции этнического развития иранского общества, динамика этносоциальных изменений. Особое внимание уделено обострению этнополитической ситуации и межэтническому конфликту в Иранском Курдистане.

В 2002 г. О.И. Жигалина публикует свою новую монографию «Курдские ханства Хорасана при последних Каджарах». Она является, пожалуй, единственным комплексным исследованием курдских ханств Хорасана на стыке XIX–XX веков в мировом курдоведении. С использованием архивных материалов Министерства иностранных дел Российской империи О.И. Жигалиной показано формирование и этнокультурные особенности курдского анклава в Хорасане, социально-политическое положение в Иране в начале XX в., политическая и стратегическая роль курдских ханств в англо-русском соперничестве в регионе, участие хорасанских курдов в повстанческих движениях, а также распад курдских ханств в 20-х гг. ХХ века.

В 2005 г. О.И. Жигалиной было присвоено ученое звание профессора. А через три года на основе обширных российских архивных материалов ею была написана монография о курдах иранской провинции Керманшах, одном из важнейших регионов Восточного Курдистана. В 2011 году вышла в свет монография О.И. Жигалиной «Курдский вопрос в политике современного Ирана».

В общей сложности О.И. Жигалиной опубликовано более 500 научных работ, монографий, статей, докладов. В последние годы жизни по её инициативе ежегодно проводилась научная конференция «Лазаревские чтения», круглые столы и рабочие совещания, на которых обсуждались актуальные проблемы курдоведения и курдского вопроса в этническом Курдистане, она редактировала исследования (сборники статей, монографии), подготовленные в рамках сектора курдоведения.

О.И. Жигалина была членом Ученого совета Института востоковедения РАН и диссертационного совета по новой и новейшей истории МГИМО. Под ее руководством 5 аспирантов подготовили и защитили кандидатские диссертации. О.И. Жигалина регулярно участвовала в различных российских и международных конференциях и симпозиумах. Так, в 1996 г. она представила доклад на конференции «Курды и город» (Париж), в 2008 г. — на конференции «Восточный город» (Краков, Ягелоннский университет). Она являлась членом Общества иранистов Европы, участвуя в его регулярных и промежуточных конференциях (Париж, Равенна, Оксфорд и Вена).

Последние годы жизни Ольги Ивановны Жигалиной выдались чрезвычайно плодотворными с точки зрения написанных ею фундаментальных работ. Последней прижизненной изданной монографией О.И. Жигалиной стала работа «Мулла Мустафа Барзани. Исторический портрет», посвященная жизни и деятельности лидера курдского Национального движения Ирака в 40-70-х гг. XX века. Эта работа была высоко оценена его сыном, нынешним президентом Курдского автономного региона (КАР) Мосудом Барзани.

В 2013 году Ольгой Ивановной вместе с коллективом авторов было начато фундаментальное исследование «Становление курдской нации и проблема создания независимого государства в этническом Курдистане». Память об Ольге Ивановне Жигалиной навсегда сохранится в сердцах последующего поколения российских востоковедов.

Библиография

Архивные источники

АВПРИ. Ф. «Посольство в Константинополе».

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе».

АВПРИ. Ф. «Консульство в Эрзуруме».

АВПРИ. Ф. 0132. Архив Розенберга.

АВПРИ. Ф. НАИ.

АВПРИ. Ф. № 502б.

BOA.DH.SYS.24:2–1. Dahiliye Hezaretinden Erzurum, Van, Bitlis ve Diyarbakir vilayetlerine.

League of Nations. PMC. 1930.

IRCAS. 1948. Vol. 35.

Периодические издания

Ближний Восток и современность

Кавказ

Компас ИТАР-TACC

Московские новости

Правда

Свободный Курдистан

Центральная Азия и Кавказ

Berhem Dergisi

Journal of the Royal Central Asian Society

Journal of South Asian and Middle Eastern Studies

Habat

Human Rights Watch. World Reports

Hürriyet

Guardian

Middle Eastern Journal

Middle East Report

Milliyet

Missionary Herald

Monde

Monde Diplomatique

Panorama

Radikal

Resmi Gazete

Serxwebun

Third World Quarterly

Turkey Briefing

Turkey Confidential

Türkiye

Turkish Daily News

Wall Street Journal

Дар-эс-Салам (на араб. яз., Багдад)

Литература

Аболтин В. Национальный состав Турецкой республики. В сб. Новый Восток. М., 1925.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. M., 2001.

Арутюнян А.Э. Турецко-сирийские отношения на рубеже веков (1980-е годы — начало XXI века). М., 2007.

Бекгулянц Р. (Северянин). По Турецкой Армении. Ростов на Дону. 1914.

Букшпан А. Азербайджанские курды. Заметки. Баку. 1932.

Васильев Л.С. Становление политической администрации (от локальной группы охотников и собирателей к протогосударству-чифтдом). Народы Азии и Африки № 1, 1980.

Вертяев К.В. Курдский вопрос в политике Турции. М., 2007.

Вертяев К.В., Жигалина О.И., Иванов С.М. Политические процессы в курдских ареалах странах Западной Азии (Ираке, Турции, Сирии, Иране). М., 2013.

Вильческий О.Л. Курды Северо-Западного Ирана. Тб. 1944.

Гасратян М.A. ред. Курдское движение в Турции в новое и новейшее время. М., 1987.

Гасратян М.А. Курды Турции в новейшее время. М., 1990.

Геллнер Э. Пришествие национализма. Мифы нации и класса. В сб. Нации и национализм. М., 2002.

Геноцид в Иракском Курдистане. М., 2003.

Гурко-Кряжин В.A. Арабский Восток и империализм. М., 1926.

Данилов В.И. Турция 80-х: от военного режима к ограниченной демократии. М., 1991.

Джалиле Дж. Из истории общественно-политической жизни курдов в конце XIX — начале XX века. СПб., 1997.

Жигалина О.И. Курды иранской провинции Керманшах. М., 2008.

Жигалина О.И. Мулла Мустафа Барзани. Политический портрет. М., 2013.

Жигалина О.И. Национальное движение курдов в Иране. М., 1988.

Зиновьев А. Зияющие высоты. Т. 1. М., 1990.

Исаев А.А. Социально-экономическое и социально-политическое развитие Турецкого Курдистана в 70-80-ые годы. дисс., М., 1989.

История Курдистана. М., 1999.

Корсун Н.Г. Турция. Курс лекций по военной географии. M., 1923.

Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. М., 2006.

Лазарев М.С. Категории курдской истории, в кн. Лазаревские чтения. Вып. 1. М., 2012.

Лазарев М.С. Курдский вопрос (1891–1917). М., 1971.

Лазарев М.С. Национализм на Ближнем Востоке. В сб. Лазаревские чтения. Вып. 1. М., 2012.

Лазарев М.С. Курдистан и курдский вопрос. М., 2005.

Лазаревские чтения. Вып. 1. М., 2012.

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 10. М., 1956.

Минорский В. Курды. Петроград, 1915.

Мосаки Н.З. Курдистан: ресурсы и политика, ч. 1. М., 2005.

Нации и национализм. М., 2002.

Национализм в мировой истории. М., 2007.

Никитин В. Курды. М., 1964.

Оджалан А. Манифест демократического общества. Капиталистическая цивилизация. Эпоха богов без масок и голых королей. М.: Зебра. 2012.

Орбели И.А. Введение к кн. «Памятники эпохи Руставели». Л., 1938.

Петросян Ю.A. Младотурецкое движение. М., 1971.

Рашан М. Этноконфессиональная ситуация в современном Курдистане. М.-СПб., 2004.

Сапронова М.А. Иракская конституция в прошлом и настоящем (из истории конституционного развития Ирака). М., 2006.

Саркисян Е.К. Особенности аграрных отношений в Восточной Анатолии во второй половине XIX века. В сб. Советское востоковедение: Проблемы и перспективы. М., 1988.

Свистунова И.A. Иракский фактор во внешней политике Турецкой Республики (1990–2006 гг.). дисс., М., 2007.

Современный исламский Восток и страны Запада. сб. ст. М., 2004.

Смит Э. Национализм и историки. В кн. Нации и национализм. М., 2002.

Степанова Н.В. Курдская проблема в Ираке. М., 2006.

Талабани Дж. Курдистан и курдское национальное движение (на арабском яз.). Багдад, 1970.

Турция в новых геополитических условиях. М., 2004.

Турция между Европой и Азией, М., 2001.

Убичини А., де Куртейль П. Состояние Османской империи на 1875-76 гг. СПб, 1877.

Халфин Н.А. Борьба за Курдистан. М., 1963.

Хрох М. От национальных движений к сформировавшейся нации. В сб. Нации и национализм. М., 2002.

Шпилькова В.И. Младотурецкая революция. М., 1977.

Эль-Гамрави Э.С. История курдов северного Ирака (на арабском языке). Каир, 1967.

Этнос и конфессии на Востоке: конфликты и взаимодействие. М., 2005.

Этничность и религия в современных конфликтах. М., 2011.

Этнополитический конфликт: пути трансформации. Настольная книга Бергховского центра. M., 2007.

Этнополитология: политические функции этничности. M., 2011.

Южный Курдистан сегодня. M., 1997.

Abdurrida M, El-Mesele El-Kurdiye fi-Irak ila 1961. Багдад, 1970.

Ahmed K.М. Birinci Dunya Savasi Yillarinda Kurdistan ve Ermeni Soykirimi. Ĭst., 1986.

Ainsworth W.F. Travels and Researches in Asia Minor, Mesopotamia, Chaldea and Armenia. London, 1842.

Barkey H.J., Fuller G. Turkey's Kurdish Question. N.Y., 1989.

Beşikçi Ĭ. Doğu Anadolu'nun Düzeni: Sosyo-Ekonomik ve Etnik temeller — I. Ankara, 1992.

Beşikçi Ĭ. Kurdistan and Turkish Colonialism. L., 1991.

Beşikçi Ĭ. Tunceli Kanunu (1935) ve Dersim Jenisidi. Ĭst., 2005.

Bilgin F. Sarihan А. ed. Understanding Turkey's Kurdish Question. Ĭst., 2013.

Bogazdag I. Sultan Abdulhamidin Hatira Defteri. Ĭst., 1986.

Bozarslan M.E. Kurdistan. Vol. I. Uppsala, 1991.

Bruinessen M. van. Agha, Shaikh and State. Utrecht. 1978.

Bruinessen M. van. Kurtluk, Turkluk, Alevilik. Etnik ve Dinsel Kimlik Mucadeleri. Ĭst., 1999.

Bulloch J., Morris H. No friends but the mountains: the tragic history of Kurds. London, 1992.

Cavdar T. Talaat pasa. Ĭst., 1987.

Christie K. Ethnic Conflict, Tribal Politics. Surrey. 1998.

Ciment J. The Kurds: State and Minority in Turkey, Iraq and Iran. N.T., 1996.

Crone P. The tribe and the state. in J.A. Hаll. (ed) States in History. Oxford, 1986.

Curzon N. «Persia and the Persian Question». London, 1892.

Demirel E. Terör. Ĭst., 2002.

Dersimi N. Kurdistan tarihinde Dersim.!st., 1988.

Ergil D. Doğu sorunu. Teshisler ve Tespitler. Özel araştirma raporu (Stratcjik araştirmalar dizisi)». Ankara, 1995.

Feridun S. Anayasalar ve Siyasal Belgeler. Ĭst., 1962.

Friç, D. Kürtler: Tarihive Ĭctimai Tedkikat. Ĭstanbul. 1918.

Gavan S. Kurdistan: Divided Nation of the Middle East. London, 1958.

Graves Ph.P. Briton and Turk. London. 1941.

Gstrein H. Avukatsiz halk kürtler. Ĭst., 1977.

Gunter M. Kurds in Turkey. А political dilemma. N.Y., 1990.

Gunter M. The Kurds and the future of Turkey. N.Y. 1997.

Gunter M. The Kurds of Iraq. Tragedy and Hope. New York, St. Martin, 1992.

Güneş С. Türkiye'de Kürt Ulusal Harcketi. Ankara, 2013.

Jurcher E.J. Milli Mücadelede Ittihatcilik Ĭst., 1987.

Jwaideh W. Kurdish national movement. Its origins and development. N.Y., 2006.

Hanioglu Ş. Doctor AЬdullah Cevdet ve Domeni. Ĭst., 1981.

Hanioglu Ş. Osmanli Ittihat ve Terakki. Ĭst., 1989.

Hayes С. Historical Evolution of Modem Nationalism. N.Y., 1968.

Hilmi A. Muhalefetin Iflasi Itilaf ve Hurriyet Firkasi. Ĭst., 1991.

Hourani A. Minorities in the Arab World. L., 1947.

Işik Ĭ A'dan Z'ye kadar kürtler. Ankara, 2014.

Ĭzady M. The Kurds. A Concise Handbook. Washington, 1992.

Kadri Cemil Pasa. Doza Kurdistan. Stockholm. 1991.

Karpat K. The politicisation of Islam: Reconstructing Identity. State, Faith and Community in the Late Ottoman Empire. L., 2001.

Kreyenbrock Ph., Alliston Ch. Kürt kimliği ve kültürü. Ĭst., 2003.

Kreyenbrock Ph. Kürler. Güncel bir araştirma. Ĭst., 1994.

Kurdish Identity: Human Rights and Political Status, Florida, 2007.

KUK. I Konferansi politik raporu. 1983.

Kutay C. Bediuzzaman Said Nursi. Ĭst., 1980.

Kutlay N. 21 yüzyila girerken Kürtler. Ĭst., 2002.

Kutlay N. Ĭttihad ve Teraki ve Kürtler, Ĭst., 2010.

Kutlay N. Kürtler, Ĭst., 2002.

Kürdistan Öncü Partisi Programi. 1984.

Layard A.H. Discoveries in the Ruins of Ninive and BaЬylon, With travels in Armenia, Kurdistan and the Desert. 1853.

Mahmut Sevket pasa'nin Gunlugu. Ĭst., 1988.

Malmisanij. Diyarbekir'de Kürt UlusçuIuğu (1900–1920). Ĭst., 2010.

Malmisanij. Said Nursi ve Kurt Sorunu. Ĭst., 1993.

Marcus A. Blood and Belief. The PKK and the Kurdish fight for independence. N.Y., 2009.

Maunsell F.R. '"Kurdistan" in Geographical Journal 3 no 2 (FeЬ. 1894.).

McDowall D. A modern History of the Kurds. London, 2005.

McKarthy J. Muslins and Minorities: The Population of Ottoman Anatolia and the End of Empire. New York, 1983.

Mardin Ş. Religion and Social Change in Modern Turkey. Ĭst., 1989.

Minority Rights Group. The Kurds. London, 1991.

Öcalan A. 3. Kongre Konuşmalari.

Olson R. ed. The Kurdish National Movement in the 1990s: Its Impact on Turkey and the Middle East. The Univ. Press of Kentuckey, 1996.

Olson R. The Emergence of Kurdish Nationalism and the Sheikh Said Rebellion. Austin, 1989.

Ŏlmez A. Osman. Türkiye siyasetinde DEP depremi. Ankara, 1995.

Önder A.T. Türkiye'nin etnik yapisi. Ĭst., 2002.

Ozer A. Modernleşme ve Güneydogu. Ĭst., 1998.

Ŏzoğlu H. Kurdish notables and the Ottoman State. N.Y., 2004.

Peresh. Nuri Paşa. La Revolte de l'Agri-dagh. б. г.

PKK. Kürdistan Ulusal Kurtuluş Problemi ve Çözüm yolu: Kurdistan Ulusal Kurtuluş Cephesi Programi Taslaği, 1982.

Ramsaur E. Jon Turkler ve 1908 Ihtilali. Ĭst., 1982.

Rich С.J. Narrative of а Residence in Koordistan. London, 1836. Vol. I.

Romano R. The Kurdish Nationalist Movement: opportunity, mobilization and identity. London, 2006.

Richards R. Socioeconomic Roots of Middle East Radicalism. Naval War Colledge Review, Autumne, 2002.

Safrastian A. Kurds and Kurdistan. London, 1948.

Sasuni Garo. Kürt Ulusal Hareketleri XV.yüzyildan Günümüze Ermeni-Kürt Ilişkiler, б.г.

Silopi Zinnar. Doza Kurdistan. Вeуrut, 1969.

Soane E.B. "Limits of Kurdistan" (Report on the Sulaimania District of Kurdistan with some Notice of the Frontier Tribes of Turkey and Persia and History of the Frontier Question of the two countries. Calcutta, 1918.

Şerif Pasa. Bir Muhalifin Hatiralari. Ĭst., 1990.

Şimşek H. Geçmişten günümüze Bingöl ve Doğu ayaklanmalari. Ankara, 2001.

Şimşir В. Kürtçülük (1787–1923). Ankara, 2007.

Şimşir B. Kürtçülük. II Ankara, 2009.

Tan A. Kurt sorunu. Ĭst., 2010.

Taner T. Tarih ve toplum Dergisi. Ĭst., 1939.

Tapper R. The Conflict of Tribe and State in Iran and Afghanistan. 1983. London.

The Kurdish national movement in Turkey. N.Y., 2000.

The Kurdish Conflict in Turkey. Obstacles and Changes for Peace and Democracy. N.Y., 2000.

TKSP, Kurdistan Halkina. 1980.

Toker M. Şeyh Said ve Ĭsyani. Ankara, 1994.

Toynbee A. and Kirkwood K.P. Turkey. New York, 1927.

Türkiye Anayasalari metinleri. Ankara, 1982.

U.S. Department of State, Country Reports on Human Rights Practices for 1993 Washington D.C.: U.S. Government Printing Office. 1994.

Uluçay Ö. Türkiye'de Resmi ideoloji ve Kürt hareketi ve güzüm. Ĭst., 2012.

UNHCR, Background paper on Turkish Asylum Seekers. Center for Documentation on Refugees. Sept. 1994.

Vali A. Essays on the Origins of Kurdish Nationalism. Costa Mesa, 2003.

Yildiz K. Irak Kürtleri. Belge Yayinlari, Ĭst., 2005.

Об авторах

Кирилл Валентинович Вертяев

Востоковед, кандидат политических наук, старший научный сотрудник Центра изучения стран Ближнего и Среднего Востока при Институте востоковедения РАН (Москва). Эксперт по международным отношениям, политологии, теоретическим вопросам национализма, национально-освободительных движений, сепаратизма, ирредентизма, инсургенции и повстанческого движения. Участник международных и российских конференций, телепередач, семинаров, круглых столов по вопросам истории курдского вопроса на Ближнем и Среднем Востоке, а также международных отношений, этноконфликтологии. Специализируется на изучении проблем межэтнических отношений в странах Востока, урегулирования межэтнических конфликтов и противоречий в рамках применимых современных концепций с целью обеспечения региональной безопасности на Ближнем и Среднем Востока. Автор исследовательских работ по истории курдов и современному состоянию курдской проблемы в странах Ближнего и Среднего Востока: «Курдский вопрос в Турции в 80-90-е годы: политический аспект» (2007), «Курды и младотурецкая революция» (2011), а также научных статей, докладов и коллективных монографий по истории курдского национального движения, истории Турции.

Станислав Михайлович Иванов

Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Центре международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений РАН, по совместительству — ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН, эксперт по глобальным проблемам и международной безопасности Научного совета при Совете Безопасности российской Федерации. Участник международных и российских конференций, семинаров, круглых столов по вопросам теории и истории международных отношений, конфликтологии. Специализируется на изучении проблем региональной безопасности на Ближнем и Среднем Востоке, Южном Кавказе и в Центральной Азии, религиозного экстремизма и международного терроризма. Особое внимание уделяет исследованиям курдского фактора в региональной геополитике, угрозе распространения идей радикального, политизированного ислама. Автор свыше 350 монографий, статей и научных докладов, Тема кандидатской диссертации: «Международный аспект проблемы самоопределения Иракского Курдистана».

Примечания

1

Encyclopedia Brittanica. Kurd. www.brittanica.com.

2

Около 1,2 млн чел.

3

E. В. Soane. "Limits of Kurdistan" (Report on the Sulaimania District of Kurdistan with some Notice of the Frontier Tribes of Turkey and Persia and History of the Frontier Question of the two countries. Calcutta. 1918, стр. 1–3, F.R. Maunsell. "Kurdistan'" (Geographical Journal 3 no 2 (Feb.1894), стр. 81–82.

4

Лазаревские чтения. Вып. 1. М., 2012, стр. 46.

5

В переводе: Запад, Западный Курдистан.

6

D. McDowall. A modern History of the Kurds, London. 2005.

7

W. Jwaideh. Kurdish national movement. Its origins and development. N.Y., 2003.

8

Bilal Şimşir. Kürtcülük (1787–1923). Ankara. 2007.

9

Altan Tan. Kurt sorunu. Ĭst., 2010, стр. 19.

10

См. например: Ahmet Ozer. Modernleşme ve Güneydogu. Ĭst., 1998.

11

М.С. Лазарев. Национализм на Ближнем Востоке. В сб. Лазаревские чтения. Вып. I. M., 2012, стр. 27.

12

А. Зиновьев. Зияющие высоты. Т. 1. М., 1990, стр. 34.

13

C. Hayes. Historical Evolution of Modern Nationalism. N.Y., 1968, стр. 30.

14

Э. Смит. Национализм и историки. В кн. Нации и национализм. М., 2002, стр. 237.

15

Ibid, стр. 238.

16

Ibid, стр. 238.

17

М. Хрох. От национальных движений к сформировавшейся нации. «Нации и национализм». М., 2002, стр. 124.

18

Ĭ Beşikçi. Doğu Anadolu'nun Düzeni: Sosyo-Economik ve Etnik temeller — I. Ankara, 1992, стр. 14–13.

19

Киркук — богатый нефтяными месторождениями район в Ираке.

20

Hakan Özoğlu. Kurdish notables and the Ottoman State. N.Y., 2004, стр. 10.

21

Э. Геллнер. Пришествие национализма. Мифы нации и класса. В сб. Нации и националисты. М., 2002, стр. 148.

22

Hakan Özoğlu… 2004, стр. 11.

23

Основываясь на своей теории «воображаемых сообществ» английский социолог Бенедикт Андерсон рассматривает нацию как социально сконструированное сообщество, воображенное людьми, воспринимающими себя как его часть, независимо от того, знают они друг друга лично или нет. Нация, как воображаемое сообщество, не может быть основано на повседневном общении всех его участников, но при этом все его участники удерживают в своем сознании ментальный образ своего сходства. Нация всегда воображается по дихотомии «мы — они», т. е. подразумевает существование других наций. Будучи марксистом (во всяком случае, в момент написания книги) Андерсон по сути утверждает, что национализм есть форма изменяемого сознания членов данного сообщества, вызванная социально-экономическими предпосылками. Для Андерсона такой предпосылкой развития национализма, как политического явления, когда в конце XVIII века в Европе выло распространение книгопечатания, как наиболее приспособленной формы для ведения националистической агитации в среде малых народов. (источник: wikipedia.com).

24

М.С. Лазарев. Курдский вопрос (1891–1917), М., 1971, стр. 24.

25

Цит. по: H. Ozoglu. Kurdish Notables and the Ottoman State. 2004. N.Y., стр. 37

26

М.С. Лазарев. Категории курдской истории. В кн. Лазаревские чтения Вып. I. М., 2012, стр. 78.

27

C.J. Rich. Narrative of a Residence in Koordistan. London. 1836. Vol. I, стр. 88–89.

28

IЬid, стр. 159.

29

В. Минорский. Курды. Петроград, 1915, стр. 153.

30

Patricia Crone. «The tribe and the state» in J.A Hall. (ed) States in History. Oxford, 1986, стр. 48–49.

31

Richard Tapper. «The Conflict of Tribe and State in Iran and Afganistan», 1983, London, стр. 67.

32

W. Jwaideh. Kurdish National Movement. Its origins and development. New York. 2006, стр. 28.

33

M. Ĭzady. The Kurds. A Concise Handbook. Washington. 1992.

34

Hans-Lucas Kieser. Some Remarks on Alevi Responses to the Missionaries in Eastern Anatolia. Источник: http://www.dersim.biz/html/missyoner_yazilarinda_dersim.html

35

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 107 от 29.06.1З г.

36

АВПРИ. Ф. «Консульство в Эрзуруме». Деп. от 06.06.13 г.

37

IЬid. Деп. № 82 от 05.02.13 г.

38

Н.Я. Марр. «Еще раз о слове Челеби». СПб, 1913, стр. 117.

39

Орбели И.А. Введение к кн. «Памятники эпохи Руставели». Л., 1938, стр. 5.

40

Подробный список средневековой арабо-персидской историографии по курдам приведен в кн. История Курдистана. М., 1999.

41

Kerim Yildiz. Irak Kürtleri. Belge Yayinlari. Ĭst., 2015, стр. 21–22.

42

История Курдистана. М., 1999, стр. 95.

43

Doctor Friç. Kürtler: Tarihive Ĭctimai Tedkikat. Ĭstanbul, 1918, стр. 12–20, 81–82.

44

A.T. Önder. Türkiye'nin etnik yapisi. Ĭst. 2002, стр. 110.

45

Под «естественным образом» здесь стоит подразумевать простой мальтузианский организации сообщества, основанном на универсализации распределения ограниченных благ и жизненно важных ресурсов, включая и такой ресурс, как власть-собственность.

46

Деребейлик (тур. derebeylik) — термин, чаще всего обозначающий феодальное хозяйство, основанное на эксплуатации и принуждении. (дословно: «Вотчина хозяина долины»). В более широком повседневном смысле деребейлик означает также «феодализм». В современной турецкой научной литературе этот термин нередко обозначает феодальное протогосударство, которое явилось результатом процесса трансформации примитивных социальных структур и складывания ранних полунезависимых политических образований на территории Османской империи.

47

Термин предложен в 1980 г. профессором Института Востоковедения РАН Л.С. Васильевым. (Л.С. Васильев. Становление политической администрации (от локальной группы охотников и собирателей к протогосударству-чифтдом). Народы Азии и Африки № 1. 1980, стр. 175).

48

Ссылка на текст Договора об альянсе на староосманском языке в турецкой транскрипции: http://www.tbmm.gov.tr/kultursanat/yayinlar/yayin001/001_00_004.pdf

49

Цит. по: http://www.tbmm.gov.tr/kultursanat/yayinlar/yayin001/001_00_004.pdf

50

Servet Feridun. Anayasalar ve Siyasal Belgeler. Ĭst., 1962, стр. 23.

51

Мар Шимун — официальный титул духовного и светского главы ассирийцев-несториан Турции и Ирана (дословно: Святой Симеон).

52

D. McDowall. A Modern History of the Kurds. N.Y., 2004, стр. 45–46.

53

Martin van Bruinessen. Kurtluk, Turkluk, Alevilik, Etnik ve Dinsel Kimlik Mucadeleri. Ĭst., 1999, стр. 23.

54

Bilal Simsir. «Kurtculuk» (1787–1923). Ĭst., стр. 46.

55

Известно, что Мир Мухаммед поручил своему муфтию в 1831 году издать специальную фетву, объявившую джихад против неверных езидов. (W. Jwaideh. Kurdish National Movement. Its origins and development. 2006, стр. 57.)

56

Об этом Эйнсворт косвенно свидетельствует, когда описывает свою встречу с одним влиятельным курдским беем, который увидев пришедшего с Эйнсвортом переводчика несторианина, бросил ему: Вы являетесь предвестниками тех, кто придет сюда, чтобы покорить эти земли. (Цит. по: D. McDowall… 2004, стр. 46.) см. также: W.F. Ainsworth. Travels and Researches in Asia Minor. Mesopotamia, Chaldea and Armenia. L., 1842, стр. 242). Примечательно, что на этот же источник ссылается в своей книге и Билял Шимшир, акцентируя при этом тот факт, что фраза курдского бея была произнесена не в адрес переводчика-несторианина, а в адрес самого англичанина, подразумевая таким образом, что именно англичане, а не несториане считались курдами предвестниками «будущих захватчиков их страны» (подробнее: B. Simsir, 2007, стр. 92).

57

Missionary Herald. 1846. Vol. 42. Цит. по: Simsir, стр. 92.

58

Austin Henry Layard. Discoveries in the Ruins of Ninive and Babylon, With travels in Armenia, Kurdistan and the Desert. 1853, б.с.

59

D. McDowall… 2004, стр. 49.

60

Ibid, стр. 47.

61

Существует версия, что в середине 30-х годов XIX века после падения власти ревандузского эмира Мухаммеда, бохтанийский эмир Бедирхан вступил в соглашение с Османской властью а рамках «Сенед-и Иттифака». Косвенным подтверждением этому может служить то, что он оставался официальным мутеселлимом (сборщиком налогов) Османской империи в регионе, а также то, что после подавления восстания ему (в отличие от Мир Мухаммеда) и всем его наследникам была сохранена жизнь. Также об этом косвенно свидетельствует и У. Эйнсворт, который пишет о том, что Бедирхан упоминал об обещании данном Османской империи и «что он свои обещания выполнит» (W. Ainsworth. Travels and Researches. 1846, стр. 245). Однако борьба Бедирхана с несторианами за власть в регионе и давление на Порту со стороны Англии и Франции дали султану возможность покончить с властью строптивого эмира. После первой же победы над армией османов Бедирхан провозгласил независимость своего эмирата и принялся чеканить собственную монету. Однако после восьмимесячной осады в Урукхе он сдался на милость султана (D. McDowall. 2004, стр. 47).

62

H. Ozoglu, стр. 70.

63

Лорд Актон. Принцип национального самоопределения. В кн. «Нации и национализм». М., 2002, стр. 28.

64

M. Heper. The State and Kurds in Turkey. The question of Assimilation. Ĭst., 2007, стр. 85.

65

P. Rondot. "Les tribus Montagnardes''. Paris, 1937, стр. 42–47.

66

W. Jwaideh… 2006, стр. 75.

67

George N. Curzon. «Persia and the Persian Question», London, 1892, стр. 53.

68

Цит. по: W. Jwaideh, стр. 77.

69

Ibid, стр. 78.

70

Ibid, стр. 81.

71

Ibid, стр. 81.

72

Ibid, стр. 81.

73

Ibid, стр. 82.

74

Ibid.

75

Переписка шейха Обейдуллы с доктором Кочраном. 1880. Папка «Турция» № 61, стр. 47, (Архив Форин офиса Британской империи).

76

W. Jwaideh, стр. 83.

77

Ibid, стр. 83.

78

Ibid, стр. 85.

79

Ibid, стр. 86.

80

Письмо майора Тpоттерa г-ну Гошену (Terapia, Oct. 20, 1880).

81

J. McKarthy. Muslims and Minorities: The Population of Ottoman Anatolia and the End of Empire. N.Y., 1983, стр. 82.

82

А. Убичини, П, де Куртейль. Состояние Османской империи на 1875-76 гг. СПб., 1877, стр. 19.

83

Simsir…, 2007, стр. 171.

84

В.И. Шпилькова. Младотурецкая революция. М., 1977, стр. 65.

85

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 9 от 26.01.1908 г.

86

А. Убичини, П. де Куртейль…, стр. 60.

87

D. McDowall…, стр. 96.

88

АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе. Д. 1400а, стр. 191.

89

Е.К. Саркисян. Особенности аграрных отношений в Восточной Анатолии во второй половине XIX века. Советское востоковедение: Проблемы и перспективы. М.,1988, стр. 203–207.

90

A. Tan. Kürt Sorunu, 2009, стр. 521.

91

Ibid, стр. 521.

92

М.С. Лазарев. Курдский вопрос (1891–1917) М., 1971, стр. 51.

93

АВПРИ. Ф. «Консульство в Ване». Д. 717.

94

N. Kutlay. Ittihad ve Teraki ve Kürtler. Ĭst., 2010, стр. 40.

95

S.Yerasimos. Azgelismislik Surecinde Turkiye. Ĭct., 2000, стр. 67.

96

K.M. Ahmed. Birinei Dunya Savasi Yillarinda Kurdistan ve Ermeni Soykirimi, 1986, стр. 17.

97

Н.А. Халфин. Борьба за Курдистан. М., 1963 г., стр. 68.

98

М.C. Лазарев…, стр. 53.

99

Ibid, стр. 54.

100

Понятие «кяфиризма» было введено в научный оборот M.С. Лазаревым. — См.: Лазарев…, 1972, стр, 41.

101

М.С. Лазарев…, 1972, стр. 41.

102

Р. Бекгулянц (Северянин). По Турецкой Армении. Ростов на Дону, 1914 г., стр. 74.

103

И. Зая. Ассирийцы и другие христианские народы — жертвы турецкой политики конца XIX и начала XX века, стр. 2. Источник: http://bar-atra.ru/doc/losif_Zaia-Athens_Greece-.pdf

104

Цит. по: М.С. Лазарев…, 1972, стр. 40–41.

105

N. Kutlay. 2010, стр. 43.

106

С. Амбармян. Аграрные отношения в Западной Армении…, стр. 37.

107

Я.Д. Лазарев. Причины бедствия армян в Турции в ответственность разорения Сасуна. 1895 г., б.с.

108

Malmisanij. Diyarbekir'de Kürt Ulusçuluğu (1900–1920), Ĭst., 2010, стр. 15.

109

W. Jwaideh…, стр. 107.

110

W.F. Ainsworth. Travels and Researches in Asia Minor, Mesopotamia, Chaldea and Armenia, London, 1842, стр. 355. Примечательно, что ссылающийся и на эту реплику Бедирхана Шимшир, считает что она была произнесена именно английскому вице-консулу, а не переводчику-несторианину. См. (Simsir…, стр. 92).

111

B. Simsir. British documents on Ottoman Armenians. Ĭst., 1983, стр. 483 № 230.

112

Цит. по: М.С. Лазарев…, 1971, стр. 70.

113

Simsir…, 2010. стр. 228.

114

Большинство источников оценивает численность армянского населения примерно в треть населения Восточной Анатолии в указанный период.

115

B. Simsir…, 2010, стр. 240.

116

Garo Sasuni. Kürt Ulusal Hareketleri XV.yüzyildan Günümüze Ermeni-Kürt Ĭlişkiler, стр. 137.

117

Ф. 502б. Д. 2491 (1903).

118

Ф. 502б. Д. 2491 (1903).

119

АВПРИ. Ф. "Посольство в Константинополе". Д. 23.

120

N. Kutlay. Kurtler. Ĭst., 2002, стр. 34.

121

Malmisanij. Said Nursi ve Kurt Sorunu. Ĭst., 1991, стр. 97.

122

Malmisanij. Said Nursi ve Kurt Sorunu. Ĭst., 1991, стр. 97.

123

M.E.Bozarslan. Kurdistan. Uppsala, 1991. Vol. 1, стр. 223.

124

Существует также версия что в названии «Азм-и Кави» содержатся названия двух влиятельных аширетов, которые проживали на этой территории несколько веков назад.

125

Kadri Cemil Pasa. Dosa Kurdistan. 1991 А. 1991, стр. 23.

126

Silopi. Zinnar. Dosa Kurdistan. Beyrut. 1969, стр. 25–26.

127

Malmisanij. 1991, стр. 18–19.

128

M. Kutlay. 2016, стр. 36.

129

Malmisanij. Diyarbekir'de Kürt Ulusçuluğu. 2010, стр. 17.

130

Ibid, стр. 17.

131

Ibid, стр. 18.

132

Ibid, стр. 17.

133

M. Kutlay. 2010, стр. 234.

134

Дж. Джалиле. Из истории общественно-политической жизни курдов в конце XIX — начале XX века. СПб., 1997, стр. 15.

135

Намык Кемаль в 1878 году писал: «Мы вряд ли сможем собрать под знаменем османизма греков и болгар, однако у нас есть вполне осязаемая возможность увлечь этой идеей лазов, албанцев, курдов, т. е. мусульман. Если наши действия будут правильными в этом направлении, если мы создадим соответствующие учебные заведения и наша образовательная система будет поддерживаться на должном уровне, то мы сможем достичь того, что через 20 лет они забудут свои родные языки» (Цит. по: N. Kutlay. Kurtler. Ĭst., 2002, стр. 45).

136

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 10. М., 1956, стр. 167.

137

Цит. по: В.И. Шпилькова. Младотурецкая революция…, стр. 29.

138

В одной из статей газеты «Османлы», выходившей в начале века в Женеве, в статье об основателях общества «Единение и прогресс» Исхак Сукути был назван турком.

139

E.J. Jurcher. Milli Mücadelede Ittihatcilik. Ĭst., 1987, стр. 44.

140

М.С. Лазарев. 1972, стр. 79.

141

Behrem Dergisi. № 10. Stockholm. 1991, б.с.

142

N. Kutlay. 2010, стр. 60.

143

Как отмечает Шимшир, скорее всего, имя ошибочно: среди 21 сыновей Бедирхана никого по имени Исмаил не было. Источник: Simsir, 2010…, стр. 171.

144

Ibid.

145

N. Kutlay. 2010, стр. 60.

146

M. Bozaslan. Kurdistan, yeniden yayi-ma. Stockholm. 1991, стр. 568.

147

Silopi. Doza Kurdistan. A. 1991, стр. 23.

148

M. Hanioglu. Osmanli Ittihat ve Terakki. Ĭst., 1989, стр. 380.

149

Ibid, стр. 513.

150

H. Ozoglu…, 2004, стр. 90. Другие источники указывают, что Абдулкадир был членом общества с 1896 года (N. Kutlay, 2010, стр. 86).

151

M. Ateş. XX yüzyilda Kurdistan. Newroz. № 35. 1994. Источник: http.://www.candakurdi.com

152

McDowall…, 2004, стр. 90.

153

N. Kutlay…, 2010. стр. 124–125.

154

Ibid, стр. 202.

155

Цит. по: Ю.А. Петросян. Младотурецкое движение. М., 1911, стр. 122.

156

N. Kutlay. 2010, стр. 81.

157

E. Ramsaur. Jon Turkler ve 1908 Ihtilali. Ĭst., 1982, стр. 81.

158

I. Bogazdag. Sultan Abdulhamidin Hatira Defteri. Ĭst., 1986, стр. 64.

159

McDowall…, 2004, стр. 89.

160

N. Kutlay. 2010, стр. 74.

161

Ю.А. Петросян…, 1971, стр. 49.

162

McDowall…, 2004, стр. 89.

163

N. Kutlay…, 2010, стр. 186.

164

В оригинале присутствует слово «Туркийе», довольно новое наименование империи для того времени. Источником этой цитаты является книга историка Шюкрю Ханиоглу, в которой, возможно, эта цитата видоизменена с целью корректности ее политического звучания.

165

M. Sukru Hanioglu. Doktor Abdullah Cevdet ve Donemi. 1981, стр. 217.

166

Ibid, стр. 316.

167

Ibid, стр. 217.

168

B. Simsir…, 2007, стр. 242.

169

N. Kutlay…, 2010, стр. 135.

170

http://www.scribd.com/doc/2505130/iktisat-tarihi-Abdullah-Cevdet-in-1912-deki-Bir-Yazisi

171

S. Hanioglu…, 1981, стр. 317.

172

N. Kutlay…, 2010, стр. 80.

173

Sukru Hanioglu…, 1981, стр. 318.

174

Ссылка на эту статью приводится в книге Ш. Ханиоглу: Sukru Hanioglu…, 1981, стр. 162, 170.

175

http://www.scribd.com/doc/22505130/iktisat-tarihi-Abdullah-Cevdet-in-1912-deki-Bir-Yazisi

176

www.ru.wikipedia.org

177

Şerif Mardin. Religion and Social Change in Modern Turkey. Ĭst., 1989, стр. 111.

178

Y. Kucuk. Audin Uzerine. Ĭst., 2002, стр. 236.

179

H. 0zoglu…, 2004, стр. 114.

180

C. Kutay. Bediuzzaman Said Nursi. Ĭst, 1980, стр. 180.

181

Ibid, стр. 168.

182

Текст статьи является переводом с османского, выполненным современным курдским исследователем М. Бозарсланом с репринтного издания статей указанной газеты (Более подробно: M. Bozarslan. Kurt Teavun ve Terakki Gazetesi. Stockholm, стр. 120).

183

N. Kutlay. Ittihat ve Terakki ve Kurtler. Ĭst., 2010, стр. 159.

184

McDowall…, стр. 98.

185

H. 0zoglu…, 2004, стр. 114.

186

Ibid, стр. 156.

187

Muhyiddin Zinar. Said-i Nursi ve Kürt meselesi. В кн. Vefatinin 50. Yilinda Uluslararasi Said Nursi Sempozyomu, Ĭst., 2011. стр. 16],

188

B. Simsir…, 2004, стр. 242.

189

H. 0zoglu…, 2004, стр. 111.

190

B. Simsir…, 2004, стр. 246.

191

Naci Kutlay. 2016, стр. 257.

192

T. Taner. Tarih ve toplum Dergisi. 1989, стр. 72.

193

Serif Pasa. Bir Muhalifin Hatiralari. Ĭst., 1990, стр. 22.

194

N. Kutlay…, 2010, стр. 90.

195

Serif Pаsа…, 1990, стр. 22.

196

T. Taner. Tarih ve Toplum Dergisi. 1939, стр. 72.

197

N. Kutlay…, 2010, стр. 91.

198

N. Kutlay…, 2010, стр. 91, см. также: Ahmet Hilmi. Muhalefetin Iflasi ve Hurriyet Fikasi. Ĭst., 1991, стр. 26

199

Дж. Джалиле…, 1964, стр. 101.

200

М.С. Лазарев…,1972, стр. 79.

201

АВПРИ. Ф. "Посольство в Константинополе", 1907–1913 г. Д. 3572, лл. 71. Секретная телеграмма Кохановского. Тифлис. От 15 мая 1911 г.

202

Дж. Джалиле…, 1964, стр. 105.

203

АВПРИ. Ф. "Посольство в Константинополе". Д. 67. Телеграммы Кохановскому. Тифлис. 20 Ноября 1910 г.

204

Там же. Л. 74 Кохановский. Тифлис. От 25 мая / 7 июня 1911 г.: также BOA.DH.SYS. 14:2–1. Dahiliye Nezaretinden Erzurum, Van, Bitlis ve Diyarbakir Vilayetlerine 23 Şubat 1326.

205

АВПРИ, там же.

206

АВПРИ. Там же, л. 61. К.Н. Арирепуло. От 20 ноября 1910 г.

207

М.С. Лазарев…, 1972, стр. 159.

208

АВПРИ, там же, л. 64. Копия секретной телеграммы Д. С. С. Кохановского Послу в Константинополе. От 8 Марта 1911 г.

209

Цит. по: М.С. Лазарев. Курдский вопрос 1891–1917. М, 1972, стр. 161.

210

BOA.DH.SYS.7:2–2 Dahiliye Nezaretinden Sadarete. 28 Taşrin-i evvel sene 1327.

211

АВПРИ, там же, лл. 83. Петербург. 28 Сентября / 11 Октября 1911 г.; АВПРИ, там же, лл. 76. Временно управляющий Министр. иностранных дел. Чарыкову. От 14 Июня 1911 г.

212

АВПРИ. Там же, лл. 75–75 об. Секретная телеграмма Д. С. С. Кохановского. Тифлис. От 7 Июня 1911 г.

213

М.С. Лазарев. Курдский вопрос. 1891–1917. М., 1972, стр. 161

214

N. Kutlay. Kürtler. Ĭst., 2002, стр. 76.

215

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 223 от 30.11.1911 г.

216

N. Kutlay. 2010, стр. 203.

217

Текст донесения следующий: «В конце июля ко мне явился курд Хайреддин бек Беради. Проведя речь о турецком неустройстве и последних событиях, он прямо спросил, как русское правительство отнесется к общему восстанию курдов. На это я ответил уклончиво, что мне неизвестны планы правительства в отношении курдов, сказав лишь, что не нужно трогать армян. Беради ответил, что если армяне не будут вести себя вызывающе, то и курды их не тронут. Он выражал свое недовольство тем, что курдов отстранили от участия в выборах в парламент. Он состоит членом Комитета по организации восстания и на него возложена обязанность поднять курдов Эрзурума, Битлиса и Баязеда, Муша. В состав комитета, по его словам входят известные курды: Сибки Азиз Бек. Зирки Акид, шейх Осман Эфенди и др. Все действуют согласовано. Каждый курд уплачивает по 10 пара (2 коп.) в месяц. Касса и печать комитета хранятся у Бекир Эфенди в Хнысе. Комитет имеет отделения в Ване, Диярбакыре, Урфе и других местах. Теперь в готовности 70 000 курдов, хорошо вооруженных турецких войск курды не опасаются, ибо 9/10 их состава будто бы сочувствует курдам. Будь у комитета достаточно денег, восстание можно было бы организовать в 15 дней. Хайреддин бек рассчитывает на помощь русского правительства, ибо по имеющимся у курдов сведениям в русском посольстве хранятся 50 000 лир на организацию курдского восстания. Конечная цель восстания — автономия всего Курдистана». АВПРИ. Ф. Консульство в Эрзуруме». Деп. № 761 от 06.08.1912 г.

218

W. Jwaideh…, стр. 111.

219

W. Jwaideh…, стр. 111–112.

220

Ibid, стр. 112.

221

Mahmut Sevket pasa'nin Gunlugu. Ĭst., 1988, стр. 181.

222

Ibid, стр. 135.

223

N. Kutlay. Ittihat ve Terakki ve Kurtler. Ĭst., 2010, стр. 174.

224

T. Cavdar. Таlat pasa. Ĭst., 1987, стр. 94.

225

D. McDowall…, 2004, стр. 183.

226

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 48, от 03.04.13 г.

227

М.С. Лазарев…, 1972, стр. 212.

228

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 91 от 12.06.1913 г.

229

АВПРИ. Ф. «Консульство в Эрзуруме». Деп. № 25 от 07.04.1913 г.

230

N. Kutlaу. Ittihat ve Terakki ve Kurtler. Ĭst., 2010, стр. 214

231

АВПРИ. Ф. «Консульство в Эрзуруме». Деп. № 47 от 15.07.1913 г.

232

АВПРИ Ф. «Политархив» 1913 г. Деп. № 25, 28 от 18.02.1913 г.

233

Вот как описывал сложившуюся ситуацию в Восточной Анатолии российский консул в Эрзуруме: «Начавшееся среди курдов Эрзурумского вилайета этой весной движение, носившее признаки настоящего восстания, начинает как будто затихать, что следует приписать усиленным действиям турецких властей. Туркам немало содействовала рознь аширетов и, главным образом, отсутствие у курдов ясного национального сознания, а также взаимное соперничество сыновей Бедирхана: его внука Абдуреззака и сенатора Абдуль Кадира, сыграло немаловажную роль в отсутствии общности действий курдских аширетов и помогло турецким властям сильно ослабить значение этого движения среди курдов. К числу других агентов и эмиссаров, примирительно воздействовавших на умы и настроения курдских беков упомянуть члена партии «Единение и прогресс» Наджи бея, который объехав Баязит, Ван, Битлис, Муш вернулся и в своем докладе местному иттихадистскому клубу указал, что ему удалось добиться полного согласия населения на подачу голосов во время будущих выборов в парламент, а также убедить курдских беков воздержаться против выступления против правительства, пока оно не укрепилось, а также от враждебных действий против армян из-за опасения вмешательства иностранцев и достижения армянами преобладающего положения над курдами. Хнысский каймакам донес Вали, что если не будут присланы войска для прекращения разбоев курдов, он подаст немедленно в отставку. Дерзость местных курдских беев дошла до того, что каракилисский каймакам приказал жандармам застрелить перед конаком курдского бека бинбаши Мехмет Агу, который проиграв в суде свою тяжбу из-за земли, вооруженный подъехал на лошади к помещению каймакама, чтобы угрозами требовать от него пересмотра дела.

Во время пребывания в Эрзуруме Мушир Осман паша говорит, что правительство для прекращения жалоб армян иностранным державам решило ассигновать 300 000 тур. лир на покупку для них земельных участков у самих курдов или частновладельческих земель /…/ Одновременно эрзурумским интендантством закуплены для курдской конницы (хафиф сувари) 10 000 папах, 10 000 костюмов, 5 000 шинелей, и по 20 000 штук белья и чулок, которые сложены на военных складах.

По предложению Германии правительство намерено возобновить свое наступление в соседней Персии, как только ликвидируется война и будет налажено спокойствие. Консул Великобритании в Курдистане (вилайеты Эрзурум, Ван, Битлис, Диярбакыр, Монахан

В то время, как в Ванском вилайете армяне чувствуют себя достаточно сильными и не боятся с оружием в руках отбить нападение курдов, то в Битдлисе действуют врозь и не успев еще сбросить с себя оковы прежнего рабства, армяне безропотствуют перед курдским игом. В отношениях курдов к армянам в Ванском и Битлисском вилайетах видна большая разница. (АВПРИ. Ф. «Консульство в Эрзуруме». Деп. № 47 от 15.07.1913 г.).

234

АВПРИ. Ф. «Посольство в Константинополе» 1913 r. Деп. Акимовича от 02.07.1913 г.

235

АИПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 24 от 31.01.1914 г.

236

Ibid.

237

Кавказ. 15 04.1914.

238

Кавказ. 15.04.1914.

239

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 35 от 12.02.1914 г.

240

Официального российского консульства в Мосуле в этот период не существовало. Скорее всего это был нелегальный консул или агент Российской империи в Мосуле.

241

М.С. Лазарев…, 1972, стр. 212.

242

М.С. Лазарев…, 1972, стр. 217.

243

АВПРИ. Ф. «Посольство в Константинополе». Донесение посла № 157 от 18 марта 1914 г.

244

М.С. Лазарев…, 1972, стр. 421.

245

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 64 от 25.03.1914 г.

246

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 174 от 25.03.1914 г.

247

АВПРИ. Ф. «Консульство в Константинополе». Деп. № 427 от 31.03.1914 г.

248

АВПРИ. Ф. «Посольство в Константинополе». Секретная телеграмма посла в Константинополе № 138 от 12.03.1914 г.

249

АВПРИ Ф. «Политархив» 1914 г. Д. 1052, лл. 48–49. Копия с рапорта сотрудника российского посольства в Стамбуле Якушевича Гирсу от 13.06.1914 г.

250

АВПРИ. Ф «Посольство в Константинополе». Деп. № 189 от 21.03.1914 г.

251

АВПРИ. Ф «Консульство в Битлисе». Деп. № 150 от 15.03.1914 г.

252

АВПРИ. Ф «Консульство в Битлисе». Деп. № 79 от 09.04.1914 г.

253

АВПРИ. Ф. «Посольство в Константинополе». Деп. № 189 от 21.03.1914 г.

254

АВПРИ. Ф «Консульство в Битлисе». Деп. № 79 от 09.04.1914 г.

255

АВПРИ. Ф. «Посольство в Константинополе». Письмо посла № 192 от 22.03.1914 г.

256

Ibid. Письмо посла. № 193 от 22.03.1914 г.

257

Ibid. № 194 от 22.03.1914 г.

258

АВПPИ. Ф. «Посольство в Константинополе». Письмо посла. № 203 от 29.03.1914 г.

259

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». Деп. № 87 от 12.04.1914 г.

260

Ibid.

261

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе». 1914 г. Деп. № 116 от 31.05.1914 г.

262

АВПРИ. Ф. «Консульство в Битлисе» Деп. № 93 от 01.05.1914 г.

263

D. McDowall…, 2004, стр. 99.

264

АВПPИ. Ф. «Посольство в Константинополе». Письмо посла. № 210 от 05.01.1914 г.

265

Цит. по: http://www.uludagsozluk.com/k/mela-selim-hizan-isyan

266

Как отмечалось выше, в июне 1913 года российский посол в Стамбуле подал уже русский проект армянских реформ в Восточной Анатолии, который подразумевал объединение вилайетов Ван, Эрзурум, Битлис, Диярбакыр, Харпут и Сивас в единый вилайет под названием Армения. В русской историографии эти вилайеты иногда именовались Арменией, хотя армянское население там по сравнению с мусульманским составляло меньшинство (1/5 часть). (Н.Г. Корсун. Турция. Курс лекций по военной географии, М., 1923, стр. 37).

267

Н.Г. Корсун. Турция. Курс лекций по военной географии. М., 1923. стр. 37.

268

В. Аболтин. Национальный состав Турецкой республики — Новый Восток. 1925, кн. 1 (7), стр. 118.

269

О.И. Жигалииа. Курды иранской провинции Керманшах. М., 2008, стр. 4.

270

Согласно систематизации О.Л. Вильчевского иранские курды распадаются на три группы: северо-западную (курманджи), юго-восточную (курди), и южную группу, которая имеет корпи, родственные лурским и бахтиярским племенам. См. подробнее: О.Л. Вильчевский. Курды Северо-Западного Ирана, Тб., 1944.

271

О.И. Жигалина. Национальное движение курдов в Иране. М., 1988, стр. 49.

272

Ibid, стр. 52.

273

http://en.wikipedia.org/wiki/Fourteen_Points

274

A. Osman Ŏimez. Türkiye siyasetinde DEP depremi. Ankara, 1995, стр. 10.

275

Ibid, стр. 11.

276

О.Л. Вильчевский. «Курдское национальное движение». Тбилиси, 1946, машинопись, стр. 93, 113–116.

277

N. Kutlay. 21 yüzytla girerken Kürtler. Ĭst., 2002, стр. 189.

278

История Курдистана. М., 1999, стр. 242.

279

История Курдистана…, стр. 260.

280

Согласно другим источникам, первая курдская типография была отрыта в 1915 году в Алеппо (A. Hasanpour…, 1992, стр. 171).

281

Ph. Kreyenbrock. Ch. Alliston. Kürt kimliği ve kültürü. Ĭst., 2003, стр. 86.

282

История Курдистана…, стр. 263.

283

История Курдистана…, стр. 263.

284

АВП. Ф. 0132. Оп. 6. № 288, 1.49. Архив Розенберга.

285

Под нацией конгломеративного типа подразумевается существование общества в рамках максимального уважения к культурной автономии этнических групп, которые совместно выступают в качестве нациообразующих. Например — Сингапур (провозглашена независимость в 1965 г.), где все четыре языка основных общин считаются государственными.

286

The Kurdish issue in Turkey, 2013, стр. 13.

287

Позже протокол этого заседания Национального собрания Турции был изъят из государственных архивов, но ряд независимых друг от друга исследователей (Н. Кутлай, Р. Олсон, Д. Перинчек) подтверждают его существование. В виду отсутствия этого документа мы не можем предположить, какую территорию охватывал, согласно этому протоколу, автономный Курдистан в составе Турции.

288

История Курдистана…, стр. 247.

289

N. Kutlay. 21 yüzytla girerken Kürtler. Ĭst., 2002, стр. 189.

290

N. Kutlay. 21 yüzytla girerken Kürtler. Ĭst., 2002, стр. 77.

291

АВП. Ф. 0132. Оп. 6. № 288, 1.49. Архив Розенберга.

292

N. Kutlay…, 2002, стр. 78.

293

Необходимо учитывать высокую степень ассимиляции курдских племен, проникавших на горные территории Закавказья после присоединения края к Российской империи. К примеру, некоторые из них, обосновавшиеся на территории Кельбаджарского и Лачинского районов, к моменту проникновения на эти земли уже были тюркоязычными.

294

Бабаян Д. Красный Курдистан: геополитические аспекты создания и упразднения http://www.noravank.am

295

M. Toker. Şeyh Said ve Ĭsyani. Ankara.1994, стр. 49

296

W. Jwaideh…, стр. 204.

297

R. Olson. Emergence of Kurdish Nationalism and Shaikh Said Rebellion. 1989, стр. 43–45.

298

Ibid, стр. 47.

299

H. Şimşek. Geçmişten günümüze Bingöl ve Doğu ayaklanmalan. Ankara. 2001, стр. 89.

300

David Romano. The Kurdish Nationalist Movement: opportunity, mobilization and identity. London, 2006, стр. 35.

301

A. Toynbee and K.P. Kirkwood. Turkey. New York. 1927, стр. 510.

302

McDowall…, 1997, стр. 199.

303

M. Van Bruinessen. Agha, Sheikh and State. Utrecht. 1978, стр. 294.

304

В.А. Гурко-Kряжин. Арабский Восток и империализм. М.,1926, стр. 105, 119.

305

М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос. М., 2005, стр. 91.

306

Ibid, стр. 96.

307

Цит. по: М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос. М., 2005, стр. 99.

308

Цит. по: М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос. М., 2005, стр. 100.

309

Graves Ph.P. Briton and Turk. London, 1941, стр. 224

310

М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос.

311

B. Şimşir. Kürtçülük. II Ankara. 2009, стр. 302.

312

A. Safrastian. Kurd and Kurdistan. London. 1948, стр. 84.

313

О.Л. Вильчевский. Курдское национальное движение. Тб., 1946, рукопись, стр. 129–131.

314

Поддержка курдов партией армянских националистов играла, во многом, служебную роль, в их борьбе против мусаватистов Азербайджана, которые, по уверению дашнаков, вели антикурдскую шовинистическую политику и хотели создать «курдское казачество» в борьбе против проектируемой дашнакской Армении. (А. Букшпан. Азербайджанские курды. Заметки. Баку. 1932, стр. 68–70).

315

О.Л. Вильчевский. Курдское национальное движение. Тб., 1946, рукопись, стр. 129–131.

316

Ĭ. Işik. A'dan Z'ye kadar kürtler. Ankara, 2014, стр. 221.

317

Одним из первых перевести курдский язык (курманджи) с арабского письма на латиницу предложил в 1919 году Джеладет Бедирхан (подробнее: N. Kutlay. Kürtler. 2002, стр. 165). К 1924 году им была выполнена основная работа по переводу курманджи на латинскую графику.

318

B. Şimşir. Kürtçülük. II Ankara. 2009, стр. 146.

319

Ibid, стр. 147.

320

M. Van Bruinessen. Agha, Sheikh and State. Utrecht. 1978, стр. 294.

321

АВПРИ. Ф. НАИ. Сер. А. Д. 362. Л. 7–9, письмо от 30.06.1929.

322

Цит по: Р. White. Primitive rebels or revolutionary modernizers? The Kurdish national movement in Turkey. N.Y. 2000, стр. 78.

323

B. Şimşir. Kürtçülük. II Ankara. 2009, стр. 299.

324

W.G. Elphiston. Kurds and the Kurdish Question — IRCAS, 1948. Vol. 35. pt. 1. January. стр. 43, 44.

325

Ĭ. Işik. A'dan Z'ye kadar kürtler. Ĭstanbul, 2014, стр. 45.

326

М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос (1923–1945). M., стр. 139.

327

Ĭ. Işik. A'dan Z'ye kadar kürtler. Ĭstanbul, 2014, стр. 46.

328

АВПРИ. Ф. НАИ. Сер. А. Д. 365. Л. 33–34. Донесение от 23.03.1931.

329

Peresh. Nuri paşa. La Revolte de l'Agri-dagh. б.г. стр. 42.

330

Leauge of Nation. PMC. 1930, стр. 186.

331

Р. White. Primitive rebels or revolutionary modernizers? The Kurdish national movement in Turkey. N.Y. 2000, стр. 79.

332

М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос (1923–1945). M., стр. 173.

333

N. Dersimi. Kürdistan tarihinde Dersim. Ĭst., 1988, стр. 301.

334

Р. White. Primitive rebels or revolutionary modernizers? The Kurdish national movement in Turkey. N.Y. 2000, стр. 79.

335

М.С. Лазарев…, 2005, стр. 174.

336

S. Gavan. Kurdistan: Divided Nation of the Middle East. London. 1950, стр. 26.

337

Ĭ. Beşikçi. Tunceli Kanunu (1935) ve Dersim Jenisidi. Ĭst., 2005.

338

A. Hourani. Minorities in the AraЬ World. L., 1947, стр. 98.

339

A'dan Z'ye kadar kürtler. Ĭst., 2014, стр. 134.

340

М.С. Лазарев. Курдистан и курдский вопрос (1923–1945). M., стр. 157.

341

Уилсон приводит сведения о том, что шейхом Ахмедом в племени был наложен запрет ссылок на Коран, было снято табу с употребления в пищу свинины, что связано с особенностями животноводства в местах обитания племени. Также по указанию шейха из региона были высланы все миссионеры, а против крестьян, отказывающихся признавать власть шейха, применялись жестокие меры, вплоть до уничтожения. (W.C.F. Wilson. Northern Iraq and Its People. Journal of the Royal Central Asian Society. part. 2 (April 1937), стр. 291.

342

О.И. Жигалина. Мулла Мустафа Барзани. Политический портрет. М., 2013, стр. 21.

343

Ĭ. Işik. A'dan Z'ye kadar kürtler. Ĭst., 2014, стр. 85.

344

W. Jwaideh…, стр. 225.

345

О.И. Жигалина. Национальное движение курдов в Иране. М., 1988, стр 102.

346

Ibid, стр. 106.

347

Ibid, стр. 108.

348

W. Jwaideh…, стр. 247.

349

О.И. Жигалина…, 2013, стр. 35.

350

W. Jwaideh…, стр. 231.

351

О.И. Жигалина…, 2013, стр. 38.

352

М.С. Лазарев…, 2005, стр. 226.

353

W. Jwaideh…, стр. 239.

354

М.С. Лазарев…, 2005, стр. 227.

355

W. Jwaideh…, стр. 253.

356

Macid Abdurrida. El-Meselе El-Kurdiye fi-Irak ila 1961 (На араб. аз). Багдад. 1970, стр. 48.

357

H. Gstrein. Avukatsiz halk kürtler, Ĭst., 1977, стр. 21.

358

История Курдистана. М., 1999, стр. 341.

359

Хабат. 13.08.1960.

360

О.И. Жигалина. Мустафа Барзани: политический портрет. М., 2013, стр. 145.

361

История Курдистана. М., 1999, стр. 354.

362

Дж. Талабани. Курдистан и курдское национальное движение (на арабском яз.). Багдад. 1970, стр. 26.

363

Эммин Сами эль-Гамрави. История курдов Северного Ирака (на арабском языке). Каир, 1967, стр. 19.

364

Пешмерга — вооруженные формирования Иракского Курдистана, в дословном переводе: «идущий на смерть».

365

О.И. Жигалина. Мустафа Барзани: политический портрет. М., 2013, стр. 173.

366

B. Şimşir. Kürtçülük. II Ankara. 2009, стр. 514.

367

B. Şimşir. Kürtçülük. II Ankara. 2009, стр. 514.

368

О.И. Жигалина. Мустафа Барзани: политический портрет. М., 2013, стр. 175.

369

Правда. 15.01.1967.

370

История Курдистана. М., 1999, стр. 375.

371

О.И. Жигалина. Мустафа Барзани: политический портрет. М., 2013, стр. 177.

372

Правда. 18.01.1967.

373

B. Şimşir. Kürtçülük. II. Ankara. 2007, стр. 520.

374

Ibid, стр. 541.

375

Kreyenbrock-Sperl. Kürtler. Güncel bir araştirma. Ĭst., 1994, стр. 102.

376

Ibid, стр. 105.

377

Курдское движение в Турции в новое и новейшее время. Под ред. М.А. Гастраняна. М., 1987, стр. 243.

378

C. Seyfi. Dynamics of the Kurdish and Kirmanc-Zaza Problems in Anatolia. Sydney. 1996, стр. 4.

379

C. Seyfi. Dynamics of the Kurdish and Kirmanc-Zaza Problems in Anatolia. Sydney. 1996, стр. 6.

380

В.И. Данилов. Турция 80-х: от военного режима к ограниченной демократии. М., 1991, стр. 8.

381

Türkiye Anayasalari metinleri. Ankara. 1982.

382

Türkiye Anayasalari metinleri. Ankara. 1982.

383

M. Gunter. Kurds in Turkey. A political dilemma. N.-Y. 1990, стр. 46.

384

Milliyet. 25.05.1996.

385

D. McDonald.The Kurds: A nation divided. L. 1992, стр. 14.

386

М.А. Гасратян. Курды Турции в новейшее время. М., 1990, стр. 307.

387

TKSP. Kürdistan Halkina, 1980, стр. 3.

388

М.А. Гасратян…, 1990, стр. 325.

389

KUK. I Konferansi politik raporu.1983.

390

Kürdistan Öncü Partisi Programi. 1984, стр. 1.

391

Курдское движение в Турции в новое и новейшее время. М., 1990, стр. 340.

392

U.S. Department of State, Country Reports on Human Rights Practices for 1993 Washington D.C.: U.S. Government Printing Office. 1994, стр. 2.

393

Milliyet. 13.02.1987.

394

А.А. Исаев. Социально-экономическое и социально-политическое развитие Турецкого Курдистана в 70-80-ые годы. М., 1989, стр. 114.

395

Turkish Daily News. 08.09.1992.

396

Minority Rights Group. The Kurds. London. 1991, стр. 40.

397

Resmi Gazete. 13.04.1991.

398

Monde Diplomatique. 09.1991.

399

Turkey Confidential. 1990, № 11, стр. 11–15.

400

Monde. 30.01.1991.

401

Monde Diplomatic. 30.01.1991.

402

Международная конференция по правам курдов была организована Курдским институтом в Париже и прошла в октябре 1989 г. под патронажем супруги президента Франции Даниэллы Миттеран. В конференции приняли участие курдские политики из Турции, а также ученые-курдоведы: M. ван Бруйнессен, Джойс Блау и пр. Темой конференции стали газовая атака режима Саддама Хусейна против курдов в 1988 г., а также непрекращающаяся партизанская война в Турции с повстанцами из ПРК.

403

Turkey Briefing. 1991, Vol. 5, № 1, стр. 2.

404

Monde. 04.12.1991.

405

Human Rights Watch. World Report Dec. 1994. New York, стр. 7.

406

Wall Street Journal. 21.05.1994.

407

M. Hakan Yavuz. Five Stages of the Construction of Kurdish Nationalism in Turkey. Ĭn: Kurdish Identity: Human Rights and Political Status. Florida. 2007, стр. 66.

408

M. Gunter. Ocalan Capture as a Catalyst for Democracy and Turkey's Candidacy for Accession to the EU. В кн. Kurdish Identity: Human Rights and Political Status. Florida. 2007, стр. 41.

409

Radikal. 16.10.2012.

410

E. Demirel. Terör. Ĭst., 2002, стр. 521.

411

M. Van Bruinessen. Agha, Shaikh and State. Utrecht. 1988, стр. 33.

412

E. Demirel. Terör. Ĭst., 2002, стр. 523.

413

M. Gunter…, 1990, стр. 237.

414

D. Romano. Kürt dirilişi: Olanak, Mobilizasyon ve Kimlik. Ĭst., 2018, стр. 89.

415

E. Demirel. Terör. Ĭst., 2001, стр. 531.

416

Aliza Marcus. Blood and Belief. The PKK and the Kurdish fight for independence. N.Y., 2009, стр. 69.

417

Cengiz Güneş. Türkiye'de Kürt Ulusal Hareketi, Ĭst., 2013, стр. 190.

418

PKK. Kürdistan Ulusal Kurtuluş Problemi ve Çözüm yolu: Kurdistan Ulusal Kurtuluş Cephesi Programi Taslaği. 1982.

419

Hürriyet. 12.06.1987.

420

C. Güneş. Türkiye'de Kürt Ulusal Hareketi. Ankara. 2013, стр. 196, см. также: A. Öcalan. 3. Kongre Konuşmaiari, стр. 145.

421

M. Hakan Yavyz. Five Stages of the Construction of Kurdish Nationalism in Turkey: in Kurdish Identity: Human Rights and Political Status. Florida. 2007, стр. 66.

422

Uluçay Ö. Türkiye'de Resmi ideoloji ve Kürt hareketi ve çözüm. Ĭst., 2012, стр. 209.

423

Политические процессы в курдских ареалах Западной Азии. М., 2013, стр. 53.

424

M. Gunter…, 1990, стр. 231.

425

Ibid. 21.11.1991.

426

Türkiye. 10.10.1992.

427

UNHCR. Background paper on Turkish Asylum Seekers. Centre for Documentation on Refugees. Sept. 1994.

428

Компас ИТАР-ТАСС. № 209, стр. 4.

429

The Kurdish Conflict in Turkey. Obstacles and Changes for Peace and Democracy. N.Y. 2000, стр. 100.

430

К. Вертяев. Курдский вопрос в политике Турции. М., 2007, стр. 106.

431

J. Bulloch, H. Morris. No friends but the mountains: the tragic history of Kurds. London. 1992, стр. 248.

432

Panorama. 25.10.1092.

433

Türkish Daily News. 19.11.1992.

434

Компас ИТАР-ТАСС. 23.11.1992. № 209, стр. 4.

435

К. Вертяев. Курдский вопрос в политике Турции. М., 2007, стр. 111.

436

Там же, стр. 115.

437

www.middleast.org.ua/persons/Od.htm

438

А. Оджалан. Манифест демократического общества. Капиталистическая цивилизация. Эпоха богов без масок и голых королей. М.: Зебра. 2012, стр. 280–300.

439

Ibid, стр. 292.

440

Serxwebun. Февраль, 2000.

441

A. Öcalan. Kürt Sorununda Demokratik Çözüm Bildirgesi. Ĭst., 1999, стр. 15, 71.

442

D. Ergil. «Doğu sorunu. Teshisler ve tespitler. Özel araştirma raporu (Stratejik araştirmalar dizisi)». Ankara. 1995, стр. 33–34.

443

А. Vali. "Essays on the Origins of Kurdish Nationalism". Costa Mesa. 2003, стр. 84.

444

Milliyet. 14.06.1999.

445

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества. М., 2001, стр. 30–32.

446

http://www.kurdistan-post.eu/tr/ocalanin-mektubu-uzerine

447

M. Gunter. Ocalan Capture as a Catalyst for Democracy and Turkey's Candidacy for Accession to the EU. В кн. «Kurdish Identity: Human Rights and Political Status» Florida. 2007, стр. 36.

448

www.radical.com.tr. 16.10.2012

449

Milliyet. 28.02.2013.

450

Milliyet. 15.05.2013.

451

Цит. по: Kurdish Leader Predicts Saddam's Collapse. - Vienna Die Presse, January 23, 1991.

452

Н. Степанова. Курдская проблема в Ираке. М., 2003, МГИМО-университет, стр. 16.

453

Шорш Халил Саид. Успехи и проблемы правительства Иракского Курдистана. — Южный Курдистан сегодня. М., 1997, стр. 50.

454

См. Резолюция № 687, принятая Советом Безопасности ООН от 3 апреля 1991 г. — http://www.un.org/russian/document/seresol/1991/687.htm

455

S. Goldenberg. Kurds Would Not Fight Iraq. Guardian, November 27, 1990.

456

Резолюция № 688, принятая Советом Безопасности ООН 5 апреля 1991 г. //http://www.un.org/Russian/document/seresol/res688.pdf

457

P. Olson. The Creation of a Kurdish State in the 1990? - In: Journal of South Asian and Middle Eastern Studies. v. XV, № 4, Summer, 1992, p. 11.

458

Ш.X. Мгои. Политические изменения в Южном Курдистане после конфликта в Персидском заливе. — Южный Курдистан сегодня. M., 2004, стр. 23–24.

459

Н.В. Степанова. Южный Курдистан и развитие политического процесса в Ираке. — Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. М., 2006, стр. 64.

460

По проблемам экономики см. подробнее: D. McDowell. Ibid, p. 382–383.

461

Washington Post, 22.06.1993.

462

M.M. Gunter. The Foreign Policy of the Iraqi Kurds. — Journal of South Asian and Middle Eastern Studies. Vol. XX, № 3, Spring, 1997, р. 9.

463

Н.В. Степанова. Проблема курдов в Ираке. В сб. Этнос и конфессии на Востоке: конфликты и взаимодействие. М., 2005, стр. 203.

464

D. McDowell. 2004, р. 386.

465

М.С. Лазарев. Южный Курдистан в истории и политике. — В сборнике Южный Курдистан сегодня. М., 1997, стр. 4-17.

466

M. Gunter. Ibid, р. 14.

467

В.К. Егоров. Курдский фактор во внешней политике Турции. В сб. Курдский вопрос и Западная Азия в начале XXI века. М., 2006, стр. 209.

468

Mehrdad Izady. A Coincise Handbook. The Kurds. Washington, D.C., 1992, p. 202.

469

R. Olson. The Kurdish Questions…, p. 50–51.

470

Подробнее: D. McDowell. Ibid, p. 387–389.

471

Г.С. Шахбазян. Межкурдский конфликт в Южном Курдистане. В сб. Южный Курдистан сегодня. М., 1997, стр. 40.

472

M. Gunter. Ibid, р. 16.

473

M.M. Gunter. The KDP-PUK Conflict in Northern Iraq. - In: Middle Eastern Journal, 50ii, 1996, p. 225–241.

474

D. McDowell. Ibid, p. 389–390.

475

Н.В. Степанова. Проблема курдов…, стр. 202–203.

476

Е.В. Загорнова. Этапы становления и взаимоотношения наиболее влиятельных курдских партий. — Ближний Восток и современность. № 26, М., 2005, стр. 187.

477

M.M. Gunter. The Kurds of Iraq. Tragedy and Hope. New York, St. Martin.1992, p. 125.

478

D. McDowell. Ibid, p. 390.

479

Ibid, p. 388–389.

480

Ibid, p. 390.

481

К.В. Вертяев. Курдский вопрос в политике Турции (конец XX — начало XXI века), М., 2007; R. Olson. ed. The Kurdish National Movement in the 1990s: Its Impact on Turkey and the Middle East. The Univ. Press of Kentuckey, 1996.

482

M.M. Gunter. A de facto Kurdish State in North Iraq. - Third World Quarterly, v. 14, № 2, 1993, рр. 295–319.

483

И.A. Свистунова. Иракский фактор во внешней политике Турецкой Республики (1990–2006 гг.), канд. диссертация, МГИМО, М., 2007, стр. 59.

484

Турция между Европой и Азией. М., 2001, стр. 315.

485

К.В. Вертяев. Ibid, стр. 83.

486

И.И. Иванова. Некоторые особенности турецко-иракских отношений. — Ближний Восток и современность, № 14, М., 2002, стр. 142–150.

487

С.Б. Дружиловский. Курдская проблема в Турецкой Республике. В сб. Этносы и конфессии на Востоке: конфликты и взаимодействие. М., 2005, стр. 320.

488

К.В. Вертяев. Ibid, стр. 90.

489

С.Б. Дружиловский. Ibid, стр. 325.

490

R. Olson. The Kurdish Question and Geopolitic Changes in the Middle East After the Gulf War. — In Journal of South Asian and Middle Eastern Studies, vol. XVII, № 4, Summer, 1994, р. 44–67.

491

Н. Мосаки. Иракские туркоманы во взаимодействии различных политических сил и Турции. В сб. Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. M., 2006, стр. 167.

492

Н.Г. Киреев. Война в Ираке, иракские туркмены и Турция. В сб. Турция в новых геополитических условиях. M., 2004, стр. 77–86.

493

Who Owns Kirkuk? The Turkoman Case. - http://www.meforum.org/article/1074

494

Н. Мосаки. Указ. соч., стр. 170–171.

495

Б. Хошави. Курдистан: перспективы курдской государственности. В сб. Курдский вопрос на рубеже тысячелетий. М., 2004, стр. 40.

496

И.А. Матвеев. Этноконфессиональный баланс и стабильность в Сирии в новых геополитических условиях. В сб. Этносы и конфессии на Востоке: конфликты и взаимодействие. М., 2005, стр. 230–243.

497

А.Э. Арутюнян. Турецко-сирийские отношения на рубеже веков (1980-е годы — начало XXI века). М., 2007, канд. дисс.

498

В.М. Ахмедов. Сирийско-турецкое противостояние и курдский вопрос. В сб. Ближний Восток и современность. № 7, 1999, стр.13–21.

499

Р.В. Дунаева. Иран и политическое урегулирование в Ираке. В сб. Ближний Восток и современность. М., 2007, № 30, стр. 46–54.

500

О.И. Жигалина. Курдская политика США в Ираке и проблемы турецких курдов. В сб. Современный исламский Восток и страны Запада. М., 2004, стр. 59–60.

501

Б. Хошави. Указ соч., стр. 40–41.

502

Ibid, стр. 41.

503

А.К. Лукоянов. Курдистан и Израиль (перспективы сотрудничества). В сб. Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. М., 2006, стр. 46–47.

504

М.С. Лазарев. Курдское национальное движение и Израиль (к вопросу о стратегическом партнерстве). — Московские новости, 07.02.1996.

505

Ш.Х. Мгои. Курдский фактор (современное состояние и перспективы). В сб. Курдский вопрос на рубеже тысячелетий. М., 2004, стр. 15.

506

Геноцид в Иракском Курдистане. M., 2003, стр. 20.

507

О.И. Жигалина. Ислам у курдов Западной Азии. В сб. Мусульманские страны у границ СНГ. М., 2001, стр. 207.

508

О.И. Жигалина. Курды Западной Азии в современной геополитической ситуации. — В журнале Центральная Азия и Кавказ, № 1 (25), 2003, стр. 21.

509

Daily Star.com, 13.11.2002.

510

Ibid.

511

Barzani: Kirkuk is a Kurdish city, and we vare not intimidated by Turkish thread. - http://puk.org/web/htm/news/nws/news070121.htm

512

Iraqi Kurdish leader says US military action is inevitable. - http://www.dailystar.com.lb/131102/art19.asp

513

О.И. Жигалина. Курды Западной Азии…, стр. 12–13.

514

Kurds Demands Federal Iraq Without Waiting For Constitutional Convention. - http://mywebpage.netcape.com/KO%20News/20-12-03-kurds-want-federal-now.htmlFirst Session. - http://www.puk.org/wweb/htm/news/nws/news050604.htm

515

Iraqi Kurds Note Immune to Terrorism. - http://mywebpage.notscape.com/K%20news/13-9-03-opinion-civik-kurds-not-unmu…te…

516

R. Looney. Socio-Economic Strategies to Counter Extremism in Iraq. - Journal of South Asian and Middle Eastern Studies, v. XXIX, № 4, Summer, 1992, p. 21.

517

R. Richards. Socioeconomic Roots of Middle East Radicalism. Naval War Colledge Review, Autumn, 2002, p. 21.

518

M.M. Gunter. The Iraqi Kurd's Federalism Imperative. - In: Journal of South Asian and Middle Eastern Studies, v. XXIX, № 2, Winter, 2006, p. 3.

519

R. Olson. The Kurdish Question…, p. 48–64.

520

M.M. Gunter. A de Facto State…, p. 295–319.

521

Final Statement of the Leader's Meeting Washington DC Peace Agreement. Sep.17.1998. http://www.kurdistanica.com/English/legal/papers/doc-0001.html

522

Jalal Talabani and Masud Barzani / What Iraq Needs Now. - http://www.puk.org/web/htm/news/nws/mam.mass030709.html

523

Barzani, Talabani Meet top Coalition Official in Northern Iraq. - http://home.cogeco.cf/kurdistanl1/3-1-04-barzani-talabani-meet-dremer.html

524

Kurdish Region in Northern Iraq Will Get to Keep Special Status. — http://home.соgeco.ca/-kurdislan1/6-1-04-kurdistan-to-keep-its-status.html

525

http://www.krg.org.

526

Kurdistan Region's Constitutional Proposal. - http://www.puk.org/web/htm/news/krg04-02-20.html

527

On Kurdish Autonomy. Ap-/marl, 2004. - http://home.cogeco.of/Kurdistan/1/2-3-04-conual-agrees-no-comp-kurdis-demands.html

528

Iraqi Kurdish Leaders Resist as the U.S. Presses Them to Moderate Their Demands. - http://www.puk.org/web/htm/news/nws/news0402200f/html

529

Iraq summit hailed a resounding success… — http://mywebpage.netscape.com/ko%20News/13-12-03-success-summit-in-kurdistan.ht…

530

IGC Agrees on Constitution, Islam Role, No Compromise On Kurdish autonomy by Jim Crane, AP-Mar 1, 2004 — http://home.cogeco.cf/-kurdistan1/2-3-04-council-agrees-no-comp-kurdish-demands.htm 11.03.2004

531

http://www.krg.org

532

Summary on Iraq's Interim Constitution — http://home.cogeco.ca/kurdistan1/8-3-04-summare-irg-cjns.htm

533

U.S. Agrees on Constitution. - http://home.cogeco.ca/kurdistan1-9-04-agrees-on-constitution.html

534

The Wall Street Journal. 22.04.2004.

535

М.А. Сапронова. Иракская конституция в прошлом и настоящем (из истории конституционного развития Ирака). М., 2006, стр. 71.

536

http://www.krg.org

537

Пояснения к оговоркам, выдвинутым группой членов Управляющего совета в ходе подписания 5 марта 2004 г. Закона о государственном управлении в Ираке в течение переходного периода. Багдад. 09.03.2004 (на араб. яз.). См. также Н.В. Степанова. Южный Курдистан и развитие политического процесса в Ираке. В сб. Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. М., 2006, стр. 69–70.

538

В сб. Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. М., 2006, стр. 69–70.

539

Ш.Х. Мгои. Курдский фактор…, стр. 21.

540

Дар-зс-Салам, Багдад, 10.03.2004.

541

Ш.Х. Мгои. Курдский фактор…, стр. 22.

542

Резолюция № 1546, принятая Советом Безопасности ООН 8 июня 2004 r. - http://www.un.org/Russion/document/deresol/res2004/res1546.html

543

K. Hasan. The UN Resolution 1546 and the Future of South Kurdistan. - http://home.cogeco.cf/-kurdistan3/11-6-04-opinion-courage-to-independence.html

544

Of Kurds and Courage, To Independence. - http://home.cogeco.cf/-kurdistan3/11-6-04-opinion-courage-to-independence.html

545

K. Gundi. Letter to President Bush. - http://home.cogeco.cf/-kurdistan3/11-6-04-opinion-letter-to-bush.html

546

M. Howard. Angry Leaders Demand Federal State. - http://home.cogeco.ca/-kurdistan3/2-7-04-kurds-demand-federal-state.htm

547

M. Ahmed. Kurdish Nationalism and the Regional States. - In: Journal of South Asian and Middle Eastern Studies, v. XXIX, № 2, Winter, 2006, р. 11–20.

548

Why Kurdistan insist On Kirkuk. - Kurdistan observer.servehttp.com/16-8-05-why 20%kurdistan-insists-on-kirkuk.html

549

Hadi Elis. The Turning and Nature of Kurdistan Democratic National Elections, not for Iraq, but for Republic of Kurdistan. - http://home.cogeco.ca/-Kurdistan.5/18-1-05-opinion-hadi-vote-republic-Kurdistan.html

550

Н.В. Степанова. Курдский автономный район и проблема стабильности. В сб. Курдский вопрос в Западной Азии в начале XXI века. М., 2006, стр. 296–297.

551

О.И. Жигалина. Иракские курды накануне парламентских выборов. В сб. Курдский вопрос в странах Западной Азии в начале XXI века. М., 2006, стр. 48.

552

Ahmed Karadaghi. Kurdistan: e before and after the elections. — http://home.cogeco.ca/-Kurdistan5/24-1-05-opinion-Ahmad-Karadaghi-befor-after-elections.html.

553

Dr. Nazhad Khasraw Hawramany. Results of January 2005 Elections: Winners and Bad Losers. - http://home.cogeco.ca/-kurdistan6/19-2-05-op-ed-hawramany-result-of-elections.htm

554

Jay Garner. After the Vote. - http://www.puk.org/web/htm/news/nws/garner050204.html

555

E. Wong. Ballot…, ibid.

556

Barzani: Iraqi Kurds will not back down on Kirkuk. - http://www.cogесо. са/-kurdistan6/19-2-05-barzani-not-Ьаck-dawn-kirkuk.htm

557

Thanassis Cambanis. Political advantage goes to Kurdish leaders. - Globe Staff, February 19, 2005. - http://www.puk.org/web/htm/news050219.html

558

Sandra Масkeу. The coming clash over Kirkuk. - http://www.puk.org/web/htm/news/nws050209.html

559

Who Owns Kirkuk? The Turkoman Case. - http://meforum.org/pf.php?id=1074

560

Н.Г. Киреев. Война в Ираке, иракские туркмены и Турция. В сб. Турция в новых геополитических условиях. М., 2004. стр. 77–86.

561

Там же.

562

Dr. N.Kh. Nawramany. Results of January 2005 Elections: Winners and Bad Losers. - http://home.cogeco.ca/-kurdistan6/19-2-05-op-ed-hawramany-result-of-election.html

563

Wong. Iraqi Kurds Detail Demands for a Degree of Autonomy. - http://www.puk.org/web/htm/news/nws/news050218.html

564

Abu Bakir Lashkari. Why Kirkuk so important for the Iraqi Kurds? — http://web.krg.org/articles/aryicle-detail.asp?LangNr-12&ArticleNr-117…

565

J. Garner. After the Vote, ibid.

566

Ibid.

567

Ibid.

568

Ibid.

569

http://www.state.gov.

570

Н.В. Степанова. Южный Курдистан… С. 72–74.

571

Хакика Таркиб аль-каумий фи вилайа Мосул ва мухафаза Киркук. 2004. б/м.

572

О.И. Жигалина. Иракские курды накануне парламентских выборов. iimes. 17.01.2005.

573

Н.В. Степанова. Курдский автономный район и проблема стабильности, стр. 297.

574

http://www.krg.org

575

M.M. Gunter. The Iraqi Kurd's Federalism Imperative. - In: Journal of South Asian and Middle Eastern Studies, v. XXIX, № 2, Winter, 2006, p. 3–5.

576

M.M. Gunter. The KDP-PUK Conflict in Northern Iraq. - In: Middle Eastern Journal, 50ii, 1996, p. 225–241.

577

Kurdish PM: Iraqi violence will not spill over into Kurdistan Region. - http://www/peyamner.com/article.php?id=5534&lang=english

578

Б. Хошави. Экономическая программа Курдистана. В сб. Курдский вопрос в Западной Азии…, стр. 251–278.

579

Н.В. Степанова. Курдский автономный район…, стр. 301.

580

Б. Хошави. Экономическая программа Курдистана…, стр. 261–275.

581

Н.З. Мосаки. Курдистан: ресурсы и политика, ч. 1, М., 2005, стр. 180.

582

Н.В. Степанова. Курдский автономный район…, стр. 304.

583

S. Mackey. The coming Clash over Kirkuk. - http://puk.org/web/htmnews/nws050209.hlml

584

A. Hür. Selahaddin Eyyubi'nin Çocuklari. Radikal. 26.10.2014.

585

A'dan Z'ye kadar Kürtler, Ĭst., 2014, стр. 412.

586

А.Э. Арутюнян. Курдская проблема, как фактор дестабилизации турецко-сирийских отношений. В кн. Курды Западной Азии (XX — начало XXI века). М., 2012, стр. 104.

587

A'dan Z'ye kadar Kürtler, Ĭst., 2014, стр. 414.

588

IЬid, стр. 414.

589

В январе 2014 г. провинции Камышлы и Хасеке были объединены в самоуправляемый курдский кантон Джизре.

590

К. Вертяев, О. Жигалина, С. Иванов. Политические процессы в курдских ареалах стран Западной Азии. М., 2013, стр. 105.

591

Cumhuriyet. 06.01.2015.

592

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества. М., 1995.

593

Лазаревские чтения. Вып. 1, стр. 47.

594

Там же, стр. 48.

595

Там же, стр. 48.

596

Там же, стр. 49.

597

История Курдистана. М.,1999, стр. 12.

Content

Вертяев Кирилл Валентинович и др Курдский национализм. История и современность

Введение

Глава 1 Определение курдского национализма

Глава 2 Становление курдского национального сознания в Османской империи

Глава 3 Курдское национальное движение начала XX века и его основные агитаторы

Глава 4 Курды после Первой мировой войны

Глава 5 Курдское национальное движение в Ираке и в Иране в середине XX века

Глава 6 Курдское национальное движение в Турции

Глава 7 Иракские курды в борьбе за свои национальные права и свободы в 90-е годы XX века — начале XXI века

Глава 8 Республика Рожава и процесс национального строительства курдов Сирии

Заключение

Памяти Ольги Ивановны Жигалиной (1946–2013)

Библиография

Об авторах

Примечания