Херберт Бергер

Злые пьесы

Вместо предисловия

Пер. А. Белобратов

Я пишу, потому что мною движет любопытство. Мне любопытны люди, их ситуации и истории. Когда я читаю или пишу, я пытаюсь удовлетворить свой интерес к жизни. Ведь и писание, и чтение — это возможность пожить жизнью других, даже сделать ее своею, накопить в себе много жизней. Так можно достичь возраста Мафусаила, независимо от того, сколько проживешь на самом деле.

Когда я начинаю новую историю или пьесу, я словно бы вступаю в неизведанную страну. Впрочем, это не значит, будто я совсем не знаю, что меня там ожидает, ведь многое мне уже известно. Иногда я вполне представляю, какие повороты будут у этой истории или как она закончится, какие герои или чудовища встретятся мне по пути. И все же передо мной — карта со многими белыми пятнами и с несколькими точками моего маршрута, передо мной — terra incognita, которую я пытаюсь исследовать, создавая свои книги.

Меня не следует причислять к моралистам, ведь любопытство — никакая не добродетель. И хотя в моих пьесах заходит речь и о политике, и о морали, я не претендую на то, чтобы исправить своими книгами этот мир или хотя бы одного человека. Писатели, которые ставят себе такие цели, прибегают к более жестоким средствам и художественным провокациям, чтобы как следует встряхнуть человечество. Мне это не по душе. Я вижу в этом принуждение. Мне достаточно, чтобы у моих пьес были читатели и зрители, которые разделили бы со мной мое любопытство. Что такое — наша реальность? Как из нашего опыта складываются наши взгляды? Как соотносятся друг с другом истина и действительность? Каковы люди на самом деле? Воистину, это ужасно любопытные вопросы.

Херберт Бергер

По одежке протянешь ножки

Пер. А. Васильева

под ред. Г. Снежинской

Действующие лица

Курт

Моника

Почтальон

1-й полицейский

2-й полицейский

Труп

Сцена первая

Просторная, обставленная в старинном немецком стиле комната, посередине массивный стол на ковре, кресла. Две двери. Тяжелые занавеси задернуты. Полумрак. В углу горит торшер. На кушетке лежит фрау Вирц. Она мертва. Рядом на полу обронена трость. Моника наклоняется над покойной, приподнимает и отпускает ее руку, та безжизненно падает. Моника берет трость и сильно ударяет ею по полу, потом быстро обшаривает все в комнате, аккуратно ставя все вещи на место. Снова с силой ударяет в пол тростью. Раздается звонок. Моника выходит, возвращается вместе с Куртом.

Моника: А ведь я-то могла сюда и не заглянуть!

Курт: Мне, понимаешь, одеться-то надо было? А что случилось? Оглядеться-то насчет чего решила?

Моника: Старуха окочурилась.

Курт: Да что ты?

Моника: Смотри!

Курт: Не буду смотреть, не могу я смотреть на покойников. Давай-ка позвоним доктору и в похоронное бюро! Это их дело.

Моника: Подожди, сначала надо хорошенько тут оглядеться.

Курт испуганно таращит глаза, стараясь даже случайно не наткнуться взглядом на покойницу.

Курт: Она на кушетке?

Моника: Да.

Курт: Хорошенько оглядеться… Как ты думаешь, что можно забрать? Но только чтоб никто не заметил.

Моника: Да хоть все. Она жила одна. Кто знает, может, я унаследую все ее вещи. Это было бы по справедливости. Пять лет я тут на задних лапках прыгала, и так и сяк ей прислуживала.

Курт: Оглядеться-то насчет чего решила?

Моника: Настоящий мужик не тратит попусту времени на расспросы. Да разве ты мужчина!? Ну что ты стоишь тут и трясешься?

Курт: Ну и что ж, что трясусь. Труп все-таки, жутковато как-то. И потом, что-то я не пойму. Если тебе и так все достанется, то зачем…

Моника: Сначала надо найти завещание, тогда увидим. Ключ от сейфа у нее на шее.

Курт: И я должен его снять… Ох…

Моника: Да не трусь ты!

Курт: Тебе бы работника морга в мужья!

Моника: Цыц!

Моника расстегивает платье на фрау Вирц, снимает с ее шеи ключ, идет в соседнюю комнату, Курт следует за ней. Через некоторое время они возвращаются. Моника комкает лист бумаги.

Моника: Ух, сквалыга, скупердяйка старая!

Курт: Пять лет ты за ней дерьмо убирала, и вот, на тебе — мебель, и ничего больше! Еще и старьевщику платить придется, чтоб забрал барахло…

Моника: А 650 000 шиллингов, что на сберкнижке, это, выходит, детскому приюту?

Курт: Дармоедам.

Моника (Накидывается на Курта.): И пять тысяч тебе!

Курт: Какие пять тысяч?

Моника: Нечего увиливать. Нашел дурочку! Я отлично заметила: там, в сейфе, еще кое-что было!

Курт с неохотой дает ей две тысячи.

Моника: Все пять гони.

Курт: Давай поделим поровну!

Моника: Не выйдет. Транжирить денежки я тебе не позволю. Сперва начни зарабатывать как следует, парикмахеришка несчастный.

Курт: Ну парикмахер, ну и что? Что тут такого зазорного? Ты-то чем лучше? Обычная прислуга!

Моника: А почему я пошла в прислуги, а? Ну-ка, гони еще три штуки!

Курт дает ей три банкноты.

Моника: Эх, вот бы ей завтра помереть. Было бы у нас еще девятнадцать тысяч.

Курт: Девятнадцать!?

Моника: Девятнадцать! Пенсия, да еще рента с какого-то дома. Могла бы не умирать до прихода почтальона.

Курт: Черт, просто спятить можно. Наш брат всю жизнь вкалывает, как проклятый, а не получает и половины таких денег. А ей все — только за то, что она вдова какого-то важного чинуши… Давай заберем драгоценности! Где она их держит?

Моника: В банке, где и деньги. Всегда всего опасалась, старая скряга, как будто я воровка какая-нибудь.

Курт: Ну и штучка! Вот так и узнаёшь людей. Все, значит, на пожертвования! Нет, определенно — та еще штучка. Ведь чем больше человек дарит, тем больше, видать, грехов за собой знает, уж ты мне поверь. Плакали, значит, денежки, которые почтальон сегодня должен был принести.

Моника: Он их принесет.

Курт: И снова унесет.

Моника вдруг становится более дружелюбной, ласкается к Курту.

Моника: Куртик…

Курт: Ну чего тебе?

Моника: Нет, ничего… Просто… знаешь, я тут тебе наговорила всякого… Но ведь и ты иной раз так разозлишься, просто удержу нет.

Курт: Сказать, что я не мужчина! Это уж слишком!

Моника: Сегодня ночью я попрошу у тебя прощения, как рабыня.

Курт (Показывает на кушетку.): Не кощунствуй!

Моника: Нет, слушай-ка, что я сейчас скажу, Куртик. Ведь второго такого парня, как ты, просто не найти! И мы с тобой сейчас кое-что сможем урвать.

Курт: Урвать?

Моника: Мы с тобой, и ни с кем другим… Потому что только ты так здорово умеешь изображать Вико Ториани и Хайнца Конрада.

Курт: Что ты несешь?

Моника: Девятнадцать тысяч шиллингов, Куртик, ты только подумай, девятнадцать тысяч! Ты надеваешь ее платье, гримируешься, темнеет теперь рано, почтальон ничего не заметит.

Курт: Да что за бред! Перестань, это полная чепуха, ничего не выйдет!

Моника: Соглашайся, Куртик, ну, ради меня! И пять тысяч получишь.

Курт: Ну нет. Я на такое не пойду. Можешь говорить, что я трус и что не мужчина, а только я на такое не пойду.

Моника: Нет, нет, я этого не говорю! Ты не трус и ты мужчина, но ты честный малый, просто слишком хороший, вот и считаешь, что так поступать нельзя. Ну и с чем мы останемся? Ладно, воля твоя. Я бы сама сыграла эту роль, но у меня нет твоего таланта. Если бы я умела подражать голосам так же, как ты!

Курт (Подражает голосу старухи.): А вы поставили молоко в холодильник, фрау Моника? Вчера оно скисло…

Моника: Нет, ей Богу! Если закрыть глаза, то поверишь, что она еще жива, честное слово, поверишь! Один парик у нее на лысине, еще два — в спальне. Голос должен быть более хриплым и дрожащим…

Курт: А если кто раскусит?

Моника: Да никто тебя не раскусит! А с подписью и совсем просто. Поставишь там закорючку, вот так (показывает Курту), писать она толком и не могла, пальцы-то совсем скрюченные… Сойдет!

Курт: Ох и ввязался же я в историю… А платье?

Моника перерывает платья в шкафу.

Моника: И потом обязательно скажи: «Спасибо, господин почтальон!» И дай ему пять шиллингов на чай…

Курт (Измененным голосом.): Спасибо, господин почтальон…

Занавес

Сцена вторая

Из соседней комнаты выходит Курт, за ним Моника. Он держит перед собой маленькое зеркало, поправляя локоны белого парика. На нем женское платье. Лицо загримировано, морщинистое, старческое. Моника поправляет на нем платье.

Моника: Отлично! Особенно лицо!

Курт: Для парикмахера это не проблема.

Моника: Ну не скажи. Не каждый парикмахер сумеет сделать такой макияж.

Курт: Каждый, если он не корнает всех под горшок, как попало.

Моника: А теперь сгорбись немного, руки чуть вперед, трость…

Моника поднимает трость, замирает, смотрит на мертвую.

Моника: Иисусе! Старуха!

Курт (С ужасом.): Что? Еще жива?

Моника: Ну, нет!

Курт: Слушай, ну ты меня и напугала! Ф-фу!

Моника: Ее нужно унести куда-нибудь, унести!

Курт: Почтальона можно проводить в кухню.

Моника: Это будет необычно, он сразу почует неладное. И в кухне не так темно. Нет, нужно унести ее отсюда.

Курт: Я не притронусь к ней!

Моника: С головой у тебя не в порядке? Она не укусит, не бойся.

Курт: Я даже не могу взглянуть на нее.

Моника: Ладно, иди сюда! Берись за ноги!

Курт: Ни за что на свете.

Моника: И ты еще называешь себя мужчиной!? Убирайся! Катись! Да ты же, ты просто… Ах, да что говорить.

Раздается звонок в дверь.

Курт: Почтальон!

Курт в панике бросается в соседнюю комнату, Моника идет за ним к двери.

Моника: Почтальон и девятнадцать тысяч шиллингов.

Курт возвращается с видом дикой решимости, судорожно закрывает глаза, вытягивает руки вперед.

Курт: Подведи меня к ней!

Моника подводит его к трупу, кладет его руки на ноги мертвой, сама берет ее под мышки. Они тащат ее в соседнюю комнату. Вновь звонят. Моника и Курт возвращаются.

Моника: Садись здесь, палку прислони к креслу!

Курт, часто дыша, вытирает пот со лба.

Курт: Задержи его! У меня морщины размазались.

Курт спешит в соседнюю комнату, Моника идет в прихожую. Она старательно закрывает за собой дверь. Курт возвращается с зеркальцем, пудрит себе лицо, оставшись недоволен, вновь идет в соседнюю комнату. Вслед за этим Моника вводит в комнату почтальона.

Моника: С вами, я смотрю, шутки плохи!

Почтальон: Уж больно вы аппетитная!

Моника: А теперь — все, хватит. Хозяйка сию секунду явится.

Почтальон: Ну и что? Вы ведь ниже этажом живете? Может ведь быть так, что я и вам почту принес, а?

Почтальон заглядывает Монике в глаза, трогает ее за грудь. Входит Курт и от неожиданности забывает, что должен притворяться.

Курт: Ну здрасьте, приехали!

Моника: Иисусе!

Моника бросается к Курту, делает вид, будто поддерживает его.

Моника: Госпожа! Без палки! Держитесь за дверь, сейчас я принесу палку.

Курт (Изображает старуху.): Мне, голубчик, такие вещи не нравятся! Дама замужем, да-да, замужем, и вы не должны позволять себе…

Моника приносит ему палку, Курт ковыляет к столу, садится.

Почтальон: Добрый день, целую ручки.

Курт: Мне такие вещи не нравятся.

Почтальон: Да какие там вещи? Ничего же не было. Вы заблуждаетесь, госпожа министерская советница. Заблуждаетесь…

Моника: Не говорите так много, она все равно не понимает!

Почтальон: Она стала слышать еще хуже?

Почтальон вынимает из сумки квитанцию, подает ее Курту вместе с авторучкой.

Моника: Ужасно, да-да, не дай Бог дожить до таких лет.

Почтальон: Ну, а мы с вами договоримся, красавица?

Моника: Что вы себе позволяете!?

Почтальон: Пардон, пардон, тогда я, видимо, неправильно вас понял, там, в прихожей.

Курт: А деньги вы мне дадите наконец?

Почтальон: Сию минуту, госпожа, сию минуту. Вот только подпишитесь здесь. (К Монике.) Неужто вы ее стесняетесь? Старуха же ничего не слышит. Правда, карга?! Одной ногой уже в могиле. Хотя если вот так посмотреть, то она как будто еще прилично выглядит.

Курт роняет авторучку на пол, почтальон и Моника нагибаются одновременно, что тотчас использует почтальон, чтобы снова ее потискать. Моника быстро выпрямляется. Почтальон сует авторучку в руку Курта.

Почтальон: Вот черт!

Курт ставит закорючку.

Моника: Что такое?

Почтальон: Руки какие-то странные. Прошлый раз были кожа да кости, а теперь здоровенные лапищи!

Курт быстро прячет руки под стол.

Моника: Ах, это! Это… это просто отеки. Она ужасно отекает.

Почтальон: Вот оно что! То-то ее лицо показалось мне опухшим. Ну, долго она не протянет. (Вынимает деньги.) Уж как начнет вода на сердце давить, так, считай, все, кранты.

Почтальон отсчитывает на столе 18 972 шиллинга, смотрит на квитанцию.

Почтальон: А что теперь? Как насчет того, чтобы я кое-что принес в нижнюю квартиру?

Моника: Бросьте это в почтовый ящик.

Курт: Большое спасибо, господин почтальон, спасибо!

Почтальон медлит, Курт бросает на него взгляд.

Курт: Чаевых не будет. Вы плохо вели себя. Фу, стыдитесь! До свидания.

Почтальон: Чтоб ей, глушне, еще и ослепнуть!

Моника: До свидания. Дверь сами найдете.

Почтальон: До свидания, недотрога! До свидания.

Почтальон уходит. Моника и Курт напряженно ожидают, пока не слышат, как хлопает входная дверь. Моника бросается Курту на шею.

Моника: Курт! Замечательно! Замечательно! Ты был великолепен! Но вначале ты едва не выдал нас.

Курт: Позволила тискать себя. Ну ты и…

Моника: Что значит, «ну ты и»… Ну скажи, скажи! Я должна была его как-то задержать, между прочим, по твоей милости!

Курт: Подставив грудь, что ли?

Моника: Что тебе опять привиделось? Смотри! Мы заработали 19 тысяч шиллингов, по две тысячи в минуту.

Курт: За такие деньги ты и на большее готова? Не только грудь подставить, да?!

Моника: Вот раскрою тебе череп палкой. Как ты смеешь говорить со мной, как с проституткой, подлый ты тип, подлый, подлый!

Курт: Убей меня, и тогда ты каждый день сможешь кой-чего получать от своего почтаря-Казановы.

Моника: Ты слишком глуп. Сейчас и ты мог бы кой-чего получить, но ты слишком глуп.

Курт: Что у тебя за мысли? Там, за стенкой, лежит покойница. Я сейчас переоденусь, и мы вызовем доктора… (Внезапно ему в голову приходит ужасная мысль, он кричит.) Ты, со своими проклятыми идеями! Нас же спросят: где ее деньги, где пенсия?

Моника: Кто спросит?

Курт: Ох, какое идиотство! Какое идиотство… Она уже окоченела! Она уже пять часов как мертва! Врач это установит, и что тогда? Кто получил деньги, если она уже была мертва? Все раскроется! Нас посадят! За решетку! Как пить дать — посадят, и глазом не успеешь моргнуть.

Моника высоко поднимает деньги.

Моника: Куртик, ты зарабатываешь 19 тысяч шиллингов в месяц? Зарабатываешь?

Курт: A-а! Начинаю понимать! Ты меня подставила! Я теперь вечно должен играть старуху! Ну и стерва!

Моника: Послушай, Куртик, до старухи никому не было дела, никому на свете. Два раза в неделю будешь выглядывать из окна, чтобы соседи видели, и первого числа получать пенсию. Все! У нас будет великолепная жизнь, о которой мы мечтали.

Курт: Да ты же просто ведьма!

Моника: Кому я что сделала? Я у кого-нибудь отняла что-то?

Курт: Ну если так рассуждать…

Моника: Брось! Рассуждать и думать буду я.

Курт: Черта с два! О ней-то ты не подумала! К следующему первому числу она будет вонять.

Моника: Мы не можем оставить ее здесь, это ясно.

Курт: Ну нет, я больше не возьмусь за нее, никогда.

Моника: Давай-ка, помогай. Уберем стол и кресла.

Курт медлит, но после энергичного знака Моники помогает ей отодвинуть стол и кресла с ковра и поставить их к стене.

Моника: Так, а теперь перенесем ее сюда.

Курт: И мне опять к ней прикасаться?!

Моника: Хватит ребячиться! Закрой глаза, как в тот раз.

Курт следует за ней, они приносят труп в комнату и кладут его на край ковра.

Моника: Так, а теперь мы ее закатаем.

Курт: Нет, я не могу, не могу.

Моника, вздыхая, принимается за работу одна, закатывает труп в ковер.

Моника: Пойди-ка в ту комнату. Там возле двери висит склянка со святой водой. Налей немного в какую-нибудь бутылку.

Курт тяжело и безвольно ступает к двери, ведущей в соседнюю комнату.

Моника: Хоть какой-то обряд надо все-таки над ней совершить.

Занавес

Сцена третья

Курт в мужском белье стоит в комнате, у Моники в руках женское платье. Стол и кресла стоят на прежних местах, ковра нет.

Курт: Нет, нет! Я не хочу больше, не могу!

Моника: Я не понимаю тебя, Куртик, просто не понимаю!

Курт: Никогда больше не надену этот наряд! Это все равно, что…

Моника: Все равно что — что?

Курт: Не знаю.

Моника: Зато я знаю, что случится, если ты его не наденешь. В доме уже сплетничают. «Я давно не видела фрау Вирц, она больна?» Вот что говорят эти любопытные бабы. Сегодня перед обедом ты должен выглянуть из окна, когда я приду домой с покупками.

Курт: Прошу тебя, Моника, прошу тебя, прекратим это! Это добром не кончится, говорю тебе, добром не кончится.

Моника: Уже три месяца все идет хорошо, почему ты боишься? Все в порядке!

Курт: Ничего не в порядке, совсем ничего, я чувствую это. Дай мне брюки!

Моника: Хорошо, вот твои брюки, надевай и пойдем в полицию. Во всем признаемся.

Она бросает ему брюки, Курт влезает в них.

Курт: Во всем признаемся.

Моника: И сядем в тюрьму, а деньги мы должны будем выплатить.

Курт: Зато наступит конец всему этому.

Моника: Да, конец наступит. Вполне возможно, что на нас повесят еще и убийство.

Курт: Не запугивай меня! Они все поймут, когда выкопают труп.

Моника: Что поймут?

Курт: Что она умерла естественной смертью, это, наверняка, можно будет установить.

Моника: Если кому-нибудь не придет идея, что мы задушили ее подушкой. Это нельзя установить, но скажут: «С них такое станется». Судейские такого понавыдумывают, до чего нам с тобой вовек не додуматься.

Курт снимает брюки, бросает их на пол.

Курт: Черт побери, ах, черт все побери, чтоб я сдох, ей Богу… Слушай… ты задушила ее подушкой?

Моника: Совсем спятил?! И так ведь ясно было, что долго она не протянет.

Курт: Хорошо ты меня науськала, впутала в историю…

Моника: А деньги тратить — тут, небось, тебя не нужно науськивать, разве нет!? Слушай, Куртик, не дури, чего там, какой-то один час в неделю…

Курт: Знаешь ли ты, что я испытываю за этот час? Стою у окна и чувствую, что она лежит сзади на кушетке, и боюсь оглянуться. А потом все-таки приходится обернуться, хоть и страшно, да еще идти и ложиться туда, где она лежала. И я боюсь, Моника, боюсь!

Моника (Гладит его.): Куртик, ну миленький!

Курт: И ты же надо мной теперь потешаешься. Скажешь, нет?

Моника: Что ты, Куртик, что ты. Когда ты стоишь там, как старуха Вирц, тогда мне тоже кажется: «Господи, она воскресла!», и мурашки пробегают по спине. Я понимаю тебя, Куртик, ты так вжился в роль, что тебе самому становится жутко. Нет, я не смеюсь над тобой, Куртик, нет, потому что так перевоплотиться может только гений. Я в восхищении, Куртик, ты гений. Но тебя пугает твоя гениальность. Да-да, она-то тебя и пугает.

Курт: Ты так думаешь?

Моника: Ты гений, Куртик!

Курт: Дай сюда!

Моника дает ему платье, он надевает его.

Курт: Грим, парик, туфли, чулки.

Моника: Зачем тебе туфли и чулки, ты ведь только выглянешь из окна?

Курт: Для полноты ощущения. Знаешь, мне это нужно, потому что иначе я не смогу заговорить ее голосом. И затем, для следующего раза, принеси мне настоящее белье, бюстгальтер и все прочее. Я думаю, тогда получится еще лучше. Понимаешь, по-настоящему!

Занавес

Сцена четвертая

Курт в платье фрау Вирц. Он прислонился к открытому окну, с кем-то разговаривает.

Курт: Спасибо большое. Мне будет 87. Ужасно, да, но от холода я страдаю еще больше. Нет, до политики мне нет дела, потому что таких, как Франц-Иосиф, больше нет. Нет, я не стала слышать лучше, хотя нет, я приобрела слуховой аппарат.

Курт поднимает вверх слуховой аппарат. Входит Моника.

Моника: Иисусе! Снова высунулся из окна!

Курт: До свидания!

Моника оттаскивает его от окна. Курт шатается. Моника закрывает окно.

Моника: Ты переигрываешь, Куртик! Теперь ты торчишь целый день наверху и выглядываешь из окна. Скажи, разве тебе это не противно?

Курт ковыляет к креслу, садится, вздыхая.

Моника: Зачем ты сейчас притворяешься? А люди уже спрашивают, где мой муж. Я уж не знаю, что отвечать.

Курт возится со слуховым аппаратом, не может его наладить, откладывает в сторону.

Моника: Нам действительно не нужно больше бояться, что кто-нибудь вспомнит ту историю. И ты пренебрегаешь мной, Куртик. Ты слышишь меня? (Она кладет перед ним на стол кипу автомобильных проспектов.) А вот эту машину мы себе купим! Потому что это совсем просто с твоей подписью. Они и ухом не повели, мигом выплатили мне десять тысяч шиллингов. Куртик! Ты понимаешь, что мы и со сберкнижки теперь можем снять?

Курт (Уставившись в проспект.): Да, да, поедем в Ишль.

Моника: И в Париж, и в Рим. Уж теперь-то заживем наконец!

Курт: Или полетим на Тенерифу…

Моника: И полетим! А сегодня устроим большой выход в свет. Пойдем к этим веселым обормотам, а? Там все и обсудим. Смотри, у меня новое платье, тебе нравится?

Курт: «Мерседес» — неплохо.

Моника: И новое белье. Хочешь посмотреть?

Курт в первый раз переводит взгляд на нее, кажется, он только сейчас понял, о чем она говорит.

Курт: Ах, я не знаю, я так устаю…

Моника: Потому что все время играешь эту старую ведьму. Я принесла тебе новый костюм.

Моника уходит в прихожую, Курт занимается слуховым аппаратом, не может его наладить. Моника возвращается с костюмом в коробке.

Моника: Темно-синий. Тебе очень идет. Снимай платье! Примерь костюм!

Моника пытается раздеть Курта. Она грубовато-нежна.

Моника: Я хочу, наконец, снова увидеть тебя мужчиной.

Курт: Ах, ах, что такое! Прочь руки! Нет, нет, не надо…

Моника: Щекотно?

Курт остается в нижней рубашке. Моника щекочет его. Ее рука скользит вниз по бедрам. Вдруг она в испуге отдергивает руку.

Моника: Куртик, Куртик, что с тобой? Это же, этого не может быть, ведь так не бывает…

Курт: В чем дело?

Моника становится на колени, заглядывает под рубашку.

Моника: Не может такого быть! Куртик, не притворяйся, не шути так! Нет! Куртик! Где мой Ку-у-ртик?! (Моника вскакивает, отшатывается в ужасе. Курт хнычет и кривит лицо.) Старуха мертва! Уже давно мертва!

Курт: Что за обращение со старой женщиной!?

Занавес

Сцена пятая

Курт медленно идет по комнате, опираясь на палку. Бессмысленно протирает мебель, поднимает вазу, снова опускает ее. Его движения бесцельны. Раздается звонок. Курт не слышит, ковыляет к кушетке, садится. Звонят еще раз. Курт напряженно прислушивается, потом снова погружается в себя. Снова звонок. Курт прислушивается, трясет головой, направляется, вздыхая, в прихожую, открывает дверь. Курт говорит медленно, немного в нос.

1-й полицейский: Извините, пожалуйста, уважаемая госпожа, нам нужно лишь кое-что выяснить.

Курт и двое полицейских, одетых в штатское, входят в комнату. Садятся.

1-й полицейский: Ваши данные оказались верными. Мы очень вам благодарны.

Курт: Их теперь посадят?

1-й полицейский: Без сомнения. — Но почему, уважаемая госпожа, вы сообщили об этом только сейчас?

Курт: Да-да, не сомневайтесь. Мне действительно почти девяносто лет.

1-й полицейский: Верим, верим, конечно. (Кричит Курту в ухо.) Почему только сейчас сообщили?

Курт: О чем?

1-й полицейский: Да об убийстве!

Курт: (Указывает вниз.) Они во всем сознались? Эти… эти… Они занимаются… Он опять провел там целую ночь. И поэтому бедный Куртик должен был умереть, чтобы она могла заниматься с ним любовью.

1-й полицейский: Да, но почему вы ждали больше года?

Курт: Бедный Куртик! Бедный Куртик…

2-й полицейский: Она совершенно глуха, Ганс, напиши ей.

1-й полицейский вынимает блокнот, что-то пишет, отдает его Курту. Он подносит его близко к глазам, затем отводит дальше.

Курт: Но подписывать ничего не стану!

2-й полицейский обнаруживает на буфете очки, подает их Курту. Курт надевает их и читает записку.

Курт: Потому что, потому что… Я мечтала об этом каждую ночь, они стояли… здесь…

2-й полицейский: Чего ты хочешь, ей скоро девяносто стукнет.

1-й полицейский снова пишет что-то. Курт читает.

Курт: Да, говорили, совершенно открыто говорили, куда они хотят спрятать тело. Думали, что я глухая. Но я все слышала и все видела, все. Они думали, что я уже лежу в постели и ничего не вижу и не слышу, но я все видела и все слышала. Все. Бедный Куртик, бедный Куртик, они его заманили, а затем убили на этом самом месте, убили бедного Куртика, вот на этом самом месте, бедного, на этом самом месте, Куртика, бедного…

1-й полицейский: Каким образом? Как?

Курт: Тут, на этом самом месте, на этом месте, бедный Куртик…

1-й полицейский пытается жестами изобразить способ убийства, как бы спрашивая, был ли Курт застрелен, зарезан или задушен.

Курт: Она, это она ударила его по лицу, бедного Куртика, а он, этот почтальонишка, грубое животное, он задушил его шнуром. Отвратительно!

1-й полицейский делает знак другому, тот кладет на стол коробочку, открывает ее, достает кусок ковра.

1-й полицейский (Показывает на него пальцем.): Вы узнаете это?

Курт: Мой ковер, мой чудесный ковер! Они его закатали, бедного Куртика!

1-й полицейский пишет, Курт читает.

Курт: Да, да, они его закатали, закатали, чтобы заниматься любовью.

Открывается входная дверь.

Курт: Бедный Куртик, он так любил свою Монику, так любил…

Входит Моника, испуганно останавливается.

Моника: Кто вы такие?

1-й полицейский: А вы кто?

Моника: Я в услужении у фрау Вирц.

1-й полицейский: Ага, очень интересно, вы — фрау Моника Шперль?

Курт: Это она, она! Какой ужас!

Моника: Что вам надо, говорите сейчас же, или я вызову полицию!

1-й полицейский: Она уже здесь.

Элегантным жестом демонстрирует ей свое удостоверение.

Моника: Полиция? Что случилось?

1-й полицейский: Где ваш муж?

Моника: Мой муж?

1-й полицейский: Садитесь, пожалуйста… Ну, так где он?

Моника: Не знаю.

1-й полицейский: Может быть, на горе Лаэрберг?

Моника (В ужасе.): На горе Лаэрберг?

2-й полицейский: Под двухметровым слоем земли.

Моника: На горе Лаэрберг под двухметровым слоем земли?

1-й полицейский: Погребенный.

2-й полицейский: Лучше признайтесь, нам все известно.

1-й полицейский: Все!

Моника (Наклоняется вперед, пристально смотрит на Курта.): Скажи, что это неправда, скажи, ведь ты же знаешь!

Курт: Все раскрылось! Вышло на свет Божий! Вы думали, что сможете весело жить, в то время как бедный Куртик гниет на Лаэрберге! Ничего не вышло, все кончено! (Хихикает.)

Моника: Я не могу отвечать за показания сумасшедшей старухи. Мой муж исчез, он не похоронен на Лаэрберге, он удрал от меня. Что я могу поделать?

2-й полицейский: Удрал? Может быть, на ковре-самолете?

2-й полицейский подносит Монике под нос кусок ковра. Моника вздыхает и опускает голову.

Моника: Ну, хорошо. Но виноват он, это была его идея.

2-й полицейский: Итак, инициатором был ваш возлюбленный?

Моника: Это была его идея, его. (Она указывает на Курта.) Это Курт! Тогда это был он!

1-й полицейский: Сумасшедшую в суде будете разыгрывать, может быть, там это поможет, но с нами этот номер не пройдет.

Моника: Это правда, клянусь всем, что для меня свято. Мы это сделали из-за ее пенсии. Он, нет, она — это мой муж, Куртик, а она, я хочу сказать, настоящая фрау Вирц лежит на Лаэрберге. И мы ее не убивали.

1-й полицейский: Не выводите меня из терпения, фрау Шперль. Что это значит? Здесь сидит фрау Вирц…

Моника: Да, женщина, теперь женщина, но не фрау Вирц. Когда-то это был Куртик, и если он сидит здесь, то он не может лежать на Лаэрберге. Там лежит она!

2-й полицейский: Видите, теперь вы сами сказали: если она сидит здесь, то на Лаэрберге должен быть кто-то другой.

1-й полицейский: Э, не верь таким глупостям, парень! Знаете, у меня терпения побольше. Начнем сначала. Итак, еще раз: на Лаэрберге мы нашли труп сорокалетнего мужчины.

2-й полицейский: Сколько лет было вашему мужу, фрау Шперль?

Моника (Плачет.): Нет, этого не может быть, не может быть, чтобы и труп тоже превратился…

Курт: Вы только посмотрите на нее! Теперь она получит по заслугам, эта… эта… Нет, язык не поворачивается сказать, кто она такая!

Моника: Я убью тебя, убью!

1-й полицейский (Кричит.): Успокойтесь!

Моника: Но на Лаэрберге не может быть мужчины. Да, ведь, наверное, осталось что-то от платья!

1-й полицейский: Что за платье?

Моника: Черное платье с оборками и коричневые туфли…

1-й полицейский: Итак, вы признаете, что труп на Лаэрберге был одет в женское платье?

Курт: И почтальонишку смазливого я тоже провела!

Моника: Ты дьявол! Ну уж погоди, погоди, я тебе…

1-й полицейский: Успокойтесь! Итак, что было с платьем?

Моника: Когда я вошла, она лежала тут и была одета…

2-й полицейский: Не говорите «она», это был он!

1-й полицейский: Кому пришла в голову идея надеть на него женское платье?

Моника (В отчаянии.): Оно на ней было надето! Было, понимаете?

1-й полицейский: Вот что, давайте разберемся. Вы помолчите, а то совсем запутаетесь. А я расскажу, как было дело. Платье должно было навести на ложный след, если бы мы случайно нашли труп. Неплохая идея, ведь тогда бы мы подумали, что там захоронен гомосексуалист. Но если вы думали, что нельзя отличить труп мужчины от трупа женщины, то вы очень наивны. Любой первокурсник медицинского института сможет даже спустя тысячу лет сказать, что это был мужчина. Так, а теперь идем! Парень, ты зайдешь за почтальоном?

Моника: Куртик, прошу тебя, скажи, как все было! Я сама не рада, что с тобой так получилось, но что я могла сделать? Я так любила тебя, пожалей же меня!

Курт: Она опять называет меня «Куртик»? Раньше всегда говорила: «Уважаемая госпожа». А почтальон, он задушил бедного Куртика шнуром…

Моника: Куртик! Ведь ты все-таки Куртик! Я понимаю, что ты зол на меня, но из-за этого ты не погубишь меня, я никого не убивала, тем более тебя, ты же знаешь, Куртик!

1-й полицейский: Идем, идем.

Оба полицейских выводят Монику.

Курт (Кричит им вслед.): Да, да, теперь она раскаивается! Но бедный Куртик должен быть отомщен! Она его убила, он истлел! Эта… эта гадина! Эта… шлюха! Бедный Куртик гниет в могиле, а она наслаждается жизнью! Но Господь наказал ее, шлюху, и почтальона тоже, теперь они будут знать, что нельзя было поступать так с Куртиком… Бедный Куртик…

Совершенно обессилев, содрогаясь от смеха, Курт тащится к кушетке, падает на нее, приподнимается и падает снова. Он лежит теперь так, как в начале лежала фрау Вирц. Его рука безжизненно болтается над полом.

Конец

Большой привет дяде Гансу

Пер. А. Васильева

под ред. В. Фадеева

Действующие лица

Эрна

Мицци

Лизель

Ганс

Вилли

Томми

Анна

Сцена первая

Терраса, на ней — увитая виноградом беседка. За столом сидят Ганс, Мицци, Вилли, Эрна и Лизель. Перед ними — сифон с вином и бокалы. Все усердно выпивают, громко и возбужденно говорят, порой перебивая и не слушая друг друга. Перед террасой сидят Томми и Анна, у их ног — портативный магнитофон, из которого несутся звуки бит-музыки.

Эрна: Ты уже сказала, что вчера мы были у Мими?

Мицци: Вы были у Мими?

Вилли: А у вас тут славненько, честное слово!

Лизель: Ну хватит вам про Мими!

Ганс: Я и вытряхнулся славненько, чтобы привести в божеский вид эту халупу.

Эрна: Не знаю, чем ей не угодила Мими.

Ганс: И должен вложить в нее еще столько же.

Лизель: Как была лживой стервой, так и осталась.

Вилли: Для уикэнда лучше не придумаешь.

Эрна: Брось. Ты не права.

Ганс: Для меня главное — покой. Понимаешь? Мне покой нужен.

Лизель: Насчет Мими можешь не распространяться, уж я-то ее знаю.

Вилли: Мне тоже.

Мицци: У Мими есть свои… Эй, Томми, сделай потише, собственного голоса не слышно.

Томми убавляет громкость, он и Анна придвигаются поближе к магнитофону.

Томми: Я балдею от «Mothers of Invention».

Анна: Неслабо поют, правда?

Ганс: Ну, выпьем, что ли! За нас!

Все поднимают бокалы с возгласами: «За нас!», «Будем здоровы!»

Томми: У них силовой напор, понимаешь?

Анна: А третью программу ты слушаешь?

Томми: Каждый божий день.

Лизель: Я бы ее еще терпела, если бы она не была такой лицемерной.

Вилли: Хочу в сантехники! Ты бы не отказалась от такого гнездышка? А? Эрна!

Ганс: Кончай. Чем ты недоволен? К восьми являешься в свой магистрат, а полпятого уже дома. Я же вкалываю по двенадцать часов в сутки, это еще в лучшем случае.

Мицци: В будние дни я его вообще не вижу.

Вилли: А в будние ночи?

Мицци: К ночи он еле живой, ей-Богу!

Вилли: Я имел в виду только зрительную связь.

Все смеются, пьют.

Ганс: Обижаешь, Мицци. Старый ас и по ночам на высоте. Больше того, я был мастером ночного воздушного боя.

Вилли: А твоей старушке какой от этого прок?

Лизель: Кто его знает, куда он может залететь.

Мицци (Указывает на детей.): Потише, вы…

Вилли: Брось-ка ты. Они сами нас кое-чему научить могут. Эй, там, приглушите свой ящик, говорить невозможно.

Анна: А нам слушать. Из-за вашего галдежа.

Вилли: Ты сейчас у меня дождешься! Совсем обнаглела!

Мицци: Погодите! С чего ты взяла, Лизель, что Мими — лицемерка?

Лизель: Ну как с чего? Мальчишке моему то и дело вкручивает: будь умницей, только учись. А мне говорит — на кой ляд ему эта учеба? Шел бы в мастерскую к Гансу. Все понадежнее.

Ганс: Стал бы толковым сантехником!

Вилли: Зачем он тебе, Ганс?

Лизель: Он же без отца растет. Его совсем заездили. А вам бы только языками потрепать.

Мицци: Все! Антракт! Как вам наша вилла?

Вилли: Я уже сказал, надо суметь отхватить такое.

Эрна: Да еще и обустроить.

Лизель: Да уж, не каждому по карману, не каждому…

Ганс: Не каждому!.. Да я на это всю жизнь горбатился.

Мицци: Мы во всем себе отказывали.

Ганс: Не то что некоторые. На Майорку в отпуск не ездили.

Эрна: Ну, поездка — все же не собственный дом. Этим нас упрекать не надо.

Ганс: Я только хотел сказать: кому что нравится. Но ты спроси у Мицци, когда она в последний раз могла позволить себе новое платье.

Лизель: Вас послушаешь, так прямо хоть подарки дари. А у самих что ни год — новая машина.

Ганс: Это из-за налогов. Исключительно из-за налогов. Они просто душат малый бизнес. Политика такая. Понимаешь? Большие фирмы становятся еще больше. За наш счет. Глотают нас, как мелкую рыбешку!

Эрна: Хотела бы я посмотреть на того, кто сможет тебя проглотить.

Вилли: Старого аса-истребителя!

Эрна: А в самом деле, детей у вас нет, почему бы вам не взять на работу Томми? Как это ни грустно, когда-нибудь придется идти на пенсию.

Ганс: А я бы взял. Я уже предлагал это Лизель. Так ведь, Лизель?

Лизель: Да, но учителей, видите ли, беспокоит его будущее.

Ганс: Беспокоит! Чего беспокоиться за сантехника? Он любого доктора за пояс заткнет. Я имею в виду заработок.

Мицци: А что, Гансик, если он достигнет большего? Почему бы и нет?

Ганс: Почему бы и нет… Если пробьется. Я тоже не думал, не гадал, что буду когда-нибудь ремонтировать эти засранные дома.

Мицци: Полно, Гансик. Нам-то уж грех жаловаться.

Ганс: Да я генералом бы стал! Если бы эти говнюки войну не проиграли. Я был бы генералом!

Вилли: Особенно по ночам.

Ганс: Не зубоскаль! Что ты знаешь? Что ты видел?

Вилли: Куда уж мне. Что увидишь со дна окопа?

Эрна: Не скромничай, Вилли. Ты был тяжело ранен.

Ганс: Так тяжело, что больше носа не высовывал.

Вилли: Уж не хочешь ли ты сказать, что я уклонялся?

Ганс: Нет, Вилли, Бог с тобой. Ты все правильно делал. Главное, мы живы. Твое здоровье!

Пьют.

Томми: Слыхала?

Анна: Классно.

Томми: Да нет. Я про этих, сзади.

Анна: Нет, не слыхала.

Томми: А надо бы.

Анна: Зачем?

Томми: Чтобы поняла, почему все это должно взлететь на воздух.

Анна: Как у тебя с головкой?

Томми: А тебя это не достает?

Анна: Я не слушаю.

Томми: Это же выхлоп буржуазных кишок. Гнилой дух истеблишмента. Дрисня позднего капитализма. Принесу тебе кое-что почитать, тогда поймешь, что вообще происходит.

Вилли: А что происходит?

Томми: Ничего.

Вилли: Так чего же ты шумишь?

Ганс: Вообще… эта музыка…

Эрна: Я тоже не люблю такую.

Вилли: Как только под этот грохот можно любезничать с девушкой?

Лизель: А ему и любезничать не надо.

Вилли: Особенно с нашей Анночкой. Ну это я так… вообще.

Томми: Поищем другое место.

Томми и Анна идут в дом, захватив магнитофон.

Вилли: Только без глупостей! Я не поленюсь проверить!

Мицци: Прекрати, Вилли!

Вилли: Осторожность не помешает.

Эрна: Он — парень хоть куда, уже может девиц охмурять.

Ганс: Это у него от отца.

Лизель (Встает.): Да, от отца. Тебе не уязвить меня, Ганс. Не уязвить!

Мицци: Да перестаньте же!

Ганс: А что тут такого? Он был бравым солдатом английских оккупационных войск. Разве не так?

Мицци: Ну, кончай, Гансик!

Лизель: Нет, пусть говорит, мне даже интересно!

Ганс: Ах, тебе интересно? Спасибо, что рот мне не затыкаешь! Или я сказал что-то плохое?

Вилли: Ну ладно. Проехали… А жаль все же, что «Хумба-мумба-тэтаре» вышла из моды.

Эрна: Мы всегда это пели на гулянии, в праздник строителей. Это было безумие какое-то!

Вилли: Такое уже не повторится.

Пауза.

Лизель: Он, видать, уже набрался.

Ганс: Кто?

Лизель: Ты! Кто же еще! Поэтому не все, что ты говоришь, я принимаю всерьез.

Мицци: Перестаньте! По новой начали?

Лизель: Я себя в обиду не дам.

Ганс: Послушай. Ты у меня в гостях, поэтому я тебе ничего не отвечу. Я знаю, что такое приличия. Но не начинай все сначала, иначе тебе придется пожалеть!

Лизель: Все мы выпили, тут и говорить нечего. В этом мы все одинаковы. Только это я и имела в виду. А начал-то как раз ты! Ты!

Мицци: Давайте выпьем! Будем здоровы!

Поднимают бокалы и пьют.

Вилли: А «Хумба-хумба» — такая песня… такая песня… от нее прямо… Не знаю, как сказать, но в ней есть что-то такое…

Ганс: Да и теперь найдется кое-что стоящее. (Обращаясь к Лизель.) Послушай, с чего ты взяла, что я первый начал?

Лизель: Ха, ты же сказал: это у него от отца. А слух у меня тонкий, я поняла, что ты при этом подумал.

Эрна: Так чем ты нас можешь порадовать, Ганс?

Ганс: Мицци, где эта пластинка?

Мицци: Какая?

Ганс: «Хорошо повеселились…»

Мицци: Там, где и остальные.

Ганс: А тебе, Лизель, я одно скажу: о том, что я думаю, тебе ни в жизнь не догадаться. Хоть пупок надорви.

Ганс уходит в дом.

Эрна: Ну что, получила? Не надо было так кипятиться.

Лизель: Я не позволю так обращаться со мной!

Вилли: Да кто тебя здесь обидел?

Лизель: Ни от кого из вас мне ничегошеньки не нужно! Ни от кого! Ни вот столечко!

Эрна: Ну, конечно.

Лизель: Вот видишь. Тогда зачем мне такое обращение?

Вилли: Бог ты мой! У парня нет отца! Про это каждый может сказать.

Лизель: Так-так. Подпеваете друг другу.

Мицци: Ну, хватит!

Эрна: Лизель в своем репертуаре.

Лизель: Только бы сговориться против меня, только бы сговориться.

Возвращается Ганс с работающим проигрывателем в одной руке и двухлитровой бутылкой — в другой. Слышится песня «Хорошо повеселились». Вилли берет бутылку с вином, наполняет сифон, вторит припеву. Остальные подхватывают.

Вилли: Класс! «Эй, хватай свиные ножки!..» Ха-ха… Сейчас обмоем домик!

Вилли ставит пластинку еще раз, усиливает звук, берет свой бокал, кладет сифон на плечо и всех призывает следовать за ним. Все с песней маршируют в дом.

Занавес

Сцена вторая

Чердачное помещение. В задней стене — небольшое окно, справа — перегородка, подведенная под потолочную балку, впереди слева — модель «Мессершмитта-111» величиной с самолетик, какие бывают на детских каруселях. Модель установлена на шарнирной станине и с помощью штурвала может поворачиваться, вращаться вокруг своей оси и наклоняться в разные стороны. Модель накрыта брезентом. Открываются дверцы люка в середине помещения, появляется Томми, он помогает Анне подняться следом за ним. Магнитофон по-прежнему включен. Томми закрывает дверцы, Анна подходит к окну и открывает его.

Анна: Фу, какая здесь вонь.

Томми выглядывает в окно и указывает вниз.

Томми: Сейчас бы коктейля в самый раз, бутылек «Молотова»[1].

Анна: Это что-то очень крепкое?

Томми (Смеется, садится на пол.): Еще как! Прямо обжигает! Ты ведь еще девочка?

Анна: А тебе какое дело?

Томми: Садись сюда!

Анна подсаживается к нему, Томми убавляет громкость.

Томми: Я балдею от тебя.

Анна: Даже так?

Томми: Так ты девочка или нет?

Анна: А ты хоть раз пробовал?

Томми (Презрительно.): Хоть раз?!

Анна: А я несколько раз была на грани.

Томми: Иди ты!

Анна: Но когда начинают дергаться и не знают, как меня раздеть, меня смех разбирает. Этим все и кончается.

Томми: Смех — это только от страха. Ты просто боишься.

Анна: Еще чего. Просто я решила, что если я и в самом деле захочу, то разденусь сама.

Томми выключает магнитофон, с улицы доносится песня «Хорошо повеселились…» Анна проводит рукой по полу.

Анна: Как здесь грязно!

Томми (Показывает на брезент.): А тут есть что подстелить.

Анна заходит за перегородку, Томми возится с брезентом.

Томми: Ты платье-то не снимай, вдруг кто-нибудь поднимется, надо по-быстрому! (Он стаскивает брезент, смотрит на модель.) А это что?

Анна: Не подглядывай!

Томми осматривает модель, Анна с трусиками в руке выходит из-за перегородки.

Томми: Гляди-ка!

Анна: Этой штукой играет дядя Ганс, мне мама рассказывала.

Томми: Наш боевой летчик играет в войну! Прямо с души воротит! Знаем мы таких: вчера летали бомбить Англию, а сегодня поливают напалмом вьетнамских детей!

Анна: Но он же только играет…

Томми: Он кровь пьет за своим игрушечным штурвалом, кровь!

Анна: Ладно, не заводись!

Томми: Нет, дело нешуточное! Эти гнусные тираны сидят себе в кабинах, бросают бомбы, нажимают на кнопки. Тра-та-та-та-та…

С песней приближается компания взрослых, откидываются дверцы люка, из него вылезают Ганс, потом женщины и Вилли, у каждого в руке — бокал с вином.

Ганс (Смотрит на модель.): Ты что-нибудь здесь трогал?

Томми: Нет, только смотрел.

Мицци: Так вот они где!

Анна бросает трусики и ногой пытается задвинуть их за перегородку.

Эрна (Злобно шепчет Анне.): Ну, погоди у меня. Дома разберемся!

Анна: А что такое?

Эрна: Сейчас же надень трусы!

Вилли: О! Знаменитая птица смерти! Так давайте выпьем за ее наездника!

Вилли наполняет протянутые ему бокалы, все столпились вокруг самолета, Анна прячется за перегородку. Эрна прикрывает дочь.

Вилли: Эрна, иди сюда! Давай свой бокал!

Эрна: Могу себе представить, каких трудов это стоило!

Вилли: Будем здоровы!

Все пьют.

Вилли: А теперь покажи ее в бою!

Лизель: Да, Гансик, покажи, как тебя сбили!

Мицци: Но до этого он сам сбил троих. Троих!

Ганс: Нет, нет, это я могу только наедине с машиной.

Вилли: Да ладно тебе! Не томи нас!

Ганс: У каждого есть такой уголок в душе…

Мицци: Полно тебе стесняться, Гансик. Он даже рыцарский крест получил.

Мицци шарит рукой в кабине пилота, достает оттуда железный крест и вешает его Гансу на шею.

Вилли: Теперь он просто великолепен, просто великолепен! Ваше здоровье!

Пьют.

Ганс: Эх, для меня это — старый дружище «мессер». Когда я в него сажусь, он становится настоящим «мессером». Вам этого не понять, для вас это просто чудачество.

Томми: Напоминает карусель.

Лизель: Придержи язык, Томми!

Ганс: Оставь его. Он понятия не имеет, каково тебе в машине, когда ты один-одинешенек, а где-то тебя уже подстерегает враг. И вот он уже перед тобой, и ты смотришь смерти в глаза. В такие моменты как никогда понимаешь, что такое жизнь! Вот тогда-то и становишься настоящим мужчиной! Запомни это, мальчик!

Вилли: Ну-ка, Гансик, покажи нам бой над каналом.

Ганс (Передает Вилли свой бокал.): Подержите. (Залезает в кабину.) Это было в мае, шестого мая сорок второго года. Наконец-то ясное небо. Я сопровождаю бомбардировщики. Мы уже возвращались на базу и были около побережья. Зенитки палили нещадно. До Бельгии рукой подать. И вдруг яростная атака. Бац! Мы увидели их машины, когда загорелись два наших бомбардировщика. В одном из них — мой товарищ! Я сразу взмываю. (Все более увлекаясь, он управляет моделью.) И прямо перед собой вижу англичанина. Он тоже набирает высоту, и тут я посылаю ему первый привет. Мимо! И вдруг вспышка слева. Я вынужден нырять, петлять, как заяц. И вот он у меня в прицеле. Вовсю жму на гашетку. Тра-та-та-та! Бац! И сердечный привет Черчиллю! Но это, оказывается, был другой самолет. Мой преследователь все еще у меня на хвосте. Он дышит мне в затылок! Да хранит тебя Господь, Ганс! Теперь, думаю, хана! Но все же резко набираю высоту, а он проносится мимо. Невероятно, но я еще жив и в полном порядке. Ну теперь ты меня ни за что не достанешь! Сейчас я тебе всыплю! Я выхожу из виража. Он пытается хитрить. Но в этом его ошибка, я знаю этот трюк. Сейчас ты наверняка поднимешься, и я сам легко набираю высоту. Он уже в перекрестье прицела. Тра-та-та-та! Бац! И правое крыло, как бритвой, срезало. Горячий привет Рузвельту!

Вилли: Ну ты молодчага, Ганс! Прямо как по уставу!

Мицци: Тсс!..

Ганс: Отбой! Вокруг никого, наших тоже не видно. Неужто возвращаюсь один? Голубое мирное небо. Впереди, уже почти над сушей — наша эскадра бомбардировщиков и крапинки истребителей. И вдруг…

Вилли: Вдруг?!

Ганс: Вдруг навстречу мне еще один. Глазам своим не верю. Ну, думаю, и нахал! Хватило наглости преследовать наши бомбардировщики до Бельгии. Ведь знает же, какая была заваруха. И мы пошли на сближение. Только спокойно, Ганс! Действуй с холодной головой! Мы начинаем одновременно. В лоб его не достать. Только если повезет. Главное — не подставлять ему спину или брюхо. Иначе пропал. Можно пойти на таран, тогда ты умрешь вместе со мной, собака! Ну, давай, подходи поближе! Я упрямый! Давай сшибемся! Ну давай же! И тут он не выдерживает. Он хочет пройти чуть-чуть повыше. И бац! Я уже пролетаю сквозь его обломки! Горячий привет Сталину!

Лизель: Браво!

Мицци: Тсс!…

Ганс: Три сбитых самолета… за один вылет… Но что такое? Я горю! Ну, старушка моя, только не подведи! Боже милостивый, только бы дотянуть до берега! Давай, старая добрая подружка! Так называл свою машину наш командир эскадрильи. И тут затрещало крыло. Не дергайся, Ганс, иначе утонешь! И вот наконец-то внизу земля. Какие-то луга. Только бы не врезаться в каменную стену, там, впереди! Удар — и я на земле! Сел без шасси, прямо на брюхо! (Он изображает вибрацию приземлившегося без шасси самолета.) А стена все ближе и ближе! Неужели это конец, Ганс?! О чудо! Машина замирает! А теперь поскорее наружу. Может взорваться бензобак! Машина уже в огне! (Он выпрыгивает из самолета.) Скорее! Подальше отсюда! Через стену! (Выпрыгивает из окна.)

Лизель: Браво!

Эрна: Как будто мы сами пережили такое!

Вилли (Подскакивает к окну и выглядывает из него.): Гансик! Гансик!

Все наконец поняли, что произошло, столпились у окна.

Мицци: Гансик! Гансик! Скажи что-нибудь! Ради Бога!

Эрна: Надо вызвать скорую, скорую!

Лизель: Какое несчастье!

Вилли: Он еще шевелится!

Все, кроме Томми и Анны, поспешно удаляются через люк. Анна закрывает окно.

Анна: Теперь они нам больше не помешают.

Томми влезает в самолет, приводит его в движение.

Томми: Тра-та-та-та! Бац! Бац! Привет Никсону! Бац! Бац! Сердечный привет Франко! Тра-та-та-та! Янки, гоу хоум! Большой привет Попандопулосу и персидскому шаху! Бац! Бац!

Анна (Открывает окно.): Не забудь перепрыгнуть через стену… в случае вынужденной посадки. (Спускается вниз.)

Томми: Тра-та-та-та! Бац! Бац! Большой привет дяде Гансу!

Конец

Когда птенчик выпадает из гнезда

Пер. А. Васильева

под ред. В. Фадеева

Действующие лица

Герман

Рези

Вольфи

Сцена первая

Жилая комната, обставленная дешево, но с претензией. Канапе, как непременный атрибут. Три двери, одна ведет в прихожую, другая — на кухню, третья — в боковую комнату. В середине — стол с четырьмя креслами. Рези стоит возле стола и выжидающе поглядывает в сторону прихожей. Входит Герман.

Рези: Котик, ты уже здесь? Опять пустой номер? (Герман пожимает плечами.) Три недели валандаешься. А что толку? Ты у меня такой стеснительный?

Герман: Поди сама попробуй, посмотрим, что получится. (Пыхтя, садится, скидывает обувь. Рези приносит ему домашние тапочки, убирает ботинки.) Фараоны на Восточном вокзале уже в лицо меня знают. Так и пялятся.

Рези (Передразнивая.): Так и пялятся! Так и пялятся!

Герман: Чего доброго, за карманника сочтут.

Рези: Дался тебе этот Восточный, как будто другого места нет.

Герман: Что бы ты понимала! Уж я-то знаю, где надо искать. А ты ни черта не смыслишь! Ни черта!

Рези: Ну, ладно уж. Что тут такого? Я просто спросила.

Герман: Который день без задних ног, а тебе бы только затюкать человека.

Рези: Да разве могу я затюкать моего котика! Ну, расстроилась маленько. Делов-то. Кофейку хочешь?

Герман: Будто я и сам не знаю, что на Восточном вокзале свет клином не сошелся.

Рези: Как насчет кофейку-то?

Герман: С кексом?

Рези: Со слоеной ватрушечкой.

Герман: Лучше пирога с рыбой.

Рези уходит на кухню.

Герман: «Другого места нет…»

Рези: Я просто спросила.

Герман: Мне на Южном хоть раз фартило?

Рези: Уж и спросить нельзя.

Герман: Ну, ладно.

Пауза. Рези появляется с кофе и выпечкой на подносе. Принимаются за еду.

Герман: Я и в Пратер больше не пойду.

Рези: Тебя никто туда и не гонит.

Герман: Там сброд один.

Рези: Полно. Теперь уже нет.

Герман: Сволочи! Знаешь, как они меня отделали, когда у меня рука дрогнула им кошелек отдать.

Рези: Нет, нет, так рисковать не годится. Я только подумала об этом пареньке на майском празднике. Помнишь? И о том, который терся в Бельведере. Неужели забыл?

Герман: Дистрофик какой-то, да еще и безмозглый. С ним и разговора-то не получилось.

Рези: Не хочешь — как хочешь. Но все равно, в такие места надо наведываться. Или туда, где этот чудак поет, там наверняка выгорит.

Встают из-за стола, Герман ложится на канапе.

Рези: Вкусно поел?

Герман: Недурно. Да… старость — не радость. Силы уже не те.

Рези: Перестань. Нам ли с тобой жаловаться?

Эти слова она произносит на ходу, унося посуду. Возвратившись с кухни, садится за стол.

Рези: Что и говорить, такой молоденький, хохмит уморительно, да еще и поет. Неужто не помнишь Вальтера? Господи, как он пел! Все вокруг буквально оживало. Помнишь, как мы плакали? (Напевает.) «Отведите в конюшню коня…» Знаешь что, давай-ка махнем сегодня в Штаммерсдорф!

Герман: Нет, мне сегодня не до молодого вина. Я совсем замотался, ноги и так гудят. Стаканчик-другой — и я под столом. Давай лучше завтра. Завтра.

Рези: Завтра? О чем ты говоришь? Завтра прибывает английская королева. Уж такую особу не каждый день увидишь.

Герман: Ах, да! Королева! Видишь, как я устал. Забыл все на свете.

Рези: Зато я все помню, котик. Господи, знаешь, о ком я сейчас подумала?

Герман: О ком?

Рези: Да о супруге. Знаешь, на кого он похож?

Герман: Какой еще супруг?

Рези: Да Филипп, принц-то ихний, он на Новотны похож. Конечно, он поэлегантнее да поаристократнее, но осанкой, когда глядит на тебя вот так и руку в брюках держит, ну, вылитый Новотны.

Герман: Не знаю я никакого Новотны.

Рези: Наверняка знаешь. Лет десять назад он с Мими шустрил.

Герман: С какой Мими? С той, что была с Яншицем?

Рези: Вот видишь, сразу вспомнил.

Герман: Только не ляпни где-нибудь, что считаешь его похожим на принца.

Рези роется в коробке, достает иллюстрированный журнал, раскрывает его перед носом у Германа.

Герман: Бог ты мой. Вот уж верно, вылитый Новотны: два глаза, один нос и даже два уха…

Рези шлепает его журналом по голове.

Рези: Для своих издевок поищи кого-нибудь другого.

Герман порывается встать, снова ложится, повернувшись лицом к стене, пытается задремать. Рези убирает журнал, идет на кухню, возвращается с полным набором ножей и вилок, вываливает их на стол; приносит тряпки с порошком и начинает тщательно чистить вилки. При этом она нарочно гремит, чтобы позлить Германа. Тот вновь поворачивается к ней лицом.

Герман: Что-что, а уж достать человека ты умеешь.

Рези: Чего я такого сказала?

Герман (Примирительно машет рукой.): Жара-то какая. Для этой поры даже слишком.

Рези: Да. Скоро птенчики из гнезд выпадать начнут, маленькие такие, аппетитные пичужечки.

Герман (Поворачивается к стене.): Слушай, кончай со своими намеками. Тут никаких нервов не хватит.

Занавес

Сцена вторая

Рези в весеннем платье, напоминающем цветочную клумбу, в дешевой белой шляпе, с пластиковой сумкой в руке появляется в комнате. Она садится, снимает туфли и, посветлев лицом, откидывается на спинку стула.

Рези: Чудесно… Ну и умаялась… а было чудесно…

Роется в сумке, достает пакетик фруктового сахара, кладет кусочек в рот и в упоении сосет. Звук открываемой двери.

Рези: Герман?! Котик?! Ты уже здесь, мой принц? Твоя королева вся истомилась, ожидая тебя. Видел эту незабываемую картину? Я буквально в двух шагах от королевы была!

Герман входит с Вольфи.

Герман: Посмотри, кого я привел.

Рези (Порывисто оборачивается, вскакивает, исторгает возглас радостного удивления.): Не может быть!

Вольфи: Добрый день.

Рези: О, добрый, добрый. Да вы садитесь, пожалуйста…

Надевает туфли, уносит свою сумочку в прихожую, затем подхватывает клетчатую сумку Вольфи и тоже уносит. Вольфи и Герман садятся.

Герман: Рюмочку сливянки?

Вольфи (Качая головой.): Нет, спасибо.

Герман: Сама во рту горит. От моего тестя. Вряд ли найдется что-нибудь…

Вольфи: Спасибо. Не и такую жару. Мне бы стакан воды, если можно.

Герман: Ну, конечно, воды, чего же еще. Жаль, что у нас нет ничего, что любят молодые люди, кока-колы, например. Но содовая с вином тоже очень хороша от жажды. Рези, куда ты провалилась?

Рези: Иду-иду.

Герман: Содовую с вином!

Рези (Спешит на кухню.): Я мигом, а потом, конечно, пополдничаем. Вы небось проголодались.

Герман: Жарко!

Вольфи: Да.

Герман: Жара утомляет.

Вольфи: Да. Посидеть — и то хорошо.

Герман: А мне тем более, ведь я гораздо старше.

Рези (Приносит три бокала содовой и чашку со льдом.): Жарко-то как.

Вольфи: Да.

Герман: Мы как раз об этом говорили.

Рези (Садится.): Вот лед. Берите, пожалуйста.

Вольфи: Спасибо.

Рези (Герману): Тебе тоже?

Герман: При жаре самое то. Ваше здоровье!

Рези: Ваше здоровье!

Вольфи: Ваше!

Пьют.

Рези: Как было чудесно. Вы тоже видели?

Вольфи: Толпу припадочных?

Герман: Его чуть не избили.

Рези: Неужто?

Вольфи закуривает сигарету.

Герман: Потому что он сказал: «Какой визг подняли!»

Вольфи: Хуже нет, когда женщины доходят до истерики.

Герман: И чуть не избили его, тут я его и выудил.

Рези с ужасом замечает, что Вольфи курит. Тот ищет глазами пепельницу.

Вольфи: Здесь можно курить?

Рези: Он еще и курит! Это же вредно для здоровья! До чего же беспечны молодые люди, и вообще дым…

Вольфи: Прекращаю, сейчас ухожу.

Герман: Ну что вы, какие пустяки. Рези, пепельницу!

Рези принимается искать в буфете пепельницу.

Рези: Вы действительно так выразились?

Вольфи: Не привык к воздержанию.

Рези: Этого я не понимаю. Для вас не существует ничего высокого.

Вольфи: Да плевать мне на высокое, а вот то, что пониже, действует мне на яйца… Я хотел сказать на нервы. Сплошь подлипалы и жополизы.

Рези находит, наконец, пепельницу и с грохотом ставит ее перед Вольфи.

Рези: Никакого уважения, ничего святого. Небеса, и те порой принаряжаются.

Герман: Знатная погодка!

Вольфи: Ваш муж сказал, что я могу жить у вас, но мне кажется — из этого ничего не выйдет.

Герман: Как это?!

Рези: Вы не можете так поступить с нами!

Вольфи: Я много курю, к тому же вас должно коробить, что я не силен по части всякого там уважения.

Рези: Ничего страшного, мы к этому привыкли. У нас жили разные молодые люди, И у всех были свои причуды.

Герман: Мы люди покладистые.

Вольфи: Вы ведь сказали, я могу бесплатно…

Рези: Само собой, как говорится, ради Бога!

Герман: Понимаете, у нас никогда не было детей…

Рези: Но детская у нас есть. И когда мы встречаем молодого человека без крыши над головой или который домой возвращаться не хочет…

Герман: …Или не может…

Рези: Мы предлагаем ему приют.

Герман: Мы не можем равнодушно смотреть, как молодые на рожон лезут…

Рези: И если такой птенчик выпадет из гнезда…

Вольфи: Я не птенчик. И я курю.

Герман: Ну, это мы выдержим.

Рези: Гладишь, когда-нибудь и бросите. Пойдемте, посмотрим комнату. Вид отсюда, к сожалению, не ахти, окна — во двор, зато тихо, никакого шума.

Герман: И туалет в квартире есть. Вода, разумеется, тоже.

Рези приносит из прихожей сумку Вольфи, идет с ним в соседнюю комнату, через некоторое время возвращается. Герман осушает свой бокал, затем — бокал Рези, снимает ботинки, ложится на канапе.

Рези: Он курит.

Герман: Опять нудишь. Нельзя быть такой привередой.

Рези: Все равно ты — мое сокровище. А курильщик все-таки лучше, чем ничего.

Герман: Сегодня и так туго пришлось. Началась такая давка, что у меня аж поджилки затряслись, словами не передать.

Рези: Почтения ни на грош. Ты уж поверь мне, котик, мы очень правильно делаем, что берем его к себе, иначе он плохо кончит.

Герман: А как толпа забурлила, я тут же дал тягу. А ты и не заметила?

Рези: Королева мне улыбнулась.

Герман: Да, я слышал, как ты визжала.

Рези: А потом ты исчез.

Герман: Так вот. Несмотря на волнение, головы я не терял. Тетки лупили его сумками, он оторвался, я — за ним. Делаю вид, что мне тоже досталось. А иначе как бы он мне доверился?

Рези: Ах ты, сокровище мое битое! Еще содовой? Или кофейку сварить?

Герман: Свари.

Рези идет на кухню, звякает посудой. Входит Вольфи, садится за стол и закуривает.

Герман: Ну, как вам комната?

Вольфи: Сойдет.

Рези (Из кухни.): Так вам понравилась комната?

Вольфи: Сойдет.

Входит Рези и ставит на стол поднос с полдником.

Рези: Опять он курит. Давайте-ка полдничать.

Вольфи тушит сигарету. Рези убирает пепельницу и накрывает на стол.

Рези: Господи, мы ведь до сих пор не знаем, как вас зовут!

Вольфи: Вольфганг Ауэр.

Рези: Вольфик! Боже мой! Вольфик! Вот теперь мы родные души. Вы для нас Вольфик. Что скажешь, Герман?

Герман (Подходит к столу, гладит Вольфганга по голове, затем садится.): Вольфик…

Рези: Ну расскажи нам о себе, Вольфик. Я с тобой на ты, потому что в матери тебе гожусь.

Вольфи: Даже в бабушки. Обращайтесь ко мне на ты. Но расскажите, что я должен рассказывать. Я только начинаю жить.

Рези: У тебя, наверно, несчастливая юность. Глазки больно грустные. Но теперь все будет иначе, вот увидишь.

Вольфи: Не знаю… Тут то же, что и дома.

Рези: Почему же ты ушел? (Вольфи пожимает плечами.) Да ты кушай, кушай! (Вольфи принимается за еду.) Родители-то еще здравствуют?

Вольфи: Если не умерли с позавчерашнего дня.

Рези: Так ты ушел позавчера?

Вольфи: Да.

Рези: А искать тебя не будут?

Вольфи: Я им сказал, что ухожу.

Рези: И тебя так легко отпустили?

Вольфи: Мать ревела.

Рези: Ясное дело. Материнское сердце. А вот вы, молодые, буквально жестокосердны.

Вольфи: Я сказал, что уезжаю в Австралию.

Рези: Сейчас мама, небось, думает, что сынок по морям плывет, а ты сидишь в нескольких километрах от нее.

Вольфи: Пожалуй, подальше.

Рези: Ах, ты не из Вены?

Вольфи: Мне что, уйти?

Рези: За кого он нас принимает, Герман? Нам-то какая разница!

Вольфи: Я из Граца.

Рези: Из Граца?! Мы знаем Грац! Верно, Герман?

Герман: На Шлосберге отлично кормят.

Рези: Как можно покинуть Грац?

Вольфи: Я тоже задаюсь этим вопросом. Как далеко надо запилить, чтобы никогда не возвращаться туда.

Рези: Тебе весь свет исколесить охота. Но поверь моему опыту: тебя еще потянет домой, для человека нет лучше места, чем родина.

Вольфи: Чушь.

Рези: Это ты сейчас так говоришь, но еще вспомнишь мои слова, там, в Австралии, среди негров.

Вольфи: Буду утешаться хотя бы тем, что они не из Граца.

Рези: А вот мы — венцы. Причем, коренные.

Вольфи: Не один ли черт?

Рези: Еще кусочек яблочного?

Вольфи: Можно. Только в Австралии нет негров.

Рези: Это что за новость! Ты сам их там увидишь.

Герман: Оставь его, Резочка. Теперь им в школе внушают, что негры — никакие не негры.

Рези: Обдумай все хорошенько. Можешь оставаться здесь, сколько захочешь, и спокойно готовиться к путешествию. Мы не станем тебя отговаривать, Вольфи.

Вольфи: В Австралии нет негров.

Рези: Еще кусочек.

Вольфи: В такую жару в рот ничего не лезет.

Рези: Ах, как я раньше не догадалась! Хочешь принять душ, Вольфик?

Вольфи: Не повредило бы.

Рези: Так за чем дело стало! У нас, правда, нет настоящей ванной, но уголок с душем имеется, в кухонной нише.

Вольфи: У нас дома настоящая ванная.

Герман: Ну еще бы. Грац!

Рези и Вольфи идут на кухню. Герман ложится на канапе. Рези возвращается, складывает посуду на поднос, подходит к Герману, склоняется над его ухом так, чтобы Вольфи не слышал их разговора.

Рези: А дома-то сказал, что едет в Австралию!

Герман: На мое чутье можешь положиться.

Рези: Славный паренек. Но уж больно много курит.

Герман: Что поделаешь…

Рези (Кричит.): Вольфи, ты уже задернул занавеску?

Вольфи: Да!

Рези уходит с подносом на кухню, слышен звук струящейся из душа воды. Рези торопливо возвращается.

Рези: Послушай, он такой худющий. В одежде-то не заметно.

Герман: А ты и подглядеть успела.

Рези: Все ребра можно пересчитать.

Герман: Ничего. Ты его откормишь, Резочка. Ты это умеешь.

Занавес

Сцена третья

Комната пуста. Слышится звук отпираемой двери. Из кухни, вытирая руки о фартук, появляется Рези. Герман входит с туго набитой продуктовой сумкой и пишущей машинкой в руках.

Рези: Сколько это стоит?

Герман: Машинка?

Рези: Машинка.

Герман: Шестьсот девяносто пять.

Рези: Вот тут и убеждаешься, до чего дешевы продукты.

Герман: Если эту штуку продать, выручишь самое большее четыреста пятьдесят. Дурачок. Зачем ему это? Ты интересовалась?

Рези: С ним разве поговоришь…

Герман: Он уже позавтракал?

Рези: Я хотела ему подать, но он заперся.

Герман: Это что-то новое.

Рези: Не успел и двух недель пробыть, а уже своевольничает.

Герман: Все они такие. Никакой благодарности, никакого уважения.

Рези: А патлы собирается еще длиннее отрастить. И под душ уже не встает.

Герман: При Гитлере такое бы не прошло, но скажи я кому об этом, тут же окажешься нацистом.

Рези: Не нервничай, котик. Мы не в силах изменить ход истории.

Герман: Вот именно. Весь мир как сговорился в безумном желании погубить весь мир.

Рези: Не бери в голову.

Герман: Да-да.

Рези достает из сумки рулет, присаживается рядом с Германом и запихивает ему в рот кусок за куском.

Рези: Вкусно, небось? Вкусно… вкусно… ну, еще кусочек за Германа и еще за Рези. (Ест сама.) Какое удовольствие кормить тебя.

Из своей комнаты выходит Вольфи, сжимая в объятиях девушку. Они останавливаются, целуются. Рези застывает на месте, забыв закрыть рот, потом расталкивает Германа. Тот переворачивается на живот, и оба неподвижно смотрят на парочку, которая удаляется в прихожую.

Рези: Глазам своим не верю.

Герман: Ты ее впустила?

Рези: И не думала!

Герман: Она всю ночь здесь провела!

Вольфи закрывает за девушкой входную дверь, возвращается, потягивается.

Вольфи: Итак, вы ждете подробностей, или обойдетесь общим смыслом?

Рези: Когда эта особа появилась здесь?

Вольфи: Поздно вечером. (Показывает рукой на телевизор.) Когда шла передача «Выбери профессию». Что вы как пристукнутые? О, машинка! Очень кстати. Иначе я бы сегодня же смылся.

Проходится рукой по клавишам.

Герман: У нас не публичный дом.

Вольфи: Есть у меня своя комната или нет? Могу я приводить в свою комнату, кого захочу, или нет? Если нет, то мне, пожалуй, лучше уйти.

Рези: Не будем спорить. Но ты мог бы познакомить ее с нами.

Вольфи: Перебьешься. Тем более, что она больше здесь не появится.

Рези: И ты связываешься с подобными девицами?

Вольфи: Она не подобная. Вчера школу закончила и решила, что пора бы уж. (Глядя на машинку.) Какая, однако, рухлядь.

Герман: В шестьсот девяносто пять шиллингов обошлась.

Вольфи: Оно и видно. Знаешь, сколько стоит приличная машинка?

Рези: Пойду приготовлю тебе завтрак. (Собирается идти на кухню.)

Вольфи: Погоди. Дай хоть раз насладиться пустотой в желудке. Ты так закармливаешь меня, что скоро из ушей полезет. Тебя саму-то не удивляет, каково переварить все это? Сиди и не дергайся. Есть я не буду.

Рези: Нет, нет! Тебе надо кушать. Ты такой худенький.

Вольфи: Худенький! Да я и понятия не имел, сколько жира может нарасти за две недели… Когда-то я тоже в гимназию ходил, но я для них был слишком односторонне одаренным… Они и ведать — не ведают, что может погибнуть в человеке! (Похлопывая по машинке.) Но вот тебе и шанс! Они еще увидят!

Рези: Ты собираешься сочинять?

Вольфи: Этой нескладехе выдали аттестат. Но когда среди ночи меня потянуло на философию, я показался ей инопланетянином.

Рези: Так ты будешь сочинять?

Вольфи: Кто же в наше время сочиняет? Я буду описывать. Я опишу вас! Выпишу во всех подробностях. Пропишу каждый прыщ. А вы не артачьтесь и не вздумайте притворяться, иначе уйду!

Герман: Давай, пиши! Наяривай!

Вольфи (Передразнивая.): …Пиши, наяривай! Вы навоз жрать готовы, лишь бы я здесь остался. Вы безумцы. Так делайте все, что ни скажу, а то больше меня не увидите. Ясно!? (Встает на стол.) На колени, канальи! (Герман и Рези падают на колени.)

Вольфи: Я — император Вольф! Я император Волк![2] Радуйтесь, овцы, ликуйте!

Герман и Рези (Наперебой.): Ура! Ура! Ура!

Вольфи: Хайль! Я — фюрер Авольф!

Герман и Рези (В один голос.): Хайль! Хайль! Хайль!

Вольфи: Встать! Живо! А теперь бегите! Спасайся кто может! Мир-дружба, черт подери! Хайль! Ура! Ножками! Ножками!

Герман и Рези с криками: «Мир-дружба! Хайль! Ура!» бегают вокруг стола. Вольфи имитирует пулеметную стрельбу, забрасывает их продуктами из сумки.

Вольфи: Не слышу! Исторгайте вопли ужаса! Вы несчастны и убоги! Где ваше подобострастие?! Но ликовать не забывайте!

Герман и Рези с воплями бегают вокруг стола. Наконец Герман валится на канапе, Рези в изнеможении хватается за спинку стула и садится.

Рези: Не могу больше,

Герман: А что ты хочешь описать?

Вольфи: Разговорчики! Встать!

Вольфи спрыгивает со стола, стягивает с Рези туфли.

Рези: Сжалься над нами, Вольфи! Сжалься!

Вольфи: Так и быть, сжалюсь. Сейчас явится тот, кого ты ждешь.

Рези: Дай передохнуть.

Вольфи: Ты ждешь избавителя. Вот он спускается с облаков, твой принц Котик.

Рези: Сжалься…

Вольфи: Куда же он провалился? (Сгребает Германа и тащит его к Рези.) Сюда, сюда! По тебе истомилась твоя королева!

Рези (Закрывает лицо руками.): Я пропала. Я умираю, умираю…

Рези сползает со стула, Герман и Вольфи усаживают ее.

Вольфи: Ну вот, одна страница уже исписана, перехожу на вторую. Что же дальше?

Герман: Что за гадкие у тебя фантазии? Ей и в голову такое не приходило.

Вольфи: Не мешай, я начинаю новую страницу. Назад! Вернемся к Рези! В самую душу! В самые потроха!

Находит в шкафу стопку романов из жизни врачей. Выбирает один. Взбирается на стол.

Вольфи: Не хнычь, Рези. Я нашел то, что тебе нужно. (Читает.) «Чувство защищенности пронизало ее. Но только на краткий миг. Высоченный, широкоплечий, белокурый молодой врач бросил на нее быстрый холодный взгляд. „Раздевайтесь“, — сказал он. Мягко ступая, он подошел поближе и был удивлен ее нерешительностью. Он посмотрел на нее. Страсть — да-да, страсть — и стыд робко вступили в борьбу. Однако затем она решительно откинула головку, и доктор Браун не мог не заметить великолепия ее светлых струящихся волос. Нечто похожее на изумление вспыхнуло в его глазах…»

Вольфи (спрыгивает со стола): Резочка, он без ума от тебя, мечта становится реальностью, твои роскошные струящиеся волосы заставляют сверкать его глаза. Ты должна раздеться, чтобы не разочаровать его. Обнажи свою страсть! (Толкает Германа в сторону Рези.) Вот он перед тобой, высоченный, широкоплечий, белокурый доктор Браун со стального цвета глазами на лице мужественной чеканки. Ты поняла?!

Рези (Встает.): Я должна…

Вольфи: Долой одежды! Для того ты и пришла на прием, чтобы показать всю свою страсть. Ты молода и привлекательна, он молод и прекрасен, все как в книжонке. Можешь испытать вживе, это в моей власти!

Герман: Его власть, Рези!

Рези снимает платье.

Вольфи: Круче! Не вижу страсти!

Герман: Если б ты сам испытал такое, мальчик.

Вольфи: Уже! Мне надо пробиться писаниной до страсти. Или тут еще что-то? Дальше!

Беззвучно плача, Рези снимает комбинацию.

Вольфи: Дальше! Круче! Дальше!

Занавес

Сцена четвертая

Все трое сидят у стола, уставившись в экран телевизора. — Можно подобрать соответствующую программу. — Рези то и дело запихивает в рот Вольфи кокосовое печенье.

Герман: У вас дома есть телевизор?

Вольфи: Да.

Пауза.

Герман: С двумя программами?

Вольфи: Да.

Герман: Что?

Вольфи (Громче.): Да!

Герман: Рези, сделай потише. Поговорить невозможно.

Рези: Если хочешь поговорить, я сделаю погромче, а то ни слова не разберешь.

Пауза.

Герман: От цветного я бы не отказался.

Вольфи: У нас дома есть.

Герман: Вы так богаты?!

Вольфи: Куда там.

Пауза.

Герман: У вас, наверно, и машина есть.

Вольфи: Была. В нее грузовик врезался.

Герман: И что с ней стало?

Вольфи: Будто через мясорубку пропустили.

Рези: Никто не пострадал?

Вольфи: Отцу оторвало ноги. На компенсацию купили цветной телевизор, ездить-то отец уже не сможет.

Пауза.

Герман: Цветной! Вот здорово!

Вольфи: Нам он дорого достался.

Рези: Слушай, Герман. Мы всегда были маленькими скромными людьми. Надо радоваться тому, что можем позволить себе черно-белый.

Рези снова пичкает Вольфи печеньем, тот выплевывает.

Вольфи: Все! Больше не хочу!

Рези: Вольфи!

Герман: Потише, ничего не слышно!

Рези выключает телевизор, подбоченивается и поворачивается к Вольфи.

Рези: Вольфи! Ты опять за свое, хочешь, как вчера?! Вспомни, как я здесь стояла, тебе же стыдно было, что ты так унижал и мучил старую женщину. Ты же плакал.

Вольфи: Я был опьянен властью. Чему тут удивляться. Я просто обожрался. Целыми днями ты откармливаешь меня, как гуся.

Рези: По-моему, тебе это только на пользу.

Вольфи: У меня уже все колышется, как студень. Кишки будто камнями набиты, а это вредно для мозгов.

Герман (Ощупывает Вольфи.): Все колышется? В каком месте?

Вольфи: Меня уже от одного вида стола воротит. Посмотри на это брюхо. (Поднимает рубашку.) Да ты уже не раз видела, когда я под душем стоял.

Рези: Можно еще немного поправиться.

Вольфи: Как я могу писать с набитым брюхом?!

Герман (Проводит рукой по ребрам Вольфи.): С жирком-то поглаже.

Вольфи (Рези): Тоже хочешь проверить?

Рези (Буравя его грудь пальцем.): Ну, если тебе больше не нравится, как я тебя кормлю…

Вольфи: И что тогда?

Рези: Ничего, ровным счетом ничего.

Рези вновь включает телевизор, убирает блюдо с кокосовым печеньем. Вольфи заправляет рубашку и вместе с Германом продолжает смотреть телевизор. Рези уходит на кухню, откуда вскоре раздается звон посуды.

Вольфи: Что она опять делает на кухне?

Герман: Еду готовит.

Вольфи: Среди ночи?! Я больше не хочу.

Герман: А я хочу.

Занавес

Сцена пятая

Герман в черном костюме, в белой рубашке и галстуке и в выходных ботинках стоит у праздничного стола, зажигая свечи. Он садится, повязывает себе салфетку. Тем временем Рези приносит блюда, любуется накрытым столом.

Рези: Ну, Герман, нам ли кому завидовать?

Герман: Нет уж. Ни с кем я бы не хотел поменяться местами, ни с Онассисом, ни с таможенным обдиралой. Их жены наверняка не могут так хорошо готовить.

Рези (Снова начинает ходить вокруг стола.): Брось, плутишка, признайся, что предпочел бы Жаклин.

Герман: В кулинарном отношении?

Рези (Громко смеется.): Ох, уморил. Не шути так больше, а то что-нибудь уроню. Господи, а вино-то!

Герман: Уже несу!

Герман приносит бутылку вина, наполняет бокалы. Рези заканчивает сервировку.

Герман: Да, Резочка, мы простые люди, но это как-никак культура.

Рези: Мы могли бы принимать и аристократов!

Герман: Лучше не надо, нам больше достанется.

Герман садится, Рези подкладывает ему закуски.

Рези: Горошек в масле, капустка, морковка, шампиньоны, горсточка риса. А теперь…

Поднимает крышку кастрюли.

Герман (Смачно причмокивает.): Наше фирменное блюдо!

Рези: Натуральное, в масле с петрушкой…

Накладывает себе.

Герман: Твое здоровье, Рези!

Рези: Твое, котик!

Чокаются, пьют, начинают есть.

Герман: Ей-Богу, это понравилось бы даже Вольфи…

Рези захлебывается от смеха.

Рези: Послушай, ты меня уморишь своими шутками!

Продолжают есть.

Рези: Да… Вольфи. Знаешь, я все могла бы ему простить, но то, что он так много курил…

Герман: Не знаю. Мне это не мешает.

Рези: Не скажу, что мне мешает. Но все же от этого появляется странный привкус!

Молча жуют.

Конец

О чем кричала иволга

Пер. М. Рудницкий

Действующие лица

Он

Она

Голос

Сцена первая

Дом и садовый участок. Садовая мебель; на столе чашки, стаканы, бутылки, ваза с фруктами. Супруги Шуллер сидят за столом в удобных креслах и читают.

Голос (Откуда-то издалека.): Жо-о-о-па!!!

Она: Ты слышал?

Он: Что?

Она: Кто-то кричал.

Он: He-а. Наверно, иволга.

Она: Это было что угодно, но только не иволга.

Он: Мне ли иволгу не знать.

Она: Я здесь сто лет иволгу не слышала.

Он: Хорошо, значит, не иволга.

Пауза. Она берет со стола стакан, подносит ко рту.

Голос: Жо-о-о-па!!!

Она замирает со стаканом в руке, потом резко ставит стакан обратно на стол. Он выпрямляется, прислушиваясь.

Она: Это не… Там кричит кто-то.

Он: Кто-то крикнул «Жопа!»

Она: Франц-Карл, прошу тебя.

Он: Но если он так крикнул — «жопа».

Она: Повторять вовсе не обязательно. Тем самым ты ставишь себя на одну доску с ним.

Он: Кричали оттуда.

Она: Я таких вещей стараюсь даже не слушать.

Оба возобновляют чтение. Немного погодя.

Она: Это ж надо такое придумать — иволга.

Он: Но если она тоже ласково так тянет: «Жо-о-па».

Она: Прошу тебя, Франц-Карл, я терпеть не могу эти вульгарные выражения. То есть… я только хотела сказать, я ведь где-то читала, что эти иволги (Делает ударение на последнем слоге.) давно все вымерли.

Он (Делая ударение на первом слоге.): Иволги.

Она: Что?

Он: Иволга во множественном числе — это иволги.

Она: Вечно ты действуешь мне на нервы со своей грамотностью.

Он: Я не виноват, что множественное число от слова «иволга» произносится как иволги.

Она (Пренебрежительно.): А-а…

Она продолжает читать. Он встает, ходит туда-сюда, оглядывается по сторонам.

Он: Кричали вон оттуда.

Она: Да нет, чуть правее.

Он: Ты уверена?

Она: Абсолютно.

Он: Тогда это от Энцингера. Из его сада.

Она: Только от него и могло быть.

Он: Я тоже так считаю, просто хотел удостовериться.

Она: Я совершенно ясно слышала. Кричали у Энцингера.

Он: Вероятно, он сам и кричал.

Она: Конечно сам. Кто же еще?

Он: Ну, может, кто мимо проходил…

Она: Тогда мы бы услышали это не оттуда, а вон оттуда.

Он: Вот как. Энцингер, значит.

Она: А ты что — чего-нибудь другого от него ожидал? Грубый человек, пролетарий, хоть и пытается это скрывать.

Оба читают. Немного погодя.

Он: И на кого же это он так?

Она: Откуда мне знать? Да к тому же меня это и не интересует. Наверно, на свою эту… как ее… Хотя нет, она в больнице. Его жена только в среду или четверг вернется.

Он: Вот как!

Решительным шагом уходит влево, через некоторое время возвращается справа.

Он: Спрятаться он мог только за туями.

Она: Или за абрикосом.

Он: Да нет, там его легко было бы заметить. А такое кричат обычно из укрытия, исподтишка. Тут, впереди, и со стороны Майерхофера вообще нигде не спрячешься.

Она: Да? А за сауной?

Он: Оттуда его было бы не так отчетливо слышно. Нет, это было гораздо ближе.

Она: Почему тебя вообще это так жгуче интересует?

Он: Меня? Да ни капельки. Вообще не интересует.

Он снова садится, оба продолжают читать. Внезапно Он вскакивает, швыряет книгу на стол.

Он: Неслыханная наглость! Да что он себе позволяет! Это неслыханно!

Она: Ну а чего ты еще ожидал от этого грубого, невоспитанного мужлана, Франц-Карл?

Он: А вот я с ним познакомлюсь поближе, тогда и посмотрим, какой он грубый. Он у меня еще увидит…

Она: К тому же откуда ты знаешь, что он имел в виду именно тебя?

Он: Не хватало только, чтобы он тебя имел в виду!

Она: Меня? Вот уж не думала, что мужчина может так обозвать женщину. Хотя кто его знает…

Он: Неважно. Все равно. Он обругал кого-то из нас.

Она: Но могло ведь быть и…

Он: Ничего там не могло быть! Это было оскорбление, адресованное именно нам. Жены дома нет, гостей тоже, он встал вон там, за туями, то есть к тому же еще и на нашей стороне, и даже предположить, что он обругал самого себя — с такими людьми это бывает, когда он молотком себе по пальцам заедет или еще что-нибудь, — даже этого предположить нельзя. Потому что в таких случаях человек кричит иначе. А когда он нарочно этаким фальцетом кричит «Жо-о-о-па!»…

Она: Франц-Карл, я тебя в последний раз…

Он:…Я это с детства отлично помню, таким манером ты прикидываешься, будто кричат откуда-то издалека и будто это не ты вовсе. Но со мной этот номер не пройдет! Тут господин Энцингер сильно заблуждается. Ну ничего, он у меня еще узнает, я еще ему покажу, кто из нас жопа…

Она: Франц-Карл…

Он: И даже не пытайся меня удержать!

Занавес

Сцена вторая

Та же обстановка. Она накрывает на стол к полднику. Слышно, как в глубине сцены что-то пилят.

Она: Франц-Карл, все готово! Франц-Карл!

Он: Сейчас! Иду!

Она садится за стол, немного погодя появляется Он с ножовкой и большим суком в руках.

Он: Вот так-то. Впредь его абрикос в наш сад залезать не будет!

Уносит ножовку и сук, возвращается. Она наливает ему кофе, кладет кусок торта.

Она: Сегодня утром встречаю я эту Энцингер…

Он: И это еще только начало.

Она: На редкость глупая особа, по части глупости ни в чем не уступит своему муженьку.

Он: Я в магистрате навел справки…

Она: Представляешь, захожу я в лавку, а она уже там — стоит и распинается про то, какая тяжелая у нее была операция…

Он: Эта хижина, где у него сауна — понимаешь, она наполовину из кирпича…

Она: Ну, я долго все это выслушивать не стала, сказала, что очень спешу и попросила, чтобы меня поскорее обслужили.

Он: А это значит, что он должен был представить проект и испросить специальное разрешение.

Она: А под конец я еще сказала: «И вообще не понимаю, зачем поднимать столько шума из-за какого-то аппендицита…»

Он: Так что если я на него заявлю — придется ему свою сауну снести.

Она: А в ответ эта дура — представляешь, она так возмутилась, и все из-за того, что я не захотела слушать про ее аппендикс — мне и заявляет: «Между прочим, от этой операции уже не один пациент умер».

Он: Умер? Кто умер?

Она: Франц-Карл, ты меня совсем не слушаешь?

Он: Почему же, конечно, слушаю. И если я на него заявлю, сауне его хана.

Она: А я ей и говорю, мол, вам беречь себя надо, мне ли не знать, что такое тяжелая операция. А сама этой мерзкой бабе так прямо в рожу бы и заехала. Хочешь еще кусок орехового торта?

Он: Да, пожалуйста…

Она кладет ему еще кусок торта.

Он: А еще меня ужасно раздражает, что, когда они выгуливают своего жирного пуделя, тот постоянно срет на нашей дорожке

Она: Франц-Карл, я бы не хотела, чтобы ты столь стремительно приспосабливал свою речь к жаргону наших соседей.

Он: Повсюду это собачье говно валяется.

Она: Я всегда тебе говорила: надо чем-нибудь побрызгать, какой-нибудь химией, чем-нибудь едким, чтобы эта псина раз и навсегда отучилась.

Пьют кофе.

Он: Как нам хорошо жилось, как замечательно.

Она вздыхает.

Он: Так нет же! Обязательно появится какой-нибудь склочный тип, психопат какой-нибудь, и все испоганит.

Она: А я тебе говорю, это не один он, она по меньшей мере ему не уступит. Живет на одних овощах и фруктах, фигуру, видите ли, бережет. А что ей там беречь-то, вот я тебя как мужчину спрашиваю, скажи, есть у нее фигура?

Он: Ну-у-у…

Она: Что ну, что ну! Тощая, как доска! И пудель ее при ней! Скажите, пожалуйста, фифа какая выискалась! Полгода назад, когда я на кофе ее как-то пригласила, она мне тут рассказывать начала, что она вообще чуть ли не из благородного дома. Я еле удержалась, чтобы прямо в лицо ей не расхохотаться. Мне ли не помнить, как она однажды с Майхоферами из-за места на стоянке сцепилась, я такой ругани отродясь не слыхивала. Так значит, говоришь, фигура у нее хорошая?

Он: Да нет, ты права, она слишком худая.

Она: А мне кажется, что она все равно тебе нравится! А красится как! Вот это, наверное, тебя и нравится. Размалевана как шлюха!

Он: Вот и я о том же. Старовата она уже, чтобы так мазаться.

Она: Сегодня утром, в лавке, ты бы на нее поглядел.

Он: Ты, кстати, проволоку купила?

Она: Какую проволоку?

Он: Я же тебя просил, не далее, как сегодня утром, я попросил тебя купить моток цветочной проволоки.

Она: Зачем тебе сейчас цветочная проволока?

Он: Я и это тебе сказал: для роз.

Она: Ничего ты мне не говорил.

Он: Ты забыла.

Она: Как я могла забыть, если ты ничего не говорил?

Он: Конечно, ну а если я сказал, значит, ты забыла.

Она: Да, но на сей раз все было так, как я говорю, Франц-Карл. Ты не всегда бываешь прав.

Он: Я никогда не бываю прав. Ты всегда и во всем мне перечишь.

Она: Прошу тебя, прекрати со мной спорить.

Он: Как мне теперь быть без цветочной проволоки?

Она: Никуда она не денется, твоя проволока, — завтра купим.

Он: Но она нужна мне уже сегодня.

Она: Сегодня что-то новое начинать все равно уже поздно.

Он: Ты еще будешь меня учить, когда и что мне начинать?

Она: Послушай, я и так во всем тебе уступаю.

Он раздраженно передергивает плечами. Оба пьют кофе.

Она: Как тебе торт?

Он: Отличный торт.

Пауза.

Он: Сколько мы уже здесь живем? Лет двадцать?

Она: В марте будет двадцать два.

Он: Двадцать два года. И ведь до этого — никаких проблем, никаких склок с соседями.

Она: Ну-ну, — вспомни хотя бы старика Хаузера. Как он вдруг ни с того ни с сего потребовал, чтобы мы починили ему забор.

Он: Ну, он же был ненормальный. Совсем уже не в себе, старческий маразм и вообще, — нет, он был просто ненормальный.

Она: А что, этот Энцингер по-твоему нормальный? Взрослый человек среди бела дня прячется за туями и кричит соседям «Жо…»

Он: Ну конечно, это ненормально. Хулиганство недоразвитого мальчишки. Но такие люди могут представлять большую опасность. За ними следить надо.

Пауза. Издалека раздается звук пилы. Оба привстают.

Он: Орех!

Она: Наш грецкий орех?

Он: Это он в отместку за абрикос. Ну ладно. Если бы он абрикос стерпел, все бы уладилось, мы были бы квиты, — но теперь он у меня попляшет, теперь я на него точно заявлю.

Она: Прошу тебя, Франц-Карл, не волнуйся ты так, было бы из-за кого!

Он: Он у меня еще увидит, он у меня свою сауну мигом снесет.

Занавес

Сцена третья

Та же обстановка. Он приходит из сада, довольно потирая руки.

Он: Эрна! Эрна!

Она входит с маленькой лейкой. В ходе дальнейшего разговора Она поливает цветы в горшках.

Она: Что случилось?

Он: Снес! До основанья! Вынужден был все снести!

Она: А я тебе еще вчера говорила — что это он у сауны возится…

Он: Если бы я не возражал, ему бы разрешили ее оставить.

Она: Но эта изба и правда портила весь вид.

Он: Теперь он свое получил.

Она: Другим ведь тоже нельзя строить, что вздумается.

Он: А я даже не знал, что ему уже прислали предписание к сносу. Они там, в магистрате, быстро работают, ничего не скажешь.

Она: А она пусть теперь поищет себе сауну где-нибудь еще. Это, говорит, «помогает сохранить девичий цвет лица».

Он: Он еще и штраф заплатит, целых 500 шиллингов.

Она: Какой там девичий цвет — выглядит, как старая подошва.

Он: Он мог бы, конечно, одним только штрафом отделаться, если бы я не настаивал — но я настоял на том, чтобы он эту свою халабуду снес!

Она: Девичий цвет, — а сама как старуха. Верно ведь, Франц-Карл, она же выглядит значительно старше своих сорока трех?

Он: Н-да, она, конечно, постарше своих лет выглядит.

Она: Просто она слишком тощая, вот кожа на ней и висит, как мешок. У нее же морщины, как у семидесятилетней.

Он: Теперь он меня ненавидит. Видела бы ты его на этой встрече с представителями управления по строительству. Весь белый, как мел, и ни слова не сказал, когда я стал настаивать, чтобы халабуду эту снесли. Может, ему и удалось бы ее сохранить, но там еще и с электропроводкой были нелады. Он сам ее провел. Ну, а главное, конечно, незарегистрированная постройка на кирпичном фундаменте, это решило все дело.

Она: Теперь, по крайней мере, поймет, что ему тоже не все позволено.

Лейка опустела. Она уходит в дом. Он встает, подходит к краю террасы, пристально всматривается в сторону соседнего участка. Она возвращается, продолжает поливать цветы. Внезапно от полноты чувств он хлопает ее по заду.

Она: Франц-Карл!

Он: Ха-ха, это победа, надо ее отпраздновать.

Она: Сейчас сядем на террасе, откроем бутылку вина и поставим прелюд Листа.

Он: Может, для разнообразия чем-нибудь другим займемся? Давненько не занимались…

Она: Ну, знаешь, Франц-Карл, мы уже вышли из этого возраста…

Он: А я вот недавно читал…

Она: Ах, оставь… Сегодня такое пишут — в конце концов, это просто пошлятина…

Он: Ну знаешь, ты и вправду всякую охоту отобьешь… (Садится, недовольно смотрит перед собой.) Я, во всяком случае, никакого такого возраста не чувствую.

Она: Я принесу вино, хорошо?

Она уходит в дом, ставит там пластинку, возвращается с бутылкой вина, откупоривает ее, разливает вино в бокалы. С этого момента и до конца вся сцена идет под тихую музыку.

Он: Знаешь, что делают другие мужчины, когда их жены к ним так холодны?

Она: Ну хорошо, будь по-твоему, но только не среди бела дня. Это и правда победа, и надо ее отпраздновать. За нас, Франц-Карл!

Они чокаются, пьют.

Он: Нет, ты бы видела лицо этого Энцингера. И знаешь, что он мне сказал?

Она: Я думала, он ничего не сказал.

Он: Напоследок, совсем под конец, он сказал: «Вы еще об этом пожалеете».

Она: Это он тебе сказал?

Он: Ага, и если бы он мог убить меня взглядом, меня бы уже точно не было в живых.

Она: Да, он опасный человек.

Он: Не больно-то я его испугался. Теперь-то он отлично усвоил, каково со мной связываться. А если ему одного раза недостаточно — что ж, тем хуже для него. Пусть только попробует сунуться.

Она: Но нам надо впредь остерегаться. Говорю тебе, этот Энцингер — опасный тип.

Он: Ничего, у меня есть карабин, а у него нет.

Она: Да нет, я не о том. Он теперь будет выжидать момент, чтобы сделать нам какую-нибудь гадость. Когда он тебе сказал, что ты еще об этом пожалеешь, это же была угроза, самая настоящая угроза.

Он: Именно поэтому он снова у меня в руках. Сейчас увидишь. (Уходит в дом, возвращается с книгой.) Строительное уложение и уголовный кодекс, с этими двумя книжонками они у меня все в кулаке. Все! (Листает, потом зачитывает.) «Угроза другому лицу в опасной форме с намерением повергнуть это лицо в страх или беспокойство карается лишением свободы сроком до одного года». Вот так-то, черным по белому.

Она: Но ты же знаешь наши суды, они всегда на стороне преступников. И пусть один человек говорит другому «Вы еще об этом пожалеете», они вынесут приговор, что ничего особенного в этом нет.

Он: Позволь, но если это повергает меня в страх или беспокойство, точь-в-точь, как тут написано?

Она: Но он всегда может заявить, что вовсе не хотел тебе угрожать.

Он: Погоди, ты на чьей стороне — на его или на моей?

Она: Просто я не хочу, чтобы мы необдуманно затевали судебный процесс.

Он: Я тоже не хочу. Но если он не оставит нас в покое, значит, получит на свою голову такой судебный процесс, что костей не соберет. Твое здоровье! (Листает книгу.) Тут вообще есть замечательные вещи. Вот, например: злонамеренный оговор. Что он обо мне сказал этой Драйзенбах, когда узнал, что я заявил на него за незаконно построенную сауну? Ты помнишь, что он сказал?

Она: Это бесполезно, она ни за что не пойдет в суд свидетельницей.

Он: Но ведь он обозвал меня злобной старой обезьяной? Обозвал или нет?

Она: Да, но…

Он: Во, подходит, точь-в-точь! (Зачитывает.) «Неприязненные или презрительные, заведомо ложные, злонамеренные и облеченные в неподобающую форму отзывы о другом лице, адресованные третьему лицу» — третье лицо в данном случае как раз эта Драйзенбах — караются лишением свободы до шести месяцев или штрафом в размере среднегодового заработка. Потом еще, вот, статья 115, оскорбление…

Она: Все это без толку, если у тебя нет свидетелей.

Он: Но если я ее назову и ее привлекут как свидетельницу, вызовут в суд, куда она денется — заговорит, как миленькая.

Она: Она же сама сказала, если мы ее в это втянем, она все, все будет отрицать. Она боится этого Энцингера.

Он: Я с ней поговорю. Никто не должен бояться Энцингера. Потому что я его уничтожу, стоит мне только захотеть! (Кричит.) Потому что Энцингер — это мелкая пакостная жопа! (Кричит все громче.) Жопа! Жопа!

Она: Франц-Карл! Тебя же слышно на всю округу!

Он: Ну и что! Все и так знают! Энцингер — жопа! Фу, ну вот и полегчало. Пошли, Эрна!

Она: Франц-Карл, ты совсем рехнулся!

Он: Пошли-пошли!

Он хватает Ее и тащит в дом. Музыка усиливается, наплывают торжественные финальные аккорды.

Занавес

Сцена четвертая

Та же обстановка. Она сидит за столом с рукоделием, слышит, что пришел Он, поспешно встает и идет ему навстречу. Он с перекошенным от боли лицом, прижимая руку к желудку, садится.

Она: Я так и знала. Тебе нельзя так волноваться.

Он: Они хотят меня уничтожить, просто доконать…

Она: Сейчас принесу тебе твои таблетки.

Она уходит в дом, возвращается с таблетками и стаканом воды. Он принимает лекарство.

Он: Мы подаем апелляцию.

Она: Значит, мы опять проиграли?

Он: Мы подаем апелляцию. В конце концов, должна же хоть где-то быть справедливость?!

Она: Сколько это стоит?

Он: Откуда я знаю, сколько этот идиот судья нам насчитал. Этого я уже толком не слушал, все равно мы этого так не оставим. Ни в коем случае.

Она: Надо было мне с тобой пойти.

Он: Нет-нет, ты бы слишком волновалась. Ты пойми, этот судья — это не судья, это карикатура. Я сейчас же напишу министру, да нет, самому президенту напишу, потому что это ни в какие ворота не лезет.

Она: А почему, собственно, мы проиграли?

Он: Шумайер, эта стерва, показала, что она видела, как я разбрасывал гвозди на площадке, где он ставит машину.

Она: А я тебе говорила, она день и ночь от окна не отходит, день и ночь.

Он: Зато как он меня обругал и как он сук абрикоса на меня сбросил — этого она не видела и не слышала.

Она: Она боится Энцингера.

Он: Да не боится она его, просто они с ним спелись.

Она: При его вкусе меня бы это даже нисколько не удивило, но прошу тебя, никому этого не говори, иначе обвинение в клевете нам обеспечено. Будь сдержанней.

Он: А Энцингер не должен быть сдержанней?! Ему все можно?! Можно меня «жопой» обзывать, а стоит мне подать на него в суд — его оправдывают! А мне — только за то, что я сделал точь-в-точь то же самое — выкладывай тысячу шиллингов судебных издержек! Он швыряет в меня (Показывает.) в-о-т такой сук это, между прочим, угроза физическому здоровью, нападение с применением физического насилия, покушение на убийство, — и что же? Ничего! Он все отрицает, свидетелей у меня нет — и я опять раскошеливайся! Н-е-т, так не пойдет! У нас правовое государство! На сей раз я этого так не оставлю, если надо, до комиссии по правам человека в Страсбурге дойду!

Она: Прошу тебя, Франц-Карл, не сходи сума.

Он: Я все выдержу. И я не допущу, чтобы какой-то там ноль без палочки надо мной измывался.

Она: Ты и не должен допускать. Но сейчас надо выждать, покуда снова не выпадет благоприятная возможность. Уж что-нибудь всегда найдется. Ведь вот тогда, с сауной, замечательно все получилось, ты же сам видел.

Он: Все равно мы подадим апелляцию. Потому как эта Шумайер — она теперь тоже у меня на крючке. Из-за ложных показаний.

Она: Но Франц-Карл, как ты хочешь это доказывать? В конце концов, она ведь действительно тебя…

Он: Я найму другого адвоката. Такого, который способен поставить под сомнение показания свидетелей. Этот доктор Монд, он просто бездарность. Пустое место. Он даже не додумался спросить эту Шумайер, носит она очки или нет, не настоял на следственном эксперименте, чтобы установить, можно ли вообще из ее окна разглядеть то, что она разглядела. Нет, он все проглотил, все стерпел. (Он вскакивает, сжимает кулаки, его буквально трясет.) Но я не стану все терпеть! Кто угодно, только не я! Только не я!

Она: Франц-Карл!

Он: Только не я! Только не я! (Внезапно мчится в сад. Удаляясь.) Ах ты дрянь! Сволочь поганая! Сейчас ты у меня получишь!

Слышен дикий кошачий вопль. Через некоторое время Он возвращается.

Он: Еще одна напасть — Шумайерша и ее кошка.

Она: Франц-Карл, прошу тебя, нельзя тебе так волноваться.

Он: Когда-нибудь я эту тварь пришибу.

Она: Давай лучше кофе выпьем, хорошо?

Он: Я эту кошку просто застрелю. Больше она у меня в саду на клумбы гадить не будет!

Она: Кофе с марципанами, Франц-Карл?

Он: Да я и сейчас ее почти прикончил. Ты слышала, как она заорала?

Она: Так я несу кофе, хорошо?

Она уходит в дом, Он садится, уставившись прямо перед собой. Она возвращается с подносом, накрывает на стол. Внезапно раздается крик иволги.

Он: Слышишь? (Вскакивает, тяжело дыша, дрожит всем телом.)

Она: Что?

Он: Кто-то крикнул.

Она: Да нет. Это иволга была.

Он: Какая там иволга?!

Она: Уж мне ли иволгу не знать.

Снова крик иволги. Он снова вскакивает, дрожит всем телом.

Она: Что такое?

Он: Он опять кричит «жопа».

Она: Что такое? Кто кричит?

Он: Энцингер! Это был Энцингер! Ну все, мое терпение иссякло! Кончено!

Она: Франц-Карл! Да что с тобой!

Он: Больше я этого не потерплю!

Снова крик иволги.

Он: Сейчас я его убью!

Она: Бога ради, Франц-Карл!

Она пытается Его остановить, Он стряхивает Ее с себя, кидается в дом. Она бежит за ним. Он возвращается с карабином в руках. Она повисает на Нем, тщетно пытается удержать.

Она: Франц-Карл, умоляю, не надо!

Он стреляет в сад соседа. Оттуда раздается громкий крик.

Она: Нет! Нет!

Он перезаряжает карабин и снова стреляет в сад соседа. Крик сменяется воем, потом обрывается. Но Он продолжает палить еще и еще, без разбора, и, покуда сцена погружается во тьму, хлопки выстрелов перерастают в сплошной грохот бойни.

Конец

Здоров, как…

пляска смерти в четырех картинах

Пер. М. Рудницкий

Действующие лица

Йозеф Хакер

Агнес, его жена

Томас, его внук

Тишендорфер, его бывший одноклассник

Сцена первая

Гостиная в квартире Хакеров. В центре комнаты — мягкий гарнитур (диван и два кресла). Хакер стоит за спинкой дивана, перегнувшись через нее и упираясь ладонями в сиденье. Это уже старый, но крупный и еще крепкий мужчина. За спиной у него — его жена Агнес. Она только что выдернула из его ягодицы шприц и теперь пристально его изучает, подняв на уровень глаз, затем чистит и укладывает в футляр. Йозеф поддергивает штаны.

Йозеф: Сегодня было ужасно больно.

Агнес: Уколола как всегда.

Йозеф: На какую глубину?

Агнес (Показывая ему расстояние на пальцах.): Как всегда…

Йозеф: Все равно больно. Я чуть не заорал… Казалось, прямо до мозга костей.

Агнес: Ну, извини.

Йозеф: Ты же знаешь, я не из плаксивых.

Агнес: Чего нет, того нет.

Йозеф: И уж если я говорю, что сегодня было больнее обычного, значит, так оно и есть.

Агнес: Я же сказала: извини.

Йозеф: Ну ладно, ладно. Я умею терпеть боль…

Агнес: Я знаю…

Йозеф: Ничего ты не знаешь! Говорю тебе, в больнице они пациентов к кроватям привязывают, когда такие уколы делают.

Агнес: Ты бы лучше прилег.

Йозеф: Зачем? Все уже позади. За газетой схожу.

Агнес: Я уже купила газету.

Йозеф: Ты уже выходила?

Агнес: В магазин. Сейчас принесу.

Йозеф: Все-таки какая это нелепость — жить на уколах.

Агнес: Газета у меня на кухне.

Йозеф: Какое счастье, что ты умеешь делать уколы.

Агнес уходит на кухню.

Йозеф: Таскайся через день к врачу, сиди там в очереди. (Ложится на диван.) Нет, это не для меня. Недаром он говорит, что я до ста лет доживу — и не замечу.

Агнес возвращается с газетой и дает ее мужу.

Йозеф: Что, почтальон уже был?

Агнес: Нет еще.

Йозеф: Он теперь иногда вообще не заходит.

Агнес: Но если для нас ничего нет…

Йозеф: А по-моему, они там на почте совсем разболтались.

Агнес: Когда для нас что-то есть, он приходит. Даже с самыми пустячными рекламными проспектами. Нет, господин Зегледер работает с душой.

Йозеф: Кто такой господин Зегледер?

Агнес: Наш почтальон.

Йозеф: Все они там на почте разболтались.

Агнес: Госпожа Хавровски умерла.

Йозеф: Я думал, она давно уже умерла.

Агнес: Она в больнице лежала. Целый год.

Йозеф: Ах вот оно что…

Агнес: Бедняжка, целый год в больнице.

Йозеф: А сколько ей было?

Агнес: Бреннер еще на прошлой неделе ходила ее навещать. И ничего такого не было заметно. Госпожа Бреннер уверяет, что она выглядела почти здоровой.

Йозеф: Да она вроде и не старая была.

Агнес: Шестьдесят три ей было.

Йозеф (Улыбаясь, как будто услышал нечто крайне забавное.): Шестьдесят три. Шестьдесят три.

Агнес: А дочь за все время навестила ее раза два-три, не больше.

Йозеф: Файглю тоже было шестьдесят три. Наш великий спортсмен.

Агнес: Если бы эта Бреннер госпожу Хавровски не навещала, ни одна живая душа о ней бы не позаботилась.

Йозеф: Лакомбу тоже было всего шестьдесят три.

Агнес: Вот так растишь-растишь детей, а потом…

Йозеф: Я вообще удивляюсь, как это Лакомб до шестидесяти дожил. Гордыня его сгубила, все изображал из себя великого менеджера. Подумаешь, генеральный директор…

Агнес: А что с ним такое?

Йозеф: Я говорю, Лакомб, он ведь тоже только до шестидесяти трех дотянул.

Агнес: Да какое там. Шестидесяти не было.

Йозеф: Что ты мне рассказываешь! Он после шурина умер.

Агнес: Это еще не значит, что ему было за шестьдесят.

Йозеф: Вечно ты городишь ерунду!

Агнес: Еще неизвестно, кто городит!

Йозеф: А вот мы сейчас посмотрим.

Агнес: Смотри, смотри. Мыслимое ли дело, чтобы жена — и права оказалась.

Йозеф: Что верно, то верно. Потому как не могу я припомнить, чтобы ты у нас хоть раз оказалась права.

Агнес: Ну и смотри. Смотри себе.

Йозеф идет к секретеру и начинает в нем рыться.

Агнес: Ты хоть помнишь эту Хавровски?

Йозеф: С какой стати я должен ее помнить?

Агнес: Что значит с какой стати? Да так просто!

Звонок в дверь.

Агнес: Ты наверняка должен ее помнить.

Йозеф: Открой дверь.

Агнес: Зачем?

Йозеф: Да потому что звонят, черт тебя подери!

Агнес: Я ничего не слышала…

Новый звонок в дверь.

Агнес: Ах вот оно что, да иду же, иду.

Йозеф тем временем извлекает из секретера альбом и тетрадь, несет все это к столу, садится. Агнес возвращается вместе с Томасом.

Томас: Привет, дедуль.

Йозеф: Привет. Что это ты в такое время? Почему не в школе?

Томас: Каникулы.

Агнес: Яблочного штруделя хочешь?

Томас (Усаживаясь и с интересом присматриваясь к тому, чем занят дед.): Ага, спасибо.

Агнес уходит на кухню, Йозеф листает альбом.

Томас: Да тут же сплошные черные рамочки.

Йозеф: Мне надо посмотреть, когда умер Лакомб.

Томас: Ты собираешь траурные объявления?

Йозеф: Только моего выпускного класса. А в начале альбома у меня фотография нашего класса после выпускного вечера… (Перелистывает альбом к началу.)

Томас: Да у тебя тут уже одни кресты.

Йозеф: Только трое осталось.

Томас: А сам-то ты где?

Йозеф: Да вон.

Томас: Где? Ах, вон там, сзади. Тебя и не видно почти.

Йозеф: Зато скоро я останусь единственным, кого вообще будет видно на этом свете. Уже только трое нас осталось.

Агнес (Возвращается с тарелкой, на ней кусок яблочного штруделя.): И какие же у тебя отметки за год?

Томас: Да какие-какие… Перевели — и все дела. Слушай, дед-то у нас совсем того… съехал. Траурные объявления собирает…

Агнес: Томас, как ты смеешь в таком тоне говорить о своем дедушке?!

Йозеф: Ага, вот оно! Ну, что я тебе говорил?! Лакомбу было шестьдесят три!…

Агнес: Хочешь чаю или кофе, Томас?

Томас: Нет, спасибо.

Йозеф: Смотри, Агнес.

Агнес: Да ладно уж, ты всегда прав…

Йозеф (Хватая Агнес за руку и с силой притягивая к себе.): Нет уж, будь любезна взглянуть. Вот сюда. Чтобы потом не говорить, что ты просто так мне уступила, а на самом деле всё было по-твоему…

Агнес: Ты ужасно груб, Йозеф! (Вырывается от него.) Так я принесу тебе чаю, Томас…

Томас: Бабуль, да не хочу я чаю, спасибо…

Агнес, игнорируя его слова, удаляется на кухню.

Йозеф: Вот она всегда так. Смотри сюда. Пропечатано тут «на шестьдесят третьем году жизни» или не пропечатано?

Томас: Лакомб… Он что, француз?

Йозеф: Предки были из Франции… А она будет мне говорить, что ему шестидесяти не было!

Томас: Сколько же вас всего было в классе?

Йозеф: Двадцать один.

Томас: И только трое осталось?

Йозеф: Ну да. Мирца, Тишендорфер и я.

Томас: Как подумаю, что и я лет через шестьдесят вот так же буду сидеть и траурные объявления раскладывать…

Йозеф: Ну нет, шестьдесят лет ждать не придется. А уж если война случится — и подавно. Да и без всякой войны многих тоже, знаешь, шибает будь здоров. Один в горы полезет и гигнется. Другого жена отравит. Еще кто-нибудь на машине в аварию угодит, это уж всенепременно. С людьми всякое случается.

Томас: Ну, не знаю… У меня бы от этого точно облом начался. Это ж все время будешь думать, что теперь ты на очереди…

Йозеф: Э-э нет, это как спорт. Ты просто должен знать, что ты сильнее, что по части выживания ты их всех за пояс заткнешь. Министра, генерального директора… тот знаменитым киноактером стал, этот известным пианистом… у нас был очень одаренный класс…

Томас: Киноактером?

Йозеф (Показывая на фотографию.): Ну да, Вальтер Бауме…

Томас: Ах да, кажется, я его где-то видел…

Йозеф: Известный, знаменитый… Слава, успех — какое это все имеет значение, когда ты уже того… Все, баста. А вот я, единственный из всего класса, который ничего, кроме жалкого звания магистра, не достиг, который никем, кроме мелкой канцелярской крысы, не стал, — я все еще жив. Но если ты, мой мальчик, пораскинешь мозгами, что в этой жизни самое главное, то поймешь, что лучший-то из них получаюсь я… Вот Вагнер, Фрицик, ядерным физиком он стал, ха-ха… Этот вообще считал, что он всех нас переплюнет. Даже поспорил со мной, что меня переживет, ну и что? Едва-едва до семидесяти двух дотянул.

Томас: Поспорил? И на что же вы поспорили?

Йозеф: Каждый записал в свое завещание, что отказывает другому свои карманные часы… Я хоть со всеми готов был пари заключить, но знаешь, большинство людей на этот счет очень суеверны… У Вагнера, Фрицика, у того хоть юмора хватило…

Возвращается Агнес с чайным сервизом и начинает разливать чай.

Агнес: Это правда, Томас, что ты надумал покупать себе мопед?

Томас: Хотеть-то я хочу, да отец денег ни за что не даст.

Агнес: Так вот, учти, я тоже категорически против! Носитесь на этих мопедах, как угорелые, того и гляди, что-нибудь случится. Хочешь еще штруделя?

Томас: Нет, спасибо. Да что там может случиться, бабуль?

Агнес (Подкладывая ему еще кусок штруделя.): Это каждый думает, что уж с ним-то ничего не случится.

Томас (Отодвигая штрудель.): К тому же я всегда буду в защитном шлеме.

Агнес: Подожди, я же про печенье совсем забыла. (Уходит на кухню.)

Томас: У всех моих друзей уже есть мопеды. А я, выходит, теперь с ними никуда…

Йозеф (Листая альбом.): У Мирцы, судя по всему, делишки не ахти. В прошлом году операция была. Сказали, что язва двенадцатиперстной кишки… А про Тишендорфера я вообще давным-давно ничего не слышал… даже не помню, с каких пор. Он вроде где-то за городом, под Волькерсдорфом, живет…

Томас: Так может, он уже и не живет вовсе?

Йозеф: Ну уж нет, быть такого не может. Мне на каждого траурное извещение присылали… На каждого.

Томас: Могло ведь и не дойти.

Йозеф: Почта… Они там на почте совсем разболтались…

Томас: Был бы у меня мопед, я бы мигом в этот Волькерсдорф смотался, разузнал бы, что к чему.

Йозеф: Разузнал бы, говоришь?

Томас: Конечно.

Йозеф: Я ведь с ним никогда особенно не дружил.

Томас: Тем более! С какой стати они будут тебе траурное извещение посылать?!

Йозеф: Но это надо сделать незаметно! Чтобы никто даже и не подумал, что меня это интересует.

Томас: Дедуль, можешь на меня положиться.

Йозеф: Немножко деньжат я бы тебе на мопед так и так подкинул.

Томас: Но мне еще целых четыре штуки нужно.

Йозеф направляется к секретеру. Входит Агнес с вазочкой печенья.

Агнес: Погляди-ка сюда, Томас. Твое любимое печенье.

Занавес

Сцена вторая

Та же комната. Йозеф сидит на диване, Томас в кресле.

Йозеф: Ну же, не тяни резину.

Томас: Да сказать-то в общем нечего…

Йозеф: Ты вообще не был в Волькерсдорфе?

Томас: Почему же, был.

Йозеф: И что ты узнал?

Томас: У него все хорошо. Он и правда в отличной форме.

Йозеф: Откуда тебе это известно? Ты что, видел его?

Томас: Я даже с ним разговаривал.

Йозеф: Да что ты цедишь по чайной ложке!

Томас: Мы с ним долго беседовали, он шлет тебе привет.

Йозеф: Он шлет мне… Но ведь я же велел тебе ничего ему не рассказывать!

Томас: Пришлось… Только я начал вокруг дома шастать, как вдруг выходит мужик и спрашивает, чего это мне тут понадобилось…

Йозеф: Ну и что же? А ты сразу и раскололся? Господи, да этак и я мог бы…

Томас: Ты пойми, там всерьез запахло жареным. Он не шутил.

Йозеф: Кто?

Томас: Да мужик этот. Племянник его или кем он там еще ему приходится. В-о-о-т такой амбал. Ну, и пришлось мне сказать, что я только хотел справиться о здоровье господина Тишендорфера, потому как я внук его приятеля… Он из меня это буквально силой вытряс.

Йозеф: Но фамилии моей ты хотя бы не называл?

Томас: Сперва нет. Но потом…

Йозеф: О Господи! Так я и сам мог бы съездить!

Томас: Да я же не хотел, но они меня сразу в дом позвали, ну, и конечно, мне пришлось тогда господину Тишендорферу фамилию твою назвать.

Йозеф: Господи, какой же ты у меня дурак!

Томас: Почему дурак? Я же ему в общем-то не сказал, что ты ждешь извещения о его смерти.

Входит Агнес с подносом — на нем яблочный и ореховый штрудель.

Агнес: Тебе кофе или какао сделать?

Томас: Спасибо, бабуль, я только что поел.

Агнес: Но уж кусочек штруделя осилишь как-нибудь. (Ставит перед Томасом тарелку со штруделем.)

Йозеф: Если б я знал, что ты так это сделаешь — нет, это и вправду…

Агнес: Ты доволен своим мопедом, Томас?

Томас: Бабуль, это класс…

Йозеф: Что он теперь обо мне подумает.

Агнес: Но смотри у меня, не вздумай носиться, как другие — между машинами так и шмыгают, так и шныряют, прямо как угорелые…

Чертит рукой зигзагообразные линии в воздухе.

Йозеф: Да не встревай ты все время, Агнес… И что же он тебе сказал?

Агнес: Кто?

Йозеф: Я Томаса спрашиваю!

Томас: Он… привет тебе передает. Обрадовался очень, что ты о нем вспомнил. Сказал, что заедет тебя навестить. В ближайшее время.

Йозеф: Вот оно! Вот вам, пожалуйста! Я доплачиваю тебе за мопед — а ты мне за это такую свинью подкладываешь!

Агнес: Я всегда была против, на мопеде всякое может случиться.

Йозеф: Да замолчишь ты наконец или нет! И как же он это сказал, с каким лицом?

Томас: Да что ты, дедуль, так переживаешь-то? Этот твой школьный товарищ очень милый старикан, любезный такой. По нему сразу было видно, как он обрадовался, когда о тебе услышал.

Йозеф: Он, конечно, ухмыльнулся, наверняка ухмыльнулся, это он всегда умел — лыбиться исподтишка.

Агнес: Не понимаю, о ком вы вообще говорите?

Томас: Да о дедушкином однокласснике.

Йозеф: А ты вообще не вмешивайся!

Агнес: Скажите пожалуйста! (Оскорбленно удаляется на кухню.)

Йозеф: Так, говоришь, проведать меня хочет?

Томас: Ага. Вскорости.

Йозеф: То-то мы его удивим. Да, уж он у нас удивится.

Тома с: Чему он должен удивиться?

Йозеф: Он-то наверняка ожидает застать меня лежачим… при последнем издыхании, как говорится.

Томас: Вот этого он точно не думает. Я же ему рассказал, какой ты у нас еще крепкий и бодрый.

Йозеф: Потому он и приедет, что хочет своими глазами удостовериться, так ли оно на самом-то деле. Этот Тишендорфер всегда был такой проныра, такой хитрюга. Я внука посылаю проведать, как он там, а он, коли так, сам пожалует — кто после этого получается крепкий и бодрый? Вот то-то и оно.

Томас: Ах вон ты о чем. Ну нет, зря ты так, дедуль. К тому же я ведь сказал ему, что оказался в тех местах совершенно случайно и…

Йозеф: Ничего ты в этом не смыслишь. У меня в этом деле опыт. Бывает, годами, а то и десятилетиями о человеке ничего не слышно, а потом вдруг бац — и объявляется. Почти с каждым из этих, которые теперь в альбоме, так и было. Только объявится, а потом немного погодя глядь — а ему уже кранты.

Томас: Вот так фокус-покус!

Йозеф: А ты зубы-то не скаль… Человек зачастую и не чувствует совсем, что дело к концу идет, но что-то его изнутри точит, что-то так и подталкивает еще разок заглянуть в свое прошлое. И хочешь не хочешь, он начинает прощаться. С местами, где раньше бывал, с людьми, с которыми прежде довелось в жизни вместе быть. И чем дальше они в прошлое свое уходят, в юность свою, а то и в детство, тем ближе это самое. Я столько раз уже это наблюдал. Так что ежели я нынче об этом Тишендорфере вспомнил значит, что он обо мне подумает?

Томас: Неужели ты думаешь, что у него такие же гнусные мысли, как у тебя?

Йозеф: Не хами!

Томас: Извини, дедуль. Я только хотел сказать, что ежели он что-то такое о тебе думает, то уж точно ошибается.

Входит Агнес с кружечкой какао, ставит ее перед Томасом, тот автоматически отпивает глоток.

Агнес: Ты шлем не забываешь надевать?

Томас: Теперь без него нельзя.

Агнес: А все равно еще полно таких, которые без шлемов носятся.

Томас: Да не хочу я какао!

Агнес: Ты же все равно уже пьешь!

Йозеф: Оставь ты его со своим какао!

Агнес: Съешь хотя бы орехового штруделя, Томас!

Йозеф: И когда же, говоришь, он обещал заехать?

Агнес: Кто?

Йозеф: С тобой никто не разговаривает! Томас! Так когда этот Тишендорфер собирался зайти?

Томас: Вскорости. Сказал, может, на той неделе, когда в Вену по делам поедет.

Агнес: Погоди-ка, у меня на кухне еще печеньице есть. (Уходит на кухню.)

Йозеф: И как же он выглядит?

Томас: Дедуль, я побегу, пока бабушка с печеньем не пришла…

Йозеф: Но что-то ты должен был запомнить! Может, он с лица бледный — или багровый. Не дрожит, не трясется? Ходит с палочкой?

Томас: Да нет. Ничего такого.

Йозеф: Быть этого не может.

Томас: Пожалуйста, дедуль, мне же это… Для меня все, кому от сорока и до ста, выглядят одинаково. Мне он показался свеженьким таким бодрячком. Да и говорит вроде вполне здраво. Сказал, что ежели у меня еще нет подружки, то надо поторапливаться, жалко, мол, всякого раза, который я упускаю.

Йозеф: Вот оно, тут-то он и попался! Тоже мне, Дон-Жуан выискался!

Томас: Это как?

Йозеф: Да ему с бабами никогда особенно не везло.

Входит Агнес с вазочкой печенья.

Агнес: Томас, твое любимое печенье.

Томас: Мне надо идти, бабуль.

Агнес: Но ты же ничего не поел!

Йозеф: Погоди-ка, Томас. А ты ничего такого не заметил у него? Ну, лекарств или еще чего-нибудь у него в комнате?

Томас: Да нет. Волосы у него седые, он весь седой, если тебе это что-то дает. Но ему это даже идет, к загорелому лицу, у него настоящий такой загар, от солнца…

Йозеф: Но он толстый… всегда толстый был.

Томас: Да нет, я бы не сказал.

Агнес: Хоть печеньица возьми…

Йозеф: Вы ведь все время сидели, верно?

Томас: Да, по большей части.

Агнес: Или еще кусочек орехового штруделя!

Томас: А потом он со мной в сад пошел, проводил меня до калитки.

Йозеф: И как он ходит?

Агнес отодвигает от Томаса вазочку с печеным и ловко подсовывает ему тарелку со штруделем.

Йозеф: Да оставь ты парня в покое со своей дурацкой жратвой! Так как он двигался?

Томас: Да как? По-моему, вполне нормально, по крайней мере, для такого возраста.

Йозеф: А что ты считаешь нормальным для такого возраста?

Томас: Ну, примерно как я после того, как часа два на мопеде погоняю.

Йозеф: Ага! Простата!

Агнес: Томас, ну съешь же еще кусочек, не ломайся.

Томас: Спасибо, бабуль, но мне правда пора…

Йозеф: А может, это у него что-нибудь с желудком.

Томас: Вот уж с желудком у него точно все в порядке. Угощали меня будь здоров: сало с красным перцем, ветчина и замечательный деревенский хлеб. А ко всему этому еще отличное винцо. Мне он, правда, вино минералкой разбавил, потому как я на мопеде был.

Агнес: В гостях-то ты вон все ешь.

Томас: Так если я тогда голодный был, бабуль. (Двигаясь к двери.) И еще раз большое спасибо, что на мопед мне подбросили…

Йозеф: Значит, говоришь, он на следующей неделе приедет?

Томас: Может быть.

Агнес: Погоди, Томас, я заверну тебе кусочек орехового штруделя…

Занавес

Сцена третья

Та же комната. Йозеф сидит на диване, Тишендорфер в кресле. Они только что обменялись первыми словами приветствия и теперь с любопытством друг друга разглядывают.

Тишендорфер: Да, целую вечность мы с тобой не виделись.

Йозеф: Последний раз на похоронах Лакомба.

Тишендорфер: Ах да… верно.

Йозеф: Вы ведь с ним за одной партой сидели.

Тишендорфер: В седьмом и в восьмом классе. Он, кстати, по сути единственный, с кем я и после школы поддерживал тесные отношения.

Йозеф: Вот как? А я слышал, вы с ним рассорились.

Тишендорфер: Кто тебе такую чушь сказал?

Йозеф: Не помню уже. Вроде как он у тебя прямо из-под носа важное назначение увел, если мне, конечно, память не изменяет.

Тишендорфер: Ишь ты чего знаешь.

Йозеф: Да я просто так — интересовался, что из кого вышло, кто кем стал… Это был твой последний шанс снова заполучить должность генерального директора.

Тишендорфер: Но у него связи в секретариате партии оказались посильнее моих.

Йозеф: Вот видишь… Ты до сих пор злишься.

Тишендорфер: Не сердись, Йозеф, но ты несешь вздор.

Входит Агнес с подносом, на нем кофейник, молоко, сахар, чашки и все прочее.

Агнес: Это он у нас умеет… Нет, правда, как это мило, что вы нас навестили. (Накрывает на стол.)

Тишендорфер: К стыду своему должен сознаться, что меня никогда бы не осенила эта идея, если бы не ваш внук.

Йозеф: Но это не я его надоумил! Это все она.

Агнес: Что — я?

Йозеф: Ну конечно, это же ты начала ныть, что я совсем не вспоминаю своих старых друзей…

Тишендорфер: Так это вы, мадам? Как это, однако, трогательно…

Агнес: Вы постоянно живете за городом, в Волькерсдорфе?

Тишендорфер: Да, всегда там.

Йозеф: Не тоскливо в тех местах?

Тишендорфер: Я нахожу их благодатными… Не потрясающими, но весьма благодатными. Для нашего возраста самые подходящие места.

Йозеф: Не умыкни тогда Лакомб у тебя тот выгодный пост, была бы у тебя сейчас своя вилла в Бадене и дачка на Майорке.

Тишендорфер: Ага. И надгробная плита на Хитцингском кладбище. Знаешь, почему я никогда ему не завидовал? Потому что совсем не так уж хороша была эта работа. Поднять из руин фирму и при этом еще прославиться — да такое кого хочешь доконает. Его и доконало.

Агнес: Вот видишь, и я все время говорила…

Тишендорфер: Да и не настолько хуже был мой собственный пост, который я так и так занимал в банке… Там я спокойно смог дослужить до пенсии. Впрочем, «спокойно» — это тоже, конечно, преувеличение. Если ты начальник отдела кредитования в банке, значит, то и дело балансируешь над пропастью.

Агнес разливает кофе.

Агнес: Вам с молоком?

Тишендорфер: Нет, благодарю. Кофе чем крепче — тем лучше.

Агнес: Когда вас выбрали в правление банка — вы тогда и нас в гости пригласили.

Тишендорфер: Бог мой, вы даже об этом помните!

Агнес наливает кофе Йозефу.

Тишендорфер: Это же больше тридцати лет тому назад…

Агнес хочет подлить в кофе молока. Йозеф ее почти отталкивает.

Йозеф: Да отвяжись ты!

Агнес: Что это с тобой? Сегодня без молока?

Йозеф: Если я никогда с молоком не пью, с какой стати я сегодня должен пить с молоком?

Агнес, привыкшая спокойно сносить капризы мужа, наливает себе кофе с молоком и как ни в чем не бывало продолжает беседовать с Тишендорфером.

Агнес: У вас ведь тогда квартира была на Штубенринге, верно. Очень хорошая квартира… Сахару?

Тишендорфер берет сахар. Йозеф тоже тянется к сахарнице.

Агнес: Но Йозеф, сахар тебе ведь и правда нельзя…

Йозеф: Всегда пил с сахаром — и сегодня пью с сахаром.

Агнес: Ну, как знаешь… И что же стало с той квартирой — вы от нее наверно отказались?

Тишендорфер: Квартиру я оставил жене после развода.

Агнес: Ах вот оно что… И женились снова?

Тишендорфер: Еще бы. Даже дважды.

Йозеф: А что, у нас сегодня нет штруделя?

Агнес: О господи! Извините. Совсем голова стала никуда… (Уходит на кухню.)

Тишендорфер: Ну, а остальные наши как?

Йозеф: Какие остальные?

Тишендорфер: Ну, из нашего класса… Кто-то же должен еще… я имею в виду, не все же они…

Йозеф: Все.

Тишендорфер: Мы с тобой последние остались?

Йозеф: Да… С прошлой недели.

Тишендорфер: С прошлой недели. И кто же?

Йозеф: Мирца.

Тишендорфер: Господи… Вот так спросишь — и на тебе. Прямо хоть не спрашивай.

Йозеф: А ты разве траурное извещение не получил?

Тишендорфер: Да нет. Но это и не удивительно. Я столько раз менял адреса.

Входит Агнес с ромовым кексом.

Агнес: А вот и ромовый кекс. Прошу.

Йозеф: А почему не штрудель?

Агнес: Потому что сегодня у нас ромовый кекс.

Тишендорфер: О, ромовый кекс! Замечательно…

Агнес кладет Тишендорферу кусок кекса.

Йозеф: Рак у него был. Рак легких.

Агнес: У кого?

Йозеф: У Мирцы.

Тишендорфер: Это маленький такой, чернявый, да? Он еще однажды классный журнал слямзил?

Йозеф: Чего не помню, того не помню… Помню, что он на полгода меня моложе…

Агнес: Этак вы скоро всем классом на том свете будете встречаться.

Йозеф: Типун тебе на язык! На том свете! Мелешь чушь всякую…

Агнес: Но если я в это верю…

Йозеф: Для чего тогда человеку помирать, ежели после он не мертвяк?

На некоторое время наступает неловкая пауза.

Тишендорфер: По правде сказать, я думал, мы поговорим о чем-нибудь более веселом… Вспомним наши славные деньки.

Агнес: Да-да, господин Тишендорфер совершенно прав! От твоих разговоров вечно тоска одна.

Йозеф: Я о жизни думаю.

Агнес: Ну и много ли ты надумал? Не веришь вон ни во что.

Йозеф: А ты, Вальтер, во что-нибудь веришь?

Тишендорфер: Я… Ну, как бы тебе сказать… Я не исключаю сюрпризов…

Йозеф: А я как услышу «вечная жизнь» — меня прямо передергивает… Вечность — это противоположность жизни. Каждый прожитый день мы у вечности отвоевываем. Вот почему не Моцарт и не Шекспир величайшие гении человечества, а долгожитель Мафусаил, если только он на самом деле существовал. Ибо он урвал у вечности самый большой кусок.

Тишендорфер: Если так посмотреть — мы с тобой из нашего класса самые лучшие. А что, мне эта теория даже нравится, а то я ведь всегда почти что двоечник был, особенно по латыни… Да и ты, по-моему, тоже.

Йозеф: У меня по латыни всегда твердая тройка была.

Агнес: Он у нас всегда был твердый троечник.

Йозеф: По музыке, географии, истории и начертательной геометрии у меня были четверки.

Тишендорфер: По математике ты однажды за контрольную единицу схлопотал, я очень хорошо помню. А все потому, что ты у меня списать решил… Это вообще тогда была история, скажу я вам. Ты хоть помнишь этого Струппи? Струппи у нас математику преподавал…

Агнес: Я знаю.

Тишендорфер: Волосы ежиком, а на макушке лысина, умора просто. Низенький такой толстяк, но шустрый, а когда злился, он от возмущения аж подскакивал… Да, замечательное все-таки было время…

Йозеф: Омерзительное.

Тишендорфер: Что? Но почему?…

Йозеф: Только потому, что какой-то толстяк-коротышка подскакивал, ты считаешь, что время было замечательное?

Тишендорфер: Оно и было замечательное… Хотя бы просто потому, что мы были молоды и ничего не принимали всерьез… Хотя… Что ж, наверно, каждый по-своему смотрит.

Агнес: Не обращайте внимания. Когда он не в духе, с ним невозможно разговаривать.

Тишендорфер: Мне очень жаль. Может, ему нехорошо?

Йозеф: Мне очень хорошо! И знаешь, почему? Потому что я вот это, нынешнее время нахожу прекрасным, а не какое-то там прошлое. Что там хорошего, в этом прошлом? Кошмар за кошмаром, начиная со школы, потом сотни тысяч безработных, способных перегрызть друг другу глотки за одно рабочее место, потом ревущие орды на улицах и война, и плен, и снова-здорово карабкайся наверх, чтоб чего-то там добиться. Все это позади, и поэтому сейчас я чувствую себя отлично. А как себя чувствуешь ты?

Тишендорфер: Видишь ли…

Йозеф: Я только потому спрашиваю, что уж больно ты далеко в прошлое отправляешься, чтобы что-то хорошее вспомнить.

Тишендорфер: Да нет, это совсем не так. Я своей жизнью очень доволен.

Йозеф: А со здоровьем как?

Тишендорфер: Как и положено в нашем возрасте. Время от времени приходится глотать таблетки.

Йозеф: Какие?

Агнес: Йозеф, это же нескромный вопрос.

Тишендорфер: Да нет, это я совершенно спокойно могу рассказать. У меня была операция на кишечнике и с тех пор иногда бывают трудности с пищеварением.

Йозеф: Кишечник?

Тишендорфер: Да, сантиметров восемьдесят у меня вырезали.

Йозеф: Восемьдесят сантиметров! Вот это красотища!

Агнес: Наконец-то мы узнали, что ты считаешь красотой.

Йозеф: Эта женщина действует мне на нервы. Особенно когда берется истолковывать мои слова. Я сказал про эти восемьдесят сантиметров «красотища» в том смысле, что, значит, они, наверно, все плохое уж точно удалили.

Тишендорфер: Ну конечно, в противном случае я давно бы уже был на том свете…

Агнес: Видишь, он тоже говорит «на том свете».

Тишендорфер: Извини.

Агнес: Еще кофе?

Тишендорфер: О да, с удовольствием. Кофе у вас отличный.

Агнес: Это смесь. Тут несколько сортов. (Наливает Тишендорферу еще кофе, пододвигает ему кекс.) Еще кусочек кекса.

Тишендорфер: С наслаждением. Это не кекс — это поэма. Вы сами пекли?

Агнес: Сама.

Тишендорфер: Примите мои комплименты.

Агнес: Я всё мучное сама пеку.

Йозеф (Протягивая ей свою чашку.): А мне еще кофе?

Агнес: У тебя же давление, тебе нельзя.

Йозеф: Нет у меня никакого давления! Это уж у Вальтера скорее давление.

Агнес кладет ему кусок кекса.

Тишендорфер: У меня? С чего ты взял?

Йозеф: Да вон лицо-то у тебя красное.

Тишендорфер: О, это не от кофе. Это от вина.

Йозеф: Не все ли равно, от чего.

Агнес: Но на сей раз ты выпьешь с молоком.

Йозеф: И не подумаю.

Агнес: Ну, как знаешь, только потом не жалуйся и меня не ругай.

Йозеф: Как будто я когда-нибудь жаловался.

Агнес: Ой-ой-ой.

Йозеф: Так какое у тебя давление?

Тишендорфер: У меня? Понятия не имею.

Йозеф: Ты что же, даже не ходишь иногда к врачу?

Тишендорфер: Ах, знаешь, я вообще стараюсь избегать врачей, по возможности.

Йозеф встает, направляется к серванту, начинает в нем рыться.

Тишендорфер: Врачи — они обязательно что-нибудь найдут, и тогда уж точно объявят тебя больным. А так я здоров, как бык…

Агнес: Что ты там ищешь?

Йозеф: Нашел уже… Здоров, говоришь… Ха-ха… Как бык! (Возвращается к дивану и извлекает из коробки тонометр.) Снимай пиджак.

Тишендорфер: Зачем?

Агнес: Йозеф, не станешь же ты…

Йозеф: Что значит не стану? Ясное дело, мы померим ему давление. Ему это тоже наверняка интересно.

Тишендорфер: И ты умеешь с этим обращаться?

Йозеф: А чего тут уметь? Легче легкого.

Тишендорфер: Я даже не знаю…

Йозеф: Ты с этим не шути. За давлением следить надо. Снимай пиджак.

Тишендорфер снимает пиджак.

Йозеф: Закатай рукав.

Тишендорфер закатывает рукав рубашки, Йозеф накладывает ему жгут.

Агнес: Йозеф, но если господин Тишендорфер вовсе этого не хочет!

Йозеф: Быть этого не может. Это каждого интересует. (Пускает вход тонометр. Заканчивает измерение.)

Тишендорфер: Ну?

Йозеф: Погоди…

Йозеф повторяет всю процедуру еще раз. Агнес заглядывает ему через плечо.

Тишендорфер: Ну и что?

Агнес: Сто семьдесят на девяносто.

Тишендорфер: Это хорошо или плохо?

Агнес: В вашем возрасте лучше и быть не может.

Йозеф: Слишком низкое.

Агнес: Вот уж нет. Как у здорового шестидесятилетнего.

Йозеф: Но ему давно уже не шестьдесят, значит, для него это низкое.

Тишендорфер: Людям свойственно стареть, как я слышал… Ладно, давай теперь тебе измерим.

Йозеф: Зачем? Я свое давление и так знаю. (Порывается спрятать прибор.)

Тишендорфер: Я тоже не прочь купить себе такую штуку и хотел бы посмотреть, как ею пользоваться.

Йозеф: Это очень просто. В инструкции все написано.

Агнес: Йозеф, ну не упрямься же так. Если господин Тишендорфер хочет испробовать аппарат…

Йозеф: Ну хорошо… Тогда пусть испробует… на тебе. (С явной неохотой извлекает прибор обратно.)

Тишендорфер: А почему не на тебе?

Йозеф: Ну хорошо, хорошо! Если тебе непременно хочется знать, насколько у тебя пониженное, ради Бога… Я-то хотел избавить тебя от шока.

Йозеф снимает пиджак, закатывает рукав рубашки, Агнес показывает Тишендорферу, как накладывать жгут.

Тишендорфер: И какое же давление считается нормальным в нашем возрасте?

Йозеф: Ну, совсем точно сказать нельзя, но примерно сто девяносто на сто пять… или что-то около того.

Тишендорфер: Да, тогда, наверно, тебе и впрямь надо следить за собой.

Агнес: А я что ему говорю: у него повышенное.

Йозеф: Что вы в этом понимаете?! Да не накачивай ты так!

Агнес: Так, а теперь вы спускаете воздух, и когда первый раз услышите пульс, стрелка на шкале будет показывать верхнее значение…

Тишендорфер: Так, а где нижнее?

Агнес: Нижнее вы уже пропустили… Но я и так вижу, что высокое.

Тишендорфер: Я попробую еще раз, хорошо? (Накачивает снова.) Ага… Так… Двести двадцать… Да, двести двадцать на сто десять.

Агнес: Это все кофе. Я тебя предупреждала.

Йозеф: Ну и что, двести двадцать тоже вполне прилично.

Агнес: Это ты себе внушаешь.

Агнес забирает у Йозефа тонометр, убирает его. Тишендорфер снова надевает пиджак.

Тишендорфер: А я бы выпил еще чашечку кофейку.

Агнес: О, конечно, пожалуйста. Сию секунду. Но тебе, Йозеф, больше нельзя.

Йозеф: Пожалуй, нет… Я зато позволю себе рюмочку коньячку. Кто-нибудь хочет составить мне компанию?

Тишендорфер: Ой, чуть не забыл, я же тебе принес парочку бутылок нашего «Волькерсдорфского»… Они у меня в сумке в прихожей остались. (Выходит в прихожую.)

Агнес: Двести двадцать и правда многовато, Йозеф.

Йозеф: Все равно куда лучше, чем такое пониженное…

Агнес: Ну, не знаю…

Тишендорфер возвращается с двумя бутылками.

Тишендорфер: В наших краях не перевелось еще доброе вино. Легкое, бодрящее, целительное…

Йозеф: Ну что ж, раз ты крепкого не пьешь… Тогда давай попробуем твою бутылочку.

Йозеф направляется к серванту, достает штопор, Агнес тоже идет к серванту за бокалами.

Тишендорфер: Да нет, я не то чтобы совсем… От случая к случаю и я готов пропустить рюмашку водочки или коньячку.

Йозеф: Ладно-ладно, в нашем возрасте с этим и вправду поосторожнее надо. Желудок… печень… как у тебя с печенью?

Тишендорфер: Понятия не имею.

Йозеф (Откупоривая бутылку.): Нет, уж ты скажи. Чтобы я потом виноват не был.

Тишендорфер: Да ладно тебе, наливай.

Агнес: Только Йозеф, прошу тебя, я серьезно, один глоток, не больше.

Йозеф (Доверху наполняя все три бокала.): Это еще почему? Почему бы мне не выпить два глотка, или три?

Агнес: Ты же сам знаешь…

Йозеф: Ничего я не знаю! Будь здоров!

Они чокаются, пьют.

Йозеф: М-м-да, вино неплохое.

Агнес: Очень хорошее вино.

Йозеф: Но очень легкое. Такое даже детям можно пить.

Тишендорфер: Не обольщайся, Йозеф. Мне, во всяком случае, больше одного бокала нельзя.

Йозеф: Я же говорю, тебе надо печень обследовать.

Тишендорфер: Да нет, печень меня не беспокоит, просто когда я за рулем, я больше одного бокала не пью, из принципа.

Йозеф, который как раз подносил бокал ко рту, от изумления даже проливает вино.

Агнес: Да смотри же ты!

Агнес принимается вытирать салфеткой стол, порывается отереть и подбородок мужу. Йозеф раздраженно отмахивается.

Йозеф: Отстань!

Агнес: Мы-то давно уже не ездим.

Йозеф: Дурацкое это движение, пробки эти…

Агнес: А уж страху я с ним натерпелась — до смерти.

Йозеф: Нынче ведь как ездят? За рулем — либо бандиты, либо идиоты.

Тишендорфер: Ну, не так уж все скверно, слава Богу.

Агнес: Да и тогда тоже. Сколько нам мигали, гудели, и обгоняли, и мимо неслись, как угорелые.

Тишендорфер: Да, бывает и такое, конечно. Но если повеселее ехать…

Йозеф: Уж не думаешь ли ты, что я из тех старых хрычей, которые тащатся со скоростью тридцать километров в час? Да я до самого конца с ветерком ездил…

Агнес: Особенно на красный свет.

Йозеф: Что?! Когда? Чтобы я хоть раз в жизни… Я тебя прошу, лучше помолчи, ты все выдумываешь!

Агнес: Ничего я не выдумываю! Вспомни хотя бы, как ты однажды с Талиаштрассе на кольцо выезжал…

Йозеф: Это было один-единственный раз! А кто виноват? Ты! Я начинаю тормозить, а она орет: «Зеленый, езжай!»

Агнес: Я сказала: «Зеленый мигает».

Йозеф: Сказала… Вечно ты что-нибудь говорила… Почти всегда не то и всегда под руку. Говорю тебе, Вальтер, я и сегодня еще, вот хоть сейчас, мог бы сесть за руль, если бы эта женщина вконец не истрепала мне все нервы. «Прими влево! Поверни направо! Зачем так быстро! Почему так медленно! Он нас подрезал! А здесь вообще обгон запрещен!» Она же рта не закрывала!

Агнес: Ну конечно, всегда я во всем виновата.

Тишендорфер: Я каждый год прохожу тестирование.

Агнес: А он ни разу тестирование не проходил — только ради того, чтобы во всем обвинять меня.

Йозеф: Я сам знаю, как я вижу и слышу.

Тишендорфер: Да нет, часто сам как раз и не замечаешь. Особенно быстрота реакции — на этот счет очень легко обмануться.

Агнес: Со временем все ослабевает.

Тишендорфер: Моя жена настаивает, чтобы я регулярно проходил тестирование.

Агнес: Видишь, другие жены тоже вмешиваются не в свои дела.

Тишендорфер: Нет, у нее с этим строго. Иначе она мне ни за что не позволит возить нашу дочь в школу.

Йозеф: Что? Какая еще дочь?

Агнес: И еще ходит в школу?

Тишендорфер: Да, мне самому почти неловко, но когда жена настолько моложе, случается, знаете ли…

Йозеф впадает в совершенную оторопь. Раскрыв рот, он только безмолвно таращится на Тишендорфера.

Агнес: Ребенок… Но это же замечательно… И сколько же сейчас вашей дочурке?

Тишендорфер, достав из кармана фотографию, протягивает ее Агнес.

Тишендорфер: Тринадцать лет назад я опять женился. Ну, и вскоре это произошло.

Агнес (Рассматривая фотографию.): Ах, какая милашка. Очаровательная девочка. Так ей тринадцать?

Тишендорфер: Двенадцать… Моя отрада на старости лет… Странное, знаете ли, чувство, когда дочь у тебя моложе, чем у иных ровесников внуки.

Агнес: И как же ее зовут?

Тишендорфер: Маргит. Как и жену.

Агнес: А это ваша жена?

Тишендорфер (Передавая ей вторую фотографию.): Да.

Агнес: Какая элегантная.

Тишендорфер: Пришлось, понимаете, несколько раз жениться, прежде чем подходящую пару подобрал.

Агнес: Да вы и сами кому угодно пару составите. (Передавая Йозефу фотографии.) Взгляни-ка, Йозеф.

Йозеф роняет фотографии и откидывается на спинку, он почти задыхается. Тишендорфер вскакивает, подбирает фотографии.

Агнес: Господи Иисусе! Йозеф! Что с тобой?

Йозеф: Ничего. Отстань! Да отойди ты!

Агнес: Но ты же весь серый, на тебе лица нет!

Йозеф (Собравшись с силами, выпрямившись.): Со мной все в порядке. Мне-то, по крайней мере, не угрожает опасность умереть от переутомления, а вот тебе, Вальтер, надо остерегаться, при такой молодой жене недолго и того…

Тишендорфер: Да ничего, тут главное форму не терять…

Йозеф: Тут главное, чтобы другой не начал за тебя стараться, чтобы тебе не наставили вот это…

Йозеф приставляет к голове ладони с растопыренными пальцами, изображая рога и разражаясь громким, злорадным хохотом. Но, похоже, этот хохот отбирает у него последние силы, ибо внезапно он со стоном откидывается назад.

Агнес: Что с тобой, Йозеф! Господи, Боже мой, укол! Тебе же срочно нужен укол! Как же я забыла!

Агнес кидается к серванту за шприцем и ампулой. Тишендорфер тем временем расстегивает Йозефу ворот рубашки. Когда Агнес возвращается и начинает расстегивать Йозефу брюки, тот сопротивляется.

Йозеф: Отойди! Отстань! Не нужны мне никакие уколы! Никогда в уколах не нуждался! Если я от чего и заболею, так только от тебя! Изыди!

Агнес (Невозмутимо наполняя из ампулы шприц.): Он просто спятил. Совсем рехнулся.

Йозеф: Где фотографии?

Агнес: Сам прекрасно знает, что ему пора делать укол…

Тишендорфер: Йозеф, не дури и слушайся жену…

Йозеф: Эта баба день ото дня все дурнее и дурнее… Я тоже найду себе молоденькую!…

Агнес (Приближаясь к нему со шприцем.): Ага, особенно в таком виде…

Йозеф: Уйди! Ты только опозорить меня хочешь! Хочешь выставить меня старым и больным, чтобы я себе молоденькую не нашел… Поди прочь!

Из последних сил Йозеф поднимается, с трудом ковыляет вокруг дивана, но останавливается, опирается руками на спинку и замирает почти в той же позе, что в начале первой сцены. Сопротивляться он не в силах.

Агнес: Господин Тишендорфер, пожалуйста, помогите мне.

Тишендорфер: Что я должен сделать?

Агнес: Его брюки… Надо спустить ему штаны.

Тишендорфер расстегивает Йозефу ремень на брюках, брюки спадают на пол.

Йозеф: Я в полном порядке, Вальтер! Мне ничего не нужно! Не верь ты этой бабе! И ни в каких в уколах отродясь не нуждался! Что ты там делаешь?! Не нужен мне укол! Я здоров… здоров, как…

Агнес делает ему укол, Йозеф ревет от боли. Потом замирает, утратив дар речи и глядя прямо перед собой. Тишендорфер надевает ему брюки, Агнес убирает шприц.

Тишендорфер: Чем-нибудь еще нужно помочь?

Агнес: Нет, спасибо. Теперь уже все позади. Я на всякий случай еще позвоню доктору.

Тишендорфер: Что ж, тогда я, пожалуй, пойду… Мне очень жаль.

Агнес: Вы-то тут при чем…

Тишендорфер: Может, это у него еще и от волнения… После стольких лет снова увиделись… Последний одноклассник, кто еще в живых остался, его это взволновало…

Йозеф, все еще оставаясь в прежней позе, понемногу начинает воспринимать и осознавать происходящее с ним и вокруг него.

Йозеф: Последний… Последний… Последний!!! Мы еще посмотрим, кто будет последним!

Тишендорфер: Такова жизнь, дружище. Да, мы с тобой последние остались…

Йозеф: Не нужны мне никакие лекарства…

Агнес: Хорошо, хорошо, Йозеф.

Йозеф: Надо просто хотеть… Хотеть… А я хочу…

Агнес: Конечно, Йозеф… Давай-ка сядем…

Йозеф: Главное — бороться, главное — не сдаваться.

Тишендорфер: Я, пожалуй… До свидания, Йозеф…

Тишендорфер, поскольку Йозеф все еще держится обеими руками за спинку, хлопает его по плечу.

Тишендорфер: Выздоравливай поскорей… Не надо меня провожать, мадам, оставайтесь лучше с ним, я как-нибудь сам выберусь.

Агнес: Да нет, я провожу вас.

Тишендорфер: Он, конечно, сейчас немного не в себе. И часто с ним такое?

Агнес: Так худо еще ни разу не было.

Тишендорфер: Жаль, очень жаль. Я-то себе совсем иначе наше свидание представлял… Спасибо за прекрасный кофе… И за отличный кекс.

Агнес провожает Тишендорфера в прихожую.

Йозеф: Выздоравливай, Вальтер. Выздоравливай поскорей…

Занавес

Сцена четвертая

Та же комната. Томас сидит в кресле, входит Агнес, вносит вазочку с печеньем, ставит перед ним на столик.

Томас: Что, дедушка по-прежнему не в духе?

Агнес: Я тебе сейчас какао сделаю…

Томас: Погоди, бабуль… Сколько раз тебе говорить: не люблю я какао.

Агнес: Но ты же всегда любил какао!

Томас: Это когда было? Сто лет назад. Как думаешь, он долго еще будет спать?

Агнес: Кто, дедушка?

Томас: Ну да.

Агнес: А тебе от него что-нибудь нужно?

Томас: Да хотел рассказать ему кое-что, его это взбодрит. А он бы мне деньжат подбросил на бензин за этот месяц…

Агнес: Так я ж тебе давала уже.

Томас: To, что ты давала, бабуль, давно все в выхлоп ушло.

Агнес: А ты не носись, как угорелый, по всей округе… И что же ты такого надумал ему рассказать, за что он тебе денег подбросит?

Томас: Вообще-то и с тебя бы причиталось, тебе ведь больше всех достается, когда он не в духе.

Агнес: Да нельзя сказать, чтобы он сейчас особенно не в духе был. Знаешь, с тех пор, как он наклеил в свой альбом извещение о смерти Тишендорфера, он такой уравновешенный стал, почти благостный и… ну, словом, как человек, который доволен жизнью.

Томас: Ах вон что… Вы, значит, знаете уже?

Агнес: Что?

Томас: Ну, про Тишендорфера…

Агнес: А как же. Кто бы мог подумать. Трех месяцев не прошло, как он вот тут сидел и никто бы тогда не поверил… Бог ты мой, и такая молодая жена, и дочка еще ребенок…

Томас: М-да, прямо жуть берет…

Агнес: Ты о чем?

Томас: Я о том, что уж ежели дедуля кого пережить захочет, то этому человеку точно не поздоровится.

Агнес: Ты не должен так это воспринимать. Просто у него есть цель в жизни.

Томас: По правде говоря, я бы на что хошь поспорил, что этот Тишендорфер играючи деда пере… ну, того… извини. Он и правда классно выглядел, прямо спортсмен…

Агнес: В таком возрасте это еще ни о чем не говорит.

Томас: Вас что, телеграммой известили?

Агнес: Да нет, обычное траурное извещение.

Томас: Быть такого не может. В газетах только сегодня напечатают.

Агнес: Что сегодня напечатают в газетах?

Томас: Ну, извещение… О смерти.

Агнес: Как сегодня? Похороны две недели назад были.

Томас: Тогда, значит, мы о разных людях говорим. Я тебе про Тишендорфера толкую, который из Волькерсдорфа.

Агнес: И я о нем же, а теперь давай о чем-нибудь другом поговорим, хорошо? Я заварю тебе чаю?

Томас: Нет, погоди, бабуль, не убегай, это становится любопытно… Или я вообще ничего не понимаю… Послушай меня: господин Тишендорфер умер позавчера, рано утром его нашли мертвым в своей постели, поэтому не могли вы получить извещение о его смерти аж две недели назад!

Агнес: Конечно, не могли! Значит, ты что-то путаешь! Кто тебе сказал, что он позавчера…

Томас: Да его жена рассказала! Я вчера снова за город ездил, мимо проезжал и решил заглянуть… Нас только трое было, он бы наверняка пригласил нас всех перекусить… И вдруг открывает какая-то женщина, заплаканная, вся в черном…

Агнес: Ну да, если он только две недели назад…

Томас: Да я сам его видел… на столе он лежал!

Агнес встает, идет к серванту, достает альбом, раскрывает его перед Томасом.

Агнес: Вот, смотри.

Томас: Держите меня, я сейчас отрублюсь… Не иначе, кто-то деда разыгрывает. То-то он шары выкатит, когда второе извещение о смерти Тишендорфера получит…

Агнес: Томас! Разве такими вещами шутят! Да кому такое в голову взбредет?

Томас: Типография Альфонса Фэрбера… Луссерштрассе, двадцать шесть….

Агнес: Но ведь это же… совсем рядом с нами…

Томас: Все, плакали мои денежки на бензин.

Агнес: Погоди, не убегай… Я тебе сейчас чего-нибудь принесу… И потом, я же должна еще тебе дать яблочный штрудель для папы… Или он опять уехал на монтаж?

Томас: Да нет, он только на следующей неделе уезжает.

Агнес: Куда?

Томас: В Штирию куда-то…

Из спальни появляется Йозеф. Шаркая шлепанцами, движется к столу.

Томас: Привет, дедуль.

Йозеф: Привет, Томас. (Замечает на столе свой альбом.) А это как здесь оказалось?

Агнес: Да ничего ему не сделается.

Йозеф рывком придвигает к себе альбом.

Томас: Мы просто кое-что посмотреть хотели.

Йозеф: Нечего там смотреть.

Томас: Нет, дедуль, правда, тут такое дело чудное, ты вообще отрубишься.

Йозеф: Что я сделаю?

Агнес: Томас был вчера в Волькерсдорфе.

Томас: Семьдесят километров туда и семьдесят обратно. На бензин, между прочим, потратился.

Йозеф: Альбом не смей больше трогать!

Агнес: Он и к Тишендорферу зашел.

Йозеф: Нечего его без спроса брать и без толку глазеть.

Агнес: У Тишендорфера он был, ты что, оглох?

Йозеф: Что-то я устал… Пойду снова прилягу…

Томас: Дедуль, у твоего одноклассника, про которого ты думал, что он две недели как помер.

Йозеф (Ретируясь в спальню.): Помер — значит помер.

Йозеф захлопывает за собой дверь. Томас, бросив озадаченный взгляд на Агнес, бежит следом за ним, приоткрывает дверь и кричит в щелку.

Томас: Представляешь, дедуль, он, оказывается, не две недели назад умер, а только позавчера.

Томас медленно пятится от двери, в которой, с недоверием во взгляде, показывается Йозеф.

Томас: Знаешь, дедуль, я бы тебе и рассказывать не стал, но подумал, вдруг ты перепугаешься, когда второе кряду извещение получишь…

Йозеф беззвучно смеется. Томас недоуменно оборачивается к Агнес.

Томас: Что это с ним, а?

Агнес: Йозеф, кто-то сыграл с нами очень скверную шутку.

Йозеф: На машине он, видите ли, будет разъезжать, с молодой женой забавляться, еще и детей на свет производить. Вот она где — скверная шутка! И от чего же он умер, наш старина Тишендорфер?

Агнес снова приносит из спальни альбом.

Томас: Жена его сказала: сердце… Спать лег — а утром не проснулся.

Йозеф:…«Внезапно и скоропостижно ушел от нас…» Точь-в-точь, как в извещении и написано.

Агнес (Раскрывая альбом.): Да как же ты не поймешь? Извещение-то мы уже две недели как получили. Ты еще сказал, мол, как жаль, что так поздно доставили, иначе ты непременно поехал бы на похороны.

Йозеф: А когда это случилось на самом деле?

Томас: Позавчера…

Йозеф: Вот и допрыгался… Перья тут распускал, понимаешь, все здоровьем своим бахвалился.

Агнес: Погоди, меня сейчас прежде всего интересует, кто… Йозеф? Уж не ты ли это, чего доброго?

Йозеф делает вид, будто не слышал вопроса.

Агнес: Йозеф? Я тебя, кажется, о чем-то спросила? Говори, это ты заказал в типографии извещение?

Йозеф блаженно улыбается, глядя в пустоту.

Томас: Ну вообще… Вот будет номер, если окажется, что дед умеет колдовать, как африканский шаман.

Агнес: Может, ты это извещение еще и ему послал?

Йозеф (Прихлопнув ладонью по альбому.): Глупости! Вполне достаточно того, что человек вот тут оказался. Если он тут — считай, что ему уже крышка. Ишь, чего захотел… Жить как у Христа за пазухой, да еще и долго! Дудки! Со мной этот номер не пройдет.

Томас: От тебя, дедуль, прямо жуть берет.

Йозеф: Это был не человек, а сплошное недоразумение.

Агнес: Но тогда ты… тогда ты…

Йозеф: Ну, кто, кто я?

Агнес: Получается, что это как убийство!

Йозеф: Ладно тебе всякий вздор молоть, старая. Я только предвидел кое-что и отдал это свое пророчество в печать, вот и все. Просто у меня есть чувство формы.

Томас (Пятясь по направлению к прихожей.): Ну тогда я… В общем… Я того… пошел, значит…

Йозеф: Погоди, получишь от меня кое-что… Ты хороший мальчик…

Йозеф вытаскивает из кармана несколько банкнот, дает их Томасу, тот, не считая, сует их в карман и торопливо уходит.

Агнес: Это ты убил Тишендорфера.

Йозеф: Не надо ему было со мной тягаться.

Агнес: Значит, ты признаешь, что ты его убил?

Йозеф: Ничего я не признаю. Я тебе уже сказал, как все было. Просто я это знал. Наперед знал, всегда знал, что когда-нибудь я, я один окажусь на самой вершине…

Агнес смотрит на него долго и пристально, как будто в ней зародилось страшное подозрение. Йозеф перехватывает ее взгляд, какое-то время они молча смотрят друг на друга, как на дуэли. Наконец, он встает и уходит в спальню. Она подходит к серванту, достает из ящика лист бумаги, ручку. Он выходит из спальни и забирает со столика оставленный альбом. Словно застигнутая на месте преступления, она испуганно бросает ручку обратно в ящик, но он даже не замечает ее и направляется в обнимку с альбомом обратно в спальню. Она садится за столик, думает, потом начинает писать.

Агнес: После продолжительной и тяжё… (Словно одумавшись, решительно перечеркивает написанное и начинает с новой строчки.) Скоропостижно и внезапно…

Конец

Примечания

1

Molotow-Coctail — бутылка с зажигательной смесью.

2

Wolf (нем.) — волк.

Content

Херберт Бергер
Злые пьесы

Вместо предисловия Пер. А. Белобратов

По одежке протянешь ножки Пер. А. Васильева под ред. Г. Снежинской

Большой привет дяде Гансу Пер. А. Васильева под ред. В. Фадеева

Когда птенчик выпадает из гнезда Пер. А. Васильева под ред. В. Фадеева

О чем кричала иволга Пер. М. Рудницкий

Здоров, как… пляска смерти в четырех картинах Пер. М. Рудницкий

Примечания