В годы большой войны

ПРОЛОГ

В тысяча девятьсот восемнадцатом году, первого января по старому стилю, в Петрограде было совершено покушение на Владимира Ильича Ленина. Случилось это поздней туманной ночью на мосту через речку, недалеко от Михайловского манежа. Террористы обстреляли машину, в которой Владимир Ильич возвращался с митинга. К счастью, покушение не удалось.

Через день в газете «Правда» появилось короткое сообщение:

«Первого января, когда товарищ Ленин только что отъехал от Михайловского манежа, где он выступал на митинге перед первым отрядом социалистической армии, уезжающим на фронт, автомобиль его был обстрелян каким-то негодяем. Кузов автомобиля прострелен навылет и продырявлен в нескольких местах».

В день после того, как правительство особым декретом учредило Всероссийскую Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Расследование этого покушения стало одним из первых дел в работе комиссии Дзержинского, которая расположилась в бывшем доме градоначальника на Гороховой улице.

Среди сотрудников комиссии самыми молодыми были восемнадцатилетняя работница Обуховской мануфактуры Праня Путилова да ее сверстник Григорий Беликов, который недавно переехал с семьей в Питер откуда-то с юга России. Отец Григория работал там кузнецом в селе немецких колонистов. Григория взяли в ЧК самокатчиком, но людей в комиссии не хватало, и ему поручали самые разные задания: ходил на обыски, доставлял почту, дежурил ночами в ЧК и еще находил время помогать Пране убирать помещение. Назывался Григорий рабочим комиссаром.

Праня Путилова трагически погибла в первые месяцы революции, растерзанная врагами при подавлении очередного контрреволюционного восстания. Судьба Григория Беликова сложилась иначе…

На место покушения выехал Феликс Эдмундович Дзержинский с тремя комиссарами. В машине не все могли поместиться. Остальные взобрались на мотоцикл: двоих посадили в коляску, третий взгромоздился на заднее сиденье. Вел мотоцикл Григорий Беликов. С виду — мальчишка. Был он выше среднего роста, крутолобый, худой как жердь. Такому парню впору бы играть в бабки на заставе с ребятами. Григорий ходил в косоворотке, перепоясанной витым шелковым пояском, а поверх носил кожаную куртку и портупею с маузером в деревянном чехле-кобуре, болтавшемся у колен.

На мосту ничего не нашли. Скорее всего, террористы стреляли из нагана, и гильзы остались в барабане. Это подтвердилось и осмотром машины: в задней стенке автомобиля «Готхолл», в котором ездил Владимир Ильич, обнаружили пробоины от револьверных выстрелов. А из спинки сиденья выковыряли искореженную тупоносую пулю. Значит, стреляли из нагана. И это все. Больше никаких следов.

Шофер, сидевший тогда за рулем, рассказал, что перед тем, как началась стрельба, рядом с машиной мелькнула фигура человека. Водитель даже отвернул машину, чтобы не задеть его крылом. Но как он выглядел — не припомнит. Стоял густой туман, и свет уличных фонарей едва пробивался сквозь сизую пелену. Единственно, что успел заметить водитель, — романовский полушубок да мохнатую папаху на голове, — видимо, офицер. Но в Питере были тысячи таких, наехавших с фронта, — поди разыщи виновного…

В Смольном была еще комиссия, тоже чрезвычайная, — по охране Петрограда. Возглавлял ее Бонч-Бруевич, управляющий делами Совнаркома. Комиссия размещалась в комнате № 75, где ежедневно дежурили чекисты.

На следующее утро после покушения Бонч-Бруевич зашел в кабинет Владимира Ильича. Он взволнованно говорил, что следствие уже началось, но пока не дало результатов. Начал расспрашивать — как же все произошло там, на мосту. Ленин укоризненно взглянул:

— А разве других дел у вас нет, Владимир Дмитриевич? Что тут удивительного. Революция! И конечно — недовольные, которые начинают стрелять… Это в порядке вещей… Не торопитесь, все прояснится. — Владимир Ильич перевел разговор на другую тему.

Но обстоятельства покушения не прояснились. Дни проходили в раздумьях и безнадежных поисках. А через три недели произошли новые события, приоткрывшие завесу таинственности над несостоявшимся преступлением.

Бонч-Бруевич жил на Херсонской улице. Владимир Ильич, поздно задерживаясь в Смольном, приезжал иногда к нему ночевать. Никто не замечал, что время от времени у дома Бонч-Бруевича появлялся солдат-фронтовик в затертой шинели. Единственное, что отличало солдата от множества других, были красные самодельные разводы, нашитые на лацканах его шинели. Как-то раз солдат зашел в дом и спросил, не нужен ли дворник. Дворника не требовалось…

Прошло несколько дней, и тот же солдат с красными нашивками толкнулся в квартиру Бонч-Бруевича. Спросил по имени-отчеству Владимира Дмитриевича — значит, знал его. Ему ответили, что Бонч-Бруевича нет дома, а принимает он только в Смольном, куда и посоветовали обратиться. Солдат потоптался в прихожей. На сапогах его таял снег, оставляя мокрые пятна на полу.

— А не врете? — спросил он вдруг. — Может, скрываете?.. Ну да ладно, если что, извините… Наследил я вам.

Владимиру Дмитриевичу рассказали о странном посетителе, а вскоре Бонч-Бруевич встретился с ним сам. Как-то, отправляясь в Смольный, он задержался у подъезда дома, разговаривая с мастеровыми соседней фабрики, живущими здесь же, на Херсонской. День был воскресный, и они от нечего делать толпились около машины, приехавшей за Бонч-Бруевичем. Со многими он был знаком, другие знали его — управляющий делами Совнаркома не раз выступал на фабрике. Засунув руки в карманы легонького своего пальто, в шляпе с большими полями, бородатый, в пенсне, чуть сутулясь и придерживая локтем портфель, Владимир Дмитриевич разговаривал с соседями. Потом, взглянув на часы, заторопился, быстро пошел к машине. Тут к нему и обратился солдат, тот самый, с кумачом на лацканах. Брови его были насуплены, черные глаза горели. Он негромко спросил:

— Когда я могу с вами поговорить?

— О чем? — спросил Бонч-Бруевич, открывая дверцу автомобиля.

— Убить я вас хотел, как было приказано, — негромко сказал солдат. — С виду вы барин, а с людьми говорите запросто, будто свой. Совесть у меня неспокойна…

— Это с какой же стати, батенька, вы решили заниматься моей персоной? — спокойно спросил Бонч-Бруевич. — А рассказать хотите, так садитесь в машину, в Смольном поговорим…

— Нет уж, лучше я сам туда приду.

— Да не придете, — усмехнулся Бонч-Бруевич. — Не хватит духу!

— Приду! — с мрачной решимостью ответил солдат.

Действительно, в конце дня солдат пришел в Смольный. Дежурный позвонил куда-то, выписал ему пропуск и велел идти в семьдесят пятую комнату, где находился следственный отдел Комиссии по охране революционного Петрограда. Солдат приоткрыл дверь и, увидев Владимира Дмитриевича, вошел в комнату.

— Вот и пришел… Не верили? — Солдат в приметной шинели вытащил из кармана наган и, взяв его за ствол, протянул Бонч-Бруевичу. — Из этого нагана я должен был в вас выстрелить… А фамилия моя Спиридонов Яков Михайлович… По-деревенски — Чепурников, — добавил он, — мы воронежские…

Спиридонов присел к столу, оглядел людей, находившихся в комнате, и воскликнул:

— Мать ты моя честная!.. Хотел я с вами, Владимир Дмитриевич, с глазу на глаз говорить, да тут, видать, нечего мне таиться…

Солдат начал рассказывать издалека. Жил в деревне под Новохоперском. Случилось так, что перед войной мужики взбунтовались: не стало житья от помещика. Наехали жандармы усмирять. Спиридонов вспылил и убил сгоряча одного. Ну, конечно, судили, закатали на каторгу. После Февральской революции освободили, послали на фронт в Бессарабию. Стал председателем солдатского комитета. Служил в команде разведчиков, а командиром ее был поручик Кушаков, георгиевский кавалер, человек смелый, даже отчаянный. Команда была дружная, как говорят — один за всех, все за одного.

Про большевиков Спиридонов знал мало. Офицеры говорили, что все они немецкие шпионы. Верил. А тут армия стала разваливаться, винили большевиков. Вышла демобилизация, и поехали кто куда, по домам. В деревне у Спиридонова ни кола ни двора. Кушаков предложил ехать с ним в Москву или в Питер. Согласился. Только сперва решил заглянуть в деревню, давно там не был. А в деревне обернулось все по-иному: большевиками-то оказались сплошь бедняки и требовали они делить помещичью землю. Какие же это шпионы! Тут и взяло раздумье. Но уговор уговором, нельзя идти против военного братства. Приехал в Питер, нашел поручика Кушакова. С того все и началось. Убить Ленина решили еще на фронте, перед отъездом.

Среди рабочих комиссаров, собравшихся в 75-й комнате, был и Григорий Беликов, молодой чекист, прикомандированный к Смольному. В разгар затянувшейся беседы Бонч-Бруевич вышел из комнаты, вызвал за собой троих комиссаров, в том числе и Григория. Он строго-настрого приказал не спускать глаз с Якова Спиридонова — вдруг передумает и предупредит своих.

— Поведите его пообедать, дайте койку в своем общежитии, поговорите с ним по душам, но из Смольного — никуда! — закончил Бонч-Бруевич.

А Спиридонов тем временем заканчивал свои показания. Кто стрелял в Ленина, он не знает. Руководил покушением капитан, из соседнего полка. Фамилию его тоже не знает. Но ему известны другие, прежде всего председатель Союза георгиевских кавалеров Осминин — они с поручиком Кушаковым хотели похитить Ленина как заложника. Вот ему, Спиридонову, и поручили следить за квартирой Бонч-Бруевича. В ней, как известно было заговорщикам, часто ночевал Владимир Ильич. Спиридонов назвал адрес конспиративной квартиры, явку неподалеку от Херсонской улицы, в продовольственном магазине. Она служила также и пунктом наблюдения за квартирой Бонч-Бруевича.

— А мне за это, если задание выполню, обещали двадцать тысяч рублей, — закончил свой рассказ Спиридонов. — Что и говорить, иудины это деньги! Вас-то, Владимир Дмитриевич, я должен был убить так, между делом, а главное было захватить Ленина.

Сбросив шинели и куртки в углу 75-й комнаты, рабочие комиссары пошли обедать, пригласили и Якова Спиридонова. После обеда показали Якову его койку в общежитии и предупредили, что ему лучше не появляться в городе. Не ровен час, офицеры-заговорщики прознают, что он приходил в Смольный. Тогда ему несдобровать. Спиридонов согласился, сказал, что и сам не раз хаживал к Смольному, примечал, какие машины выезжают отсюда, кто в какой ездит. Наверняка кто-то и сейчас бродит вокруг.

Григорию в те дни не довелось больше встретиться с Яковом Спиридоновым. В ту же ночь все наличные силы Чрезвычайной комиссии бросили на внеочередную операцию. На Перекупском и Забалканском переулках, на Охте, на Захарьевской улице — по всем адресам, сообщенным Спиридоновым, одновременно провели аресты, обыски. Задержали и обезоружили несколько офицеров, взяли хозяйку продуктовой лавки, какого-то студента и доставили всех в 75-ю комнату Смольного. В Союзе георгиевских кавалеров нашли много оружия, в том числе готовые самодельные бомбы.

Поручик Валентин Кушаков был широкоплечий офицер с крупными чертами лица, лет двадцати двух, в мохнатой папахе из волчьего меха. Примерно такого же возраста и остальные. Григорий приметил, что Кушаков будто бы сторонится других офицеров. Когда он расстегнул романовский полушубок и размотал шарф, небрежно сунув его в карман, на его гимнастерке блеснули георгиевские кресты на муаровых лентах. «Не тот ли это человек, которого видел шофер Владимира Ильича на мосту?» — подумал Григорий.

Допрос отложили до утра, а перед тем как развести по арестным комнатам, приказали им снять верхнюю одежду и сложить на полу. Кушаков, бросая свой полушубок, метнул взгляд на шинель с красными нашивками, лежавшую на скамье. В глазах офицера мелькнуло изумление, но он мгновенно погасил его и присоединился к остальным арестованным.

В ту ночь дежурить по Комиссии безопасности поручили как раз Григорию Беликову. Когда все разошлись, а красногвардейцы, выделенные в наряд, вповалку улеглись на полу, положив оружие в головах, Беликов проверил охрану в арестных комнатах и вернулся в комнату № 75. Уж которую ночь неотложные дела не давали выспаться молодому чекисту, и в наступившей вдруг тишине его неудержимо потянуло ко сну… Как он ни сопротивлялся, веки слипались и в глазах ходили огненно-красные круги. Чтобы преодолеть сон, Григорий решил разобрать бумаги, захваченные при обыске у заговорщиков. Они лежали на краю стола, связанные в отдельные пачки. Здесь же лежал и портфель, взятый у поручика Кушакова. Кушаков выбросил его в форточку, но это заметили, и портфель принесли с улицы. В нем был револьвер-наган и какие-то бумаги.

Сначала Григорий просто перекладывал страницы, не вникая в их содержание. Это не отвлекало, и дремота туманила сознание. Но вот Григорий взял в руки клеенчатую тетрадь, исписанную неразборчивым размашистым почерком. Тетрадь принадлежала все тому же поручику Кушакову и начиналась записями, сделанными на фронте осенью минувшего года.

Беликов вяло листал записки арестованного офицера, с трудом разбирая отдельные строки, пропуская слова. И вдруг сон отступил… В его руках был дневник участника покушения на Владимира Ильича Ленина! Теперь было ясно, что именно поручик Кушаков был исполнителем неудавшегося покушения. Он арестован, но комиссия пока ничего не знает. Григорий решил немедленно доложить Дзержинскому или Бонч-Бруевичу, но тут же передумал — зачем их будоражить среди ночи? Утром узнают… «А что, если выписать из этого дневника самое важное? — подумал Григорий. — Кто найдет время читать все подряд?» Это ему, Беликову, нечего делать на дежурстве…

В пачке других документов Григорий нашел почти чистый блокнот, вырвал использованные страницы и принялся писать. Писал до утра, когда за окном чуть забрезжил свет.

Через несколько дней дневник поручика Кушакова при непонятных обстоятельствах исчез из следственного дела, и записи, сделанные чекистом Григорием Беликовым, долгое время оставались единственным свидетельством раздумий и мыслей белого террориста.

Вот что выписал чекист Григорий Беликов из дневника.

«23 ноября 1917 года по старому стилю.

Раннее утро, крепкий мороз. Сижу в теплушке перед распахнутой дверью. Дорога из Москвы благополучно кончается. Подъезжаем к разъезду, где найду наконец свой полк. Скоро буду дома — полк для меня родной дом, не менее родной, чем далекий, засыпанный сугробами — отцовский, на краю земли.

Сегодня праздник георгиевских кавалеров. Удачно получилось — приезжаю в полк в день нашего военного братства…

На окраине села, где поселились разведчики, у коновязи стояли знакомые люди. Дневалил Ерохин, первым увидел меня, побежал навстречу. Из домов повыскочили разведчики. Я очутился среди преданных и близких людей. Ну как не любить мне свой полк!

Днем отслужили молебен и провели парад в честь георгиевских кавалеров. А вечером на собрании разгорелся спор с большевиками. Выступал солдат третьей роты Мезенцев, земляк моему денщику Трушину. А Трушин тоже вдруг спросил у меня: «Господин поручик, кто же эти большевики есть на самом деле?» А я уже знаю его настроения по тому, как он волнуется, спрашивая меня о большевиках. «Вот приедем домой, разберемся, увидишь», — отвечаю ему.

Армии грозит развал, окончательный. Катится девятый вал по стране. Он скоро будет здесь! У нас в полку еще ничего не случилось, но разве не ясно — когда докатится волна, нам не избежать своей участи.

Вечером зашел к вахмистру Орлову. В хате живут вчетвером — еще каптенармус, писарь и председатель солдатского комитета Спиридонов. Удивительный человек этот Спиридонов! В команду он вошел с репутацией пострадавшего от старого режима. Отбывал каторгу за убийство жандарма. Это создало ему несколько привилегированное положение в команде. С виду простой, деревенский, с угловатым и острым лицом. Странные у него глаза, сверкающие глубокой страстью из-под белесых бровей. Ощущается большая воля, которую несет он в себе. Председатель комитета авторитетный. А я не могу с ним сблизиться, мешают его тяжелые, тускло горящие глаза. Сидел под лампой в уютной молдавской горнице, ушивал свою шинель, в разговоре участия не принимал. Обтягивал лацканы кумачом. Это не по уставу, да что поделать.

24 ноября 1917 года.

В команде только половина конников. Остальных Сема увел в уезд на охрану помещичьего имения. В уезде погромы. Сегодня и мы пришли в подкрепление.

По деревянному, грохочущему под копытами мосту переехали речку, поднялись в гору, остановились у подъезда графского замка с готической башней. Встретил Сема, рассказал, что имение это единственное во всей округе не разграбленное до сих пор. Каждый день толпа окрестных мужиков подступает к замку, ждут погрома, а солдатам приказано не стрелять.

По широким ступеням вошли в вестибюль и по мраморной лестнице, обставленной пальмами, устланной мягким ковром, поднялись наверх. Стены украшены дорогими картинами известных мастеров. Всюду красивые статуэтки, бронзовые группы, редкостные растения, фрески. Большая комната — библиотека. Сема сказал: «Мужики рвутся сюда недаром — будет чем поживиться».

В графских покоях остановились перед редкостным гобеленом, цены ему нет. Почему-то очень простая мысль пришла в голову: сколько же лет пришлось крестьянам на помещичьих полях кланяться колосьям, чтобы через хлеб, превращенный в червонцы, оплатить такой вот гобелен…

Вышли на широкую террасу, откуда видны деревенские убогие халупы, крытые соломой. Гляжу на серые избы, которые напоминают мне избы родного села. Будто проклял кто и деревню и замок. Вот из деревни выйдут люди, с топорами, с дубьем двинутся к замку. Но ведь и я мог бы идти вместе с ними, мне даже пристало бы идти впереди них с увесистой рогатиной в руках. А между тем я поднялся на террасу для того, чтобы на основе современной оборонительной тактики определить, как дать отпор мужикам, как защитить замок.

В графской столовой, превращенной в казарму, пьем разбавленный спирт. Для нас это праздник единения, военного братства. Все воодушевлены до крайности. Клянемся во взаимной верности друг другу. Евтеев сказал: «Господин поручик, век будем жить вместе, не расстанемся… Командуй нами, всех разгоним. Командуй!» А Сема говорит зажигательную речь. Как выпьет, говорит речи. Трибуна — стул, тема — бей большевиков, спасай революцию.

Солдаты со мной, я с солдатами. Наше дело сражаться и не думать ни о чем… Но почему же так взволновано сердце и так неспокойна душа?!

25 ноября 1917 года.

Утром разбудил вестовой. «Опять большевики громить пришли», — сказал он.

Оделся, вышел. У ворот стоит толпа спозаранок. Сема рассказал — хотели громить паровую мельницу. Он взял наряд, разогнал мужиков.

Весь день за оградой замка бушевала толпа. Весь день солдаты были на ногах. Ночью не ждем погрома, потому снял все посты, послал отдыхать. Оставил только один наряд, конный разъезд.

Все угомонились. Я не спал, не спал и Спиридонов. Ночь коротали вдвоем. Сначала он занимался комитетскими делами, потом пили чай, согретый на костре у входа в замок. Говорили про старую жизнь, про революцию. Спиридонов приблизился ко мне и спросил: «Господин поручик, хотел бы я знать от вас, как вы думаете — кто такой Ленин?»

Его глаза смотрели прямо, в них все та же скорбь и напряженная воля к правде. «И ты как Трушин, как другие…» — подумал я и ответил: «Ленин?.. Ленин германский шпион. Его привезли к нам в запломбированном вагоне».

Волосы на голове Спиридонова спутаны. Я знаю, у него на душе ворочаются жернова; знаю потому, что они ворочаются и у меня.

Потом поехали с ним в объезд. Проехали через парк, повернули к мельнице. Долго ехали молча. Вдруг Спиридонов сказал из темноты: «А я все про свое думаю». Проехав немного, добавил: «Коль что надумаете, меня с собой берите. Службу сослужу верную… Вот только в деревню наведаюсь — и к вам…»

29 ноября 1917 года.

Ночью вернулся ординарец полка. Привез приказ от командира — охрану поместья передать соседнему батальону, команде нашей возвращаться в распоряжение полка. Показал письмо Спиридонову, разбудил Орлова, Сему. Приказ приняли с облегчением. Он освободил нас от охраны осточертевшего замка. Выступать решили ранним утром.

3 декабря 1917 года.

В полку получили официальный и форменный, с подписями и печатями, приказ главнокомандующего о выборном начале в армии, о снятии погон, о мире повзводно и поротно. Никто не ожидал, что таким стремительным будет действие приказа на организм армии. В два дня полк перестал существовать. Солдаты толпами осаждают поезда, кидаются в порожние вагоны, громят груженые. Как говорят — голосуют ногами. Наша разведкоманда пока еще держится…

Я заболел. Лежу под овчинным тулупом. На улице голос: «Где живет поручик?» Кто-то вошел в избу, в сени. Незнакомый солдат: «Я от доктора, там лазарет громят, за вами послали». Вскочил, лихорадка трясет. Скомандовал: «Седлать! Живо!»

Семка был готов раньше всех. Через минуту уже вертелся на своем коньке во дворе. Набралось восемь всадников. Боялся, что загоним коней. В первой же деревне следы погрома. Кто тащит часы, кто подушку, стол, стулья. Едут фурманки, груженные домашним скарбом, а навстречу им мчатся порожние.

Рядом со мной скачет Сема, на рыжей кобыле мчит Спиридонов, в шинели с кумачовыми разводами. В поле два солдата тащат трюмо в позолоченной оправе. Мой Копчик шарахнулся в сторону, увидев себя в зеркале… У моста все забито подводами. Кое-как пробились. Погром был в полном разгаре. Помещение госпиталя разграблено, жилые помещения тоже, разгромили сараи. Проскакали к мельнице. Хлеб уже развезли, растащили, мужики отвинчивали медные части. К господской усадьбе вернулись затемно. Открыли огонь, стреляли вверх, подняли панику. Вскоре усадьба опустела. Посидели, погрелись у костра, тронулись в обратный путь. За рекой на горе остановились. Приказал всем ехать в полк, сказал — скоро нагоним. Остался с Семой. Направили лошадей обратно к замку. Пашней, задворками проскакали к винному заводу, подожгли огромные стодолы и помчались обратно — теперь замку несдобровать. Издали увидели, как разгоралась усадьба. Притихшие, глядели на пожар халупы. Деревня будет жить. Но зачем же мы сделали это? Кто объяснит — зачем?

5 декабря 1917 года.

Говорю Семе: «Надеяться не на что. Больше ждать нечего. Пиши приказ о демобилизации».

Нас тридцать человек в команде разведчиков. Разве мы не старые солдаты и разве мы не выполнили всего, что требует воинский долг? Спиридонов скрепил приказ печатью, а вахмистр Орлов принял его к исполнению. «Становь последний раз команду!» — приказал я. «Как становить?» — «В полном боевом».

Несколько торжественно происходило прощание. И, наверное, кончилось бы торжественно, если бы Семка не испортил всю музыку. Он не умеет говорить торжественных речей. Вышел и заплакал. Заплакали и другие. Я тоже отвернулся и махнул рукой. Тогда вахмистр скомандовал — расходись, и мы все разошлись.

В ту ночь проводил Спиридонова, уговорились с ним о встрече в Питере. Он уехал в деревню повидать родных.

Мы назначили отъезд на завтра. Приказал оседлать мне Копчика. В последний раз. Хотелось проехать на ту сторону хребта, где тянутся по склону давно брошенные нами позиции. Долго кружу, не пускают глубокие нити ходов сообщения, которыми изрыто все поле. Вот окопы, вот землянки… Такие землянки были и в Польше, в Галиции, на Висле, землянки в тылу, землянки зимой и летом. И в каждой — кусок твоей жизни, твоих снов, твоих дум, твоих записей.

Добрался. Окопы разрушены. Бревна пошли на дрова. Проехал еще и остановился у проволочных заграждений. Будто бы все так просто: колья, обтянутые тенетами проволоки. А это символ трех лет войны, символ всего пережитого. Неужели отдать три года жизни — войны, отдать раны и убитых твоих товарищей, отдать скорбь и печаль, отдать труды и лишения — все отдать «за мир поротно и повзводно»?…

И где-то там, за холмами, «он», враг. Он знает все, он покрыл наш тыл полчищами шпионов. Он выжидает, когда станут пустынными позиции, и кинется на беззащитную землю. Измена творится, торжествует враг, люди обезумели, страна гибнет. Что же мы-то — любившие и присягавшие? Спасти во что бы то ни стало, спасти какой угодно ценой! Спасти и погибнуть…

Куда же мы едем? В Москву. Зачем в Москву? Спасать революцию. Как спасать? Великая тайна. Мы уезжаем гурьбой — я, Орлов, Евтеев, Николаев, Сема и другие. Можно сказать, что мы демобилизуемся в составе команды. Мы едем шайкой, скопом, с оружием. Мы сила, нас боятся.

Медленно тащился поезд. Столь же медленно тащился день, другой, несколько томительных дней. От всего отрешенный, сидел я в углу теплушки на своем походном чемодане и думал. Все вспомнил, все привел в порядок. Все обдумал, ничего не упустил. И я решил…

Ночь зимняя стоит над лесом. Ночь рассказывает про страшные испытания, данные земле, про брань междоусобную, про революцию, гибнущую в измене. Обо всем говорит ночь. Все найдено, все стало ясным. Больше не думаю ни о чем. Во мне чувство святости подвига. Я — как воин, получивший приказ на смерть. Я приму на себя самое большое, что может взять человек. Я решил: я убью его!

1 января 1918 года.

Сегодня утро Нового года. Смутно, туманно, морозно начинается его первый день. Проснувшись, нахожу свои книги на полу и свечку, сгоревшую до основания. Не хочется двигаться. Завертываюсь удобнее в одеяло и оглядываю знакомые стены комнаты, вспоминаю вчерашнюю встречу и стихи Ирине. Слышу, как в столовой Ксения Александровна гремит посудой. По коридору мягкие, уверенные шаги Капитана, шаги сильного зверя. «Я вернусь через полчаса», — говорит он в столовой. Хлопнула входная дверь. Ксения по-прежнему бряцает посудой.

Шаги Капитана и голос его нарушают нити новогодних мечтаний. Нет радости впереди, впереди только бездна и неизвестность. А на рабочем столе, рядом с любимыми книгами, лежит наган и готовая к действию бомба…

За углом в переулке наша секретная квартира, где живут беспечный Макс, Кутило Капитоныч, Моряк, Юнкер, Сема и другие. Капитан, наверное, ушел туда. Там живут охотники, которые выслеживают зверя. Они смелы, настойчивы и упорны. Однако зверь не дается. Напали на след — след оборвался. Ждали в засаде — не вышел. Когда его выследят наверняка, придут ко мне и скажут. Я убью его. Затем явился сюда и жду. Но где же большая радость грядущего подвига? Тайным ядом сомнений отравлен разум. Как мучительна зараза петроградских дней! Кто же разорвал мне надвое душу, какой ценой вернуть утраченную твердость?

На столе под стихами — письмо Спиридонову. В письме все тот же яд, запрятанный в твердость придуманных слов. Твоя цельная мужицкая натура выдержит соблазны обольщений. Ты ведь убил жандарма, ты мне поможешь расправиться и с этим… Так ли это?

Вернулся Капитан, рассказал, что в «предбаннике» (так мы называем нашу конспиративную квартиру) ночь провели очень бурно. Погода благоприятствует заданию, но нового ничего нет. Капитан не уверен, что от Технолога будет какой-то толк: он все сулит и сулит. Капитан решил ждать не дольше сегодняшнего вечера, а потом вернуться к прежним методам слежки. Но действовать через Смольный — дело затяжное. Здесь возможности ограничены. Квартира Бонч-Бруевича в этом отношении гораздо удобнее. А Технолог вообще не внушает доверия Капитану.

Чтобы занять себя, сел за неоконченное письмо, бросил. Взялся за книги, ни одна не привлекла внимания. Несколько раз принимался за дневники. Почему же так странно, так беспричинно взволнована душа?

Накинув полушубок, ухожу в «предбанник». Здесь — как на поле брани после великой баталии. Неубранный стол с остатками новогоднего ужина. На венском стуле сидит Макс с видом ответственным и серьезным. Гитару держит наперевес, как винтовку, — твердо и крепко. Сидит прямо, как в строю, выпятив грудь. Поет романс, аккомпанируя себе на гитаре. Макс свеж и весел. Волосы тщательно зачесаны назад, на груди Георгиевский крест, на рукаве две нашивки за ранения.

Юнкер сказал — должен ехать в Финляндию. Говорят, Ленин бывает там иногда в Мустамяки, на даче у Бонч-Бруевича. А Сема показал свой новый наган, который выменял на старый солдатский, отдав в придачу еще шинель. Наган действительно хорош. Мы разговариваем о разных вещах, и очень мало о главном. А где-то внутри, в подсознании, неотступное чувство того, что предстоит совершить.

Настроение кислое, и я возвращаюсь к себе, сажусь за дневник, отрываюсь, гляжу в окно. Где-то там, в этих же улицах, уходящих в туман, в большом доме у реки Невы живет тот, жизнь которого должна столкнуться с моей в один из ближайших, роковых дней. Кто он такой? Уж много дней ходим по его следу. По газетам слежу за ним. Кто он, обольстивший собой простых и бесхитростных людей? И откуда его губительная власть надо мной? Кто лишил меня сознания правоты своего дела, как пришло в душу сомнение? Наган и бомба приготовлены у меня для него, но иногда кажется, что он у меня в груди, что мне не убить его, даже если он будет мертв. Кто он — говорящий правду или сеющий ложь? Великий Враг или Провидец, Глашатай новой правды, устремленной к человеческому счастью? Кто, кто же он?

Третьего дня бродил вокруг Смольного. Бурей поднялось неодолимое желание увидеть его. Все равно — когда увижу, тогда узнаю все.

Может быть, об этом надо сказать Капитану? Может быть, это малодушие, которого я не вправе скрывать? Капитан надеется на меня как на каменную гору. Но разве же не останусь я до конца твердым? Разве не совершу того, что взял на себя! Разве не позор — поддаться искушению пломбированного шпиона? Разве не к гибели ведет он родину? Разве не позор задумываться над тем, над чем я задумываюсь? Разве не предательством была разгромлена наша армия? Разве не лежит за это ответственность на его голове?.. Нет, Капитан, вы можете быть спокойны — рука не дрогнет!

Раздался звонок в коридоре — двойной и резкий. Условный звонок. Значит, пришел Технолог. Наш информатор — студент. Маленький, черный, в фуражке с блестящими молоточками, в ватном пальто. Принес какие-то вести. Все сгрудились в коридоре, пойду погляжу, что нового…

2 января 1918 года.

Расскажу о том, что произошло вчера.

Когда позвонил Технолог, Капитан сразу увел его в свою комнату. Потом они вышли, и Технолог, подняв воротник, ушел из квартиры. Капитан сказал нам: «Господа, вести серьезные и благоприятные. Возможно, сегодня удастся осуществить операцию. Технолог узнал, что сегодня Ленина ждут на проводах красногвардейцев. Прошу приготовиться!»

Братва пришла в возбуждение. Одевались, толкаясь разбирали шинели. Капитан сказал мне: «Я надеюсь на вас». — «Да, можете положиться». — «Тогда через полчаса двинемся. Сначала в «предбанник», оттуда на операцию».

Моя комната, книги, тетради. Горит лампа. Стало вдруг так спокойно, уверенно. Значит, книги надо закрыть, — может быть, навсегда. Очистил середину стола для нагана и бомбы. Она свободно помещается в кармане.

Я готов! Уже хорошо, что больше не придется мучиться бессонницей. Я не в силах противиться — меня влечет сила неведомая. Я — игрушка в руках чего-то сильного и большого.

Лампа горит над книгами. Среди книг и тетрадей бомба и бесконечно дорогое лицо в черепаховой рамке. Бьет час последний. Пусть исполнится предназначение!

Вошел Капитан: «Ну, нам пора».

Мы оделись, Капитан в свою шинель, я в свой романовский полушубок. На мне волчья папаха и шарф. Капитан накинул на плечи башлык. Я вернулся в комнату, посмотрел на стены, на полку, на черепаховую рамку. Ощущение как перед боем, когда передают по цепи — сейчас пойдем в атаку.

В «предбаннике» люди в серых шинелях. Одни одеваются, другие, одетые, сидят и ходят, готовят оружие, пьют коньяк. Нет электричества, и огарок, воткнутый в бутылку, освещает заговорщиков. В шинели и сбитой назад папахе сидит нахохленный Сема. «Это тебе не заставу немецкую снимать!» — говорю я ему. Он неопределенно тянет: «Да-а-а» — и улыбается виновато. «Вот такой жалобной улыбки раньше я у тебя не видывал… Может, и меня околдовала нечистая сила», — думаю я.

Появился Технолог, подтвердил — все так. Красногвардейцев провожают на фронт. Ленин обещал там быть. Ждут к восьми часам. Капитан спросил: «На какой машине он будет сегодня?» — «Вероятно, тот же номер — 4647».

Капитан распорядился: ехать немедленно, выходить поодиночке. Сбор в сквере за цирком. Макс кричит: «Шагом марш!.. Дерябнем напоследок!»

У ворот я подождал Макса. «Макс, мы с тобой вместе?» — «Вместе. Всегда вместе, и сейчас вместе. Была не была, что бог даст…»

Ночь была беспросветная, и туман был настолько густой, что в нескольких шагах не видать человека. «Эх, ночь-то разбойная! Лучше не найти», — говорит Макс.

Собрались за цирком. Лица напряжены. Идут редкие прохожие. Расходимся в стороны, словно незнакомые. Потом стоим вокруг Капитана. Капитан говорит, как нужно действовать. Убьем, когда будет уезжать с митинга. Стараться из револьвера, чтобы не побить народ. Если не выйдет — бомбу.

У цирка люди толпятся разные. Стоят красногвардейцы у входа, никого не пускают. Ждут люди, молчаливая толпа. Ждем и мы… Секунды — годы. Вот какой-то автомобиль. «Едут!» Шарахнулась, сомкнулась толпа. По раздвинувшемуся проходу трое пошли в подъезд. Я рванулся и прорвал оцепление. Красногвардеец, маленький и коренастый, в пиджаке, перетянутом подсумком, с винтовкой, кажущейся непомерно большой, ухватился за полушубок: «Товарищ, нельзя!» Но я вырвал из рук его конец полы и крикнул: «Комиссар!» Бегом направился дальше.

Слабо освещенный цирк, большой, незнакомый. Купола не видно, от редких ламп вверху — черный провал. Посредине трибуна, покрытая красным. Перед трибуной развернутый строй красногвардейцев. Народ валил, и все кричали, приветствуя того, кто приехал. Бегу вперед. Красногвардейцам скомандовали «смирно!», и они кричат «ура». Командир стоит посередь и держит шашку наголо. А на трибуне, среди каких-то незнакомых людей, стоит человек. Он! Разве я могу не узнать его сразу. Плотный. Городское пальто. Руки в карманах. Шапка. Он стоит как человек, которому кричат «ура» и который не может в этом крике принимать участие. Он стоит величаво и просто. Он улыбается и терпеливо ждет. А люди в шеренгах кричат и кричат и не хотят остановиться. И дух величайшего одушевления царит над толпой, над этим человеком. И я тоже что-то кричу. Не рот раскрываю, как нужно делать, чтобы видели другие, что кричу, а нутром кричу, потому что кричится, потому что не могу не кричать вместе со всеми, потому что все забыл я здесь, потому что рвется из нутра что-то неудержимое, стихийное, помрачающее рассудок и рвущее душу, и какая-то сила неведомая подхватывает и несет, и кажется, нет ничего, и только ощущение захватывающего простора, беспредельной шири и безграничной радости.

Потом с трибуны начали махать, чтобы утихли. Командир красногвардейцев одним замахом вложил шашку в ножны. И тогда человек в пальто стал говорить. Я не помню ни единого слова из сказанного им. И в то же время знаю: каждое из слышанных слов буду носить в себе.

Я не сумею передать то состояние, в котором находился. Выйдя на улицу, увидел автомобиль, толпу, сдерживаемую красногвардейцами. И в толпе вижу ставшие вдруг незнакомыми, чужими вытянутые физиономии пришедших со мной. Я иду в сторону, и все идут за мной. Я должен убить его…

Потом был мост, небольшой и горбатый. Справа и слева чернила незастывшей воды. Ставлю Макса в начале моста. Сам иду к его середине. Все предусмотрено. Мы действуем, как автоматы. Хожу вдоль решетки. Тянутся секунды, как вечность. Или это остановилось время? Подошел Макс, передал по цепочке — автомобиль задерживается. Макс снова исчез в тумане. Но вот мелькают огненные лучи через площадь. Автомобиль свернул к мосту. Кто-то бежит за ним. Это Макс в свете призрачных фонарей. Он машет руками. Автомобиль приближается. Бомбой, только бомбой! Я кидаюсь вперед, почти касаюсь крыла машины. Он в автомобиле. Он смотрит, в темноте я вижу глаза его. Может быть, это только кажется. Бомбу!

Я знаю, что бомба в руках, ощущаю ее, знаю, что бомбу надо кинуть, а автомобиль уходит. Чувствую весь ужас того, чего не могу совершить. Словно вдруг вся земля, все небо, все дома, люди страшной силой наваливаются на меня, сжимают стальными тисками. Автомобиль уходит… Вдруг выстрел, еще выстрел. Я слышу, как ударила пуля в кузов. Стрелял Капитан. Что я наделал — не бросил бомбу! Но что это? Автомобиль замедляет ход. Я выхватываю наган, бегу за ним и стреляю. Но автомобиль не остановился. Это просто шофер свернул машину в переулок. Я не убил его, не убил! Я не смог этого сделать…»

Следствие по делу о покушении на Владимира Ильича проводили ускоренным темпом. Через несколько дней удалось задержать еще одного участника покушения — офицера Осминина, председателя Союза георгиевских кавалеров. На первом же допросе террористы признали себя виновными. И не только в том, что хотели похитить Ленина, но и в попытке убить его там, на мосту, в первый день Нового года.

Теперь все становилось ясным — в покушении были замешаны правые эсеры и еще офицерская организация — «Армия спасения России и революции», хотя сами террористы утверждали, что действовали самостоятельно, считая большевиков виновными в развале русской армии. Террористов содержали в арестных комнатах Смольного, они ждали решения своей участи. А решение могло быть одно — высшая мера. Так думали прежде всего сами арестованные.

Но вот произошло событие, которое затмило, отодвинуло все остальное: германские войска снова перешли в наступление на фронте.

Было уже за полночь, когда с узла связи принесли телеграмму — немцы захватили Псков, продвигаются дальше, почти не встречая сопротивления. Германские войска через два-три дня могут быть в Петрограде.

Владимир Ильич еще работал в своем кабинете, и Бонч-Бруевич доложил ему о телеграмме. Положение было катастрофическим. Столицу немедленно объявили на осадном положении. Через четверть часа из Смольного во все городские районы выехали машины, находившиеся в распоряжении правительства, — не так уж много, может десяток. Прошло еще некоторое время, и тревожные заводские гудки разбудили, всколыхнули уже заснувший Питер. А утром на афишных тумбах, на стенах домов, в подъездах — по всему городу расклеили только что отпечатанные листовки с призывом к трудовому народу России:

Социалистическое отечество в опасности!!!

Григорий Беликов, голодный и продрогший на холодном ветру, пришел в Смольный, когда на улице еще светились фонари, но свет их начинал блекнуть в наступавшем хмуром рассвете. Последние часы этой февральской ночи он расклеивал листовки и вернулся в следственную комнату — измазанный клеем, с ведерком и малярной кистью, похожей на палицу от намерзшего клейстера. Наскоро хлебнув из обжигающей кружки спитого, оставшегося от вчерашней заварки чая, проглотив кусок хлеба, он пошел вниз, принимать дежурство по охране арестных комнат. В общей камере, пересчитав арестованных, бросил на койку измятый листок, оставшийся в его кармане. Листок соскользнул на пол, но Григорий не стал его поднимать.

— Вот, спасители России, почитайте! — сказал он, выходя из арестной комнаты.

Поручик Кушаков поднял листок. Вокруг него сгрудились остальные.

«Чтобы спасти изнуренную, истерзанную страну от новых военных испытаний, — читал он, приблизив листок к окну, — мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия…»

«Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности…»

«Священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита республики Советов против буржуазно-империалистической Германии…»

«Совет Народных Комиссаров предлагает приложить все силы к воссозданию армии…»

Кушаков опустил руку с листовкой. В камере стояла тишина.

— Что же делать, братва? — выкрикнул Кушаков, стиснув рукой подбородок. — Кто же сохраняет армию — мы или тот, которого хотели убить?.. Что будем делать? Россия в опасности!..

Григорий Беликов приказал открыть общую арестную комнату — оттуда стучали, требовали вызвать старшего.

— Что нужно? — спросил Григорий.

— Передайте это письмо Ленину… Только очень срочно.

Конверт был заклеен, и Григорий отнес его в следственную комнату Бонч-Бруевичу, который тут же передал его Ленину.

— Письмо от арестованных офицеров, — сказал он. — Потребовали передать лично вам.

Владимир Ильич разорвал конверт и пробежал глазами строчки, написанные на обороте листовки с призывом о беззаветной защите республики.

— Любопытно, любопытно, — проговорил он. — Извольте познакомиться.

Бонч-Бруевич прочитал:

«Председателю Совета Народных Комиссаров В. И. Ленину.

Мы, покушавшиеся на Вашу жизнь, прочтя Ваше воззвание, решили просить Вас немедленно мобилизовать нас на фронт, где обещаем Вам смыть вполне осознанный позор и преступность нашего поступка в непреклонной борьбе на самых передовых позициях нового фронта».

Почерк, которым было написано письмо, показался знакомым. В конце письма стояли подписи арестованных офицеров, и первой из них — подпись поручика Кушакова.

— Это тот самый Кушаков, дневник которого я вам показывал, — напомнил Бонч-Бруевич, возвращая письмо.

— А вы знаете, что здесь самое примечательное? — воскликнул Владимир Ильич. — Даже наши недавние враги становятся на защиту Советской республики… Не будем мешать!..

Владимир Ильич взял перо и написал резолюцию:

«Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт».

Арестованных вызвали в семьдесят пятую комнату. Они стояли вокруг большого письменного стола, и Бонч-Бруевич прочитал им резолюцию Ленина.

— В каких частях вы хотели бы служить? — спросил Бонч-Бруевич.

— В тех, которые пойдут впереди, — ответил за всех Кушаков.

Недавние террористы в сопровождении рабочего комиссара ВЧК отправились на Варшавский вокзал. Там на путях стоял под парами первый бронепоезд, уходивший на фронт. Его сформировали за несколько часов. Рабочим комиссаром, сопровождавшим освобожденных офицеров, был Григорий Беликов, двадцатилетний чекист, тоже уходивший в тот день на фронт. Он ехал в одной теплушке с рядовым солдатом Яковом Спиридоновым, который помог раскрыть покушение.

Потом были скоротечные бои. Бронепоезд действовал в составе только что рожденной Красной Армии. Громя интервентов, он прорвался на Псков. Наступление гогенцоллерновских войск, угрожавших существованию Советской республики, было отбито. Судьбы бывших террористов, готовивших покушение на Владимира Ильича, судьба чекиста Григория Беликова, на много лет затерялись в событиях революции и гражданской войны.

Часть первая

НАКАНУНЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОИСКИ АДВОКАТА КРУМА

1

Супруги Штайнберг растерянно остановились на углу Свен-Гединштрассе у «бомбенпарка» — аккуратного скверика, втиснутого между домами.

Скверик точно повторял планировку большого, на весь квартал, здания, стоявшего здесь до войны. Война отошла в прошлое, и зеленые пластыри «бомбенпарков», разбросанные по всем городам послевоенной Германии, создавали видимость благополучия, скрывали разрушения, причиненные бомбардировками. А стены домов, с трех сторон ограждавшие скверик, обнажали всю свою неприглядную наготу — обшарпанную штукатурку, потемневший кирпич, проемы окон, заложенные тусклыми стеклянными блоками, похожими на днища винных бутылок. Впрочем, сейчас всю пятиэтажную высоту стен прикрывали броские, намалеванные люминесцентными красками рекламные щиты торговых фирм.

На другой стороне улицы вместо былых руин поднималось новое здание из стекла и бетона, пока еще прикрытое полотнищами из грубой ткани.

Штайнберги в раздумье стояли у стены углового дома, где под рекламным щитом висело множество белых эмалированных табличек с фамилиями и адресами адвокатов.

— Может быть, поедем на Ратенауплац? — неуверенно предложила фрау Элизабет. Она протерла пенсне и осторожно опустила платочек в нагрудный кармашек.

— Там будет дороже, — ответил Эрнст. — Неизвестно еще, что из всего этого выйдет… Может быть, вообще ничего не получится. Не стоит прежде времени сорить деньгами. В центре все дороже.

— Тогда пойдем к кому-нибудь здесь.

Эрнст вдруг рассвирепел. Элизабет всегда раздражала его неопределенностью своих советов.

— Ха!.. К кому-нибудь! — вскипел он. — Скажи, к кому! Здесь целая улица адвокатов.

— Ну, выбирай, я не хочу спорить, — примирительно сказала Элизабет.

Эрнст Штайнберг боялся просчитаться. В его жизни было столько просчетов! Потом от Элизабет не отвяжешься. Она умеет пилить, надо отдать ей должное. Сейчас прикидывается овечкой, а потом начнется: «Я же говорила…» Тьфу! Вслух он сказал:

— Хорошо быть умным, как моя жена потом… Ты же всегда так…

Он закурил сигару. Эрнст позволял себе такое удовольствие лишь в исключительных случаях. Сигара его несколько успокоила. Супруги Штайнберг снова принялись перечитывать эмалевые таблички.

Они прожили вместе больше четверти века. За это время мимо них прошло столько событий: была Веймарская республика, с послевоенной инфляцией, когда деньги ровным счетом ничего не стоили; горел рейхстаг, после чего Гитлер пришел к власти. Поначалу все было хорошо, нацисты многое обещали, кричали о «лебенсрауме» — жизненном пространстве для немцев, сулили райскую жизнь, трубили о превосходстве германской расы. Они захватили Европу, двинулись на восток — многим хотелось урвать кусок пирога, обещанного Гитлером. И Эрнст вступил в партию, одно время был даже блоклейтером в своем районе. Правда, недолго.

В конечном счете фюрер не оправдал надежд. Теперь Штайнберг проклинал фюрера, но своей вины ни в чем не ощущал. Он ведь не участвовал в преступлениях, старался, как и многие другие, не замечать происходившего. Какое отношение имеет к нему, хозяину маленькой овощной лавочки, то, что было при Гитлере? Песчинка он на морском берегу!

Эрнст умел считать пфенниги, даже в отношениях с Элизабет… «Едем дас зейне!» — «Каждому свое», как гласит библейская мудрость. Это изречение, написанное плотным готическим шрифтом, украшенное цветными буквицами, Эрнст заключил в рамку и повесил под стеклом на видном месте в гостиной рядом с портретами родителей. Предки словно напоминали о мудрости веков, строго взирая на живущих в их доме.

Все в жилище Штайнбергов подчинялось заповеди собственников. Каждый супруг имел свою сберегательную книжку, каждый отдельно вел свои финансовые дела, отдельно учитывал доходы и расходы, и даже паек, причитавшийся им по карточкам, фрау Элизабет и рассудительный Эрнст хранили отдельно. Сахар стал дорог, когда после капитуляции оккупационные власти ввели продовольственные карточки. Чтобы не портить отношений, Штайнберги по отдельности ходили в магазин, Элизабет, сосчитав кусочки, перекладывала их в фарфоровую сахарницу, а Эрнст хранил сахар прямо в бумажном пакете, засовывая его подальше в ящик кухонного стола.

Так и прожили бы супруги Штайнберг отведенные им судьбой годы, не вникая в дела друг друга, если бы не обстоятельства, понудившие их совместно обратиться к помощи адвоката.

Шевеля губами, Эрнст беззвучно перечитал все таблички, потом несколько раз ту, что висела последней.

— Я думаю, — сказал он, — это нам подойдет: солидная фирма.

Он ткнул пальцем в табличку «Адвокатская контора Крум и сын».

— Не будет ли слишком дорого?

— А ты бы хотела даром?

— Но ты сам только что говорил…

Эрнст отмахнулся и пошел вперед.

— Запомни адрес, — бросил он на ходу.

Владелец адвокатской конторы Леонард Крум жил на шестом этаже в старом запущенном особняке довоенной постройки, и супруги Штайнберг изрядно намучились, поднимаясь по крутой лестнице. Эрнст уже на полдороге стал раскаиваться, что выбрал не того адвоката — сюда лишний раз не придешь.

— Солидные люди не открывают свои конторы так высоко, если нет лифта. Они заботятся о клиентах, — сказал он, останавливаясь, чтобы передохнуть. — Этот Крум должен был написать, какой этаж. Незачем вводить людей в заблуждение…

— Внизу было написано, — робко возразила Элизабет.

Эрнст не ответил. Не возвращаться же теперь назад — и супруги побрели дальше, впереди тучный Эрнст, за ним высокая сухопарая Элизабет.

Дверь открыла молодая женщина в белом переднике и кружевной наколке.

— Вы к господину Круму? Пройдите в кабинет, вот сюда, он сейчас выйдет… Леонард, к тебе посетители! — крикнула она и скрылась за дверью.

Стены кабинета были сплошь заставлены книжными стеллажами; книги лежали на подоконниках, на столе, заваленном бумагами и папками. Рядом с настольной лампой высился громоздкий том свода имперских законов. Эта книга в прочном кожаном переплете с потускневшим золотым тиснением сразу заставила Эрнста Штайнберга проникнуться доверием к адвокату. Он собирался что-то сказать по этому поводу Элизабет, но тут в комнату вошел адвокат — человек средних лет, с приятным интеллигентным лицом, в костюме из серого трико в узкую полоску.

— Чем могу служить, господа? Я в вашем распоряжении.

Эрнст назвал свою фамилию, представил Элизабет.

— Нас интересует наследство дальних родственников, умерших во время войны, — сказал Эрнст. — Нам нужно получить ваш совет. Может быть, вы взялись бы вести это дело?

— Вам просто повезло, господа! — воскликнул адвокат. — Моя контора занимается главным образом вопросами наследства. И я не помню случая, чтобы мы проиграли какое-то дело… Скажите, есть и другие претенденты на наследство?

— В том-то и дело… Но предварительно нам нужно уточнить некоторые обстоятельства.

— А именно?

— Мм… Да… Имущество, которое мы рассчитываем получить, принадлежало семейству Герцель. Мужу и жене. Ингрид Герцель доводится племянницей моей супруге. Вот мы и хотим…

— У вашей племянницы есть еще родственники? — спросил Крум.

— Нет, только я! — воскликнула Элизабет. — Мы так любили друг друга. Она считала меня своей матерью, — фрау Элизабет достала из сумочки платок и приложила к глазам.

— Тогда кто же еще может претендовать на ее наследство?

— Родственники мужа нашей племянницы. Они тоже хотят получить это наследство…

— А сам он жив, муж вашей племянницы?

— Нет, он тоже умер.

— Когда?

— Тоже во время войны, в сорок третьем году. Почти одновременно…

— Что значит — почти?.. Они умерли своей смертью?

— Не совсем…

Крум заметил скованность и замешательство своего клиента и попытался ему помочь.

— Они стали жертвой войны?

— Не в том дело…

Эрнсту Штайнбергу стало явно не по себе. Лицо его отражало напряжение, в котором пребывал его дух. Поперек лба, между сросшимися лохматыми бровями, появилась глубокая складка, по лицу пошли красные пятна.

«А что, если рассказать ему все?» — Эрнст беспомощно оглянулся на Элизабет, но та безучастно уставилась на оконные шторы, положив на колени сухие узловатые руки. Нет, от нее помощи не дождешься.

— Знаете что, господин адвокат, — выдавил он наконец, — давайте начнем с другого конца: сколько будет стоить, если вы возьметесь вести наше дело?

— Этого сказать я пока не могу. Как велико наследство, на которое вы претендуете?

Эрнст снова повернулся к Элизабет:

— Как ты думаешь, сколько стоит дом, в котором жила Ингрид?

— Не знаю… В доме пять комнат, подвал, паровое отопление… Там большой сад, дом стоит на берегу озера… Все это стоит денег…

Эрнст не дал Элизабет закончить фразу — сболтнет еще лишнее. Он назвал примерную стоимость виллы покойных Герцелей.

— Конечно, это приблизительно — может быть немного меньше или больше… — Эрнст покрутил кистями рук, округлив растопыренные пальцы, будто держал в руках невидимый футбольный мяч.

— Отлично, стоимость мы уточним в исковом заявлении, — сказал Крум. — Пока возьмем за основу вашу сумму. Я должен буду получить умеренный гонорар — обычный процент с предъявленного клиентом иска. Половину вы заплатите при подписании контракта, остальные — по окончании дела. Ну и, конечно, судебные издержки.

— А вдруг мы не выиграем дела? — спросил Эрнст, прикидывая в уме, во что ему обойдется вся эта затея.

— У меня такого не бывает! — самонадеянно воскликнул Крум. — Если я вижу, что дело бесперспективно, я просто за него не берусь, ограничиваюсь лишь юридическим советом. А это стоит сущие пустяки.

— В таком случае давайте начнем с совета, — робко произнес Эрнст.

— Отлично! Видите, мы уже нашли с вами общий язык, господин Штайнберг. И еще одно маленькое условие: если вы хотите, чтобы я взялся за ваше дело, — доверьтесь мне, как на исповеди. Говорите со мной так же откровенно, как говорили бы с душеприказчиком. Беседа с клиентом — наша профессиональная тайна… Хотите кофе? — Не дожидаясь ответа, Крум позвонил, и почти тотчас же в комнату вошла молодая женщина, открывшая им дверь. Она внесла на подносе сахарницу и три чашки кофе.

«Не должен бы вроде обмануть», — пронеслось в голове Штайнберга.

— Видите ли, как я уже сказал, дом, о котором идет речь, принадлежал Герцелям — нашей племяннице и ее мужу, — доверительно начал Эрнст. — Долгое время они не жили в Берлине, где они были — мы не знали. Потом оказалось, Ингрид жила в Вене… Так вот, однажды летом, в середине войны, мы получаем от нее письмо… из тюрьмы, из Плетцензее. Она писала, что ее с мужем арестовало гестапо. Был суд, и их приговорили к смерти. Письмо короткое, на полстраницы. Она просила позаботиться о ее девочке. Оказывается, у Ингрид была дочка. Если бы не письмо, мы и не знали бы о ее существовании. Ингрид написала, что, кроме тети Элизабет, у нее нет родных на всем свете. Вспомнила все же про нас, когда мы ей понадобились.

— Когда это было? — спросил адвокат, делая пометки в настольном блокноте.

— Как раз перед троицей, а умерли они вскоре, — вступила в разговор фрау Элизабет.

— Подожди, я расскажу сам, — перебил ее Эрнст.

— Нет, нет, я это лучше знаю, — запротестовала Элизабет. — Тебя тогда не было дома, и мне одной пришлось переживать… Мужа тогда взяли в армию, — пояснила она, — правда, ненадолго.

— Это верно, — согласился Эрнст. — В войне я, слава богу, не участвовал, у меня нашли грыжу… Ну, говори…

— Я и говорю… Недели через две пришла бумага от коменданта суда. В ней было написано, что Ингрид и ее муж Клаус Герцель были приговорены к смертной казни и казнены в тюрьме Плетцензее, и мне, как единственной родственнице, следует оплатить расходы по их казни. К бумаге был приложен счет — сколько следует заплатить за гроб, за саван, палачу, выполнявшему казнь… Что поделаешь, пришлось платить. Правда, я доказала, что муж племянницы — Клаус — имеет своих родственников, заплатила только за нее.

— Подождите, подождите, — перебил Крум. — Начнем по порядку: вы получили письмо от Ингрид Герцель, которая просила вас позаботиться о ее дочери. Так?

— Так. О дочери моей родной племянницы, — подтвердила Элизабет.

— Что же было дальше? Вы нашли девочку? Где она сейчас?

— В том-то и дело, что неизвестно, — снова заговорил Эрнст. — После войны мы старались ее найти, но нам сообщили, что о судьбе девочки ровным счетом ничего не известно. Вы же знаете, что детей государственных преступников отправляли в приюты, меняли им имена и фамилии. Может быть, она и жива, но найти ее уже невозможно. Об этом мы получили официальную справку. Так что к наследству Ингрид Герцель она не имеет никакого отношения, и теперь единственной законной наследницей нашей племянницы является фрау Элизабет. Не так ли?

— Но почему вы не взяли девочку сразу, как только получили письмо? Тогда было бы легче найти ее. Вам непременно зададут такой вопрос на суде.

Эрнст Штайнберг ждал этого вопроса. Он помолчал и ответил:

— Вы сами знаете, господин адвокат, какое это было время: подтвердить, что ты родственник государственных преступников, значило бы самому накинуть петлю себе на шею.

— И по этим причинам вы так долго не поднимали вопрос о наследстве?

— Конечно! Сначала опасались гестапо, потом, когда кончилась война, началась денацификация, искали виновников войны, преступников. Но какой я преступник? Доказал, что к войне я не имел никакого отношения, в армии служил всего полтора месяца, к тому же в тыловых частях. Конечно, мне удалось доказать свою непричастность ко всему, что было: смешно — я всего лишь маленький человек… Но на все это потребовалось время…

— Ну хорошо, а кому же вы намерены предъявить свой иск? Кто фактически владеет спорным наследством?

— Вот!.. Мы подошли к главному, что привело нас к вам, господин адвокат. В доме нашей племянницы живет сестра Клауса Герцеля, живет незаконно. Почему мы должны лишаться собственности, которая по закону принадлежит нам?.. Конечно, пока сестра Герцеля не должна знать о том, что мы намерены предпринять. Мы скажем ей, когда вооружимся документами.

— Но сестра умершего Клауса Герцеля имеет юридическое право на часть наследства.

— Ну, пускай на часть, но не на все же! А сейчас она одна пользуется садом, домом, — воскликнула Элизабет.

— Опять ты говоришь не то… Раз право на наследство принадлежит нам, при чем тут часть? Мы подтвердим свои права на имущество, и она вообще ничего не получит. Главное — доказать это. За тем мы и пришли к вам, господин адвокат.

— Я еще не понимаю, что я должен сделать, — сказал адвокат Крум. — Пока я не вижу оснований к тому, чтобы суд удовлетворил полностью ваши требования. Иск может быть удовлетворен только частично.

— Вы послушайте меня внимательно, господин адвокат, — Эрнст хитровато ухмыльнулся: главный козырь он пока придержал. — Скажите, вот если бы умер один Клаус Герцель, а наша племянница была бы жива — кому бы досталось наследство, ей?

— Да, закон предусматривает преимущественное право наследования одному из супругов, оставшемуся в живых.

— Точно! — подтвердил Эрнст. — А теперь представьте себе, что наша племянница, вступив в права наследства, тоже вскоре бы умерла. В таком случае Элизабет Штайнберг, единственная родственница умершей, имела бы юридическое право получить все наследство?

— Да, это верно.

— Так вот, прежде чем начинать судебное дело, нам надо установить, кто умер первым. Ингрид Герцель и ее мужа казнили в один и тот же день. Но кого первого? Если первым умер Клаус Герцель, владелицей всего имущества стала наша племянница, а после ее смерти все наследство должно перейти к моей жене — вот к ней! Правильно это с юридической точки зрения?

«Э, да этот Штайнберг не такой простак, как кажется на первый взгляд!» — подумал Крум.

— На нашем языке, — сказал он, — это называется «юридический казус». Логически вы правы. Закон о наследовании не предусматривает продолжительности владения собственностью.

— Я тоже так думаю! — торжествующе произнес Эрнст. — Вы поняли теперь, что нам нужно, господин адвокат? Нужно знать точно — кого из супругов Герцель первым лишили жизни. От этого и зависит, кому достанется наследство — фрау Элизабет или сестре Клауса Герцеля. Мы ни с кем не желаем делить то, что принадлежит нам по закону. Ради этого стоит постараться. Не так ли? Это главное, что привело нас к вам. Говорят, в Плетцензее остались тюремные архивы. Нас к архивам не допустят. А вас… Не могли бы вы, господин Крум, заняться этим делом — поискать в архивах нужные документы?.. Ну и, конечно, надо получить копию счета начальника тюрьмы, по которому фрау Элизабет заплатила собственные деньги за казнь племянницы. Письмо подтвердит, что моя жена — единственная родственница погибшей Ингрид Герцель… Ну как?

— То, что вы мне рассказали, несомненно представляет интересный юридический казус… Я должен подумать…

— Чего же здесь думать! Вы получаете гонорар, мы — принадлежащее нам наследство… Все по закону.

— Кроме закона есть еще другая сторона дела…

— О вознаграждении не беспокойтесь, внакладе вы не останетесь, — Эрнст по-своему понял раздумья адвоката.

Последнее время дела адвокатской конторы «Крум и сын» шли далеко не блестяще. Клиентов почти не было. Едва удавалось сводить концы с концами. На деле Штайнберга можно было кое-что заработать. И ситуация сама по себе из ряда вон выходящая. Любопытный юридический казус. Можно сделать так, что об этом деле станут писать в газетах — отличная реклама для фирмы. Но с другой стороны, в предложении клиента было что-то нечистое. Крум еще не до конца понимал, что именно. Вероятно, цинизм, с которым Штайнберг излагал историю гибели своих родственников, рассчитывая извлечь выгоду из этих трагических событий. Но какое, в конце концов, ему до этого дело? К тому же он ни в чем не преступит закона.

— Хорошо, я согласен, — решил вдруг Крум. Он перекинул листки настольного календаря. — Сегодня вторник… Приезжайте в пятницу, мы подпишем контракт.

— А нельзя ли, господин адвокат, сделать это в четверг? — попросил Штайнберг. — Не люблю начинать дела в пятницу…

— Тогда приезжайте в четверг, во второй половине дня.

Эрнст остался доволен переговорами с адвокатом. На лестнице он сказал фрау Элизабет:

— Видала, как нужно проворачивать дела! Главное сейчас — получить документы, а дальше любой адвокат за полцены согласится вести этот процесс. — Эрнст удовлетворенно потер руки, как будто заключил выгодную сделку.

Супруги не торопясь прошли по Кайзерштрассе к вокзалу, остановились перед окошками билетной кассы. Элизабет порылась в кошельке и не нашла мелочи.

— Ладно, я заплачу, — снисходительно сказал Эрнст. — Не забудь только, что за тобой еще двадцать пять пфеннигов.

2

Прошло больше месяца, прежде чем Леонарду Круму удалось получить разрешение ознакомиться с тюремным архивом в Плетцензее. И все это время Эрнст Штайнберг каждый день звонил адвокату по телефону, дважды приезжал к нему в контору, нетерпеливо выспрашивал, когда же наконец он сможет получить нужные материалы.

Задержка же произошла потому, что архив военных лет, хранившийся в Плетцензее, все еще находился в ведении британской администрации. Настороженный англичанин, вежливый и педантичный, к которому явился Крум, долго выспрашивал адвоката, почему он вдруг заинтересовался делом погибшей Ингрид Герцель. Крум не хотел раскрывать своих намерений, а сослался лишь на поручение своего клиента — подтвердить официально смерть родственницы, казненной по приговору нацистского суда.

— Вопрос идет о наследстве, — пояснил Крум сидевшему перед ним майору Дельберту. — Война оставила нам много запутанных дел.

Англичанин внимательно изучил доверенность Штайнберга, попросил адвоката письменно изложить просьбу и пообещал рассмотреть ее в самое ближайшее время. Ответ пришел через неделю: английский майор сообщал, что, по сведениям, которыми располагает военная администрация, Ингрид Герцель в списках заключенных тюрьмы Плетцензее не числится…

Крум продолжал настаивать на своем. Снова начались вежливые длительные переговоры. Наконец ему предложили самому удостовериться, что в регистрационных книгах заключенных тюрьмы Плетцензее нет фамилии женщины, которую он ищет. Служитель архива положил перед Крумом десяток толстых, как библия, переплетенных томов с бесчисленными фамилиями людей, которые хотя бы сутки пробыли в тюремных камерах Плетцензее.

До боли в глазах, строку за строкой Крум добросовестно перечитывал эти мрачные списки. Он перелистывал списки сорок второго года, заглядывал в сорок третий, возвращался к началу войны — фамилии Ингрид Герцель не было.

— Попробуйте обратиться в другие тюрьмы, — сказал сотрудник архива, неотступно сидевший в комнате, пока Крум просматривал списки, — заключенных часто переводили из одной тюрьмы в другую.

В тюрьме Моабит, как и в Шпандау, тоже ничего найти не удалось. Круг замкнулся. Казалось бы, адвокату следовало примириться с постигшей его неудачей. Но Крума подстегивало не одно лишь соображение, что ему придется возвращать Штайнбергу деньги, которые он получил при подписании контракта. Владелец адвокатской конторы не хотел признать себя побежденным. Не может быть, чтобы он не сумел найти следов Ингрид Герцель!

И вдруг… Еще в разгар поисков Крум написал в Вену приятелю и однокурснику, тоже адвокату, который после войны переселился в Австрию. Крум просил его не посчитать за труд и узнать в архивах центральной тюрьмы все, что известно об Ингрид Герцель, арестованной гестапо и, по его предположениям, содержавшейся в венской тюрьме. Ответ Фридриха пришел довольно быстро:

«Дорогой друг и коллега Леонард! Боюсь, что тебя не удовлетворят полностью результаты моего посещения архива. Заключенной по имени Ингрид Герцель в списках центральной тюрьмы я не обнаружил. Но мое внимание привлекла другая фамилия — Вайсблюм, Ингрид Вайсблюм, после которой в скобках стоит Герцель. Вероятно, это то самое, что ты ищешь. На всякий случай посылаю тебе копию препроводительного письма начальника венской тюрьмы в Берлин.

Желаю тебе успеха и хорошего гонорара!

Обнимаю, твой Фридрих».

«Так это же девичья фамилия Ингрид Герцель!» — обрадовался Крум.

— Мари, — позвал он жену, — мы все же напали на потерянный след…

В копии препроводительного письма начальника тюрьмы было сказано:

«Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, управление имперской безопасности, господину обергруппенфюреру СС Кальтенбруннеру.

По Вашему запросу направляю следственное дело № 1736/42 подсудимой Ингрид Вайсблюм (Герцель), обвиняемой в подготовке государственной измены.

Приложение: Вместе с делом на 27 листах препровождается обвиняемая Ингрид Вайсблюм (Герцель), рожденная в городе Вуперталь 14 апреля 1915 года».

Письмо было подписано начальником венской центральной тюрьмы Виттенбергом.

И снова начались поиски в архивах берлинских тюрем. Теперь Круму уже было легче искать эту женщину. Он знал ее настоящую фамилию, номер следственного дела и примерную дату, когда Ингрид Вайсблюм была доставлена в какую-то из берлинских тюрем.

В Плетцензее Леонард Крум установил, что обвиняемая Ингрид Вайсблюм поступила сюда в конце сорок второго года из следственной тюрьмы Моабит. Удалось обнаружить и ее следственное дело — розово-серую папку с надписью: «Ингрид Вайсблюм. Подготовка к государственной измене».

Но папка оказалась почти пустой. В ней лежала единственная бумажка, написанная от руки: «Изъято и приобщено к делу «Красная капелла». И еще пачка ротаторных матриц — жестких, будто металлических, листков с текстом обвинительного заключения. Вероятно, матрицы были использованы для размножения документа и случайно остались в папке. Адвокат благодарил судьбу и рассеянность человека, который забыл уничтожить эти матрицы.

Крум поднял к свету первую страницу и с трудом начал разбирать строки, тускло просвечивающие сквозь серебристый лист матрицы. Затем взял второй, третий… Прочитал все до последней страницы. Перед ним раскрылась трагическая судьба неизвестной ему женщины…

3

Когда это было?.. Ингрид мучительно напрягала память, но не могла сообразить.

Тогда она начала вспоминать детали. Было, кажется, воскресенье. Ну конечно! В тот день она не ушла на работу и с утра возилась с Ленкой. Ингрид давно обещала дочери поехать с ней на Леопольдберг, погулять, полюбоваться Веной. Девочка была возбуждена, не хотела завтракать, торопила и просила вплести ей в косы голубые ленты. Они были мятые, а гладить не хотелось. Вынула из шкафа белые, Лена расплакалась, пришлось уступить. Поэтому в Леопольдберг приехали позже, чем предполагали.

Но все же, когда это было? Неделю, месяц назад или только вчера?.. В бетонном ящике камеры с тусклым окном и железной дверью теряется представление о времени. Лучше считать по допросам… Сначала ее привезли в гестапо. Вечером… В тот же день или на другой?.. Что же было потом?.. Допрашивал молодой вежливый следователь в эсэсовской форме… Нет, это было позже, а сначала уточнили только ее фамилию, адрес и увели в камеру. Тот, вежливый, говорил с ней на другой день. В его кабинете горел свет. Зеленый абажур был разбит. Словно нарочно. Яркий свет резал глаза. А следователь оставался в тени, она не могла разглядеть его лица. Он сказал ей: «Напрасно молчите, мы всё знаем. Послушайте моего совета, говорите!»

Но она молчала. Когда следователь подошел ближе, он заслонил проем в абажуре. Ингрид сидела на стуле и смотрела на него снизу вверх. Он был моложе ее, почти мальчик. На его лицо падала зеленая тень абажура, и оно было очень бледным. Над верхней губой пробивались усики. Тоже зеленоватые. Следователь посмотрел на нее и вкрадчиво спросил:

— Итак, будете говорить?

Она не ответила.

Тогда он ударил ее по щеке ладонью. Ударил, как девку. Ингрид закрыла лицо руками… Следователь подошел к столу, снова сел в кресло.

— А теперь?

Она молчала. Усилием воли остановила слезы. Юнец-следователь стукнул кулаком по столу. Ингрид вздрогнула… Она больше не слышала, что говорил, что спрашивал у нее следователь. Молчала. Горела щека… Потом ее били, били до потери сознания. Следователь, выведенный из себя молчанием женщины, велел бросить ее в карцер. Ингрид провела там страшную ночь. Она вся сжалась и отпрянула в сторону, когда в темноте прикоснулась рукой к липкой холодной стене, боялась пошевелиться, чтобы еще раз не испытать омерзительного чувства. Сидела на полу камеры с затекшими суставами, наклонившись вперед, хотя так мучительно хотелось опереться обо что-то спиной, дать отдых задеревеневшему телу. Так продолжалось до самого утра. Потом ее снова увели в камеру.

За дверью загремели ключи, щелкнул запор, вошла смотрительница.

— Днем на койке лежать запрещено. Иди на допрос, — сказала она буднично, ворчливо, без злости.

Ингрид поднялась. Боже, какая тяжелая голова! Поправила волосы. Она была все в том же сером костюме, в котором ее арестовали. В сочетании с бледно-зеленой блузкой он очень к ней шел. Огорчилась, когда в то воскресенье увидала крохотное пятнышко на юбке. Боже мой, на что она теперь похожа!

Сзади шел коренастый эсэсовец. Он молча шагал по каменным плитам длинного, гулкого коридора, цокал подковами тяжелых ботинок и только изредка говорил отрывисто, нехотя:

— Направо!.. Вниз!.. Прямо!.. Стой здесь!

На притолоке двери эмалевая марка — комната тридцать четыре. Ингрид бывала уже здесь на допросах. Солдат постучал, пропустил ее вперед…

За столом сидел человек в эсэсовской форме. Когда Ингрид вошла, он перевернул текстом вниз лежавшую перед ним бумагу.

— Ингрид Вайсблюм? Садитесь… Мне поручено сообщить вам, что следствие по вашему делу закончено. Оно задержалось по вашей вине. Я должен ознакомить вас с обвинительным заключением.

Чиновник раскрыл плотную серовато-розовую папку с готической надписью «Фольксгерихтхоф» — народная судебная палата, — перелистал первые страницы, начал читать. Читал он медленно, внятно, выделяя отдельные фразы тем, что повышал или понижал голос.

Ингрид слушала этого чужого человека, который врывался в ее судьбу, копошился в событиях ее жизни… Через ее биографию он пытался раскрыть образ ее мыслей, взгляды и настроения. Но зачем все это? За что ее хотят судить? Ведь она же ничего не совершила. Какое право они имеют копаться в ее жизни, трогать самое сокровенное? И как они могли все это узнать? Откуда?

Ингрид слушала рассеянно и равнодушно. Чтение обвинительного заключения не мешало ей думать. Это было канвой, на которой возникал узор далеких воспоминаний.

Да, родилась она в Вупертале, жила в Вене. Сейчас ей двадцать шесть лет… Правильно — отец был музыкантом в оркестре Венской оперы.

Ингрид хорошо помнила отца — в черном сюртуке с крахмальной манишкой и «щекотными» усами, как она говорила. Таким отец сохранился в детской памяти: нарядный, пахнущий дорогим одеколоном, уходящий по вечерам в оперу с неизменной скрипкой в темном блестящем футляре. С годами в усах замелькали седые искорки — их становилось все больше. Тускнел футляр, протирался на сгибах, появилась штопка на сюртуке. Жить становилось труднее…

Из оркестра отца уволили, когда усы у него были совсем белыми. Ингрид помнит разговор о каких-то листовках. Ночью приходили жандармы, перерыли квартиру. Ничего не нашли, но с тех пор жизнь переменилась. Словно никак не удавалось навести порядок в доме после налета.. На стол больше не стелили скатерть, помятая белая манишка валялась в шкафу, отец не ходил больше в оперу…

Человек в сером кителе, сидевший за столом перед Ингрид, прочитал и об этом: отец уволен из оперы за связь с левыми элементами…

Теперь отец уходил из дома только днем. К вечеру он возвращался растерянный, грустный. Он не мог найти работы. Музыканту помогли устроиться в фирме «Братья Шульц» — клерком. Братья Шульц занимались оптовой торговлей брикетами, углем. Обо всем знает этот человек…

Когда вспыхнули уличные бои в Вене, Ингрид была уже взрослой девушкой. Они по-прежнему жили втроем в той же квартирке, выходившей окнами на суетливую набережную Дуная. Тетя Урзула, хлопотливая старушка в белом передничке и крахмальной наколке — родственница отца, занималась хозяйством. О матери отец никогда не говорил. Только при одном упоминании о ней он становился замкнутым, недоступным. Добрые глаза его холодели, и Ингрид казалось, что в них появлялась скрытая боль. Много позже она поняла, что отец никогда не мог ни забыть мать, ни простить ее.

Об этом чиновник не говорил, в розово-серой папке об этом ничего не было…

Во время уличных боев отец целую неделю не ночевал дома. Вернулся усталый, разбитый, когда в городе прекратилась стрельба. Шюцбундовцы были разгромлены. Вскоре Ингрид с отцом эмигрировали в Советский Союз. Она прожила там несколько дольше отца. Отец переехал в Швейцарию, потом в Берлин — ему дали какое-то поручение. Там он и умер, а Ингрид возвратилась в Австрию.

Ингрид знала: у родителей где-то в Берлине был свой домик, но после разрыва отец говорил — его нога никогда не переступит порога этого дома. Он остался верен своему слову, хотя тетя Урзула не раз заводила разговор — хорошо бы всем вернуться под свою крышу. Но это было давно, еще до эмиграции в Советский Союз.

Все произошло, когда отец жил в Швейцарии… Кажется, они не знают о том, что там было. Как это хорошо! Значит, даже они не в силах знать все. Чиновник, сидевший за столом, только прочитал: «Была замужем, имеет ребенка, который родился в Вене». Ингрид обратила внимание: написано это было в конце страницы. Чиновник лизнул палец, перевернул страницу и продолжал читать дальше.

Ингрид сидела напротив с полузакрытыми глазами, положив на колени руки. Как далеко унесли ее воспоминания! По времени и расстоянию… Не знают, не знают… Никто не знает. Это ее сокровенное. Ведь не знает даже Клаус, она ничего ему не сказала, когда он уезжал в Испанию. Клаус так и не вернулся к ней. Ну что ж. У них был договор — всегда поступать так, как подсказывают чувства…

Конечно, она продолжала любить Клауса, хотя все эти годы убеждала себя, что все уже прошло, выветрилось… Ничего не прошло. Как живо все в памяти, будто это было совсем недавно…

Она жила в Крыму, на берегу моря, в санатории, где отдыхали шюцбундовцы и другие эмигранты, нашедшие приют в Советской стране. Отец уже уехал в Швейцарию, часто писал, тосковал. Она тоже скучала. И вот Клаус, немецкий эмигрант, сероглазый, высокий и совсем некрасивый. Что привлекло ее в нем?

Ингрид преклонялась перед страной, ставшей пристанищем многих изгнанников, благоговела перед ее людьми, такими простыми, отзывчивыми, непохожими на тех, с которыми приходилось встречаться на Западе. Они казались ей выходцами из другого мира. Клаус тоже так думал. Но он больше восхищался их самоотверженной смелостью, граничащей с фанатизмом, восхищался упорством, с которым они боролись и строили. Тогда ей казалось, что с этого все началось — они одинаково думали. Но Ингрид просто полюбила Клауса…

В Москву они вернулись вместе, на другой день пошли в загс, а через месяц Клаус уехал в Испанию, в батальон Тельмана…

Но почему человек за столом перестал читать? Почему так на нее смотрит?

Чиновник глядел с удивлением. Странная женщина! Сидит с закрытыми глазами и таким счастливым лицом… Ведь ей же читают обвинительное заключение!

— Вы слушаете?

— Да…

Она приоткрыла глаза. Нет, нет! Они ничего не знают! Ингрид торжествовала, но обаяние наплывших воспоминаний рассеялось. Она стала внимательно слушать. О чем он читает?.. Странно, Ингрид даже не знала таких подробностей.

Чиновник перешел к изложению последних событий.

— «В конце июля 1941 года, — читал он, — обвиняемая Ингрид Вайсблюм, получив сведения о секретном производстве военного завода, старалась передать эти сведения вражеской стране».

…В то воскресенье Ингрид долго гуляла с дочерью. Ингрид любила созерцать Вену с высоты Леопольдсберга. Какой изумительный вид! С вершины город был хорошо виден — с тонкими шпилями старинных соборов, с браслетами парков, ажурными мостами через Дунай. Слева была видна зеленая полоса лугов, дальше, прижимаясь к дамбе, лежал подковой старый Дунай с желтыми песчаными отмелями, словно написанными акварелью. А еще дальше холмы Венского леса зелеными волнами набегали на город. И все это в тонкой прозрачной дымке, еще не успевшей рассеяться с утра…

Ингрид сидела на садовой скамейке в уединенной аллее и любовалась Веной. Она взяла с собой книгу, но читать не хотелось — рассеянно следила за девочкой, игравшей рядом. Как удивительно похожа она на Клауса! Даже ямочка на подбородке и что-то неуловимое в разрезе глаз, особенно когда она вскидывает брови. Говорят, девочки, похожие на отца, — счастливые.

В сквере было пустынно. Только у фонтана бегали дети, гоняясь друг за другом, и сидели несколько женщин. Еще был старик с тростью, зажатой между коленями. На трости висел его котелок, и он подставлял голову солнечным лучам.

Ингрид хорошо помнила, о чем она тогда думала. По радио передавали о новых успехах на фронте. Бои идут за Смоленск. Это, кажется, совсем недалеко от Москвы. Ужасно! Неужели в России будет, как во Франции… Ингрид ошеломила весть, что Гитлер напал на Советский Союз, думала — теперь Гитлер сломает наконец шею. Потом эти сводки. Каждый день, каждый день… И бесконечные победные марши по радио. Можно подумать, что вся страна только и делает, что марширует под барабанную дробь и звуки труб. Ингрид перестала слушать радио.

Внимание Ингрид привлекли негромкие голоса. Сзади, скрытые живой изгородью, разговаривали двое мужчин. Они сидели так близко, что к ней доносился запах табачного дыма. Мужчины курили, и голубоватый дымок просачивался сквозь кустарник. Собеседники неторопливо обменивались новостями.

— Слыхал? Бои идут под Смоленском, — сказал человек с хрипловатым голосом.

— Да, дело теперь пойдет быстрее. Фюрер обещал, что солдаты вернутся домой к рождеству.

— Не торопись. Говорят, русские дерутся как черти.

— Ну и что? — судя по голосу, второй собеседник был моложе. — Все равно скоро будет конец, — сказал он. — Что русские сделают против наших штукасов, против танков. У них ничего не осталось. На месте русских я поступил бы иначе — французы сделали куда умнее.

— И все же война скоро не кончится. Мой Езеф пишет, что каждую деревню приходится брать с боем.

— Подожди, подожди. Недели через две им преподнесут такую пилюлю, что они ахнут, — говоривший понизил голос, но Ингрид отчетливо слышала его слова. — На нашем заводе, на «Герман-Геринг-верке», заканчивают испытания. Я тебе скажу — это стоящие машины! Ходят по земле и под водой. Им не нужно никаких переправ. Машины готовят для Восточного фронта. Там что ни шаг — то речка…

Ингрид насторожилась, замерла, стараясь не пропустить ни одного слова. «Боже мой, неужели это будет!» Она плохо разбиралась в военных делах, но представила вдруг, как множество мокрых железных чудовищ выныривают из воды и рвутся на занятые русскими позиции…

Мужчины продолжали разговор. Ингрид поняла, что речь шла о заводе подъемных сооружений, который потом стал называться «Геринг-верке». Она знает этот завод — на берегу Дуная, немного выше города. Как все это страшно!..

Ингрид ощутила себя одинокой и беспомощной. Случайность позволила ей приобщиться к такой важной и грозной тайне. Но что она может, что? В своей стране, в своем городе она словно в пустыне. С кем ей посоветоваться, кому рассказать, а главное — как предупредить русских? Они истекают кровью и не знают, что им грозит новая опасность.

Грош цена ее любви к Советской России, приютившей ее с отцом в трудное для них время, если сейчас она ничем не может помочь людям, сражающимся против фашизма… Что же делать? Что делать? Решить это нужно сейчас, немедленно. Через две недели будет уже поздно.

Ингрид знала: в Германии, в Австрии есть много недовольных. Гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Вот и этот старик, греющий на солнце лысину, возможно, тоже не поддерживает Гитлера. Думает так же, как она… Как и она! — Ингрид презрительно скривила губы: в своей квартирке брюзжит шепотком, осуждая гитлеровские порядки.

А какой от этого толк? Выходит — пусть русские сами выкручиваются! А мы лишь преклоняемся перед их героизмом, сочувствуем, соболезнуем. Ропщут все в одиночку. Как это унизительно и нечестно! Ингрид вспомнила, как она поймала себя на мысли, которой потом долго стыдилась. Услыхав про войну, она подумала: теперь-то русские помогут немцам избавиться от Гитлера. Так, так! Русские сильнее, мы послабее — пусть они и воюют с фашизмом. И ведь так думали многие! А русские?! Они пришли на помощь республиканцам в Испании, предлагали помощь Чехословакии. Русские ведут себя не так, как мы — тонем и каждый сам себя тянет за волосы или цепляется за другого… Впрочем, Клаус ведь тоже уехал в Испанию. А она бездействует… Что же делать, что делать?..

А что, если пойти в американское посольство, подумала Ингрид, и обо всем рассказать там? Как она сразу не сообразила! Там поймут. Американцы поддерживают англичан, союзников русских. Значит, успех русских им тоже не безразличен. Они помогут. Так и надо сделать.

Те двое, повергшие Ингрид в такое смятение, давно ушли, а она все сидела в сквере и мучительно думала.

Надо немедленно действовать! Ингрид порывисто поднялась со скамьи, подозвала девочку. В смятении чувств она не думала об опасности. Это пришло позже. Охваченная нетерпением, она долго ехала в трамвае, потом торопливо шла по улице, залитой солнечным светом. В конце пути ее начали вдруг одолевать сомнения. Как отнесутся к ней в американском посольстве, что о ней подумают? Ингрид показалось, что все подозрительно на нее поглядывают, будто догадываются о ее мыслях. Чепуха! Надо вести себя спокойно. Хорошо, что с ней Лена. Женщина с ребенком не привлекает внимания.

За углом Ингрид увидела здание посольства с высокими колоннами у входа, с лепными карнизами, затянутыми въевшейся в камень патиной. Когда-то, еще девочкой Ингрид прогуливалась здесь с отцом, разглядывая скульптурные головки детей, венчавшие капители высоких колонн.

Следовало пересечь улицу, но Ингрид решила сначала пройтись по солнечной стороне, чтобы проверить, на наблюдает ли кто за посольством. Так и есть! Как раз против здания с колоннами лениво прогуливался худощавый элегантный мужчина, оглядываясь по сторонам. Он взглянул на Ингрид, осмотрел с головы до ног и с нарочито безразличным видом принялся читать афишу.

Ингрид прошла до перекрестка и повернула обратно. Худощавый шел ей навстречу. Тревожно захолонуло сердце. Конечно, она вызвала подозрение у шпика. Но мужчина вдруг остановился, поздоровался с женщиной, шедшей впереди нее, взял ее под руку, и они, улыбаясь, прошли мимо Ингрид.

Вот глупая: с чего она взяла, что за ней могут следить? Надо уверенно войти в посольство, а в случае чего сказать, что она хочет навести там справку о дальнем родственнике, живущем в Америке. Кто станет проверять?

Без колебаний Ингрид перешла улицу, подошла к массивным дверям с начищенной до блеска медью и позвонила.

— Могу ли я поговорить с кем-нибудь из посольства? — спросила она швейцара.

— Простите, но уважаемая дама, вероятно, забыла, что сегодня воскресный день, посольство закрыто, — швейцар был предельно вежлив.

— Но мне нужно срочно поговорить по важному делу. Доложите! — Ингрид сказала это очень настойчиво. Швейцар смотрел на нее в нерешительном раздумье.

— Как разрешите сказать?

Ингрид об этом и не подумала.

— Скажите, Алиса Ифлянд, — назвала она первое пришедшее на ум имя.

Ждала в холле у окна, прикрытого желтыми шторами. Тишина и прохлада стояли как в храме.

Ленка ныла, тянула домой, ей надоело стоять без дела.

Через несколько минут по мраморной лестнице спустился цветущий, плотно сложенный человек в светлом спортивном костюме. Швейцар почтительно шел сзади.

— Чем могу служить? Прошу вас, — он жестом пригласил Ингрид пройти в приемную. Американец говорил с мягким акцентом.

— Я хотела бы вам сообщить… — Ингрид запнулась, перевела дыхание и заговорила быстро-быстро, как бы опасаясь, что у нее не хватит смелости сказать все до конца. — На заводе «Геринг-верке» закончились испытания подводных танков… Для Восточного фронта. Это очень опасно для русских. Сообщите им… Пожалуйста! Только вы можете это сделать…

Сотрудник посольства испытующе посмотрел на Ингрид — наивность или провокация? Не скрывая усмешки, сказал:

— Вы пришли не по адресу, мадам. Мы не занимаемся шпионажем.

— Да, но вы…

— Я повторяю, мадам, мы нейтральная страна и не занимаемся шпионажем… И вам не советую этого делать…

По улице шла с пунцовыми щеками. Как нелепо и глупо! Конечно, он подумал, что меня подослали… Так нельзя было делать… Принял за шпионку…

Ингрид заметила наконец, что девочка давно теребит ее за сумочку.

— Да, Елена… Хорошо, куплю. Только не сейчас, — слова дочери не доходили до сознания Ингрид. — Что тебе купить?.. Ах, пойти на Дунай. Потом, девочка, в следующий раз.

4

Ингрид пришла в себя только дома. Успокоилась и стала думать. Прежде всего надо сделать так, чтобы ей поверили. Нужна какая-то рекомендация. Если бы найти чьих-нибудь знакомых в посольстве… Но где их найти? Может быть, через Грюнов? Да, да, это самое подходящее. Грюн когда-то был адвокатом, старый приятель отца. Оба жили в Германии и почти одновременно переехали в Вену. Возможно, он и сейчас работает адвокатом. У него большие связи, он посоветует.

Грюны жили за рекой. Ингрид не видела их давным-давно, но смутно помнила адрес. План сложился такой: придет и спросит совета — через кого можно связаться с американским посольством. Конечно, он спросит — зачем? Хочет найти кузена своего отца. Нужно только возможно естественнее выразить удивление, когда Грюны скажут, что ничего о нем не слыхали. Ингрид была уверена, что ее просьба не вызовет подозрений, сейчас так модно искать американских родственников. Даст понять, что ее интересует наследство.

Все получилось, как и предполагала Ингрид. Приятеля отца она застала в саду — возился с яблонями. Узнал не сразу, потом обрадовался. Угощал свежей малиной. Грюн всегда гордился своим садом. Ингрид осторожно перешла к интересующей ее теме.

Грюн одобрил идею Ингрид — надо найти дядю и, если удастся, поехать к нему в Америку. Конечно, сначала надо обеспечить связи в посольстве. Может быть, следует кого-то заинтересовать материально. Для начала Грюн порекомендовал Ингрид обратиться к его знакомой — фрау Шенбрун. Она с мужем держит фотографию, у нее есть приятели в американском посольстве.

Старый адвокат тяжело поднялся с плетеного кресла, принес из дома записную книжку, нашел адрес фотоателье Шенбрун. Поболтав еще немного, Ингрид распрощалась.

В понедельник она не пошла на работу. Позвонила из автомата, сказала, что нездорова.

Фотография Шенбрун находилась в центре. Ингрид поехала туда с утра, рассчитывая, что в это время там будет меньше посетителей. Оказалось, что в этой самой фотографии она фотографировала зимой Елену. Есть отличный повод посетить фотографию. Для начала она попросит сделать еще полдюжины открыток.

Слащаво предупредительная, с какими-то ищущими, прилипчивыми глазами, фрау Шенбрун не понравилась Ингрид. Безвкусное платке с плечами, задранными к самым ушам, в крупных лиловых цветах. На дряблой шее бархотка с зеленым кулоном. Челка, зачесанная в сторону, и подкрашенные, выбритые до синевы брови, намалевана, как дешевая кукла.

Вскоре первое неприятное впечатление улеглось: хозяйка ателье умела подладиться к своим клиентам.

Посетителей действительно почти не было. Фрау Шенбрун вопросительно смотрела на Ингрид.

— Что будет угодно элегантной даме?

Ингрид ответила.

— Жаль, что дама не помнит номера квитанции. Но это не трудно будет восстановить. Одну маленькую минутку! Найдем по книге…

Пухленький палец фрау Шенбрун забегал по строчкам. Совершенно верно, фрау Вайсблюм снималась перед рождеством. Негативы мы храним три года. Еще одну маленькую минутку! Найдем по книге…

Фрау Шенбрун вышла и вернулась с негативами…

— Снимок очень удачный, очень, — тараторила она. — Да, цвет сепии лучше всего. Дама имеет хороший вкус. Я и сама хотела предложить сепию… Платить сейчас ничего не нужно. Фирма доверяет клиентам. Надо вообще доверять людям, не так ли?.. Фотографии будут готовы дня через два, но лучше придите в четверг.

Обо всем было договорено, но Ингрид продолжала сидеть. Она не решалась приступить к делу. Однако надо, нельзя же ждать. Сейчас зайдет кто-нибудь в ателье…

— Фрау Шенбрун, у меня есть к вам еще одна просьба, только…

— Вы хотите сказать, чтобы это осталось между нами? — быстро поняла хозяйка. — Ну конечно! Давайте пройдем в ателье. Там никто нам не помешает, клиентов, как видите, нет.

Фрау Шенбрун задернула тяжелую портьеру. Ингрид села в кресло с круглой резной спинкой возле экрана и осветительной аппаратуры.

— Мне сказали, что у вас есть знакомые в американском посольстве, — начала Ингрид.

— Да… Господин посол не раз здесь фотографировался. Остался доволен. Очень приятный человек. Бывают и его сотрудники.

— Помогите мне встретиться с ними. Мне это очень нужно!..

— Мадам Вайсблюм имеет в виду деловое знакомство? — владелица ателье обращалась к своим клиентам на французский манер: мадам, мосье. — Или, может быть, мадам желает…

— Нет… Собственно говоря, да… Я бы хотела, — Ингрид запнулась. — Мне нужно навести справки о моем родственнике.

Фрау Шенбрун насторожилась…

— Простите, — прислушиваясь, сказала она. — Там, кажется, кто-то позвонил.

Хозяйка ателье исчезла. Она задержалась несколько дольше, чем нужно было для того, чтобы выяснить, кто пришел. Ингрид не придала этому значения. Фрау Шенбрун вернулась, и они продолжали разговор.

Что произошло дальше, Ингрид узнала только сейчас из обвинительного заключения. Чиновник прочитал:

— «Свидетельница Марта Шенбрун, владелица фотоателье, показала: В понедельник 28 июля 1941 года, примерно около двенадцати часов дня, к ней в ателье явилась обвиняемая Ингрид Вайсблюм. Вела она себя подозрительно, была чем-то взволнована и долго не уходила. Заказав фотографии, она неуверенно попросила свидетельницу познакомить ее, Ингрид Вайсблюм, с кем-либо из сотрудников американского посольства. Первоначально она заявила, что хочет найти своего родственника, уехавшего в Америку.

Поведение обвиняемой Ингрид Вайсблюм показалось свидетельнице подозрительным, и она под предлогом того, что кто-то звонит, вышла в соседнюю комнату посоветоваться с племянником мужа — Германом Штубе.

Допрошенный Герман Штубе, студент теологического факультета Венского университета, подтвердил показания свидетельницы Марты Шенбрун и заявил, что он рекомендовал свидетельнице продолжить начатый разговор. Сам он, студент теологического факультета Герман Штубе, прошел другим ходом в ателье и, укрывшись за портьерой, мог слышать весь дальнейший разговор. Незнакомая женщина, которую он позже опознал по фотографии, сообщила фрау Шенбрун, что ей нужно сообщить в посольство важные сведения, касающиеся производства военного завода. Фрау Шенбрун для вида одобрила поступок обвиняемой и попросила ее зайти вечером следующего дня. Она обещала что-нибудь предпринять. После того как Ингрид Вайсблюм ушла, Герман Штубе, студент теологического факультета, немедленно явился в полицию и заявил обо всем происшедшем.

На следующий день вечером обвиняемая Ингрид Вайсблюм была арестована сотрудниками гестапо около фотоателье свидетельницы Марты Шенбрун.

Таким образом, хотя обвиняемая Ингрид Вайсблюм и отказалась давать объяснения во время следствия, свидетельскими показаниями и материалами дела неопровержимо установлено, что она, подсудимая Ингрид Вайсблюм, узнав (от кого, следствием установить не удалось), что на заводе «Геринг-верке» производится секретная продукция, пыталась в преступных целях передать эти сведения сотрудникам американского посольства.

Несмотря на то что сведения, полученные обвиняемой Ингрид Вайсблюм, оказались ложными, так как на заводе «Геринг-верке» никаких подводных танков не производится, тем не менее обвиняемая Ингрид Вайсблюм должна нести ответственность за подготовку к государственной измене против германской империи».

Ингрид слушала обвинительное заключение, преодолевая охватившую ее усталость. Так, значит… ее выдала фрау Шенбрун! Перед глазами встало лицо с плоскими дряблыми щеками и воровато-услужливыми глазками… Но как же так? Значит, все это напрасно, все это… Значит, ее ввели в заблуждение там, в сквере на Леопольдберге. Не было и нет никаких подводных танков! В обвинительном заключении так и написано: сведения оказались ложными… Боже мой, боже мой!..

Ингрид опустила голову на обессиленные руки и закрыла глаза. Потом в утомленном сознании пронеслось: откуда они знают, что разговор шел о «Геринг-верке»? В фотоателье она не говорила об этом. Не сказала ни слова. Что-то подсказывало ей: не надо раскрывать все до конца. И подводные танки! О них она тоже не говорила. Может быть, донес швейцар из американского посольства? Нет, она говорила в приемной, и швейцар не мог слышать. Значит, сотрудник посольства. Неужели он?! Боже мой, как все это понять… Как она одинока, как устала! Что теперь будет?..

— Распишитесь, что ознакомились с обвинительным заключением, — голос чиновника донесся издалека. Безвольным движением взяла перо… Все равно, лишь бы сейчас ее оставили в покое. Чиновник сказал: — Поставьте дату.

— Какое сегодня число?

— Шестнадцатое ноября.

Ингрид не могла удержаться от возгласа удивления. Неужели почти четыре месяца, как она здесь!

Чиновник еще раз взглянул на сидевшую перед ним женщину. Совершенно другое лицо, оно изменилось за несколько последних минут — постаревшее, серое. Странный человек! Чиновник вызвал конвоира и приказал отвести арестованную в камеру.

Судя по заключительному листу матриц, лежавших перед Леонардом Крумом, через неделю после того, как подсудимой Ингрид Вайсблюм вручили обвинительное заключение, состоялось заседание фольксгерихтхофа в Вене. Заседание, длившееся всего двадцать минут, было закрытым — при рассмотрении дела присутствовали судья, прокурор и обвиняемая. Фольксгерихтхоф вынес свое заключение. Приговор начинался словами:

«Рассмотрев дело подсудимой Ингрид Вайсблюм, обвиняемой в подготовке государственной измены, суд определил:

Следствием и рассмотрением настоящего дела установлено, что обвиняемая Ингрид Вайсблюм в преступных целях пыталась передать противнику сведения, составляющие государственную тайну империи.

Суд установил, что танков-амфибий на данном заводе не строили и вообще их производство не представляет государственной тайны. Это могло бы послужить основанием для смягчения приговора обвиняемой, но суд не видит оснований использовать эту возможность. Подсудимая отказалась отвечать на суде и на следствии и проявила себя явным врагом национал-социализма.

Исходя из этого, суд расценивает действия подсудимой как подготовку к государственной измене, и поэтому она должна быть наказана пятнадцатью годами тюремного заключения».

Леонард Крум в раздумье опустил последний лист матрицы, металлически жесткий и тусклый.

Юридический казус!.. Нет, не то — юридический произвол. Он, адвокат Крум, легко бы опроверг несостоятельность этого приговора…

Однако почему же, осужденная фольксгерихтхофом на пятнадцатилетнее заключение, Ингрид была потом приговорена к смерти? Что еще она совершила? Почему ее судили еще раз вместе с некой группой антифашистов? Леонард Крум пока не мог ответить ни на один из этих вопросов.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СЕНСАЦИЯ МНОГОЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ

1

«Ди роте капелле»… «Красная капелла» — так назвали группу антифашистов-подпольщиков сами гестаповцы — таинственную организацию, существовавшую в нацистской Германии. О ней заговорили только через несколько лет после разгрома фашистского рейха. Вдруг словно прорвалась плотина — о подпольщиках писали в газетах; часто сбивчиво и разноречиво, передавали по радио как о сенсации, несмотря на то что события, о которых писали репортеры, имели уже десятилетнюю давность. На обложках иллюстрированных журналов появились фотографии людей, давно ушедших из жизни. Авторы статей выдавали домыслы за действительность, наветы — за правду, стараясь найти ответы на многие недоуменные вопросы в личной жизни погибших.

Сообщения об антифашистской организации приобретали все более детективный характер и на какое-то время затмили все другие сенсации — то, что Гитлер вдруг будто бы объявился в Южной Америке, что Мартин Борман — его правая рука — сделал якобы себе пластическую операцию, стал неузнаваем и теперь свободно разгуливает по городам Западной Германии.

Адвокат Крум тоже, конечно, кое-что слышал о подпольщиках, но, занятый повседневными неотложными делами, не задерживал своего внимания на сообщениях, случайно прочитанных на ходу, в трамвае по пути на очередное судебное заседание.

И вот теперь Крум начал заново перечитывать все, что было написано о берлинских антифашистах. В читальне на его абонементе числились десятки журналов, комплекты газет с крикливыми заголовками, снабженными многоточиями, с восклицательными и вопросительными знаками. Каждое утро адвокат приходил в читальный зал, выбирал уединенный столик и погружался в работу. Читая страницу за страницей, Крум изучал материалы с единственной целью — найти упоминание об Ингрид Вайсблюм или ее муже, осужденных по одному из процессов.

А процессов таких было много. В разгар войны, как утверждали газеты, гестапо арестовало несколько сот человек, причастных к этой организации. Начиная с декабря сорок второго года и почти весь сорок третий год в Берлине проходили закрытые судебные процессы. Что там происходило, было окружено глубокой тайной. Вплоть до капитуляции Германии, да и еще несколько лет спустя, в газетах не упоминалось ни одной фамилии подсудимых, не появилось ни строки о процессах антифашистов. В гитлеровские времена тайна этих процессов охранялась так строго, что даже в дни капитуляции нацисты не забыли уничтожить все следственные материалы этой организации, приравнивая их к другим документам, составлявшим государственную тайну «третьего рейха».

Конечно, в газетах было много вымысла — Крум это понимал.

Группу антифашистов называли то коммунистической организацией, связанной с советской разведкой, то сборищем авантюристов-романтиков из высшего немецкого общества. А бульварные издания были склонны считать, что в нее объединились люди далекие от политики, изменники, продавшиеся иностранной державе, занимавшиеся спиритизмом и составлением гороскопов. Впрочем, подобными утверждениями пестрели не только бульварные газеты, об этом писали и авторы наскоро состряпанных книг. Пойди разберись в такой путанице!

Коммунистическая организация?.. Нет, у Леонарда Крума такое предположение вызывало сомнения. Он разглядывал фотографии, лежавшие перед ним, читал поясняющие подписи под газетными иллюстрациями и все больше недоумевал.

Вот руководитель подпольщиков Харро Шульце-Бойзен, старший лейтенант военно-воздушных сил, человек из окружения Германа Геринга, ответственный сотрудник Люфтминистериум — министерства авиации. Могли быть коммунистом выходец из дворянской, монархистской семьи, так широко известной в Германии?! Дед Харро — адмирал фон Тирпиц прославился в кайзеровском военно-морском флоте. В начале века он в продолжение многих лет оставался бессменным морским министром императора Вильгельма Второго. В память о его заслугах крупнейший линкор, флагман военно-морского флота, построенный Гитлером, носил имя «Адмирал фон Тирпиц»…

И отец Харро — Эрих фон Шульце-Бойзен — работал в штабе оккупационных войск в Голландии, пользовался доверием Гитлера. А обер-лейтенанту Шульце-Бойзену протежировал Герман Геринг… Он знал Харро подростком, бывал в их семье, присутствовал на его свадьбе… Как же можно предположить, что Харро Шульце-Бойзен — коммунист. Полнейший абсурд!

С журнальной страницы на Крума смотрел молодой авиационный офицер с аристократической внешностью. Жизнерадостный, довольный, видно, судьбой. Он стоял в проеме распахнутых дверей загородной виллы, обхватив руками двоих детей — мальчугана и девчурку, прижавшуюся к его плечу. Окна веранды прикрывали густые заросли дикого винограда, на клумбах — цветы, девочка одета в легкое белое платьице.

А вот фотография жены Шульце-Бойзена. Звали ее Либертас. Молодая, очаровательная женщина с длинными волосами и челкой на лбу. Лицо капризной, избалованной и своенравной модницы. Либертас тоже происходила из старой аристократической семьи — родная внучка Филиппа цу Ойленбург унд Хертефельди, дальнего родственника Вильгельма Второго. И она тоже коммунистка? Ерунда! Но и ее ведь приговорили к смерти. Казнили одновременно с Харро Шульце-Бойзеном…

На той же странице — фотография Рудольфа фон Шелиа, немецкого дипломата, представительного, седовласого человека с породистым красивым лицом. Он тоже из кругов старой немецкой аристократии. Дед его был прусским министром финансов во времена Бисмарка.

Дальше фото Арвида Харнака — одного из видных сотрудников министерства экономики, крутолобого, коротко подстриженного человека, задумчиво глядящего сквозь стекла больших очков близорукими рассеянными глазами. Рядом его жена Милдрид Харнак со строгим иконописным лицом и гладко зачесанными волосами. О ней сказано коротко: литературовед и переводчик, американка немецкого происхождения.

Потом фотография Эрики фон Брокдорф, женщины средних лет с чувственным ртом, широко поставленными глазами и слегка выступающими скулами. Под фотографией подпись:

«Муж Эрики фон Брокдорф, офицер, сражавшийся на Восточном фронте, покончил самоубийством, узнав о том, что его жена приговорена к смерти».

Леонард Крум вдруг подумал: он ищет Ингрид Вайсблюм, зачем же тратить столько времени, изучая лица других осужденных, интересуясь их судьбой… Но он уже не мог с собой совладать. Его все больше захватывала жизнь этих людей.

В последнем ряду стояла фотография еще одной женщины, осужденной на казнь. Ильзе Штёбе. Ее фамилия ничего не говорила Круму. Но эту фотографию он рассматривал особенно долго. Вероятно, в журнале поместили любительскую фотографию Штёбе. Женщина лет двадцати пяти снята в профиль на фоне мрачных, крутых гор, уходящих далеко к горизонту. Она сидела явно над обрывом, хотя пропасти, разверзавшейся перед ней, не было видно. Ощущалась высота, на которой находилась женщина. В руке, опущенной на колено, она держала недоеденное яблоко и, задумавшись, глядела вниз, в долину, залитую светом. Белая блуза, с расстегнутым воротом, обтягивала ее плотную, спортивную фигуру. Рассыпанные темные волосы обрамляли смуглое лицо, одна черная прядь была отброшена в сторону резким поворотом головы или дуновением ветра. Как символичен был весь ее образ!

Крума поразило лицо Ильзы Штёбе: одухотворенное, почти фанатичное. Строгое и женственное. И этот задумчивый, обращенный внутрь себя взгляд…

На журнальной странице внизу еще раз перечислялись имена и фамилии приговоренных к смерти — одиннадцать человек. Их казнили по первому процессу 22 декабря 1942 года, через три дня после вынесения приговора, в канун рождества. Торопились… В Германии Гитлера в большие праздники казни не совершали…

Судя по сообщениям газет, лежавших перед Леонардом Крумом, подпольщики действовали долго, сложившись в организацию за несколько лет до войны. В начале войны с Советской Россией в ведомстве Гиммлера поднялся переполох. Было установлено, что где-то в рейхе работают тайные коротковолновые радиостанции, которые передают какую-то тщательно зашифрованную информацию.

В радиопеленгационных установках в разное время суток — днем и ночью — раздавался назойливый треск морзянки, в эфир уходили позывные сигналы из Берлина, Брюсселя, из оккупированной Франции, из нейтральной Женевы… Работало несколько неуловимых станций, и каждый раз они появлялись все в новых и новых местах. Радиопеленгационной службе не удавалось засечь эти коротковолновые передатчики.

Генрих Гиммлер, всесильный руководитель имперского управления безопасности, не раз вызывал начальника гестапо Мюллера, но глава тайной полиции рейха только беспомощно разводил руками.

Так продолжалось около года. В секретном досье гестапо с грифом «Гехейме фершлюс захе»[1] за это время накопилось много радиоперехватов — копий тайных передач, которые удалось записать полностью. Это не считая еще сотен оборванных кусков шифрограмм, перехваченных радиопеленгационной службой.

2

В одном из мюнхенских иллюстрированных журналов Крум прочитал статью, рассказывающую о том, с чего началось разоблачение «Красной капеллы».

После неудач, постигших гитлеровскую армию под Москвой, немецкому командованию вновь, казалось бы, сопутствовала военная удача. Германские войска на Восточном фронте с боями успешно продвигались вперед — к Сталинграду на Волге, к предгорьям Кавказа, чтобы захватить нефтеносные районы русских, а потом идти дальше — в Индию на соединение с японскими войсками. Успехи Гитлера достигали кульминации. В марте сорок второго года уже в который раз Гитлер пообещал, что наступающим летом русские армии будут уничтожены окончательно…

С Восточного фронта шли поезда с отпускниками. Солдат встречали торжественно — с цветами, оркестрами. На перроне берлинского вокзала у Фридрихштрассе к подходящим поездам подбегали стайки девушек из гитлерюгенд, принарядившиеся медицинские сестры в крахмальных наколках, они держали в руках термосы с горячим кофе, подносы с пирожными и стопками бумажных стаканчиков. Военные полицейские с завистью поглядывали на Железные кресты, украшавшие кители фронтовиков.

В один из знойных майских дней 1942 года к перрону вокзала на Фридрихштрассе подошел очередной «урляуберцуг» — поезд отпускников. Вагоны, замедляя ход, еще катились вдоль платформы, а нетерпеливые пассажиры уже выскакивали на перрон и, весело перекидываясь шутками, устремлялись к выходу. Здесь были военные, получившие отпуск в поощрение за добросовестную службу, были раненые, отпущенные из госпиталей, солдаты, получившие «бомбенурляуб» — краткосрочные отпуска по поводу того, что их жилища были разрушены налетами британской авиации. На перроне стоял шум и гомон. Загорелые солдаты, нагруженные тугими ранцами с притороченными к ним одеялами, с перекинутыми за плечо винтовками шагали мимо улыбающихся девиц из гитлерюгенд, которые протягивали им стаканчики с горячим кофе. Но руки солдат были заняты. Кроме личные вещей каждый из них тащил объемистый, сверток с продуктами — деликатесами и спиртным — подарок, преподнесенный им в поезде от имени фюрера.

— Потом, потом, мышки! — отшучивались солдаты. — Отложим до вечера… Мы предпочли бы что-нибудь покрепче — коньяк и поцелуи!

Иные отпускали более смачные шутки.

Толпа отпускников поредела, и на платформе стало совсем свободно. Мимо полицейского фельдфебеля, совсем близко, едва не задев его тугим ранцем, прошел высокий солдат, загорелый, с засученными рукавами, как все остальные. Он лениво козырнул фельдфебелю, тот обиделся.

— Послушай-ка, — иронически сказал он, — видно, сильно устаешь, когда приветствуешь старшего… Ты понял меня?

Солдат не обратил внимания на слова фельдфебеля и, не обернувшись, прошел мимо. Это уж вконец рассердило фельдфебеля, и он остановил солдата.

— Как приветствуешь старших?! Отвык?..

Солдат невнятно пробормотал в ответ: «Вот надоел, уж лучше быть там, где стреляют!»

— Подтянись, когда с тобой разговаривают! Захотел в комендатуру? — рявкнул фельдфебель.

Но солдат продолжал небрежно стоять перед жандармом и безразлично глядел на его обтянутую сукном каску. В нескольких шагах виднелось маленькое помещеньице с надписью: «Дежурный офицер по вокзалу».

— Иди за мной! — рассерженно приказал фельдфебель и повел солдата к дежурному офицеру. Перед дверью он замедлил шаг, рассчитывая, что упрямый солдат одумается и козырнет как полагается, тогда его можно будет отпустить на все четыре стороны. Но лицо солдата-фронтовика сохраняло выражение сердитого упрямства. Жандарм пожал плечами и распахнул дверь.

За столом сидел дежурный обер-лейтенант, он молча взглянул на вытянувшегося перед ним солдата. Жандарм доложил, что произошло на перроне.

— В какой же воинской части так плохо воспитывают солдат? — спросил офицер, тоже не придавая особого значения этому пустячному инциденту.

— Старший стрелок Хельбрехт, третья рота двести одиннадцатого полка! — отрапортовал задержанный солдат.

— Как, как ваша фамилия? — насторожившись, переспросил дежурный офицер.

— Ганс Хельбрехт.

Жандарм, доставивший солдата, подумал: «Бывает же так — однофамилец нашего обер-лейтенанта…»

— Какого года рождения? — спросил офицер.

— Двенадцатого ноября девятьсот двенадцатого года.

Дежурный комендант поднялся из-за стола и вплотную подошел к задержанному.

— Вы сказали, что служите в двести одиннадцатом полку? — переспросил он.

— Так точно! В третьей роте…

На лице обер-лейтенанта отразилось сначала удивление, затем тревога, почти испуг.

Ганс Хельбрехт… Его младшего брата тоже зовут Ганс Хельбрехт… Та же дата рождения, тот же полк. Мать писала, что от Ганса вот уже два месяца нет писем с фронта. Он пропал без вести… Этот человек присвоил его документы. Зачем?

— Может, ты еще скажешь, что родился в Мерзебурге?! — медленно произнес Хельбрехт-старший и стал расстегивать кобуру. Но солдат успел его опередить: резким и сильным ударом в солнечное сплетение он свалил офицера и, бросив ранец, одним прыжком очутился за дверью. Офицер корчился на полу не в силах произнести слова. Жандармский фельдфебель бросился к нему, потом выскочил за солдатом, но тот был уже далеко — бежал вдоль перрона. Полицейский выхватил пистолет и сделал предупредительный выстрел. Солдат продолжал бежать. По радио передали команду: «Всем оставаться на своих местах! Всем оставаться на своих местах!» Поднялась стрельба. Кто-то упал ничком на платформе, кто-то забежал в вагон поезда, все еще стоявшего у платформы, другие остались на месте, выполняя команду, прогремевшую по радио. Растерянно стояли медсестры; опустив термосы с кофе, испуганно жались друг к другу побледневшие девицы. Достигнув края перрона, беглец спрыгнул на рельсы и помчался по шпалам, широко выбрасывая ноги, как бегун на спортивных соревнованиях. Теперь ничто не мешало стрелять по беглецу, и пули все чаще ударялись в шпалы, в песок, рикошетили рядом с бегущим.

Солдат бросался из стороны в сторону, вертел головой, стараясь найти лазейку в заборе, тянувшемся вдоль железнодорожного полотна, попробовал перемахнуть его. Но вдруг он начал тяжело припадать на одну ногу, сделал несколько шагов, круто повернул к забору, сделал попытку перелезть и рухнул на землю…

Когда подбежали жандармы, солдат был еще жив, с мертвенно-бледным лицом, он судорожно сжимал и разжимал руку, захватывая песок и щебень.

Военный врач оказывал раненому первую помощь, когда невесть откуда появившаяся закрытая машина подобрала арестованного, и автомобиль с включенной сиреной исчез в лабиринте берлинских улиц. Все произошло молниеносно. Перрон вокзала на Фридрихштрассе заполнился новыми пассажирами, и жизнь пошла своим чередом.

Солдата, выдававшего себя за Ганса Хельбрехта, доставили в контрразведку. Конечно, в гестапо сразу узнали о происшествии и доложили Гиммлеру. Тот ревниво и рассерженно спросил — почему же абвер[2] опередил тайную полицию в таком деле. Между абвером и управлением безопасности издавна существовало скрытое недружелюбное соперничество. «Конечно, — подумал Гиммлер, — Канарис уж не замедлит доложить фюреру…»

В тот день рейхсфюрер Гиммлер был на приеме у Гитлера и как бы между прочим спросил: какие показания дал задержанный на берлинском вокзале. Гитлер вообще ничего об этом не знал. Из абвера ему не доложили. Разразилась буря. Гитлер приказал вызвать адмирала Канариса. Шеф абвера подтвердил, что задержанный находится у него, но лежит без сознания и получить от него показания пока невозможно. Гитлер сказал: «Этот человек нужен нам живым, а не мертвым… Отправьте его в гестапо».

Теперь для Гиммлера было делом престижа выяснить все, что касалось «дела Хельбрехта». Когда арестованного везли в санитарной машине на Принц-Альбрехтштрассе, где помещалось имперское управление безопасности, раненый ненадолго пришел в себя. Сотрудник гестапо спросил: «Ты кто? Зачем приехал в Берлин?»

Раненый не ответил и снова потерял сознание.

За жизнь арестованного боролись лучшие врачи Германии. Они непрестанно находились у его изголовья, рядом с сотрудником гестапо, которому Гиммлер поручил вести следствие. В бреду раненый что-то невнятно бормотал, произносил отрывочные слова, и все это записывали на магнитофонную ленту. Четко он произнес лишь одну фразу, которую повторил несколько раз: «Перехожу на прием… Перехожу на прием, как слышите?»

Было очевидно, что арестованный — радист. Других сведений о нем получить не удалось. Раненый умер на четвертые сутки, так и не приходя в сознание.

Криминальному советнику Панцингеру удалось проследить путь «Ганса Хельбрехта», якобы возвращавшегося с Восточного фронта. Солдат-отпускник ехал из Польши, в поезд сел в Лодзи. За день до этого в районе Лодзи было отмечено появление самолета противника, который ночью сбросил парашютиста. Обнаружить его не удалось. Быть может, это и был «Ганс Хельбрехт».

Среди документов, найденных в куртке радиста, лежало письмо матери Ганса Хельбрехта, отправленное из Мерзебурга на фронт. Письмо оказалось подлинным, и вообще легенда, разработанная для тайного агента, звучала весьма убедительно. Кто бы мог предвидеть, что сразу же на вокзале Фридрихштрассе в Берлине разведчик столкнется лицом к лицу с тем единственным человеком, которого ему больше всего следовало опасаться в Германии, — с обер-лейтенантом Хельбрехтом, родным братом немецкого пехотинца, документами которого он воспользовался…

На конверте из Мерзебурга криминальный советник Панцингер обнаружил какое-то неясное, полустертое слово, написанное жестким графитовым карандашом. Всего несколько букв: Стеве… Штове… Штеве, может Штёбе… Несомненно, это была какая-то фамилия, фамилия человека, которого необходимо теперь было найти. Поиски длились много недель и в конце концов привели к Штёбе, Ильзе Штёбе. Ее фамилию нашли в списках немецких журналистов, работавших в Польше перед войной. Журналистка Штёбе корреспондировала из Варшавы, дружила с немецким дипломатом Рудольфом фон Шелиа, продолжает поддерживать с ним какие-то отношения и теперь. За Ильзой Штёбе, возглавлявшей рекламное бюро косметической фирмы в Дрездене, да и за дипломатом фон Шелиа установили негласное наблюдение.

Обо всем этом было написано в мюнхенском иллюстрированном журнале, который с интересом читал Леонард Крум. Но в других изданиях преподносилась иная версия: тайный радист появился в Германии уже после того, как Ильза Штёбе была арестована. На ее квартире устроили засаду, и в эту западню попал якобы другой радист.

Существовало и еще одно предположение. Где-то в Брюсселе, еще в сорок первом году, гестапо напало на след неизвестной подпольной организации. Тогда удалось арестовать радистку, захватить большую шифрованную переписку, но прочитать ее не могли. Радистка не хотела выдавать тайну радиосвязи. Даже под пытками она не произнесла ни одного слова. Ее казнили, а неразгаданные тексты много месяцев пролежали в гестапо, ожидая своего часа. Вернулись к ним через полтора года, когда удалось определить ключ к шифру, и в старых донесениях нашли адрес, фамилию обер-лейтенанта Шульце-Бойзена.

Сообщения в газетах были противоречивы, но не имели никакого отношения к Ингрид Вайсблюм, судьбу которой хотел установить адвокат Крум.

Отчаявшись в своих попытках, адвокат решил попробовать другое: ведь должны сохраниться свидетели трагических событий — судьи, защитники, прокурор, тюремный священник, которые, несомненно, общались с осужденными, был, наконец, палач, совершавший казнь; может, остался кто-то из подсудимых. Для Леонарда Крума не имело значения, с кем именно он станет разговаривать — с судьями или осужденными, с защитником или обвинителем, главное было установить факты, последовательность событий, отношение к ним Ингрид Вайсблюм. И адвокат Крум начал искать людей, причастных к процессу организации, именуемой в гестапо «Красной капеллой».

3

Прежде всего надо найти судью или прокурора. Говорили, что Манфред Редер, генеральный прокурор военно-воздушных сил, был главным обвинителем на процессах. Сейчас он в американской тюрьме, чуть ли не в Штраубинге. Значит, встретиться с ним невозможно. Но Крум вспомнил: где-то промелькнуло сообщение, что дочь Редера собрала «обширный материал», подтверждающий, что отец ее не имел отношения к преступлениям нацистов. Дочь прокурора намерена передать все документы американским властям и добиться освобождения отца.

Вскоре адрес дочери прокурора лежал в портфеле Леонарда Крума. Он решил, что писать ей не станет, надо встретиться лично. Кто знает, как воспримет она письмо незнакомого человека. При встрече с глазу на глаз всегда труднее уклониться от разговора.

Утренним поездом Крум приехал на маленькую глухую станцию где-то в долине Рейна и не без труда нашел домик, обнесенный невысоким кирпичным забором. Он позвонил у калитки. Из микрофона, вмонтированного в стену рядом со звонком, послышался женский голос:

— Кто здесь?

— Адвокат Крум.

— Что вы хотите?

— Мне нужно встретиться с фрейлейн Редер.

Загудел зуммер автоматического замка, и калитка открылась. Адвокат прошел по каменной садовой дорожке, поднялся на крыльцо, где его встретила некрасивая белокурая девушка в синем кухонном фартучке, аккуратно причесанная, с сомкнутыми подкрашенными губами и настороженно смотрящими из запавших орбит глазами.

Она провела адвоката в гостиную, предложила кресло и сама выжидающе присела напротив.

— Меня интересует работа вашего отца, прокурора Манфреда Редера, — сказал Крум. — Может быть, через него мне удастся выполнить поручение моих клиентов. — Крум решил не раскрывать до конца цели своего визита.

— Но отец больше не работает прокурором… Благодарение богу, недавно его выпустили из тюрьмы, и теперь все это в прошлом.

— Значит, я мог бы с ним встретиться?

— Нет, отец отдыхает в Бад Зальцуфене, он столько пережил за эти тяжелые годы.

— Вероятно, он вам обязан своим освобождением… Я слышал, вы много сделали для отца. Помогите теперь и мне.

Девушка впервые улыбнулась, ей польстили слова адвоката Крума.

— Но чего это стоило! — воскликнула она. — Сколько пришлось пережить, разделяя послевоенную судьбу беженцев. Несчастье нации назвали возмездием. Фергельтунг![3] — как ненавистно мне это слово. Разве я виновата, что отец был обвинителем на процессе? И он тоже не виноват! Если бы не отец — обвинителем стал бы кто-нибудь другой…

— Вы затрагиваете очень сложный вопрос о степени ответственности людей, причастных к трагическим событиям, — осторожно возразил Крум. — Процесс тоже называли возмездием, там погибли люди, которых обвинял ваш отец…

Девушка насторожилась. Она была уверена в своей правоте. Подумала — не собирается ли этот незнакомец снова обвинять ее отца?!

— Ну и что же? — сказала она. — Одна несправедливость не должна вызывать другую… Для меня отец — прежде всего человек, которого я люблю. Я обязана была сделать все, чтобы избавить его от несправедливой участи. Разве это не так? После войны я искала отца всюду, до тех пор, пока не нашла его за колючей проволокой в лагере военнопленных. Какая разница, кто сидел там прежде — антифашисты или русские пленные. Теперь там сидят те, кого называют нацистами. Жестокость остается жестокостью. Пленных окружала атмосфера ненависти, чуждой мне и непонятной. На четырех углах лагеря стояли вышки с пулеметами, а между рядами колючей проволоки расхаживали американские часовые, может быть английские или русские — не все ли равно. Они следили за тем, чтобы руки немецких женщин не могли протянуться через проволоку к рукам найденных ими мужей, чтобы руки детей не коснулись отцов. Среди детей находилась и я — мне не было и семнадцати лет. Повидаться с отцом мне не разрешили. Это было так жестоко! Разве я в чем-нибудь была виновата? Сколько лет я видела своего отца только во сне, да и еще вот здесь, — продолжала она, указав на развешанные по стенам гостиной фотографии.

На снимках Манфред Редер был запечатлен то в долгополой судейской мантии, то в полной военной форме с Железным крестом и какими-то орденами. За судейским столом он возвышался словно на троне, в своем высоком и резном кресле. Рядом висел снимок, сделанный на улице у гранитной трибуны: Редер стоял с вытянутой вперед рукой среди таких же, как он, неистово орущих людей, вскинувших руки в нацистском приветствии. А вот фотография, где Редер произносит речь в суде, — видна скамья подсудимых, жандармы, судьи… У прокурора опять такое же неистово-ожесточенное лицо, как на снимке у гранитной трибуны.

Адвокат Крум не искал слов для возражений разволновавшейся дочери прокурора. К чему это делать? От нее сейчас многое зависит — она может помочь или отказать. Крум молча выслушал ее тирады.

— Потом я снова потеряла отца, — продолжала она. — Только через год узнала, что его перевели в Нюрнберг. Мы каждый день слушали, читали репортажи с процесса о фантастических преступлениях нацистов.

Я обивала пороги кабинетов, каких-то приемных — у кого я только не была! — дошла до профессора Кемпнера. Мне сказали — Кемпнер немец, работает обвинителем в международном суде, он поможет. При Гитлере Кемпнер уехал в Америку, принял американское подданство, а после войны вернулся назад. Но все равно — немец. Я так рассчитывала на него… Вы знаете, что он ответил, когда я попросила разрешить мне свидание с отцом? Сначала спросил: не нацистка ли я сама — и упрекнул, почему в свое время не повлияла на своего отца. Я сказала: «Господин профессор, тогда мне было четырнадцать лет, я состояла в нацистской организации немецких девушек и не знала, что такое «Ди роте капелле».

Профессор Кемпнер разговаривал со мной в приемной следственной тюрьмы на Лертерештрассе, двенадцать. Если вы знаете Нюрнберг, это ближе к Фюрту. В тюрьму я пришла с цветами, думала, что мне разрешат увидеть отца. Букет выпал из рук, когда Кемпнер отказал мне в свидании… Я вышла в слезах, была в отчаянии, остановилась на тюремном крыльце, не зная, куда идти. Я все еще не знала, что такое «Ди роте капелле», за что страдает отец. С тех пор стала собирать газетные вырезки, журнальные статьи, фотографии.

С отцом мне все же удалось встретиться — мы разговаривали полчаса, под наблюдением американца из военной полиции, но он не мешал нам. Я узнала, где хранятся записки и военные дневники отца, которые он спрятал перед арестом. Отец одобрил мои намерения. Я собрала все, что могла, и теперь, когда кончились его мытарства, отец готовит книгу воспоминаний. Русские требовали объявить отца военным преступником, но американцы этого не допустили. Вы же знаете, они относятся к нам все же не так, как русские.

— Ну, а как же с моей просьбой? Поможете ли вы мне найти людей, которые меня интересуют? — спросил Крум, терпеливо выслушав пространный рассказ дочери прокурора.

— Я не возражаю, — ответила она, помедлив, — напишите мне их фамилии, но я не знаю, как на это посмотрит отец. Он вернется дней через десять. Может быть, вам лучше поговорить с ним…

Крум возвращался домой, погруженный в раздумье, вызванное разговором с дочерью прокурора. В купе вагона он ехал один, и никто не мешал ему думать. Конечно, в голове девушки много тумана, неразберихи, но, слушая ее, он моментами становился в тупик. Теперь Крум мысленно с ней спорил, искал аргументы, искал убедительные доводы, способные опровергнуть ее утверждения. Фергельтунг! — сказала она. Начальной буквой этого слова Гитлер назвал секретное оружие «Фау-1» и «Фау-2» — снаряды, которые бросал на Лондон. И «фаустпатроны», прожигавшие русские танки, — тоже были фергельтунг. Возмездие, за что? «Ей все равно! А мне? — вдруг подумал Крум. — Разве мне не безразлично, кого судят и за что? Не все ли мне равно, по какому поводу обращаются ко мне клиенты? Платят — и ладно. Мои симпатии сейчас на стороне Ингрид Вайсблюм, но выступать я собираюсь против нее. Буду поддерживать псевдозаконные притязания человека, основанные на юридическом крючкотворстве. Юридический казус!.. Но кроме казуса есть еще людские судьбы, стоящие за ним…»

Фрейлейн сказала: если не отец, то кто-нибудь другой стал бы обвинять на процессах и добился бы таких же результатов. Все было решено заранее! Крум задумался — а мог бы он поступить так же? Нет! Эта мысль затрагивала чувство его достоинства. А профессиональная честность, совесть… Ведь это соучастие в преступлении, если говорить юридическим языком!

Домой Крум возвратился в подавленном настроении.

— Ты нездоров, Леонард? У тебя что-то случилось? — встревожилась жена.

— Нет, Мари, ничего… Я просто много думал сегодня, думал — могут ли существовать обстоятельства, способные заставить человека идти против собственной совести…

4

Прошло десять дней, и Крум снова отправился на маленькую, глухую станцию. Размышления, одолевавшие его после разговора с дочерью прокурора, улеглись, и он спокойно шагал через холмистые поля к одинокой вилле у дороги. Позвонив у калитки, он услышал в микрофоне, прикрытом бронзовой сеткой, резковатый мужской голос. Крум назвал себя, и калитка открылась под журчащее гудение зуммера.

Манфред Редер сразу приступил к делу.

— Дочь говорила мне, что вас интересуют лица, проходившие по процессу «Красной капеллы». Я готов рассказать все, что помню, но при одном условии — в печати вы не должны использовать ни одного слова из того, что я расскажу.

— Разумеется, — согласился Крум.

Редер провел гостя в маленький кабинет, сел за письменный стол, предварительно достав с полки объемистую папку и положив ее перед собой. У бывшего прокурора Редера сохранился резкий и властный голос, не терпящий возражений. Это с первой минуты знакомства отметил для себя Крум. Перед Крумом сидел пожилой человек — высокий, сутулый, с нездоровым лицом и большим носом. Страшными были его глаза, запавшие, в глубоких орбитах, под которыми нависали темные, набрякшие складки.

«Боже мой, — невольно подумал Крум, — не хотел бы я, чтобы такой человек когда-нибудь меня судил!..» Он невольно отвел глаза от лица бывшего прокурора Манфреда Редера.

Крум достал из портфеля блокнот и приготовился слушать.

— Все то, что вы запишете, — сказал Редер, — после разговора прочитаете мне…

Адвокат утвердительно кивнул головой.

— Это все мое достояние, — продолжал бывший прокурор и опустил раскрытую ладонь на папку. — Других средств к существованию у меня нет. Я, вероятно, остался единственным человеком, который располагает материалами «Красной капеллы». Я пишу книгу и не хочу, чтобы ее растаскивали у меня раньше времени. Вы меня поняли?

— Да, господин прокурор, если человек чем-то владеет, он должен извлекать из этого выгоду…

— Вот, вот!.. Именно извлекать выгоду… Вы меня поняли, господин… господин Крум? — Адвокат снова утвердительно кивнул головой. — Не станем больше говорить об этом: вы мне заплатите какую-то сумму по вашему усмотрению, хотя бы за то, что я трачу время на разговор с вами… Ну, предположим, по двадцать пять марок за справку на каждого человека. Не дорого?

Крум снова кивнул. Он предпочитал молчать, боялся — если заговорит, может наговорить дерзостей этому человеку. Только подумал: «Как только язык повернулся сказать такое — по двадцать пять марок за каждого, приговоренного им к смерти».

— Моих клиентов интересуют только двое — Ингрид Вайсблюм и Клаус Герцель… Ваша дочь, вероятно, говорила об этом…

— Да, да… Имейте терпение. Я, может быть, вспомню о них… Я не могу говорить обо всех, их было много. Если бы вам потребовались на всех справки, я стал бы богатым человеком, — жутко пошутил Редер. — Представьте себе, по двадцать пять марок за каждого!.. Но за общие разговоры я не возьму с вас ни одного пфеннига… Я не стану рассказывать о следствии, которым я не занимался. Мне передали готовые материалы — тридцать томов вместе с обвинительным заключением. Теперь их больше не существует, все уничтожено, но у меня сохранились черновые записи, которые я делал, готовясь к процессам.

Давайте начнем с главных подсудимых, чтобы вы представили себе, что это были за люди… Их было трое — Харнак, Кукхоф и Шульце-Бойзен. Я бы начал с последнего, с обер-лейтенанта Шульце-Бойзена, который играл первостепенную роль: да, да — первостепенную роль в нелегальной организации. Прежде всего я должен сделать несколько общих замечаний: подпольную организацию мы называли коммунистической, но уже с самого начала для меня стало ясно, что все это не совсем так. Конечно, подсудимые находились под влиянием красных, но это были люди самых различных взглядов и убеждений. Основное ядро составляли интеллигенты и еще группа военных, не связанных с коммунистами. Буду оперировать цифрами: из семидесяти пяти главных обвиняемых (я называю главными тех, кого приговорили к смерти) среди них почти половина имели университетское образование. Здесь были художники, писатели, дипломаты, журналисты, скульпторы, были ученые, инженеры, экономисты. Многие из них принадлежали к высшему, я бы сказал — аристократическому обществу и занимали ответственные посты в имперских учреждениях. Эти люди стали противниками существовавшего режима, боролись против фюрера! В обвинительном заключении так и было сказано. — Редер порылся в папке и прочитал: — «Доктор Харнак и обер-лейтенант Шульце-Бойзен сумели объединить вокруг себя в Берлине представителей различных слоев общества, которые не скрывали своих взглядов, враждебных государству. Их отношение к национал-социалистскому строю было отрицательным. Своей пропагандой они пытались завербовать лиц из среды ученых, полиции, армии, художников…»

Вот что представляла из себя эта организация. Главари ее были неопытными конспираторами, они совершали много ошибок, и тем не менее заговорщики полтора года — с первого дня войны с Россией — поддерживали прямую радиосвязь с Москвой. Подумать только! Они передавали туда наши государственные, военные, экономические тайны… Как только началась война на Востоке, по всей Германии и в других странах, оккупированных германской армией, вдруг заговорили тайные коротковолновые станции. Откуда они только взялись! До конца сорок второго года с ними ничего нельзя было поделать. Вот, например, Ильза Штёбе, связанная с дипломатом Рудольфом фон Шелиа, она одна причинила нам столько вреда… Свою обвинительную речь на первом процессе я так и начал. — Редер опять порылся в бумагах, величественным жестом поднял листок и продекламировал: — «Ужас должен охватить каждого при мысли, что враг знал тайны Германии…»

Это было удачное выступление, оно произвело впечатление! — мечтательно заговорил Редер. — Я выступал в зале имперского военного суда на Шарлоттенбургштрассе. О моей речи доложили фюреру… Да, это было так — враг проник в тайны империи.

Забыв, что он уже не главный прокурор, а всего лишь недавний заключенный нюрнбергской тюрьмы, Манфред Редер повысил голос, появились интонации, которыми он модулировал в зале имперского военного суда: Редер сделался удивительно похожим на свое давнее фото у гранитной трибуны во время фашистского митинга. Его лицо выражало такую же, как там, исступленную одержимость. Он вспыхнул и тут же погас, опять заговорил тихим, скрипучим голосом.

— Что касается обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, я всегда не переставал удивляться, как мог такой человек оказаться во главе организации, выступавшей против режима и против фюрера немецкого государства. Всем были известны связи его семьи с рейхсмаршалом Герингом. Господин Геринг лично приказал взять Шульце-Бойзена на службу в министерство военно-воздушного флота…

Редер сокрушенно закачал головой, он весь был в прошлом и видел в адвокате Круме человека, с которым может поделиться воспоминаниями.

— Но, как я слышал, — Крум перебил бывшего прокурора, — вы обвиняли подсудимых не только в государственной измене, обвиняли их в разврате, в бытовой нечистоплотности, в продажности и других аморальных делах?

— О да! — с готовностью подтвердил Редер. — Таковы были указания, так приказал фюрер. Заговорщиков надо было представить аморальными людьми, нарушавшими господни и человеческие законы… Не знаю, так ли это было, но какое это имеет значение! Большинство из них были семейными людьми. Тот же Шульце-Бойзен или Арвид Харнак. Их арестовали вместе с женами, которые также поплатились за свои преступления…

— Скажите, господин Редер, — спросил адвокат Крум, — а среди подсудимых были еще супружеские пары?

— Конечно!.. Кроме Харнака и Шульце-Бойзена были поэт Кукхоф и его жена фрау Маргарет, скульптор Курт Шумахер, супруги Коппи, семья Эмиля Хюбнера. Впрочем, это был уже старый, восьмидесятилетний человек…

— Ну, а супруги Герцель — Ингрид и Клаус? — Леонард Крум старался перевести разговор на то, ради чего он приехал к Манфреду Редеру. Его все больше раздражала самонадеянная болтовня бывшего прокурора.

— Нет… Я думал, что, может быть, вспомню… Знаете, в разговоре всегда одно цепляется за другое. Хорошо помню только тех, кого судили на первых процессах. Ведь многих судили и без моего участия. Я только наблюдал за ведением дела. На главных же процессах судили человек шестьдесят — семьдесят, может быть, несколько больше, точно не помню…

— И всех, кто сидел на скамье подсудимых, обвинили в связи с советской разведкой! Были для этого юридические доказательства? Вы же говорили, что многие даже не знали, что они были связаны с русскими…

— Какие там могли быть доказательства! — Редер снисходительно посмотрел на адвоката, удивляясь его наивности. — Перед процессом меня пригласил фюрер, он сказал: «Для вас, господин Редер, подозрение должно быть уликой… Вместе попались, вместе должны и отвечать…» Для меня приказ фюрера был главным доказательством.

— Сколько же человек осудили на этих процессах? — спросил Крум. — Хотя бы на главных процессах.

— Я же и говорю — всех, кто попал на скамью подсудимых. Из них к смерти приговорили человек шестьдесят — семьдесят.

— И вы, господин Редер, потребовали для всех смертной казни?! В том числе для женщин… Вы не чувствуете сейчас угрызений совести, господин Редер?

Леонард Крум больше уже не мог сдерживать негодования. Редер с удивлением вскинул глаза на собеседника, уставился на него большими каштановыми зрачками.

— Мне задавали такой вопрос, когда я сидел в тюрьме… Что значит угрызение совести? Я только выполнял служебные обязанности. К тому же потребовать — еще не значит приговорить человека к смерти. Это решали судьи… Они отвечают перед законом и государством за справедливость своих приговоров. Я знаю судью Резе, который вынес больше двухсот смертных приговоров. Он судил по законам, существовавшим в Германии при Гитлере, и американские власти признали господина Резе невиновным… Чего же вы от меня хотите?

— А если само государство и его законы были основаны на беззаконии? Мертвые не могут себя защитить… Я адвокат и по долгу своей профессии, по долгу честного человека обязан это сделать… Хотя бы для того, чтобы наказать виновников их смерти… Обещаю вам это, господин прокурор! — Крум резко поднялся из кресла, дрожащими руками сунул в портфель блокнот, достал из бумажника деньги, бросил их на стол. — Я больше ничего вам не должен, господин обвинитель?

Не подавая руки Манфреду Редеру, он пошел к выходу.

— Вы… вы красный адвокат! — закричал ему вслед Редер.

— И вы потребовали бы для меня смертной казни! — бросил Крум, закрывая за собой дверь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ВАРШАВСКИЙ УЗЕЛ

1

В Варшаве ждали приезда нового германского посла. Агреман — согласие польского правительства на кандидатуру Гельмута фон Мольтке — дали охотно и своевременно, но посол почему-то задерживался в Берлине, и это вызывало всевозможные кривотолки.

Был на исходе пятый год режима «санации» («оздоровления») политического строя, установленного Юзефом Пилсудским после военного переворота, поддержанного фашиствующими элементами.

Польские «санаторы», как злые языки называли пилсудчиков, возлагали большие надежды на приезд известного немецкого дипломата. Назначение фон Мольтке связывали с предстоящими изменениями польско-германских отношений. А изменения ожидались значительные, многообещающие… «Дай-то бог!» — вздыхали владельцы пригородных дворцов в Вильнуве, Лазенках… Им вторили хозяева служебных кабинетов на Маршалковской, где разместились правительственные учреждения. «Санаторам» казалось, что они заключат выгодную политическую сделку, которая принесет барыши. Надо оздоровить Польшу, вернуть ей былое величие Речи Посполитой. А решение всех этих проблем, как и в старину, находится там, на востоке, и совсем не случайно старый бронзовый польский король, стоящий на варшавской площади, протягивает обнаженную саблю на восток, в сторону России…

Референты польского министерства иностранных дел в который раз перечитывали, изучали биографию Гельмута фон Мольтке, составляли, как гороскоп, справки о германском после, и получалось, что граф фон Мольтке именно та политическая фигура, которая нужна сейчас в Варшаве.

Граф Гельмут фон Мольтке происходил из старинной прусской военной семьи, которая из поколения в поколение поставляла крупнейших военачальников для германской армии. В минувшем столетии не было в Европе ни одной военной кампании, большой или малой войны, где в германской армии не выступал бы в руководящей роли представитель семейства Мольтке. И престарелый германский президент — фельдмаршал фон Гинденбург — всю жизнь поддерживал добрые отношения с семьей Мольтке. Он знавал еще Мольтке-старшего, патриарха прусского генерального штаба и соратника «железного канцлера» Бисмарка. Старый фельдмаршал покровительствовал и дипломату Гельмуту фон Мольтке-младшему; дружил с ним, был его духовным наставником, хотя разница в возрасте между Мольтке-дипломатом и президентом составляла чуть не полвека.

Взгляды фельдмаршала Гинденбурга хорошо знали в Варшаве: убежденный монархист, сторонник решительных действий против Советской России. Именно он, фельдмаршал Гинденбург, навязал Советам Брестский мир, он был вдохновителем немецкой интервенции на Украине… В польском министерстве иностранных дел не вызывало сомнений, что новый посол станет личным представителем германского президента, будет выражать его взгляды и убеждения.

К новому месту службы граф фон Мольтке прибыл только в половине декабря тридцатого года. Как раз незадолго до рождественских праздников. Приезд посла стал первостепенным событием в польской столице.

Курт Вольфганг, корреспондент и экономический обозреватель немецкой либеральной газеты «Берлинер тагеблат», уже второй год работал в Варшаве.

Среди многочисленных коллег-журналистов, представлявших по меньшей мере полтора десятка редакций и телеграфных агентств различных стран, точно так же как и среди чиновников немецкого посольства, Курт слыл знатоком экономических проблем послевоенной Европы. К нему частенько обращались за консультацией или советом. Кроме корреспондентских дел, Курт Вольфганг заведовал рекламным отделом. Коммерческая деятельность не занимала у Вольфганга много времени, основное свое внимание он уделял журналистике. Тем не менее дирекция концерна была удовлетворена работой способного экономиста. Курту же сотрудничество в химическом концерне давало дополнительный заработок, и, в отличие от значительной части корреспондентов, он жил если не на широкую ногу, то, во всяком случае, не экономя на мелочах…

Приезд нового посла вызвал большие разговоры в журналистских и дипломатических кругах, и, разумеется, Курт считал необходимым присутствовать на его встрече. Но как ни торопился Курт пораньше попасть на вокзал, он прибыл туда лишь к самому приходу поезда.

Накануне вечером, когда Вольфганг собирался спать, в его квартире зазвонил телефон. Курт снял трубку.

— Могу я попросить пана Поняковского? — спросил кто-то.

— Поняковский здесь не живет, — ответил Курт. — Вы, вероятно, перепутали номер.

— Извините…

Курт Вольфганг положил на рычаг трубку, но продолжал выжидательно стоять у телефонного столика. Через несколько секунд телефон зазвонил снова.

— Алло! — воскликнул Курт. Ответа не последовало, на той стороне провода повесили трубку. Послышались короткие, отрывистые гудки.

Понятно! Вольфганг давно поджидал приезда курьера. Наконец-то он появился! В условленное время он будет в ресторанчике «Кривой фонарь». Но как же быть с фон Мольтке? Берлинский поезд прибывает в Варшаву почти в то же самое время… Курт все же решил сначала повидаться с курьером.

Ресторанчик «Кривой фонарь» принадлежал пану Родовичу, семья которого — жена и взрослые дети — обслуживала посетителей. Вообще-то он носил другое название, но жители ближайших кварталов неизменно называли ресторацию «Кривой фонарь». Над входом действительно висел покосившийся железный фонарь, и хозяин намеренно не ремонтировал его вот уже несколько лет. Разговорчивый пан Родович любил рассказывать своим клиентам историю фонаря и каждый раз дополнял се новыми подробностями. Однажды подгулявшему завсегдатаю взбрело в голову подарить ресторанный фонарь своему, тоже изрядно выпившему, другу. Щедрый верзила встал на пустой ящик, потянулся к фонарю, но сорвался и повис на кронштейне. Подгулявший посетитель повредил себе ногу, стал требовать от хозяина деньги на леченье. Пан Родович платить отказался, но пообещал пострадавшему целую неделю бесплатно поить его пивом… Пан Родович внакладе не остался — ночное происшествие привлекло в его ресторацию многих новых клиентов.

Когда Курт Вольфганг, повесив в гардеробе пальто и шляпу, вошел в зал с тесными сводчатыми окнами, Пауль был уже там. Светловолосый, крутолобый Пауль всегда оставался незаметным и одновременно видел все, что происходит вокруг. Вот и сейчас он сидел у окна, беззаботно болтая с паном Родовичем, который рассказывал ему историю своего фонаря; Пауль мгновенно заметил появление Курта.

Курт сел за соседний столик, заказал кофе со сливками, сухое печенье, которым, помимо кривого фонаря, славился ресторан Родовича. Достал сигареты, вытянул ртом одну из пачки, чиркнул зажигалкой, прикурил… К нему подошел Пауль, извинившись, попросил огня. Курт тихо сказал:

— У меня мало времени — приезжает фон Мольтке. А нам нужно обстоятельно поговорить.

— Хорошо, буду ровно через две недели. Где встретимся?

— У меня на квартире… Среда, восемь вечера.

— Согласен. За четверть часа позвоню, пароль старый… Материалы есть?

— Да, как всегда, в гардеробе…

— Ну, до встречи!

Пауль раскурил сигарету, поблагодарил и отошел к своему столику. Это был, собственно, и весь разговор, из-за которого Курт рисковал опоздать на варшавский вокзал.

Через несколько минут Пауль, расплатившись, вышел из зала, надел пальто, на мгновение замешкался, снял с вешалки шляпу и прошел на улицу. Вскоре покинул ресторан и Курт Вольфганг. Он удовлетворенно взглянул на свою шляпу, смахнул с нее невидимые пылинки. Шляпа принадлежала Паулю — такого же фасона и цвета. Пауль ушел в шляпе Вольфганга, под подкладкой которой лежали материалы, нужные курьеру, прибывшему из Центра.

Оставив машину на привокзальной площади, Курт торопливо зашагал к перрону. Вскоре его высокая, сутуловатая фигура затерялась в толпе дипломатов и журналистов, встречающих германского посла.

На открытой платформе гулял холодный ветер, мела поземка, и под ногами ползли мутно-белые змейки, то замирая, то ускоряя свой бег при новом порыве колючего ветра. Встречающие поеживались от пронизывающего холода, дамы плотнее запахивали меховые шубки, притопывали славянскими сапожками, входившими в моду, мужчины старались поглубже засунуть замерзшие руки в карманы пальто.

— Ого, Курт, вы всегда знаете, в какой момент появиться! — воскликнул кто-то из журналистов, увидев Вольфганга. — Что касается меня, то я торчу здесь, как дежурный по станции. Дьявольски промерз и обязательно сегодня напьюсь, как только передам информацию.

— Зачем ждать, — усмехнулся Вольфганг. — Начинайте сейчас. Хотите? — Курт вытянул из кармана маленькую плоскую флягу, обшитую кожей, отвернул металлический колпачок и протянул приятелю. — Советую! Настоящий «Камю», — сказал он.

Фляга опустела быстро, охотников погреться нашлось немало.

— Господа, мы забыли оставить благородному Санта Клаусу, который принес нам этот чудесный нектар! — воскликнул последний, допив оставшийся на дне коньяк.

— Вы думаете, вам хватило бы канистры? — отшутился Вольфганг. — Не беспокойтесь, я заранее о себе позаботился.

— Что вы думаете, Курт, о графе фон Мольтке? Как-то он поведет себя? — спросил британский корреспондент, тот, что допивал последние капли «Камю». — Говорят, вы самый информированный человек в Варшаве.

— Я бы поставил вопрос иначе, — возразил Курт. — Как намерен себя вести фельдмаршал Пауль фон Бенкендорф унд фон Гинденбург? — Он назвал полное имя германского президента. — Все зависит от этого.

Берлинский поезд, замедляя ход, приближался к платформе. Разговор оборвался. Толпа колыхнулась, придвинулась к краю перрона. Вдоль платформы озабоченно пробежал Юзеф Бек — из министерства иностранных дел. Глядя на семенящего Бека, Вольфганг подумал: «Как удивительно точно походка определяет характер человека! Услужливый и суетливый…» Недавний разведчик, сотрудник польской «двуйки», Юзеф Бек энергично пробивал себе дорогу на дипломатическом поприще. Сейчас он спешно отдавал какие-то распоряжения подчиненным. Потом вдруг выпрямился, преобразился и степенно, преисполненный чувства собственного достоинства, зашагал к международному вагону. В зеркальном окне многие заметили лицо нового германского посла.

Представительный, со сдержанной улыбкой, Гельмут фон Мольтке сошел со ступенек вагона, поздоровался с первым советником, замещавшим его все это время в Варшаве, обменялся рукопожатием с Юзефом Беком, сказал ему несколько слов, которых Курт не расслышал. Подчеркнуто вежливо фон Мольтке поздоровался с представителями дипломатического корпуса — их церемонно представил ему первый советник. Невзирая на холод, посол стоял на перроне с обнаженной головой. Подняв шляпу, он поприветствовал остальных и сквозь расступившуюся толпу встречающих проследовал к легковой машине, сопровождаемый вспышками магния суетившихся перед ним репортеров.

Корреспондент агентства Рейтер, улучив удобный момент, спросил:

— Господин посол, что бы вы хотели сказать, вступив на польскую землю?

Фон Мольтке ответил заранее подготовленной и ничего не значащей фразой. Тем не менее его дипломатичная фраза появилась во всех газетах.

За неделю до рождества, после вручения верительных грамот, Гельмут фон Мольтке устроил в посольстве большой дипломатический прием, на который получил приглашение и Курт Вольфганг. Посол, стоя рядом с супругой, встречал в вестибюле гостей. Курт не был знаком с послом и, здороваясь, назвал свою фамилию.

— Курт Вольфганг! — воскликнул фон Мольтке. — Я уже слышал о вас в Берлине… Мне очень приятно передать вам привет от господина Теодора Вольфа. Надеюсь, мы будем с вами успешно сотрудничать…

Теодора Вольфа заслуженно считали первым публицистом в Германии. Он был главным редактором влиятельной газеты «Берлинер тагеблат», и его воскресные передовицы неизменно привлекали внимание читателей не только в Германии. Обычно газета выходила тиражом в полтораста тысяч экземпляров, но ее воскресное издание с передовицами Теодора Вольфа раскупалось почти вдвое больше. Половина воскресного тиража шла за границу. Воскресную «Берлинер тагеблат» читали во всей Европе — промышленники, дипломаты, политические деятели, военные. К голосу Теодора Вольфа прислушивались редакторы газет, журналисты-международники. Естественно, что новый посол граф фон Мольтке был заинтересован в хороших отношениях с газетой, и прежде всего с ее корреспондентом в Варшаве.

Но Курта интересовала и другая сторона дела. Секретарем главного редактора Теодора Вольфа в редакций «Берлинер тагеблат» работала молодая журналистка Ильза Штёбе, связанная с организацией, к которой принадлежал и он — Курт Вольфганг… Конечно, то, что Теодор Вольф передал Курту привет через графа фон Мольтке, не обошлось без участия Ильзы Штёбе. Не исключено, что именно Ильза и подсказала главному редактору мысль — познакомить нового посла с варшавским корреспондентом… Молодец Ильза!

2

Под именем Пауля в Варшаву приехал Григорий Беликов.

Было у него немало и других псевдонимов, его называли по-разному.

Прожитую жизнь Беликову заменяли легенды, тщательно продуманные и глубоко запавшие в память. Было их по меньшей мере столько же, сколько имен-псевдонимов.

Только в Центре, в секретных анкетах, рядом с псевдонимом стояло настоящее имя — Григорий Николаевич Беликов.

Порой ему приходилось долго выполнять задания в подполье. Кто мог знать, что человек, носивший фамилию, записанную в паспорте, занимался в годы гражданской войны в России совсем другими делами. Только дома, в кругу друзей, которых он называл однокашниками, Григорий Беликов брал порой в руки гитару и негромко, словно только для самого себя, напевал старые, невесть кем сочиненные песни.

С песнями просыпались воспоминания, в памяти вставал заснеженный, туманный Петроград, поиски офицеров-террористов, встреча с солдатом-фронтовиком Спиридоновым, с поручиком Кушаковым, не посмевшим бросить бомбу в Ленина… И дневник-исповедь террориста, который Григорий переписывал в ночное дежурство в Смольном.

Все, все поднималось в памяти… Это уже не была легенда. Прожитая жизнь!

А потом — юг России, первая «немецкая роль» — мифического представителя германских оккупационных войск в тылу белых, а по правде — работа в штабе Антонова по заданию Дзержинского. Первые благодарности и ордена, которые Григорию так почти и не довелось поносить… И вот — новая командировка, затянувшаяся на много месяцев…

Перед отъездом Старик — так называли меж собой Яна Берзина — сказал ему на прощание:

— Вот такая у нас, брат, профессия… Мы не принадлежим ни себе, ни семье, никому, кроме дела, которому служим… Работа предстоит у тебя трудная: стоять на страже, знать все, что думает наш вероятный противник. Больше того — знать наперед, что может придумать враг. — Берзин сделал ударение на слове «может». — Я говорю о Гитлере и его окружении. Сейчас это главное. Считай себя начальником тайной передовой заставы…

Ян Берзин обнял Григория за плечи, посмотрел в глаза и отпустил.

— Желаю тебе успеха, Григорий! О семье не тревожься, все будет в порядке… Курту передай привет, скажи, что мы надеемся на него.

Григорий вышел из подъезда и зашагал по заснеженному бульвару на Красную площадь. Так делал он каждый раз перед отъездом. Теперь у него было новое имя…

Вольфганг снимал маленькую двухкомнатную квартиру в центре Варшавы неподалеку от Старого Мяста. Ветхий дом выходил окнами на Вислу. Пауль пришел точно в назначенное время, минута в минуту. Курт открыл дверь и провел гостя в столовую, служившую ему рабочей комнатой.

— Чай, ужин? — спросил Курт, усаживая Пауля в глубокое вольтеровское кресло.

— Пока ничего! Разве только немного тепла… Этот промозглый холод пробирает до самых костей…

— Тогда садись к огню!

Они передвинули тяжелое кресло к старинному камину, занимавшему половину стены. Пауль зябко потер руки и протянул ладони к пылающим углям.

Курт Вольфганг знал Пауля давно, еще по Москве, потом они встречались в Берлине, еще до того как Курт переехал в Варшаву. Они дружили, хотя Пауль долгое время не знал его настоящего имени. Профессиональная тайна Курта раскрылась перед ним не так давно, при обстоятельствах необычных. Связь Центра с Вольфгангом внезапно оборвалась. Курт долго не давал о себе знать. Тогда-то Григорий и получил задание восстановить связь с неизвестным ему Вольфгангом, а когда встретились, оказалось, что они знают друг друга…

Курт Вольфганг оказался тогда в сложном и затруднительном положении. Человек, с которым он работал, был арестован. Это грозило серьезными неприятностями, следовало во что бы то ни стало вызволить его из тюрьмы. Побег удался, человека переправили в другую страну, он находился уже в безопасности, но девушка-подпольщица, которая готовила побег, привлекла внимание полиции. Она была в группе Ильзы — приятельницы Вольфганга. Нависла угроза нового провала. Девушку звали Гретой. Теперь уже ее нужно было выручать, оградить от ареста. Об этом встревоженный Курт Вольфганг и рассказал Григорию.

Обо всем сообщили в Центр и вскоре получили распоряжение сделать все возможное, чтобы Грета немедленно покинула страну. Выполнить задание поручили Григорию. Прежде всего Грете нужно переменить фамилию. Вот тогда и решили, что проще всего оформить фиктивный брак Григория-Пауля с Гретой и под новой фамилией, «мужа», вывезти ее из Германии.

Обряд совершили по всем правилам. Венчались в сельской кирхе, там, где нелегально жил Пауль. Все было как положено: пастор в белом одеянии, благословлявший новобрачных, торжественная музыка церковного органа, обручальные кольца, флердоранж на голове невесты в подвенечном платье с длинным шлейфом, который несли за ней двое детей… Ну и, конечно, жених — Пауль, который только накануне познакомился с Гретой.

Теперь было уже проще получить паспорт и визу для Греты, сменившей девичью фамилию на фамилию Пауля. Вскоре молодожены уехали в Чехословакию и оттуда перебрались в Советский Союз. Грета поселилась сначала у матери Григория, а фиктивный брак закончился тем, что они стали мужем и женой, влюбленными друг в друга…

С Вольфгангом Григорий с тех пор не встречался, и Курт, конечно, не мог знать, что произошло после их отъезда. Курт слушал Григория с широко раскрытыми глазами и радостно улыбался.

— Теперь у нас растет сын, ему второй год, — закончил рассказ Григорий. — Представляешь, как удивилась Ильза, когда я на днях рассказал ей о нашей женитьбе…

— Поздравляю, поздравляю! От души рад за тебя! — восклицал Курт. — По такому поводу нельзя не выпить. Давай хоть понемногу. — Он достал из серванта бутылку и разлил в фужеры вино.

— Ну вот, а теперь давай о делах, — отодвигая фужер, сказал Григорий. — Что происходит в Варшаве?

— Во-первых, приехал фон Мольтке и передал мне привет от Вольфа. Вероятно, дело не обошлось без Альты.

Альта — псевдоним Ильзы Штёбе. Даже в самых доверительных разговорах разведчики старались не упоминать настоящие имена.

— Ты прав, Курт. Мы заинтересовали Мольтке твоей персоной. Альта хорошо выполнила это задание. Кстати, она просила передать тебе привет.

— Надеюсь, без твоей подсказки! — Курт иронически вскинул брови. Оба рассмеялись.

— В этом можешь быть уверен. Здесь подсказок не требуется. Ну а дальше? Встречался с Мольтке?

— Нет, пока не встречался, но его секретарша звонила и передала приглашение приехать к послу в удобное для меня время. Я намеренно оттянул визит до встречи с тобой. Можно предположить содержание предстоящего разговора.

Вольфганг рассказал Паулю, что новый посол уже приглашал к себе одного немецкого журналиста и просил регулярно информировать его о новостях, обещал платить за это четыреста марок в месяц. Первая встреча уже состоялась в служебном кабинете посла.

— Что же ты ответишь, если поступит такое предложение?

— Конечно, соглашусь, но поставлю условие — беседовать не в служебной обстановке и без всякой оплаты.

— Это верно, — согласился Пауль, — надо сохранить независимое положение. Делать все, чтобы посол видел в тебе надежный, объективный, незаинтересованный источник информации.

Информировать посла решено было так, чтобы у него не возникло и тени сомнения, не появилось мысли о предвзятости сообщений Вольфганга. На расспросы Курта о московских делах сказал:

— Тебе просили передать, что нам нужны самые подробные сообщения о политике западных держав, связанной с их отношением к Советскому Союзу. Сейчас именно Варшава становится узлом, в котором сходятся нити антисоветских интриг и заговоров. Короче говоря, в Варшаве нам нужна наблюдательная вышка, с которой можно будет заметить военные приготовления противника. Как в Древней Руси при нападении половцев, печенегов, татар… Вот что просили передать себе товарищи. Ну, а Старик шлет привет, благодарит, доволен работой и надеется на тебя.

— Так и сказал? — спросил Курт.

— Да, именно так. Он, сам знаешь, не признает пустых комплиментов.

Вольфганг сидел в кресле перед камином, и часть его лица, обращенная к Паулю, была освещена отблесками колеблющегося пламени. Его пальцы бесшумно выбивали на подлокотнике такт какой-то мелодии.

— Послушай, Пауль, что я тебе скажу, и передай это в Центр, — задумавшись, сказал он. — Я согласен с тем, что ты говорил. К этому нужно добавить очень важное… Ты говорил о половцах, печенегах, о наблюдательной вышке. Для русских людей это звучит убедительно. Но почему и я, немец по национальности, тоже согласен с этим? Почему я считаю себя обязанным подняться на эту вышку и предупреждать Центр, Москву о военной угрозе? Да потому, что это — Советское государство. Значит, и мое тоже, потому что и я мечтаю о таком государстве для Германии… Так же думает Ильза Штёбе, извини — Альта; думают многие другие, которые считают Советскую Россию своим отечеством. Это не громкие слова, поверь. Путь разведчика я избрал сознательно и убежденно и встал на защиту моего социалистического отечества… Скажи в Центре — я сделаю все, что от меня зависит, чтобы выполнить задание… Ты понял меня, Пауль?

— Да, понял, — тихо отозвался Пауль, взволнованный словами Вольфганга. — Передам Старику все, что ты сейчас сказал.

— Ну, а что касается варшавского узла… Теперь Варшаву называют политическим Ватиканом, который должен возглавить антисоветский крестовый поход. Это говорил Юзеф Бек. Опасно, когда недавний разведчик и прожженный авантюрист становится ответственным дипломатом в таком государстве, как панская Польша… Ты об этом тоже передай в Центр.

Они долго сидели в тот вечер у камина в старом варшавском доме, выходящем окнами на запорошенную снегом Вислу. Важной, очень важной была их беседа. Представитель Центра информировал Курта, ставил перед ним новые задачи, связанные с усложнившейся политической обстановкой в мире. Так поручил ему Ян Берзин.

Когда все было сказано, Пауль поднялся, устало потянулся:

— Двенадцать, нужно уходить… Ты знаешь, сегодня я еще почти не спал. И вчера… Мы очень долго проговорили с Альтой… А в поезде мне показалось, что кто-то за мной следит. Может быть, просто показалось, но я все же перебрался в другой поезд.

— Я тебя отвезу, — сказал Курт. — Выходи следом минут через пять.

Вольфганг оделся и вышел. Он вывел из гаража машину, остановил ее у подъезда. Кругом безлюдно и тихо. Пауль выскользнул из подъезда и сел рядом.

— Куда тебя везти? — спросил Курт.

— Куда-нибудь к центру, где побольше народа. Я пересяду в такси.

Курт проехал мимо памятника Копернику, выехал на Новый свят и остановился перед большим, ярко освещенным рестораном. Прощаясь, Пауль положил руку на плечо Вольфганга:

— Будь здоров, Курт! Теперь встретимся через месяц, не раньше. Счастливо!.. — Он выбрался из машины и направился к стоянке на другой стороне улицы.

На Маршалковской Пауль попросил таксиста остановить машину и, немного помедлив, возвратился к Иерусалимской аллее. Он неторопливо шагал по варшавской улице, неприметно оглядывая редких прохожих. В его кармане надежный паспорт, но ощущение опасности не оставляло Пауля. При нем донесения Центру. Их надо передать по назначению. Все это словно взрывчатка, могущая взорваться от прикосновения чужих рук, от чужого взгляда. Пауль нес в карманах собственный приговор — конечно, если только его задержат, если обнаружат микропленку, листки папиросной бумаги, в которых раскрываются опасные тайны… Он вошел в отель, по привычке, выработанной годами, бросил взгляд на просторный гостиничный вестибюль, на портье, дремлющего за стойкой. Кажется, все спокойно, только вон те двое, сидящие в креслах за столиком… Почему они так поздно сидят в холле? С безразличным, утомленным и рассеянным видом взял у портье ключ, попросил заказать такси и поднялся в свою комнату.

Поезд дальнего следования проходил через Варшаву под утро, — значит, и эту ночь не придется спать… Откинувшись в кресле, он на мгновение, как ему казалось, сомкнул глаза. Звонок портье заставил очнуться — такси ждет у подъезда. А если портье вызвал не только шофера?..

Григорий, намочив под краном полотенце, отжал его и протер лицо, поправил галстук… Он выглядит посвежевшим, как-никак поспал больше часа… Как будто бы все в порядке. Спустился вниз, портье принял чемодан, вынес на улицу. Григорий дал ему какую-то мелочь. Теперь на вокзал…

* * *

Вскоре посол фон Мольтке снова позвонил корреспонденту «Берлинер тагеблат». На этот раз он разговаривал сам. Справился о здоровье, о новостях, выразил легкое удивление — почему господин Вольфганг не заглядывает в посольство… Условились, что Курт заедет к нему через день.

И вот Курт в кабинете германского посла.

— Перейдем сразу к делу, — сказал посол после взаимных приветствий. — Мне бы хотелось использовать ваш опыт и знание страны. Это просто необходимо. Как вы смотрите на более тесное наше сотрудничество?

— В чем оно должно выражаться?

— Ну, прежде всего в нашем общении. Если бы мы смогли встречаться, предположим, раз в неделю, — фон Мольтке перелистал странички настольного календаря, — вот хотя бы по средам — с утра, чтобы нам никто не мешал! Вы могли бы приезжать в посольство, и мы час-другой говорили бы на разные политические темы… Но время — деньги. За отнятое у вас время вы сможете получить компенсацию, ну, примерно… примерно марок…

Курт Вольфганг нахмурился, предупреждающе поднял руку.

— Извините, господин посол, — холодно сказал он. — Давайте раз и навсегда условимся, что вы никогда больше не станете поднимать разговора о вознаграждении… Это первое и категорическое условие нашей совместной работы. В принципе я принимаю ваше предложение, но, к сожалению, утренние часы у меня заняты. В вашем распоряжении я могу быть после полудня в любой день, но как раз именно кроме среды… Ну и последнее… Мне не хотелось бы встречаться в служебной обстановке. Беседы наши должны быть доверительными, непринужденными. Давайте лучше вести их за бутылкой мозельвейна. Вас это устраивает?

Гельмут фон Мольтке старался скрыть свое смущение.

— Вы мне нравитесь, господин Вольфганг! Ради бога, извините, если я вас обидел неосторожным словом… Я охотно принимаю все ваши условия. Будем встречаться за стаканом доброго вина. Наши вкусы сходятся. Эту традицию мы установим сегодня же.

Посол вызвал секретаршу, неопределенного возраста женщину:

— Фрау Ангелина, распорядитесь подать нам бутылочку старого мозельского…

Посол Гельмут фон Мольтке остался доволен встречей с корреспондентом влиятельной «Берлинер тагеблат». Начало было положено. С тех пор многие годы германский посол и корреспондент «Берлинер тагеблат» — «самый информированный человек в Польше», как называли его журналисты, — раз в неделю, за редким исключением, встречались на квартире фон Мольтке. Оба были удовлетворены доверительными интересными разговорами.

Как-то Гельмут фон Мольтке показал Вольфгангу свои политические обзоры, которые он посылал в Берлин на Вильгельмштрассе — в министерство иностранных дел.

— Ты узнаешь, Курт, откуда это? — спросил фон Мольтке. Они давно перешли на «ты». — Это написано на основе наших бесед. Твои прогнозы в большинстве оправдались… Я благодарен тебе за твою помощь…

Курт Вольфганг тоже писал сообщения о своих встречах с германским послом и переправлял их в Центр через Пауля. Вместе с Паулем, когда тот появлялся в Варшаве, тщательно обсуждали содержание предстоящих бесед, намечали вопросы для Гельмута фон Мольтке, продумывали ответы на расспросы посла. Григорий Николаевич был незаменимым в таких советах.

Тем временем в политической жизни Европы происходили события, которые принимали все более угрожающий характер. Февральской ночью 1933 года в Берлине вспыхнул рейхстаг, фашисты, захватившие власть, начали террор, обрушенный в первую очередь на коммунистов. Изменение государственного строя в Германии даже внешне отразилось на обстановке кабинета фон Мольтке. Рядом с портретом фон Гинденбурга появился небольшой портрет Адольфа Гитлера, потом он и вовсе вытеснил фельдмаршала и занял его место над рабочим столом Мольтке. Однако это касалось только служебного кабинета фон Мольтке. В его квартире продолжал главенствовать фельдмаршал фон Гинденбург. Посол не желал иметь в своем жилище портрета нового канцлера.

По этому поводу Гельмут как-то сказал:

— Послушай, не кажется ли тебе, что отсутствие портрета главы государства в квартире посла выглядит демонстрацией? — Потом добавил: — Конечно, господин Гитлер лучше, чем кто-либо из красных, но для меня он остается ефрейтором. В нашей семье были фельдмаршалы, начальники генеральных штабов, главнокомандующие, военные советники при дворе императора Вильгельма Первого и Вильгельма Второго. В честь двух предков мне дали имя Гельмут. Могу ли я рядом с портретами своих именитых родственников повесить портрет ефрейтора?.. Но, может быть, надо это сделать. Жизнь остается жизнью.

В словах фон Мольтке прозвучали печальные нотки. Курт знал о настроениях посла: Гитлера он считал выскочкой, но все же предпочитал его «анархии красных». Гитлер делает свое дело, но держать его надо на отдалении, как слугу или дворецкого, обязанного стоять в присутствии хозяев наследного замка.

И все же в следующее посещение квартиры германского посла Вольфганг увидел в его кабинете портрет Адольфа Гитлера. Предкам Гельмута фон Мольтке пришлось потесниться…

3

Условный сигнал прозвучал в неурочное время. Очевидно, произошло нечто из ряда вон выходящее.

Связной — хозяин табачной лавочки, у которого Курт обычно покупал сигареты, — в то утро сказал:

— Есть новые сигареты, пан… «Люксус»! Может быть, пан желает попробовать?

— Нет, я курю один сорт… Дайте мне еще коробку спичек.

Это означало — Пауль срочно вызывает его на встречу. О месте, времени они всегда договаривались заранее. Упоминание о коробке спичек означало согласие, подтверждение, что сигнал принят.

Курт сунул в карман сдачу и вышел, раздумывая, что бы это могло значить, почему такая срочность.

В тридцать третьем году варшавское лето выдалось сухим и знойным. В предобеденный час в парке было мало гуляющих, и Вольфганг издали увидел Пауля, разглядывающего памятник Шопену. Тот тоже увидел Курта и, как бы прогуливаясь, медленно зашагал по аллее в глубину парка. Курт так же медленно шел сзади.

— Есть срочное задание, — сказал Пауль. — Какие у тебя есть возможности поехать в Москву?

— Так сразу! Надо подумать. Надолго?

— Да, на корреспондентскую работу, с условием — если понадобится, вернешься в Варшаву. Посол фон Дирксен переведен из Москвы в Токио. Предстоят перемены в личном составе германского посольства. В Центре решили использовать такую возможность и внедрить туда наших людей. Старик приказал срочно с тобой встретиться. Он просил сделать все возможное.

— Понятно… — протянул Вольфганг, хотя ему было далеко не понятно, как это сделать. — На Вильгельмштрассе, — сказал он, — теперь очень тщательно отбирают людей для заграничной работы. Без гестапо и Геббельса не утверждают ни одной кандидатуры. Об этом мне рассказал Мольтке.

— Верно, но в данном-то случае речь идет о твоей корреспондентской работе, — возразил Пауль.

— Пожалуй. Но в редакции, так же как и в министерстве иностранных дел, посадили нацистских советников-наблюдателей. Вероятно, лучше всего использовать Теодора Вольфа. При Гитлере положение его поколебалось, но авторитет еще достаточно велик. Рекомендации можно получить в Варшаве. Меня поддержит фон Мольтке, фон Шелиа тоже в чем-то поможет. — Курт прикидывал варианты, словно обдумывал шахматную партию.

События в Германии — поджог рейхстага, разгром демократических организаций — еще больше обострили международную обстановку и словно бы приблизили угрозу войны в Европе. В первую очередь против Советской России. Но многое было еще совсем не ясно. Центр в Москве, словно локатор, стремился улавливать тончайшие нюансы в политике новых берлинских правителей. В том-то и заключалась задача, чтобы предвидеть, предусмотреть, предупредить, не допустить внезапного развития угрожающих событий. Объектом наблюдения, как и прежде, оставалась Германия, где все больше брали верх агрессивные и авантюристичные политики.

В те напряженные дни Григорий Николаевич Беликов оказался в Берлине. Он видел и зарево пожарища над Тиргартеном от пылающего рейхстага, и облавы штурмовиков, разнузданных и наглых, и тревогу, застывшую в глазах людей. Впрочем, не у всех. Было и другое — откровенная, какая-то фанатичная и разнузданная радость по поводу того, что произошло. Визгливые женщины, мужчины в котелках, с виду добропорядочные буржуа, поддаваясь стихийному психозу, истерично приветствовали Гитлера, размахивали шляпами, зонтами, выкрикивали «Хайль Гитлер», и женщины, не всегда самой первой свежести, но уж зато этакие крутобедрые и полногрудые, самозабвенно кричали на митингах: «Хочу ребенка от Гитлера…» Политика и сексуальность сливались. Вакханалия!

Штурмовики с засученными рукавами, откормленные, вооруженные, врывались в квартиры, вытаскивали подозрительных на улицу, бросали в полицейские машины и увозили. А подозрительными были коммунисты, социал-демократы, профсоюзные функционеры.

— Кстати, как ведет себя Ариец? — спросил Пауль. — Удается вызывать его на откровенные разговоры?

«Ариец» — Рудольф фон Шелиа, первый советник германского посольства в Варшаве, — приехал в Польшу года через два после Вольфганга. Большой сноб, аристократ, внук прусского министра финансов, фон Шелиа слыл человеком с большими связями в высших дипломатических кругах. Вольфганг давно к нему присматривался и рассчитывал сойтись с ним поближе.

— Советник любит проявлять свою осведомленность, — сказал Курт. — По своим убеждениям он напоминает фон Мольтке: не любит красных и пренебрежительно относится к нацистам. Фон Шелиа исполнен ко мне особым уважением после того, как узнал про мои встречи с послом. Чуточку ревнует, так как тоже хотел бы использовать меня в качестве информатора. Иногда я провожу вечера в обществе советника и его супруги. Похоже, что он рассказывает мне все, что знает, даже не стесняется иронизировать по поводу Гитлера.

— Я докладывал о нем Старику, он согласен, что «Ариец» фигура перспективная, — сказал Пауль.

Впереди, в просветах между деревьями, появилась пара, гуляющая с ребенком, и собеседники повернули в сторону от главной аллеи. Собственно, все уже было сказано.

— Я немедленно начну действовать, — сказал Вольфганг, — возможно, придется выехать в Берлин.

— Отлично, там и встретимся. Я найду тебя…

В результате встречи у памятника Шопену Вольфганг через месяц был в Москве, представляя здесь несколько немецких газет. Но ему не долго пришлось поработать в советской столице.

В конце сентября 1933 года в Лейпциге начался процесс Георгия Димитрова, которого вместе с двумя болгарскими коммунистами — Поповым и Таневым — гитлеровцы обвинили в поджоге рейхстага. Германские власти не разрешили советским журналистам присутствовать на Лейпцигском процессе. В качестве ответной меры было решено выслать германских корреспондентов из Советской страны. Как-то утром заведующий отделом печати Константин Уманский пригласил на Кузнецкий мост четверых немецких корреспондентов. Среди них был и корреспондент «Берлинер тагеблат» Курт Вольфганг. Уманский принял журналистов в своем кабинете, с холодной вежливостью предложил сесть и кратко изложил причины, по которым должен был их пригласить. Сообщил им, что они немедленно должны покинуть Москву.

— Билеты, господа, для вас заказаны, — сказал Уманский, поднимаясь из-за стола.

Один из корреспондентов пытался задать какой-то вопрос, но Уманский остановил его движением руки:

— Господа, большего я, к сожалению, сказать не могу. Государственные отношения должны строиться на основе взаимности. Обратитесь за разъяснениями к своему правительству. Благодарю вас, желаю счастливого пути!..

Растерянные журналисты, переглядываясь, топтались у подъезда. Все произошло так неожиданно! В германском посольстве еще ничего не знали. Прямо от Уманского поехали на Леонтьевский переулок, мрачные и озабоченные. Посол, ошеломленный известием, стал звонить наркому Литвинову. Секретарь ответила, что нарком уехал на заседание и вернется поздно. Она порекомендовала обратиться к его заместителю.

Ответ заместителя тоже был неутешителен. Он повторил фразу Уманского о государственных отношениях, основанных на взаимности. Посол опустил телефонную трубку.

— Лучшее, что я вам, господа, могу предложить, это вместе пообедать перед отъездом…

Время тянулось медленно. Курт сидел за обедом как на иголках. В тот день «Старик» — Ян Карлович Берзин — назначил ему встречу на четыре часа. Обед затягивался, и Вольфганг просто не знал, что ему предпринять. Наконец встали из-за стола. Все заторопились. Надо собрать вещи — до поезда оставалось совсем мало времени.

Курт пришел к Берзину почти минута в минуту. От Леонтьевского было недалеко, но Вольфганг поехал сначала в противоположную сторону, пересел в другой трамвай… Вынужденные разъезды по городу заняли время, и Вольфганг, только что неторопливо шагавший по улице, чуть не бегом ворвался в дом, где была назначена встреча с Берзиным.

— Валя, прежде всего крепкого чая нашему взволнованному гостю! — сказал Берзин, протягивая Курту свою крепкую, как у кузнеца, руку.

— Нет, нет, благодарю! — воскликнул Курт, а когда Валя вышла, продолжил: — У меня полтора часа до отъезда в Германию. Нас высылают…

Курт рассказал о последних событиях. Берзин весело рассмеялся, снова позвал Валю.

— Пригласите Григория ко мне.

Появился Пауль, Берзин попросил Курта повторить свой рассказ.

— Так это же здорово! — воскликнул Григорий. — Об этом можно было только мечтать!

Разговор продолжался всего несколько минут. Берзин сказал на прощанье:

— Уверен, что в Берлине вас всех четырех теперь будут подавать как мучеников. Жертвы советского произвола… Твои акции повышаются, Курт, желаю успеха! Значит, решено — возвращаешься снова в Варшаву. Варшавский узел продолжает нас интересовать не меньше прежнего. Но главное теперь — Германия.

Через день высланные корреспонденты приехали в Берлин. Их и в самом деле приняли в германской столице как героев, возвратившихся с передовых позиций ожесточенной борьбы. Вскоре Курт снова получил назначение в Варшаву, чтобы, как прежде, «представлять интересы» химического концерна и работать газетным корреспондентом.

Процесс в Лейпциге, из-за которого немецких корреспондентов выдворили из Советской страны, длился уже второй месяц. Болгарский коммунист Георгий Димитров вступил в схватку с фашизмом и с неодолимой страстью разоблачал в суде провокаторов и лжецов, цели истинных поджигателей рейхстага. Он бросал гневные слова в лицо судьям и прокурору, опровергал лжесвидетелей, доказывал и утверждал, что поджог рейхстага имел далеко идущие политические цели. Коммунистическая партия не причастна к поджогу, нелепо утверждать, что пожар в рейхстаге должен был якобы послужить сигналом для коммунистического восстания по всей Германии.

Удары, которые Димитров наносил своим противникам, разваливали зыбкие обвинения, построенные на песке лжи и провокаций. Давно подготовленный обвинительный приговор болгарскому коммунисту должен был распространиться на тысячи узников, томящихся в тюрьмах нацистской Германии. Таков был замысел, и сейчас он рушился.

Спасая положение, в зал заседаний двинули «тяжелую артиллерию» — Геринга, Геббельса, первых людей рейха после Адольфа Гитлера. Но все было тщетно.

Геринг прибыл на процесс в окружении своей свиты, и узник-коммунист вступил с ним в неравную схватку. Когда Геринг заговорил об угрозе коммунизма, Димитров вывел его из равновесия первым же своим вопросом.

«Известно ли господину премьер-министру, — спросил он уничтожающе спокойным тоном, — что эта партия, которую «надо уничтожить», является правящей на шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе, и что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения… Это коммунистическое мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира, и имеет здесь, в Германии, миллионы приверженцев в лице лучших сынов германского народа. Известно ли это…»

Подсудимого прервал судья.

— Не занимайтесь здесь коммунистической пропагандой! — закричал он, вскакивая с кресла.

Вскинув кулаки, визгливо кричал на болгарина Геринг. Толстое, заплывшее лицо премьер-министра стало багровым. «Вы! — неистово орал Геринг. — Германскому народу известно, что вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. Но я здесь не для того, чтобы позволять вам допрашивать меня, как судье, и бросать мне упреки. Вы в моих глазах мошенник, которого надо просто повесить!»

— Я очень доволен ответом господина премьер-министра… — все так же невозмутимо ответил Димитров.

Судья приказал вывести подсудимого из зала заседаний. Его поволокли к дверям, Геринг кричал вслед: «Вон, подлец! Смотрите берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда!»

Премьер Геринг, организатор поджога рейхстага, постарался осуществить угрозу. Но даже нацистский суд не смог подтвердить обвинение против Георгия Димитрова, Танева и Попова. Им вынесли оправдательный приговор, но все же продолжали держать в тюрьме.

Зимним днем 1934 года в имперском министерстве внутренних дел в Берлине состоялось секретное заседание, на которое пригласили представителей министерства иностранных дел, юстиции и гестапо. Решали — как быть с болгарами. Многие склонялись к тому, чтобы выслать их за пределы Германии. Советское правительство сообщило, что оно приняло Георгия Димитрова и его товарищей в советское гражданство. Но слово взял Дильс, тридцатилетний Рудольф Дильс, поставленный во главе только что созданной тайной полиции. Он поднялся и сверлящими, пронизывающими глазами обвел участников совещания. Его лицо, иссеченное глубокими шрамами — следы драк и дуэлей в студенческой корпорации, выражало тупую жестокость.

— Мы уверены, — сказал он, — что болгарин Димитров слишком опасен, чтобы его выпускать. Его надо посадить в концентрационный лагерь…

Недавний референт и осведомитель по делам коммунистической партии Дильс состоял в дальнем родстве с Герингом. Кто осмелился бы ему перечить? Все согласились перенести этот вопрос на усмотрение правительства.

Дильс немедленно сообщил обо всем Гиммлеру, который в ответ написал несколько многозначительных строк:

«Дорогой друг Дильс! Разумеется, по вопросу о «Димитрове» я займу точно такую же точку зрения, как вы и премьер-министр Геринг. Хайль Гитлер!»

Но кабинет министров все же решил выслать болгар из Германии. Вот тогда мстительный Геринг вызвал руководителя гестапо Дильса и приказал осуществить ранее задуманную операцию. Она заключалась в том, чтобы уничтожить болгар под видом авиационной катастрофы.

«Три болгарина 27 февраля покидают Германию самолетом «Дерулюфта», который вылетит с аэродрома в Темпельгофе в 7 часов утра, — говорилось в плане, разработанном Дильсом. — Самолет по пути в Кенигсберг не будет садиться в Данциге, как это предусмотрено обычным маршрутом.

Необходима абсолютная тайна… Следует уведомить лишь директора «Дерулюфта» Фете, который случайно будет находиться в Кенигсберге, а также полицейпрезидента Кенигсберга штурмбаннфюрера Шена… Директор Фете предупрежден и в 10 часов 30 минут будет находиться на аэродроме в Кенигсберге. Отсюда сразу же должен взлететь другой самолет под командой пилота Гофмана и направиться в Москву. Директор Фете даст ему указание не совершать посадки на территории других государств. Поэтому летчик, пролетая над Литвой, сообщит по радио, что у него повреждено шасси и он не сможет совершить промежуточную посадку.

Болгары, прибывшие в Кенигсберг, обязаны оставаться в самолете до тех пор, пока второй — рейсовый самолет не будет готов к вылету».

Главное в плане заключалось в том, чтобы рейсовый самолет Кенигсберг — Москва летел только над территорией Советского Союза.

И еще одна фраза, казалось бы совсем не существенная, стояла в проекте руководителя гестапо Дильса:

«Относительно билетов на самолет во всех подробностях договорено с господином Зоммером из «Дерулюфта».

Господин Зоммер — тайный сотрудник гестапо, работающий в авиационной компании «Дерулюфт», должен был играть главную роль в задуманной операции. Рудольф Дильс вызвал его на Принц-Альбрехтштрассе и сказал тоном приказа, не терпящим возражений:

— Перед отлетом из Кенигсберга, повторяю — перед самым вылетом, лично осмотрите самолет и этот пакет оставьте в багажном отделении, — Дильс указал на сверток, лежавший на письменном столе. — В последний момент повернете вот этот рычаг.

Адская машина должна была взорваться в то время, когда рейсовый самолет полетит над советской территорией.

Все проходило строго по расписанию, болгарских коммунистов разбудили в тюрьме и на рассвете отвезли на Темпельгофский аэродром. Самолет поднялся в воздух, взяв курс на Кенигсберг. Но оказалось, что в Кенигсбергском аэропорту уже стоял советский самолет, ожидавший Димитрова и его товарищей…

В гестапо долго ломали голову — как могло случиться, что советский пассажирский самолет именно в это утро оказался на Кенигсбергском аэродроме. Кто мог знать, что Курт Вольфганг передал через Пауля в Москву информацию о предстоящей диверсии.

4

Своего нового советника посол фон Мольтке представил Курту Вольфгангу на дипломатическом приеме вскоре после того, как Рудольф фон Шелиа приехал в Варшаву.

— Минуточку, господин Вольфганг, — воскликнул посол, завидев Курта, пробиравшегося среди гостей к столу, заставленному яствами. — Разрешите познакомить вас с моим старым другом фон Шелиа.

Перед Куртом стоял человек высокого роста с цветущим холеным лицом и совершенно седой шевелюрой, хотя на вид ему было не больше сорока лет.

— Представьте себе, как тесен мир! Когда-то мы были с ним в одной студенческой корпорации, а теперь судьба свела нас на дипломатическом поприще.

Фон Шелиа склонил голову, и Вольфганг отметил безукоризненную линию его пробора.

— А это мой добровольный советник, — посол обнял Курта за плечи, — самый осведомленный человек в Польше. Надеюсь, вы станете друзьями. — Фон Мольтке назвал химический концерн и газеты, которые представлял Курт в Варшаве.

Изысканность фон Шелиа и его манера держаться говорили о воспитании, присущем отпрыскам старых дворянских фамилий.

— Вы из тех графов Шелиа, которые когда-то были близки к канцлеру Бисмарку? — спросил Вольфганг.

— Да, мой дед по материнской линии фон Миккель состоял министром финансов в кабинете Бисмарка, — с готовностью ответил фон Шелиа, явно польщенный осведомленностью своего нового знакомого.

С тех пор Курт поддерживал с фон Шелиа самые добрые отношения. Не проходило недели, чтобы раз-другой они не встретились, то за обеденным столом в роскошной, со вкусом обставленной квартире супругов фон Шелиа, то в скромном доме Вольфганга. Погрузившись в глубокие кресла перед горящим камином, они коротали время за разговорами на самые разнообразные темы.

Вольфгангу Рудольф фон Шелиа всегда чем-то напоминал посла Мольтке, хотя внешне они были совершенно разные.

Фон Шелиа был гораздо экспансивнее графа Мольтке, не обладал уравновешенностью, присущей германскому послу. Скорее всего, схожесть двух немецких дипломатов определялась их взглядами и отношением к происходящим событиям, да еще аристократичностью манер, особым умением держать себя в обществе.

Рудольф фон Шелиа имел большие связи в немецких демократических кругах и, так же как Мольтке, с оттенком иронического пренебрежения относился к Гитлеру, неизменно называя его «наш ефрейтор». Тем не менее фон Шелиа одним из первых в посольстве вступил в нацистскую партию, тщательно скрывая это от окружающих. Свое вступление в партию советник оформил в Берлине, и едва ли об этом кто-то знал в Варшаве, кроме графа фон Мольтке и Курта Вольфганга.

Когда Курт, высланный из Москвы, возвратился в Варшаву, фон Шелиа встретил его с распростертыми объятиями.

— Я рад твоему приезду, Курт! — воскликнул он. — Здесь столько новостей…

Фон Шелиа начал рассказывать Курту о смятении, царившем в берлинских кругах в связи с неудачей Лейпцигского процесса.

— Конечно, — говорил он, — Геринг выступил неудачно. Скорее всего, суд вынесет болгарам оправдательный приговор, но Геринг не из тех людей, которые отступают. Я уверен, Курт, что этот неудачный «коронный свидетель» что-нибудь да выкинет. Он не остановится перед любым скандалом — пойдет на все. На Вильгельмштрассе не представляют, как все это отразится на немецком престиже.

Через некоторое время Курт снова осторожно навел разговор на волновавшую его тему.

— А мне все это порядком надоело! — раздраженно отмахнулся фон Шелиа. — Сначала решили высылать болгар, потом Дильс предложил посадить их в концлагерь, теперь снова хотят отправлять их в Россию, к большевикам… Но поверь мне, Курт, Геринг что-то задумал, я не удивлюсь, если болгары не долетят до Москвы…

Рудольф фон Шелиа только что вернулся из Берлина, куда выезжал на несколько дней для доклада в министерстве иностранных дел. Не исключено, что он был информирован гораздо подробнее, чем мог это показать. Новость была так значительна, что Курт сам подал сигнал о встрече с Паулем. Он делал это крайне редко. Через день Пауль появился в Варшаве.

Он нервно забарабанил пальцами по краю стола, когда Вольфганг закончил свой лаконичный рассказ.

— Об этом я уже кое-что знаю, — в раздумье сказал он. — Твоя информация подкрепляет наши предположения. Это очень важно… Надо точно установить, куда и каким образом немцы намереваются выслать Димитрова.

Вот тогда и появился в Кенигсберге советский самолет, в который пересели Димитров и его товарищи, ставшие гражданами Советского Союза.

В тот приезд Пауль передал Курту еще одно распоряжение Центра. Воинственные фанфары, звучащие в Берлине, вызывали большую настороженность в Москве. Минул год, как Гитлер стал во главе нацистской Германии. До этого можно было по-разному относиться к его разглагольствованиям о «дранг нах остен» — движению на восток. В книге «Майн кампф» еще десяток лет назад Гитлер писал:

«Мы определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы переходим к политике завоеваний новых земель в Европе. И если желать новых земель в Европе, то в общем и целом это может быть достигнуто только за счет России. Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К этому созрели все предпосылки. Конец большевистского господства в России будет также концом России как государства».

Когда-то это были безответственные, митинговые разглагольствования, теперь слова Гитлера стали политикой нацистского государства. Книгу «Майн кампф» сделали настольной книгой немецкого обывателя. В дни свадеб от имени партии ее дарили молодоженам…

Пауль сказал Вольфгангу:

— Старик просил тебя сосредоточить внимание на том, чтобы определить намерения нацистов. Нам нужно знать, на что опирается Гитлер, когда произносит агрессивные речи. Может, он играет в покер и грозит бросить на стол карты, которых у него нет. Немецкие дипломаты в Варшаве принимают меры, чтобы сблизиться с правительством Пилсудского. Что за этим скрывается? Хотят ли установить добрососедские отношения или ищут плацдармы для военных действий?

Выполняя задание Центра, Вольфганг решил действовать через германского военного атташе, полковника Дармштадта. С ним он также был достаточно близок. Как-то, встретив Вольфганга, Дармштадт спросил:

— Послушайте, Курт, последнее время вы мне не нравитесь, почему у вас такое кислое настроение?..

Разведчику на руку был подобный вопрос.

— Если говорить откровенно, — ответил он, — меня беспокоит сложившаяся ситуация. В последней речи Геринг снова заговорил о войне, и господин Геббельс тоже…

Примерно в то же самое время на Вильгельмштрассе в Берлине в германском министерстве иностранных дел происходили всё новые изменения. Иоахим фон Риббентроп, недавний виноторговец, стал начальником отдела внешней политики нацистской партии. Отдел, который занимался дипломатическим и иным шпионажем, назывался «Бюро Риббентропа». В немецких посольствах за границей, и без того кишевших тайными агентами, возникла целая сеть осведомителей. Громоздкий аппарат занимался перехватом шифрованной дипломатической переписки иностранных государств. Между Берлином и европейскими столицами шныряли курьеры, они доставляли в «Бюро Риббентропа» добытые ими секретные материалы. Да и сам фон Риббентроп развивал все более активную деятельность на новом поприще — он трудился над самыми хитроумными комбинациями, направленными главным образом против Советской России.

Конечно, все это настораживало Москву.

Весной 1935 года в Лондоне с большой помпой праздновали двадцатипятилетие царствования Георга V — короля Великобритании. На юбилейные торжества съехались именитые гости со всего мира. Во главе германской делегации, насчитывающей более ста человек, прибыл Иоахим фон Риббентроп. Но странное дело — громадная свита нацистского дипломата состояла почти целиком из всевозможных советников по международным, экономическим и политическим вопросам. Создавалось впечатление, будто под прикрытием юбилейных торжеств в Лондоне происходят какие-то тайные англо-германские переговоры. Так оно и было. Фон Риббентроп либо пропадал целыми днями на Даунинг-стрит, в британском министерстве иностранных дел, либо просиживал где-то в уединенных лондонских особняках, лишь ненадолго появляясь на официальных церемониях в Букингемском дворце.

В Варшаве о лондонских переговорах могли знать только два человека — посол фон Мольтке и его первый советник фон Шелиа. Неопределенные разговоры о лондонской встрече давно уже возникали среди журналистов и дипломатов. Но слухи остаются слухами. Вольфганг терпеливо ждал. Оба дипломата — Шелиа и фон Мольтке — хранили непроницаемое молчание. Только раз советник посольства обронил фразу: Гельмут фон Мольтке получил из Берлина информационное письмо о переговорах Риббентропа в Лондоне. Оно говорит об изменении германской политики в Европе. Вольфганг не стал спрашивать, что за письмо, а фон Шелиа больше к этому не возвращался.

Группе Вольфганга в Варшаве Центр придавал сейчас огромное значение. В подкрепление Курту в Польшу направили еще одного сотрудника — Франца, спортивного обозревателя немецких газет. Два его брата занимали ответственные посты в Берлине, и на этом основании Франц очень скоро вошел в доверие к сотрудникам германского посольства.

После пожара в рейхстаге, во время массовых полицейских облав, Францу удалось избежать ареста, он перебрался в Прагу, а оттуда в Варшаву. Человек он был недостаточно опытный, но именно эта неопытность неожиданно и помогла ему заполучить документ, который так был нужен Вольфгангу.

Однажды утром Франц ворвался в квартиру Вольфганга и торжественно положил на стол целую пачку листков, отпечатанных на машинке.

— Посмотри, что я принес! Копию письма Риббентропа Гитлеру о переговорах в Лондоне… А ты говоришь — я не умею работать!

Курт действительно только накануне предостерегал его от непродуманных поступков, говорил о необходимости смелых, но осторожных действий. И вот сейчас в руках Вольфганга было письмо, которое так долго не удавалось добыть. С предостерегающими грифами: «Государственная тайна», «Только для сведения посла», «Доставить специальным курьером» и так далее. Письмо начиналось фразой: «Мой дорогой фюрер! Спешу сообщить Вам о моих конфиденциальных переговорах, проходивших по Вашему поручению в Лондоне…» В письме на четырнадцати страницах подробно говорилось о результатах лондонских переговоров. Вольфганг быстро пробегал глазами страницу за страницей. Из доклада фон Риббентропа следовало, что начальник внешнеполитического отдела выезжал в Лондон для того, чтобы установить контакты с британским правительством и определить совместную англо-германскую политику против Советского Союза. «Влиятельные круги Лондона, — писал Риббентроп, — отнеслись одобрительно к нашей инициативе и готовы продолжать дальнейшие переговоры…»

— Да… — протянул Вольфганг, — это очень важно! Как тебе удалось достать копию письма?

— Очень просто! — Франц рассказал, что утром он приехал в посольство, зашел в канцелярию — там случайно никого не было. На столе лежала папка. Он открыл ее и увидел второй экземпляр письма. Сунул в карман и сразу же вышел.

— А что будет дальше? — строго спросил Вольфганг. — Опять ты поступил опрометчиво, Франц!.. Представляешь себе, что значит пропажа этого документа. Я совсем не уверен, что расследование не даст результатов… Во всяком случае, гестапо насторожится.

— Но меня никто не видел, — возразил Франц. — Я сразу же ушел из посольства и поехал к тебе…

— Еще того не легче! — Курт бессильно опустил руки. — А если ты привел за собой «хвост»?

— Как же теперь быть? — с тревогой спросил Франц.

— Прежде всего сохранять спокойствие… Сделаем фотокопии, потом подумаем об остальном. Надо срочно уничтожить все следы…

Вольфганг ушел в ванную комнату, где была оборудована фотолаборатория, и страницу за страницей сфотографировал донесение Риббентропа. Потом проявил пленку, удостоверился, что снимки отчетливы, и повесил их сушить.

Франц ждал. Курт подошел к камину, зажег листки документа, прикурил от них сигарету и молча смотрел на пылающую бумагу, пока она не превратилась в пепел. Потом переворошил пепел и поднялся.

— Ну вот и все, — сказал он. — Теперь будем ждать.

Прошла неделя, когда Шелиа сказал Курту по секрету:

— У нас в посольстве большие неприятности. Исчезло секретное письмо. Фон Мольтке в тревоге. Он приказал молчать, иначе ввяжется гестапо. С этими господами лучше не связываться.

— Но рано или поздно это раскроется; может быть, лучше сообщить сразу, — сочувственно возразил Курт.

— Нет, нет! Мы об этом уже подумали. Пусть все считают, что письмо лежит в архиве.

Исчезновение копии секретного доклада фон Риббентропа Гитлеру так и осталось не замеченным ни в гестапо, ни в министерстве иностранных дел. Полагали, что оно хранится в посольском архиве.

5

За это время произошли другие события, отразившиеся на личной жизни Курта Вольфганга. Каждая его встреча с Ильзой Штёбе — а встречи эти были редкие и мимолетные — все осложняли их отношения.

В одну из поездок в Берлин Курт выкроил неделю и вместе с Ильзой поехал в Гарц, чтобы немного отдохнуть от напряженной работы. Они давно мечтали о такой поездке. Это была чудесная неделя, которую они впервые провели вдвоем. Только вдвоем.

Вечерним поездом приехали в Вернигероде, в старый живописный немецкий городок, будто выхваченный из раннего средневековья и до наших дней сохранивший свой древний облик. Здесь все дышало стариной — и тесные улочки, застроенные домами с черепичными, потемневшими от времени кровлями, и неизменная Марктплац, городская площадь, рядом с которой возвышалось готическое здание ратуши, и угрюмый замок курфюрстов на обрывистых скалах…

Поселились в гостинице со странным названием «Обитель Иисуса Христа». На стене отеля под газовым фонарем висела чугунная мемориальная доска, утверждавшая, что в прошлом веке именно перед этим зданием остановился громадный пожар, едва не уничтоживший весь Вернигероде. Может быть, отель и назвали именем Христа в знак этого господнего чуда…

Убранство комнат выглядело так же патриархально, как и весь город. Рядом с дверью, загромождая вход, стоял громоздкий, как трон, мраморный умывальник; вдоль стен вытянулись просторные и крепкие деревянные кровати, застланные взбитыми пуховиками. Посредине непокрытый стол с широкой столешиной, по углам тяжелые шкафы, сделанные на века. Все было добротно и прочно и походило на музейные экспонаты.

— Для полноты впечатлений не хватает только дилижанса, который подвез бы нас к этой гостинице, — сказала Ильза, распахивая окно.

Ощущение умиротворенной патриархальности нарушили вдруг медные голоса фанфар, дробь барабанов, пронзительные свистки. Окна выходили на городскую площадь, и на противоположной ее стороне рядом с длинным, приземистым зданием толпились туристы — подростки из гитлерюгенд. С рюкзаками за спиной, с альпенштоками, в полувоенной одежде, в шнурованных солдатских башмаках, они строились в походные колонны и уходили в сторону гор, распевая песню о Хорсте Весселе. Едва в отдалении затих треск барабанов, как из приземистого здания по свистку высыпался на площадь новый отряд гитлерюгендцев.

Курт, задумавшись, глядел на площадь, на гомонящих подростков, застывавших в строю по сигналу настойчиво-требовательного свистка.

— Знаешь, Ильза, меня всегда угнетает вид этих юнцов, которые через несколько лет станут солдатами… Сможем ли мы удержать их от других походов?

— Может быть, закрыть окно? — спросила Ильза.

— Нет, будет душно.

Только это неприятное соседство с туристской базой гитлерюгендцев, с утра и до вечера маршировавших под грохот барабанов, омрачало настроение Ильзы и Курта. Каждое утро с рассветом, наскоро выпив кофе, они шли на вокзал, садились в туристский поезд, и смешной паровозик с трубой, похожей на железный гриб, тащил игрушечные вагончики к вершине Брокен. Смеясь и фантазируя, они болтали по поводу гётевских шабашей ведьм и колдунов, проводивших здесь вальпургиевы ночи.

Потом высаживались у Брокена и на целый день уходили в горы. Единственным путеводителем молодой паре служил томик Гейне в порыжевшем кожаном переплете — «Путешествие на Гарц». Томик засовывали глубоко в рюкзак, доставали, оставшись вдвоем, и поочередно читали «Путешествие» вслух, перед тем как избрать маршрут для предстоящих дневных скитаний. Поэта Гейне запретили в Германии, после того как вспыхнул рейхстаг. Теперь книги Гейне демонстративно сжигали на уличных кострах вместе с другими запрещенными книгами.

В Вернигероде возвращались пешком, усталые и счастливые. Дважды они поднимались на Брокен еще до рассвета, чтобы полюбоваться на восходе солнца «брокенскими призраками» — причудливыми тенями, падающими на облака, на шапки тумана, застывшие в горах. Чудесные, мимолетные тени, рождающиеся при первых лучах солнца, вскоре, как призраки, исчезали до вечера, до заката.

Иногда они рано возвращались в город и бродили по тесным средневековым улочкам, читая мемориальные доски о стихийных бедствиях и курфюрстах, правивших некогда немецкими землями, покупали вернигеродские сувениры: кукол — ведьм, мчавшихся на помеле, на вилах или в деревянном корытце. Ведьмы отличались одеждой и цветом волос — были блонд и шварцхексе. Покупали какие-то безделушки, плоские бронзовые колокольчики, мелодичные, расписанные яркими красками. Они были как настоящие — те, что звенели на горных склонах при каждом неторопливом движении пасшихся там коров и коз-верхолазов.

Все эти дни Ильза была весела и беззаботна. Дома, в «своей обители», разбирая купленные сувениры, Ильза повесила вдруг на шею вернигеродский колокольчик и задорно тряхнула головой. Колокольчик зазвенел на ее груди.

— Ты слышишь, Курт, — засмеялась она, — я буду носить этот колокольчик, чтобы ты всегда слышал и знал, где я…

Курт привлек ее к себе:

— Я слышу тебя сердцем, Ильза. Но теперь издалека буду прислушиваться еще и к твоему колокольчику…

— Нет, это «издалека» мне совсем не нравится. — Ильза вдруг нахмурилась, помрачнела.

Чем ближе подходило время отъезда, тем чаще задумывалась и мрачнела Ильза.

В канун отъезда они изменили свое обычное расписание и утром поехали смотреть замок вернигеродских курфюрстов. Замок осматривали бегло, чтобы успеть побывать еще в рюбеландских пещерах, поглядеть на скульптуру бурого медведя, поставленную в глухом ущелье, в память последнего из могикан медвежьего рода, пойманного здесь много лет назад… Конец дня решили провести снова на Брокене.

Полюбовавшись открывшейся сверху панорамой, осмотрели старинное оружие, коллекцию гобеленов и, уже покидая замок, решили спуститься в подвалы — сырые и мрачные, тускло освещенные факелами, как в далекие времена курфюрстов. Когда после яркого дневного света глаза привыкли к мраку, оказалось, что Ильза и Курт стоят в камере пыток. Посередине, рядом с возвышавшейся дыбой, стоял очаг-жаровня с погасшими углями и железными прутьями, на полках какие-то тиски, клещи, колодки, кандалы на ржавых цепях, замурованных своими концами в стены… Страшные атрибуты средневекового изуверства. Ильза поежилась, и Курт торопливо увел ее из подземелья. Он вспомнил то, что было написано в путеводителе: в Вернигероде в средние века привлекли к ответу и казнили тридцать ведьм и двух колдунов… В этих подвалах добивались от них признания в общении с нечистой силой. Курт не стал рассказывать Ильзе о том, что прочитал в бедекере, но Ильза заговорила сама.

— Как все это ужасно, — сказала она, — но ужаснее всего, что теперешняя Германия все больше погружается во мрак средневековья…

— Не будем сегодня об этом… Не надо…

Вольфганг старался отвлечь Ильзу от мрачных мыслей. Кажется, ему удалось это сделать. Ильза снова повеселела при свете солнца.

Солнце уже клонилось к западу. Ровным и мягким светом оно озаряло горы, исчезавшие за горизонтом, открывшуюся впереди Ильзенскую долину, далекий и романтичный замок Генриха… В воздухе стояла легкая мгла, создающая удивительно мягкий рассеянный свет. Они поднимались все выше каменистой тропой вдоль склона горы. Могучие пихты подступали к самой тропе, их корни, причудливо извиваясь, цеплялись за валуны, выползали, как змеи, из расщелин скал. Внимание Ильзы и Курта привлекали то особая синева леса на горизонте, то малахитовый цвет пихт, ярко освещенных солнцем, то причудливые изломы корней, будто застывших в вековой схватке, в единоборстве с камнями-валунами.

— И все-таки я не хотела бы стать камнем, — сказала Ильза, отвечая каким-то своим мыслям. — Уж лучше корнем… Камни живут долго, веками лежат на месте, спокойно и равнодушно, а корни умирают раньше, но вступают в борьбу, дают жизнь…

— Удивительно! — воскликнул Курт. — Я тоже подумал об этом.

Перебрались через горный ручей, стремительно сбегавший вниз по камням. Вышли на открытую поляну. Дальше был глубокий обрыв, и тропа круто сворачивала в сторону.

— Ильза, дай я тебя сфотографирую. Сядь на тот камень. — Он достал из рюкзака аппарат. — Хочешь яблоко?

Ильза поймала яблоко и впилась в него зубами. Пока Курт готовил аппарат, она ждала, сидя на краю скалы, наклонив голову, и задумчиво глядела вниз. Но взор ее был устремлен внутрь себя. Лицо сделалось строгим, почти холодным. Курт, не предупредив, навел аппарат и нажал спуск… Услышав щелчок, Ильза подняла голову.

— Ну, что с тобой, что? — ласково спрашивал Курт, положив руку на ее плечо.

— Знаешь, Курт, я, вероятно, просто устала от бесконечного ожидания наших встреч… Впервые я ощутила здесь радость от нашей близости. Теперь будет особенно грустно… Ведь мы могли бы всегда быть вместе. Пойми меня, Курт, мне временами бывает так одиноко…

— Но ты знаешь, Ильза, пока иначе нельзя.

— Почему, Курт? — Они снова шли по каменистой тропе, и Вольфганг бережно придерживал ее за плечи. Ильза резко повернула к нему лицо. — Почему? Почему мы не можем быть вместе, работать вместе, жить вместе?!. Я не хочу быть колокольчиком, который ты слышишь издалека. Это красиво звучит, но… Я всегда так тревожусь за тебя, Курт! Недели, месяцы не знаю, что с тобой, как ты живешь, о чем думаешь… Мы можем быть вместе! Сделай это!

Они стояли лицом друг к другу, обуреваемые одним чувством. Замок на другой стороне долины был виден в прозрачном воздухе со стереоскопической ясностью. Они шли сюда, чтобы полюбоваться видом замка, но сейчас совсем о нем забыли.

— Мне тоже, Ильза, трудно, когда я думаю о нас… Но поверь, девочка, я не хочу подвергать тебя опасности.

Ильза иронически взглянула на Курта:

— А ты боишься опасности?

— Для себя — нет, но это касается тебя.

— Ну какая разница, Курт: работаю ли я одна или буду рядом с тобой заниматься тем же делом? Опасность не возрастет, но я перестану тосковать. Придумай что-нибудь, Курт, чтобы мы были вместе… Ты ведь знаешь — я умею быть осторожной. Ты заметил — даже здесь я не называла тебя твоим настоящим именем.

В голосе Ильзы звучали мягкие, просительные нотки.

— Не от меня ведь это зависит, — печально сказал Курт. — Попробую поговорить с товарищами…

— Ты обещаешь?.. Да? Обещаешь?! — Она прильнула к нему, заглядывая в лицо. В глазах Ильзы уже не было той холодной отчужденности, как там, на скале у обрыва.

6

На Курфюрстендамм в Берлине, ближе к Гедехтнискирхе, еще и сейчас стоит фешенебельный ресторан «Ам-Цоо» с просторными мрачноватыми залами и открытой верандой на тротуаре, отгороженной от улицы барьером посаженных в ящики лиловых рододендронов, камелий или других цветов, в зависимости от сезона. В летние дни на открытой веранде за мраморными столиками всегда много посетителей. Они пьют из маленьких чашечек кофе, потягивают прохладительные напитки, просматривают газеты или просто разглядывают пешеходов, фланирующих по тротуарам Курфюрстендамм.

Именно в этом многолюдном месте в предвечерний час Курт и Пауль назначили очередную встречу. Они «неожиданно» столкнулись у входа, вместе прошли на веранду, выбрали пустующий столик в углу у цветочного барьера. Разговоры о пустяках перемежали фразами, ради которых встретились в ресторане «Ам-Цоо».

Курт все еще находился под впечатлением Вернигероде, разговоров с Ильзой. В самом деле, почему бы не попытаться перетащить ее в Варшаву? Об этом он и заговорил с Паулем. Пауль вдруг рассмеялся.

— Да ты просто читаешь мои мысли! — воскликнул он. — А я собирался тебя уговаривать. Что она сейчас делает? Я ее давно не видел.

— Почти ничего… Ты же знаешь, «Берлинер тагеблат» все-таки закрыли. Теодор Вольф уехал в Женеву и приглашает меня сотрудничать в швейцарских газетах. Но я не могу. На мне висит рекламное бюро моей фирмы… Ильза ездила ненадолго к Вольфу, писала для «Цюрихер цайтунг», но занималась главным образом нашими делами. Побывала в Вене, в Румынии, тоже корреспонденткой. У нее это получается. Держится уверенно, спокойно.

— Что касается тебя, — сказал Пауль, — тебе сейчас все равно нельзя уехать из Варшавы. Дело не в рекламном бюро.

— В том-то и соль. Я согласился работать корреспондентом «Прага-пресс», оставаясь в Варшаве. Часто бываю в Праге, пока преуспеваю — в первую же поездку получил интервью президента Бенеша. Расстались друзьями. Помимо интервью, много говорили о германской политике, так сказать, не для печати. Он пригласил снова побывать у него, как только я появлюсь в Праге. Мне кажется, что он недооценивает угрозу, которая нависает со стороны Генлейна[4].

— Ну, а как поживает Рита? Я так давно ее не видел, — спросил вдруг Пауль. Он умышленно громко спросил о мифической Рите.

С присущей ему способностью наблюдать все, что происходит вокруг, Пауль обратил внимание, что женщина, сидевшая неподалеку за столиком, уж слишком усердно перечитывает одно и то же газетное объявление… Перед ней стояла недопитая чашка кофе. Конечно, посетительница, вызвавшая подозрение, не могла слышать их разговора, сидела она довольно далеко, а разговаривали они тихо, как два старых друга, доверительно и неторопливо рассуждающие о своих делах. Тем не менее было совершенно ясно — женщина наблюдает за ними.

Они расплатились с кельнером, неторопливо поднялись и вышли из кафе. На другой стороне улицы остановили такси. Курт оглянулся. Женщина, сосредоточенно читавшая газету, стояла у выхода из «Ам-Цоо» и озиралась, видимо потеряв заинтересовавших ее мужчин…

Так бывало в их жизни. Они постоянно ходили как по краю пропасти, окруженные всюду подстерегавшей их опасностью.

В такси Пауль сказал:

— Расстанемся ненадолго… Лучше не искушать судьбу. — Он взглянул на часы. — Разговор продолжим на Потсдамском вокзале, встретимся через час, а пока разойдемся и погуляем…

Разговор продолжили на Потсдамском вокзале, расхаживая по перрону в ожидании пригородного поезда. Снова вернулись к Ильзе Штёбе.

— Мне кажется, — сказал Пауль, — Альте надо работать в корреспондентском пункте того же Франца, который занимается спортивной информацией. Или, быть может, у тебя в рекламном бюро. Но самый идеальный вариант, на мой взгляд, устроиться ей на службу в посольство, чтобы быть поближе к Арийцу. На этот счет в Центре есть некоторые соображения.

— Работа в рекламном бюро исключена, — возразил Вольфганг. — Я сторонник рассредоточенных действий. Альта должна быть возможно дальше и от тебя и от меня.

— Это верно, но ты же не сможешь изолировать ее от себя, — усмехнулся Пауль. Он знал об отношениях Ильзы и Курта.

— Альта моя жена, — просто сказал Вольфганг. — Но для других она только моя знакомая. Мы будем жить на разных квартирах. Скажу тебе так: мне не хотелось бы подвергать ее излишнему риску.

— Хорошо, я доложу Центру… Ну, а что делать с Арийцем? Не пора ли привлечь его к более активной работе? Сколько времени ты его знаешь?

— Да года четыре… Человек смелый, но, к сожалению, не всегда осторожен в поступках и разговорах. Богемского ефрейтора ненавидит неистово, спокойно не может говорить о Гитлере. На этой основе, я думаю, и нужно привлекать его к работе.

— И все же пока не следует ему говорить… Ни слова про Советский Союз… Окончательные указания ты получишь обычной связью.

С толпой пассажиров прибывшего поезда они вышли с Потсдамского вокзала и разошлись в разные стороны. Вопрос о привлечении к работе дипломата Рудольфа фон Шелиа был предрешен. Именно в этой связи Ильза Штёбе, молодая журналистка, и должна была приехать в Варшаву.

К разведывательной работе Вольфганг привлек ее в то время, когда Ильза еще работала секретарем редактора Вольфа в «Берлинер тагеблат». Ей было двадцать два года. С Куртом она дружила давно и, не задумываясь, ответила согласием. Ильза была влюблена в Советскую Россию, влюблена романтично, возвышенно… Но прошли долгие месяцы, прежде чем Ильзе стали давать отдельные поручения. Пауль, которого Курт Вольфганг познакомил с Альтой, писал о ней в Центр:

«Все данные говорят, что при соответствующей политической работе с ней из нее выйдет хороший работник в смысле твердости характера и ее эмоционального темперамента… У нее есть перспектива работать корреспонденткой в газете. В этой области она проявляет большие способности и успехи».

Альта отлично справлялась с заданиями. Теперь ей предстояло работать в Варшаве. С легким сердцем покинула она квартиру матери на Франкфуртер-аллее, где прожила столько лет. Она шла навстречу опасностям, становилась на трудный путь, избранный сознательно и убежденно. А потом, потом она будет рядом с Куртом, с ее Куртом, настоящее имя которого она могла называть только в мыслях.

Вскоре Вольфганг приступил к делу. Прежде чем начать разговор с первым советником германского посольства в Варшаве, перебрали уйму вариантов и наконец остановились на последнем. Он требовал осторожности, времени, кропотливой работы, но несомненно сулил успех.

Заехав к фон Шелиа, Курт между прочим сказал ему:

— А у меня приятная новость, Рудольф! Кажется, я скоро поеду в Англию по делам фирмы.

— Надолго?

— Не знаю… Недели на две. Там у меня много друзей, покинувших Германию. Надеюсь, они расскажут много интересного.

— Завидую тебе… Расспроси получше, что они думают по поводу ефрейтора. Ужасно, когда страной управляют сигаретные торговцы! Ограниченные, бездарные людишки… Как мне все это надоело, если б ты знал!..

— Прошу тебя, держи при себе такие мысли, — предостерег его Курт.

— Но мы же разговариваем с глазу на глаз… Я знаю, с кем говорю.

Было это в середине лета, и Курт Вольфганг вскоре действительно уехал в Лондон. Время в британской столице он провел с большой пользой. Встречался с людьми, хорошо осведомленными в политической обстановке. Раза два Курт обедал с Фрайндом, немецким корреспондентом в Лондоне, который с приходом Гитлера предпочел остаться в Англии, теперь он принял британское подданство. Разговаривал с австрийским пресс-атташе, с советником румынской миссии, с Фойгтом — дипломатическим обозревателем «Манчестер гардиен»…

Переполненный впечатлениями и новостями, Курт возвратился в Варшаву. Само собой разумеется, что один из его первых звонков был к советнику Рудольфу фон Шелиа.

— Приехал! Когда встретимся?..

— Хоть сегодня. Приезжай обедать.

Обедали поздно, и разговор за столом затянулся до вечера. В подарок фон Шелиа Курт привез коробку сигар — настоящая гавана. Дорогими безделушками обрадовал жену советника. Первая встреча прошла в разговорах о лондонских впечатлениях. Курт был в ударе, рассказывал смешные истории, великосветские сплетни, восхищался лондонской жизнью… Рихард Фрайнд собирается ехать в Индию, его пригласил сказочно богатый магараджа написать статьи о своем юбилее. Обещал неслыханный гонорар… Побывал на обеде у баронессы Будберг, которая выходит замуж за Герберта Уэллса… Жена советника расспрашивала об английских модах.

Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Вольфганг сказал Рудольфу фон Шелиа:

— Кое-что мне нужно рассказать только тебе, Рудольф. Давай еще раз встретимся.

На другой день фон Шелиа сам позвонил Курту:

— Послушай, ты меня заинтриговал… Приходи сегодня. Жена уезжает в театр, и мы сможем поговорить.

Казалось, нет ничего на свете, что могло бы удивить или вывести из равновесия Рудольфа фон Шелиа. Но на этот раз он с нетерпением ждал встречи с Куртом. Однако главную тему беседы Вольфганг приберег под конец.

— Ну давай, ты хотел рассказать что-то интересное, — выспрашивал его фон Шелиа.

— Подожди — после ужина… Сначала расскажу о политических новостях.

Он снова заговорил о впечатлении, которое произвела на него богатая Англия, о высокомерии лондонцев, о заинтересованности, которую англичане проявляют к германской политике. Курт рассказал о своей встрече с австрийским советником графом Гюйном, который удручен тем, что Германия намерена оккупировать Австрию. «В Европе нет сил, которые воспрепятствовали бы Гитлеру захватить Австрию», — сказал граф. Муссолини согласился на оккупацию, за это выторговал себе что-то в районе Средиземного моря… Интересную новость узнал о Румынии. Румыны заказали подводные лодки на германских военных верфях. Скоро заказ будет выполнен, и Румыния получит современные подводные лодки, которые появятся в Черном море.

…Германский дипломат Рудольф фон Шелиа стал источником важной секретной информации. Курт сообщал в Центр:

«Ариец информирует меня обо всем, что ему кажется важным. Документы, которые меня интересуют, он прочитывает вслух или разрешает читать мне самому, обычно только предупреждая: «Возьми в руки газету на всякий случай. Если кто войдет в кабинет, прикрой ею секретные телеграммы…»

Среди документов, переданных Рудольфом фон Шелиа, был циркуляр о ликвидации острого дефицита промышленного сырья, возникшего в Германии. Берлин требовал от всех посольств за границей использовать малейшую возможность для закупок стратегических материалов в других странах. Было здесь изложение беседы министра иностранных дел фон Нейрата с руководителем данцигских нацистов Форстером о подготовке путча для присоединения к Германии вольного города Данцига… Форстер — это племянник Гитлера.

Теперь Курт Вольфганг узнавал все, что знал фон Шелиа. А знал он многое. Советник был посвящен в тайны германской дипломатии, знал некоторые ее планы, исходившие от главарей нацистской Германии.

Рудольф фон Шелиа оставался все тем же невозмутимым снобом, самоуверенным и неосторожным. Казалось, он был лишен малейшего чувства страха. Временами Ариец совершал просто опрометчивые поступки, и Курт затрачивал большие усилия, чтобы предостеречь, оградить его от опасности.

Однажды, это было за год до войны, они условились встретиться на квартире у Курта. Он обещал привезти какие-то важные, только что полученные в посольстве документы. Фон Шелиа приехал на несколько минут раньше. Курта еще не было дома. Переходя улицу, он увидел у подъезда «мерседес» дипломата.

Курт принялся фотографировать документы. С тех пор как он привлек к работе германского дипломата, Вольфгангу иногда приходилось одновременно делать по две-три сотни микрокопий. Потом он проявлял пленки, промывал, высушивал… Делать все надо было до прихода уборщицы, которая рано утром наводила в квартире порядок. И вообще ночной работой не следовало злоупотреблять — опасно. Шум воды мог вызвать подозрения у соседей — почему это жилец со второго этажа глубокой ночью так часто пользуется ванной?!

На этот раз работы тоже хватало… Советник сидел на табурете, наблюдая за работой Вольфганга. Горел красный свет, и лицо фон Шелиа неясно выступало из темноты.

— У меня новость, — сказал фон Шелиа, — мне предлагают работу в Берлине. Прекрасные условия, я почти согласился. Что ты об этом думаешь?

— Какую работу? — спросил Курт. Он закончил фотографировать и, натянув резиновые перчатки, проявлял пленку.

— В бюро Риббентропа. Я буду в курсе дел всей гитлеровской дипломатии. Как тебе это нравится?

— Ну что ж, возможно, в этом есть смысл, — ответил Вольфганг. — Когда же это может произойти?

— Очень скоро, в течение одного-двух месяцев.

Но прошло около полугода, пока решилось дело о назначении Рудольфа фон Шелиа на высокий дипломатический пост в министерстве иностранных дел, и он уехал в Берлин. Это было как нельзя кстати. Политическая обстановка в мире все больше осложнялась. Бенито Муссолини захватил Эфиопию, Гитлер присоединил к рейху Австрию, открыто поддерживал в Испании генерала Франко, на очереди был захват Чехословакии, Польши. В Японии пришел к власти воинственный генерал Араки. Правители Англии и Франции благосклонно взирали на агрессивные устремления Гитлера. Соединенные Штаты придерживались политики невмешательства. Над Советским Союзом нависала угроза войны. В этих условиях информация из германского министерства иностранных дел приобретала первостепенное значение.

Перед отъездом в Берлин фон Шелиа устроил пышные проводы в арендованном для этого ресторане «Полония». Среди гостей, конечно, был и Вольфганг. Произносились проникновенные тосты с пожеланиями счастливого пути, успехов на новом дипломатическом поприще. Звенели бокалы, на столах в тяжелых литых подсвечниках горели свечи, в их отсветах искрилось вино, и черные строгие фраки мужчин подчеркивали ослепительную белизну их крахмальных манишек. Блистали драгоценности на декольтированных платьях, на шеях женщин.

Ильза Штёбе сидела на краю стола в обществе сотрудников посольства и немецких журналистов, которые были удостоены приглашения на прием. После ужина гости перешли в соседний зал, курили, болтали, и слуги, одетые как дипломаты, обносили гостей бокалами вина и маленькими чашечками кофе. Курт разыскал в толпе Ильзу и, взяв ее под руку, восхищенно шепнул:

— Сегодня ты очаровательна, Ильза!.. Идем, я представлю тебя Арийцу.

— Я предпочла бы провести этот вечер у твоего камина, — тихо ответила Ильза. — Мы ведь снова должны расстаться…

— Господин оберрегирунгсрат, — дружески-официальным тоном остановил Курт спешащего к кому-то советника, — разрешите представить вам Ильзу Штёбе, о которой я так много рассказывал. Она тоже скоро уезжает в Берлин.

Фон Шелиа почтительно наклонил голову, Ильза протянула руку.

— А мы, кажется, немного знакомы! — воскликнул советник. — Не так ли?

— Возможно, встречались где-нибудь на приеме или в посольстве. Я часто там бываю.

Об Ильзе Штёбе Курт разговаривал с фон Шелиа еще задолго до предстоящего отъезда советника. В Центре было решено: Альта переезжает в Берлин и поддерживает связь с Арийцем. Молодая двадцатисемилетняя женщина становилась во главе одной из берлинских подпольных групп.

Курт сказал тогда фон Шелиа:

— К сожалению, Рудольф, мы должны расстаться. С тобой будет связана Ильза Штёбе. Можешь ей доверять, как мне. Желаю тебе успеха!

Было решено, что Курт познакомит их на прощальном банкете.

Вскоре после отъезда советника в Берлин уехала и Альта. Вольфганг не смог даже проводить ее на вокзал.

Через несколько месяцев они встретились в Варшаве еще раз. Она приезжала по своим делам. Последнее время перед отъездом из Варшавы Ильза работала референтом нацистского руководителя немецкой колонии в Варшаве, занималась воспитанием немецких женщин в духе национал-социализма. В немецкой колонии было много жен дипломатов, чиновников…

Близилась осень, в парке было пустынно. Альта рассказывала о своей работе, говорила, что ей нужна прямая связь с Москвой на случай непредвиденных обстоятельств. Курт пообещал все сделать. Потом заговорили о своем, личном. Ильза грустила, но пыталась скрыть это от Вольфганга. Деревья начинали желтеть.

— Первая седина леса, — сказала Ильза. И Вольфганг понял — она пытается сделать вид, что ее печалит увядание природы.

— Мы скоро встретимся, Ильза, — сказал Курт. — Посмотри, посмотри, какой зеленый ежик, — сказал он, поднимая с земли половинку каштана.

— Конечно, я уверена в этом, — говорила Ильза, — мы поедем в Москву. Ты станешь заниматься социологией, я буду помогать тебе, работать в библиотеке, подбирать материалы. Помнишь, ты мне говорил… Ты еще не знаешь, какая я прилежная секретарша. Дай-ка мне этот каштан, — вдруг прервала себя Ильза.

Курт снял зеленую гуттаперчевую оболочку, под которой лежал глянцевитый коричневатый каштан, и протянул его Ильзе.

— Это на память о нашей прогулке, — сказала она, будто почувствовала, что это их последняя встреча.

Ильза уехала. А вскоре началась война — Германия напала на Польшу.

Курт получил указание покинуть Варшаву. Он должен уходить последним. В зависимости от обстановки пробираться на юг, в Бухарест, либо на север через Прибалтику — в Ленинград. Это указание передал специальный курьер, с которым Курт встретился на Мокотовском поле в Варшаве, где собирались тысячи людей, главным образом безработные. Это было удобное место для тайных встреч.

Члены подпольной группы Вольфганга получили явки для встречи в Берлине. Они получили адрес: Франкфуртер-аллее, 202, квартира, где жила мать Ильзы Штёбе. Для связи. Прежде всего надо было прислать открытку за подписью «Пауль». Это для мужчин. Для женщин — «Паола». Затем, через строго установленный срок, назначалась явка где-то в сквере, в кафе, в метро или на платформе электрички…

Девять лет Курт Вольфганг провел на подпольной работе в Варшаве. Теперь ему предстояло выполнять новое задание, получить новое имя, принять новый облик. Курта Вольфганга больше не существовало.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТОГРАФ ИЗ БУДАПЕШТА

1

Если бы перед войной существовали и применялись радиолокаторы, предостерегающие мирные земли от вторжения противника, только с ними можно было бы сравнить работу людей, стоявших на невидимых наблюдательных вышках и зорко следивших за вероломным соседом. Вот уж сколько лет таким соседом была гитлеровская Германия. Возникла такая «сторожевая вышка» и в Швейцарии. Ее «комендантом» стал молодой венгерский ученый-картограф Шандор, или Александр, Радо.

Радо никогда не был профессиональным разведчиком и тем не менее вошел в военную историю как один из наиболее «везучих» и, как говорят, эффективных разведчиков. А когда кончилась мировая война, ученый снова вернулся к своей старой, мирной профессии. Сейчас он крупнейший картограф, ученый с мировым именем, почетный член многих географических обществ. Но долгие, трудные годы борьбы с фашизмом продолжают жить в его памяти…

У каждого бойца невидимого фронта — свой путь к избранной им нелегкой профессии. Своей дорогой шел к ней и Шандор Радо.

Перед войной четырнадцатого года Австро-Венгрию называли лоскутной империей. Престарелый Франц-Иосиф владел Центральной Европой. В границах его государства жили венгры, австрийцы, словаки, чехи, хорваты, украинцы, поляки… Лоскутная империя, раздираемая социальными и национальными противоречиями, держалась на штыках, на диктатуре, была ареной непрекращающейся борьбы.

Шандору было тринадцать лет, когда он впервые увидел демонстрацию рабочих, двинувшихся из будапештского пригорода к центру столицы. Мальчик жил на городской окраине — в Уйпеште, населенном рабочей беднотой, теснившейся в ветхих лачугах, да еще бездомными цыганскими семьями. А рядом высились особняки богачей. Земли по берегам Дуная принадлежали отпрыскам графов Карольи. Соседствовали нищета и богатство. У Шандора Радо — сына мелкого торговца, едва сводившего концы с концами, был закадычный друг — Федор Ласло. Венгерский Гаврош, сирота, Ласло зарабатывал на жизнь тем, что работал на побегушках у торговки с рыночной площади. С утра до ночи он таскал тяжелые корзины и свертки, разносил их покупателям и очень часто ложился спать голодным. Мать Шандора сажала Федора за стол вместе со своими ребятами, хотя они сами редко ели досыта. Бездомный Ласло привязался к семье уйпештского торговца. Он был постарше Шандора и накопил уже некоторый жизненный опыт. Для Шандора Ласло стал непререкаемым авторитетом, он подражал товарищу в делах и забавах, вместе они познавали раскрывавшийся перед ними мир, вместе бродили по берегам Дуная и городским окраинам. Для Шандора не было большего удовольствия, чем сопровождать Ласло, когда он разносил по квартирам корзинки покупателей.

Демонстрация забастовщиков, заполнивших тесные улочки рабочего Уйпешта, поразила воображение мальчишек. Они гордо шагали рядом с колонной демонстрантов, забегали вперед, а потом отстали и, к своему огорчению, только издалека услышали выстрелы жандармов, преградивших путь демонстрантам в центральные кварталы столицы. А им так хотелось бы принять участие в драке с «фазанами»!

На другой день Ласло появился в красном шарфе, обмотанном вокруг шеи, — знак принадлежности к рабочей гильдии, вступившей в борьбу с богатеями. Шандор, следуя примеру друга, тоже раздобыл красный шарф и отправился так в школу… Учитель явился к его родителям и сказал, что у Шандора появились дурные наклонности, это может кончиться плохо.

К тому времени отец стал выходить в люди. В доме вместо керосиновой лампы появилось сначала газовое, потом электрическое освещение — первый признак растущего благосостояния… По поводу красного шарфа с отцом говорили долго. Он сидел в кресле, а Шандор стоял перед ним и молча слушал. Отец напомнил о давнем событии своей жизни — несостоявшейся поездке в Америку. Он не первый раз говорил об этом. Еще молодым отец решил уехать в дальние страны. К этому толкала нужда. Но доехал он только до Гамбурга — на дорогу через океан денег не хватило. И снова была нужда, скитания, безработная жизнь в Вене. А вот теперь — слава богу! Не где-то в Америке, а у себя дома, в Уйпеште, он сумел вылезти из нужды. И обязан он этим только самому себе… Отец напомнил сыну еще о своем брате Микше. Тот тоже мыкал горе, но своими силами выбрался в люди. Выходит, каждый человек — кузнец своего счастья. И незачем мозолить глаза красными шарфами. Выгонят из гимназии — никто не поможет.

Слова отца не убедили Шандора. Ему казалось, что Федор Ласло прав куда больше — не в одиночку, а сообща добьешься толку.

С детских лет Шандор проявлял склонность к географии, и первая книжка, которую он прочитал, рассказывала о путешествии неизвестного ему Бендека Бартоши-Балога, который из конца в конец проехал через Россию по новой, недавно построенной транссибирской железной дороге в Японию. Шандор впервые узнал тогда о России, разглядывая карту, приложенную к книге, — красная линия соединяла Будапешт с Токио и проходила через необъятные российские просторы.

Через несколько лет он и сам побывал в России…

Первая мировая война подходила к концу, но успела краем захватить недавнего гимназиста — его призвали в армию. Сразу после гимназии Шандор стал курсантом артиллерийской школы. Лоскутная империя Франца-Иосифа разваливалась. Страна бурлила. Политические дискуссии велись повсюду — в трамваях, за столиками городских кафе, среди завсегдатаев, прозванных «кафейными стратегами». Громадное влияние оказывали на умы солдаты, вернувшиеся из русского плена. Они видели собственными глазами новую Россию, сами участвовали в революции, разделяли ее идеи. Солдат, «носителей большевистской заразы», держали в карантине, задерживали демобилизацию, не отпускали домой, но все равно — слова их волновали людские сердца.

В те годы в жизни Шандора произошли события, повлиявшие на его дальнейшие взгляды.

В декабре восемнадцатого года артиллерист Шандор Радо вступил в Венгерскую коммунистическую партию, а через несколько месяцев в стране провозгласили Венгерскую советскую республику. Продержалась она недолго. Защитникам республики приходилось отбиваться не только от внутренней реакции. На границах наготове стояли войска интервентов — французские, румынские, чехословацкие…

Для отпора реакции формировали части венгерской Красной армии. Возникали интернациональные полки, в них вступали революционно настроенные словаки, чехи, румыны, болгары, украинцы, бывшие русские военнопленные… Все жили идеями близкой мировой революции. Девятнадцатилетний артиллерист Шандор Радо получил назначение в сформированную дивизию. Она держала оборону вместе с шахтерами соседнего городка, и жены горняков носили еду в окопы. Потом начались бои, тяжелые, кровопролитные, с переменным успехом. Но вскоре борьба прекратилась — в Будапешт вступили румынские оккупационные войска. Венгерская советская республика пала. Начался жестокий террор хортистов.

Последние дни существования республики Шандор провел в Будапеште, тоже в боях и схватках. Единственный район столицы — Буда — еще оставался не оккупированным румынскими войсками. Прослышав, что оттуда уходит поезд, последние защитники советской республики решили пробраться на Южный вокзал. Куда идет поезд, никто не знал. Да это и не имело значения — лишь бы покинуть охваченную террором столицу.

Перед отъездом Шандор успел побывать дома, в Уйпеште. Он попрощался с родителями, вышел на задворки дома и тайком зарыл в саду свой партийный билет. Шандор верил, что скоро вернется в родные края. Но случилось это только через тридцать шесть лет…

На вокзале с большим трудом втиснулись в переполненный вагон. На пригородной станции состав обстреляли, но машинист дал полный ход и, не останавливаясь, проскочил через Керенфельд. К ночи добрались до Балатона. Здесь Шандор укрылся у своих друзей. Террор распространился теперь на всю страну — защитников республики расстреливали, вешали. Облавы шли днем и ночью.

Раздобыв какие-то документы, Шандор решил пробираться в соседнюю Австрию. На пограничной станции его арестовали, приняв по ошибке за кого-то другого. Каратели не хотели слушать никаких объяснений. Шандора выволокли из вагона, издеваясь, спрашивали, на каком дереве он предпочитает висеть. Его вели на расстрел, когда в толпе Шандор увидел вдруг знакомого из Уйпешта, тот подтвердил, что знает его, что это Шандор Радо. Его отпустили. Тем более что обер-кондуктор начал кричать, что поезд опаздывает. Кто будет за это отвечать!.. Порядок есть порядок… Шандор вскочил на подножку вагона, не успев взять обратно свое удостоверение.

На австрийской стороне было легче, хотя в кармане Шандора лежал единственный документ — просроченный проездной билет будапештского трамвая, правда с фотографической карточкой. Счастье, что австрийские солдаты-пограничники не знали венгерского языка. Посветив в суматохе фонарем, они приняли билет за настоящее удостоверение…

Шандор вышел на привокзальную площадь. Ни друзей, ни знакомых. Через полчаса уходил поезд на Вену. Для Шандора начиналась многолетняя жизнь политического эмигранта.

2

Кафе «Херренхоф» помещалось в старинном венском особняке с прохладными комнатами, сводчатыми потолками и деревянными, цвета мореного дуба, панелями, увешанными старинными гравюрами. Название кафе, где собирались венгерские эмигранты, — «Господское поместье» — вызывало иронические усмешки у его посетителей и служило поводом для постоянных язвительных шуток. Подходящее название для неустроенных, во всем ограничивающих себя эмигрантов! Здесь всегда было полно посетителей. Иные часами сидели за единственной чашкой кофе, коротали время, читая газеты, писали статьи и даже получали на «Херренхоф» корреспонденцию — не все эмигранты имели в Вене постоянный адрес.

Одним из завсегдатаев кафе был Шандор Радо, поселившийся в Вене после бегства из Будапешта. Он жил здесь уже несколько месяцев, перебиваясь случайной работой. Шандор посещал лекции в университете, занимался журналистикой и каждый вечер приходил в «Херренхоф».

Однажды, было это в конце двадцатого года, Шандор встретился здесь с Ксавером Шаффгочем — «красным графом», с которым познакомился вскоре после приезда в Вену. Человек это был примечательный. Действительно граф, происходивший из семьи потомственных немецких аристократов. Во время войны Шаффгоч попал в русский плен, сошелся с большевиками и вернулся на Запад сторонником новой России. Радо издали увидел долговязую фигуру рыжеватого Шаффгоча, который шел вместе с незнакомым Шандору молодым человеком и глазами выискивал свободное место. Граф приметил Шандора, приветливо помахал рукой. Уселись за одним столиком, и Шаффгоч представил своего спутника:

— Знакомьтесь, это Константин Уманский, полномочный представитель русского искусства… Приехал к нам из Москвы.

Перед Шандором сидел молодой человек, почти подросток. Но держится уверенно. На отличном немецком языке рассказал, что приехал в Австрию пропагандировать советское искусство по поручению наркома просвещения Луначарского. Сейчас работает переводчиком в австрийском министерстве иностранных дел.

— Устроился с его помощью, — кивнул Уманский на Шаффгоча. — У Ксавера в министерстве большие связи.

В конце разговора «красный граф» сказал, обратившись к Уманскому:

— Ты знаешь, Константин, я думаю, что Шандор мог бы тебе помочь в работе информационного агентства… Расскажи-ка ему о своей идее.

Идея была такая: австрийское министерство иностранных дел ежедневно получает информацию из Москвы. Есть даже специальная радиостанция. Но московские радиограммы никак не используют. Уманский добросовестно их переводит и потом складывает в ящик. Вот если бы эти радиограммы печатать в бюллетене и рассылать по редакциям газет…

— А где же взять для этого деньги? — спросил Шандор.

— В том-то и дело! У нас нет дипломатических отношений с другими странами, а здесь мы — только частные лица. Пока единственным советским дипломатом остается Джон Рид. Совнарком назначил его консулом в Нью-Йорке. Да еще Литвинов в Швеции — представитель Центросоюза…

К идее этой возвращались при новых встречах. Постепенно сложился план: написать Литвинову в Стокгольм и просить помощи. Написали письмо и стали ждать.

Прошло несколько месяцев, ответа не было. Родившийся план понемногу стал забываться, когда вдруг Шандор получил приглашение для деловой беседы от «Винер банк Ферей» — крупнейшего банка Австрии. На другой день Шандор сидел в роскошном кресле, пил кофе, а директор банка, солидный, с сигарой во рту, говорил ему:

— Я надеюсь, что в дальнейшем наш банк станет представлять ваши интересы, господин Радо… У нас богатый опыт, особенно в торговых операциях… Можете быть уверены… Гарантия полная…

По сравнению с респектабельным директором банка Шандор выглядел мальчишкой, но директор чуточку даже заискивал перед ним.

Затем директор протянул Шандору чек на десять тысяч шведских крон, полученных из Центросоюза в Стокгольме.

Эти деньги и положили начало созданию агентства, названного «Роста-Вин». Ответственным его редактором числился граф Шаффгоч, секретарем редакции Уманский, а учредителем — Шандор Радо.

Вскоре арендовали удобное помещение в центре Вены, подобрали сотрудников, в основном переводчиков, и агентство начало издавать свои бюллетени. Но перед тем требовалось решить несколько неотложных вопросов. И прежде всего — договориться с начальником венской радиостанции на Баллгаузплац, чтобы получать московские радиограммы. Начальник потребовал за это пятьдесят долларов в месяц — для себя и своих радистов. Сумма пустяковая, но в те времена послевоенной разрухи и инфляции доллары для Австрии представляли большую ценность. С помощью все того же Шаффгоча Шандор получил пропуск в министерство иностранных дел, где помещалась радиостанция. Каждое утро Шандор приходил туда под видом дипломатического представителя не существующего в природе… эфиопского посольства в Вене.

Информационный бюллетень с материалами, излагавшими правду о Советской России, приобрел вскоре широкую популярность. Его рассылали в газеты многих стран мира. Идеологическая блокада, созданная вокруг Москвы, была прорвана.

Как представитель информационного агентства Шандор Радо и получил приглашение в Москву на конгресс Коминтерна. Поехали вдвоем с Уманским, конечно нелегально, получив документы на имя австрийских коннозаводчиков, интересующихся чистокровными породами лошадей в России.

Сначала все шло гладко. Только на литовской пограничной станции едва не случилась беда. Поезд, который должен был доставить «коннозаводчиков» в Москву, стоял уже на платформе. Осталось пройти таможенный контроль. Литовский чиновник по списку вызывал пассажиров. Вдруг Уманский тревожно зашептал на ухо Шандору:

— Послушай, как моя фамилия?.. Я забыл ее…

Шандор Радо тоже не помнил.

— Прикинься глухим, — посоветовал он.

Но делать этого не пришлось. Уманский тотчас же вспомнил фамилию, когда ее назвал таможенный чиновник.

Шандор впервые ехал в овеянную революционной романтикой Советскую Россию. И все ему было в диковину, на все он глядел широко раскрытыми, радостными глазами, хотя страна, в которую он так стремился, жила еще очень трудно, лежала в разрухе и нищете. Где-то под Себежем поезд остановился в пути, и паровозная бригада, проводники, пассажиры-добровольцы принялись пилить деревья, рубить сучья, грузить на тендер тяжелые поленья. С каким упоением принимал в этом участие Шандор Радо и все другие, ехавшие на конгресс Коминтерна! Шандор полагал, что вот и он, так же как вся Россия, трудом своим участвует в восстановлении нарушенного войной хозяйства.

В Москве было трудно. Делегатам конгресса выдавали мизерный паек — одну селедку, десяток папирос и кусок черного хлеба в день… В городе свирепствовал тиф, лето стояло знойное, и с востока, с Поволжья, надвигался голод. Шандор не представлял себе, что в Москве настолько трудно, что борьба требует таких неимоверных усилий. Но какие здесь были люди! Какими необычными были отношения людей в этой удивительной стране! Вдохновляло ее будущее — большое и светлое, которое просматривалось сквозь все тяготы тогдашней жизни. Шандору понравилось русское слово — «выдюжим!». Люди, с которыми ему довелось встречаться в России, отвечали на все житейские невзгоды: выдюжим! Они верили в свое будущее, и это придавало им силы…

Здесь, в Москве, ему выпало счастье слушать Ленина, разговаривать с ним. Венгерский коммунист, избравший специальность картографа, не забывал и в поездке о своей профессии. Встретившись на конгрессе с одним из советских коллег, он пытался завести деловой разговор. Но разговора не получалось. Собеседник не знал венгерского, а Шандор Радо только начинал изучать русский. А ему так нужно было получить советские карты — поди объясни это! Собеседники никак не могли понять друг друга. Они жестикулировали, улыбались, пожимали плечами… По коридору Кремлевского дворца проходил в это время Владимир Ильич. Увидев бессловесно жестикулирующую пару, он остановился.

— Могу я быть вам полезен? — спросил Ленин. — Может быть, подойдет немецкий или французский? Что вы хотите сказать?

Шандор объяснил по-немецки, что он венгерский картограф, хотел бы подготовить карты России, чтобы издать их в Венгрии или Австрии, но не может найти нужных материалов…

Из Москвы Радо уехал нагруженный комплектами карт.

Обратно Радо и Уманский возвращались через Петроград. На Невском проспекте росла трава, город выглядел еще более запущенным, чем Москва. Но и здесь люди работали так же напряженно и самозабвенно.

По пути в Таллин «коннозаводчики» попали в трагикомическое положение. Знакомясь с соседями по купе, они назвали свою вымышленную профессию. И, как на грех, их спутники оказались настоящими торговцами — поставляли рысаков для венского ипподрома. Они оживились, узнав, что двое юнцов — их коллеги. Начали расспрашивать о делах, но ни Шандор Радо, ни Константин Уманский понятия не имели о лошадиных породах, о конном спорте, последних дерби, кличках прославленных рысаков… Бормотали в ответ что-то невнятное и, побоявшись разоблачить себя на границе, вышли под каким-то предлогом из поезда. Границу пересекли на другой день, проболтавшись целые сутки в ожидании следующего поезда.

Прошло еще много месяцев, прежде чем Радо смог наконец заняться любимой своей картографией. Блокада новой России постепенно ослабевала. В Вене открылось советское посольство, и функции агентства «Роста-Вин» принял на себя пресс-атташе, прибывший из Москвы. Теперь венгерский эмигрант получил возможность закончить образование. Он поехал в Берлин. Но этой поездке предшествовало знакомство с чудесной немецкой девушкой Еленой Янзен, которая вскоре стала женой Шандора.

Елена Янзен… Белокурая, хрупкая, с четким профилем. Восторженная, бесстрашная жительница берлинских окраин, она словно была создана для революционной работы. Вместе с сестрой Густой она преклонялась перед Карлом Либкнехтом. Елена была помощницей Либкнехта — маленькая продавщица из берлинского универсального магазина. В семнадцать лет Елена стала работать в первом, только что созданном советском посольстве. Но вскоре, после срыва брестских переговоров, германские власти порвали дипломатические отношения с Советской Россией и выслали сотрудников посольства. Вместе с ними, в знак протеста, уехала и Елена. Она стала носить русскую фамилию — Чистякова.

В Москве Елена прожила недолго. Вскоре нелегально вернулась в Берлин, доставив послание Ленина немецким коммунистам, которые собрались на свой учредительный съезд. Елена смело поднялась на трибуну, вспорола подкладку пальто, вынула шелковый лоскут, испещренный строками ленинского послания, и под грохот аплодисментов передала его председателю съезда…

Потом было восстание спартаковцев, уличные бои в Берлине, горечь поражения, последний бой в осажденном здании коммунистической газеты «Роте фане». Среди спартаковцев была и Елена Янзен, вооруженная солдатской винтовкой. Повстанцы с боем отходили с этажа на этаж. Вот уже кровля редакции стала их последним оплотом. Силы сражавшихся были неравны. Поступил приказ выходить из боя. Среди последних защитников находились девчонка с берлинской окраины и итальянец Месиано. Они вдвоем прикрывали отход, эвакуацию раненых… Расстреляв последние патроны, они по крышам домов перебежали на соседнюю улицу и скрылись от преследования карателей…

Затем нелегальная партийная работа, новая эмиграция в Советскую Россию. Приезд Елены совпал с кронштадтским мятежом. И чуть ли не с борта парохода, доставившего эмигрантов в петроградский порт, она сразу же присоединилась к отряду красноармейцев. Девушка получила винтовку и пошла в наступающих цепях по льду залива на штурм мятежной крепости…

Такой была Елена Янзен, девчонка с берлинской рабочей окраины.

В Вене Елена работала в «Балканском бюро», созданном для связи с коммунистическими партиями Балканского полуострова. Во главе бюро стоял бывший народный комиссар Венгерской советской республики Бела Санто, давний приятель Радо. Он и познакомил Шандора с Еленой Янзен, все в том же кафе «Херренхоф», негласном клубе политических эмигрантов.

Раньше они не знали друг друга — Елена и Шандор Радо, но их биографии был удивительно схожи и отражали в деталях бурные годы революционных событий Европы двадцатых годов. Их личные судьбы, испытания, выпавшие на долю каждого, тесно сплетались с событиями большой истории. Теперь Шандор и Елена были вместе…

В Берлине Радо хотел поступить в университет, но его не приняли, как человека политически неблагонадежного… То же самое было в Галле. И только в Иенский университет удалось поступить. Шандор стал посещать лекции, а Елена стала работницей на оптическом заводе Цейса. Но вскоре, по заданию партии, Елене пришлось уехать в Лейпциг — на работу в ревкоме Средней Германии. Следом за ней переехал и Шандор. Ему посчастливилось перевестись в Лейпцигский университет…

Шел двадцать третий год. В Германии близилась пролетарская революция. Студент Радо делил свое время между наукой и революционной работой. И он сам не мог бы ответить тогда, что для него главное, чему он отдает предпочтение. Правда, вскоре это стало ясно само собой.

Шла подготовка к вооруженному восстанию, и студент-картограф сделался начальником штаба ревкома, руководителем пролетарских сотен в Саксонии. Такие отряды возникали по всей Германии. Под руководством Шандора Радо находилось несколько тысяч пролетарских бойцов. Ожидали, что вооруженные сотни станут ядром будущей революционной армии. В университете он оставался под фамилией Радо, в подполье же сделался Везером.

Дел было много — добывал оружие, готовил сотни, следил за их военным обучением. Восстание должно было начаться одновременно в Гамбурге, Лейпциге, Галле и других крупнейших городах Германии. Затем революционная армия перейдет в наступление на Берлин. Ждали сигнала. В кармане командира Везера лежал запечатанный конверт с конкретным планом боевых действий. Шандор должен был его вскрыть, как только из Хемница поступит приказ о начале восстания. В Хемнице заседал всегерманский конгресс заводских комитетов, который и должен был принять последнее решение.

Наступила тревожная ночь перед восстанием — двадцать третьего октября 1923 года. На сборных пунктах стояли наготове вооруженные сотни. Везер нетерпеливо поглядывал на часы. Курьера все не было. Он появился только в первом часу ночи, доставив ошеломляющий приказ — восстание отменяется.

Съезд заводских комитетов не решился начинать вооруженную борьбу. Среди делегатов оказалось много колеблющихся. Но теперь боевые действия могли начаться и без приказа — стихийно. Везер всю ночь ходил по ночным улицам Лейпцига, убеждал людей разойтись по домам, снова спрятать оружие… Не было в жизни Шандора Радо тяжелее и горше ночей, нежели эта холодная октябрьская ночь несостоявшегося восстания…

Приказы об отмене восстания получили революционные штабы и других городов, за исключением Гамбурга. Курьер не успел туда добраться вовремя. Восстание, вспыхнувшее там под руководством Эрнста Тельмана, закончилось поражением гамбургских пролетариев.

Студент географического факультета вернулся к университетским лекциям. Он оставался вне подозрения. Полицейские власти искали Везера и не могли найти.

Только раз полицейские едва не напали на след Шандора.

Военная организация тайных сотен еще существовала, и однажды в пасмурный осенний день полицейские ворвались в штаб-квартиру, арестовали всех, кто там находился. Приказали одеться и выходить. В суматохе Шандор проскользнул в соседнюю комнату и выпрыгнул из окна со второго этажа. Показалось, что это совсем не высоко — под окнами была крыша слесарной мастерской… Однако ветхая кровля не выдержала. Шандор провалился и очутился среди мастеровых.

— Откуда ты взялся? — спросил старик слесарь.

— Шупо! — Шандор кивнул на грязное, закопченное окно мастерской. На улице перед домом стояла полицейская машина, в которую сажали арестованных. Среди них была Лена…

Рабочие вывели Шандора через задний двор на соседнюю улицу, и он вскочил в трамвай, шедший на окраину города.

Полицейский налет закончился благополучно. В штаб-квартире ничего не обнаружили. У арестованных проверили документы и отпустили, Везера среди них не было.

Везер исчез. Студент Радо продолжал заниматься в университете. Вскоре он закончил образование, получив звание доктора. Но Везера, неизвестного иностранца и командира пролетарских сотен, упорно разыскивали. Руководство германской компартии рекомендовало Радо покинуть Германию. Он эмигрировал в Советский Союз.

Шли годы. Шандор Радо, погруженный в научную работу, разъезжал по Советскому Союзу, готовя то первый советский атлас, то авиационный путеводитель для будущих воздушных трасс. Работал он в Институте мирового хозяйства. Перед ученым раскрывались необъятные просторы новой России. Он видел рождение Магнитогорска, бывал в Кузнецке, бродил по неизведанной сибирской тайге, и в душе его ширилась гордость за страну, которую он так любил, в которой он нашел пристанище и достойное применение своему труду.

Иногда Шандор возвращался в Германию, о неизвестном командире пролетарских вооруженных отрядов Саксонии Везере, казалось, забыли. В Германии Шандор продолжал заниматься своей географической наукой: писал статьи о Советской России для многотомной немецкой энциклопедии, составляя карты неведомых еще на Западе районов социалистической республики. С участием картографа Шандора Радо выходили атласы и в других странах — во Франции, в Англии… За несомненные научные заслуги его избрали в члены Британского королевского географического общества.

Пожар в рейхстаге, захват нацистами власти в Германии застали Шандора в Берлине. В тот вечер он встречал на Ангальтском вокзале Елену. Она возвращалась из Будапешта, оставив маленьких сыновей — Имре и Шандора — на попечение своей матери. Обстановка в Германии становилась все напряженнее, и супруги решили отправить детей подальше от Берлина. И сделали это вовремя.

По пути на вокзал Шандор увидел горящий рейхстаг, толпы разъяренных штурмовиков. Они истошно кричали, призывали к расправе над коммунистами. Шандор с трудом пробился к вокзалу. Встретив Елену, предупредил:

— Домой нам ехать нельзя.

Стоя на перроне, раздумывали — куда деться.

— Поедем к Густе, — предложила Елена. — Переночуем, а дальше будет видно.

Густа, сестра Елены, встретила их с тревогой. Она уже знала, что творится в городе. Шандор и Елена решили уехать утренним поездом в Лейпциг. Там открывалась международная торговая ярмарка, и они надеялись под видом туристов, посетителей ярмарки проскользнуть в Бельгию, оттуда в Париж. Французские визы были в порядке, Шандор собирался ехать туда на международный съезд картографов.

В пограничном Аахене Штурмовики шарили по вагонам, проверяли документы, высаживали кого-то из поезда. Шандор предъявил документы: ученый-картограф с женой едет в Париж на международный конгресс. Упоенный свалившейся на него властью, штурмовик широким жестом вернул документы, поставив штамп на паспортах. Пронесло!

Переехав границу, долго стояли у окна. За стеклом мелькали чистенькие коттеджи, плоские луга, запорошенные снегом полустанки — мирный бельгийский пейзаж. Все это так не похоже на бурлящую рядом Германию. Может, поселиться здесь, спокойно заняться наукой?

— Ну, что мы будем делать теперь? — в раздумье спросил Шандор.

— Бороться дальше, — ответила Елена…

Они заняли в Париже маленький домик вблизи Версаля. Рядом жила Анна Зегерс — писательница тоже эмигрировала из фашистской Германии.

Вместе с другими политическими эмигрантами, которым удалось вырваться из Германии, создали пресс-бюро, назвав его «Независимым агентством печати» — «Инпресс». В первом же вышедшем бюллетене четко выразили свои антифашистские взгляды — писали о свирепом терроре в гитлеровской Германии, об угрозе мировой культуре, исходящей от воинствующего фашизма.

По французским законам, во главе любой редакции, любого печатного органа мог стоять только гражданин Франции. Быть редактором «Инпресс» согласился писатель Рено де Жувенель, человек левых взглядов, убежденный противник фашизма, понимающий, какую угрозу он несет европейским странам.

Вскоре бюллетени «Инпресс» снискали популярность среди прогрессивных газет в Европе. Бюллетень выходил на французском и английском языках, читали его не только в редакциях газет, но и представители широких кругов Парижа, Марселя, Лиона — противники гитлеровского разгула, о котором так убедительно писал «Инпресс».

Деятельность Независимого агентства все больше привлекала внимание прогрессивных слоев Европы. Узнали о нем и в Берлине. Нацистские главари не стеснялись в развязных угрозах по адресу издательства, а Гитлер назвал его наиболее опасным противником нацистской Германии.

3

Эгон Эрвин Киш уезжал в Австралию, и парижские друзья собирались проводить его на Лионском вокзале. В Париже наступила осень, моросил дождь и на Бульварах холодный ветер сбивал последние листья с обнаженных деревьев. Близился вечер, пешеходы укрывались от непогоды под черными, промокшими зонтами. Шандор с приятелем пробирались к вокзалу. До отхода поезда оставалось не много времени, и они торопились. Прошли через Плас де ля Конкорд с египетским обелиском, с фонтанами, показавшимися такими ненужными в пелене пронизывающего дождя.

Миновали отель «Крильон». Над подъездом полоскались в дожде югославские флаги — Париж ждал приезда короля Югославии Александра. Из-за угла выскочил мальчуган с непокрытой головой, в короткой куртке и теплом шарфе. Рукой он придерживал конец шарфа, прикрывая им мокрые волосы, в другой держал пачку газет и звонко кричал на всю улицу:

— Последние известия!.. Убийство югославского короля в Марселе!.. Смерть министра Барту!..

Газетчик совал газеты в руки прохожих, торопливо опускал монеты в карман и спешил дальше.

— Убийство югославского короля Александра!..

Новость стремительно разнеслась по Парижу. Крики продавцов газет сопровождали Шандора и его спутника до самого вокзала. И на перроне, встретившись с Кишем, прежде всего заговорили о невероятной новости.

— Я не удивлюсь, — сказал Киш, — если узнаю, что это дело берлинских террористов. У них длинные руки.

— Но его могли убить и хорватские анархисты, — возразил Шандор.

— Нет, нет, — убежденно воскликнул Эгон. — Может быть, руками хорватов, но нити, несомненно, тянутся к Гитлеру… Надо помнить, кому выгодно покушение. Король противостоял давлению Берлина… Ну, а с убийством Барту прекратятся и разговоры о франко-советском договоре… Кому это не ясно…

Разговор оборвался. Кондуктор дал сигнал, и поезд тронулся.

События в Марселе вскорости сказались на работе «Инпресс». Антигитлеровские настроения в кругах французских буржуа начали слабеть, сторонники тесных отношений с фашистской Германией брали верх. Появление Лаваля в правительстве Франции усилило эти тенденции. Все чаще слышалось: «Инпресс» поссорит Францию с Гитлером».

Занимаясь журналистикой, Шандор не оставлял своей картографии. Он сотрудничал в редакции «Большого советского атласа», был связан с Британским картографическим обществом, участвовал в заседаниях географических съездов. И когда получил приглашение посетить Московскую редакцию атласа, с радостью откликнулся на это приглашение.

Плыл пароходом на Ленинград, минуя Германию.

Редакция помещалась в Зарядье, рядом с Красной площадью, в старинном боярском доме, среди таких же древних зданий под черепичными крышами, с окнами-амбразурами и сводчатыми, тяжелыми входами. Чудесный уголок старой Москвы; после кипучей обстановки парижского «Инпресс» Шандору Радо приятно было погрузиться в тихую, спокойную атмосферу академической редакции. Схемы, диаграммы, развешанные на стенах тесного, длинного коридора, кипы готовых карт, привезенных из типографии, запах краски — все доставляло ему наслаждение. И встреча с давним другом-коллегой Николаем Николаевичем Баранским, с которым связывали его долгие годы совместной работы…

В прошлом Баранский был профессиональным революционером, и его научная деятельность перемежалась арестами, тюрьмами, работой в подполье. Именно он, географ Баранский, человек с открытым, мужественным лицом, преданный науке и революции, служил молодому венгерскому ученому примером для подражания. Коллеги не виделись несколько лет, обнялись, уселись тут же на кипах отпечатанных географических карт и заговорили о том, что их волновало. И не было, казалось, других, более удобных условий для разговора географов, чем эти толстые кипы карт, запах свежей типографской краски…

Затем были другие встречи, деловые разговоры, телефонные звонки, беседы с приятелями-эмигрантами. В гостиницу Шандор возвращался поздно. Как-то раз к нему зашел старый товарищ, с которым Шандор работал в Будапеште перед разгромом Венгерской советской республики. Зашел разговор об «Инпресс», и Радо рассказал о затруднениях, возникших в работе агентства. Приятель сказал:

— Послушай-ка, Шандор, а ты не думал, что тебе следует перейти к более активной борьбе с фашизмом?

Шандор не понял.

— Готов, но о вооруженной борьбе говорить еще рано…

— Как знать, — уклончиво ответил приятель. — Тобой интересовались товарищи, в частности Семен Урицкий.

— Мной? — удивленно спросил Шандор. — Я же человек штатский, чем я могу быть там полезен?

— Не знаю… Но если не возражаешь — познакомлю. Они хотели бы с тобой встретиться.

На том разговор и закончился. Приятель уехал, пообещав позвонить по телефону. Шандор долго думал и пришел к выводу: вероятнее всего, речь пойдет о разведывательной работе. Решиться на это не так-то просто.

В ту ночь Шандор долго не мог заснуть. «Конечно, если разговор идет о разведке, это признак доверия», — подумал он. Но что он смыслит в таком деле? Профан!.. И потом…

За окном было темно, только уличный фонарь, раскачиваемый ветром, бросал пятна света на мокрое стекло. Шел дождь.

Чем дольше раздумывал Шандор над неожиданным предложением, тем больше убеждался в своей догадке. Так что же он ответит? Конечно, против фашизма надо бороться более активно, нельзя ограничиваться только его разоблачением. Фашизм непременно приведет к войне. Неизбежно! Такова логика событий. Но что он, Шандор Радо, ученый-картограф, может сделать, чтобы предотвратить войну? Или хотя бы ослабить агрессивный порыв нацистов. И все же надо соглашаться. Ведь с германским нацизмом смыкается и венгерская контрреволюция во главе с Хорти. Пусть уж кто-то другой занимается в такое время «чистой наукой», фашизм угрожает существованию человечества, культуре, науке, цивилизации…

Той ночью Шандор Радо принял решение, единственное, которое мог принять.

Звонок раздался на другой день. В назначенный час приятель заехал в гостиницу, и они вместе поехали в центр города. Остановились на людной улице, затем прошли пешком в тихий переулок, поднялись на второй этаж большого кирпичного дома.

Дверь открыл человек невысокого роста с маленькой русой бородкой, представился — Артур Христофорович Артузов. Приятель Шандора, не заходя в квартиру, попрощался. Артузов сказал, что с минуты на минуту должен приехать комкор Урицкий, а пока пригласил пройти в кабинет. Ближе к окну стоял курительный столик, за которым они расположились. Артузов сказал:

— Не станем терять время. Вы, вероятно, догадываетесь, что мы хотим привлечь вас к разведывательной работе. Как вы на это смотрите?

— Я предполагал это. У меня была целая ночь на раздумье. Смущает меня одно — смогу ли я быть полезен в этой работе.

— Не боги горшки обжигают, — усмехнулся Артузов. — Сможете…

В прихожей раздался звонок, и Артур Христофорович пошел открыть дверь. В комнату, растирая руки, вошел высокий, подтянутый мужчина лет сорока, в военной гимнастерке с ромбами на воротнике. На груди — два ордена Красного Знамени.

— Давайте знакомиться — комкор Урицкий, — протянул он руку. — Рад, что согласились с нашим предложением. — Очевидно, Артузов уже предупредил комкора, пока тот раздевался в прихожей.

Семен Петрович Урицкий, недавно назначенный начальником управления Генерального штаба, был человеком дела. Он спросил, на каком языке предпочитает разговаривать его собеседник. Сам он свободно владел польским, немецким, французским…

— Начнем с русского, несколько лет я провел в Москве, — ответил Радо. Но Шандору все же трудно было говорить по-русски, и они переходили то на французский, то на немецкий.

— Прежде всего мне хотелось бы рассеять ваши сомнения по поводу непригодности к предлагаемой работе. В борьбе с фашизмом вы не новичок. У вас достаточный конспиративный опыт… Я слышал, что в «Инпресс» возникли осложнения.

С первых слов Шандор понял, что Урицкий и Артузов хорошо осведомлены о его прежней деятельности. Урицкий много курил, часто поднимался, расхаживал по комнате и снова усаживался к столу.

Радо высказал мнение, что в случае, если в Европе вспыхнет война, агентство «Инпресс» вообще могут закрыть. При всех обстоятельствах агентство, по его мнению, следует перевести в другую, лучше всего какую-нибудь нейтральную страну.

Урицкий задумался, закурил.

— Прежде всего мы должны определить вероятного противника на случай войны, — сказал он. — Для нас это ясно: нашим противником может быть фашистская Германия и, возможно, Италия. Лучше всего было бы, конечно, работать в самой Германии, но там вас хорошо знают. Поэтому, может, действительно остановимся на Швейцарии. Швейцария — страна нейтральная, но ей тоже угрожает германский фашизм. Вам было бы неплохо официально продолжать здесь свою научную работу.

— В таком случае, — предложил Радо, — стоит подумать о картографическом обществе, которое могло бы снабжать редакции газет всевозможными картами для иллюстрации международных событий.

— Вот видите, — одобрительно улыбнулся Урицкий, — а вы считаете себя неопытным конспиратором…

Завершая беседу, Семен Петрович Урицкий сказал:

— Имейте в виду, Шандор, — он назвал его по имени, как близкого товарища, — наибольшую угрозу представляет для нас все-таки нацистская Германия. Я не перестаю об этом напоминать. Именно на нее следует направить главное внимание. Надо заранее раскрыть планы Гитлера. Он не должен застать нас врасплох… Это наша общая и главная задача…

Вскоре Шандор Радо вернулся в Париж и объявил о ликвидации агентства «Инпресс».

Поселиться в Швейцарии оказалось делом не столь уж сложным, но в стране существовало правило: иностранец может открыть свое предприятие только в содружестве с акционерами, имевшими швейцарское подданство. Шандору порекомендовали двух ученых, коренных жителей города. Одним из них был профессор Женевского университета, человек, далекий от картографической науки, но обладавший большими связями в Женеве.

Профессор жил в двухэтажном коттедже рядом с ботаническим садом. Договорившись по телефону, Шандор направился к своему будущему компаньону. Встретил его маленький, сухонький святоша, к делу и не к делу поминавший в разговоре о божественном промысле. Сначала он рассеянно и безразлично слушал Радо и оживился только после того, как картограф пообещал ему хорошие дивиденды. Глазки профессора загорелись алчным огнем, и он сразу заломил фантастическую цену за свое участие в картографическом предприятии.

— Все щедроты от бога, — сказал он. — Согласен с вами, что дела пойдут у нас хорошо. Но я тоже хочу иметь свою долю. — Профессор запросил семьдесят пять процентов акций будущей фирмы да еще солидное ежемесячное вознаграждение.

— Это уж слишком! — воскликнул Радо. — Я ведь освобождаю вас от всех забот, от всякого риска! Вы станете только формально возглавлять картографическое бюро.

Разговор был долгий и неприятный. Радо несколько раз поднимался, шел к двери, и профессор возвращал его назад. Алчный человек предлагал новые условия, соглашался на пятьдесят, на двадцать пять процентов акций… В конечном счете профессор согласился на один процент акций и ежемесячное жалованье в сто франков…

Вторым швейцарским компаньоном стал обаятельный и скромный мосье Перез, неутомимый исследователь Арктики, но вскоре его сменил совладелец другой картографической фирмы «Кюмерли унд Фрей».

Создание картографического агентства «Геопресс» было завершено. Летом тридцать шестого года венгерский картограф Шандор Радо сделался фактическим владельцем фирмы. Он перевез из Парижа свою семью и приступил к работе.

Квартиру подобрали в тихом женевском пригороде в большом доме на улице Лозанна, 113. Окна выходили в старый тенистый парк Мон-Репо. Отсюда открывался прекрасный вид на далекие Савойские Альпы с заснеженными вершинами, а ближе синела гладь Женевского озера… В выборе квартиры Шандора привлекал не только пейзаж, открывавшийся с высоты шестого этажа. Имело значение другое — перед домом не было других высоких зданий, откуда можно было бы наблюдать за квартирой картографа.

В одной комнате поселился Шандор с Еленой, вторую отвели детям, а третью превратили в картографическое бюро. Штат «Геопресс» был невелик: чертежник, рисовавший географические схемы и карты, Елена, печатавшая на машинке пояснительные тексты, и сам Радо, занимавшийся организацией дела.

Создание картографического бюро совпало с началом гражданской войны в Испании. Заказы на карты районов, где проходили военные действия, поступали отовсюду. Работали до позднего вечера, карты отправляли в цинкографию рано утром и первыми самолетами посылали изготовленные клише в редакции газет разных стран мира, в публичные библиотеки, на кафедры географических факультетов, в посольства, аккредитованные в швейцарской столице.

Все это отнимало много времени. Но в картографическом бюро «Геопресс» существовала и другая жизнь, в которой не было ни Шандора, ни Елены Радо. В подполье они называли себя Альбертом и Марией.

4

Пауль Штильман, немецкий эмигрант из Тюрингии, вот уже второй год жил с семьей в Западной Европе, на окраине портового города, неподалеку от верфи, где строили морские корабли. Немецкий эмигрант зарабатывал себе на жизнь тем, что разводил тюльпаны, главным образом луковицы, предназначенные для экспорта. Его парники — несколько легких строений с застекленными крышами, находились неподалеку, в получасе езды от города. Жили Штильманы довольно замкнуто, и владелец маленькой цветоводческой фермы не так уж часто выезжал по делам, связанным с продажей плодов своего труда.

Такие условия жизни вполне устраивали Григория Николаевича Беликова. Положение его было достаточно надежным, не вызывало подозрений. И жена, Грета, была рядом, а такое счастье редко выпадает человеку его профессии. Младший сын, начинавший говорить только по-немецки, подкреплял достоверность легенды, продуманной во всех деталях перед отъездом. Старшего оставили с матерью Григория. Рядовая эмигрантская семья, покинувшая фашистскую Германию. Таких было много в те годы в странах предвоенной Западной Европы… А встречи, явки, выполнение заданий Центра проходили под видом хозяйственных поездок, таких обычных для скромного поставщика-экспортера луковичных растений.

Как только Григорий получил распоряжение Центра — встретиться с Альбертом, он в тот же день послал ему открытку в Женеву. Григорий не знал Альберта и выходил на связь с большими предосторожностями: с паролями, опознавательными знаками, точным местом свидания. Это было заранее обусловлено и проводилось по особому расписанию — явка первая, вторая, третья… Почтовая открытка с видом города, в котором предстояла встреча, уведомляла, что она состоится на пятый день после даты, указанной на почтовом штемпеле. В случае непредвиденных обстоятельств встреча переносилась на другой день, но двумя часами позже. Но непредвиденных событий не произошло.

За несколько минут до встречи Григорий прошел по бульвару мимо детского бассейна, в котором будущие адмиралы пускали игрушечные кораблики. Близилась осень, но мало что говорило о ее приближении. Деревья бросали на землю густую тень, и оранжевые краски едва пробивались сквозь темную зелень. День был ясный, солнечный, и небо над городом — без единого облака.

Григорий неторопливо вернулся назад, заметил издали на скамье круглолицего полноватого брюнета в больших очках, читавшего газету. Подойдя ближе, увидел на скамье книгу с названием, которое было знакомо Григорию. Первые приметы сходились. Сел рядом, предварительно спросив, не помешает ли он своим присутствием.

— Что вы, что вы! — воскликнул Шандор. — Всем хватит места…

— В таком случае называйте меня Паулем… Рад познакомиться. Нам придется работать вместе. Думаю, лучше всего поехать за город, там спокойнее можно поговорить.

Они поднялись со скамьи, вышли за ограду парка, сели в машину, и Григорий повел автомобиль по оживленным улицам города. За лесом свернули с шоссейной дороги и остановились на зеленой лужайке — два приятеля, решившие подышать свежим воздухом.

— Так вот, — сказал Григорий, — Центр считает, что ваше внедрение закончено, начинайте работать. Инструкции, направление старое. Главная задача — информации о Германии, в том числе планы германского, ну и, конечно, итальянского командования в Испании. Эта вооруженная фашистская агрессия интересует Центр со всех точек зрения.

Пауль расспросил Радо о делах в Женеве, о работе агентства «Геопресс», о связях, перспективах.

— Как вы думаете, — спросил Григорий, — не смогли бы вы побывать в Италии? Есть сведения, что немецкую военную технику, войска отправляют из итальянских портов. Это надо проверить и уточнить.

— Среди клиентов моего агентства есть итальянские подписчики, — сказал Радо, — в том числе в Неаполе, в Риме. Можно поехать под предлогом деловых переговоров с клиентами.

Григорий одобрил эту идею. Поговорили еще о деталях связи и вернулись в город. Прощаясь, Григорий шутливо сказал:

— Вы знаете, Альберт, у вас самая подходящая внешность для нашей профессии… Никогда не подумаешь, что вы занимаетесь такими делами…

— Типичный кабинетный ученый! — в тон Григорию ответил Радо. — Думаю, что и вас можно принять за кого угодно, только не за разведчика…

К вечеру того же дня Шандор Радо был в Женеве и вскоре уехал в Италию. Через неделю он смог переправить одно из первых своих донесений.

Получилось так, что, расхаживая по набережной, он познакомился с общительным, веселым лодочником, который предложил ему совершить прогулку по неапольской бухте.

— Поверьте, синьор, вы не пожалеете. Это будет стоить совсем дешево…

Всю дорогу лодочник, не закрывая рта, рассказывал какие-то истории, не заботясь вовсе о том, понимают ли его.

На рейде, недалеко от берега, стояли итальянские военные корабли. Шандор спросил — что это такое?

— Это наш крейсер «Джованни». Хотите, подплывем ближе? — предложил услужливый лодочник.

Когда проходили вдоль борта судна, кто-то окликнул с палубы крейсера:

— Эй, послушай, кого ты катаешь?

— Португальского туриста! — почему-то решил лодочник. — Приехал к нам в гости. — Вахтенный оказался его приятелем.

Матросу, видно, не хотелось так быстро расставаться с товарищем — скучно одному стоять на вахте.

— Тогда позови его к нам на судно, пусть поглядит, — крикнул он.

И разведчик Шандор Радо оказался на борту итальянского крейсера… Он благодарил судьбу, пославшую ему такого беззаботного моряка-итальянца. Осмотрели корабль. Вахтенный рассказал, что крейсер уходит на Балеарские острова для блокады побережья республиканской Испании.

В ту поездку удача сопутствовала Шандору. К вечеру, когда вернулись на берег после морской прогулки, Шандор забрел в портовый кабачок и нос к носу столкнулся с немецкими моряками. Они были в штатском, но их сразу можно было узнать по выправке, песням, которые они горланили. Немцы не таясь толковали о том, что утром на пассажирском судне отплывают в Сицилию.

С рассветом Шандор дежурил на пристани, дожидаясь вчерашних знакомых. Приметив, на каком судне они собираются плыть, купил билет на тот же корабль. Пришли в Палермо, в порт, служивший базой для отправки итальянских и немецких войск в Испанию.

Полученную информацию Шандор отправлял по назначению. Как было условлено, никто не должен был появляться в агентстве «Геопресс». Потому Шандору приходилось самому заниматься доставкой своих донесений. Это не требовало больших усилий, швейцарская граница практически была открыта. Шандор переезжал трамваем в маленький городок, расположенный на другой стороне, и садился в поезд, уходивший на север.

Но однажды, это было почти через год после их встречи с Паулем, Штильман сам появился вдруг в женевской квартире Радо. Шандор был удивлен, когда, открыв дверь, увидел перед собой Пауля. Что-то произошло…

— Что случилось? — тревожно спросил он.

— Не беспокойтесь, все в порядке! Мне просто нужно срочно поговорить с вами.

Пауль прошел в комнату, Елена отправилась в кухню готовить кофе. Представитель Центра рассказал о цели своего визита.

— Вам поручают руководство швейцарской группой, — сказал он. — Я должен сообщить вам о наших людях…

— Но как же так! — вырвалось у Шандора. — Я сам только начинаю работать…

— Справитесь, справитесь… Вы неплохо работали. Из Центра просили сообщить вам об этом… Вопрос решен, давайте говорить о деле…

— А вы? — спросил Радо.

— Я уезжаю, — суховато ответил Пауль. — Таких вопросов не задают… Прежде всего, я познакомлю вас с Пюнтером, псевдоним Пакбо. Его информация особенно ценна тем, что она касается военных планов Германии. Но должен предупредить о некоторых его слабых сторонах — анархичен и не всегда осторожен… Поэтому Пакбо не должен пока знать вашего настоящего имени, вашего адреса…

Пауль пришел к Шандору Радо под вечер, а покинул его совсем поздно, заторопившись вдруг к последнему ночному поезду, уходящему в Берн.

— Об остальном договорим завтра… До встречи! — Пауль назвал ресторан в Берне, рядом с парламентом. — В главном зале, ровно в семь вечера…

Шандор Радо приехал в Берн несколько раньше назначенного времени. В отличие от Женевы Берн выглядел патриархально тихим, Шандор бродил по улицам, сохранившим чудный средневековый облик, и думал о предстоящей ему работе. Теперь он должен отвечать не только за себя. Шандора тревожили раздумья по поводу неуравновешенной натуры Пюнтера. А Соня? О ней он тоже пока ничего не знает…

На башне часы пробили семь, когда Шандор вошел в фешенебельный ресторан. В глубине зала он сразу увидел Пауля, сидевшего с невысоким блондином, который оживленно жестикулировал, объясняя что-то представителю Центра.

— Отто Пюнтер, — настоящим своим именем назвался Пакбо.

— Альберт, — ответил Радо.

Вели непринужденную застольную беседу. Пакбо рассказывал о себе, о своем информационном агентстве «Инекс», о своих скитаниях по свету, о беспокойной журналистской профессии. Пауль почти не принимал участия в разговоре, только иногда бросал фразы, направляющие разговор. Лишь в конце затянувшегося ужина, когда официант подал сыр — целый набор на большом плоском блюде, он сказал:

— Договоритесь о вашей следующей встрече… Лучше сделать это за городом, на прогулке, чтобы обсудить все спокойно, без помех. Напоминаю вам, Отто, что теперь вы переходите в подчинение Альберта. Его задания — задания Центра… Желаю вам обоим успеха…

Пауль первым поднялся и вышел. Через час уходил его поезд. Пакбо и Альберт посидели некоторое время в ресторане, немного побродили по сонным улицам и, договорившись о встрече — Пакбо предложил глухую станцию между Женевой и Берном, — распрощались. Пюнтер произвел на Радо хорошее впечатление.

Ночным экспрессом Шандор уехал в Женеву. Он вышел из поезда на пригородной станции. Поеживаясь от предрассветной сырости, зашагал к дому. На главном вокзале Женевы Шандор предпочитал не появляться — там больше риска попасть под наблюдение полицейских филеров. И не только их — Женева и другие швейцарские города кишели агентами гестапо.

Наступила теплая, солнечная погода. Июньским прозрачным утром Шандор вышел на маленькой станции и стал ждать Пакбо. Встречный поезд из Берна приходил через четверть часа. Радо прошелся по платформе, спустился по каменной лестнице вниз, полюбовался цветущими розами и на повороте дороги стал дожидаться прибытия поезда. Старинный паровичок подтащил вагончики к перрону, пронзительно свистнул и покатил дальше. Через минуту на каменной лестнице появился Пакбо. Одет по-летнему — шляпа, трость, яркий галстук и легкий макинтош на руке. Шандор медленно шел по дороге. Пакбо нагнал его. Радо как бы невзначай оглянулся на станцию.

— Опасаетесь, не привел ли я за собой шпика? — посмеиваясь сказал Пюнтер. — Вероятно, вам уже говорили о моей беспечности… Но у меня на этот счет другое мнение. Я — журналист, могу интересоваться всем, чем угодно, мне ничто не угрожает…

— Да, но уверенность и бравада — вещи разные, — возразил Шандор.

— Будьте спокойны, Альберт, на станции я был единственным пассажиром, вышедшим из поезда… Но обещаю быть осторожным. — Лицо Пакбо засветилось обезоруживающей улыбкой. Он совсем не обиделся на предостерегающие слова Шандора. — А теперь послушайте, что я получил от Габеля. Это мой источник. В прошлом югославский летчик, работает в консульстве, поддерживает связь с испанскими дипломатами, сторонниками генерала Франко.

Пакбо на память стал перечислять итальянские корабли, ушедшие в испанские воды.

— Когда это было? — спросил Радо. Ответ не удовлетворил его. — Надо подумать о большей оперативности донесений. Иначе любая информация будет лишена смысла.

Обсуждали, как ускорить передачу донесений, говорили о личных встречах, направлении работы. Заговорившись, забыли о поездах и, взглянув на часы, заторопились на станцию. Разными дорогами вышли к перрону.

Из окна поезда Шандор увидел на платформе Пюнтера, который приветливо махал ему рукой. С безразличным видом отвернулся. Шандор Радо накапливал конспиративный опыт, постигал премудрости своей новой работы.

Энергичный и экспансивный журналист Отто Пюнтер не скрывал своих привязанностей и антипатий, восторженно относился к Советскому Союзу, публиковал за своей подписью резкие антифашистские статьи. В журналистских кругах его называли «неистовым репортером», и это прозвище весьма точно определяло характер Пакбо.

За свою беспокойную жизнь — Пюнтеру было около сорока лет — он исколесил полмира — работал в Париже, в Лондоне, бывал в Германии, ездил в Испанию, писал из Барселоны гневные репортажи в защиту испанской республики. Выполнять задания Центра согласился без колебаний, но его неукротимая натура требовала активных действий, порой несовместимых с требованиями конспирации.

С другой стороны, Пакбо обладал ценнейшими качествами: общительный, хорошо эрудированный в вопросах международной политики, он имел обширные связи в журналистском мире, среди дипломатов, военных и политических деятелей. Он и сам по себе служил отличным источником информации. В Центре Пакбо был на хорошем счету.

Вскоре Шандор получил через курьера зашифрованное распоряжение Директора в адрес Доры. Имя «Дора» стало псевдонимом Шандора Радо в его переписке с Центром.

«Дорогая Дора! — говорилось в письме. — В связи с обстановкой перед вами ставится задача — максимально использовать все возможности в работе для получения важной военной информации. Направьте внимание Пакбо прежде всего на Германию… Поблагодарите его за последнюю информацию. Директор».

Политическая обстановка в Европе накалялась. В газетах все чаще упоминался «вольный город Данциг», на который претендовал Гитлер. Летом тридцать девятого года Радо получил донесение через одного из своих надежных людей и срочно передал его в Центр. В донесении говорилось, что германские вооруженные силы готовятся к захвату Данцига. Источник передавал подробности предстоящего наступления.

Донесение группы Радо подтвердилось через два месяца. Нападение на Польшу развязало вторую мировую войну.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НАЧАЛО

1

У Харро Шульце-Бойзена были давние счеты с нацизмом.

Когда-то в Берлинском университете издавался студенческий журнал «Гегнер» — «Противник». Крохотный журнальчик печатался маленьким тиражом, распространялся только в стенах университета, и Харро поместил в нем статью, в которой изложил собственное, довольно еще путаное кредо.

«Тысячи людей, — писал он, — говорят на тысячах разных языках. Они излагают свои идеи и готовы защищать их даже на баррикадах. Мы не служим ни одной партии, мы не имеем никакой программы, у нас нет никакой закаменевшей мудрости. Старые державы, церковь и феодализм, буржуазное государство, как и пролетариат или движение молодежи, не могли на нас повлиять…»

Студенту Шульце-Бойзену было тогда двадцать три года. Через год к власти пришли нацисты. Они запретили журнал и арестовали студента, написавшего «вольнодумную» статью. Три месяца Харро провел в подвалах гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. От него допытывались:

— Гегнер?.. Противник?.. Противник чего — национал-социализма?

Харро ответил:

— Мы против бюрократической тупости…

Следователь-гестаповец принял это на свой счет. Он подошел к Харро и хлестнул его по щеке…

Позже на допросах в подвалах Принц-Альбрехтштрассе его били сильнее, но первая пощечина запомнилась как самая унизительная. Молодой Шульце-Бойзен — потомок Тирпицев — был самолюбив и неспокоен. И это его какие-то ничтожества били, как последнего бродягу!..

Харро заставили пройти сквозь строй эсэсовцев, вставших в круг и вооруженных шпицрутенами. Его секли по обнаженным плечам, по спине. Стиснув зубы, он шагал через строй. Руки были связаны, и Харро не мог защитить ни лицо, ни голову от падающих на них ударов.

Экзекуция проходила во дворе гестаповской тюрьмы, где-то на окраине Берлина. Секли по инструкции. Гитлеровцы только что захватили власть, но инструкция была подготовлена заранее.

«Принадлежность к социал-демократической партии наказывается тридцатью ударами резиновой дубинкой по обнаженному телу, — говорилось в ней, — за принадлежность к коммунистической партии, как общее правило, полагается сорок ударов. Если наказуемый выполнял политические или профсоюзные функции, то мера наказания увеличивается…»

Студент Харро Шульце-Бойзен не был ни социал-демократом, ни коммунистом. Не выполнял политических функций, не занимался профсоюзной работой… Он просто принимал участие в издании студенческого журнала, маленького, тоненького, который выходил два раза в месяц. Делали его втроем — Харро, швейцарец Адриен Турель и застенчивый, болезненного вида их однокурсник Генри Эрландер. Сами писали статьи, носили в соседнюю типографию, вычитывали корректуру…

Арестовали их через несколько дней после того, как сгорел рейхстаг. Взяли ночью, когда заканчивалась работа над очередным и последним номером студенческого журнала. А утром, по инструкции, жестоко избили. И на каждого пришлось не тридцать, не сорок, а несчетное число ударов.

Сначала били Генри Эрландера, который, не выдержав побоев, упал у тюремного входа и его, мертвого, еще долго пинали ногами парни-эсэсовцы, распаленные собственной жестокостью. Затем пришел черед Шульце-Бойзена. Харро прошел через строй, еще и еще раз — три круга — и остановился.

— Ну что, гегнер, доволен? Теперь перестанешь писать дерьмовые статейки? — издеваясь, спросил следователь, который вел его дело.

Харро вскинул на гестаповца ненавидящий взгляд, упрямо вскинул голову и пошел на четвертый круг…

Шульце-Бойзену грозило долгое заключение в концлагере. Никакие ходатайства не помогали. Чтобы освободить сына, Мария Луиза использовала все свои великосветские связи, ведь она была племянницей знаменитого гросс-адмирала Тирпица и сама состояла в нацистской партии. Тогда это было модно в аристократических кругах — состоять в партии Гитлера. Вмешался Геринг, друг семьи Шульце-Бойзенов, и Харро выпустили… Из тюрьмы вышел человек глубоко оскорбленный, взбешенный, возненавидевший нацизм всем своим существом…

Вспоминая о своей встрече с сыном, мать рассказывала, как она ужаснулась при виде Харро, — лицо в кровоподтеках, ссадинах, в багровых, долго не заживавших шрамах. «Он был бледный как смерть, — вспоминала она, — с черными кругами под глазами, волосы острижены садовыми ножницами, ни одной пуговицы на одежде. Он рассказал, как эсэсовцы зверски забили до смерти его друга Эрландера».

Потом об этом, казалось, забыли. Все, кроме Харро. Своему товарищу он сказал: «Свою месть я положил на лед, чтобы она сохранилась… Я им вспомню еще об этом…»

Но не только это событие, не только жажда неудовлетворенной мести послужила главным мотивом, который привел Харро Шульце-Бойзена в ряды борцов с германским фашизмом. Все было гораздо сложнее.

Воспитанный в традиционно военной, монархической немецкой семье, где царил культ их предка — гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица, военного и политического деятеля прошлого века, создателя мощного военно-морского флота Германии, чье имя неразрывно было связано с зарождением и развитием германского империализма и колониальных экспансий, Харро еще подростком вступил в младогерманский орден — одну из наиболее реакционных националистических организаций немецкой молодежи.

В тридцатых годах, вскоре после смерти Альфреда фон Тирпица, когда в Германии были объявлены дни национального траура, семья Шульце-Бойзенов переселилась в Берлин, в район Вединг, известный революционными традициями живущего там немецкого пролетариата. Харро Шульце-Бойзену шел двадцать первый год. Он очутился в совершенно иной среде. С одной стороны — семья с ее монархистским укладом, культом предка, портрет которого висел на почетном месте в гостиной, с другой — улица, где бурлила иная жизнь, кипели иные страсти. Красный Вединг, как его стали называть, наряду с другими пролетарскими центрами Германии сделался революционным бастионом, в котором шла борьба за социалистическое будущее страны.

Здесь Харро Шульце-Бойзен сблизился с кругами революционно настроенной интеллигенции, и это сближение сказалось на формировании взглядов аристократа, который в гимназические годы пребывал в младогерманском ордене. Появились новые друзья: молодой скульптор из Академии художеств Курт Шумахер, его жена художница-график Элизабет, историк и литератор Вильгельм Гуддорф, журналист Кюхенмайстер. Это были молодые люди, не приемлющие надвигавшегося фашизма. Именно через них Харро приобщился к марксистской литературе.

Потом был журнал «Гегнер», горячие дискуссии на вечерах в кафе «Адлер» или дома у друзей, где обсуждали последние статьи, напечатанные в студенческом журнале. Тогда в одной из статей Харро высказал свое отношение к Советскому Союзу, назвав его источником духовного возрождения Европы.

«Будущее Европы, — писал он, — в союзе ее молодежи с пролетариатом всех стран и особенно Советского Союза».

Бывали в Берлинском университете и открытые потасовки. В одной из драк вышвырнули наглеющих фашистов из здания университета. В схватке с фашиствующими студентами участвовал и Шульце-Бойзен. Нацисты припомнили ему это.

Получилось так, что жизненные перипетии не отразились на служебной карьере Харро. Он закончил авиационную школу и через три года женился на внучке графа Филиппа Ойленбургского — красавице Либертас. Свидетелем со стороны невесты на свадьбе был Герман Геринг. Удачная женитьба укрепила позиции молодого Шульце-Бойзена. С помощью все того же Геринга он стал абвер-офицером, представителем военной разведки в отделе военных атташе военно-воздушного флота.

Вскоре начались события в Испании. Летним утром тридцать шестого года в эфире закуковала кукушка — позывные радиостанции Сеуты, и следом раздался голос диктора: «Над всей Испанией ясное небо…» В Берлине, на Лейпцигерштрассе, в министерстве Геринга, уже знали — в Испании начался фашистский мятеж.

Конечно, сотрудник отдела военных атташе обер-лейтенант Шульце-Бойзен был в курсе происходящих событий. Через его руки проходили донесения от германских военных атташе из всех столиц мира.

Сначала восстание складывалось неудачно для мятежных войск. Контрреволюционные силы, выступившие против республиканской Испании, столкнулись со всенародным сопротивлением. Планам, разработанным в штабах Италии и Германии, грозил провал. Немецкие транспортные самолеты по воздуху перебрасывали из Северной Африки наемные марокканские войска в Севилью, в Кадикс, в Галисию — на помощь изолированным очагам мятежников. Но это не приносило решающего успеха.

На помощь сражающейся с фашистами Испании пришли интернационалисты стран Европы, Америки, добровольцы из Советской России. Коммунистическая партия Германии, загнанная фашистским террором в подполье, продолжала существовать. Она обратилась с воззванием к немецкому народу.

«Победа испанского Народного фронта будет победой демократии и мира в Европе, — говорилось в этом воззвании, — поражение испанского Народного фронта явилось бы мощным укреплением фашизма, особенно зачинщика войны Гитлера, опаснейшей угрозой Народному фронту во Франции. Поэтому перед всеми друзьями мира стоит только одна цель: разгромить Франко — кровавого союзника Гитлера. Мы призываем всех немецких антифашистов за границей, имеющих военную подготовку, отдать себя в распоряжение испанского Народного фронта в качестве его солдат».

Обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен не мог, конечно, знать, каким путем немецкие патриоты проникают в Испанию, чтобы там продолжать свою борьбу против гитлеровского фашизма. Не знал он и того, что Центральный Комитет Коммунистической партии Германии назначил своим представителем в Испании руководителя баварских коммунистов Ганса Беймлера, чтобы оказать вооруженную помощь испанскому народу. С помощью коммунистов-подпольщиков Ганс Беймлер совершил дерзкий побег из концлагеря Дахау и пробрался в Испанию. Тысячи немецких добровольцев — антифашистов и патриотов — боролись на полях Испании не только с войсками мятежного генерала Франко, но и с германским фашизмом, своим заклятым врагом. Из пяти тысяч немецких добровольцев три тысячи погибли на испанской земле.

Харро Шульце-Бойзен еще не знал о том, как его соотечественники помогают испанскому народу, но он знал другое. После того как войска Франко испытали первые неудачи, Гитлер и Муссолини перешли к открытой поддержке испанских мятежников. Из Италии перебросили в Испанию пехотный корпус «Скрещенные стрелы», из Германии — воздушную армию «Кондор», оснащенную новейшими штурмовиками, истребителями, бомбардировщиками. На полях Испании появились германские танковые, саперные, артиллерийские войска…

Симпатии Шульце-Бойзена были на стороне испанских республиканцев. Ведь они боролись против ненавистного ему нацизма.

В недрах ведомства военно-воздушного флота завершали подготовку операции в тылу республиканцев. Она получила кодовое название «Гретхен». Операцию готовил специальный штаб «В», во главе которого стоял нацистский авиационный генерал Гельмут Вильберг. Мощный воздушный десант, сброшенный в районе Барселоны, должен был поддержать восстание франкистов на востоке страны. Генерал Вильберг полагал, что новая акция, несомненно, создаст перелом в войне против красных. Затянувшиеся боевые действия в Испании должны завершиться победой. Так думали на Лейпцигерштрассе. Харро Шульце-Бойзен знал в деталях об этом секретном плане. Знал, что над республиканской Испанией нависла большая опасность.

«Надо что-то делать… Как-то действовать, — думал Харро. — Но как?» Он поделился своими раздумьями с Либертас и Гизеллой Пёльниц — дальней родственницей, с которой дружил с детских лет. Они обе так же, как Харро, ненавидели фашизм.

Посоветоваться бы с Вальтером Кюхенмайстером, но на это Харро не решался. Года два назад Вальтера арестовали, бросили в концлагерь, затем выпустили «по состоянию здоровья»: даже нацистские доктора считали, что дни его сочтены. Но Вальтер отличался поразительной волей к жизни, казалось, эта воля парализует смертельный недуг.

Конечно, Харро доверял Кюхенмайстеру, но его смущало то, что Вальтер недавно вышел из концентрационного лагеря, за ним могло следить гестапо. Рисковать нельзя…

Гизелла сразу сказала:

— Двух мнений быть не может — нужно предупредить республиканцев…

Потом задумались: а если не поверят? Письмо-то анонимное, подумают, провокация…

Харро все же решил поговорить с Кюхенмайстером. Но не сказал об этом ни Либертас, ни Гизелле.

Харро Шульце-Бойзен долго ходил перед знакомым домом. Был поздний вечер. На пустынной улице горели фонари. Он прошел еще раз мимо дома и шмыгнул в подъезд.

Расхаживая по комнате, Харро взволнованно говорил:

— Плохо, Вальтер, складываются дела республиканцев в Испании.

Меланхолический Вальтер молча тер свой высокий лоб. Харро давно не встречался с приятелем, и его поразил изможденный вид Кюхенмайстера — туберкулез делал свое дело.

— А ты уверен, что это действительно так? — спросил Вальтер.

— Я сам держал в руках план «Гретхен», его черновой набросок… Все точно!..

Кюхенмайстер остановился перед Харро, закашлялся, вытер платком пересохшие губы.

— На стороне республиканцев сражаются немецкие добровольцы. План Вильберга направлен и против них…

— Ты прав, Вальтер! Что же делать?

— Надо предупредить.

— Ради этого я и пришел к тебе… — И Харро рассказал о плане, который предложила Гизелла.

— Письмо лучше переслать в Париже, — сказал Вальтер. — Кроме того, мы найдем иные пути сообщить республиканцам. Расскажи подробней о плане «Гретхен».

Вскоре Гизелла Пёльниц уехала в Париж, к отцу, который находился там на дипломатической работе.

Республиканское командование узнало о предстоящей операции «Гретхен». Воздушный десант под Барселоной был разгромлен, контрреволюционное выступление франкистов, приуроченное к высадке десанта, потерпело поражение.

Недели через две после возвращения Гизеллы из Парижа ее арестовали агенты гестапо. Это вызвало у ее друзей тревогу — не связан ли арест с анонимным письмом. Но тревога оказалась ложной. Через несколько дней Гизеллу Пёльниц освободили. На допросах она держалась уверенно, а гестаповцы не имели никаких доказательств в своих подозрениях по поводу поездки дочери видного гитлеровского дипломата.

Антифашистская группа Харро Шульце-Бойзена, сложившаяся к этому времени в Берлине, продолжала работать.

2

В детстве ее звали Буби-мальчишка, и еще Вильдфанг-сорванец, хотя конечно же у нее было настоящее имя. Дома девочка требовала, чтобы ее называли только Буби, как ребята на улице. Так и повелось — Буби и Буби…

Внешне Буби тоже больше смахивала на мальчугана — широко поставленные глаза, короткая стрижка, чуть вздернутый нос, на котором в летнюю пору густо высыпали рыжие веснушки. Ходила Буби в трикотажной, выгоревшей на солнце морской тельняшке, в залатанных штанах, предпочитая водить компанию только с мальчишками. Самой тягостной обязанностью ее было ходить в кирху, куда водила ее бабушка Матильда, заставляя одеться как полагается благопристойной девочке — в белую блузку, в наглаженную юбочку, на ноги начищенные башмаки.

Семья Буби жила на побережье Северной Германии в старинном ганзейском городе, рядом с которым тянулись песчаные дюны, росли вековые огненно-медные сосны, подступавшие к самой воде. Здесь и провела она свое детство, играя в морских пиратов, путешествуя по далеким странам под самодельными парусами на сколоченных бревнах, изображавших средневековые фрегаты отважных мореплавателей.

Когда после пожара в рейхстаге начался фашистский террор, Буби была уже взрослой девушкой. Ее отец, социал-демократ, очутился в концлагере на торфяных болотах у голландской границы, и все заботы по содержанию семьи легли на плечи непокорной, вольнолюбивой девчонки с мальчишечьим именем Буби. Она работала то продавщицей цветов, то машинисткой, то ткачихой на текстильной фабрике.

Было вполне естественным, что, не приемля фашизм, Буби вступила в подпольную антифашистскую организацию, а детское имя Буби сделалось ее подпольной кличкой. Но Буби всегда казалось, что она делает слишком мало. Подумаешь, дело — расклеить ночью листовки на стенах домов, обмануть полицейских, сбежав проходными дворами на соседнюю улицу… Ее романтическая, самоотверженная натура стремилась к большему.

Теперь она жила в Берлине, входила в подпольную группу Роберта Урига, токаря-инструментальщика, коммуниста, который объединил несколько сот антифашистов. Редчайший случай в гитлеровской Германии! Казалось бы — это капля в море бушующей коричневой тирании. Но разрозненные группки борцов, уцелевшие после разгрома компартии, немецкой социал-демократии, передовой интеллигенции, продолжали делать свое дело. Террор в стране продолжался. Сто шестьдесят тысяч немецких коммунистов — больше половины всей партии — были арестованы, загнаны в концлагеря, тысячи и тысячи их погибли в тюрьмах, под пытками, по приговорам нацистских судов. Не избежал репрессий и Роберт Уриг: несколько лет он провел в каторжной тюрьме, вырвался из нее и снова вступил в борьбу — по крохам собирал организацию, искал надежных людей, поддерживал связь с заключенными, которые продолжали томиться в тюрьме Лукау, переправлял им нелегальную литературу. Удалось даже передать самодельный детекторный приемник.

В итоге работы Урига и его товарищей в столице гитлеровской Германии возникла организация, в которую входило более двадцати коммунистических подпольных ячеек, созданных на крупнейших берлинских заводах. Работа продолжалась, Уриг нащупывал пути для связи с другими нелегальными группами.

Организация Роберта Урига в продолжение нескольких лет пребывала в глубоком подполье. Она заявляла о своем существовании лишь лаконичными листовками, появлявшимися на стенах домов, на афишных тумбах: «Партия жива, партия борется! Долой войну и фашизм!» Это приводило в бешенство агентуру гестапо. Но все попытки тайной полиции раскрыть подпольщиков-антифашистов были тщетными.

В этом подполье и работала Буби. За год до войны, до нападения на соседнюю Польшу, девушка стала связной в организации Урига.

Летом тридцать восьмого года в один из пасмурных дней в Штральзунд пришло грузовое судно «Мария-Луиза», названное так по имени старшей дочери владельца пароходной компании, занятой перевозкой шведской железной руды для германских сталелитейных заводов. Гитлер готовился к войне, ему нужен был металл для пушек, танков, для вооружения армии. Корабли под нацистскими флагами возили руду. «Мария-Луиза» курсировала по расписанию между Штральзундом и портами Швеции.

«Мария-Луиза» пришвартовалась к грузовой пристани, и члены команды, все, кроме вахтенных, заторопились на берег. У каждого были свои дела. Одни хотели побывать в семье, другие погулять, посидеть в портовой таверне или просто побродить по Штральзунду, в поисках веселых приключений…

Среди моряков, уходивших на берег, был корабельный юнга по фамилии Кройзингер, как значилось в его мореходной книжке.

Моросил мелкий дождь. Трап был влажный и скользкий. Моряки в черных, словно лакированных, плащах, нахлобучив капюшоны, зашагали к проходной, пробираясь мимо высоких отвалов руды, через подъездные пути, переплетения рельсов. Два эсэсовца проверяли документы равнодушно, почти не глядя. На боку под плащами вахтманов топорщились пистолеты.

Сразу за проходной — трамвайная остановка. Юнга заторопился, приближался вагон. Кто-то пошутил:

— Гляди, Эрнст, не проспи со своей девочкой… Не опоздай к рейсу!

Эрнст, что-то буркнув, вскочил на подножку…

Через полчаса, дважды пересев из трамвая в трамвай, юнга вышел в рабочем поселке, перешел улочку, толкнул калитку, без звонка вошел в домик. Его встретила пожилая женщина:

— Я уже беспокоилась, Буби… Все в порядке? Иди переодевайся…

— Что со мной может случиться?! Билет взяли? — спросила Буби. Она сбросила дождевик, прошла в соседнюю комнату-каморку и вскоре предстала перед хозяйкой в обычном своем облике — серый костюм, зеленая блузка, уличные туфли, белые, до колен, чулки…

Рейс «юнги Кройзингера» длился с неделю, но подготовка к нему началась с весны. Искали подходы, готовили документы. Решили, что надежнее всего послать в Швецию под видом юнги. Окольными путями, через стивидора, занимавшегося разгрузкой кораблей в порту, через механика судна, связанных с антифашистским подпольем, удалось оформить «юнгу Кройзингера» на несколько рейсов в плавание на стареньком пароходе «Мария-Луиза». А в Швеции ее ждали люди из Праги.

И вот — задание выполнено. Курьеру Буби удалось связаться с нужными людьми, встретиться с представителем партийного центра. В берлинском подножье придавали особое значение поездке курьера Буби, с начала и до последнего шага стремились предохранить ее от провала. Слишком много поставлено было на карту!

В Берлин ушла безобидная телеграмма о возвращении Буби. Приехала она утренним поездом дальнего следования Штральзунд — Лейпциг. В Берлине на Штеттинском вокзале ее никто не встречал, и только дежурный по вокзалу Зигфрид Небель в форменной фуражке и одежде железнодорожника, может быть, несколько внимательнее, чем обычно, наблюдал за пассажирами, выходившими из вагонов. Приметив девушку в сером костюме и зеленой блузке, он безразлично отвернулся, поднял сигнал отправления, певуче выкрикнул «аб-фарен!» и покинул перрон. Это был Йон Зиг, бывший редактор «Ди роте фане», образованнейший марксист, который перешел на нелегальное положение и занимал скромную должность дежурного по вокзалу.

Буби вышла на площадь, задержалась у витрины аптеки. Рядом с ней остановился прохожий. Они обменялись паролями, и прохожий, сунув в карман крохотный, размером в сигаретную пачку, сверток, зашагал дальше.

На углу улицы стояла машина. Водитель, видимо, кого-то ждал. Он проводил глазами уходившую Буби, прохожего, который с ней разговаривал, и включил мотор. Все в порядке! Это был Курт, шофер директора промышленного концерна в Берлине. Он же Антон Зефков, коммунист-подпольщик, тоже перешедший на нелегальное положение.

Через день Роберт Уриг, Йон Зиг и Антон Зефков встретились в приемной зубного врача Химпеля в Вильморсдорфе. Других посетителей не было, об этом позаботился Химпель, и трое подпольщиков могли свободно поговорить. Гельмут Химпель наблюдал из окна своего рабочего кабинета — не явится ли кто из нежданных посетителей…

Читали документы, привезенные Буби. Прежде всего решение ЦК компартии о положении в гитлеровской Германии, что было связано с возросшей угрозой войны. Скорее это было обращение к немецкому народу, предостережение, что Гитлер толкает Германию ко второй мировой войне. Центральный Комитет отмечал, что саботаж военного производства, антивоенные выступления и забастовки рабочих, усиление идеологической борьбы против захватнической политики фашистов, за сохранение мира, выдвигаются в качестве важнейшей национальной задачи немецкого народа. Если же при всех усилиях не удастся предотвратить войну, ее нужно остановить путем свержения гитлеровского режима. Для этого необходимо объединить всех противников гитлеризма в единый антифашистский Народный фронт.

— Ясно! — сказал Зиг, прочитав вслух полученное решение. — Что будем делать? Я предвижу главное затруднение. Говоря объективно, Гитлер смог за эти годы социальной демагогией растлить, оболванить немецкий народ, в значительной степени подчинить его своему влиянию. А Народный фронт требует объединения всех противников гитлеризма, к какой бы партии или социальной прослойке они ни принадлежали.

— Я думаю, нам следует прежде всего активизировать силы, которыми мы располагаем, — сказал Уриг. — Начать надо с этого.

Зефков дополнил:

— Оппозиционные настроения проникают даже в среду привилегированных классов, не говоря о кругах интеллигенции. Возьмите, к примеру, группу Шульце-Бойзена.

Три антифашиста, практически возглавлявшие пока еще разрозненное берлинское подполье, — Уриг, Зефков и Зиг — в тот день долго сидели в квартире зубного врача Гельмута Химпеля. Наступил вечер, подпольщики поодиночке разошлись в разные стороны. Неостывшее небо еще пламенело недавним закатом. На фоне оранжево-красного свода выделялись черные контуры зданий — островерхая кирха, готические крыши домов и в просвете между ними фигура полицейского на перекрестке.

Следствием разговора в квартире Химпеля было то, что антифашистские группы Шульце-Бойзена и Харнака объединились для совместной работы. Вскоре в доме одного берлинского адвоката Зиг познакомил супругов Кукхоф с Харро и Либертас, Шульце-Бойзены стали друзьями Харнаков. Не просто друзьями — единомышленниками, соратниками в борьбе с гитлеризмом. Они были убеждены — теперь, когда нарастает угроза войны, следует взять курс на подрыв нацистской государственной системы, бороться любыми средствами, чтобы содействовать поражению Гитлера в войне, если она вспыхнет…

3

Фрау Мария Луиза считала, что необходимо пригласить маршала Геринга. Он так много сделал для Харро, для Либертас…

— Он так протежирует тебе, так внимателен ко всем нам, — твердила Мария Луиза, стараясь убедить сына. — Если Геринг был свидетелем при вашем бракосочетании, то почему же ему не быть на дне твоего рождения!.. Нет, нет. Это просто невежливо… Я сама приглашу его.

Упорство сына разволновало ее. Откинувшись в кресле-качалке, фрау Мария Луиза нервно терла виски кончиками пальцев — начиналась мигрень. Эрих Шульце не вмешивался в разговор, это тоже раздражало, граф молча рылся в домашней аптечке, отыскивая для жены таблетки от головной боли.

Отцу Харро было за пятьдесят. Высокий, подтянутый, он даже в штатской одежде выглядел человеком военным, кадетская выправка чувствовалась в каждом движении.

Семья Шульце-Бойзенов находилась в гостиной. Харро с Либертас заехали к родителям, возник разговор о его дне рождения. Харро вдруг заупрямился. Он мягко, но настойчиво возражал, и Либертас поддерживала мужа.

— Пойми, мама, мы хотим собрать только близких друзей. Геринг и сам будет не в своей тарелке. Пригласить его — значит надо приглашать и графов Ойленбургских, и многих других. Наша квартира в Грюневальде просто не приспособлена для таких приемов… Вот на будущий год, может быть…

Мать предприняла еще одну попытку убедить сына:

— Рейхсмаршал сколько раз приглашал нас в свое имение в Кариненгоф… Помнишь, в прошлом году?..

Разговор затянулся, но не привел ни к чему. Отец нарушил молчание.

— Успокойся, Мария Луиза, — сказал он, — тебе до сих пор кажется, что они дети. Но дети выросли, и пусть они сами решают такие дела.

Фрау Марии Луизе так и не удалось взять верх в семейном споре. Но если бы это и случилось, рейхсмаршал все равно не смог бы появиться в их доме — в канун дня рождения Харро Шульце-Бойзена в Европе началась война. Германские войска перешли польскую границу, и Геринг специальным поездом отбыл в свите фюрера на восток.

Молодые супруги не стали откладывать семейный вечер. Наоборот, они считали такое совпадение удачным: надо встретиться, обменяться мнениями по поводу происходящих событий.

Гости, захваченные известием о войне, только об этом и говорили. Гремело радио. Сообщения о первых успехах в Польше перемежались воинственными маршами, звуками фанфар и барабанной дробью. Несколько раз передавали выступление Гитлера в рейхстаге — истерические вопли, прерываемые ревом наэлектризованных слушателей.

Первой в доме Бойзенов появилась неразлучная пара — Арвид и Милдрид Харнак.

Государственный советник Арвид Харнак работал в министерстве экономики, слыл отличным специалистом, преуспевал по службе и пользовался авторитетом в научных кругах Берлина.

В семье Харнаков были философы, историки, писатели, теологи, и молодой Арвид пристрастился к гуманитарным наукам. Он увлекался философскими проблемами, экономикой. От древних индийских философов переходил к Аристотелю и Сократу, возвращался к китайским философам и занимался Гегелем. Потом Арвид увлекся марксистской теорией.

В середине двадцатых годов студент Харнак уехал в Америку, изучал экономику, историю рабочего движения. В Германию вернулся с убеждением, что посвятит свою жизнь изучению экономических проблем в современном обществе. К сорока годам Арвид получил звание государственного советника, занимался торговыми, промышленными связями с Востоком. К Востоку относился и Советский Союз.

Харнак участвовал в «Арплан», так называлось общество по изучению планового хозяйства, возникшее в Берлине. За год до того, как Гитлер пришел к власти, Арвид побывал в Советской России и увидел то, что раньше представлял весьма отвлеченно. Ученого-экономиста поразили масштабы планирования в Советской стране, законы, по которым развивается советское социалистическое хозяйство. Теперь он мог сравнивать, сопоставлять.

Что касается Милдрид Харнак, то по ее адресу друзья шутили: для этой женщины существуют в мире только Арвид да классическая литература… В облике Милдрид было нечто пуританское. Строгие черты лица, гладко зачесанные волосы, сдержанные манеры придавали ей оттенок некоторой сухости. Милдрид нельзя было назвать красивой, но стоило ей улыбнуться, лицо преображалось, становилось таким обаятельным… Американка немецкого происхождения, она познакомилась с Харнаком в Штатах, когда Арвид был студентом, вышла за него замуж и переселилась в Германию. Милдрид преподавала литературу в Берлинском университете. Занималась поэтическими переводами, переводила на английский, главным образом Гёте.

— Ну, что ты обо всем этом скажешь? — сразу же спросил Арвид, сбрасывая макинтош и помогая жене раздеться. Сняв очки, он в упор смотрел на Харро темными близорукими глазами. — Для нас война так просто не кончится. Я говорю о Германии…

Харро не успел ответить, вошла Эрика фон Брокдорф, жизнерадостная красавица с чувственным ртом и мило выступающими скулами.

— Вы знаете, что сказал мне Кай! — еще с порога воскликнула Эрика. Она говорила о своем муже. — Он уже где-то на границе, звонил из полевого штаба. Говорит, что все находятся под впечатлением речи фюрера… Поход в Польшу называют двухнедельной прогулкой. В следующую субботу многие намерены вернуться в Берлин… Представляете себе: война для них — прогулка! Какой-то сплошной угар. Кай не мог, конечно, говорить по телефону то, что он думает…

Входная дверь больше не запиралась, гости входили один за другим. Пришел сослуживец Харро по министерству — старший лейтенант Гольнов, скульптор Курт Шумахер с женой Элизабет, актриса Ода Шоттмюллер, пожилой анархиствующий писатель Кальман с молодой супругой Элли. Приехали старые друзья матери, однополчанин отца, мать Либертас — потомственная аристократка Тора Ойленбург, гордившаяся дальним своим родством с бывшим кайзером Вильгельмом Вторым.

На этот раз Либертас решила не устраивать обычного праздничного стола с пышной сервировкой, со сменой тарелок, горячих блюд. Ограничились холодными закусками. Либертас, похожая на пажа из рыцарских времен — с челкой и распущенными волосами до плеч, старалась создать атмосферу непринужденного веселья. Это ей удавалось. После тостов и поздравлений Харро с днем рождения завязался общий разговор о последних событиях. Общество распалось на группы, разбрелись по всему дому. Харро с Арвидом Харнаком поднялись в кабинет, к ним присоединилась Милдрид, потом Курт Шумахер и еще несколько гостей.

— Если вы не верите мне, — возбужденно говорил Харро, — спросите отца, что я писал ему из Дрездена, когда наши войска оккупировали Чехословакию. Я написал, что мировая война не за горами, что разразится она самое позднее в сороковом — сорок первом году. Походом на Польшу война только начинается…

— Говорят, англичане уже объявили войну Германии, — сказал Гольнов. — Гитлер столкнется с Западом. Англичане не сегодня завтра начнут бомбардировку Берлина…

— Ну, а вы за то, чтобы Германия победила или проиграла в этой войне? — повернулся Харро к Гольнову.

— Я немец и предпочитаю победу Германии, хотя не согласен с политикой режима Гитлера.

Харро прищурившись взглянул на своего оппонента.

— У вас ослаблены слезные железы! — воскликнул он. — Нельзя под видом Германии оплакивать нацистский режим… Неужели можно всерьез думать, что англичане и французы принесут Германии освобождение?! Проглотив Польшу, Гитлер повернет на запад, это логично, но я не знаю, чем кончится такое столкновение. И те и другие начнут маневрировать, искать компромисса, пойдут на уступки… В конце концов Гитлер повернет на восток, и только русские смогут сломить фашистский режим. Случится так, как я говорю, и никак иначе!

В тот вечер в квартире Шульце-Бойзена велись очень откровенные разговоры.

В кабинет смеясь вбежала Либертас, следом за ней вошел Кальман с Элли. Разговор продолжался и при них.

— Ну довольно, Харро, — прервала Либертас мужа. — Довольно вам спорить. Мы же собрались веселиться, идемте танцевать, нам без вас скучно!..

По пути в гостиную Милдрид, поотстав, сказала Шульце-Бойзену:

— Ты очень неосторожен, Харро… Нельзя же так откровенно…

— Вот еще… В своем доме я могу говорить так, как думаю.

— А ты уверен, что здесь все думают так же?

— Нет, не уверен, но я не намерен таиться от своих друзей… Уж если на то пошло, скажу больше — я готов объединиться с самыми левыми силами, с коммунистами, которые ведут борьбу с Гитлером. Они мне ближе, чем те, кто желает победы в войне нацистам только потому, что нацисты правят Германией. Я тоже за Германию, но против Гитлера. Я ненавижу его, поняла?!

Не только Милдрид насторожили разговоры хозяина дома в день его рождения. Супружеская пара Кальманов вскоре распрощалась с гостями и уехала с вечера. На улице, поджидая такси, Элли раздраженно говорила мужу:

— Куда ты меня привез, Эрнст?! Этот Харро просто сумасшедший! Каждая его фраза может стоить головы… Сидят у камина, пьют кофе и рассуждают в кабинете о таких вещах, что страшно подумать… Обещай мне, Эрнст, что мы никогда с ними не встретимся.

До самого дома она не могла успокоиться.

— Как возможно, как возможно! — восклицала она. — Собираются интеллигентные, обеспеченные люди и разговаривают так, будто они на коммунистическом собрании… Я уловила что-то зловещее в том, что они говорили. Хорошо, что мы быстро уехали.

…В конце тридцать девятого года Арвид Харнак еще раз, теперь в составе германской торговой делегации, ездил в Москву. Там шли переговоры о расширении экономических связей двух стран. Вернулся он с тяжелым предчувствием неотвратимо назревающих грозных событий, сразу же позвонил приятелям, чтобы поделиться раздумьями. Основной вывод, который он сделал из поездки в Москву, сводился к тому, что договор Гитлера с Советской Россией недолговечен.

Харнаки жили в Грюневальде, и Харро приехал к ним прямо из министерства. Либертас обещала заехать позже. Сбросив шинель, Харро вошел в гостиную, где его уже ждали. Здесь были Арвид Харнак и Адам Кукхоф — поэт и драматург, руководитель одного из берлинских театров. Кукхоф был пожилым человеком с крупными, расплывчатыми чертами лица. Он приехал вместе с женой Гретой, которая тут же отправилась к Милдрид помогать по хозяйству.

— Господа, — сказал Арвид, — давайте используем время, пока мы втроем. Первый вывод, который я сделал из поездки в Москву, заключается в том, что германо-советский договор — дело временное. Наша делегация стремилась исключить из поставок русским стратегические материалы… Я не могу утверждать, когда произойдет взрыв — через год или через несколько месяцев, но меня насторожило поведение нашей делегации. Она явно получила инструкцию — саботировать под разными предлогами предложения русских. Вы понимаете, что это такое… Идет большая и грязная игра. Нужно готовиться к грозным событиям, чтобы в любой момент перейти к действиям…

— Надо действовать! — сказал Харро. — Пока мы занимаемся только абстрактным сопротивлением Гитлеру, сидим в наших гостиных и рассуждаем за чашкой кофе о том, как плох нацизм, рассказываем анекдоты о Гитлере… Коммунисты ведут себя иначе. Они и в подполье продолжают борьбу, пишут листовки, призывают, сплачивают…

— Не торопись, Харро, — мягко сказал Харнак. — Всему свое время.

— Листовки я мог бы взять на себя, — помолчав, сказал Адам Кукхоф. — Это по литературной части. Нам надо иметь всюду своих людей — в учреждениях, в правительстве, в армии, чтобы быть в курсе событий, знать, что намерен делать Гитлер…

— И противодействовать ему! — снова воскликнул Харро.

— Это не так просто, — заметил Кукхоф.

Они заговорили о конкретных делах подпольной антифашистской группы, которая только начинала складываться. Речь шла о самом важном: они решались на высшую форму борьбы с гитлеризмом — вступить в контакт с социалистическим государством во имя поражения фашистского режима. Они были уверены, что тем самым защищают коренные интересы своей родины, потому что видели: фашизм ведет их страну, их Германию, к гибели.

В прихожей раздался звонок, приехала Либертас. Через минуту она была в гостиной.

— Ну, какие же это заговорщики! — весело воскликнула она. — Сидите в гостиной, при ярком свете… Вы должны собираться в каком-нибудь мрачном подвале, при свечах, сидеть, подняв воротники и надвинув на брови войлочные шляпы. Так было бы куда романтичней!..

Либертас, посвященная почти во все дела мужа, разделяла его убеждения, его нетерпимость к нацизму…

— А в общем, господа, — сказала она, — довольно заниматься политикой, Милдрид приглашает к столу…

4

После возвращения в Германию Ильза Штёбе оказалась в затруднительном положении. Мать ее жила в Берлине, занимала удобную квартиру. Но в последнюю их встречу Курт посоветовал Ильзе поселиться отдельно. Зачем подвергать опасности семью? К тому же у матери нет телефона, это тоже имеет существенное значение. Матери она так и объяснила.

— Знаешь, мама, — сказала она через несколько дней после возвращения в Берлин, — я думаю, что мне лучше жить отдельно, хотя бы временно. Я снова буду работать в редакции, а без телефона это просто невозможно. Потом мы найдем другую квартиру и станем жить вместе. Хорошо, мама?

Мать огорчилась, но должна была согласиться. Конечно, как можно обойтись без телефона при такой работе. Но пока у Ильзы не было вообще никакой работы, фон Шелиа обещал устроить ее в министерстве иностранных дел, однако пока ничего из этого не получалось. У него самого на службе возникли неприятности. Кто-то шепнул в министерстве, что Рудольф фон Шелиа сочувственно относился к полякам, уклоняется от вступления в партию и не может, следовательно, занимать пост, на который его назначили… Поговаривали, будто на место фон Шелиа уже прочат другого. Но многие завистники не подозревали, что фон Шелиа давно — еще в Польше — оформил свое членство в нацистской партии. Шелиа долгое время не подозревал об интригах, которые велись вокруг него, но, узнав об этом, высокомерно сказал:

— Не знаю, как вы, господа, но я уже давно состою в национал-социалистской партии, с тех самых пор, как фюрер стал рейхсканцлером. Вот мой билет, — наслаждаясь растерянностью сослуживцев, он извлек из кармана билет, раскрыл его и театральным жестом поднял над головой для всеобщего обозрения. — Я не люблю афишировать свою преданность фюреру! Доказываю это делом. Кроме того, я имею честь состоять в штурмовом отряде. Вот мое удостоверение. Хайль Гитлер!

Восстановить репутацию верноподданного нацистского дипломата Рудольфу фон Шелиа помог еще и доклад о положении в Польше, который он подготовил вместе с Мольтке. Бывший посол в Варшаве и его первый советник написали «Белую книгу» о причинах, побудивших Германию Гитлера ликвидировать Польшу как государство. Ее составили в духе выступлений Гитлера, Геринга, Геббельса. В ней пространно цитировали фон Риббентропа, который удовлетворенно перечитывал эти страницы. Он был тщеславен — министр иностранных дел фон Риббентроп. «Белую книгу» отпечатали большим тиражом. Все подозрения в нелояльности Рудольфа фон Шелиа к нацистскому режиму были отвергнуты.

Занятый собственными делами, фон Шелиа не мог устроить Ильзу Штёбе на работу в министерство иностранных дел. Это непредвиденное обстоятельство отразилось на ее деятельности. Она не могла снять отдельную квартиру, пригодную для конспиративной работы. Такая квартира стоила больших денег. У обывателей сразу же возникло бы подозрение — откуда безработная журналистка берет средства, чтобы снимать дорогостоящее жилье.

Но самое главное, что вызывало ее тревогу, было отсутствие связи с Центром. Она хорошо знала Пауля, но Пауля теперь не было в городе, он опять куда-то уехал, предупредив, что вместо него будет работать другой человек. Пауль оставил ей пароль, рассказал о месте встреч и условных сигналах, которые подадут ей, когда это потребуется. Сигналов не было.

Только зимой, в рождественские дни, Ильза получила поздравительную открытку, одну из сотен тысяч сусальных открыток, заполонивших в эти предпраздничные дни стеллажи берлинского почтамта. На глянцевом голубоватом фоне зеленая еловая ветка, запорошенная искрящимся снегом, на ней серебряный колокольчик, горящая свеча и улыбающийся рождественский дед, приносящий людям счастье и радость. Неизвестный поздравлял Ильзу с праздником. Подпись его была неразборчива, но Ильза обрадовалась открытке так, будто получила ее от самого близкого друга. Взглянула на штемпель: отправлена вчера. Значит, надо прибавить еще восемь дней. Ильза отсчитала, загибая пальцы, получалось — в канун Нового года. Значит, в предновогодний вечер, ровно в пять, или на другой день, часом позже, если первая встреча почему-либо не состоится…

На улице мела поземка, и по краям лестниц, ведущих в метро, лежали пушистые сугробы снега. Кутаясь в шубку, Ильза без пяти пять спустилась в метро на Александерплац и затерялась в лабиринте переходов подземной станции. Ровно в пять она остановилась перед витриной магазинчика с рождественскими подарками и почти тотчас же услышала голос:

— Извините меня, госпожа, но не знакомы ли мы с вами по Бернау?

— Я никогда не жила в Бернау, — заученной фразой ответила Ильза.

Перед ней стоял прилично одетый мужчина средних лет, с портфелем и аккуратно запакованным свертком.

— Но вы часто бывали в Бернау, я вас там видел…

— Да, это верно, у меня там родные.

Пароль сходился слово в слово. Ильза улыбнулась.

— Наконец-то! — вырвалось у нее.

— Называйте меня Вилли. Пройдемся немного по улице.

Вилли взял Ильзу под руку, и они спустились на платформу. Сначала поехали к Франкфуртер-аллее, вышли на следующей остановке и встречным поездом вернулись назад.

— От хвостов мы, кажется, избавлены, — сказал Вилли, когда они снова вышли на улицу. — Теперь рассказывайте… В Центре ждут информации от Арийца.

— Да, его информация должна идти через меня, — ответила Ильза. — Но меня просто забыли.

— Нет, нет… Мы знали, что у Арийца неприятности по службе. Решено было выждать. Теперь, кажется, все обошлось.

— Да, — подтвердила Ильза. — Скоро я начну работать в министерстве иностранных дел и сменю квартиру. Как вам передать новый адрес?

— Сейчас я вам все расскажу, — ответил Вилли. С Фридрихштрассе они свернули на Унтер-ден-Линден и медленно шли к Бранденбургским воротам. — Видите впереди книжный киоск? Его владелица фрау Кушке — вдова старого коммуниста. Она торгует газетами, книгами, почтовыми открытками, сувенирами — всякой всячиной и, конечно, портретами Гитлера. Для вас она будет почтовым ящиком. Сейчас я вас познакомлю с ней, в крайнем случае оставлю пароль.

Анна Кушке, пожилая, располневшая женщина, поджидая покупателей, разгадывала кроссворд, когда Вилли и Ильза остановилась перед киоском.

— Прошу вечернюю газету, — Вилли бросил на прилавок алюминиевую монету.

Анна протянула сдачу и газету. Начинало темнеть, на улице зажглись фонари. Поток пешеходов схлынул. Рядом с киоском никого не было. Вилли тихо сказал:

— Это фрау Альта, о которой я вам говорил.

Женщины внимательно поглядели друг на друга. Анна улыбнулась:

— Очень приятно! Советую приходить днем, когда здесь бывает много народа.

Из-под сводов Бранденбургских ворот на свет вышли двое — эсэсовский офицер и нарядная дама. Фрау Анна громко закричала:

— А вот новый портрет фюрера! Не хотите ли купить, господа? Очень удачный портрет. Самая последняя фотография…

Прощались в Тиргартене. Вилли взял Ильзу за руку.

— Я должен выполнить еще одно поручение, — сказал он, — товарищ Вольфганг шлет вам привет и написал несколько слов. Подержите, если не трудно, мой сверток.

Вилли раскрыл портфель и протянул Ильзе маленький конверт, сложенный вдвое. Ильза дрогнувшей рукой взяла его и сунула в карман.

— Ну как он там?

Разведчица Альта, только что говорившая так деловито об опасных и неотложных делах, была сейчас просто любящей женщиной. Как мог этот человек так долго молчать и даже не намекнуть, что для нее есть весточка от Курта! Вилли прочел укор в глазах молодой женщины.

— Извините меня… Я опасался, что нам могут помешать и мы не успеем закончить разговор. А это очень важно! В Центре придают большое значение вашей работе. Поэтому все личное я приберег на конец…

— Я понимаю. Курт такой же, как вы… Ну расскажите что-нибудь о нем.

— Курт великолепно работает…

— Нет, нет — я не о том… В этом я уверена — он не может плохо работать. Как он выглядит, в каком настроении?

— Курт просил сказать, что скучает и верит в счастливую судьбу. Ждет встречи… Он все такой же: меланхоличный и остроумный. Все так же немного сутулится. К сожалению, много курит. Но выглядит неплохо. Просил вас быть осторожней. Я видел его две недели назад.

— Спасибо, Вилли! Мне так нужно было услышать о нем хоть несколько слов. Я как будто увидела его сейчас… Скажите Курту, что я люблю его.

Это вырвалось у Ильзы внезапно, и она смутилась…

— Я расскажу ему подробно о нашей встрече и передам все, что вы сказали. Обещаю вам!.. Но вы можете ему написать и отправить через тот же почтовый ящик. Курт будет счастлив… А теперь желаю вам успеха…

Вилли проводил Ильзу до Шарлоттенбургштрассе…

Новогодний вечер Ильза провела в доме матери. Она летела туда как на крыльях, зажав в руке дорогое ей письмо. Не раздеваясь, прошла в свою комнатку, заперла дверь, надорвала безымянный конверт…

«Милая Ильза! — читала она. — Я счастлив уже тем, что могу написать тебе несколько строк. Я жив, здоров, и мысли мои всегда с тобой…»

Личное перемежалось в письме с деловыми советами, вопросами. Вместо подписи стояла только одна буква — «К».

После долгих ожиданий Ильза Штёбе стала наконец работать в министерстве иностранных дел референтом в отделе прессы. Каждое утро Ильза приезжала на Вильгельмштрассе, показывала у входа свое удостоверение вахтеру-эсэсовцу, проходила мимо мраморных сфинксов через просторный холл министерства и поднималась на второй этаж в маленькую, как монастырская келья, служебную комнатку, на дверях которой висела табличка «И. Штёбе». Теперь у нее, как и у многих других, был свой сейф для хранения секретных документов. По инструкции Ильза, придя на работу, внимательно осматривала сохранность печати, потом открывала несгораемый шкаф и усаживалась за работу. Она составляла досье, писала обзоры, готовила справки, участвовала в совещаниях, вела протоколы, занималась повседневными делами рядового сотрудника министерства иностранных дел. Конечно, в ворохе бумаг, поступавших к референту Ильзе Штёбе, многое не представляло интереса, но иногда в канцелярском потоке обнаруживались сведения первостепенной важности.

Но главным для Ильзы были редкие встречи с Рудольфом фон Шелиа. Время от времени он вызывал ее в свой кабинет, давал задания и между делом говорил:

— Познакомьтесь, фрейлейн Штёбе, с этими материалами и включите их в обзорную справку…

Фон Шелиа показывал документ, на который хотел обратить ее внимание. Даже наедине, в собственном кабинете, дипломат никогда не говорил вслух о сообщениях, которые хотел передать Штёбе. Ильза сама настаивала на этом: в здании министерства иностранных дел, в атмосфере постоянной слежки, подслушивания и проверок, следовало вести себя осмотрительно, и в первую очередь опасаться тайных микрофонов, установленных в самых неожиданных местах: в подставке для цветов, в раме портрета фюрера, в телефонном аппарате… Касалось это любого дипломата, какой бы высокий пост он ни занимал. Тотальный шпионаж распространился по всей Германии. Этим занимались главное управление имперской безопасности рейхсфюрера Гиммлера, контрразведка адмирала Канариса, внешнеполитический отдел национал-социалистской партии фон Боле, носивший лаконичное название Апо.

Однажды весной Рудольф фон Шелиа встретился с Альтой в артистическом кафе на Курфюрстендамм. Перед ними стоял никелированный сервиз, который только что принес кельнер. Фон Шелиа с наслаждением вдыхал аромат дымящегося напитка. Только здесь, на Курфюрстендамм, обычный смертный мог выпить теперь настоящий бразильский кофе — больше нигде во всем Берлине. Стены кафе сплошь заполняли фотографии, портреты известнейших актеров с их автографами и дарственными надписями — целая галерея именитых людей театра прошлого века и современности. Завзятый театрал, фон Шелиа, указывая на портреты, рассказывал Ильзе об актерах, с которыми ему довелось встречаться. С тонкостью опытного гурмана он расхваливал кофе и как бы между делом сообщил Ильзе, что в министерстве намереваются послать его на дипломатическую работу в Венгрию. Об этом с ним уже разговаривал фон Риббентроп.

Новость озадачила Ильзу. Этого нельзя допустить! Сама она не может уехать следом за ним из Берлина — в ее руках все связи с другими группами. Да и Рудольф фон Шелиа нужен именно здесь, в Берлине. Как же быть?

— Вы знаете, господин фон Шелиа, — отпивая из чашечки, говорила Ильза, — мне кажется, мы с вами не сможем решить этот вопрос. Подождем несколько дней. Но пока не надо бы давать окончательного ответа.

На связь она должна была выйти на следующий день. В условленное время Ильза остановилась перед киоском у Бранденбургских ворот. Рядом прогуливался полицейский, то и дело козырявший проходившим офицерам. Ильза разглядывала книги, перебирала одну, потом другую. Пожалуй, она купит вот эту — в зеленом переплете — «Приключения в Африке» Карла Мея. Ильза перелистала книгу, оставила между ее страницами листки бумаги, испещренные убористыми, прижатыми одна к одной строками.

— Я возьму у вас эту книжку, — говорит она. — Заверните поаккуратнее, я должна сделать подарок…

Фрау Анна, хозяйка киоска, нагибается, заворачивает под прилавком другой экземпляр книги и подает Альте. Альта платит деньги, благодарит и уходит.

Через четверть часа к киоску подходит другая женщина. Тоже рассматривает книги и тоже выбирает того же Карла Мея — любимого писателя Гитлера. Настороженность, которая сквозила в глазах хозяйки киоска, исчезает с уходом второй покупательницы. Она облегченно вздыхает… Рядом прогуливается полицейский. Откуда ему знать, что на его глазах, среди бела дня, у Бранденбургских ворот в центре Берлина, разведчица Альта только что передала донесение, предназначенное для Москвы. В нем она сообщала:

«Мой новый адрес: Берлин, Шарлоттенбург, Виляндштрассе, 37. Телефон 32-29-92. Альта».

Здесь же Ильза Штёбе писала о разговоре с Арийцем. Просила немедленно дать указания.

Ну и конечно же Ильза не утерпела написать хоть несколько строк Вольфгангу, чтобы он тоже знал, что она жива и здорова. Но письмо получилось большое — безымянное, без адреса, только условленная цифра на конверте…

«Милый, милый, — писала она, не называя имени человека, к которому обращала слова любви. — Сердечно благодарю за твое письмо. Ты не можешь себе представить, какие глубокие переживания оно вызвало. Какое счастье было получить его! Я перечитывала множество раз, так что могу теперь пересказать его наизусть, как в детстве пересказывала любимую сказку, которую также перечитывала снова и снова… С тех пор как я получила письмо, не перестаю радоваться тому, что мне еще предстоит ответить тебе на него. Это моя сокровенная, маленькая радость.

Я не могла тебе сразу ответить, признаюсь — была немного больна, но теперь это миновало, и я снова полна сил и энергии.

Прежде всего хочу сказать, что виделась с твоими родителями. Ты давно просил разузнать о них, да я и сама имела такие намерения. Мои старания поехать в их город долго не достигали цели. Требовалось получить разрешение властей, представить уважительные мотивы поездки. Таких причин не было, и я избегала бесполезной игры в вопросы и ответы с чиновниками.

Наконец-то мне удалось появиться в их городе… Твоя маленькая мама открыла мне дверь. Несколько секунд изумления, и она бросилась обнимать меня… Чуточку постарела, стала такой тихой, и взгляд ее стал глубоким-глубоким. Сидели в столовой, которая тебе хорошо знакома, и говорили о тебе. Она призналась, что бесконечно тоскует — ведь сколько лет о тебе не было никаких вестей. Думала, тебя уже нет в живых. Рассказывала про свою тоску и считает ее главной причиной недомоганий.

Да, мой дорогой, ничто не забывается, не забываются и те, кто далеко, далеко. Твоя мать повторила мои собственные мысли.

К вечеру с работы пришел твой отец. Дверь в столовую была открыта, и он не сразу понял, кто это посторонний сидит у них. Даже приподнял шляпу, вежливо здороваясь из прихожей. Узнал меня по смеху, удивленно приподнял брови. Тоже было много радости от встречи… Есть и печальные новости, милый, дядя твой, брат отца, погиб в концлагере…

Родители твои живут одни. Эрнст и Лиди имеют свою квартиру. Они остаются такими же твердыми, непоколебимыми, как ты… Видно, у вас это в роду…»

Альта, смелая до дерзости разведчица, писала любимому человеку так, как пишет каждая женщина, переполненная большим чувством. О своей болезни Альта упоминала вскользь, не придавая ей серьезного значения, но это был первый сигнал о ее недуге, который вскоре начал ее жестоко одолевать.

Ответ пришел вскоре, не было только письма от Курта…

Ильза получила ответ по другому каналу связи. Она организовала явку совсем рядом, в нескольких кварталах от своего дома.

Если идти от станции метро или автобусной остановки к Виляндштрассе, где жила теперь Ильза Штёбе, никак нельзя было миновать патриархально тихую улочку, где на углу стояла продовольственная лавка, которую содержали супруги Рипитш, заботливые, предупредительные старики. Торговля съестными припасами служила для них единственным источником существования. Если в лавочке собирались одновременно больше пяти покупателей, здесь становилось тесно. Тем не менее старики Рипитш, по немецкому обычаю, дали своему скромному гешефту броское название «Марга». Никто не знал, что это означало — «Марга». Просто название лавки, чтобы покупатели могли отличать ее от других магазинчиков. Дают же названия отелям, фирмам, кораблям, берлинским аптекам…

Малоприметную продовольственную лавочку «Марга» Ильза и выбрала для неотложных связей с Центром и своими людьми. Обычно по дороге со службы она заходила сюда делать хозяйственные покупки и подружилась с общительными хозяевами.

Старик удивительно напоминал ей смешного ежика из папье-маше, каких продают на рынке у Александерплац, — толстенький, с трубкой во рту, в суконном колпаке неопределенного цвета. Однажды она попросила Рипитша:

— Скажите, герр Рипитш, не затруднит ли вас, если подруга будет иногда заносить вам для меня книги или письма? Меня так трудно застать дома. А ей это по дороге.

— Какой может быть разговор! — воскликнул Рипитш, посасывая свою неизменную трубку. — С большим удовольствием, рад услужить…

С тех пор Ильза почти ежедневно бывала в лавочке «Марга» и в продолжение долгого времени пользовалась услугами Рипитшей, своевременно получая наиболее срочные указания, запросы, распоряжения…

При встрече с Рудольфом фон Шелиа Ильза сказала ему, что «Директор», на которого оба они работают, настоятельно просит его любым путем, хотя бы временно, задержаться в Берлине. Фон Шелиа так и не знал, кто руководит его действиями, направленными против Гитлера, но предложение принял и отказался от дипломатического поста в Будапеште.

Теперь по незримым каналам к Альте стекалась значительная информация. Источником ее сделались даже гитлеровцы, фанатично преданные нацистскому режиму. Они добровольно вызвались сообщать «агентам гестапо» обо всем, что они знали и слышали в кругу правительственных чиновников. Но под видом таких «агентов гестапо» работали единомышленники Ильзы Штёбе, посвятившие себя борьбе с фашизмом…

Гитлер готовил новые удары. Это с каждым днем становилось яснее. Он, конечно, не собирался ограничиться Польшей, так же как не ограничился Австрией, Чехословакией. Но куда теперь ринется Гитлер? Об этом надо было знать, чтобы предотвратить угрозу, встретить опасность во всеоружии.

Опасность угрожала и Востоку и Западу. Угрожала и самой Германии, ее народу, ее культуре. И это объединяло силы, противостоящие гитлеризму, объединяло разумных и честных людей различного происхождения и воспитания — от потомственного аристократа Шульце-Бойзена и дипломата фон Шелиа до Ильзы Штёбе и ее товарищей, вступивших в борьбу с гитлеризмом еще много лет назад.

Пятого апреля сорокового года Альта сообщила в Москву:

«Сегодня я встретилась с офицером Даубом, которого знала по газете «Франкфуртер генераланцайгер». Теперь он работает в роте пропаганды вооруженных сил. Его группа прибыла в Потсдам, откуда направляется в Штральзунд. Им предстоит плавание на военном корабле. Уходят в море в один из ближайших дней. В группе много знающих скандинавские языки. Лейтенант Дауб высказал предположение, что действия могут быть направлены только против одного из скандинавских государств. Их крейсер будет находиться в Северном море».

Так Альта сообщила о предстоящем нападении Германии на Норвегию. Девятого апреля немецкие войска оккупировали Данию, высадились на берегах Норвегии…

Близились майские дни сорокового года. Рудольф фон Шелиа только что вернулся из Италии, куда выезжал с группой дипломатических советников при военной делегации генерала Кессельринга. Альта с нетерпением ждала его возвращения. Фон Шелиа был возбужден и расстроен. Поездка в Рим убедила его в том, что содружество Гитлера и Муссолини неуклонно укрепляется.

— Мы, несомненно, стоим перед большими событиями, — говорил фон Шелиа, расхаживая по кабинету. Он пригласил Ильзу к себе домой и теперь говорил вслух, не опасаясь, что его кто-то подслушает. — Ни Польша, ни Дания, ни Норвегия, оккупированные две недели назад, не утолят аппетита обезумевшего ефрейтора. Заверения Гитлера — ложь! Вспомните, что говорил Гитлер после оккупации Польши: «У Германии нет и не было противоречивых интересов или споров с северными государствами. Наши отношения развиваются нормально…» А ровно через полгода он оккупировал и Данию и Норвегию! Позор!.. Мы попираем международное право. Я говорю — мы, потому что я сотрудник министерства иностранных дел и нахожусь в курсе всей внешней политики Гитлера.

Ильза сидела в кресле у письменного стола и молча следила взглядом за метавшимся по комнате Рудольфом фон Шелиа. Иногда она склонялась над листком бумаги, то ли машинально чертила что-то, то ли делала какие-то заметки для памяти.

— Но в чем вы усматриваете смысл оккупации Дании и Норвегии? — спросила она.

— Смысл?.. Любой смысл все равно обернется бессмыслицей! Сейчас это делается для германского брюха… Извините меня за вульгарность. Нам нужно продовольствие, чтобы кормить население, нужно сырье для промышленности… Ефрейтору много нужно, и он будет брать. Но это только одна сторона дела. Норвегия может послужить базой для воздушного нападения на Англию… Впрочем, это просто предположение — война не моя специальность… А вот то, что я скажу сейчас, запишите и передайте: в ближайшее время может произойти вторжение германских войск в Бельгию и Голландию… Вы слышите — в Бельгию и Голландию.

— Чем вы можете подтвердить это? — Ильза резким движением подняла голову от стола — сообщение было первостепенной важности.

— Чем подтвердить? — фон Шелиа, засунув руки в карманы, остановился перед Ильзой. — Собственно, ничем! И тем не менее я совершенно в этом уверен. Потерпите минуту, и я расскажу, откуда у меня такие сведения. На предстоящие военные действия в Нидерландах мне намекнул в разговоре фон Риббентроп, когда я докладывал ему о поездке в Рим… Имейте в виду, что получать нужную информацию становится все труднее. Послушайте, что говорит Риббентроп в секретном приказе по министерству.

Фон Шелиа прочитал:

— «Если кто-либо из моих подчиненных позволит себе хотя бы малейшее пораженческое высказывание, то я вызову его к себе в кабинет и собственноручно застрелю. Докладывая об этом в имперской канцелярии, скажу только: «Мой фюрер, я казнил изменника».

Да, работать становится все труднее, — повторил фон Шелиа. — Впрочем, вы это сами знаете… Передайте еще, что руководящим сотрудникам министерства иностранных дел дано такое распоряжение: указания военного характера доводить до сведения только тех лиц, которые связаны с выполнением поступивших приказов. Так было в Скандинавии. Наш посол в Осло вручил норвежскому правительству соответствующую ноту за час до того, как началось вторжение. Точно так же может получиться с Нидерландами… Работать стало очень сложно… Вы можете сами убедиться в этом по числу гестаповцев, наводнивших министерство иностранных дел. Следующим этапом, конечно, будет Россия. Я сужу об этом по секретному письму, разосланному во все посольства, с требованием опровергать малейшие слухи о военных приготовлениях против Советской России. В письме такие слухи называют «британской провокацией». Но все дело в том, что пока никаких таких слухов не существует. Риббентроп просто предупреждает события…

Рудольф фон Шелиа то и дело заглядывал в бумажку, которую держал в руке. Сейчас он порвал ее на мелкие клочки и бросил в пепельницу. Потом вернулся к столу, поднес горящую спичку и стоя ждал, пока бумага не превратится в пепел.

Альта немедленно отправила в Центр донесение о разговоре с Рудольфом фон Шелиа.

«Ариец предполагает, — сообщала она, — что в ближайшее время надо ожидать продвижения немецких войск в Голландию. Подтверждением этого служит то, что железнодорожная линия Франкфурт — Крефельд закрыта для пассажирского сообщения. Дирекция военных заводов получила указания перебросить продукцию на Западный фронт».

Еще через неделю Альта писала:

«Из разных источников идут сообщения о предстоящих военных действиях на Западе… Ариец сказал, что его гувернантка собралась ехать в Голландию. Родственник гувернантки, фельдфебель из полевой полиции, предупредил ее: «Подожди немного, через два дня мы все будем в Голландии…»

Один немецкий инженер из военно-инженерного управления сказал о походе в Бельгию:

«Нам нужен только городок Брюгге. Тогда мы сможем обстреливать Лондон из наших дальнобойных орудий. Англичане не имеют подобных пушек. Мы можем выпускать их сериями».

Вскоре сообщения фон Шелиа подтвердились.

Девятого мая Ильза, как обычно, пришла утром на работу. Она сняла телефонную трубку, чтобы позвонить по делам в министерство пропаганды, но телефон не работал. Зашла в соседнюю комнату, то же самое. Во всем министерстве телефоны были отключены. В полдень сотрудников предупредили — в связи с напряженной обстановкой работники министерства должны оставаться на своих местах. Вплоть до особого распоряжения. Из здания не выходить! Причины такого приказа стали известны только на следующее утро. Германское радио крикливо передавало о военных действиях, начавшихся в Бельгии и Нидерландах. На бельгийский форт Эбен-Эмаэль сброшены отряды немецких парашютистов… Захвачены мосты через Маас! Регулярные германские войска продвигаются в глубь страны!..

Нападение началось в четыре тридцать утра, но только в девятом часу германский посол явился к бельгийскому министру иностранных дел — господину Спааку. Он достал ноту, но Спаак, поморщившись, остановил его движением руки.

— Простите, господин посол, — сказал он, — но я буду говорить первым… Мы уже знаем, что германская армия напала на нашу страну. Для этой агрессии нет никаких оправданий, она глубоко возмутила сознание всего мира…

Рудольф фон Шелиа был прав: немецких дипломатов ставили в известность о предстоящих военных событиях в самый последний момент и поручали им выполнить свои обязанности, установленные международным правом, уже после того, как события произошли.

В тот же день — 10 мая 1940 года — Ильза Штёбе передала в Центр:

«Из кругов министерства иностранных дел поступают сведения, что военные действия против России запланированы и готовятся, хотя военное министерство разослало директивы своим военным атташе о необходимости опровергать слухи, что Германия якобы готовит военные действия против России… Ариец заявил мне, что он не верит содержанию письма военного ведомства. Оно не соответствует фактам, которые свидетельствуют о подготовке Германии к войне с Россией. Эта война стоит уже у дверей. Ариец считает, что письмо написано с целью маскировки истинных намерений…

Альта».

5

Обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен обладал словно гипнотическим влиянием на окружающих. Он завораживал приятелей своим обаянием, остротой мысли, умением видеть явления и факты так, как не все могли их увидеть. Он был незаменим в компании своими рассказами, едкими шутками и удивительной способностью вовлекать в разговор всех собравшихся. Тот же Хорст Хайльман, почти мальчик, надевший недавно военную форму, не спускал с него восхищенных глаз, когда попадал в одну компанию с Харро. Он ловил каждое его слово…

Герберт Гольнов тоже души не чаял в Шульце-Бойзене, хотя в его отношениях с Харро и не было того бескорыстия, которым отличался радист Хайльман из функ-абвера[5], выполнявший там маленькую, но очень важную и секретную работу.

Веселый и непосредственный Хорст Хайльман, до наивности доверчивый к людям, когда-то считал себя убежденным нацистом. Впрочем, это «когда-то» исчислялось несколькими годами — ему и сейчас-то было всего-навсего девятнадцать. Хорста привлекала программа, которую умело прокламировал Гитлер, его социальную демагогию он воспринимал как истину и, вступая в партию нацистов, уже будучи солдатом, произнес слова клятвы: «Я клянусь в нерушимой верности Адольфу Гитлеру, клянусь беспрекословно подчиняться ему и тем руководителям, которых он изберет для меня».

И вдруг все его убеждения рассыпались после того, как он познакомился с Харро Шульце-Бойзеном… Харро постепенно раскрывал Хайльману, что на самом деле представляет собой нацизм. Он рассказал и о том, что произошло с ним самим на Принц-Альбрехтштрассе. И Хорст Хайльман возненавидел Гитлера. Бунт совести, вспыхнувший в его душе, привел молодого солдата на путь Шульце-Бойзена. За ним он и пошел бесповоротно и до конца. Но Хорст намеренно не выходил из нацистской партии, работал в абвере в управлении связи, занимался радиоперехватами и расшифровкой выловленных в эфире радиотелеграмм.

О таких людях, как Герберт Гольнов, говорят: он сам себя вытянет за волосы из болота… Сын мелкого служащего, Герберт с молодых лет мечтал выйти в люди, был честолюбив, завидовал более удачливым товарищам и считал, что даром тратит время в абвере, протирает штаны в тылу, когда другие загребают чины и награды на фронте… К Шульце-Бойзену он относился несколько заискивающе, был ослеплен его связями в обществе и дорожил дружбой с таким блистательным офицером. Работал Гольнов в абвере, в авиационном отделе, занимался контрразведкой и по делам службы частенько бывал на Лейпцигерштрассе в министерстве авиации. Там и познакомился он с Харро.

Однажды они сидели втроем в отеле «Адлон» — Харро, Хорст и Герберт — в ресторане на первом этаже, который давно стал пристанищем эсэсовских офицеров, гестапо, абвера, здесь они засиживались до глубокой ночи.

— Я тебе вот что скажу, — говорил Харро Герберту Гольнову, — выброси ты из головы все эти мысли о фронтовых наградах. Сиди на месте! Если хочешь знать, для твоей карьеры нужно только знание английского языка. С ним не пропадешь. Вот тебе пример — Хорст Хайльман. Что бы он делал без языка со своими радиоперехватами? А у тебя все впереди. Зная языки, ты мог бы стать военным атташе в тех же Соединенных Штатах. Я тебе смогу в этом помочь, но ты без языка… — Харро развел руками.

— Я уже думал об этом, — над переносицей Герберта пролегла глубокая складка, — я занимаюсь сам, но у меня нет практики.

— Тогда найди преподавателя, дай объявление в газете… Это окупится.

Лейтенант Гольнов послушал совета Харро и дал объявление. Но предложений оказалось не много. Звонили студенты, желающие подзаработать. Это не устраивало Герберта. Потом позвонил профессор-языковед. Гольнов к нему поехал, но профессор заломил цену, которая была совсем не по карману.

— Не торопись, подожди, — успокаивал Шульце-Бойзен, — подвернется что-нибудь подходящее.

Через несколько дней раздался еще один звонок. Вежливый женский голос. Опытная преподавательница, просила заехать. Лейтенант растерялся, очутившись в роскошной квартире элегантной женщины Милдрид Харнак. Она помогла Герберту преодолеть смущение, рассказала, что преподает английскую литературу в университете и охотно поможет господину лейтенанту. Герберт запинаясь спросил о финансовой стороне дела, Милдрид отмахнулась:

— Это не главное, господин лейтенант! Мне самой будет приятно поболтать на родном языке… Если вас это устраивает, приезжайте завтра вечером. Я буду вас ждать…

— Ну, Герберт, тебе чертовски повезло! — воскликнул Харро, когда лейтенант Гольнов позвонил ему по телефону. — Поезжай. Никаких сомнений… Это как раз то, что и требовалось. Поздравляю!

С тех пор лейтенант Герберт Гольнов регулярно, два-три раза в неделю, с учебником английского языка приезжал на квартиру к Харнакам.

В гостиной старшего экономического советника Аренда Харнака всему этому предшествовал такой разговор:

— В моей голове возникла вдруг неплохая идея, господа, — говорил Харро, по привычке потирая руки, будто только что вернулся с мороза. — Есть у меня приятель, который работает в абвере, прекрасно осведомленный обо всем, что касается авиации. Вот если бы вы, Милдрид, взялись заниматься с ним английским языком? Как это сделать, я обдумал. Лейтенант Гольнов может быть нам чрезвычайно полезен.

— А каковы его взгляды? — спросил осторожный Харнак.

— По меньшей мере нейтральные. К Гитлеру относится иронически. Уверен, что очень скоро может стать его убежденным противником.

— В таком случае игра стоит свеч, — согласился Арвид фон Харнак.

В тот вечер разговор шел о привлечении новых людей, через которых можно было бы получить информацию. Харро сделал еще одно, совсем уж фантастическое предложение.

— Вы не представляете, что я придумал! — и Харро заразительно рассмеялся. — Послушайте, Либертас рассказала мне, что в Берлине объявилась новая гадалка — фрау Краус. Либертас ее хорошо знает. Что, если использовать в нашей работе эту Анну Краус? У нее богатая клиентура. Гаданья и всякие гороскопы теперь очень в моде…

— Не шутите, Харро, — остановил его Арвид. — Мы говорим о серьезных вещах. При чем здесь гадалка?!

— Нисколько я не шучу! Анна Краус — интеллигентная женщина, в прошлом драматическая актриса. Сначала она занималась оккультными науками просто ради развлечения, а теперь сделала гадание своей профессией. Муж ее был социал-демократом, чуть ли не членом рейхстага, погиб в концлагере… Так вот что предпримем. Будем сами посылать к ней нужных клиентов, предварительно сообщая ей сведения об этих людях, их профессии, склонностях, какие-то интимные подробности их жизни… А Краус станет рассказывать им все это, будто раскрыв по картам, по кофейной гуще и прочей гадательной чепухе. Поверьте, это произведет на ее клиентов ошеломляющее впечатление! Она станет говорить им о прошлом и будущем, выспрашивая о настоящем… Ну как? Мы сможем великолепно дурачить именитых клиентов фрау Краус!

Арвид Харнак скептически отнесся к идее Харро, но Милдрид поддержала Шульце-Бойзена:

— Почему бы не попытаться, Арвид, это так неожиданно. Надо учитывать психологию обывателей. Ведь занимается же Гиммлер алхимией, ищет философский камень, верит, что в него самого переселилась душа Генриха Птицелова…

— Да, да! Поверьте мне, — Харро все больше вдохновлялся собственной идеей, — к нашей гадалке еще явится и сам Генрих Гиммлер, осведомиться о своей судьбе… Направлять работу Анны Краус мы можем через Грауденца, она живет рядом с ним. Грауденц тоже рассказывал мне про гадалку.

— Это смешно, но можно попробовать, — сказал неулыбчивый государственный советник Арвид Харнак. — Однако меня все-таки куда больше интересуют такие люди, как инженер Кумеров — человек, который в совершенстве знает авиационное производство в рейхе.

— С инженером Кумеровом я уже встречался, — сказал Харро, — он сам предложил свои услуги. Именно от него получена информация о производстве заводов Мессершмитта.

— Я этого не знал, — ответил Харнак. — При всем этом главное — не забывать об осторожности…

6

Связь с Центром шла только через курьеров. Никаких радиопередач из Германии! Это было железным правилом. Было яснее ясного, что работа коротковолновых передатчиков тотчас же насторожила бы гестапо, подтвердила существование нелегальной сети в Германии. А это, в свою очередь, осложнило бы отношения между двумя странами — между Москвой и Берлином. Уж не такими они были добрососедскими даже и после того, как в августе тридцать девятого года был подписан договор о ненападении. Правда, с подписанием договора в немецкой пропаганде исчезли враждебные, агрессивные высказывания против Советского Союза. На самом же деле отношения между Москвой и Берлином оставались напряженными.

В эфире было спокойно. Радисты станции подслушивания и перехватов в Кранце на дежурствах изнывали от скуки. На всех диапазонах звучала музыка, были слышны голоса дикторов да угрожающие, либо хвастливые речи главарей «третьего рейха».

Функ-абвер, отдел по наблюдению за эфиром, в своих каждодневных рапортах начальнику имперской разведки ограничивался одной и той же лаконичной фразой: «За истекшие сутки тайных радиопередатчиков в эфире не обнаружено». Правда, иногда, это было очень редко, где-то на северо-западе от Кобленца в направлении Брюсселя появлялись и вскоре замолкали неизвестные радиопередатчики, посылавшие в эфир группы цифр, не поддающихся расшифровке. Специалисты из функ-абвера были склонны думать, что вероятнее всего эти передатчики принадлежат бельгийским радиолюбителям-коротковолновикам либо сигналы подают друг другу рыболовные суда, плавающие вблизи побережья. Во всяком случае, у абвера тревоги это не вызывало.

В середине ноября сорокового года на Ангальтский вокзал Берлина прибыла советская правительственная делегация для переговоров с Гитлером. Возглавлял ее министр иностранных дел Молотов. Делегацию встречали фон Риббентроп и фельдмаршал Кейтель, которых сопровождали официальные лица. В тот день впервые с момента существования фашистской Германии в ее столице прозвучали торжественные звуки «Интернационала».

На Ангальтском вокзале все соответствовало дипломатическому этикету. На перроне возвышалась огромная корзина цветов, задрапированная тонкой розовой тканью, а над нею — советский и германский национальные флаги.

У подъезда вокзала выстроился почетный караул. Солдаты в касках, печатая шаг, продефилировали «гусиным шагом» перед прибывшими гостями. Автомобили советских представителей сопровождал почетный эскорт мотоциклистов, затянутых с головы до ног в черную, блестящую на дожде искусственную кожу. Перед гостями распахнулись двери дворца Бельвю на Шарлоттенбургштрассе. Их овеял аромат свежих роз, предупредительно расставленных в хрустальных вазах на столиках апартаментов резиденции советской делегации. Встреча осуществлялась на высшем уровне по дипломатическому протоколу. Не хватало только искренности. И это почувствовалось сразу, в первые же часы приезда делегации. Днем делегаты направились в новую имперскую канцелярию с визитом вежливости к главе немецкого государства Адольфу Гитлеру. Гитлер принял делегатов в своем огромном, как банкетный зал, кабинете. Он поднялся из-за стола, молча вышел на середину комнаты и, вскинув руку в фашистском приветствии, поздоровался с советскими делегатами. В этом жесте было что-то театральное и зловещее…

Гости расположились в креслах и на диване вокруг низенького столика в углу кабинета. Заговорил Гитлер. Он сидел в кресле напротив Молотова, одетый в военную форму серо-зеленого цвета с красной нарукавной повязкой — в белом круге чернело изображение свастики.

Гитлер говорил не менее часа, останавливаясь лишь для того, чтобы переводчики могли перевести его слова. Он совсем не заботился о том, что существуют какие-то нормы поведения, что такая беседа предусматривает взаимный обмен мнениями, он говорил один, стараясь выложить все, что намеревался сказать советским делегатам. Гитлер вдруг заговорил о том, что Англия уже разбита, что ее капитуляция — вопрос недалекого будущего. Крах Великобритании неизбежен — пора подумать, как разделить ее безнадзорное хозяйство, разбросанное по всему свету…

— По этому поводу, — изрек Гитлер, — я уже обменивался мнениями с представителями Италии и Японии. Теперь мы хотели бы услышать мнение Советского правительства.

Не дожидаясь ответа, Гитлер продолжал затянувшийся монолог.

— Британская империя, — продолжал он, — скоро превратится в необозримый аукцион, площадью в сорок миллионов квадратных километров… Нам, я говорю о Германии, Италии, Японии и России, надо разделить имущество несостоятельного британского должника. Зачем конфликтовать друг с другом по мелким вопросам, если перед нами встают такие большие задачи… Как бы вы посмотрели, господин министр, предположим, на то, чтобы Советскому Союзу расширить свои территории в направлении Индийского океана?

Гитлер выжидающе смотрел в лицо главы советской делегации, пытаясь определить, какое впечатление произвело на Молотова его предложение о разделе мира.

Молотов сосредоточенно слушал длинные рассуждения Гитлера. На предложения Гитлера он не стал отвечать и сказал, что предпочитает поговорить о более конкретных проблемах. Они касаются отношений Германии с Советским Союзом. Гитлер понял, что кость, брошенная к ногам Москвы, не пробудила ожидаемого аппетита. Молотов заговорил совсем о другом:

— Не можете ли вы, господин рейхсканцлер, ответить нам на некоторые вопросы, и прежде всего, с какой целью в Румынию отправилась германская военная миссия? Мое правительство считает, что немецкие гарантии, предоставленные маршалу Антонеску, направлены против интересов Советского Союза. Такой серьезный шаг был предпринят без консультаций с Москвой. Это первое. …Вызывает недоумение также и высадка германских войск на юге Финляндии — в непосредственной близости от советских границ…

Гитлер никак не ожидал такого поворота беседы. На какие-то секунды лицо его отразило растерянность. Но он овладел собой и торопливо стал объяснять, что в Бухарест военная миссия отправилась по просьбе маршала Антонеску. А в Финляндии германские части долго не задержатся, они предназначены для переброски в Норвегию. Не надо воспринимать это как недружелюбные акты…

Молотов возразил.

— Но сведения, которыми мы располагаем, — сказал он, — говорят о другом. Немецкие войска не собираются никуда уходить из Финляндии… В Румынию тоже прибывают германские воинские части.

Гитлер сослался на свою неосведомленность и пообещал дать нужные разъяснения при следующей встрече. Он снова начал распространяться по поводу раздела британского наследства, будто не расслышав замечания Молотова о том, что советская делегация не видит смысла обсуждать подобные проблемы.

Этот монолог тоже занял достаточно много времени. Наконец, взглянув на часы, Гитлер заторопился и предупредил: в это время англичане обычно прилетают бомбить Берлин — как раз в эти часы, в городе вот-вот объявят тревогу, и предложил перенести встречу на другой день.

Расстались холодно. Но Молотов, прощаясь, напомнил — вечером в советском посольстве состоится дипломатический прием. Он надеется увидеть среди гостей господина Гитлера… Рейхсканцлер ответил неопределенно. Если не отвлекут неотложные дела — приедет.

К подъезду советского посольства на Унтер-дер-Линден одна за другой в темноте подъезжали машины и, высадив пассажиров, растворялись в холодном осеннем мраке. Берлин был затемнен, и сквозь плотные маскировочные шторы в окна не пробивалось ни единой полоски света. В темноте город выглядел пустым и мертвым.

Стол на пятьсот персон сервировали в мраморном зале посольства. Горели свечи, тускло поблескивало старинное серебро, алели гвоздики в вазах. Гости уже собрались, но прием не начинали. Ждали Гитлера, он не приехал.

Зато остальные члены правительственного кабинета были представлены достаточно широко. Возглавлял их толстяк рейхсмаршал Геринг, любитель броских нарядов, регалий и драгоценностей. Он непрестанно выдумывал для себя особую форму одежды. На приеме Геринг появился в парадном мундире, сшитом из серебристой, похожей на парчу ткани, блиставшей, как сервировка на банкетном столе. Грудь его и живот сплошным панцирем закрывали ордена, памятные медали на ярких цветных лентах. На пальцах красовались перстни с драгоценными камнями…

Был здесь заместитель Гитлера по нацистской партии Рудольф Гесс, человек с аскетичным лицом и темными дремучими бровями, бледнолицый министр фон Риббентроп, хромой Геббельс и многие другие.

Среди гостей, как и положено по рангу, присутствовали Арвид Харнак — старший государственный советник из министерства экономики, Рудольф фон Шелиа — ответственный сотрудник министерства иностранных дел. Именно Шелиа и посвятил Ильзу Штёбе во все события, связанные с пребыванием советской делегации в Берлине.

Уже после возвращения делегации в Москву фон Шелиа пригласил Ильзу на свою новую квартиру. Преуспевающий дипломат жил теперь в аристократическом районе города и гордился своим респектабельным жилищем. Фон Шелиа оставался все таким же снобом-аристократом, как прежде.

— Мне нужно очень многое рассказать, Ильза, — помогая ей раздеться, говорил дипломат. — В Берлине ходит множество политических сплетен вокруг пребывания здесь советской миссии, но кое-что в этом хаосе слухов заслуживает внимания…

Ильза подумала: то, что происходило на переговорах, Москве известно. Важно узнать, как реагировал Гитлер и его окружение на эти переговоры. Потому и приехала Альта к фон Шелиа.

— На Вильгельмштрассе, — рассказывал фон Шелиа, — не делают секрета из того, что переговоры с русскими не удались. Все обескуражены твердой позицией, занятой русскими на переговорах. Гитлер разъярен. В дипломатических кабинетах только об этом и разговоры. Конечно, доверительные, при закрытых дверях… Когда узнали, что Гитлера не будет на приеме, все зашушукались, гадая, что бы это могло значить. Я стоял с дипломатами. Они пришли к выводу, что фюрер недоволен Молотовым… Нашего ефрейтора ждали долго и гостей не приглашали к столу. Но только мы сели, едва взялись за салфетки, как объявили воздушную тревогу. В советском посольстве нет бомбоубежища. Банкет прервали и гостям предложили покинуть здание… Вы бы только видели эти расстроенные лица! И было от чего — такого лукуллова пира, признаюсь, я давно не видел. Чего там только не было! И от всего этого пришлось отказаться, уйти от почти не тронутого стола. Смешно, противно было смотреть, как представители нашего «высшего света» торопливо намазывают икрой бутерброды, складывают вдвое и запихивают под свои крахмальные манжеты, может быть в рукава, не знаю. Шокинг!.. Дамы горстями хватали конфеты и совали их в сумочки, растаскивали фрукты… Я сгорал от стыда!

Первым уехал Геринг и другие боссы. Рейхсмаршал чувствовал себя неловко. Ведь он кричал не раз, что ни одна бомба не упадет на Германию! Потолкавшись в холле, многие не стали дожидаться своих машин и пошли пешком. Надо думать, что все успели добраться домой до того, как прилетели английские «томми». Мне кажется, что в Лондоне знали о приезде советской делегации в Берлин и решили продемонстрировать ночные бомбардировки.

— Что же было дальше? — спросила Ильза.

— Дальше? Дальше была следующая встреча в имперской канцелярии. Фюрер снова торговал британским наследством, соблазнял русских — Индией, Персидским заливом. Говорят, Молотов опять перевел разговор на Финляндию, на нашу военную миссию в Бухаресте. Русские, видимо, хорошо осведомлены о наших тайнах. Молотов сказал примерно так: «Похоже, что ваша позиция, господин Гитлер, вносит в переговоры новый аспект, который может серьезно осложнить обстановку». Как это вам нравится! Он потребовал вывести наши войска из Финляндии и отозвать военную миссию из Бухареста. Гитлер ответил, что это сделать невозможно.

Потом он стал объяснять, почему задерживаются немецкие поставки важного оборудования Советскому Союзу, утверждал, что Германия не на жизнь, а на смерть ведет сейчас борьбу с Англией и вынуждена мобилизовать все свои ресурсы для решающей схватки. Молотов на это заметил: «Но мы только что слышали ваши слова, что Англия уже разбита… Кто же из двух противников ведет борьбу на смерть, кто на жизнь?» Русским нельзя отказать в иронии и остроумии. Говорят, Гитлер побледнел от ярости. Все ждали, что он вот-вот взорвется. Но он сумел сдержаться.

Вечером того же дня была еще одна встреча — с Риббентропом. О ней я знаю подробнее. Она происходила у нас на Вильгельмштрассе, в министерстве иностранных дел. Риббентроп подводил итоги переговоров. Он достал из кармана листок бумаги и начал читать все о том же: о сферах влияния в послевоенном мире, о британском наследстве, о том, что Советский Союз должен присоединиться к трехстороннему пакту, к оси Рим — Берлин — Токио. Молотов спросил, что же будет с торговыми поставками, с германскими войсками в Финляндии, с военной миссией в Румынии… Каждый твердил о своем… Тут снова объявили воздушную тревогу, Риббентроп предложил спуститься в бомбоубежище, в его подземный кабинет.

Там он снова заговорил, что надо подумать о разделе сфер влияния, тем более что Англия фактически уже разбита. Тогда Молотов спросил: «Если Англия уже разбита, почему же мы сидим в этом убежище? Чьи это бомбы?..»

Риббентроп замолчал. Разговор иссяк сам собой, говорить уже было не о чем, а воздушная тревога все продолжалась. Что тут делать? Риббентроп заговорил о пустяках, перешел к излюбленной теме о виноделии, о сортах шампанского… Когда-то он был оптовиком-виноторговцем.

Время тянулось медленно, отбоя тревоги долго не давали. В свою резиденцию на Шарлоттенбургштрассе советские делегаты вернулись только глубокой ночью. А наутро они уехали в Москву… Вот и все, что я знаю о последних дипломатических событиях.

— Ну и что же вы думаете об этих событиях? Какой будет финал переговоров? — спросила Ильза.

— Мне кажется, что англичане могут считать себя избавленными от германского вторжения на острова. Все свое внимание фюрер сосредоточит теперь на Востоке. Именно там сгущаются тучи…

Рудольф фон Шелиа был очень близок к истине. В тот самый день, когда Адольф Гитлер первый раз встретился с советскими делегатами, он отдал генеральному штабу секретное распоряжение:

«Политические переговоры с целью выяснения позиции России на ближайшее время — начались. Независимо от того, каков будет исход этих переговоров, следует продолжать все уже предусмотренные ранее приготовления для Востока. Дальнейшие указания на этот счет последуют, как только мною будут утверждены основные положения операционного плана».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ОБЕЗЬЯНКИ АДМИРАЛА КАНАРИСА

1

Первый сигнал о панике, охватившей тихую нейтральную Швейцарию, принесла фрейлейн Милда, пожилая служанка, работавшая в семье Радо.

Каждый день в половине восьмого утра — по ее появлению можно было проверять часы — Милда открывала своим ключом входную дверь, бесшумно проникала в кухню и начинала священнодействовать. Она варила кофе, жарила гренки и через четверть часа, в точно установленное время, объявляла, что можно идти к столу. В крахмальной наколке, в таком же белоснежном фартуке, стерильно опрятная, фрейлейн Милда будто символизировала страну, в которой она жила. Частица этой страны открывалась перед ней с высоты шестого этажа из окна ухоженной, сияющей чистотой кухни. И заснеженная гора Монблан в окружении других вершин, что поднималась над горизонтом, была похожа на крахмальную ослепительно белую наколку. Извечно, с сотворения мира, гора Монблан вписывалась в швейцарский пейзаж, утверждая незыблемость окружающего. Точно так же, казалось, ничто не может нарушить размеренный ритм жизни незамужней пожилой служанки. И вдруг случилось невероятное!

Накануне вечером Милда, как обычно, незаметно исчезла, словно испарилась, из квартиры на улице Лозанна. Перед тем она оставила в холодильнике приготовленный ужин, а на другое утро явилась ни свет ни заря и объявила, что немедленно уезжает к родителям, подальше от приграничной Женевы, потому что не сегодня завтра начнется война…

Родители Милды жили в соседнем кантоне, ехать туда час-полтора пригородным поездом, но служанка была уверена, что именно там ей не грозит никакая опасность. Как Елена ни убеждала Милду, она твердила свое:

— Будет война… Поверьте моему слову. Иначе зачем было выбирать командующего армией. Так всегда делают перед войной, это говорил еще покойный дедушка… Нет, нет, не уговаривайте меня, фрау Елена, у вас я всем довольна, но от войны хочу быть подальше…

Служанка торопливо собрала вещи и укатила к родителям.

Между тем фрейлейн Милда, которая так удивительно символизировала безмятежную, благополучную Швейцарию, имела основания для охватившей ее тревоги. Накануне в стране действительно избирали главнокомандующего. Так уж повелось издавна — в случае опасности судьбу Швейцарии передавали в руки избранного главкома. Так получилось и на этот раз. На обычный, традиционный нейтралитет надежды не было. Гитлер проглатывал одну европейскую страну за другой — Австрия, Чехословакия, теперь Польша. Может дойти черед и до Швейцарии.

Иллюзии добрососедских отношений с нацистской Германией развеялись быстро. Правда, пока никакого нападения не было. Немцы, англичане, французы, вступившие в войну, торжественно заявили об уважении к швейцарскому нейтралитету. Но это только слова. Что будет завтра? Как знать, что взбредет в голову Гитлеру. Немецкие войска уже сосредоточены на швейцарской границе. И вот решение принято: во главе швейцарской армии стал генерал Гизан.

В кантонах объявили мобилизацию, и теперь швейцарская армия насчитывала четыреста тысяч человек. Не так уж мало, чтобы преградить в горах путь врагу. Армию формировали торопливо из запасников. Войска занимали оборонительные рубежи на горных перевалах, минировали дороги, туннели. Солдаты были полны решимости сражаться, защищать свою маленькую страну.

Многочисленные туристы, захваченные врасплох, штурмовали вокзалы, поезда, чтобы покинуть обычно гостеприимную, сытую Швейцарию. Аэродромы были закрыты, прервалась телефонная связь с Англией, Францией. Всех охватила паника. Коренные швейцарцы рвались в продовольственные магазины, закупали продукты — все, что попадало на глаза…

Но германские войска, сосредоточенные на границе, так и не получили приказа о наступлении. Командование вермахта не решилось начинать боевые действия в центре Европы, когда все внимание должно быть сосредоточено на Польше. И еще не было ясно, как поведут себя Англия и Франция. Так или иначе, но угроза войны отодвинулась от швейцарских границ. Это укрепило боевой дух швейцарцев, внушило уверенность, что даже перед таким могучим противником, как Гитлер, не стоит склонять голову. На угрозу оккупации надо отвечать мобилизацией вооруженных сил.

Когда в городах утихла паника, когда перепуганные туристы разъехались по своим странам, а кафе снова заполнились завсегдатаями, швейцарские войска спустились с гор, вернулись в казармы, оставив на перевалах только усиленные заградительные отряды первой линии. Но сентябрьские события тридцать девятого года оставили след в умах и настроениях людей. Осталось состояние настороженной тревоги: фашистская Германия еще не сказала последнего слова, она оставалась главным потенциальным противником. Такие настроения распространились и в армии. Именно эти настроения швейцарцев и отразились на работе подпольной группы Александра Радо.

Одним из таких людей, трезво оценивших военную обстановку в Европе, был сотрудник швейцарского генерального штаба, носивший звучную французскую фамилию. Пюнтер довольно хорошо его знал, дружил с ним. Это был уже немолодой офицер, служивший в разведывательном отделе. Он доверительно беседовал с Пюнтером, был достаточно откровенен и порой делился информацией, которую, несомненно, получал из нацистской Германии. Политические взгляды офицера были довольно путаные, но в одном был он твердо уверен — в агрессивных настроениях Гитлера видел серьезную угрозу независимости Швейцарии.

Швейцарскому офицеру-разведчику дали псевдоним — женское имя Луиза. Для группы Радо он стал источником весьма важной информации.

Швейцария оказалась в окружении воюющих держав. Для Радо и его группы настали трудные времена. Связь с Центром нарушилась. Пауль исчез, не давал о себе знать. Шли недели и месяцы, подпольщики, казалось, были предоставлены самим себе — ни помощи, ни совета ниоткуда не могли получить. Передатчик, укрытый в надежном тайнике, был бесполезен. Группа Радо все еще находилась в резерве и до поры до времени числилась в молчащей сети.

Пора ожиданий кончилась зимой, ближе к Новому году.

Шандор неожиданно получил почтовую открытку. Симпатическими чернилами между строк в ней было написано, что в ближайшую неделю состоится встреча. Когда, с кем — не сообщалось. И почтового штемпеля не было. Открытку кто-то бросил в почтовый ящик.

— Значит, мы не одни, о нас не забыли… — вслух раздумывал Шандор, когда они с Еленой разглядывали почтовую карточку.

Через несколько дней в квартире раздался звонок. В дверях стояла элегантно одетая молодая женщина — в светлой шубке и шляпке под цвет дымчатого мехового воротника. Она произнесла пароль, Шандор ответил, помог незнакомке снять пальто, пригласил в кабинет.

— Меня зовут Соней, — сказала она, усаживаясь в кресло. Шерстяное платье вишневого цвета плотно облегало высокую, стройную фигуру тридцатилетней женщины. Черные гладкие волосы были зачесаны назад и открывали высокий лоб.

— А я Альберт, — ответил Шандор, хотя собеседница, несомненно, знала его настоящее имя. — Мы уже давно вас ждали…

— Это не от меня зависело… Мне поручено связаться с вами и выяснить, в чем нуждается группа, как работает агентство. Центр интересуется — подготовлена ли радиосвязь, как обстоят финансовые дела и вообще что у вас нового. Просили напомнить, что группа находилась в резерве, но теперь обстановка меняется.

Шандор рассказал, что работа почти свернута, информация поступает, но ее пока некому и некуда передавать. «Геопресс» остается вне подозрений, но объем его работы значительно сократился. С началом войны в Европе заказы из-за границы не поступают, работать приходится только на Швейцарию. Это, естественно, отразилось на финансовом положении агентства. Но больше всего тревожит отсутствие радиосвязи — нет радистов.

— Но вы договорились, что радистов подберете на месте, — возразила Соня.

— Да, есть возможность привлечь одного радиотехника, но пока он не умеет работать на телеграфном ключе.

— В этом я смогу помочь… Азбука Морзе не такая уж премудрость. Через несколько месяцев ваш техник станет прекрасным радистом, а пока связь можно поддерживать через меня — через моего радиста Джима.

Елена приготовила кофе, расстелила скатерть на курительном столике. Сидели втроем и разговаривали о посторонних вещах. Соня оказалась приятной, веселой и много знающей собеседницей. Только одна тема была исключена из разговора — не допытывались, не расспрашивали друг о друге, о своих людях. Перед уходом Соня опять вернулась к делам. Шандор еще раз напомнил о программе передач, о финансовых делах, которые у Радо были далеко не блестящи.

Договорились и о личных связях, явках и других профессиональных деталях.

После длительного перерыва связь с Центром была восстановлена.

Соня жила совсем недалеко — в Монтре, курортном городке на берегу Женевского озера. Об этом Шандор узнал позже. Все подчинялось строгим законам конспирации. Прошло еще какое-то время, когда ранней весной сорокового года Соня объявилась снова. Встретились на площади у главного вокзала. Она предупредила, что в Женеву приезжает курьер по имени Грин, который и передаст Радо указания по дальнейшей работе.

Сидели в привокзальном кафе, словно бы ожидая прибытия поезда.

— Как будет организована встреча? — спросил Радо.

— Поступила радиограмма. Вероятно, Грин явится сначала ко мне. Вчера пришла от него «поздравительная» открытка, сообщает, что будет в четверг на следующей неделе. Просил известить вас.

— В «Геопрессе» ему не следует появляться. Нужна явка, я мог бы его встретить хотя бы здесь, на вокзале.

— Не знаю… В открытке ничего не сказано.

Шандор задумался.

— Это очень важно, — озабоченно сказал он. — Мой адрес, моя фамилия должны быть исключены. Нельзя превращать агентство в явочную квартиру. Прошу вас, предупредите еще раз Центр. Я не могу рисковать.

— Это само собой разумеется, если надо, я передам вашу просьбу.

В ту же ночь Соня отправила радиограмму. В конце сеанса дали ответ — курьер уже находится в пути.

Появился курьер в четверг, пришел сразу на улицу, где жил Шандор, даже не предупредив по телефону. В прихожей, закрыв за собой дверь, сказал:

— Я должен навестить Дору. — Это был пароль, который Соня передала Шандору.

— Вы Грин? — спросил Радо.

— Да, это мое рабочее имя… Вас предупредили о моем приезде?

— Да… Но встреча предполагалась в другом месте…

— Я предпочитаю иметь дело без лишних посредников, — небрежно возразил Грин. — Давайте приступим к делу.

Грин располагал удивительно неподходящей внешностью для разведчика. Легче легкого было написать его словесный портрет: высокий блондин, оттопыренные уши, большой лоб, удлиненное клинообразное лицо; говорил он покровительственным, менторским тоном, солидно растягивая слова, — и все это сразу стало раздражать Шандора. Правда, Грин, вероятно, хорошо знал дело, но уж слишком дотошно разъяснял элементарные вещи. И еще одно его качество не понравилось Шандору — самонадеянность, бросавшаяся в глаза. Проявлялось это в нарочитой солидности, с которой он усаживался в кресло, в развязной манере извлекать документы из шикарного, крокодиловой кожи портфеля, такого броского и неподходящего для разведчика. «Будто фокусник, — подумалось Радо, — вытаскивает из рукава…»

— Здесь, Шандор, вы найдете все, что касается радиосвязи… Это шифры, это ключ, видите — роман Джека Лондона… Здесь инструкции. Берегите их.

— Между прочим, меня лучше называть Альбертом, — сдержанно сказал Шандор.

— Не имеет значения! — отмахнулся Грин. — Псевдонимы нужны для противников, не для своих…

Тем не менее Грин больше не называл настоящего имени Радо.

Он долго рассуждал о сложности международной обстановки, о значении работы, возложенной на швейцарскую группу. Когда он закончил, Радо сказал:

— Благодарю за политбеседу… Теперь перейдем к делу.

Грин кинул взгляд на собеседника, понял его иронию.

— Я говорю то, что приказано…

Они разговаривали долго — несколько часов. Грин посвящал Радо в детали конспиративной работы.

Утомленный многочасовой работой, Грин откинул голову на спинку кресла, устало потянулся, подошел к окну, на землю упали длинные тени, солнце уже зашло, и только горы пламенели розоватыми снегами на горизонте.

— Ну, мне пора ехать, — сказал он. — Завтра, как условились, встретимся в Лозанне… Да, скажите, Альберт, сколько денег вы можете мне дать на обратную дорогу?

— Разве вы не привезли нам денег?! — удивился Шандор. — Это наша главная просьба, наряду с прочим…

— Признаться, я не решился везти через границы большую сумму, — объяснил Грин.

Для Шандора это было неожиданным ударом — доходы «Геопресс» с началом войны сократились, и он едва сводил теперь концы с концами. Но что делать? Шандор пообещал привезти деньги на другой день. Они попрощались. Грину надо было успеть к поезду — он поселился в одном из отелей.

Вечером следующего дня, когда закончили нерешенные дела, Грин предложил скоротать время в ночном кабаре. До поезда оставалось много времени, поезд уходил в полночь. Гость словно преобразился, когда они вошли в кабаре и метрдотель провел их к столику рядом с эстрадой, на которой пела фривольные песенки весьма декольтированная певица.

— Живем один раз! — воскликнул Грин, удобно усаживаясь в кресле и потирая руки. — Кто знает, как сложится судьба… В нашей работе нужна разрядка. Вы знаете, Альберт, я как сталь-самокалка: размагничусь, потом сам собой закаляюсь, когда надо работать…

Грин выбирал закуски, напитки. Он знал толк в этом деле. Много пил, приглашал танцевать дам, угощал их вином, фруктами и очень неохотно покинул кабаре, когда пришло время уезжать на вокзал.

Месяца через два после этой встречи закончилась «странная война» в Европе. Германские войска на западе перешли в наступление. За несколько недель они разгромили Францию, Бельгию, Голландию. В Женеву с французской стороны доносился отдаленный гул канонады. Потом все стихло.

Фашистская Германия праздновала новую победу. Куда теперь ринется Гитлер? Распространялись слухи, будто нацистские войска готовятся к десантным операциям против Англии. Знакомый Пакбо из швейцарского генерального штаба, названный Луизой, был в этом уверен. Швейцария, единственная нейтральная страна в Европе, оказалась в кольце германо-итальянских войск. Теперь уж нечего было и думать о курьерской связи с Центром. Правда, после встречи с курьером у Радо установилась надежная радиосвязь с Москвой.

Чего не хватало, так это денег. Даже на то, чтобы отправить Соню из Швейцарии. Отъезд ее был уже согласован. У нее двое детей, и она тревожилась за их судьбу. А выбраться из Швейцарии можно только через неоккупированную зону Франции, оттуда в Испанию или Португалию. Дорога предстояла сложная. Официально не оккупированная, так называемая «свободная зона» Франции в любую минуту могла быть захвачена гитлеровскими войсками. Следовало торопиться, а денег не было.

И для работы не хватало денег. Агентство «Геопресс» давало какие-то гроши. Раздобыть средства стало первостепенной задачей. Единственное, что мог сделать Шандор, — поехать самому в Белград, чтобы встретиться там с курьером и получить необходимую сумму. Из Центра поступило такое распоряжение, но не так просто это сделать. Шандор раздобыл итальянские визы и отправился в рискованное путешествие. Его сопровождала Елена, она правильно рассудила — вдвоем ехать безопаснее. Поездка вызовет меньше подозрений.

Ехали через Милан, якобы в Венгрию, чтобы посетить родственников. По документам Шандор Радо оставался венгерским подданным.

В Белграде сделали остановку, поселились в гостинице и стали ждать. В назначенное время пришли к часовне барона Врангеля, что построена была русскими белоэмигрантами в память генерала, воевавшего против Советской России. Пришли и… не нашли часовни. Ее давно разрушили, тут был пустырь, а вокруг поднимались какие-то здания…

Тем не менее Шандор и Елена исправно приходили на площадь в дни, указанные в сообщении.

Дни шли за днями. Супруги Радо жили в гостинице, но назревало сложное, просто безвыходное положение — денег оставалось все меньше, их едва хватит расплатиться за номер. А обратная дорога, а текущие расходы…

Каждую среду, пятницу и воскресенье супруги Радо приходили на белградскую площадь к несуществующей часовне. В руках Шандор держал газету «Журналь де Женев», как сказано в инструкции. Нужный человек не появлялся. Было от чего прийти в отчаяние! На исходе второй недели Елена и Шандор, прогуливаясь по площади, обратили внимание на человека, который, показалось им, кого-то ищет. Подошли ближе. Незнакомец держал в руках болгарскую газету «Днесь». Он!.. Обменялись паролями и облегченно вздохнули…

Связной передал Шандору немалую сумму денег в швейцарских франках, теперь их хватит надолго. Он привез еще фотоаппарат и химикаты для тайной переписки. Стали думать: а что, если это обнаружат на обратном пути чернорубашечники из итальянской тайной полиции? От аппарата решили отказаться, уж слишком рискованно везти его с собой. Пакетики с химикатами взялась провезти Елена, искусно спрятала их в своей высокой прическе…

В Женеву возвратились без приключений. Здесь Шандора ждала большая работа. Соня начала готовиться к отъезду, но выехать ей удалось не так скоро. Следовало еще обучить радистов, о которых говорил Радо в их первую встречу.

Это были муж и жена, Эдмон и Ольга Хаммель, швейцарцы-антифашисты, беззаветные и бескорыстные добровольцы. Радиотехник Эдмон содержал в Женеве радиомастерскую и магазинчик в рабочем квартале Плэнпале. Он занимался ремонтом, торговал аппаратами, запасными деталями.

Когда началась война в Европе, торговлю радиодеталями запретили, и Радо заглянул в мастерскую, чтобы узнать, где можно раздобыть лампы и еще кое-что для передатчика, лежавшего у него в тайнике. Конечно, поначалу о главной цели прихода не было и разговора.

Хаммели оказались симпатичными, приветливыми людьми. Эдмон пообещал помочь, и Шандор зачастил к ним в мастерскую на рю Каруж.

Но взаимное расположение, приветливость Хаммелей еще не давали оснований привлекать их к работе, которой занимался Шандор. Однажды Радо зашел к своим знакомым в конце дня, когда Хаммели собирались уже закрывать мастерскую. Ольга пригласила гостя на чашку кофе. Квартира их была тут же — на втором этаже. Говорили о том о сем, зашла речь о Советском Союзе. Эдмон шутливо бросил, что в их семье тоже есть русские, и кивнул на жену. Оказывается, родители назвали ее Ольгой в честь русской революционерки, которая жила когда-то в Женеве и дружила с родителями. С тех пор девочку шутливо называли русской. Симпатии родителей к России перешли к дочери… Хаммели и сейчас относились с уважением, с любовью к Советской России.

Время шло. Радо оставался для Хаммелей неизвестным Альбертом, они не знали ни его адреса, ни профессии, и Шандор не особо рисковал, когда после длительного знакомства предложил Эдмону стать радистом. Сказал откровенно — это нужно для защиты России на тот случай, если Гитлер задумает напасть на Советский Союз. Предупредил и об опасности, которая его ожидает. Работать с Альбертом согласился не только Хаммель, но и его жена. Эдмон даже вызвался сделать передатчик, он слыл отличным мастером своего дела. Вот после этого Соня и ее радист Джим начали обучать их азбуке Морзе.

В конце сорокового года Соня благополучно покинула Швейцарию. Группа Радо располагала двумя достаточно мощными передатчиками и могла теперь поддерживать прямую связь с Москвой. На одном работал Джим, а другой передатчик установили в квартире Хаммелей на улице Каруж в Женеве.

Сообщения поступали к Шандору Радо из разных источников.

Понадобился не один год, чтобы в нейтральной Швейцарии создать «сторожевую заставу», откуда можно было бы наблюдать за фашистской Германией. Теперь группа начинала работать в полную силу. Перед самой войной, в феврале 1941 года, Радо передал в Москву одну из первых своих радиограмм. Он сообщал о подготовке нацистских армий к нападению на Советскую Россию.

«21 февраля 1941 года. Директору, от Луизы.

По данным, полученным от осведомленного швейцарского офицера, Германия сейчас имеет на Востоке сто пятьдесят дивизий. По его мнению, выступление Германии начнется в конце мая. Дора».

«Осведомленный швейцарский офицер» был все тот же человек под псевдонимом «Луиза». О том, кто скрывается под этим псевдонимом, его настоящее имя знали только два человека — Альберт и Пакбо, то есть Шандор Радо и Отто Пюнтер. Ну и, конечно, Директор в Москве, давший согласие на привлечение Луизы к работе.

Близилась Великая Отечественная война. Все, что происходило до сих пор на «сторожевой заставе» в Швейцарии, было только прелюдией больших, героических событий.

2

Шла вторая неделя войны на Западе. Настоящей войны, а не сидячей — окопной, когда офицеры по субботам ездили поразвлечься в Париж, а солдаты от безделья разводили на переднем крае овощи, сеяли шпинат, пололи гряды на виду у противника. Ту войну называли «странной», «символической» — войной без жертв. И в самом деле, после объявления войны Германии английские войска на Западном фронте потеряли за восемь месяцев всего несколько человек. Да и те чаще были жертвами собственной неосторожности. Среди убитых старшим по званию оказался капрал, который подорвался на собственной мине… Настроение было такое: авось война так и закончится. На войне жертвы вовсе не обязательны… Немцы не нападают, не трогают, и слава богу — пересидим! Такие настроения в армейских штабах называли «психологией Мажино», она все больше захватывала и солдат и офицеров союзных войск. Линия Мажино — система мощных оборонительных сооружений, простиравшихся от швейцарской границы до Бельгии, считалась неприступной. Ее не преодолеть никакому врагу. За линией укреплений можно спокойно пережидать любые события. Так утверждали военные авторитеты Запада.

Десятого мая сорокового года все изменилось.

Сосредоточив на Западном фронте трехмиллионную армию, поддержанную артиллерийскими соединениями в двадцать пять тысяч стволов и почти тремя тысячами танков, гитлеровские войска перешли в наступление. С воздуха их прикрывали три тысячи восемьсот боевых самолетов.

На рассвете 10 мая немецкие передовые отряды, переодетые в голландскую форму, без особого сопротивления захватили мосты через Маас и канал Альберта в приграничном районе Маастрихта. Дорога на запад была открыта. В Роттердаме высадился десант парашютных войск.

Германский удар через Бельгию и Голландию нарушил мирное течение «странной войны». Вскоре стало ясно, что Франция катится к военному поражению. Первой сделала такой вывод британская экспедиционная армия. Не предупредив ни французов, ни бельгийских союзников, англичане начали отходить к Дюнкерку, обнажив фланги соседних армий. Северная французская группировка была разгромлена под Камбре, бельгийские вооруженные силы капитулировали на побережье в районе Остенде. Несколько раньше сложили оружие голландские войска… Дорога на Париж была открыта. Германские войска неудержимо двигались по магистральным дорогам, а рядом — по обочинам, по глухим проселкам — растекались толпы беженцев, жизнь которых так неожиданно нарушила война. Одни, по инерции, уходили на запад, хотя противник прорвался уже далеко вперед, другие, отчаявшись, возвращались назад, одержимые единственной мыслью — уж если умирать, то в собственном жилище.

Иногда людские толпы выплескивались на асфальт шоссейных дорог, чтобы легче было идти, но колонны грузовиков, камуфлированных германских танков, артиллерийских орудий, мчавшихся по шоссе, сметали беженцев на обочины. Люди шли и шли, скапливаясь у мостов, одни на восток, другие на запад. Многие старались уйти проселками подальше от главных дорог, другие предпочитали широкие магистрали. Беженцы сталкивались, смешивались в круговороте, как щепки в заводях, выброшенные из-под колес водяных мельниц.

Когда немцы начали боевые действия на голландской границе, британские, французские войска двинулись навстречу противнику. В Амстердам вступили с песнями.. Они опередили германские войска, приближавшиеся к столице. Опередить-то опередили, но вскоре пришлось отступать. Немцы издевались: французы и англичане танцуют танго — шаг вперед, два назад… Тем временем британские контрразведчики, примчавшись в Амстердам, взялись за дело — искали «пятую колонну», чтобы ликвидировать ее до прихода германских войск. Английским агентам помогали голландские полицейские. Но не успели — вскоре в Амстердам вступили немцы. Королева нидерландская поспешно эвакуировалась в Лондон.

Французские войска капитулировали…

Архивы немецкой кинохроники сохранили кадры компьенского торжества. Их можно увидеть и поныне — фюрер, приплясывая, выходит из вагона, в котором представители разгромленной Франции только что подписали акт о капитуляции. Теперь под пятой Гитлера была почти вся Европа. Почти… Но предстояла еще кампания на Востоке против Советской России. Оберкомандо дер вермахт — генеральный штаб германских вооруженных сил — вместе с немецкими дипломатами и государственными политиками делали все, чтобы привлечь на свою сторону новых союзников, подбодрить старых и подтолкнуть их на войну с Россией. Требовалась широкая реклама германской военной мощи.

Осенью сорокового года, после завершения победоносной войны на Западе, штаб сухопутных войск организовал нечто вроде туристской поездки по местам недавних боев для высшего командования европейских стран-сателлитов. В помпезной поездке участвовали высшие генералы и дипломаты Испании, Венгрии, Италии, Болгарии, Румынии, Финляндии… Каждому из гостей преподнесли на память большие альбомы с фотографиями. На них были запечатлены эпизоды молниеносной войны сорокового года в Западной Европе, действия всех родов оружия, новинки военной техники.

За несколько месяцев до развернувшихся на Западе военных событий в одной из западноевропейских стран появился человек под именем Анри Дюрер, который отлично знал французский язык. Поселился он в маленьком университетском городке, заняв там скромную должность лаборанта. Майстер и Майстер — фигура безликая. Майстера никто никогда не встречал. Даже своему радисту Грину Дюрер не раскрывал этого псевдонима. Отдавая распоряжение, он обычно говорил так — Майстер приказал, Майстер дал указания… Или еще: «Я должен посоветоваться с Майстером…»

Иногда Дюрер приезжал в Амстердам, встречался с нужными ему людьми. Но существовал нерушимый порядок: в университете Дюрера никто не мог посещать. Исключение составлял только Питер Грамм и «бразилец» Амиго. Оба они приехали в Голландию раньше Дюрера.

Дюрер знал Карлоса Амиго давно, еще до отъезда в зарубежную командировку. Сын эмигрантов-революционеров, уехавших из царской России за много лет до революции, Амиго в совершенстве знал испанский язык. Был он невысокого роста, подтянутый, веселого нрава и выглядел значительно моложе своих тридцати с чем-то лет. В годы испанских событий уехал в Барселону, работал переводчиком в Интернациональной бригаде, был ранен, вернулся домой. Потом избрал профессию рядового бойца невидимого фронта… По легенде Карлос Амиго был сыном богатого южноамериканского предпринимателя и приехал в Голландию изучать экономические науки…

В отличие от Амиго, Питер Грамм был худощав, высок, медлителен, неразговорчив, с блуждающей на лице застенчивой улыбкой. Рано поредевшие волосы еще больше открывали его могучий лоб. Был он жилист, с крепкими, загрубевшими руками человека, привыкшего к физической работе.

Здесь, в Голландии, Питер Грамм открыл свое «дело» — имел фирму по торговле колониальными товарами.

Одна из встреч Дюрера с Граммом произошла в октябре сороковое года. Город встретил Дюрера яркими красками наступающей осени. На темной, перезревшей за лето зелени появились красные пятна, ржавая желтизна. Обессилевшие листья медленно падали на землю, образуя пеструю мозаику. Амстердам на первый взгляд был таким же, как до войны, — те же улицы, парки, набережные, мосты… Но унылым, притихшим. И людей на улицах было совсем мало. Зато немцы явно чувствовали себя хозяевами — обосновались в Голландии, казалось, прочно, надолго.

Амстердам всегда называли «северной Венецией» за множество — больше тысячи — мостов, перекинутых через сотни и сотни каналов, причудливо разрезавших город на живописные островки.

От старого Амстердама здесь остались еще «башмачники» — сборщики податей за проход лодок, барж по городским каналам. В любую погоду они дежурили на мостах, как рыбаки, сидели с длинными удилищами, на которых вместо крючков подвязаны были деревянные башмаки. Сборщики налога опускали с моста башмак, шкипер подхватывал его на ходу, совал в него какую-то мелочь, и суденышко, не замедляя хода, следовало дальше…

— Вот что осталось от старого Амстердама! — Питер кивнул на «башмачника», мимо которого они проходили. — Но и каналы сейчас так же пустынны, как улицы…

— Кого же вы поставите во главе фирмы? — продолжая начатый разговор, спросил Дюрер.

— Думаю, лучше всего остановиться на де Круа… Человек радикальных взглядов, наладил торговлю колониальными товарами, когда-то сам работал в Голландской Индии. Но я думаю, что он начинает о чем-то догадываться.

— Будьте осторожнее… Я переговорю с Майстером. С фирмой надо поторопиться… Ну, а главная клиентура? — Анри спрашивал о немцах. — Налаживаются отношения с интендантством?

— Пока ничего конкретного… Недавно приехал один чин из Берлина — инженер из военно-строительной организации Герман Кранц. Когда я пришел к нему поговорить о делах, встретил меня с распростертыми объятиями. Сказал, что видит во мне первого умного голландца, который понимает, что не надо ссориться с немцами…

— Ну, а кроме обмена любезностями? Ты сделал ему какие-то предложения?

— А как же! Один спекулянт спросил, не знаю ли я, кто может купить старую железнодорожную колею. Продаст недорого — рельсы вместе со шпалами… Рассказал об этом Кранцу, и он, к удивлению, заинтересовался. Хоть сейчас готов заключить сделку. Это будет первая сделка нашей конторы, хотя она и не имеет отношения к торговле колониальными товарами…

— Ну что ж, если им так хочется, — рассмеялся Дюрер. — Будем играть роль шиберов[6]… Дельцов блошиного рынка. И свою осторожность объясним тем, что связаны с черным рынком, занимаемся недозволенными коммерческими сделками.

Они подошли к подъезду высокого здания, поднялись на пятый этаж. Грамм достал ключ и открыл дверь. В прихожую выходили двери комнат, совершенно пустых, без мебели.

— Вот это наша будущая контора… Здесь спокойно можем поговорить.

— Ну что ж, для начала неплохо, — сказал Дюрер, осматривая помещение. — Разбогатеем, найдем получше… А пока мы только начинающие дельцы с черного рынка…

Питер Грамм… У Питера было много псевдонимов, имен и только одно настоящее, но его давно уже никто не знал, да и сам Питер старался реже его вспоминать…

Как давно это было… Лет пятнадцать назад на бессарабских землях. Да, так и есть. Сейчас ему под сорок. Он уже зрелый подпольщик, а тогда…

Питер не знал, не помнил, когда родители переселились с Тамбовщины на новые земли — за много лет до мировой войны. Семья большая, пахали землю, отец держал кузницу. Так и кормились, перебиваясь с хлеба на квас… Когда румыны отторгли Бессарабию от России, жить стало еще труднее… Но отец всегда мечтал вывести в люди старшего сына, пусть хоть один из детей получит образование. Но отец так и не дождался, когда Питер станет на ноги. Погиб отец в Татарбунарском восстании крестьян, поднявшихся против румынской оккупации. Помня наказ родителя, Питера поддерживали, помогали ему всей семьей. Он поступил в университет, изучал историю, литературу. А вскоре разразился экономический кризис: почти все потеряли работу, и некому стало помогать студенту.

Из храма науки, гонимый голодом, сын кузнеца-переселенца пошел в каменщики, потом добывал розовое масло на плантациях, был виноградарем, работал слесарем, менял хозяев, профессии, но голод и безработица настигали его всюду. Вот тогда и поехал недавний студент-филолог в Польшу, в шахтерский поселок. Поехал, как тысячи и тысячи обездоленных людей в поисках призрачного счастья. Потом вспоминал пословицу: «Хорошо там, где нас нет…»

Долговязый Грамм стал откатчиком, ползал на четвереньках, волоча за собой груженые вагонетки. Через несколько лет судьба снова ему улыбнулась. Он стал машинистом, но не надолго. Локаут выбросил его в толпу демонстрантов на улицу шахтерского городка. Углекопы требовали работы и хлеба, на них обрушились нагайки жандармов. Питер попал в полицию как смутьян и подстрекатель. А с «иностранцами» польские власти обращались особенно круто…

Питеру было двадцать два года, когда его бросили в каторжную тюрьму. Были пытки, допросы, жизнь в каменных мешках, в карцерах. Через восемь месяцев его выпустили на волю, приказав тотчас же покинуть страну.

А Питер Грамм никак не мог этого сделать… В тот день, когда горняки собрались у проходных ворот на демонстрацию, когда шахтерский поселок бурлил, негодовал, молодой горняк познакомился с чернобровой землячкой Лотой. Она тоже была из Бессарабии, но сначала уехала в Болгарию, потом переселилась в тот же горняцкий поселок.

В одной шеренге шагали они на демонстрации, вместе отбивались камнями от наседавших конных жандармов, и Питер заслонил Лоту, когда жандарм занес над ней свистящую плеть… Удар пришелся по спине и плечу Питера. Тогда разъяренный шахтер стянул жандарма с коня и основательно намял ему бока. Питер оказался за решеткой… Ну как же он мог теперь уехать, не повидавшись с Лотой?! Сколько раз вспоминал он ее в тюрьме!.. Она посылала ему передачи. Даже записки без подписи. Питер был уверен, что это она. Кто бы мог еще вспомнить о Питере Грамме в чужом городе…

Чужая страна, как и королевская Румыния, обернулась для Грамма злой мачехой. Не только для него. В те годы тысячи сербов, болгар, молдаван работали на французских, польских шахтах. Когда начался экономический кризис, всех их выселили. Оказался среди них и безработный шахтер из Молдавии Питер Грамм.

Перед самым отъездом он все же встретился с Лотой. Питер поблагодарил ее за тюремные передачи, а Лота небрежно ответила:

— Почему ты думаешь, что это я?.. Наши ребята провели сбор денег для заключенных… Я только написала записку…

Питер огорчился:

— Но записка-то была твоя…

— Ну и что?..

— Меня высылают из Польши… Поедем вместе.

— Зачем?

— Просто так… А может, поженимся, — выдохнул из себя Питер то заветное, что хотел сказать Лоте.

— А я уже замужем!

Час от часу не легче!.. Питер понурил голову.

— Давно? — спросил он.

— С прошлого года.

— Сколько же тебе лет?

— Семнадцать…

И все же они уехали вместе.

Работала она тогда на консервном заводе, жила в рабочем поселке под Софией. По всей Болгарии прокатилась волна забастовок. Хуже всего было то, что штрейкбрехеры, предатели срывали единство бастующих. Тут начались аресты, многих посадили. Двух мнений не могло быть — есть предатель. Многие видели, как некий Ляпчев, молодой парень, состоявший в рабочей дружине, входил в полицейский участок… Выследили, и подозрения подтвердились. Решение было единодушным — уничтожить предателя, чтобы пресечь новые аресты.

Задание поручили боевой группе, в которую входила и Лота. Покушение не удалось. Предатель остался жив, но выстрелы взбудоражили тайную полицию. Началось следствие. Ей грозила смертная казнь. Власти еще были под впечатлением взрыва в Софийском соборе, который произошел несколько лет назад. Тогда решили — Лоте надо покинуть страну. И снова, как бывало в подполье, затруднение возникло с документами. Под своей фамилией Лота уехать не могла.

Лоте не было семнадцати лет. В таком возрасте все кажется просто. В управлении железной дороги служил хорошо законспирированный подпольщик. Ему написали записку, вручили Лоте и рассказали, что надо делать. Лота встретила его на улице после работы. Была суббота.

— Послушай, — сказала она, — ты должен на мне жениться…

Подпольщик недоуменно вскинул брови. Таких указаний выполнять ему не приходилось… он немного знал стоявшую перед ним девушку. Ничего не скажешь, конечно, она мила, но он собирается жениться на другой.

— Как же нам быть?.. Знаешь что, — почесал он затылок, — сегодня я очень занят. Придется отложить…

— Тогда в понедельник, — беззаботно ответила Лота. — Мне срочно нужны документы…

Венчались в церкви, и Лота получила фамилию «мужа». С новым паспортом она уехала из Болгарии и поселилась в Польше.

Теперь они были вдвоем с Питером. Вели бродячую жизнь, Питер, мечтавший когда-то изучать философию, нанимался на любую работу — дробил камни на шоссейных дорогах, тянул провода на линиях высокого напряжения, батрачил у крестьян на сезонных работах. Но и теперь, куда бы ни забрасывала его судьба, Питер продолжал бороться с несправедливостью, с социальным злом, порожденным капиталистическим строем. В Марселе служил официантом в бистро, в Голландии — на сыроваренном заводе, снова на шахтах, занимался работой среди иностранных рабочих. Их эксплуатировали с еще большей жестокостью, чем коренных жителей. И всюду Питер сталкивался с нищетой и полицией. Но жизнь, будущее свое он представлял теперь куда радужнее, чем прежде. Он не роптал на свою судьбу — у него был друг — Лота, смелая, с пушистыми ресницами и чудесной улыбкой…

Однажды она получила письмо от своего бывшего «супруга».

«Срочно пришли развод, — писал он. — Я до сих пор не могу оформить свой брак. А у нас родился ребенок… Ты испортила мне паспорт…»

Лота ответила:

«Потерпи еще немного. Все сделаю, как только получу документы…»

Граммы сами ждали в это время своего первенца.

Когда у них родился сын, Питер пришел в родильный дом с букетом цветов. Он долго разговаривал с Лотой, рассказывал о своих делах, но Лоте показалось, что Питер чего-то недоговаривает. Допытываться не стала.

— Вот какое дело… — наконец решился Питер. — Мне предложили перейти на подпольную работу. Как ты смотришь на это?

— И ты раздумываешь? — спросила Лота.

— О себе я не думаю, но… Дело серьезное, может кончиться для тебя плохо. Для всех нас, — Питер посмотрел на новорожденного сына.

— Ну какой может быть разговор?! — сказала Лота. — Соглашайся. Конечно, соглашайся!..

Питер согласился. Когда-то она ему сказала: «Жить надо так, чтобы всегда можно было глядеть открыто в глаза собственной совести…»

Лота повторила это там, в больнице, потом добавила:

— Ну скажи, сможешь ты посмотреть в глаза собственной совести, если откажешься от этого задания?..

— Ты и есть моя совесть… Вообще-то я тоже так думаю…

Лота рассмеялась. Дело было решено.

Потом произошли трагические события — умер их первенец, заболел детским параличом. Они снова остались вдвоем.

Прошло какое-то время. Грамму сказали, что ему необходимо приобрести небольшую торговую фирму, обязательно с филиалами в других городах. Тут как раз в газете прочитали объявление: владелец предприятия по торговле колониальными товарами ищет компаньона для выгодного помещения капитала. Грамму поручили все выяснить и поехать на переговоры.

Питер Грамм стал деловым человеком, коммерсантом, который желает вложить деньги в надежное дело.

Судя по наведенным справкам, владелец фирмы едва сводил концы с концами. Ему позарез требовался компаньон. Торговое предприятие стояло на грани банкротства. До недавнего времени фирма процветала, владелец имел собственный парусник, на котором возил из тропических стран колониальные товары, главным образом чай, потому что чай впитывает в себя посторонние запахи и лучшие сорта его следует возить не пароходом, который работает на угле или нефти, но обязательно на парусном судне. Перед войной парусник затонул у Аравийского полуострова, и хозяин до сих пор не мог восстановить свои дела.

Грамм поехал к хозяину фирмы. Разговаривали в тесной каморке, служившей приемной и кабинетом. Здесь умещался только конторский стол, два деревянных кресла для посетителей да полки с образцами товаров — коробки, пакеты с чаем, какао, кофе. Воздух был напитан тропическими запахами. От развесочного цеха каморку отделяли пыльные застекленные перегородки. В помещении, предназначенном для работы десятков людей, видно было всего несколько человек.

Грамм предложил выгодные условия.

— Если мы договоримся, — сказал он, — я стану акционером вашей фирмы, а вы будете получать проценты от прибыли. Все это мы переделаем, — Грамм указал на развесочную, — заключим солидные контракты, подумаем об оформлении, рекламе…

— А если возникнут убытки? — осторожно спросил хозяин.

— Я же вам сказал — это вас не касается… Мы все возьмем в свои руки. Убытки примем на себя, но их не будет. Создадим филиалы, оборудуем магазины. Главное — качество товаров, спрос я обеспечу.

— Качество-то я гарантирую, — воскликнул повеселевший хозяин. — Скажу честно, нужно не так уж много денег, чтобы расширить торговлю… Я согласен на ваши условия. Дай бог удачи!

Начало было положено. Контракт зарегистрировали в промышленной палате. Все обставлялось солидно, на широкую ногу. Разумеется, хозяин прогоревшей фирмы и понятия не имел, что его предприятие становится прикрытием для работы подпольной группы.

Директором пригласили пожилого мосье де Круа, опытного коммерсанта, хорошо известного в деловых кругах. Это был веселый, подвижный человек с седыми усами и детски розовым круглым лицом. В своем пожилом возрасте он не прочь был поволочиться за молодыми дамами, знал толк в спиртных напитках, любил развлекаться и сочетал эпикурейские наклонности с деловитостью опытного бизнесмена. Отличный знаток своего дела!

3

События надвигались, и надо было их встретить во всеоружии…

Но и противник — имперское управление безопасности, германская военная разведка и контрразведка адмирала Канариса — не оставался в стороне от предстоящего нападения нацистской Германии на Советский Союз.

В январе сорок первого года, через месяц после того, как Гитлер утвердил план «Барбаросса», когда тайная подготовка к нападению на Россию была в разгаре, приехал новый военный атташе полковник Герасимов. Первый визит вежливости он отдал начальнику генерального штаба сухопутных войск, генерал-лейтенанту Гальдеру. Встреча происходила в городе, потому что в ставку, недавно отстроенную в Цоссене, неохотно допускали иностранцев, особенно русских. Франц Гальдер — невысокий, худощавый, с коротко подстриженными жесткими волосами, с тонкими, постоянно сжатыми губами, в пенсне, больше походивший на учителя гимназии, одетого в генеральский мундир, который плотно, без единой морщинки, облегал его фигуру, — вышел из-за стола, сделал несколько шагов навстречу советскому полковнику и с дружеской улыбкой пожал ему руку.

— Очень, очень рад, господин полковник, познакомиться с вами, — говорил Гальдер, широким жестом приглашая гостя к штабному столу, стоявшему посередине кабинета. Сам он уселся напротив Герасимова, и глаза его источали столько симпатии и дружелюбия!..

Разговор был короткий — минут десять. Гальдер осведомился о самочувствии полковника, выразил уверенность, что работать они будут в тесном содружестве, пожелал всяческих успехов и просил обращаться к нему лично, если возникнет хоть малейшая надобность.

Сердечно простившись с советским полковником, Гальдер проводил его до дверей кабинета, вернулся к письменному столу, достал из ящика толстую тетрадь в мягком черном переплете и записал в своем рабочем дневнике:

«23 января 1941 года. Во второй половине дня новый русский военный атташе явился для представления».

Гальдер перечитал предыдущую запись того же дня:

«С утра: Разработка плана «Барбаросса». Руководство и ведение операции».

И еще несколько строк на той же странице:

«Доклад у фюрера. Решение — как можно быстрее разгромить Россию…»

По лицу начальника генерального штаба пробежала хитроватая ухмылка… Гальдер закрыл тетрадь и вызвал адъютанта.

— Машину в Цоссен!

До совещания с Гейдрихом и Типпельскирхом оставалось мало времени, и Гальдер приказал шоферу поторопиться.

Цоссен находится километрах в тридцати от Берлина. Недавно построенный военный городок представлял собой чудо современной фортификационной техники: глубокие, многоэтажные подвалы, бомбоубежища в форме гигантских железобетонных сигар, разбросанные по всему поселку… Внешне ставка выглядела мирной немецкой деревней с черепичными крышами, скотными дворами, но эти мирные кровли были сделаны из мощного железобетона. По расчетам строителей, они непробиваемы для любой авиационной бомбы. Надежные противовоздушные фортификации соорудили вопреки уверениям рейхсмаршала Геринга, что ни одна вражеская бомба не упадет на немецкую землю, что его, Германа Геринга, авиация не пропустит ни один самолет противника в небо Германии…

Прибывшие на совещание уже ждали в приемной начальника генерального штаба и поднялись при его появлении. Отсутствовал только Рейнгард Гейдрих, шеф имперского управления безопасности. Он был самолюбив и считал ниже собственного достоинства ехать на совещание к Гальдеру, который стоял никак не выше его на иерархической лестнице. На совещание к начальнику генерального штаба Гейдрих прислал заместителя.

Обсуждали информацию обер-квартирмейстера IV, так именовался начальник разведывательного управления сухопутной армии генерал Курт фон Типпельскирх. Его доклад еще раз подкрепил уверенность, что Красная Армия не выдержит удара германских вооруженных сил. Типпельскирх строил выводы на основе обобщенных разведывательных данных, подтвержденных последними донесениями.

— По уточненным данным, — говорил он, — силы противника составляют сто пятьдесят четыре дивизии. Это несколько больше того, что мы предполагали, но подготовка войск слабая, опыта боевых действий армия не имеет и оснащена устаревшим вооружением. Особенно это относится к танковым войскам и авиации, которые отстают от современных технических требований. Новое в военной технике у русских только то, что заимствовано за границей. По всем данным, противник не преподнесет никаких сюрпризов в области военных изобретений. К тому же русские ничего не смогут сделать для полного оснащения своей армии, большинство военных предприятий расположены, главным образом, в зоне досягаемости германской авиации и будут захвачены на первом этапе боевых действий.

— Вы уверены в этом? — спросил осторожный Гальдер, хотя он и сам был убежден, что русская армия — колосс на глиняных ногах, который развалится при первом ударе.

— Уверен, как в самом себе! — воскликнул фон Типпельскирх. — Не вызывает сомнений, что живая сила противника будет разгромлена в приграничных скоротечных боях, как предусмотрено планом «Барбаросса»…

Фон Типпельскирх подчеркнул, что русские не подозревают о нападении и поэтому есть основания полагать, что предстоящая кампания на Востоке продлится не более шести недель. Меры, принятые командованием вермахта по маскировке операции, в том числе частая передислокация войск, дезинформация о предстоящей высадке десанта в Англии, дают результаты — советская разведка введена в заблуждение.

Генерал Гальдер почему-то вспомнил о сегодняшней встрече с советским полковником — этот тоже ничего не подозревает…

Затем говорили о том, как использовать полк «Бранденбург-800» в день икс — в первый день нападения на Советский Союз.

Полк «Бранденбург-800» был детищем адмирала Канариса, возглавлявшего военную разведку и контрразведку нацистской Германии. Полк добровольцев-головорезов под видом строительных войск располагался в Бранденбургской провинции. Сейчас его перевели ближе к советской границе. Солдаты-диверсанты зарекомендовали себя в недавних боях на Западном фронте. Переодетые в голландскую военную форму, они строем вышли к реке Маас, к каналу Альберта в районе Маастрихта и без выстрела захватили мосты. Это произошло за несколько минут до начала артподготовки, развязавшей настоящую войну на Западе. Голландцам не удалось взорвать мосты, и немецкие войска без потерь переправились на противоположный берег Мааса.

Так было. Так решили действовать и сейчас.

Заместитель Гейдриха доложил, что обмундирование русских солдат добыли, есть даже комплекты одежды командного состава. Намечен захват переправ в тылу советских войск — километрах в двадцати от границы. Представитель Гейдриха развернул карту участка предстоящих боевых действий.

— По согласованию с оперативным отделом, операция намечена прежде всего в районе Двинска — у моста через Двину. Затем, — он запнулся — русские названия так трудно произносимы, — на реке Биберца, — прочитал он по складам… — Деревянный мост — сто восемь метров длины.

Гальдер склонился, поправив пенсне, над крупномасштабной картой.

— Нас особенно интересует мост через Двину, — сказал начальник генерального штаба…

Вечером в его рабочем дневнике появилась новая запись:

«Закончена разработка для активного стратегического развертывания «Барбароссы». В распоряжение Листа передается рота полка «Бранденбург-800».

Одной из составных частей стратегического плана предполагались действия десятой роты полка «Бранденбург-800». Действия эти были столь секретны, что о них даже не упоминали в донесениях штабов германского вермахта.

После совещания с Гальдером генерал Курт фон Типпельскирх отправился к шефу имперской разведки. Адмирала Канариса он еще застал в его служебном кабинете на Крипицштрассе.

Кивнув адъютанту Канариса, который вскочил при его появлении, фон Типпельскирх без доклада прошел в кабинет руководителя абвера. Он часто бывал здесь, в кабинете, увешанном картами многих районов мира. Карты меняли в зависимости от заданий, исходивших из ставки Гитлера. Здесь висели когда-то карты Австрии, Чехословакии, Польши… Теперь на их месте, занимая половину стены, спускалась до пола карта Советской России.

На другой стене кабинета — галерея портретов прежних руководителей абвера, и среди них — в центре — большая фотография полковника Николаи, возглавлявшего имперскую разведку в годы последней мировой войны. Над рабочим столом — портрет Адольфа Гитлера, а чуть ниже фотография с дарственной надписью генерала Франко, с которым адмирала Канариса связывали давние узы дружбы.

И еще на рабочем столе стояла бронзовая статуэтка — три обезьянки, прижавшиеся одна к другой. На первый взгляд они походили на скульптурную группку, распространенную на буддийском Востоке, ставшую символом отрешенности, невмешательства в дела людские, ухода от житейской суеты сует. В изображении буддийских мастеров одна обезьяна закрывала рукой глаза, другая зажимала уши, а третья прикрывала ладонью рот. «Не вижу, не слышу, молчу!» — нирвана, сулящая блаженство во всех мирах… Но Канарис поручил скульптору чуточку изменить восточную статуэтку. На его столе первая обезьянка за кем-то подглядывает, прижав к бровям согнутую козырьком ладонь, другая подслушивает, приложив руку к уху, и только третья оставалась все в той же позе — с зажатым ртом. «Все вижу, все слышу, молчу!» Адмирал Канарис распорядился отлить сотни, может быть, тысячи таких копий и раздал сотрудникам имперского управления военной разведки… Фон Типпельскирх доложил адмиралу о совещании в генеральном штабе, о ротах бранденбуржцев, прикомандированных к штабам армий, о предстоящих диверсиях, связанных с захватом мостов.

— А вы знаете, — прервал его вдруг Канарис, — к этим обезьянкам я бы добавил теперь еще одну — которая поджигает бикфордов шнур… Это то новое, что отличает нашу разведку. Мы не только видим, слышим, молчим, но и действуем… Цель оправдывает средства! В этом я абсолютно согласен с фюрером… Мы начинаем большую игру, и я, как никогда, уверен в успехе…

Канарис глядел на собеседника исподлобья. Он стал развивать новую идею:

— Одновременно с тем, что уже решено, надо послать в Россию наших людей — в товарных поездах. Ничего не случится, если они проведут день-другой в груженых вагонах. Зато на рассвете дня икс бранденбургские молодцы окажутся в тылу у русских. Только не следует слишком далеко их засылать… Дайте задание проверить расписание товарных поездов. Пусть сеют панику… Пусть убивают, жгут, взрывают… И еще одно… вы не обратили внимания на такую психологическую деталь: когда солдаты идут строем в военный городок, дежурные пропускают их без пропуска… А что, если за день до войны послать в Брестскую крепость отряд бранденбуржцев, говорящих по-русски и одетых в красноармейскую форму… В день икс они тоже сослужат нам отличную службу… Вы помните первого командира полка фон Хиппеля? Он любил говорить своим парням: «Вы должны быть шайкой разбойников, которые могут вытащить даже черта из ада!» Вот таких головорезов мы и пошлем в русскую крепость…

День икс приближался. Воображаемая обезьянка на столе адмирала Канариса держала наготове спичку, чтобы поджечь бикфордов шнур…

Часть вторая

ПО ТУ СТОРОНУ ФРОНТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«ОНИ НАПАДУТ НА РАССВЕТЕ…»

1

На Западе война закончилась молниеносно — победой германских войск. В мае началась, в мае закончилась… Блицкриг в чистом виде! Так оценивали минувшую кампанию в высших сферах германского рейха.

Поверженная Европа томилась теперь под пятой Гитлера — от Бреста до Бреста. Один Брест находился на крайнем западе — порт, стоявший на берегу Атлантического океана, другой — на востоке, рядом с крепостью, на самой границе России — только перешагнуть речку. Древний город на Буге, исконно русский, стоял здесь тысячу лет и тоже назывался Брестом. А между ними — европейские государства, лишенные границ, — нацистская вотчина, где повсюду развевались флаги со свастикой. Теперь Гитлер зарился и на русский Брест.

Война, казалось бы, ушла в прошлое. Многие поселения снова выглядели мирными, задумчиво-лиричными, как сто, двести лет назад. Это те, которых не коснулась война, по которым не прошлись гусеницы тяжелых танков. И даже немецкие солдаты, гулявшие по старинным улочкам, и камуфлированные машины оккупантов, сновавшие по дорогам, не нарушали этого впечатления. Только люди, придавленные свалившейся на них бедой, были понуры и молчаливы. Ни смеха, ни шуток, ни веселости, присущей французам, которые сделались вдруг побежденной нацией… Навеки, навсегда — так говорил Гитлер.

Так же выглядел и Сен-Жермен, парижский пригород с приземистыми домами, которые толщиной стен напоминали крепостные сооружения. Нетронутыми стояли коттеджи под черепичными кровлями, особняки богачей в зеленых садах, трущобы бедноты, парки, аллеи цветущих каштанов. И все же обитатели Сен-Жермена ни на минуту не забывали об оккупации. Ее символом был немецкий штаб. У подъездов, как монументы, расставив ноги, стояли солдаты в касках, с автоматами на груди. Как будто они и не мешали жизни парижского пригорода, но сенжерменцы старались обходить этот квартал стороной.

Война в Европе закончилась. Куда теперь ринется Гитлер? На Британские острова? Скорее всего… Об этом говорили повсюду. Немцы не скрывали этого, даже афишировали свои планы. Кодированное название операции «Морской лев» — вторжение в Англию — не составляло секрета. На северном побережье они открыто накапливали транспортные суда для морского десанта через Ла-Манш, тренировали войска открыто, на глазах у всех. А Гитлер только прикрывался «Морским львом». Он глядел теперь на восток, в сторону русского Бреста.

Первым отбыл на восток фельдмаршал Кессельринг, во главе штаба Второго воздушного флота. За ним потянулись войска пехотных, танковых, артиллерийских соединений… Получил новое назначение и генерал-фельдмаршал Рунштедт, командующий оккупационными войсками во Франции. Старейший генерал кайзеровских времен, недавний герой разгрома англо-французских войск под Дюнкерком, уже передавал дела своему преемнику, когда из Берлина пришла директива — провести в Сен-Жермене штабные учения командующих армиями и корпусами, убывающих на новый театр военных действий.

На штабные занятия прилетел в Сен-Жермен и начальник генерального штаба Гальдер, его заместитель — первый обер-квартирмейстер фон Паулюс, а также начальник разведки сухопутных войск Типпельскирх… Репетиции предстоящих боевых действий придавали большое значение.

В зале совещаний, среди штабных карт с непривычными русскими надписями, полковники и генералы решали стратегические задачи. На картах-простынях, развешанных по стенам, разложенных на широких столах, хвостатые синие стрелы хищно устремлялись на восток, суля успех предстоящей кампании.

Вводную задачу ставил Гальдер. Докладывал поэтапно. Исходные позиции… «День Д», начало наступления… Десятый день… Двадцатый… Сорокового дня операция «Барбаросса» не имела — к этому сроку шестинедельная кампания на Востоке должна закончиться.

Так мыслился восточный поход по штабным картам… По картам!

Свое выступление Гальдер закончил ободряющими словами:

— Русский колосс — как свиной пузырь, его нужно только проткнуть, чтобы он лопнул…

Настроение в аудитории было приподнятое. И все же что-то затаенно-невысказанное теснило сердца многих. Необъятные, таинственно-жуткие просторы России вызывали тревогу. Никому не хотелось покидать Францию, где жилось так вольготно… Теперь надо снова отказаться от плодов добытой победы, снова погрузиться в неудобства, опасности и лишения походной жизни… Да и не только это. Тревожила неясность обстановки на Востоке. Какими силами располагают русские?

Об этом на разборе проведенной военной игры говорил Паулюс. Но и он не смог внести ясность. Первый обер-квартирмейстер генерального штаба, принимавший участие в подготовке плана «Барбаросса», пространно цитировал Гитлера, повторял его слова, произнесенные на секретнейших заседаниях в Берхтесгадене, в имперской канцелярии. Теперь об этом можно было уже говорить:

«Поход в Россию опасности для нас не представляет, ее силы имеют низкую боеспособность…»

«Через три недели после «Дня Д» мы будем в Петербурге…»

«Если противника решительно и правильно атаковать, мы его разобьем быстрее, чем может предполагать весь мир…»

«Просторы России нас не беспокоят, по Европе мы прошли уже не меньше, чем предстоит пройти на Востоке…»

Паулюс взял указку и подошел к карте. Тронул сначала один, затем другой Брест…

— Это расстояние, — сказал он, — значительно больше того, что предстоит нам пройти до Москвы…

Однако все это было «свиным пузырем» Гальдера. Паулюс вступил в противоречие с самим собой, обронив фразу о том, что «силы России представляют собой большую, неизвестную величину».

Потом обер-квартирмейстер назвал цифры: сейчас русские имеют 150 дивизий; после всеобщей мобилизации они могут выставить максимум еще 59 стрелковых дивизий. В сумме это составит 209 слабо обученных, плохо вооруженных дивизий. Вот все, чем может располагать Красная Армия… Прошло всего несколько месяцев после штабных учений в Сен-Жермене. Летом сорок первого года Ставка Верховного Главнокомандования Красной Армии направила на фронт из глубины страны 324 дивизии…

На разборе штабных учений фельдмаршал Рунштедт сидел сосредоточенный, мрачный и словно бы не слушал того, что говорили прибывшие из Берлина руководители вермахта.

Когда закончилось заседание и участники его заторопились в отель «Мажестик», чтобы по старой традиции отметить свой отъезд к новому месту службы, вместе с Гальдером и Паулюсом Рунштедт прошел в свой теперь уже бывший кабинет и раздраженно сказал:

— Имейте в виду, война с Россией — бессмысленная затея!.. На мой взгляд, она не может иметь счастливого конца…

Гальдер и Паулюс испуганно оглянулись на дверь.

— Впрочем, — закончил Рунштедт, — об этом говорить уже поздно… Кости брошены на стол, и надо играть! Да поможет нам бог…

Фельдмаршал Рунштедт, один из столпов германского вермахта, был человеком трезвого ума. Резкий по натуре, он позволял себе говорить такие вещи, за которые любой другой мог не сносить головы. Это он, Рунштедт, назначенный, уже в конце войны, командующим Западным фронтом, позволил себе небезопасный разговор с Берлином. Той ночью англо-американские войска начали вторжение в Северной Франции. Второй фронт! Рунштедт позвонил и попросил соединить его с Гитлером. Фюрер спал, и дежурный адъютант Шмидт отказался его будить. Это вывело из себя Рунштедта, но адъютант был непреклонен.

К телефону подошел фельдмаршал Кейтель, ближайший военный советник фюрера. Рунштедт считал его выскочкой и подхалимом. Кейтель начал расспрашивать — какова обстановка, а под конец взволнованно спросил:

— Но что же нам теперь делать?

— Что делать?.. Заключайте мир, идиоты! И немедленно!.. Что вам еще делать?!

— Что вы сказали? — оторопев, переспросил Кейтель, но Рунштедт уже бросил трубку.

Конечно, Кейтель сообщил об этом разговоре Гитлеру, и Рунштедт был отстранен от командования Западным фронтом.

Но то было в конце войны. А сейчас война только начиналась, и Рунштедт должен был принять командование над группой армий, которой предстояло вести наступление на юге России.

2

В нескольких кварталах от королевских казарм, в мансарде старого дома, выходившего окнами в грязный и узкий, как дымоходная труба, дворик, жила семья Фрайбергов: Кетрин, Мишель и двое их сыновей. Выходцы из Данцига, они когда-то были цирковыми артистами, но вот уже сколько лет, поселившись в Амстердаме, почти не выступали в цирке и только редко-редко, по особым случаям, возвращались к старой профессии. Кетрин работала секретарем-стенографисткой в отделении ведомства Заукеля, в бюро по вербовке рабочей силы в Германию, а Мишель служил переводчиком в немецкой военно-строительной организации Тодта, занимавшейся последнее время возведением фортификаций «Атлантического вала» на севере европейского побережья.

Кетрин никогда не думала, что она станет циркачкой, до тех пор, пока не познакомилась с Мишелем — там, в Данциге, куда на летний сезон приехал бродячий цирк, выступавший под брезентовым куполом, сооруженным на скорую руку на данцигской площади. Дочь профессора теологии училась в торгово-экономической школе, и вот случайное знакомство с Мишелем…

Мишель был на несколько лет старше Кетрин. Высокий, бесстрашный и ловкий, с прекрасно развитой мускулатурой, он покорял зрителей головоломными трюками на трапециях под куполом цирка. Девчонка Кетрин влюбилась. Порывистая, своевольная, она порвала с семьей и уехала с Мишелем, когда бродячий цирк закончил гастроли в Данциге. Даже брат Генрих, инженер, всегда бывший для нее авторитетом, не смог разубедить Кетрин…

Но девочка действительно словно родилась для роли цирковой актрисы — тонкая, гибкая, с задорным выражением лица, Кетрин быстро постигла премудрости циркового искусства. А Мишель подливал масла в огонь. «Я сделаю из тебя прима-эквилибристку, ты затмишь всех», — говорил он.

Мишель оказался прав. Появились броские афиши с их именами. Ангажементы следовали один за другим. Крупнейшие цирки старались подписать с ними договор. Супруги Фрайберг исколесили всю Европу, побывали в Берлине, Гамбурге, Париже, Лондоне, Вене… И всюду им сопутствовал успех.

Когда родились дети, все стало труднее. Мишель выступал один, а Кетрин перешла на оседлый образ жизни. На арену цирка она вернулась, когда дети подросли. Теперь они выступали всей семьей. В представлениях участвовал даже трехлетний карапуз, младший из сыновей.

Семейную цирковую труппу назвали «Ольдаес», название непонятное, но броское. Коронным их номером была водная пантомима с фейерверком, каскадами брызг, подсвеченных многоцветными огнями, полетами детей над водой на невидимых нитях…

Вернулся успех, и снова начались кочевья по европейским столицам. Из Гамбурга Фрайберги приплыли в Ленинград, переехали в Москву, побывали в Финляндии, в Швейцарии, возвратились в Амстердам, жили в Париже, и только в Германию дорога для них оставалась закрытой, там были наци.

Началась война, и люди перестали ходить в цирк.

Кетрин запомнилась последняя встреча с братом перед войной, когда они всей семьей приехали в Данциг. Гитлер уже стоял у власти. Генрих ушел в подполье и работал шофером на дальних рейсах. Для тайной встречи с сестрой он использовал маршрут, проходящий через Данциг. Вечером оставил тяжело груженную машину перед гостиницей, занял номер, а сам отправился в дом отца…

Проговорили с Кетрин до рассвета. Генрих рассказал, что он антифашист и ненавидит гитлеровскую клику, а Кетрин намекнула, что и она состоит в одной организации, но что делает — не сказала.

Потом связь с родными надолго оборвалась — ни писем, ни вестей. Европу перерезал фронт, а после разгрома Франции Кетрин не решалась поехать в Данциг.

Дома начались размолвки. Сперва мелкие, затем все большие… Совсем недавно произошел тяжелый разговор с мужем. Конечно, Мишеля можно было понять, он мучился, силясь выяснить, что же происходит с Кетрин.

Вечером, когда дети ушли спать, Мишель сказал:

— Кетрин, так больше жить нельзя… Что с тобой происходит? Может, у тебя кто-то есть?

— Нет, но может быть, — отрезала Кетрин. — Я не хочу скрывать.

— Но почему, почему?!. Пусть что угодно, только не уходи, не уходи от меня!.. Я не переживу… Я люблю тебя! — повторял Мишель.

— Ладно. Там будет видно, — ответила она, чтобы прекратить разговор. — Советую тебе снова обратиться к врачу. У тебя сдают нервы… И еще одно — дети не должны знать о наших размолвках… Завтра, не забудь, мы выступаем на вечере вместе с ребятами. Для нас это важно…

— Должны хорошо заплатить? — уже другим тоном спросил Мишель.

— Нет, мы ничего не получим… Разве только поужинаем после концерта.

Кетрин неожиданно получила предложение от амтслейтера, нацистского босса — царя и бога в учреждении, где она работала.

Вечер подготовили для штабных офицеров, в бывших королевских казармах. Их называли бывшими потому, что после капитуляции Голландии в казармах разместился штаб какой-то немецкой воинской части.

Кетрин поблагодарила за предложение. Вот если только не расхвораются дети…

Потом Кетрин еще раз подошла к амтслейтеру и сказала, что согласна — дети, слава богу, здоровы… От гонорара за выступление Кетрин отказалась.

— Я хочу сделать приятное офицерам нашего вермахта. Конечно, если это в моих силах…

Выступление удалось. Отказ от гонорара произвел благоприятное впечатление. В знак признательности все семейство Фрайбергов пригласили после концерта на ужин.

Кетрин переоделась после концерта. Ей шло фиолетовое с черным платье, красиво облегавшее фигуру, и она ловила восторженные взгляды офицеров, обращенные в ее сторону.

Фрайберги сидели в углу, откуда виден был весь ресторанный зал. Напротив, с другой стороны зала, в отдельном кабинете с раздвинутыми стеклянными дверями, расположились за табльдотом генералы с регалиями и несколько штатских. Кто они, эти высокопоставленные особы, Кетрин не знала. Ее внимание привлекал только один человек — Викто́р, как он себя называл. Он несколько раз проходил через зал, возвращался в отдельный кабинет и что-то говорил, почтительно склонившись перед одним из участников генеральского застолья. Вскоре военачальники поднялись, Викто́р проводил их и вернулся в зал. Пробираясь между столиками, он сдержанно поклонился Кетрин и подсел к офицерам, в компании которых сидела немолодая женщина в вызывающе броском наряде. Кетрин еще раньше обратила на нее внимание — когда Викто́р проходил через зал и возвращался к своим генералам, женщина неотрывно провожала его каким-то ищущим взглядом.

«Не та ли это секретарша, о которой рассказывал Викто́р…» — подумала Кетрин. Она так и не поняла, почему у нее испортилось настроение.

Подали сладкое, но Кетрин заторопилась домой, сказав, что сыновьям пора спать. Младший уже давно клевал носом.

— Здесь так накурено, — сказала она Мишелю.

С Викто́ром Кетрин познакомилась несколько месяцев назад через его сестру. Мишель совсем потерял сон, плохо себя чувствовал, и Кетрин решила показать его невропатологу. Ей порекомендовали обратиться в частную клинику мадам Валентины, куда она и отправилась, чтобы предварительно договориться о приеме.

Был конец рабочего дня. Мадам Валентину Кетрин застала уже в пальто. Высокая, светловолосая женщина с удивительно голубыми глазами, извинившись, объяснила, что сейчас ей необходимо покинуть клинику, и предложила пройти к ней домой, там они и поговорят. Это совсем рядом.

Владелица клиники жила в домике с кирпичным крыльцом в глубине парка — тут же, на территории неврологической клиники, расположенной на берегу Зюдерзее, на окраине Амстердама. Весна только приближалась, деревья стояли обнаженные, словно заштрихованные, и сквозь голые ветви просвечивали торцы домов соседней улицы.

Валентину ждал ее брат. Она представила его Кетрин. Викто́р был на голову ниже сестры и совсем не походил на нее — кареглазый брюнет с коротко подстриженной бородкой, уже располневший в свои сорок лет. Но что несомненно усиливало сходство брата и сестры — это улыбка, узкий разрез глаз и еще манера поддерживать иронически шутливый тон в разговоре друг с другом.

Валентина сбросила в прихожей пальто и цветную шаль, поправила волосы. Тугая русая коса венцом лежала на голове.

Сначала женщины разговаривали по делу, ради которого Кетрин приехала в клинику. Она рассказала, что ее тревожит состояние мужа. Валентина внимательно слушала, отвечала на вопросы Кетрин. Да, да, ее мужу, вероятно, можно будет помочь… Ничего страшного… Сначала проведем обследование. Положим на неделю-другую в клинику. Затем решим, что делать дальше… Цены умеренные, но все же это не дешево по нынешним временам…

Потом сидели втроем, говорили о разном. Брат и сестра мило пикировались, не стесняясь присутствия Кетрин. Валентина лукаво подмигнула и воскликнула:

— А знаете, моему Виктору, — она произнесла имя брата по-русски, — грозит большая опасность. Бошам, видите ли, мало оккупации Нидерландов. Теперь их женщины хотят оккупировать голландских женихов…

— Оставь, Валентина, — досадливо отмахнулся Викто́р, — о тебе я тоже могу кое-что рассказать.

— Да, да! — не унималась Валентина. — Это одна секретарша из военного управления, которая освободила Виктора из лагеря и теперь считает, что он ее собственность… Ну, ладно, ладно, — примирительно заговорила Валентина, заметив, что брат насупился и в самом деле начал сердиться. — Не буду, не буду!..

Она что-то сказала брату по-русски. Викто́р поднялся и вышел.

— Вы говорите по-русски? — спросила Кетрин.

— Ну конечно, мы же русские…

В словах Валентины скользнула едва уловимая ирония. В Амстердаме, в других городах Западной Европы жили тысячи старых русских эмигрантов, поселившихся здесь давным-давно — после революции в России.

Вернулся Викто́р. В вытянутых руках он осторожно нес кипящий самовар. Поставил его на стол. Валентина подошла к серванту, достала чайник, чашки, фарфоровую сахарницу нежно-голубого цвета с оранжевыми цветами колокольчиками и отбитой ручкой.

— Когда приходит брат, мы обязательно пьем с ним чай из самовара… Сейчас угостим вас настоящим российским чаем. Ставить самовар — обязанность Виктора. Другого он ничего не умеет. Это наши реликвии — самовар и сахарница с отбитой ручкой. Из приданого матери. Все, что осталось у нас от России…

— А твоя коса? — усмехнулся Викто́р.

— Да, и коса!.. Моя русская гордость! — Валентина одним движением руки вытянула шпильки, и пышная коса упала на грудь. Взмахом головы откинула ее за плечи. — Разве плохо?..

Из квартиры Валентины вышли вместе. Викто́р проводил Кетрин до трамвайной остановки. Кетрин возвращалась домой с таким ощущением, будто она давным-давно знала Викто́ра и Валентину… Только два обстоятельства Кетрин не могла уяснить: пусть шутливо, но в разговоре Валентина назвала себя русской монархисткой, а Викто́р сидел в лагере, в котором содержали интернированных добровольцев, воевавших в республиканской Испании… Непонятно!

Кетрин стала часто бывать у Валентины. Мишеля положили в клинику, и Кетрин каждую субботу, приезжая к нему, заходила к Валентине. И всегда в этот день приходил Викто́р. Кетрин все больше узнавала об их жизни… Осколок российской эмиграции! Но от прежнего у них остались не только реликвии. Отец — военный инженер — в первую войну работал представителем по закупке оружия для царской армии. Он так и остался в Европе после того, как в России произошла революция. Умер он много лет назад, успев дать детям хорошее образование. Валентина стала врачом-невропатологом, а Викто́р пошел по стопам отца — инженером.

Не зная России, почти не помня ее, брат и сестра тянулись к далекой родине, считали себя ее патриотами, преклонялись перед декабристами, но не принимали свершившейся революции — сказывалось неведение, разноперое окружение русских эмигрантов. Но жизнь вносила свои поправки.

Ощутимый поворот в мыслях сестры и брата произошел в начале испанской войны. Вспомнились Байрон, Гарибальди, их самоотверженный порыв, жертвенность, борьба за справедливость. Викто́р уехал добровольцем в Испанию, сражался под Гвадарамой, был ранен, его эвакуировали. Сестра выходила его, поставила на ноги.

В лагерь его засадили сразу же, как только началась война с Германией. Тогда без разбора сажали всех иностранцев. Лагерь наспех оборудовали недалеко от Амстердама. После вторжения гитлеровских войск и капитуляции лагерь передали немцам. Многих заключенных увезли в гестапо, других оставили, в том числе и Викто́ра. Никто не знал, что интернированный иностранец воевал на стороне испанских республиканцев. А вторая мировая война началась через три месяца после поражения испанской республики. Пойди разберись в этой суматохе, кто где воевал! Принцип был один — раз иностранец, в лагерь для интернированных…

Потом в лагерь приехала комиссия во главе с германским инженер-полковником Германом Кранцем. Оккупанты отбирали людей на разные работы. Викто́р знал немецкий язык. Он понравился полковнику, стал работать у него переводчиком и вместе с ним уехал в Амстердам.

Секретарем этой самой комиссии была некая Милда Шольц. Женщина в годах, незамужняя, и потому все называли ее фрейлейн. Секретарша молодилась, скрывала свой возраст, и вот она-то безответно влюбилась в Викто́ра.

Милда работала секретаршей в консульстве, а в последнее время перешла в штаб оккупационных войск, помогло то, что она была племянницей генерала Штумпа, коменданта амстердамского гарнизона.

Вот что узнала о своих новых знакомых бывшая цирковая актриса Кетрин, занимавшая теперь скромную должность стенографистки ведомства по вербовке рабочей силы в Германию.

После концерта в казармах, где выступала Кетрин, у нее произошел важный разговор с Викто́ром. Он позвонил Кетрин на работу и сказал, что очень нужно встретиться. Может быть, у Кетрин найдется часок свободного времени.

Сидели в кафе. Викто́р восторженно отзывался о концерте.

— Я и не подозревал у вас таких талантов, Кетрин!

— Вы не можете без иронии? — возразила она. — Я уже заметила вашу манеру и только поэтому не обижаюсь…

— Нет, нет, что вы?! Говорю серьезно, вы были великолепны! Всем доставили удовольствие, тем более в такой день…

— Спасибо! Но чем же знаменателен был вчерашний день?..

— Ну как же! Офицеры собирались на прощальный ужин перед отъездом. Разве вы не знали? — Викто́р понизил голос: — Отправляются на восток, ближе к советской границе. Там что-то назревает. Боши никогда не перебрасывают войска просто так, от нечего делать.

— Что же это может быть?

— Не знаю… Может быть, война с Россией… Это будет ужасно! Я ничего не могу сделать… А я-то — русский!

Викто́р говорил шепотом, склонившись через столик к Кетрин.

Дальше разговор не клеился. Кетрин отвечала рассеянно, пытаясь унять охватившее ее волнение.

Встреча с Амиго предстояла на следующий день. Она едва дождалась часа встречи. Амиго ждал ее у картинной галереи и пошел за ней следом по бульвару, наблюдая боковым зрением, не следит ли кто за Кетрин. Нагнал и спросил:

— Какие новости?

Она торопливо рассказала о разговоре с Викто́ром. Амиго спросил:

— Кто этот русский, можно ему доверять?

— Пожалуй, да…

— Хорошо… Сообщу Майстеру. Что делать дальше, скажу при следующей встрече… Не забудь — у входа в кино, в шесть вечера… Будь осторожна…

Амиго прошел вперед и затерялся в толпе пешеходов.

При следующей встрече Амиго сказал ей:

— Поинтересуйся-ка своим «испанцем»: может, он станет с нами работать.

— Почему это — мой! — вспыхнула Кетрин.

— Просто к слову… Но прежде мы должны кое-что выяснить. Спроси-ка, где он воевал в Испании. Может, однополчанин… Так сказал Майстер.

Прошло еще немало времени, прежде чем Амиго передал окончательное «добро» — действуй!

К тому времени Мишель уехал лечиться в санаторий, Кетрин продолжала встречаться с Викто́ром, но теперь она редко бывала у Валентины. Обычно сидели где-то в парке на уединенных скамейках либо прогуливались по берегу Амстеля, там, где река впадает в Зюдерзее.

В тот вечер Викто́р как-то сам навел разговор на нужную ей тему. Он рассказал Кетрин, что знакомый немецкий полковник предложил ему поехать в Германию. Есть должность инженера в фирме Хеншеля в Касселе.

— Как вы думаете, Кетрин, стоит мне принять такое предложение?

— Не знаю, Викто́р… Может быть, и не стоит. Здесь вы сможете принести куда бо́льшую пользу.

— Кому?

— Людям, которые ведут борьбу с германскими оккупантами…

— А где их найти? Я готов, но как это сделать?.. Кто они, эти люди?

— Хотя бы я… — улыбнулась Кетрин.

Викто́р удивленно вскинул брови:

— Вы, Кетрин?! Вот это открытие! — Викто́р схватил ее за плечи. — Да вы молодец, просто молодец, Кетрин! Что же я должен делать?

— Прежде всего, отпустите меня… Меня просили сказать, — конечно, если вы согласны, — что вы можете принять участие в борьбе с нацистами.

— Что же я должен делать? — повторил Викто́р.

— Этого я не знаю, — призналась Кетрин. — Я познакомлю вас с человеком, который тоже воевал в Испании…

Потом была встреча втроем. Мужчины разгуливали по дорожкам парка, Кетрин в отдалении шла следом, готовая, в случае чего, подать сигнал об опасности.

Мужчины подождали Кетрин, некоторое время шли молча. Глаза Викто́ра сияли.

— Итак — но пасаран!..

— Посаремос! — в тон ему ответил по-испански Амиго… — Мы победим!..

Оказалось, что они одновременно дрались под Гвадалахарой, только в разных батальонах… Викто́р сам предложил, что, по его мнению, он мог бы для начала сделать. У него есть знакомый инженер Герман Кранц, с ним можно встретиться. Кранц вернулся из Польши, обещал рассказать много интересного.

Амиго согласился. «Содержание беседы передадите через Кетрин», — добавил он.

Инженер Кранц из военно-строительного управления выезжал в служебные командировки и каждый раз, так уж повелось, возвращаясь, приглашал приятелей в ресторан. Обычно собирались немецкие офицеры амстердамского гарнизона. Викто́р не раз бывал в этой компании.

На этот раз собрались в отеле «Роял», что стоит в центре города на Дамраке — длинном проспекте, широком, как поле аэродрома. Предупредительный метрдотель провел компанию через общий зал в отдельный кабинет с тяжелыми портьерами на дверях и высоких окнах, чтобы посторонние шумы не мешали гостям в застольной беседе.

Викто́р и Герман Кранц сидели рядом. Горели свечи. Ужин был сервирован на французский манер, как в старое, довоенное время. Сначала подали устрицы, их запивали сухим и терпким пуйи, таким холодным, что ломило зубы. Викто́р посвящал полковника в особенности французской кухни, рассказывал о разнообразных соусах, тонкостях всевозможных вин, «технологии» изысканных блюд. Герман Кранц слушал внимательно, хотя предпочитал более грубую немецкую пищу, а напитки более крепкие.

Нежно-розовую форель сменил фаршированный омар, доставленный с южного побережья. Он хранил запах моря… И коньяки были отменные. Пили, как принято, из пузатых фужеров с узкими горлышками, согревая стекло ладонями рук и вдыхая пьянящий аромат.

Викто́р наклонился к захмелевшему Кранцу:

— Послушай, Герман, я давно хотел тебя спросить, откуда такое изобилие?

— Какое нам с тобой дело!.. Платят туземцы, — инженер презрительно скривил губы, — голландцы… А мы их оккупанты, хозяева… Остальное тебе понятно… В Германии сейчас не то — карточки…

Когда гости насытились, Кранц наклонился к Викто́ру:

— А я опять ездил на Буг… Там скоро начнутся, скажу тебе, такие горячие дела…

— Война, что ли?.. Ерунда! Пугают только друг друга, — отмахнулся Викто́р. — Смотри, уронишь омара!..

— Не веришь? — не отступал Кранц.

— Да чепуха! Ничего там не будет…

— Хочешь пари? На корзину шампанского… Если там ничего не начнется до конца мая — я плачу!.. Хочешь?

— Давай!

Ударили по рукам. Кранц воскликнул:

— Господа, будьте свидетелями! Мы поспорили с Викто́ром на корзину шампанского. Я утверждаю, что…

— Не нужно, — остановил его Викто́р, — о таких делах громко не говорят.

— Молодец, Викто́р, — заплетающимся языком бормотал Кранц, — умеешь хранить тайны.

О разговоре с немецким инженер-полковником Викто́р рассказал Кетрин, она передала Амиго. Но сообщение требовало дополнительной проверки. Сторожевые заставы, возникшие вокруг нацистской Германии, уже действовали внутри рейха. Бойцы невидимого фронта, группы движения Сопротивления были осведомлены о перевозках по железным дорогам. Тайные посты, раскинутые на узловых станциях и глухих полустанках, пристально следили за германскими поездами. Наблюдения подтверждали — на Восток каждый день уходят эшелоны с войсками и техникой. Вывод один: германские войска сосредоточиваются на Востоке.

В середине июня Викто́р снова встретил Кранца. Шутливо спросил его:

— Ну как? Когда будем пить шампанское?

— Ты считаешь, что я проиграл?

— А как же! Май прошел, войны нет…

— Это верно. Но она просто отложена. Война будет! Готов снова держать пари. Могу удвоить ставку. Разопьем через месяц…

Двадцать первого июня 1941 года Амиго выехал из Амстердама в небольшой городок на юге страны с заданием срочно встретиться с доверенным человеком. Дело было необычайной срочности. При себе — ни одного клочка бумаги, ни единой строчки — все в голове. Амиго под видом крестьянина-винодела возвращался будто бы домой с двумя порожними бутылями-плетенками и дорожной кошелкой.

Бросив вещи в багажной камере, Амиго явился к доверенному человеку. Едва поздоровавшись, взволнованно сказал:

— Прошу срочно передать сообщение — сегодня ночью с рассветом Германия нападет на Советский Союз… Разрешите написать донесение.

— Откуда такие данные?

— Из штаба оккупационных войск.

Донесение было коротким: «Вермахт нападет на Россию этой ночью». Собеседник Амиго засомневался:

— Я передам, но под вашу ответственность… Приму без проверки. За достоверность отвечаете вы…

— К сожалению, все это достоверно…

…Амиго был измотан дорогой, взволнован надвигающимися событиями и едва стоял на ногах. Ночевать пошел в гостиницу. Попросил разбудить его пораньше, чтобы не опоздать к поезду.

Утром его разбудил голос хозяина.

— Господин, господин! — возбужденно кричал он. — Вам пора вставать. Послушайте, что передает радио… Они воюют с Россией!..

— Кто? — Амиго вскочил с постели.

— Боши!.. Я говорю — боши напали на Россию. Сегодня ночью…

3

Все последние месяцы, начиная с майского наступления германских войск на Западе, Ильза вела столь напряженную работу, что не оставалось времени ни для сна, ни для отдыха. Она осунулась, похудела, начинали сдавать нервы. А тут еще эти налеты английских бомбардировщиков… Авиационное наступление англичан нарастало из месяца в месяц. В городе то там, то здесь появлялись все новые руины… Как часто приходилось Ильзе проводить бессонные ночи в бомбоубежищах, а утром с больной головой начинать трудовой день. И ее болезнь… Острые приступы, разрывавшие тело, посещали все чаще. Но Ильза держалась, и никто из окружавших не замечал, какого напряжения воли стоило ей выглядеть спокойной, общительной и веселой.

Только в одном из писем, адресованных Курту Вольфгангу, прорывается несколько фраз о ее физическом состоянии.

«В начале декабря я заболела… — писала она. — Я делаю последние усилия и работаю. Если бы я не была женщиной, вы могли бы получать от меня значительно больше того, что я выполняю сейчас.

У меня началась ангина, тяжелая и противная, которая закончилась тем, что началось кровотечение в почках. Врач, к которому я обратилась, пришел к выводу, что это результат простого истощения, которое можно вылечить отдыхом.

Ничто так не истощает, как такое кровотечение. Иногда мне становится страшно. Я боюсь, что это может иметь самые невиданные последствия для нашей работы. Может быть, меня подводят расшатавшиеся нервы, но все же эти месяцы я храбро переносила ужасные боли…»

Дальше она писала, что с первого января вынуждена оставить службу в министерстве иностранных дел. Пришел новый руководитель отдела и притащил за собой других сотрудников, и ее уволили. Пришлось стать на учет на бирже труда. Это значит, что в любой момент ее могут заслать куда угодно… Что касается Арийца, то у него дела идут хорошо, он получил назначение в отдел пропаганды — в один из секретнейших отделов министерства иностранных дел.

Как всегда, в письме перемежалось личное с делами, которыми была поглощена Ильза:

«В среду приезжал в Берлин «X», встречался с Клейстом. Есть важные новости. О них сообщаю отдельно».

Клейст — это фельдмаршал.

«Я все не могу закончить письма, мне еще так много хочется рассказать тебе, милый, — писала она. — Если я тебя встречу, буду рассказывать столько, что ты устанешь слушать… А может, ничего не скажу… Так бывает.

Я только чуточку сержусь на тебя за то, что так мало мне пишешь о том, чем ты сейчас живешь. От всего сердца приветствую тебя и все, что тебя окружает, и всех, кого ты видишь. Сердце мое постоянно находится там. Твоя…»

Там — это в Стране Советов, куда Ильза непрестанно уносилась в своих мыслях.

Ильза не жаловалась, ее тревожило лишь то, что она может выйти из строя. Но в Центре тоже были обеспокоены состоянием Альты.

Григорий Николаевич Беликов работал теперь в Москве, занимался прежде всего фашистской Германией — наиболее вероятным противником. На службе он ходил в военной форме. С Куртом Вольфгангом встречались теперь гораздо чаще — то в служебном кабинете, то после работы в квартире Беликовых, около Киевского вокзала. Такие вечера они называли «планерками». Грета, уложив детей, присоединялась к мужчинам, варила кофе, гасила верхний свет, и они втроем коротали время за неторопливой беседой. И каждый раз разговор возвращался к Ильзе. Но Вольфганг даже от друзей таил возникавшую грусть, отдаваясь воспоминаниям о прошлом. И еще его тревожило состояние Ильзы, болезнь, о которой она сдержанно писала в письмах.

— Подожди, Курт, — сказал как-то Григорий. — Попробуем выяснить, что можно сделать…

Поручили уточнить, выяснить, в чем нуждается разведчица, каково ее состояние.

Человек, посланный к Альте для связи, передал в Центр:

«Состояние Альты тяжелое. Дом, в котором она живет, частично разрушен бомбой. Одевается плохо, постоянно дрожит от холода. Ее здоровье настолько пошатнулось, что, по заключению врачей, она вообще не должна работать в течение зимы. Ей необходимо выехать на лечение в Карлсбад… Принимаем меры через наших людей побыстрее устроить ее на работу. Формально Альте необходимо создать материальную базу, чтобы расходы ее не вызывали подозрений. Иначе она не сможет ни поехать лечиться, ни тепло одеваться».

Ильзе Штёбе предложили, почти приказали лечиться… Она уехала в Карлсбад, но вскоре вернулась обратно. Началось обострение запущенной болезни, и врачи запретили продолжать предписанный ей курс лечения.

О своей поездке Альта писала Вольфгангу:

«Ты спрашиваешь о Праге, о городе, в который ты влюблен. Прага затемнена в прямом и переносном смысле слова. Она выглядит, как опустевший дом, как кулисы театра, за которыми идет скрытая жизнь. Старинные здания, городские ворота и башни продолжают еще стоять. Многие переулки не получили немецких названий, но все идет к этому… Влтава плещется под фермами Карлова места, а пражский Град возвышается над городом восклицательным знаком, точкой над «i». Правда, над Градом висят чужие флаги, но издали их не видно, можно и не догадаться. Но то, что о чужих флагах знают, легко прочитать на лицах пражан. Ветер разносит по улицам через громкоговорители обрывки немецких фраз: «Приказ… распоряжение… циркуляр…» Ветер вызывает на глазах слезы. Ветер или бесправие чехов? Прага без света. Сегодня здесь молчание. Нужно молчать…»

Ильза продолжала работать. Неимоверными усилиями преодолевала боль. Пила лекарства, но они мало ей помогали. Временами едва поднималась с постели после ночного приступа. А опасная работа требовала напряжения всех сил. Каждая фраза, оброненная случайно в разговоре с людьми, причастными к государственным тайнам, требовала тончайшего анализа, перепроверки, накопления дополнительных сведений, прежде чем можно было отправить по назначению добытую информацию.

Успехи Гитлера во Франции вскружили ему голову. Германия жила в сладком угаре достигнутых побед. «Фюрер все может! Он достигнет всего!» И этот угар делал людей болтливыми.

В первые дни наступления на Западе один из сотрудников военно-инженерного управления бросил фразу о Брюгге — оттуда можно обстрелять Лондон, Значит, у немцев появилось новое оружие… Альта своевременно сообщила об этом. Но слова, неосторожно брошенные военным инженером, привели к новым открытиям, — на острове Пенемюнде существуют подземные заводы, лаборатории, занятые изготовлением сверхдальних снарядов. От Брюгге до Лондона — 240 километров; следовательно, такова минимальная дальность секретного артиллерийского оружия…

Тогда же Ариец сказал:

— Наш ефрейтор закусил удила… Если бы в Бельгии или во Франции этот маньяк столкнулся с настоящим сопротивлением, он не задумываясь применил бы газовые бомбы.

— Не может быть! — воскликнула Ильза, подзадоривая дипломата. — Ведь применение газов запрещено международной конвенцией.

— Не будьте наивны, Ильза!.. В один прекрасный день Геббельс раструбит по всему миру, будто бы англичане или французы сами сбросили над Германией газовые бомбы. Вот и все! Они вынудили фюрера ответить тем же… Старый шулерский прием. Кто станет проверять вымысел Геббельса? Наши военные склады забиты химическими бомбами. Мне говорили об этом сведущие люди…

И снова проверка, снова поиск данных, подтверждающих информацию.

Книжный киоск у Бранденбургских ворот, превращенный в «почтовый ящик», действовал надежно и безотказно. Информация Ильзы Штёбе порой приходила в Москву на второй, третий день…

В это тяжелое для Ильзы время ее разведывательная работа приобрела наиболее широкий размах. С помощью своих друзей ей удалось найти новую службу — она стала заведовать рекламным бюро парфюмерной фирмы в Дрездене. Теперь у нее даже стало больше свободного времени… Она могла ездить по стране, бывала несколько раз за границей: в Бельгии, во Франции, в Италии… Но Ильза с тревогой замечала, что здоровье ее с каждым днем ухудшается.

Альта редко выходила на прямую связь с людьми, которые также работали в подполье. Она не встречала их неделями, иногда месяцами и все же постоянно ощущала поддержку, крепкие руки друзей, работавших где-то рядом. Это придавало ей новые силы. В день своего рождения, 23 декабря, Ильза, как обычно, спустилась в подъезд за почтой. С тихой грустью подумала: сколько поздравлений бывало в прошлые годы. Кто-то вспомнит ее теперь… Ильза открыла ключиком почтовый ящик. Среди газет лежал небольшой сверток, скорее пакетик. Ни адреса, ни почтового штемпеля. Она торопливо раскрыла его и задохнулась, зарделась от счастья! В пакетике лежали три свежие гвоздики… Кто-то помнил о ней. Конечно, это Курт! Только он знал и помнил день ее рождения… Как, через кого смог он прислать эту весточку любви и внимания? На душе стало празднично.

А события становились все более грозными.

Полковник Хойзингер из оперативного отдела генерального штаба в присутствии фельдмаршала Кейтеля докладывал Гитлеру о плане «Барбаросса». Совещались вшестером, чтобы гарантировать сохранение тайны.

В кабинете Гитлера были еще командующий сухопутными войсками Браухич, его начальник штаба Гальдер и военный советник фюрера Иодль. Гитлер одобрил план, приказав сделать только некоторые дополнения. 18 декабря 1940 года план «Барбаросса» был утвержден. Под документом, составлявшим государственную тайну империи, стояли подписи Адольфа Гитлера и фельдмаршала Кейтеля. Гитлер собственноручно дописал распоряжение к плану — «Директиву по дезинформации противника». Суть его сводилась к тому, чтобы сохранить впечатление, будто подготовка к высадке в Англии продолжается, и инсценировать стратегическое развертывание сил для операции «Барбаросса» в виде «величайшего в истории войн дезинформационного маневра с целью отвлечь внимание от последних приготовлений к вторжению в Англию».

Но гитлеровцам не удалось скрыть своих планов. Архивы сохранили до наших дней сообщения мужественных разведчиков, которые предостерегали нашу страну об опасности. Среди этих донесений есть много информации, поступившей из Берлина за подписью «Альта».

В конце февраля 1941 года Ильза Штёбе писала:

«Подготовка к войне против Советского Союза зашла далеко. Руководящие круги, как и прежде, придерживаются точки зрения, что война с Россией начнется еще в этом году. Формируются три армейские группы под командованием фельдмаршала Бока, Рунштедта и фон Лееба. Армейская группа «Кенигсберг» будет наступать в направлении Ленинграда. Армейская группа «Варшава» — в направлении на Москву. Армейская группа «Познань» — в направлении на Киев. Сроком наступления необходимо считать 20 мая. Запланировано колоссальное сражение в районе Пинских болот с участием 120 дивизий с немецкой стороны. Уже построены бронепоезда применительно к русской железнодорожной колее».

В первые дни марта Альта сообщила дополнительные сведения о подготовке к войне.

«Имеются, — передавала она, — и другие факты, говорящие о том, что выступление против России состоится в ближайшем будущем. Называют сроки 15 мая — 15 июня. Утверждают, что в генерал-губернаторстве, в Польше, сосредоточено 120 дивизий… Ариец указывает, что о предстоящем выступлении против СССР ему передавали те же самые лица, которые в начале 1940 года говорили о готовившемся выступлении против Голландии и Бельгии…

В военных кругах возникает тревога — не замечают ли русские, что на них готовится нападение, не собираются ли они упредить германские удары. Сосредоточение советских войск на границе у некоторых военных вызывает удовлетворение. Они считают, что русская армия не сможет быстро отступить в глубину своей территории, «и германскому командованию удастся осуществить против нее современные Канны».

В апреле Альта вновь подтвердила свою информацию о назревающих военных событиях. Она передала в Москву, что прежние сроки нападения только откладываются в связи с военными действиями на Балканах.

Курту Вольфгангу она писала отдельно:

«Тяжело наблюдать всю подготовку к назревающему конфликту. Держите глаза открытыми и не обманывайте себя…»

Последнюю фразу она подчеркнула жирной чертой.

Спустя несколько дней Альта послала в Москву донесение о новой встрече с Рудольфом фон Шелиа.

Как всегда, сведения Рудольфа фон Шелиа были точны. Все его прогнозы были верны: 30 апреля в ставке германского верховного командования установили дату нападения на Советскую Россию — 22 июня 1941 года. Конечно, Ильза Штёбе не могла знать точную дату начала войны, но все говорило о том, что «день Д» неотвратимо приближается.

Седьмого июня Ильза Штёбе передала из Берлина:

«Вопрос о России стоит здесь в центре внимания. Гитлер лично приказал Гиммлеру установить, кто распространяет слухи о войне с Россией. Такие слухи все чаще просачиваются отовсюду… На восток, как и раньше, ежедневно уходят до пятидесяти эшелонов с войсками и военными грузами… Генералы опасаются затруднений в снабжении горючим, так как война с Россией потребует ежедневной отгрузки 24 составов горючего. В распоряжении военных пока может быть только шестнадцать составов. Возникает опасение, что танковые войска не смогут пройти дальше Киева… Никто из информированных людей не сомневается, что военные действия против России будут предприняты. Альта».

И, наконец, 16 июня, за шесть дней до нападения, Ильза передала еще одно шифрованное сообщение:

«В штабе верховного командования вооруженных сил Германии упорно циркулируют слухи о выступлении против Союза в ближайшие дни — 22—25 июня».

4

Шандор Радо продолжал оставаться в тени. Сохраняя законы конспирации, он выходил на связь даже с членами своей группы только в случаях крайней необходимости. Иных Шандор просто никогда не видел, но знал, чего можно ждать от каждого, на что способен тот или иной подпольщик. Для большинства своих людей он оставался неизвестным Альбертом, а псевдонимом Дора пользовался только в переписке с Центром.

Прошло около года с тех пор, как Радо вел самостоятельную работу в Швейцарии. Но за это время Шандор так и не встречался еще с радистом Джимом. Знакомство с ним произошло только после отъезда Сони из Швейцарии.

Сидели в кафе. По-английски Соня говорила свободно, но с акцентом. Она дала Джиму задание — поехать в Мюнхен, жить там в качестве туриста, изучать немецкий язык. Вручила ему деньги, назначила встречу через три месяца в Лозанне, по сигналу, который он получит почтой.

В это время шла дополнительная проверка Джима. В назначенное время он вернулся в Швейцарию, поселился в Монтрё вместе с приятелем Биллем, которого знал раньше по Интернациональной бригаде.

Втроем — Соня тоже жила в Монтрё — они уходили в горы, где Соня обучала их радиоделу. К весне следующего года Джим хорошо освоил новую профессию и стал обучать этому же делу супругов Хаммель. Он поселился в Женеве под видом зажиточного англичанина, застрявшего в Швейцарии из-за войны.

До самого отъезда Соня помогала обучать будущих радистов, в квартиру Хаммелей перевезли передатчик, и Соня отсюда поддерживала связь с Москвой. К тому времени Эдмон Хаммель собрал новый, более мощный передатчик, который давал устойчивую связь с Центром. Работать на нем стали Хаммели, а Джим, по распоряжению Шандора, переселился в Лозанну. Теперь у Шандора Радо были два передатчика, шифры, расписание связи — все, что требовалось для бесперебойной работы с Москвой.

Шел тысяча девятьсот сорок первый год. Весной Шандор поехал в Лозанну, чтобы познакомиться с радистом Джимом, посмотреть, как он обосновался на новом месте.

Радист Джим поселился на улице Шмен Долонжере на верхнем этаже высокого дома, в маленькой квартире, расположенной в конце длинного коридора. Осмотром жилья радиста Шандор остался доволен. Здесь все было предусмотрено. Длинный коридор имел свое значение: незваные гости не могли внезапно и незаметно подойти к входной двери. Здесь каждый шаг гулко разносился под сводами коридора. Плотная двойная дверь на крепком засове надежно охраняла от вторжения полиции — даже если ее станут ломать, радист успеет сжечь, уничтожить опасные документы.

Джим был предупрежден о встрече, тем не менее дверь не открыл, пока не услышал слов пароля. Загремел засов, радист пропустил Шандора и тотчас снова заперся. Так они познакомились. Первый разговор был недолгий: условились о явках, о передаче радиограмм, предназначенных для Москвы. Радиограммы будет доставлять Ольга Хаммель либо другая подпольщица — Мария. Кто она, откуда, Шандор не сказал. Джим так никогда и не узнал, что разговор шел о Елене — жене Радо.

Прошло пять долгих лет кропотливой работы, и теперь Шандор с удовольствием думал, что его группа может выполнять задания Центра даже в самых сложных условиях. В распоряжении Радо были две радиостанции, три подготовленных радиста, были люди, которые могли доставлять нужную информацию о противнике. Становилось все более ясным, что противником России будет фашистская Германия. Следовало только установить, когда Гитлер намерен напасть на Россию…

В апреле Радо получил новые тревожные сведения из Германии. Их передал швейцарский офицер генерального штаба под псевдонимом «Луиза». Той же ночью Шандор отправил сообщение в Москву:

«6 апреля 1941 года. Директору от Луизы. Германские войска, расположенные ранее на швейцарской границе, переброшены на юго-восток к границам Советского Союза. Дора».

Из Центра требовали все новую информацию о военных планах Гитлера.

В конце мая, на очередной встрече, Пакбо передал Шандору информацию с указанием даты нападения Германии на Советский Союз. «Они нападут на рассвете двадцать второго июня…» — прочитал Шандор Радо.

— Откуда эта информация? — тревожно спросил он.

— В Международном бюро труда работает переводчиком Христиан Тейлор, эмигрант из Германии, — ответил Пакбо. — Юрист по образованию, антифашист. Я его давно знаю по службе. Оставляет впечатление серьезного человека. У него сохранились связи с Берлином.

— С кем именно? — допытывался Шандор. — Ты представляешь себе, что значит такое сообщение! Центр должен знать точно, от кого исходит эта информация.

— Тейлор отказался назвать источник… Утверждает, что это сообщение у него не вызывает сомнений.

— Хорошо, — в раздумье согласился Радо. — Передадим в Центр, но укажем, что источник неизвестен.

Информация ушла в Москву. В глубине души Шандору хотелось думать, что сообщение не подтвердится. Но сообщение Тейлора подтвердилось.

В воскресенье утром Шандора разбудила взволнованная Елена.

— Слушай, слушай! — голос ее срывался. — Началась война!..

Дверь в спальню была распахнута. Германская станция передавала выступление Гитлера.

В ту ночь Шандор Радо отправил в Москву радиограмму от имени своей группы:

«Директору от Доры. В этот исторический час с неизменной верностью, с удвоенной энергией будем стоять на передовом посту!»

5

Еще в марте сорокового года от Альты пришла в Центр коротенькая шифровка — в несколько строк:

«Икс получил назначение в посольство, приказ о его выезде в Москву подписан. Должен прибыть туда десятого апреля. Пароль и номер телефона ему переданы. Будет звонить между 14 и 14.30 дня. Назовет себя — господином Шмидтом. На встречу придет в темно-сером пальто с книгой в руках, в которую будет заложена газета, датированная десятым марта. Альта».

Он так и остался Иксом — неизвестным человеком, начинавшим работать в германском посольстве в Москве в Леонтьевском переулке. Нацист, успешно продвигавшийся по службе, Икс с помощью Альты, через Рудольфа фон Шелиа получил назначение в Москву.

В немецком посольстве Икс занимал ординарную должность, но по роду своей работы соприкасался с перепиской германского посла в Москве графа фон Шуленбурга. Он поступил в Москве в подчинение Курта Вольфганга, который по заданию Центра должен был поддерживать с ним постоянную связь. Дальше эта связь шла к Григорию Беликову.

Икс позвонил по телефону в назначенный час и через три дня приехал на станцию метро «Аэропорт». Он вышел из головного вагона поезда и уселся на деревянной скамье, положив на колени книгу с торчащей из нее газетой… Прошло несколько минут. Икс рассеянно глядел на пассажиров, толпами выходивших из голубых вагонов, На белые стены, словно испещренные расходящимися лучами прожекторов. Он ждал… Рядом с ним сел на скамью худощавый человек, произнес условленные слова пароля. Икс ответил, и они поднялись наверх, на бульвар, только что освободившийся от снега, и пошли назад, в сторону Белорусского вокзала… Был вечер, на улицах неярко светили фонари, и лица двух пешеходов, шагавших по сырому асфальту, оставались в тени… На мосту у вокзала они расстались.

С тех пор Курт Вольфганг регулярно, правда не часто, встречался с Иксом.

Через несколько месяцев после первой их встречи Икс передал Курту первую информацию. Потом сообщения стали поступать чаще… Весной сорок первого года Икс передал, что граф фон Шуленбург ездил в Берлин и встречался там с Гитлером. Посол заговорил об опасности, которая угрожает Германии в случае войны с Советским Союзом, Гитлер, не дослушав фон Шуленбурга, бросил фразу: «Я не собираюсь воевать с Россией…»

Война началась… В то утро германский посол в Москве граф фон Шуленбург явился в Наркомат иностранных дел на Кузнецкий мост. Предварительно позвонил по телефону, сообщил, что ему безотлагательно надо встретиться с господином Молотовым. Посол фон Шуленбург был подавлен выпавшей ему миссией и, не глядя в глаза, сказал:

— Я выполняю приказание моего правительства… С сегодняшнего дня Германия считает себя в состоянии войны с Советской Россией…

А на западных границах уже несколько часов бушевала война. Германская авиация бомбила советские города…

ГЛАВА ВТОРАЯ

БЕРЛИН, 1941 ГОД…

1

Станция радиоперехвата функ-абвера располагалась в Кранце, на окраине глухого поселка близ Гамбурга. Окна аппаратной были распахнуты, и отсюда, с верхнего этажа, открывался вид на широкие просторы Эльбы. Был виден низкий берег, поросший вереском, рыбачьи хижины, притулившиеся у самой воды… Вверх по Эльбе, преодолевая течение, двигалась самоходная баржа, оставляя позади себя пенистые буруны. Баржа проползла вдоль подоконника и исчезла за правым переплетом оконной рамы. Солнце давно перешло на запад, близился вечер, но июньская жара не спадала, и дежурный радист, изнемогая от духоты, сидел с расстегнутым воротом и засученными рукавами. Он лениво, одним большим пальцем ударял по ребристой поверхности верньера, вращая его то в одну, то в другую сторону, прослушивая свой диапазон. Серебристая стрелка, послушная движению пальца, скользила по шкале аппарата, и магнетический глаз то расширял, то суживал свой зеленый зрачок.

Радист знал на память расположение передающих станций и не нуждался в лежавшем перед ним техническом перечне, определяя на глаз, откуда льются радиоволны. Вот… Гамбург… Берлин… Но что за черт! На обычной волне знакомой станции вдруг зазвучали незнакомые позывные… «Пэ-Тэ-Икс… Пэ-Тэ-Икс… Пэ-Тэ-Икс…» — принял на слух радист. Затем наступила короткая пауза, и следом из эфира донеслась бойкая передача цифр.

Радист поправил наушники, торопливо нажал кнопку звукозаписи, включил пеленгационную установку. Но записать удалось только конец передачи — неизвестный передатчик быстро умолк и больше не появлялся. Дежурный сосредоточенно искал его на соседних волнах, но безрезультатно. Радиопеленгатор указывал, что передача велась откуда-то из района Берлина. Радист доложил о своих наблюдениях начальнику смены, тот его высмеял: как это может быть — в Берлине и вдруг чужой передатчик… Радист, видимо, что-то напутал.

Той же ночью, в другую смену, снова зарегистрировали работу коротковолновиков. Грубая наводка пеленгационной установки определила направление. Передачи шли из Берлина. Доложили в абвер. Но там почему-то не придали этому значения. На другой день была зафиксирована работа еще нескольких передатчиков. В эфире сквозь атмосферные разряды разносились таинственные позывные «Пэ-Тэ-Икс… Пэ-Тэ-Икс… Пэ-Тэ-Икс». Передачи шли главным образом ночью.

Теперь в управлении связи абвера, именуемом функ-абвером, ударили тревогу. На Восточном фронте четвертые сутки велись наступательные бои. Германские войска вторглись на территорию России. Может быть, с этим связана работа коротковолновых станций. Предположение вскоре переросло в уверенность — служба радиоперехвата, несомненно, обнаружила в эфире противника. Отделу дешифровки приказали срочно расшифровать перехваченные радиограммы. Но знатоки ключей, шифров и всевозможных систем тайных передач стали в тупик — группы цифр расшифровке не поддавались.

Пришлось докладывать начальству о неудаче. Но в штабе абвера у адмирала Канариса, так же как и в управлении имперской безопасности, не придали особого значения докладу. Даже если это действительно работает передатчик противника, то русским все равно ничего не поможет — судьба войны решается на фронте, а не в эфире. За две недели боевых действий германские армии заняли Ригу, Псков, Минск, перешагнули Березину, вышли к Днепру. Пройдена половина пути к Москве, война закончится через месяц. Так утверждал и предвидел генерал Гальдер, когда готовил план «Барбаросса».

Какое же значение могут иметь теперь какие-то вражеские разведчики — неизвестные «пианисты», как окрестили радистов-коротковолновиков. А может быть, это вовсе и не русские, а британские агенты? Пусть себе развлекаются…

Третьего июля начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер записал в военном дневнике:

«Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение четырнадцати дней…»

На другой день Гальдер доложил Гитлеру о ходе боевых действий на Восточном фронте и высказал свою точку зрения. Настроение было отличное. День ясный, солнечный, и листва в соседнем Тиргартене просвечивалась солнцем, как зеленые витражи в старинном храме. Гитлер одобрил доклад и заключил:

— Ну что ж, поздравляю! Русские практически проиграли войну! — Он вскочил и в радостном возбуждении зашагал по кабинету. Потом вдруг остановился, вскинул голову и самонадеянно воскликнул: — Я же говорил вам об этом!

Еще через четыре дня о положении на русском фронте Гитлеру докладывал фон Браухич, командующий сухопутными войсками. Для более точных справок, если потребует фюрер, командующий пригласил с собой начальника штаба Гальдера и обер-квартирмейстера фон Типпельскирха, руководившего разведкой в сухопутных войсках. Стояли вокруг большого стола с развернутой картой боевых действий в России. Когда Браухич закончил, Гитлер спросил у Типпельскирха:

— Что можете вы добавить к докладу командующего?

Фон Типпельскирх приблизил к глазам заготовленную справку:

— «Из 164 советских дивизий, известных германской разведке, нашими войсками уничтожено 89. Восемнадцать дивизий противника находятся на второстепенных участках фронта. Боеспособных дивизий, противостоящих нам, всего сорок шесть. По имеющимся данным, противник резервами не располагает».

— А как у нас? — спросил Гитлер, хотя он отлично знал число дивизий, действовавших на Востоке.

— Вместе с войсками союзников мы имеем двести дивизий, мой фюрер! В живой силе имеется четырехкратное превосходство, — отчеканил начальник генерального штаба Гальдер. — Точно так же по артиллерии и танкам…

Браухич добавил:

— Разрешите напомнить, мой фюрер, в развитие стратегического плана «Барбаросса» мной был подписан приказ армейской группе «Центр» — с выходом к Смоленску осуществить поворот на север для соединения с армейской группой фельдмаршала фон Лееба, имея целью уничтожение русских войск в Прибалтике… Этот маневр войска фельдмаршала фон Бока могут осуществить в ближайшие дни…

О потерях немецких войск Гитлер не спрашивал, а командующий фон Браухич и его начальник штаба Гальдер предпочли умолчать. Потери же в войсках были огромными. Русские отступали, но оказывали жестокое сопротивление.

Общий вывод был единодушен: через три недели — к началу августа — Советский Союз развалится.

Прошло еще полторы недели, Гитлер издал новую директиву войскам, в которой, однако, ничего не говорил ни о повороте на север центральной группировки фон Бока, ни о продолжении наступательных операций на Москву. Русские неожиданно усилили сопротивление.

Откуда у них могли взяться резервы? — недоумевал начальник разведывательного управления фон Типпельскирх. Фельдмаршал фон Бок слал панические телеграммы, звонил по телефону, требовал подкреплений.

Тогда Гитлер решил выехать в ставку фон Бока в Борисов, чтобы выяснить обстановку на месте. Его сопровождали генерал-фельдмаршал Кейтель и военный советник Иодль. Главный штаб сухопутных войск представлял полковник Хойзингер, начальник оперативного управления. Ни Браухич, ни Гальдер выехать в Борисов не могли, обстановка на фронте осложнилась, и не следовало оставлять войска без руководства даже на один день.

На совещание в Борисов Гитлер вызвал командующих армиями. Многие высказывались за дальнейшее наступление на Москву, но Гитлер принял иное решение. Командующему южной группой войск фон Рунштедту приказал готовиться к наступлению на Киев, с выходом на Дон и Северный Кавказ. Он объяснил:

— Русские сосредоточили под Москвой свои последние силы, а мы ударим на юге и на севере — займем Петербург. — Гитлер упорно не называл этот город его новым именем — Ленинград, так же как Сталинград, который в немецких штабах именовался Царицыном.

Гитлер добавил — Москва не уйдет, сейчас важнее получить Украину, Кавказ и Петербург, лишить противника угля, нефти, железа, военной промышленности.

Но дело было не только в этом — Гитлера насторожили тяжелые потери в армейской группировке «Центр». Он уже начинал понимать, что блицкриг, разгром советских армий в приграничных районах не получился.

Но время шло. Наступление в России замедлилось. Больше всего раздражали нелегальные радиостанции, работавшие в самом Берлине. Раздражали, как жужжание назойливой мухи, мешающей спать. Тревожила и перспектива, как докладывать об этом Гитлеру. Гиммлер скрепя сердце решился ему об этом сообщить. Фюрер пришел в ярость. Он задыхался от бешенства, грозил разогнать, стереть в порошок тех, кто не способен найти врага, оказавшегося в его собственном доме…

Когда Гитлер остыл и обрел способность слушать, Гиммлер доложил о мерах, намеченных для ликвидации радиоточек. В гестапо создана специальная группа, в которую входят опытные криминалисты, инженеры, знающие технику радиопеленгации, дешифровки, привлечены сотрудники абвера. Военно-исследовательской фирме «Лёве опта радио АГ» дано задание — сконструировать новые системы пеленгаторов с тончайшей наводкой. Операция начнется с Берлина, как только пеленгаторы будут готовы. Гиммлер докладывал, что, кроме того, приняты меры, чтобы лишить противника какой бы то ни было информации. Население предупреждено: болтливость, разглашение служебной, государственной тайны будут караться строго, вплоть до расстрела.

Гитлер одобрительно кивал головой. Гиммлер наблюдал за выражением лица фюрера. Кажется, пронесло! Фюрер забарабанил пальцами по столу. Верный признак, что настроение восстанавливается. Гиммлер кончил доклад, и Гитлер спросил:

— О чем же сообщается в перехваченных телеграммах? Какими сведениями располагает противник?

— Мой фюрер, — тихо и растерянно произнес Гиммлер, — радиотелеграммы, к сожалению, пока не поддаются расшифровке… Мы принимаем меры. — Он умолчал, что перехвачено уже больше сотни донесений и что каждая шифрограмма, по-видимому, написана особым шифром.

Гитлер снова вспылил, потом приказал выполнять намеченный план. Вот когда все забегали!

Конечно, легче всего было выполнить последнюю часть плана — пригрозить болтунам, арестовать десяток-другой, если надо, сотни немцев, не умеющих держать язык за зубами, и отправить их в концлагерь для острастки другим… На стенах, заборах, даже на тротуарах немецких городов появилась намалеванная черной несмываемой краской расплывчатая фигура ссутулившегося человека, приложившего к уху сложенную козыречком ладонь. Под фигурой-тенью надпись: «Тсс!.. Шпион подслушивает!!»

Но легионы намалеванных черных теней не лишили, видимо, противника информации — тайные передачи «пианистов» продолжались. Радиопеленгаторы, установленные на машинах, рыскали по городу, нащупывая подпольные коротковолновые станции. Но «пианисты», словно певчие птицы, все время меняли места, пощелкают где-то, дадут трель, потом исчезнут и щелкают совсем в другой стороне. Только один «пианист» прочно обосновался в районе Матфейкирхеплац, где-то совсем близко от управления абвера. За ним и начали прежде всего охотиться.

Операцию готовили тщательно. Чтобы не спугнуть «пианиста», гестаповцев переодели в форму почтовых работников. Над люками уличных колодцев, ведущих к телефонным подземным кабелям, раскинули брезентовые палатки с почтовой эмблемой — перекрещенные рожки и зубчатые молнии. Гестаповцы делали вид, что ремонтируют линию связи. На задворках стояли наготове машины, набитые вооруженными полицейскими. Площадь Матфейкирхеплац обложили со всех сторон. Теперь-то «пианисту» некуда будет деться. Радист выходил на связь в разное время, но в полдень — в двенадцать тридцать — обязательно вел свои передачи. В ремонтных палатках расположились техники-пеленгаторы, снабженные новыми, только что выпущенными портативными аппаратами. Специалисты считали их чудом современной радиотехники. Настроились, ждали, но… именно в этот день таинственный радист в эфире не появился…

В управлении функ-абвера с нетерпением ждали исхода операции. Захват «пианиста» помог бы раскрыть тайну шифра.

Неудача с поимкой радиста обескуражила руководителей функ-абвера. Начали предполагать самое невероятное: быть может, в какое-то звено немецкой разведки проник агент противника, который предупредил врага? Как иначе все это объяснить? Началась тщательная проверка сотрудников, стали устанавливать, кто, когда, с кем разговаривал в этот день по телефону из управления функ-абвера. Телефонных звонков почти не было. В те часы, когда вокруг площади Матфейкирхеплац готовилась операция, из управления функ-абвера звонил только лейтенант Хайльман, вызывал дважды одного и того же абонента. Первый раз к телефону никто не подошел. Затем, через четверть часа, Хайльман позвонил снова и разговаривал по служебным делам с сотрудником абвера министерства военно-воздушного флота Харро Шульце-Бойзеном. Оба эти человека были, разумеется, вне всяких подозрений…

Шульце-Бойзен, получив предупреждение о нависшей опасности, в самый последний момент предупредил радиста Ганса Коппи.

Да и сам радист в тот день почувствовал что-то неладное. Перед сеансом он выскочил на улицу за сигаретами. Вышел из табачной лавочки, стал закуривать и услышал писк зуммера, который доносился из брезентовой палатки, раскинутой у тротуара. Потом чьи-то голоса:

— Ничего не слышно…

— Подожди, еще рано…

Встревоженный радист вернулся в квартиру. В это время и позвонил ему Шульце-Бойзен.

В тот же вечер, забрав чемодан с передатчиком, Харро отправился на квартиру Оды Шоттмюллер, молодой танцовщицы, которая только несколько дней назад вернулась из гастрольной поездки в действующую армию. Там она выступала перед солдатами, выведенными из боя на отдых. Это была веселая, тонкобровая женщина с худощавым лицом и коротко подстриженными волосами, придающими ей вид мальчишки. Она входила в организацию Харро, и с ней было заранее договорено, что в случае необходимости к ней принесут коротковолновый передатчик. Она жила одна, и это было большим преимуществом.

Она ждала Шульце-Бойзена и открыла дверь тотчас же…

— Я не скомпрометирую тебя, Ода, если останусь до полуночи? — шутливо спросил Харро, опуская чемодан на пол. — Эта штука оттянула мне руки…

— Хочешь сойти за любовника, а приезжаешь без цветов и подарков, — рассмеялась актриса. — Надо бы подумать об этом!

— Обязательно!.. В следующий раз… А сегодня я намереваюсь сделать великолепный подарок ефрейтору. Но вручать его придется ночью. Аппарат недостаточно мощный, к тому же и радист я не очень-то опытный.

Харро раскинул антенну, и Ода Шоттмюллер помогала ему, придерживая провод, пока Шульце-Бойзен прикреплял его под потолком. Потом Ода, покуривая сигарету, рассказывала о поездке на фронт, о настроениях офицеров. В полночь Харро включил передатчик. В комнате мягко застучала морзянка. На связь с Москвой вышел быстро — там ждали эту передачу. Было начало сентября. В ту ночь Харро Шульце-Бойзен передал в Центр:

«Директору от Коро. Источник Арвид. Гитлер приказал взять Одессу до пятнадцатого сентября. Задержка воздушных операций на юге вызвана изменениями в планах германского командования. На Восточном фронте большинство германских дивизий обессилены тяжелыми потерями. Переформированные части насчитывают в своем составе минимальное число людей…»

«Источник Мориц передает: План два вступил в действие. Вероятная цель наступления — достигнуть линии Архангельск — Москва — Астрахань к концу ноября. Все передвижения войск проводятся в соответствии с этим планом…»

«Источник Сюзанна. Линия для зимовки, установленная генеральным штабом, проходит через Ростов, Изюм, Орел, Брянск, Дорогобуж, Новгород, Ленинград. На эту линию войска должны выйти к началу ноября.

Важнейшей целью до наступления зимы является захват Москвы, а также Крыма и Донецкого индустриального бассейна. Планируют нарушение доставки нефти с Кавказа. На севере ставится задача захватить Ленинград и соединиться с финнами. Гитлер отказался от этого варианта и приказал готовиться к очередной атаке Москвы, используя всю наличную технику».

«Источник Мария: эшелоны с тяжелой артиллерией проследовали через Кенигсберг по направлению к Москве. В Пилау производят погрузку тяжелых береговых батарей, посылают туда же».

«Источник Жак: Имеется бесспорное техническое превосходство советских танков по сравнению с немецкими. Генеральный штаб озабочен постоянными изменениями, которые Гитлер вносит в стратегические планы операций на Востоке. В кругах генерального штаба возникают разногласия относительно дальнейшего развития операций. Информация поступила через высшего офицера главного командования вермахта. Относительно Ленинграда принято решение — не занимать, а окружать город».

Харро перешел на прием и начал быстро записывать группы цифр.

«От Директора для Коро, — записывал он, — источник Шнейдер производит впечатление знающего, хорошо информированного человека. Поручите ему определить общую цифру германских войск, установив общий промышленный потенциал германских химических заводов, производящих боевые отравляющие вещества. Желательно иметь химическую формулу новых отравляющих веществ. Вашей работой удовлетворены. Желаем успеха».

Выполняя задания Центра, Харро Шульце-Бойзен передал в Москву:

«Истинные потери германских войск за первые три недели боевых действий на Восточном фронте составляют около ста тысяч человек… За это время германская армия потеряла полторы тысячи танков — половину боевых машин, имевшихся к началу восточной кампании…»

Передача закончилась. Харро устало поднялся… Ода Шоттмюллер дремала на диване.

— Хочешь кофе? — привстав, спросила она.

— Нет, спасибо! Пойду! Скоро рассвет. Напрасно ты не легла. — Он собрал антенну, закрыл чемодан, перенес его в платяной шкаф. — Спокойной ночи!

— А это?.. — Ода указала на листки с шифрованными записями, лежащие на журнальном столике, где только что стоял передатчик.

Харро свернул бумагу и сунул в нагрудный карман кителя.

— Может быть, лучше уничтожить…

— Ерунда! — отмахнулся Харро. — Дома сожгу. В них не разберется ни один криминалист мира. К тому же я — вне подозрений…

Он поправил перед зеркалом фуражку и вышел. Через несколько дней радиопередатчик переправили к графине Эрике фон Брокдорф в юго-западный район Берлина. В своей квартире Эрика тоже жила одна. Муж ее служил в армии на Восточном фронте. Эрика работала в имперском министерстве труда, и днем ее никогда не бывало дома. Через Шульце-Бойзена радист получил ключи и с утра до вечера мог оставаться в квартире, все время меняя часы передач в Москву.

Охота за «пианистами» продолжалась. Команды радиопеленгаторов сбивались с ног, гоняясь за неуловимыми коротковолновыми передатчиками.

Значительная часть информации шла теперь через Герберта Гольнова, лейтенанта из контрразведки военно-воздушных сил, прилежного ученика Милдрид Харнак. Английский язык легко давался Герберту, произношение стало безупречным. Однажды в конце занятий в комнату зашел Арвид Харнак. Мужчины еще не были знакомы — обычно Гольнов приходил, когда советник уезжал на службу. Лейтенант вскочил, как по команде, и вытянулся у стола.

— Занимайтесь, занимайтесь! — сказал Арвид, протягивая лейтенанту руку. — Садитесь и продолжайте. Я вам не помешаю?

Советник снял очки, протер их кусочком замши, и, открыв какой-то журнал, присел в стороне. Занятия вскоре окончились.

— У вас очень хорошее произношение, — похвалил Харнак. — Вы давно изучаете язык?

— Нет, не очень… Начинал в школе, потом пробовал самостоятельно, а вот теперь с фрау Милдрид. Я очень ей признателен.

Милдрид улыбнулась:

— Господин Гольнов способный ученик, через полгода он будет разговаривать совершенно свободно.

— Где же вы служите? — спросил Харнак.

— Извините, господин Харнак, но я не могу ответить на этот вопрос.

— Почему же, секрет? — добродушно усмехнулся Харнак. — Я государственный советник в министерстве экономики, меня секретами не удивишь. Впрочем, это не существенно…

Перед Гольновом сидел человек с умным, интеллигентным лицом и приветливо улыбался, щуря близорукие глаза. Лейтенанту почему-то стало неловко перед этим человеком. Ответ Харнаку прозвучал, вероятно, бестактно. В самом деле — подумаешь, какой секрет, где он работает.

— Я состою в абвере, — негромко сказал Гольнов. — Но у нас не принято об этом рассказывать…

— Вполне естественно, — согласился Арвид.

Заговорили о положении на фронте, о перспективах войны. Харнак выразил недоумение, почему военные действия, начавшиеся так бурно, вдруг замедлились и наступило затишье.

— Не беспокойтесь, скоро опять все придет в движение, — сказал лейтенант. Он наполнялся все большей симпатией к своему собеседнику. — Обычная перегруппировка сил перед ударом.

— Сомневаюсь, — возразил Харнак. — Если бы готовилось крупное наступление, я, несомненно, был бы в курсе дела. Война и экономика взаимно связаны…

И вдруг Гольнову нестерпимо захотелось блеснуть своей осведомленностью перед этим высокопоставленным сотрудником министерства национальной экономики.

— Ну, в этой-то области более компетентен я, — возразил он. — Это уж по моей части! Операция «Тайфун» решит судьбу Москвы.

— Значит, наши солдаты действительно к рождеству могут быть дома, как утверждал доктор Геббельс?.. Что-то я не особенно этому верю. Там дело куда серьезнее!

В этом отношении лейтенант Гольнов был согласен с господином Харнаком, так же как и с его откровенными высказываниями по поводу неразберихи, царящей в генеральном штабе. Конечно, Гитлеру не нужно бы во все встревать.

На эти темы Гольнов не раз дискутировал и с Милдрид, которая с обаятельной улыбкой высказывала весьма смелые мысли о нацистском строе, об ущемлении свободы личности, о несправедливом отношении к другим народам. Милдрид говорила по-английски, а Герберт должен был переводить беседу на немецкий язык, а потом по-английски отвечать на вопросы. Лейтенант Гольнов во многом соглашался с ней. Эта женщина с лучистыми голубыми глазами умела убеждать…

Как-то раз Гольнов привел к Харнакам своего друга Шульце-Бойзена, познакомил его с Милдрид и Арвидом. Харро сделал вид, будто впервые видит супругов Харнаков. Дальше все пошло проще. Оказалось, что и Харро разделяет мысли Арвида Харнака — режим Гитлера приведет Германию к гибели.

Абвер-офицер Гольнов работал в отделе, занимавшемся планированием диверсионной работы, заброской парашютных десантов в советский тыл. Костяком таких десантов были солдаты из дивизии «Бранденбург-800». Это они обычно начинали войны — переодетые в форму противника, бранденбуржцы проникали в тылы врага накануне внезапного удара, захватывали мосты, сеяли панику… Так было на острове Крит, в Голландии, в Дании, да и в России, когда в ночь перед началом войны группы диверсантов из дивизии «Бранденбург-800» проникли в Брестскую крепость, просочились на советскую территорию в районе Августовских лесов…

Действия диверсионных отрядов продолжались и позже. Но многие из диверсионных групп стали терпеть прямо-таки фатальные неудачи. Казалось, будто русские истребительные отряды специально подстерегают парашютистов именно в том районе, где намечено было приземление десантов… А происходило все потому, что Герберт Гольнов, абвер-офицер министерства военно-воздушных сил, сообщал Шульце-Бойзену или Харнаку о месте выброски парашютистов, о задачах, поставленных перед ними. Он сообщал также о немецких агентах-разведчиках, которых высаживали с германских подводных лодок на берегах Англии или сбрасывали на парашютах безлунными ночами где-то под Лондоном, в Шотландии, на вересковых пустошах Уэльса. Ни один из этих агентов никогда больше не давал о себе знать. Военные союзники — Англия и Россия — обменивались данными военной разведки…

2

Разведчица Альта работала в Берлине самостоятельно. Она имела прямую связь с Центром, собственный передатчик, своего радиста. До самого последнего мирного дня ей было запрещено пользоваться радиосвязью. Только с началом войны ее до сих пор молчаливый передатчик в первую же военную ночь заговорил в полный голос.

Сначала радист выходил в эфир часто — ночью и днем. Работы было очень много. Но после гестаповской облавы выход в эфир сократили до минимума.

И вдруг связь оборвалась… В функ-абвере это сразу отметили, но решили, что противник просто хитрит. На самом деле было совсем не так.

В условленный день радист не явился на конспиративную квартиру, где его поджидала Альта. Не было его и на запасной явке. Никто не знал, что произошло — арест, несчастный случай… Три дня назад после радиосеанса он ушел, забрав с собой передатчик, и будто провалился сквозь землю. Если радист арестован, не исключено, что он может выдать ее, не выдержав пыток в гестапо. Правда, радист мало что знал об Ильзе Штёбе, только ее кличку.

Со всеми предосторожностями Альта решила выйти на связь с одним из своих товарищей. Но и он был в неведении. Сообщил только, что радист потерял Москву. Он строго по расписанию выходил в эфир, но Москва не отвечала. И радист не слышал Москву. В причинах этого разобрались много позже — радист перепутал схему месячного расписания связи с Центром. Небольшая ошибка оборачивалась трагедией.

Вот когда Ильза Штёбе всем своим существом ощутила полное одиночество. Одна — и никого рядом! Где-то поблизости были друзья, единомышленники, но Ильза не вправе была их разыскивать. Да и как их найдешь…

В эти же дни на плечи Ильзы Штёбе свалилось еще одно горе — погиб ее старший брат, коммунист-подпольщик, захваченный гестапо во время налета на конспиративную квартиру. Его приговорили к смертной казни, и желтые плакаты, расклеенные по всему городу, извещали берлинцев, что приговор приведен в исполнение. Брат Ильзы так и не назвал своего настоящего имени. Палачам-гестаповцам никакими пытками не удалось заставить его говорить… Ильза знала, что это о нем, о ее брате, кричат желтые плакаты. А мать ничего не подозревала и все ждала своего Густава.

Теперь Ильза чаще бывала у матери, иногда оставалась у нее ночевать. Мать вспоминала про отца, много говорила о Густаве, о его детских шалостях и о том, как счастлива была раньше их семья и какие платьица Ильза носила в детстве…

Все это терзало душу Ильзе. Она сдерживалась, как могла, но если мать замечала, что ей не по себе, Ильза объясняла свое состояние приступами боли в почках. Ильза действительно тяжело страдала от болезни, не отступавшей от нее вот уже столько месяцев.

И от Курта тоже больше не было никаких вестей. Последнее письмо она послала ему за неделю перед войной.

«Дорогой мой! — писала она. — Сейчас я как сумасшедшая от радости… И все потому, что получила от тебя весточку…

Очень счастливой назвать себя не могу, приходится чертовски трудно. Работа начинается в четверть восьмого, встаю в шесть. Официально заканчиваю в половине пятого, но если бы ты захотел меня найти, застал бы на работе и в половине седьмого. Ты же знаешь — хорошая рекомендация обязывает. Начинаю понимать, что такое реклама. Есть ли у вас там что-то подобное, там, куда я стремлюсь всем сердцем и мыслями? Напиши мне обо всем, что тебя окружает, как там дышится на нашей земле. Мы все считаем ее своей, нашей землей. Именно нашей!

Что тебе сказать о Берлине? Он превратился в столицу самонадеянных посредственностей… Твоя квартира больше не существует. Бомба разрушила дом, где ты жил. Мое новое жилье сохранилось, но войти в него не так просто — разбит пролет лестницы.

Желаю тебе счастья, милый. Горячий тебе привет от всех. Твоя Альта».

Курт Вольфганг писал ей в последний раз:

«Моя дорогая Альта! Ты написала такое чудесное письмо, что я не могу сказать тебе лишь простое спасибо… Я всегда радуюсь твоим милым письмам, прежде всего их бодрому тону, хотя знаю, как тебе приходится трудно…

Мне нужно дать тебе один совет. Не воспринимай его как официальное указание. Мне и самому грустно, когда я пишу тебе эти строки. Ты как-то писала мне, что долго хранишь мои письма. Не надо, милая, этого делать. Для тебя они источник дополнительной опасности. Не носи их с собой. Тебе известны правила нашей работы. В час надвигающихся испытаний шлю тебе самые наилучшие пожелания. Всегда твой К.».

А в Центре, в Москве, тоже забили тревогу — Берлин перестал отвечать на вызовы.

3

Вот уже несколько месяцев, с того дня, как началась война, полковник Беликов почти не спал. Это было постоянное, мучительное ощущение. В течение суток удавалось только урывками прилечь на два-три часа, и тогда он будто проваливался в глубокую темную яму… Но едва раздавался звонок или в комнату осторожно входил дежурный с папкой радиограмм, как Григорий вскакивал и, словно умываясь, проводил ладонью по воспаленному лицу, силясь прогнать остатки тяжелого сна.

А служба требовала бодрости, свежести мысли. В голове надо было держать сотни фактов, подробности донесений, поступавших через узел специальной связи из тыла врага. И не только сохранять все в памяти, но анализировать, сопоставлять и, постоянно напрягая мысль, решать, где достоверные сообщения, а где могут быть неточности, если не дезинформация…

С утра Григорий готовил обзор поступивших за ночь донесений для доклада Директору, готовил указания, запросы сотрудникам Центра, боровшимся с противником далеко от Москвы, по ту сторону фронта. Затем приходили новые донесения, которые надо было читать, отбирать, проверять, сопоставлять с другими сообщениями, обсуждать, совещаться… И так без конца. Григорий перестал измерять сутки часами, жил расписаниями связи с корреспондентами… А на душе было мрачно, вести с фронта приходили тяжелые, чуть ли не каждый день открывались новые направления, что вызывало бессильную ярость. Враг наступал, а впереди угадывались его новые удары — Григорий узнавал, что происходит на фронте, получал безотрадную информацию из тыла противника, и все это тяжелым грузом ложилось на сердце… И все казалось, что он, полковник Беликов, работает не в полную силу, не так, как на фронте, где можно отражать удары, изматывая противника.

Особенно сильным такое ощущение было в начале войны, и Григорий написал рапорт Директору, просил направить его на фронт. Это было на втором месяце войны. На рассвете его вызвал Директор. Когда Григорий вошел, Директор сидел за столом, и голова его безвольно опускалась все ниже к развернутой перед ним карте. Григорий кашлянул, Директор непонимающе открыл глаза и, словно извиняясь за минутную слабость, сказал:

— Двое суток не смыкал глаз… Трудно…

Перед ним на столе лежала карта центрального участка фронта. Синие стрелы указывали вероятное направление ударов противника, и все они своим острием были нацелены на Москву. Рядом со стрелами — условные обозначения фашистских дивизий, танковых армий, еще не развернутых резервов противника, номера немецких соединений, присутствие которых удалось определить. А в разных местах, тоже синим карандашом, проставлены знаки вопросов: многое еще следовало выяснить. Могло показаться, что карта доставлена из какого-то большого немецкого штаба… На самом же деле за каждым знаком, за каждой цифрой, датой и обозначением частей стояла напряженнейшая работа советских людей из разведки.

Директор прогнал дремоту, поднял усталое, серое лицо.

— Корпус Манштейна все еще входит в четвертую армию? — спросил он.

Григорий подтвердил, и Директор сделал пометку на карте.

— А потери противника? Есть новые данные?..

— По уточненным сведениям, за три недели боев потери противника составляют более трехсот тысяч человек — около десяти процентов наличного состава, — доложил Беликов.

— Но в прошлый раз вы сообщали другие цифры — сто тысяч. Почему такая разница?

— Вероятно, в сообщении из Берлина речь шла только о безвозвратных потерях — о тяжело раненных и убитых… Новое донесение получили сегодня ночью.

— Что еще нового?

— Сегодня поступили сведения, что с девятнадцатого июля в Борисове находится крупный штаб, возможно штаб командующего фон Бока. К сожалению, информация запоздала, — доложил Григорий.

Разговор в кабинете Директора на этом закончился. Вот тогда Григорий и положил перед ним свой рапорт с просьбой о переводе на фронт.

Директор пробежал глазами рапорт, в нем было всего несколько строк. Лицо его стало холодным и замкнутым, он посмотрел на полковника и долго молчал. Молчал и Григорий.

— Советую вам — возьмите рапорт обратно, и будем считать, что этого разговора не было… — медленно произнес Директор.

— Но поймите меня…

— Я все понимаю, — прервал Директор, и в голосе его зазвучали резкие нотки. — Все это эмоции… Вы думаете, у меня не возникают такие мысли? Вот попрошусь на фронт, дадут дивизию, в крайнем случае полк, и я успокою свою совесть… Но в войне каждого из нас ставят на то место, где он может быть наиболее полезен. И уходить самому… Это похоже на дезертирство! Не будем больше говорить об этом.

Директор протянул полковнику его рапорт…

И снова пошли бессонные ночи, снова днем одолевала нечеловеческая усталость.

В немецком городке, расположенном рядом с швейцарской границей, жил немец, в прошлом рядовой профсоюзный работник. Сын его, красавец с арийской внешностью — высокий, светлоглазый — именно таких отбирали в войска СС, служил в лейб-гвардии, в войсках личной охраны Гитлера при его полевой ставке. До армии он был радиолюбителем, сделал себе коротковолновый передатчик и, уходя на военную службу, пообещал отцу раз в неделю, по субботам, ровно в полночь, подавать родителям сигнал, что жив и здоров. Вести летели из Берлина, из Берхтесгадена, из Восточной Пруссии, отовсюду, где в условленный день размещалась ставка Гитлера.

Во второй половине июля сын передал родителям:

«Прибыли в Борисов. Здоров. Идут затяжные бои».

Через несколько дней сообщение об этом поступило в Центр.

И еще одно донесение поступило в те дни от «Деда», из белорусского партизанского отряда:

«В Борисове отмечено скопление машин. Среди них машины с штандартами больших германских военачальников…»

Разведчики приблизились к тайне, тщательно охраняемой германским командованием.

Для советских войск положение под Москвой складывалось катастрофически. Так думал Гальдер. На сто пятый день войны — четвертого октября сорок первого года — он записал в дневнике:

«Операция «Тайфун» развивается почти классически… Танковая группа Геппнера стремительно прорвалась через оборону противника и вышла к Можайску… Намечается глубокое окружение групп противника…»

Начальника генерального штаба тревожили, правда, большие потери, которые несли германские войска на Восточном фронте. К началу операции «Тайфун» они составили пятьсот пятьдесят тысяч человек — больше шестнадцати процентов к численности войск, действовавших в России. Так он и записал в рабочем дневнике.

Еще в июле полковник Беликов по распоряжению Директора подготовил и отправил указания Центра своим «сторожевым заставам».

«Все внимание направьте на получение информации о немецкой армии. Внимательно следите и оперативно сообщайте о перебросках немецких войск на Восток из Франции и других западных стран».

Вскоре поступил ответ:

«В Германии формируются двадцать восемь новых дивизий, которые должны быть готовы к сентябрю».

Эти сведения относились к началу нового наступления на Москву. Но как обстоит дело теперь? И вот в самый напряженный момент радиосвязь с Берлином вдруг оборвалась…

Проходили день за днем, а связи не было. Тревога все нарастала. Директор распорядился сбросить на парашютах резервных радистов Ганса и Лелю. Выброску провести в Польше, поближе к немецкой границе. Они улетели — молодой радист из немецких антифашистов и девушка из Московского института иностранных языков, в совершенстве знавшая немецкий. Операцию по выброске парашютистов готовил сотрудник Центра Курт Вольфганг. Впрочем, теперь у него была другая фамилия.

Прошло десять тревожных дней, предельный срок, в течение которого резервные парашютисты должны были подать о себе весть. Но они молчали…

Радисты-операторы из ночи в ночь тщетно вызывали Берлин. Рядом с ними часами сидел Григорий Беликов. Берлинский корреспондент на вызов не откликался. В кабинете Директора обсуждали сложившуюся ситуацию. Полковник Беликов предложил: радисту Грину дать предписание, чтобы он выехал в Берлин и восстановил нарушенные контакты с группой Коро и Альтой. Если потребуется, оказать помощь. Иного пути нет. Резервные радисты не отвечают.

— Но это нарушает элементарные основы конспирации, — возразил один из участников совещания.

— Да, но что делать? — спросил Григорий. — Оставаться без информации нельзя. Надо идти на риск…

Директор согласился. Надо подготовить текст, но день-другой подождать. Операция действительно рискованная. Да и на шифр нельзя полагаться безоговорочно…

Москва переживала самые тяжелые дни за всю войну.

Ночью поступил приказ: Центру подготовиться к эвакуации.

Нацистские войска стояли на ближних подступах к столице. Кто скажет, скольким временем можно располагать для эвакуации? Колонны военных грузовиков стояли под погрузкой, выносили тяжелые сейфы. В помещения внесли канистры с бензином, минеры закладывали взрывчатку, ставили детонаторы, тянули провода, чтобы в нужный момент поднять все в воздух — «в случае непосредственной опасности», как говорилось в приказе. Комендант управления раздал офицерам автоматы и неограниченный запас патронов.

А текущая работа продолжалась, радисты сидели в заминированном зале, прижимая наушники, вслушивались в эфир, выстукивали бесконечные точки-тире, торопливо записывали группы цифр, и только оператор, дежуривший на связи с Берлином упрямо и безнадежно повторял одно и то же, одно и то же: «Пэ-Тэ-Икс… Пэ-Тэ-Икс… Как слышите?.. Перехожу на прием…» На его призывы никто не отвечал. Связи с Берлином не было.

Эти дни прошли как в тумане. У полковника Беликова снова произошел тяжелый разговор с Директором, и каждый из них был прав. Григорий не мог понять, что происходит в Берлине, почему не отвечают Альта, Коро… Вот уж недели, как нет никакого сигнала. Что это — провал, технические неполадки? Григорий терялся в догадках. Директору он сказал:

— Разрешите остаться в Москве… Может быть, удастся восстановить связь с Берлином…

— Нет… Отправитесь с эшелоном…

— Но Альта остается без связи… Только я могу…

— Полковник Беликов, вопрос решен! — повысил голос Директор. — Дела передадите своему заместителю. Выполняйте приказ!

Директор кивнул на окно. В холодном воздухе падали хлопья пепла. Как снег, только черного цвета. В котельной жгли архивы. Струи горячего воздуха выносили бумажный пепел в трубу, и он медленно опускался на стылую землю. Легкие порывы ветра гнали его по двору, как поземку, образуя черные, невесомые сугробы…

Григорий молча вышел из кабинета. Той же ночью он отбыл в эвакуацию, передав незаконченные дела майору, своему заместителю по отделу.

Москву объявили на осадном положении. В эти дни в эфир ушла радиограмма с предписанием параллельной группе установить связь, оказать помощь людям, работавшим в столице гитлеровской Германии. В шифровке указывались адреса, фамилии подпольщиков, пароли, необходимые для встречи с ними.

На всякий случай, хотя надежды на связь с Берлином уже не было, из Центра ушла еще одна радиограмма для Шульце-Бойзена. Копию ее отправили Альте.

«От Директора для Коро. Ждите приезда нашего человека, которому даны указания восстановить с вами двустороннюю связь… Постарайтесь восстановить связь двадцатого октября. Центр слушает вас, начиная с девяти ноль-ноль. Директор».

Но эта радиограмма так и не дошла по назначению. Принять ее не могли. И в то же время станция радиоперехвата в Кранце записала ее. Теперь здесь записывали все подозрительные переговоры, хотя и не знали, что таят эти нагромождения цифр. Новую радиограмму положили в папку с надписью «Подлежит расшифровке», но расшифровать тайну радиопереговоров все не удавалось.

4

Это были люди одной судьбы, одних устремлений, одного поколения — токарь Роберт Уриг, журналист Йон Зиг, лингвист-историк Вильгельм Гуддорф, профессиональный революционер Антон Зефков… Как и многие другие, они боролись за новую, демократическую Германию, против гитлеровской диктатуры, против войны и фашизма. Они стояли во главе национального Сопротивления, создавая единый Народный фронт борьбы с гитлеризмом. Теперь их нет, — лишь имена павших высечены на каменном обелиске тихого берлинского кладбища… Они ушли из жизни.

Уже шла война с Советской Россией, полчища оболваненных немецких солдат топтали поля России, продвигались в глубину ее территорий. Им казалось, что победа близка — так говорил их фюрер. Но не все немцы были захвачены нацистским военным угаром. Не все так думали. Патриоты-антифашисты продолжали борьбу…

В те дни Йон Зиг написал статью в нелегальную газету «Иннере фронт» («Внутренний фронт»), сравнивая борьбу внутри Германии со вторым фронтом, который еще не был открыт. Газетка была маленькая, печаталась крохотным тиражом, но значение ее было огромно.

«Второй фронт, — говорилось в ней, — создается не только предстоящим военным вторжением английских и американских армий; второй фронт — всюду, где активно борются и действуют противники Гитлера. Второй фронт — на каждом предприятии, на каждой улице. Закабаленные и угнетаемые гитлеровскими бандами народы Европы, с оружием в руках или средствами саботажа восстающие против фашистской оккупации, являются активными бойцами второго фронта. Рабочий, саботирующий на своем предприятии выпуск военной продукции; железнодорожник, мешающий военным перевозкам или срывающий их; крестьянин, сопротивляющийся бюрократическому насилию; домашняя хозяйка, возмущенная голодной жизнью народа, — все они активные бойцы второго фронта.

Второй фронт — не надежда завтрашнего дня. Он уже существует…

Только немедленное прекращение войны может спасти Европу от гибели, а немецкий народ — от национальной катастрофы… Вот почему немецкий народ должен наконец сам взять свою судьбу в собственные руки и свержением гитлеровской диктатуры создать предпосылки для возникновения свободной, живущей в мире и дружбе со всеми народами трудовой Германии…»

Именно эту статью, подготовленную для печати, обсуждали трое подпольщиков, ставших во главе берлинских групп Сопротивления. Йон Зиг отложил листки, исписанные его размашистым почерком, и потянулся за трубкой. На столе были разбросаны игральные карты — для конспирации. Собеседники пришли будто бы скоротать вечер за игрой в скат.

— Ну как? — спросил Зиг.

Курт — это была подпольная кличка Антона Зефкова — сосредоточенно тасовал карточную колоду. Среди троих, сидевших за столом, он последним вырвался из концлагеря — не прошло года. За это время удалось кое-что сделать. Прежде всего, собрать надежных людей. Опорные ячейки существуют уже на многих берлинских промышленных предприятиях, даже на военных заводах. Но он считал, что это только начало их работы. Искали связей с другими городами — в Саксонии, Руре, Гамбурге.

— Думаю, что это правильно, — сказал Курт. — Надо рассказывать о новых формах нелегальной работы, переходить от пропагандистской, разъяснительной деятельности к конкретным делам. Может быть, стоило еще сказать о связи с иностранными рабочими, с лагерями военнопленных. Им нужна наша помощь. К тому же саботаж на предприятиях мало что даст, если мы не привлечем русских, французов, которых пригнали в Германию. Надо трезво смотреть на вещи — пока пропаганда Геббельса, нацистская демагогия застревает в мозгах крепче, чем вся наша разъяснительная работа.

— Это верно, — сказал Роберт Уриг, — но подневольный труд иностранцев, фашистское рабство должны быть темой самостоятельных листовок, статей в нашем журнале. Когда я был в Праге, товарищи из Центра рекомендовали обратить на это особое внимание. С востока каждый день идут десятки эшелонов с советскими людьми. Везут французов, бельгийцев. Содержат их в ужасных условиях. Рабский труд — это еще одно преступление нацистов. Жители трудовых лагерей должны узнать, что в фашистской Германии у них не только враги, есть и друзья, которые тоже борются против нацизма.

— Давайте сделаем так, — предложил Зиг, — часть тиража направим в трудовые лагеря. Журнал и листовки будем печатать на нескольких языках. Ты можешь связаться с Гуддорфом? — Зиг обратился к Уригу. — Конечно, не сам, через связных, хотя бы с помощью Буби.

— Это не сложно… Буби работает отлично. Правда, у нее своя точка зрения на нелегальную работу. Считает, что опасность — только психологический фактор.

— Как, как? — переспросил Курт.

— А вот так… К примеру, распространение листовок, у нее такая теория: она считает, что, если бы это были детские картинки, никто не говорил бы, что опасно расклеивать их по ночам. Значит, опасность — дело условное. Так думает Буби… В то же время девчонка находчивая, отчаянная.

— Буби отлично выполнила задание, когда ходила юнгой в Швецию, — согласился Зиг, — держалась спокойно, уверенно… Она хорошо знает Брауна. Нужно только четко организовать их встречу.

Разговор шел о Вильгельме Гуддорфе, избравшем себе псевдоним Пауль Браун. В подполье его называли полиглотом за удивительную способность к изучению языков. Высокообразованный лингвист владел всеми европейскими языками. А в каторжной тюрьме, где он несколько лет прожил в одной камере с востоковедом Филиппом Шеффером, с его помощью изучил еще арабский, китайский языки… Они установили такое правило — разговаривать поочередно только на изучаемом языке в продолжение определенного времени — месяц, два, иногда больше. Времени хватило с избытком — оба провели в каторжной тюрьме по пять лет. Арабский был двадцать вторым языком, на котором Вильгельм Гуддорф свободно разговаривал.

Подпольщики, отбывавшие заключение в каторжной тюрьме Люкау, шутливо называли себя «обществом тюремной похлебки». Еще там, мечтая о свободе, они договорились о будущих явках, встречах, о совместной работе на воле. Так оно и получилось: бывший редактор международного отдела «Роте фане» Вильгельм Гуддорф, его соратник по тюрьме и редакции востоковед Филипп Шеффер восстановили связь с подпольем, приняли на себя нелегальный журнал «Иннере фронт».

Дела были закончены, но уходить не хотелось — не так часто друзьям удавалось встретиться. И снова разговор возвращался к главному, что составляло смысл сегодняшней жизни.

— Знаете, что я сейчас подумал, — сказал Уриг, — как тюрьму ни кляните, но там хоть можно было поговорить, пошептаться с друзьями… А сейчас — живем, как загнанные волки, в своем подполье.

— Вот проклятые наци! Такие встречи, как сегодня, — редкий праздник…

— Как-то они там, в Люкау… Может, готовят побег!

— В этом им надо бы помочь, — ответил Курт. — Ведь это тоже часть нашей работы. А люди нужны. Ох как нужны нам активные штыки!.. Надо подумать.

— Ты опять за свое! — рассмеялся Зиг. — На этом ты, кажется, провалился?

— Не совсем так… После ареста Тельмана мы собрали деньги для его жены, для Розы. А я, как дурак, сам понес ей эти деньги, меня и сцапали. Дали пять лет каторги…

— А Теди сейчас в Бауцене?

— Да… И никакой связи. Бывает иногда у него только дочь, Муника.

— А через нее?

— Трудно… Эх, если бы удался тогда его побег! Говорили, что все сорвалось из-за капли масла…

— Но ведь так это и было. Вахтман, которого удалось привлечь, смазал замок, чтобы бесшумно отпереть камеру, а масло потекло по двери… Заметили, подняли тревогу… Машина-то стояла рядом с тюрьмой. Еще бы пять минут, и Тельман был бы на воле…

— А в Праге мне говорили, — возразил Уриг, — что в партийном центре оказался предатель. Это его работа. Потом начальник тюрьмы сам распространил версию с каплей масла, чтобы вывести из игры провокатора. Раскрыли его через несколько лет…

…Для Роберта Урига эта встреча с друзьями на конспиративной квартире оказалась последней. Через несколько месяцев, тоже с помощью провокатора, его арестовали. Разгромили всю организацию. Токарю Уригу удалось создать большую антифашистскую группу — сотни людей работали на трех десятках берлинских предприятий. Многих подвергли нечеловеческим пыткам, особенно самого Урига и его товарищей — Ремера, Закса. Двадцать человек не выдержали пыток, умерли во время «следствия». Следствие длилось долго. В гестапо на Принц-Альбрехтштрассе рассчитывали обнаружить и остальных. Не удалось. Тогда всех арестованных расстреляли — сто шестьдесят человек…

Антон Зефков с грустью вспоминал последнюю встречу с Уригом, его слова о помощи Советской Армии в борьбе с вооруженным фашизмом. Тогда он сказал: «Помощь Красной Армии, защита Советской России должна быть высшей формой нашей борьбы с фашизмом. Это борьба за нашу Германию. Пусть враги говорят о нас что угодно, но скажу вам прямо, мы сами искали связи с Советами, чтобы предупредить их о военной угрозе. Не знаю, дошли ли наши сигналы. Буби несколько раз опускала в почтовый ящик советского посольства наши письма».

И еще запомнилась Антону Зефкову улыбка Урига, открытая, добрая. Он так хорошо улыбался, когда говорил с друзьями…

Вместе с другими арестовали Буби. Взяли на улице, когда она шла домой с маленьким чемоданчиком, в котором лежала военная форма парашютиста, прибывшего в Берлин. О листовках, которые Буби называла «переводными картинками», в гестапо не дознались. И юнга Кройзингер, плававший на «Марии-Луизе», тоже остался неизвестен. Выдала форма обер-ефрейтора германской армии, лежавшая в маленьком дорожном чемодане. Чья это одежда, Буби не могла объяснить. Пытали ее жестоко, она ничего не сказала. Ее тоже приговорили к смерти.

5

Ильза Штёбе терялась в догадках. Было от чего прийти в отчаяние. Уж сколько дней, даже недель она была лишена связи с Москвой. А информация важная, необходимая, особенно сейчас, когда под Москвой разворачивались такие события, лежала мертвым грузом. Немецкое радио с утра и до ночи гремело о близкой победе над большевистской Россией. Передачи перемежались грохотом победных маршей, звуками музыки. Барабанная дробь, визг флейт постоянно стояли в ушах, усугубляя чувство бессилия Альты…

И вот наконец воскресным утром в квартире Альты раздался звонок. Ильза подошла к телефону, но услышала только протяжный гудок, кто-то положил трубку. Затем телефон зазвонил снова, и незнакомый голос произнес долгожданные слова пароля. Сколько ждала она этой минуты! Ильза ответила на пароль и нетерпеливо, радостно стала ждать встречи.

Связной явился к ней через два часа. Снова пароль — и мгновенный ответ Ильзы. В дверях стоял невысокий молодой человек.

— Вы Альта? Здравствуйте, — сказал он. — Что произошло со связью?

Ильза смотрела в лицо посланца и мучительно вспоминала, где могла его видеть. Она, несомненно, где-то встречала этого человека. Крупные приплюснутые губы, выпуклый лоб… И эти оттопыренные уши… Грин! Ну конечно, это он! Перед войной ей передали его фотографию для папаши Хюбнера — для «Банкира». Потом от Хюбнера она получила готовый паспорт, в который была вклеена та же самая фотография. Самого Грина Ильза никогда не встречала.

Курьер, передававший тогда фотографию и все необходимые данные, предупредил Альту: к Эмилю Хюбнеру должна являться только она. Она лично должна и получить паспорт. Никому не передоверяя. А курьером был Пауль, который работал с Куртом Вольфгангом…

С гравером ее познакомил тот же Пауль перед своим отъездом из Берлина. Он несколько раз повторил: с Эмилем Хюбнером поддерживать только личную связь. Он засекречен от всех.

Эмиль Хюбнер, восьмидесятилетний гравер с белой как снег бородой, жил с взрослой дочерью, зятем и внуком в берлинском пригороде, в маленьком домике, стоявшем в глубине захламленного двора. Черный ход из домика вел на соседнюю улицу.

Пауль сказал: «Тебе, Альта, доверяют самую большую тайну — подпольщик Хюбнер делает паспорта и хранит деньги организации. Выходить с ним на связь только по распоряжению Центра…»

Она встречалась с «Банкиром» дважды. Еще бы этого не помнить!

Связной рассказал, что для радиосвязи ей выделен новый радист, знаток своего дела и опытный подпольщик. Кроме того, курьер предупредил, что, если связь с Центром снова нарушится, донесения передавать через курьеров.

Через несколько дней Грин встретился с Харнаком и Шульце-Бойзеном. Они разговаривали втроем, разгуливая по опустевшим дорожкам Тиргартена. Сквозь обнаженные ветви деревьев виднелись каменные изваяния династии Гогенцоллернов, возвышавшиеся на постаментах.

В некотором отдалении от мужчин, взявшись под руку, шли две женщины: строгая Милдрид и всегда оживленная Либертас, готовые каждую секунду предупредить подпольщиков об опасности.

И опять в Берлине заработали тайные передатчики. Но донесений было так много, что радисты не успевали передавать их по назначению. Значительную часть информации пришлось отправлять с надежными курьерами.

В одной из депеш сообщалось:

«Директору. Источник Коро. План три, касающийся дальнейшего наступления на Кавказ в ноябре, отложен до весны будущего года. Перегруппировка войск должна быть осуществлена к первому мая будущего года. Техническое обеспечение удара — накапливание боеприпасов, резервной техники и прочего — должно быть завершено к первому февраля сорок второго года. Развертывание войск для наступления на Кавказ произойдет на линии: Лозовая — Чугуев — Белгород — Ахтырка — Красноград. Штаб группировки в Харькове. Детали плана будут сообщены позже. Коро».

В этом донесении Шульце-Бойзен впервые упомянул о Сталинграде, раскрывая советскому командованию стратегический замысел германских войск, направление ударов, запланированных на летнюю кампанию сорок второго года. За восемь месяцев до событий!

Сообщение Коро подтвердил Арвид Харнак, который получил эти сведения из других источников — в министерстве экономики. Харнак изучал перспективные обеспечения страны горючим. Сюда включены потребности армии. В разделе «Нефть» внимание советника привлекла одна фраза: «Получение каких-либо новых, крупных источников нефти ожидается не ранее весны, начала лета 1942 года…» Ну конечно, тут подразумевались кавказские месторождения нефти! Значительное наступление на юге России планируется на лето наступающего года!

По этому поводу в Центр ушло новое донесение. Радиосвязь между Москвой и берлинским подпольем, преодолевая все препятствия, поддерживалась уже полгода после начала войны…

6

Фрау Мирке так и распирало от переполнявших ее чувств, вызванных неожиданным событием — ей предстояло ехать не куда-нибудь, а в Берхтесгаден, в резиденцию самого фюрера… Треволнения хозяйки модного салона передавались и ее сотрудницам — модельершам, закройщицам, портнихам, которые вместе с фрау Мирке озабоченно суетились, делали последние стежки и без конца нашептывали друг другу по секрету все новые подробности предстоящей поездки. Ева Браун, любовница Гитлера, заказала вечернее платье, в котором она намерена появиться на приеме в Москве… Немецкие войска вот-вот вступят в советскую столицу. Фюрер уже назначил день военного парада и большой прием в Кремлевском дворце. Времени осталось совсем немного, и фрау Мирке срочно летит в Берхтесгаден, чтобы сделать последнюю примерку. Платье давно могло быть готово, но не находили французских кружев для его отделки. Посылали специальный самолет в Париж, а кружев-то требовалось всего полметра…

Волнения достигли своей кульминации, когда в день отъезда в ателье явились два дюжих эсэсовца и распорядились при них уложить в чемодан вещи, предназначенные для Евы Браун. Хозяйка, не дыша, укладывала туалеты, тщательно расправляя каждую складочку, а когда все было уложено, эсэсовцы заперли чемоданы и унесли их в «хорьх», стоявший перед входом в заведение фрау Мирке. Разряженная как на праздник, она уселась в машину и в сопровождении эсэсовцев отбыла на Темпельгофский аэродром.

Модный салон высшего класса, называвшийся по имени бывшей владелицы ателье «Анна Мария Кайзер», находился в центре Берлина, на Брюккен-аллее, вблизи Тиргартена. Заказать здесь платье было мечтой каждой берлинской модницы: фрау Мирке обслуживала только привилегированных особ, только сливки, или, как говорили в Берлине, крем высшего общества, во главе с Евой Браун. В ателье «Анна Мария Кайзер» заказывали свои туалеты жены заправил фашистской Германии — рейхсмаршала Геринга, Геббельса, фельдмаршала Кейтеля, министра иностранных дел Риббентропа, фельдмаршала Кессельринга, рейхсфюрера по трудовым резервам Хирля… Ну и, конечно, только у фрау Мирке шили свои костюмы все немецкие кинозвезды.

Здесь, в модном салоне на Брюккен-аллее, работала манекенщицей красивая молодая женщина — Ина Лаутеншлегер. Она не уступала внешностью голливудским актрисам. Ина обслуживала высокопоставленных клиенток, рекомендовала им фасоны, демонстрируя перед ними новинки, только что входившие в моду. Ева Браун, выбирая фасоны платьев, прибегала к услугам изящной манекенщицы и без конца заставляла Ину прохаживаться перед ней в новых и новых нарядах.

«Знатные дамы» в ожидании примерки коротали время за разговорами — обменивались светскими новостями, болтали о нарядах, сплетничали, не таясь от обаятельной и приветливой манекенщицы.

— Вы знаете, — тоном избалованной девочки говорила Браун, — я даже и представить себе не могу, как только люди едят пирожные на маргарине. Я, например…

Дальше шли рассуждения о том, кто что предпочитает, и даже удивлялись, как это люди живут на продовольственные карточки, стоят в очередях за пайком эрзац-продуктов. Но слава богу, все это скоро кончится — с Украины уже идут эшелоны с отличнейшим продовольствием.

Фрау Геббельс привозила двусмысленные анекдоты или рассказывала самые последние новости, почему-то переходя на таинственный шепот: «А вы знаете, у Риббентропов…»

Новость заключалась в том, что министр фон Риббентроп построил для дочери купальный бассейн, но оказалось, что зеленоватый кафель, которым облицевали бассейн, бледнит купальщиц. Решили это проверить. Уже наступила осень, но тем не менее к Риббентропу прислали десяток эсэсовцев, и они в плавках полезли в холодную воду. В бассейне они долго плавали вдот холода, но тель бортов, пока эксперты определяли — бледнит бассейн или не бледнит. Может быть, ола эсэсовцев действительно выглядели бледными. Во всяком случае, облицовку решили сменить.

Среди праздных разговоров и дамских пересудов случалось и так, что дамы разбалтывали услышанные от мужей секреты о предстоящих военных действиях.

Обо всем услышанном в ателье Ина рассказывала своему приятелю Гансу Коппи. Ганс передавал наиболее важную информацию дальше.

На этот раз они встретились на берегу озера в Ленитце. Ганс сел за весла, а Ина негромко рассказывала ему про суету, возникшую в ателье.

— Это важно, — ответил Коппи. — Ну а вы собираетесь ехать?

— Да, по поездку отложили на несколько дней из-за платьев Евы Браун.

Манекенщицы фрау Мирке собирались ехать на модешоу — выставку мод, демонстрировать там новые фасоны наступившего осеннего сезона.

— О вашей поездке я говорил с Харро, он заинтересовался этим и хотел бы с тобой встретиться. Для тебя есть задание.

Ина слышала о Шульце-Бонзене, но никогда с ним не встречалась. В среду после обеда Ганс с Иной зашли в кафе на Лейпцигерштрассе, как раз напротив военно-воздушного министерства. Именно здесь Харро назначил встречу.

— Ты слишком красивая, — шутливо говорил Ганс. — На тебя все обращают внимание. С тобой опасно ходить на явку… Не завидую я твоему Лаутеншлегеру.

Ина засмеялась. Почти следом за ними в кафе вошел Харро. Он был в штатском. Глазами нашел Коппи и подсел к столику. Он показался Ине озабоченным и усталым.

— А вот и наш Петер, — представил Ину Ганс Коппи, знакомя ее с Шульце-Бойзеном; так называли в подполье Ину Лаутеншлегер.

— Ганс мне давно о вас говорил, — сказал Харро. — Говорил много хорошего. Вы не боитесь? Задание опасное.

Ина пожала плечами:

— Об этом следовало бы спрашивать лет шесть назад…

Ганс заранее подготовил Ину, и она уже знала, о чем пойдет речь. Ее хотят послать курьером, чтобы переправить туда донесения. Задание очень важное. Но Коппи умолчал о главном — в Берлине один за другим вышли из строя их передатчики. Связь с Москвой затруднилась, и вся надежда была на то, что удастся переправить донесения со специальным курьером. Выбор пал на Ину Лаутеншлегер. Прежде она уже занималась подобными делами.

— Ну вот и отлично! — воскликнул Харро. — Ваш муж, кажется, в армии?

— Да — на Восточном фронте.

— Я же тебе рассказывал, — напомнил Копии. — Он служит на батарее главного калибра. Такие батареи подчиняются верховному командованию.

— Помню, помню… Ну, а какие вообще новости?

— Наци собираются праздновать победу в Москве, их жены уже готовят туалеты…

Он рассказал о том, что передала ему Ина. Харро помрачнел.

— Наша задача в том и заключается, чтобы не допустить их праздника, — сказал он. — Ваша поездка, — Харро обратился к Ине, — имеет к этому прямое отношение. Коппи передаст вам все, что нужно… Аппарат исправить не удалось? — спросил он у Ганса.

— Нет, ничего не получилось.

— Да, выходит, что вся надежда только на курьерскую связь, — задумчиво сказал Харро.

Сначала из кафе ушел Шульце-Бойзен, следом за ним вышли Коппи и Ина.

Ганс Коппи, Ина и ее муж Лаутеншлегер, Генрих Шелль и другие дружили еще подростками. Мальчики учились в сельскохозяйственной школе в Шарфенберге, которая располагалась на крохотном островке озера Тегельзее на окраине Берлина. Здесь же был интернат, в котором они жили. Ребята собирались работать в деревне, но получилось иначе. Через год после фашистского переворота новые руководители школы объявили, что все ученики должны записаться в гитлерюгенд. Многие отказались. Всех их исключили из шарфенбергской школы.

Старшим среди приятелей был Ганс Коппи, но нему шел тогда всего девятнадцатый год. Ганс уже работал в подпольном берлинском комитете комсомола. Первая листовка, которую они написали, была направлена против угрозы войны. Шел тогда 1933 год…

Вскоре Коппи арестовали, держали в гестапо, но серьезных улик против него не было, и через несколько месяцев Ганса Коппи выпустили на свободу. Выждав какое-то время «в карантине», он снова принялся за свое — разыскал школьных товарищей. Незримыми ручейками разрозненные группы Сопротивления гитлеровскому режиму искали друг друга, сливались воедино, объединяя свои усилия. Позже Ганс Коппи стал радистом подпольной организации.

Бывшие комсомольцы оставались верны своим идеалам — они продолжали борьбу с фашизмом всеми доступными для них средствами. Опору в этой борьбе они видели в Советской России. Когда началась гражданская война в Испании, многие из них мечтали попасть в Интернациональную бригаду, чтобы сражаться на стороне испанских республиканцев. Но далеко не всем удалось это сделать. Генриха Шелля и Лаутеншлегера забрали в вермахт. Ганса Коппи отставили как политически неблагонадежного. Шелль служил в Гатове, недалеко от Потсдама. Здесь комплектовали части экспедиционного корпуса «Кондор» для боевых действий на стороне генерала Франко. Рядовой Шелль работал на вещевом складе, выдавал одежду, обувь и прочую амуницию для солдат, уезжавших в Испанию. У него были списки личного состава с указанием, к какому роду оружия относятся солдаты. Но у некоторых не было таких пометок. Почему? Шелль узнал, что это сотрудники гестапо, которые едут в Испанию для агентурной работы. В Испании воевали многие товарищи Генриха Шелля, и он решил предостеречь их от опасности. Он нашел пути, чтобы переправить в Советский Союз списки гитлеровцев, получивших обмундирование в интендантском складе города Гатова. Это было первое задание, выполненное Шеллем в тайной битве против фашизма.

Что касается Ины, которая также принадлежала к шарфенбергской группе, то она присоединилась к ней значительно позже — уже после того как Ганс Коппи вышел из тюрьмы. Ей шел семнадцатый год, и она была самой молодой комсомолкой в нелегальной организации. В ее внешности было что-то мальчишеское, задорное и озорное. Может быть, поэтому ее и прозвали Петер.

Ина распространяла подпольные листовки, разбрасывала их в кино, опускала в почтовые ящики частных квартир и поддерживала связь между отдельными группами, входившими в комсомольскую организацию.

Жила она с матерью в берлинском пригороде, мать была портнихой и обучила дочь своему ремеслу. Ина обладала отличной спортивной фигурой и привлекательной внешностью. Сначала ей поручили вступить в аристократический яхт-клуб, потом она стала манекенщицей в салоне дамских мод «Анна Мария Кайзер».

И вот теперь Ине предстояло доставить важное донесение.

Перед отъездом Ганс принес ей небольшой пакет, дал пароль, назвал адрес и заставил повторить его несколько раз. Отпросившись у фрау Мирке погулять по городу, нашла эту тихую улицу, нужный дом и позвонила. Дверь открыла черноволосая девушка. Они обменялись паролями, девушка взяла пакет и захлопнула дверь. С легким сердцем Ина вернулась в гостиницу.

…У себя на берлинской квартире она хранила тайный радиопередатчик. Шли опасные будни нелегальной работы привлекательной манекенщицы из модного салона «Анна Мария Кайзер».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРОВАЛ

1

Карл Гиринг хорошо помнил, как это началось, как он впервые почувствовал у себя внутри что-то неладное…

Такого с ним раньше никогда не бывало. Он ощутил вдруг неимоверную усталость, беспричинное недомогание, которое только потом превратилось в жестокий недуг. Слабость ощущалась везде — в груди, в мускулах, во всем теле. Вскоре она прошла, и криминал-советник не придал этому особого значения. Может ведь человек его возраста просто устать. А может, это была реакция на разговор, который вел с ним начальник криминальной полиции господин группенфюрер Артур Нёбе в своем служебном кабинете. Признаться, тот разговор произвел на Гиринга куда большее впечатление, нежели его собственное, случайное недомогание. Это значительно позже, перебирая в памяти события, Карл Гиринг установил, что его недуг проявился именно в тот день.

Обычно Артур Нёбе вызывал к себе сотрудников в начале дня, чаще с утра — на свежую голову. И сразу же начинал разговор.

— Скажите, вам знакома некая Анна Краус? — спросил группенфюрер у криминального советника, как только тот вошел в его кабинет.

— Гадалка? Составительница гороскопов?

— Совершенно верно!.. Нам нужно получить от нее гороскоп для человека, который должен остаться неизвестным для всех, в том числе и для вас. Что должно быть указано в гороскопе, вам сообщит Гейдрих. Дальнейшие указания получите через него. Он ждет вас… У меня все.

Начальник тайной полиции Гейнгардт Гейдрих принял Гиринга сразу же, как только ему доложили о его приходе. Криминальный советник хорошо знал Гейдриха, одного из приближенных людей фюрера, знал его жестокий нрав, холодный, рассудочный характер, титаническую энергию и умение плести хитроумнейшие интриги. Знал и боялся, хотя Гейдрих относился к Карлу Гирингу весьма дружелюбно, ценя многолетний опыт криминалиста. Но именно это обстоятельство и настораживало Гиринга — двуличие было характерной чертой начальника имперской тайной полиции. Старый криминальный советник хорошо знал о секретном досье Гейдриха, в котором хранились материалы, компрометирующие людей из окружения фюрера, да и самого Гитлера тоже… Гиринг не любил вспоминать об этом, но и он помогал Гейдриху собирать эти сведения.

Гейдрих поднялся из-за стола навстречу криминальному советнику и, улыбаясь, пошел ему навстречу.

— Ну вот, господин криминальный советник, мы снова встретились! На этот раз вам придется выполнить небольшое, но очень нужное поручение.

Встретившись взглядом с серыми и холодными глазами на бесстрастном лице, Гиринг ответил улыбкой, а сам подумал: «Удивительно метко его называют — «Падшим ангелом».

Гейдрих усадил криминального советника в кресло, осведомился о здоровье и заметил, что господин Гиринг что-то неважно выглядит.

— Вам сегодня предстоит поехать в Хохвальд в ставку рейхсфюрера Гиммлера к доктору Керстену, он познакомит вас с астрологом Вульфом, с которым вам и придется работать. Надеюсь видеть вас у себя через несколько дней… Заодно советую обратиться к Керстену, пусть он вас посмотрит. Уверен, что вам следует отдохнуть…

Гиринг чувствовал себя разбитым и утомленным, но он в тот же день улетел в Восточную Пруссию в ставку Гиммлера. Она находилась рядом с «Вольфшанце» — военной резиденцией Гитлера. С началом восточной кампании фюрер проводил там значительную часть времени.

Доктор Керстен, к которому криминальный советник Гиринг отправился выполнять некое деликатное, непонятное пока поручение, был личным врачом и доверенным человеком рейхсфюрера Гиммлера, всесильного руководителя имперского управления безопасности. После фюрера он слыл вторым человеком в Германии. Правда, не только он — каждый из приближенных Гитлера мнил себя самым первым после фюрера — тот же Геринг, Борман или Гесс… Котировка претендентов на первое место, как на бирже, непрестанно менялась, и это служило поводом для всевозможных интриг, возникавших в высших сферах нацистского государства.

В годы своей молодости Керстен жил в России и эмигрировал из Прибалтики сразу же после Октябрьской революции. Потом поселился в Финляндии, сражался добровольцем на стороне белофинской контрреволюции, получив за некие заслуги финское гражданство. Своей профессией Керстен избрал медицину, учился в Берлине у знаменитых немецких хирургов и массажистов. Сблизился с известным в то время китайским врачом Го, который открыл ему тайны тибетской и китайской медицины. Молодой предприимчивый врач быстро пошел в гору. Он лечил немецкую знать, разбогател и вскоре сделался медиком при дворе голландской королевской семьи.

Прошло еще несколько лет, и Керстена снова переманили в Германию. Крупный немецкий промышленник Август Дин, который имел большое влияние на политическую жизнь гитлеровской Германии, предложил ему стать личным врачом рейхсфюрера Гиммлера. Дин при этом сказал: «Вы, доктор, смогли бы оказать нам значительную услугу, согласившись понаблюдать за здоровьем господина Гиммлера. Нам нужно иметь своего человека в его окружении». Дин говорил от имени промышленников, сделавших ставку на Гитлера. Но они не хотели бесконтрольно доверять фюреру и его людям. Сделка состоялась — дипломированный врач Феликс Керстен стал личным врачом рейхсфюрера Гиммлера, доверенным лицом его и соглядатаем…

В ставке Гиммлера кроме главного врача Керстена подвизался целый сонм людей, не имеющих отношения к современной медицине, — астрологи, составители гороскопов, знахари, прорицатели, алхимики, которые также находились под покровительством Феликса Керстена. Суеверный рейхсфюрер, впрочем так же как и многие другие приближенные Гитлера, был убежден в существовании потустороннего мира, верил в переселение души и великое предначертание своей судьбы. Родословную духа Гиммлер вел от саксонского короля Генриха Птицелова, жившего тысячу лет назад. Именно душа саксонского короля, первого завоевателя славянских земель на берегах Эльбы, воплотилась ныне в его тщедушном теле. Гиммлер был убежден в этом, и его уверенность охотно поддерживали окружавшие его мракобесы.

В свите рейхсфюрера наибольшим авторитетом среди прорицателей пользовался проходимец и шарлатан Вульф, специалист по составлению гороскопов. Он стал правой рукой врача и массажиста Керстена. Именно к астрологу Вульфу Гейдрих и направил криминального советника Карла Гиринга. Поручение его не было особенно сложным, но требовало соблюдения тайны операции, задуманной Гейдрихом. С помощью объявившейся гадалки Анны Краус следовало подтвердить прорицания Вульфа. Начальник тайной полиции был, возможно, одним из немногих, относящихся иронически к суеверным бредням своего шефа Гиммлера. Но почему бы не использовать эти бредни в нужных ему целях… До поры до времени Гейдрих оставался в тени. Он предпочитал незаметно воздействовать на события через слабовольного и тщеславного Гиммлера.

Встреча с Вульфом не заняла много времени. Астролог передал криминальному советнику проект гороскопа, который должна была составить Анна Краус. Конец дня и вечер Гиринг провел в обществе Керстена. Говорили на самые различные темы — начали с положения на Восточном фронте, перешли к Гитлеру, обладавшему незаурядными способностями ясновидца. Со слов рейхсфюрера Гиммлера Керстен рассказал, что фюрер может общаться с духами предков. К нему уже трижды являлся дух завоевателя Чингисхана, и фюрер пользовался его дельными советами… Гиринг усомнился: фюрер не знает монгольского языка, как они могли разговаривать!

— В том-то и дело, — возразил Керстен, — покоритель мира никогда не был монголом. Он немец!.. Чистокровный ариец, сын германского курфюрста, похищенный в детстве монгольскими ордами. Он вырос при монгольском дворе, и за острый ум, хитрость и смелость его избрали вождем монгольских племен… Разве вы не знаете, что советником у него был английский рыцарь, тоже попавший в плен… Фюрер об этом сам рассказывал господину Гиммлеру…

После вечернего чая Гиринг заговорил о своем здоровье, и Керстен вызвался его посмотреть. Его упругие, сильные пальцы долго ощупывали дряблые мускулы криминального советника, затем он повел его в рентгеновский кабинет, просвечивал грудную клетку. Диагноз был ясен. Его собеседник долго не проживет — не иначе, рак легких, а возможно, и горла. Операция уже не поможет. Но Карлу Гирингу он сказал:

— Пока не вижу ничего угрожающего, господин Гиринг, сильное переутомление. Единственно, что могу посоветовать, — пейте кофе с коньяком. Дозировка — по вашему усмотрению.

С тех пор криминальный советник постоянно следовал совету Керстена.

В тот вечер доктор Керстен, узнав, что Гиринг уезжает в Бельгию, попросил его об одолжении: не сможет ли господин советник побывать в Амстердаме и сдать на хранение в голландский банк некоторые документы. Он признался Гирингу:

— Это мои личные записи, — сказал он. — Я хочу, чтобы они сохранились… Мало ли какая участь может постигнуть их в Германии…

Керстен достал из сейфа синюю папку, положил в пакет, сделал надпись, поставил личную печать и передал Гирингу.

— Я доверяю вам больше, чем стальному сейфу, — сказал Керстен.

— Гехейме фершлюс захе! — в тон ему ответил криминальный советник. «Тайное дело под замком!» Это был термин, определявший высшую степень секретности в германском государстве.

Но Карл Гиринг не был бы старым криминальным советником, если б мог упустить случай проникнуть в чужие тайны! Возвратившись в Берлин, он в тот же вечер, с присущим ему искусством, вскрыл пакет и погрузился в чтение записей. Перед ним были дневники Керстена, записи его разговоров с Гиммлером, оценки происходивших событий, характеристики людей, с которыми он встречался. Судя по записям, рейхсфюрер доверял своему личному врачу, как духовнику…

Вот запись, посвященная Гейдриху:

«Глава тайной полиции Гейнгардт Гейдрих — один из наиболее любопытных людей в окружении Гиммлера. Я часто имел возможность очень близко наблюдать его. Гейдрих пользовался правом приходить к Гиммлеру в любое время, даже во время лечения, чтобы дать ему на подпись важные бумаги… Это весьма приметная личность — стройный, худой блондин нордического типа.

У Гейдриха нет друзей, все его дружеские связи имеют политическую окраску. Он тут же отказывается от дружбы, как только достигает своей цели. Он весьма жесток и циничен, не терпит оставаться на втором месте. Не переносит никакого проигрыша».

«Сегодня я массировал Гиммлера, у которого был сильный приступ. Разговор зашел о Гейдрихе. Ходили слухи, будто Гейдрих не был полноценным арийцем. «Это правда?» — спросил я. «Да, это верно, — ответил Гиммлер. — Об этом я узнал, когда еще был начальником политической полиции в Баварии. Этот вопрос я обсуждал с фюрером. Гитлер позвал к себе Гейдриха, долго беседовал с ним, и тот произвел на фюрера благоприятное впечатление. Потом фюрер говорил мне, что Гейдрих человек очень способный, но и очень опасный. Таких людей, сказал фюрер, можно хорошо использовать, пока их держишь в руках. Его неарийское происхождение для нас весьма полезно. Он останется благодарен мне за то, что мы не выгоняем его, и будет слепо нам подчиняться».

Все это было действительно так. Гиммлер продолжал:

«Фюрер может дать Гейдриху любое секретное поручение, даже акцию против евреев, которую не мог бы выполнить никто другой».

«Значит, — сказал я, — для истребления евреев вы использовали человека той же национальности и он действовал по вашему указанию?» — «А вы как думаете? — ответил Гиммлер. — Вы читали Макиавелли? Вы думаете, времена изменились?»

Карл Гиринг продолжал читать. Вот страница, попавшая сюда, очевидно, из старых записей доктора Керстена, того времени, когда Рудольф Гесс находился еще в Германии и только собирался лететь в Лондон для тайных переговоров с британским правительством.

«Я посетил Гесса по его просьбе, — писал доктор Керстен, — прошел в кабинет, но там никого не было. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, я заглянул туда и увидел Гесса, лежавшего на просторной деревянной кровати. Над ним с потолка свисал огромный магнит. Под кроватью виднелись другие такие же магниты. Гесс приблизил палец к губам, призывая меня соблюдать тишину, и шепотом сказал: «Я принимаю сеанс магнетизма, чтобы извлечь из организма все вредные вещества… Сейчас мне это особенно нужно…»

Дальше в записках Керстена речь шла о Гитлере. Так же как и все окружавшие его лица, фюрер был суеверен, верил в приметы, в гороскоп, придавал значение расположению звезд, определял судьбу по линии рук. Судя по линиям рук, судьба предвещала ему большие удачи, но линия жизни внезапно обрывалась. Значит, он умрет молодым. И это не давало ему покоя…

Криминального советника все интересовало в записках Керстена, но сохранить для себя он мог немногое — не было времени. Единственное, что мог сделать Гиринг, — переснять на микропленку наиболее важные страницы из дневника. Для этого он отрывался от чтения, выходил в лабораторию рядом со своим кабинетом, делал снимки и снова возвращался к запискам.

Вдруг Гиринга, как несколько дней назад, снова охватила слабость. Он вспомнил совет доктора Керстена — сварил кофе, добавил коньяк и выпил залпом. Через минуту почувствовал себя бодрее. «Помогло! Значит, Керстен прав, — успокоил себя Гиринг. — Просто усталость… Закончим с капеллой, сразу уеду отдыхать».

В комнате было душно, сквозь зашторенные окна не проникал ни воздух, ни свет. Чтобы совсем прийти в себя, Гиринг погасил настольную лампу, потянул штору, которая скользнула вверх, едва он коснулся пружины. Часы на площади светились синим маскировочным светом, стрелка перешла за полночь. В комнату ворвалась волна прохладного воздуха. Гиринг вздохнул глубоко, полной грудью, вздохнул еще раз, немного постоял у окна и опустил штору. Ощупью нашел выключатель. Снова сел за папку Керстена и вдруг прочел такое, чего даже он, старый криминальный советник, не мог себе представить. В дневнике Керстена речь шла о Гитлере.

«Гиммлер нервничал и был взволнован, его что-то мучило, и я спросил его об этом. На вопрос он ответил вопросом:

«Скажите, Керстен, взялись бы вы лечить человека, страдающего тяжелыми головными болями, головокружениями, бессонницей?»

«Конечно, но я должен осмотреть больного, определить причину заболеваний».

«Я скажу вам, о ком идет речь, — ответил Гиммлер, — но вы обязаны дать клятву, что никому не обмолвитесь об этом…»

Гиммлер достал из сейфа черный портфель, вынул из него рукопись и сказал: «Прочтите. Это секретный документ о болезни фюрера».

В докладе было двадцать шесть страниц. С первого же взгляда я понял, что написан он на основании истории болезни Гитлера того периода, когда тот лежал в госпитале в Пазевальке. Как видно из материалов, Гитлер в молодости, еще солдатом, перенес отравление ядовитым газом. Его плохо лечили, и даже возникла опасность, что он навсегда лишится зрения. Но симптомы болезни явно походили на заболевание сифилисом. Из госпиталя больного выписали, — по-видимому, он поправился. Но в 1937 году у Гитлера вновь проявились признаки той же болезни.

В начале сорок второго года стали наблюдаться явления такого же характера, не оставлявшие сомнений, что Гитлер страдает прогрессивным параличом. Налицо все признаки, кроме двух — неподвижности взгляда и нарушения речи.

Я вернул Гиммлеру доклад и сказал, что, к сожалению, ничего не могу в данном случае сделать, так как моя специальность — терапия, а не психиатрия. Гиммлер, желая знать мое мнение, спросил, что можно предпринять в таком случае.

«Назначили Гитлеру какое-то лечение?» — спросил я.

«Конечно. Его личный врач Морелль делает ему инъекции, которые, как он утверждает, замедляют развитие болезни и помогают фюреру сохранять работоспособность».

«Но где гарантия, что это действительно так? — возразил я. — Современная медицина не располагает лекарствами против прогрессивного паралича».

«Я тоже так считаю… Но это не обычный пациент, а фюрер великой германской империи, которая ведет борьбу не на жизнь, а на смерть, борьбу, которую можно выиграть только во главе с фюрером. Он единственный, кто может осуществить задачу. Когда я думаю, что фюрер послан нам провидением, я не могу поверить, будто нет возможности спасти его! А тут приходит Морелль и заявляет, что может помочь фюреру. Я знаю, что вы скажете, доктор Керстен. Скажете — нужно положить его в психиатрическую лечебницу и исследовать… Но это невозможно сделать. Представьте себе, какое впечатление это произвело бы на немецкий народ, за границей… Иностранные разведки через несколько дней имели бы точные сведения обо всем, даже если будет названа какая-то другая болезнь. Немецкий народ, солдаты узнают об этом из сообщений вражеского радио. Вот почему я решил поверить Мореллю. Если бы ему только удалось сохранить фюрера до тех пор, пока мы выиграем войну!»

Гиммлер взял у меня доклад, положил снова в портфель и запер в сейф. Я уже собирался уходить, когда он сказал:

«Теперь вы понимаете, чем я обеспокоен. Мир смотрит на Адольфа Гитлера как на сильного человека, таким он должен войти в историю. Великая германская империя после войны будет простираться от Урала до Северного моря. Это будет величайшей заслугой фюрера».

Теперь мне стали понятны многие вещи, но прежде всего я хотел узнать, сколько человек посвящено в эту тайну. Я осторожно спросил штандартенфюрера Брандта, секретаря Гиммлера, — что он знает о секретной рукописи в синей папке на двадцати шести страницах.

«Вам об этом сказал рейхсфюрер?! — воскликнул Брандт. — Вы не понимаете, какой опасности подвергаетесь! Вы, иностранец, знаете нашу сокровеннейшую тайну!»

Я успокоил его, а Брандт сказал, что, кроме Гиммлера, об этом известно очень немногим, в частности Борману, возможно, Герингу».

Через неделю Керстен сделал еще одну запись на ту же тему — о болезни Гитлера:

«Сегодня я снова обсуждал с Гиммлером доклад о болезни Гитлера. Он сам спросил меня — не пришла ли мне в голову мысль, как помочь Гитлеру. Я посоветовал провести курс лечения малярией. Гиммлеру постарался объяснить, что над всем немецким народом нависла ужасная угроза — им управляет человек, больной прогрессивным параличом. Это самое худшее, что может быть во время войны, когда Гитлер принимает решения самовластно, по собственному усмотрению… Я объяснил Гиммлеру, что болезнь повлияет на мозг, произойдет ослабление умственных способностей, утратится критическое отношение к действительности. Как одно из проявлений болезни возникнет мания величия.

Я не понимал, как Гиммлер мог оставить Гитлера на попечение Морелля. Он сам, говорил я, принимает на себя страшную ответственность, допуская, что могут отдаваться приказы, которые продиктованы человеком, страдающим такой страшной болезнью. Кто может разобрать, отдаются ли приказы в момент просветления или обострения болезни. А приказы определяют судьбу миллионов…

Гиммлер на это ничего не сказал. Я стал более откровенен и сказал, что он должен считать Гитлера больным человеком, согласиться с мыслью, что он уже не тот фюрер, которого Гиммлер когда-то знал.

«Я об этом думал, — ответил Гиммлер. — Вы рассуждаете логично, но практически дело куда сложнее. Я уже говорил вам, что мы проиграем войну, если фюрер выйдет из строя. Поймите, мы не можем на переправе менять лошадей посреди реки».

Я возразил Гиммлеру: «Не могу понять, — разве при авторитарном режиме трудно заставить народ принять такие вещи… Не надо забывать и министра пропаганды, он достаточно ловок, чтобы объяснить все, что нужно. Немцы, как и союзники, отнесутся, скорее всего, к смене Гитлера как к реальной возможности заключить мир, которого все ждут».

«Это верно, — согласился Гиммлер, — но мы находимся в тупике. Воля фюрера — смотреть смерти в глаза и назначать своего преемника. Вокруг будущего преемника немедленно разгорится жестокая схватка между армией и партией. Это сказалось бы катастрофически на положении внутри страны».

«Но, господин рейхсфюрер, — продолжал я убеждать, — в ваших руках войска СС, у Геринга — военно-воздушные силы. Если вы объясните положение группе виднейших генералов, сообщите, что фюрер тяжело болен и в интересах нации он должен отказаться от своего поста, все с благодарностью и одобрением воспримут ваше предложение, как акт, достойный мудрого государственного деятеля. Не забывайте, господин Гиммлер, — добавил я, — новый фюрер прежде всего должен добиваться заключения почетного мира. В этом генералы, несомненно, поддержали бы вас».

Карл Гиринг устало откинулся в кресле, закрыл глаза. Если бы сейчас он, криминальный советник, взглянул на себя в зеркало, он ужаснулся бы при виде своего отражения. Но зеркала не было, и он чувствовал лишь непреодолимую усталость. Гиринг налил в чашку остывший кофе, бросил кусок сахара, добавил коньяк. Отличное лекарство прописал доктор Керстен! С удовольствием выпил.

«Выходит, что господин Гейдрих и доктор Керстен гнут в одну сторону! — усмехнулся Гиринг. — Оба обхаживают Гиммлера… Его не трудно уговорить стать новым фюрером…»

Конечно, Гиринг прочитал предсказания гороскопа, подготовленного Вульфом, и пояснения, которые должна сказать гадалка. Все получалось как надо. «Неизвестное лицо», за которым скрывался Гиммлер, имел по гороскопу счастливейшую судьбу. В день его рождения небесные светила расположены так, словно родился царский отпрыск. В подтверждение Вульф приложил гороскоп саксонского короля Генриха Птицелова. И получалось, что гороскопы «неизвестного» и древнего саксонского короля удивительно схожи даже в деталях…

Вульф позаботился о предсказаниях тоже, он расписал все заранее — человек, обладавший таким удивительным гороскопом, призван занять место своего повелителя, дабы приумножить славу его и деяния… А прорицания, которые должна сделать гадалка, сводились к тому, что нельзя испытывать судьбу и нельзя уклоняться от жребия, который по воле провидения пал на «неизвестного венценосца»…

Теперь криминальному советнику Гирингу предстояло найти возможность передать Анне Краус подготовленный для нее текст прорицания и получить его обратно. Для этого требовалась встреча с гадалкой по рекомендации одного из ее проверенных клиентов — ведь официально гадание, составление гороскопов в Германии были запрещены.

Гиринг намеревался еще проявить микропленку, но передумал — уж слишком устал он, и ничего не случится, если сделает это завтра. Он извлек из аппарата заснятую кассету, сунул в алюминиевую ампулу и вместе с записками Керстена положил в несгораемый шкаф. Перед тем он еще подержал кассету в руке, словно грея ее своим теплом, и негромко пробормотал:

«Пригодится!.. Эта пленка погибнет только со мной…»

Криминальный советник еще не знал, что он обречен и дни его сочтены.

2

Теперь уж самому Гирингу, как и всем окружающим, было ясно, что он страдает тяжелым неизлечимым недугом. Рак горла! Это было видно по его землисто-серому цвету лица с пергаментной, прилипшей к челюстям и скулам кожей, по запавшим горящим сухим блеском глазам. Его острый большой кадык, выпиравший из-под воротника полицейского кителя, когда Гиринг начинал говорить, ходил вверх и вниз, словно поршень, скрытый под дряблой кожей.

Сначала он был ошеломлен приговором судьбы, потом не то чтоб успокоился, но смирился, рассудив философски, что он все же пережил многих из своих сверстников. На доктора Керстена он тоже не был в обиде: конечно, тот сразу определил болезнь, но пощадил и ничего не сказал.

Гиринг был приговорен врачами к смерти — старший криминальный советник, служивший в полиции еще при кайзере, потом во времена Веймарской республики и теперь доживающий свой век при нацистском режиме, Гиринг знал свой приговор и все же продолжал работать с каким-то неистовым ожесточением, словно находил удовлетворение в том, что может послать свои жертвы в могилу прежде, чем уйдет сам…

Гиринг говорил уже сиплым, надорванным голосом, и единственным лекарством, которое он признавал, по-прежнему были коньяк и крепкий кофе, неизменно стоявшие на его столе.

Именно ему, Карлу Гирингу, крупнейшему криминалисту Германии, поручили возглавить оперативную группу, которая должна была обезвредить неуловимую организацию подпольщиков, действующих в тылу Германии.

Помощником Гиринга сделали Вилли Берга, тоже старого криминалиста, перешедшего на работу в гестапо. Настоящая его фамилия была Хюгель. В отличие от своего долговязого шефа, Берг был коротконогим здоровяком с округлыми мясистыми руками. В группу входили еще криминальный советник Копкоф, специалист по различным подпольным организациям, представители абвера, специалисты по дешифровке и пеленгации — всего человек двадцать пять — тридцать.

Группа криминального советника Гиринга подчинялась начальнику имперской службы безопасности Гейдриху, ближайшему советнику Гитлера по всем делам, связанным с работой антифашистского подполья.

Консультировался Гиринг с Гейнцем Паннвицем, тоже криминальным советником, который состоял при Гиммлере сотрудником для особых поручений. Гиринг недолюбливал этого преуспевающего, разбитного гестаповца. Он будто родился с серебряной ложкой во рту. Все у него ладилось, за что б ни брался. Гиринг завидовал его удачливости, здоровью и даже немного ревновал к своей профессии. Что говорить, Паннвиц был человеком широких масштабов. Его успеху способствовали настойчивость, склонность к авантюризму и безграничная самонадеянность. Был он под стать своему шефу Гейдриху.

Когда в Германии воцарился нацизм, Гейнцу Паннвицу было всего двадцать два года. Тогда он не интересовался политикой, изучал теологию, готовясь стать священнослужителем католической церкви. Но вскоре Паннвиц изменил духовным устремлениям, поступил в тайную государственную полицию, где и проявил недюжинные способности. В начале войны служил в дивизии «Бранденбург», был на Восточном фронте, занимался диверсиями в советском тылу. Там и произошло событие, которое едва не стоило жизни преуспевающему гестаповцу. Десант бранденбуржцев выбросили на парашютах в расположение советских войск, но русские откуда-то прознали о секретнейшей операции и встретили приземлявшихся парашютистов дружным огнем. Многие были убиты, остальных взяли в плен. Паннвиц так и не знал, почему это произошло. К своему счастью, он не участвовал в десанте. На аэродроме его почему-то сняли с задания, и он не полетел. Паннвиц после этого хвастался, что родился под счастливой звездой. Сейчас ему было тридцать два года, но он так преуспел, что Гирингу такое не снилось и в пятьдесят.

Последний раз Карл Гиринг вместе с Паннвицем выполнял задание Гейдриха — ездил к берлинской гадалке Анне Краус. Тот и раздобыл нужные рекомендации через своего знакомого абверовца Герберта Гольнова. Сказал ему, что вместе с криминальным советником Гирингом хотел бы побывать по одному делу у Анны Краус.

В квартире гадалки окна были зашторены, и в прихожей, так же как в комнате ожидания, предназначенной для посетителей, горел неяркий красный свет. Становилось не по себе от ритуальных темных масок, развешанных по стенам, и большой звездной карты, расписанной тусклым золотом. На полках — толстые, затрепанные книги в кожаных переплетах, человеческий череп, амулеты, жаровня непонятного назначения с погасшими углями, индейский скальп с длинными черными волосами.

В комнате ожидания никого не было — Анна Краус ревниво следила за тем, чтобы незнакомые люди не встречались в ее квартире. Для посетителей существовало строгое расписание.

Высокая дверь, прикрытая тяжелой шторой, вела в другую комнату, откуда доносился резкий приглушенный женский голос и негромкое бормотание, вероятно клиента гадалки. Гейнц Паннвиц неслышно подступил к двери и немного отодвинул портьеру.

— О себе вы можете мне не рассказывать, — отчетливо услышал он слова гадалки. — Вам сорок четыре года, у вас жена по имени Матильда и двое детей… Вы полковник, приехали с фронта, хотя и пришли сюда в пиджаке и при галстуке.

Гадалка умолкла и вдруг громко воскликнула:

— Опустите портьеру!.. Я сама расскажу вам, что вас интересует!..

Гиринг и Паннвиц отошли, тихо присели к столу. Через несколько минут гадалка появилась сама — высокая, с худым лицом и копной волос. На плечах — зеленая кашмирская шаль до пола. В полумраке голова ее словно дымилась в багровом тумане.

— Я Анна Краус. Одному из вас придется подождать…

— Мы по одному делу, — сказал Паннвиц.

— Я уже все сказала… Идите вы, — гадалка кивнула на Гиринга.

В комнате, куда гадалка ввела Гиринга, стоял такой же полумрак. Краус села на высокий деревянный стул с резной спинкой и предложила криминальному советнику сесть напротив.

— Вы пришли ко мне по делу, которое лично вас не касается, — сказала гадалка. — Вы сами силитесь раскрыть чужие судьбы… А что было бы, если б все люди обрели дар предвиденья, знали бы, какие горести и несчастья ждут их впереди, знали бы, когда за ними придет смерть… Люди не захотят тогда жить в ожидании неизбежных событий. Превратятся в умалишенных… Скажите это вашему спутнику. Я не стану с ним разговаривать. Что вы от меня хотите?

Гиринг был потрясен. Откуда она все знает, эта ведьма с багровыми волосами! Он торопливо изложил просьбу — нужен гороскоп для лица, которое он не может назвать.

— Он уже составлен другим астрологом, но его нужно подтвердить, — сказал Гиринг.

— Оставьте, я посмотрю… Но если он не совпадает с моими книгами, лгать не стану… Мне это может дорого стоить.

Анна Краус вывела Гиринга в другую дверь, и он встретился с Паннвицем на лестничной площадке. Гадалка и в самом деле отказалась с ним разговаривать.

Гейнц стал расспрашивать о разговоре, Гиринг отмахнулся:

— Это совершенно непостижимо… Ей бы работать в криминальной полиции, — пробормотал он.

В назначенный гадалкой день Гиринг приехал к ней снова. Она отдала гороскоп, сказав, что согласна с астрологом. Расположение планет в день рождения неизвестного лица подтверждает его судьбу и его будущее…

В Берлине неуловимые передатчики то появлялись в эфире, то надолго исчезали.

Действовали передатчики в Амстердаме… Гиринг и решил направить усилия своих людей прежде всего на оккупированные страны. Там где-то действовали по меньшей мере три коротковолновые станции. Установить точно, где они находятся, не удавалось. Вскоре выяснилось одно досадное обстоятельство: новые пеленгаторы, только что изготовленные на фирме «Лёве опта радио», считавшиеся чудом современной радиотехники, врали в своих показаниях, давали отклонение пеленгационного луча на несколько градусов.

Обнаружить дефект удалось случайно — аппараты навели на радиостанцию, и приборы показали, что станция, которая была видна отовсюду, расположена будто бы в другом квартале…

А произошло это совсем не случайно. По меньшей мере трое сотрудников экспериментальной военной исследовательской фирмы «Лёве опта радио» были связаны с группой Харро Шульце-Бойзена… Среди них находился сорокалетний дипломированный инженер, доктор технических наук Ганс Генрих Кумеров, работавший в бюро военных изобретений этой фирмы. Еще в предвоенные годы он связал свою судьбу с Советской Россией. Убежденный противник нацизма, он направлял свои усилия, чтобы способствовать освобождению Германии от фашизма. При конструировании пеленгаторов достаточно было знатоку пораскинуть умом, и неприметный дефект давал такое отклонение луча, которое сводило на нет кропотливую работу команды Гиринга.

Аппараты отправили обратно в Берлин для регулировки. А время шло… В поисках неизвестной станции использовали даже разведывательный самолет «шторх», который летал над городом, снабженный исправленным пеленгатором. Но и эти полеты не дали результатов. Передатчик, как заколдованный, продолжал работать. На след таинственного «пианиста» группу Гиринга опять же вывела чистая случайность.

3

На прямой и пустынной улице, что проходит вблизи городского бульвара, стоял дом, в котором жили две одинокие молодые девушки. Обе француженки. Их соседи — чопорные богомольные фламандцы — стали замечать, что к девушкам часто наведываются мужчины. Быть может, у них под боком притон разврата? — подумали ханжествующие святоши. Если так, пусть девчонки переселяются на Базарную улицу, там это разрешено полицией. На Базарной в каждом окне за книжкой или вязанием сидят этакие размалеванные красавицы легкого поведения. Нужно только, чтоб на окне висела хоть легонькая занавеска. Остальное полиции не касается. Но на такой благопристойной улице… Как можно?!

Сосед-фламандец, по настоянию жены, пришел в полицию, чтобы все это высказать. Полицейский инспектор взял на заметку слова фламандца и решил проверить, чем это там занимаются молодые француженки. Во время этого разговора в полиции сидели два гестаповца из группы Гиринга. А почему бы, придравшись к такому случаю, не осмотреть весь дом? Ведь где-то здесь работает злополучный передатчик…

Ночной налет произвел впечатление грома среди ясного неба. «Француженки» — Софи Познаньска и Рита Арнульд — уже спали, когда нагрянула полиция. Комната Познаньской не вызывала подозрений — скромная студенческая комната, книги, разложенные на столе. Такое же жилье у Арнульд, только без книг… Но на втором этаже, открыв тяжелую дверь, гестаповцы увидели широкоплечего молодого парня, который торопливо рвал какие-то бумаги. Чиркнув спичкой, он поджег их прямо на полу. Гестаповцы бросились к бумагам, затоптали огонь, сгрудились посреди комнаты. Воспользовавшись возникшей сумятицей, человек попытался бежать. Его настигли на улице. Завязалась борьба, здоровяк отбивался, расшвыривал полицейских, но борьба была слишком неравной. Его схватили, заковали в наручники и отправили в управление гестапо. Это был Камиль.

Софья Познаньска, невысокая черноволосая девушка, держала себя спокойно, а Рита Арнульд, исполнявшая здесь обязанности домашней хозяйки, была перепугана насмерть. Она дрожала и громко плакала. Когда ее повели наверх, она сказала сопровождавшему ее гестаповцу:

— Я так и знала, что все этим кончится… Я не хотела! Они втянули меня в организацию…

В какую организацию? На этот вопрос Арнульд не могла ответить. Она ничего не знала. Занималась только тем, что прибирала квартиру да иногда готовила обед. Но Камиль — Рита не знала его настоящей фамилии — каждый день появлялся в их доме, иногда оставался ночевать и часами просиживал у радиоаппарата. Иногда он приходил с другим радистом, которого звали Карлос — Карлос Амиго. Вот и все, что она знает.

— Это все? — спросил сотрудник гестапо.

— Нет, не все, — шепотом ответила Рита Арнульд. — Поищите в стене за постелью Познаньской… Вы кое-что найдете…

У задержанных стали проверять документы. Софи Познаньска показала свой паспорт — француженка из Бордо. Но когда она заговорила, гестаповцы поняли, что это не так…

— Какая же ты француженка! — бросил ей полицейский. — Не можешь связать двух слов…

Тогда Познаньска вообще перестала отвечать на вопросы, стояла с окаменевшим лицом. Во время обыска она только раз порывисто метнулась вперед, когда полицейский, отодвинув ее кровать, принялся выстукивать стену. В стене обнаружили тайник. Узенькая дверца, замаскированная под деревянную панель, вела в каморку, заставленную склянками с химическими препаратами. Горел красный свет, как в фотолаборатории, где проявляют пленку, печатают фотографии. Здесь нашли несколько бланков для паспортов да еще фотокарточки для удостоверений. На одной был представительный мужчина с надменно вскинутой головой, на другой человек помоложе, с большим ртом и оттопыренными ушами.

— Кто это? — Гиринг показал фотографии Познаньской. Девушек допрашивали порознь.

— Не знаю…

Арнульд сказала:

— Это наш шеф, он редко здесь бывает, и я никогда не слыхала его имени… А это Грин, он приходит чаще. У него есть подружка — высокая, красивая блондинка, — Арнульд подробно и торопливо отвечала на вопросы.

Софи Познаньской было двадцать пять лет. Из Польши она уехала несколько лет назад после смерти родителей. Во Франции ее нашел дядя, брат матери, — единственный родственник, одинокий старик. Он упрашивал Софи остаться жить у него, стать его приемной дочерью. Он богат, очень богат, и все это достанется ей. Софи отказалась. Комфортабельной жизни в собственной вилле на Лазурном берегу предпочла работу, полную опасностей, и тревог. Она хотела помогать Советской России, которую тоже, как и другие подпольщики, считала своей второй родиной.

И вот Познаньску арестовали…

Женщин отправили в тюрьму. Гиринг приказал устроить в квартире засаду. Велел задерживать всех подозрительных, которые будут заходить в дом. В случае нужды звонить в гестапо, он будет там.

Захватив обгоревшие листки, испещренные колонками цифр, фотографии и паспорта, криминальный советник покинул дом после гестаповского налета. Близилось утро. В декабре светает поздно, и на улице было совсем темно.

Рано утром в дом, где устроили гестаповскую засаду, кто-то позвонил. Посетителю открыли входную дверь, и один из гестаповцев сразу встал позади него, чтобы отрезать пути отступления. Но это оказался хозяин дома, который пришел напомнить жильцам, что пора платить арендную плату. На слово не поверили, хозяина задержали, проверили документы, и один из сотрудников Гиринга пошел с ним в дом, где он жил. Все подтвердилось, и перепуганного фламандца отпустили, приказали держать язык за зубами.

Почти следом явился разносчик, сказал — из соседней продуктовой лавочки, — с большой корзиной, нагруженной съестными припасами. Уверял, что ему нужно видеть хозяйку, она заказала кроликов и свежую рыбу. Гестаповец объяснил — жильцов нет дома. Разносчик, этакий простоватый парень, стал допытываться, куда могла уйти хозяйка в такую рань.

— Сеньора сказала, что обязательно будет дома. Я прихожу каждый вторник — куда мне теперь девать кроликов…

Разносчик по-немецки говорил плохо, назвался Карлос Амиго из Уругвая. Сюда приехал на работу, да вот застрял…

Опять не то!.. Уругвайца отвели к хозяину дома, тот подтвердил — действительно работает в соседней лавке, разносит продукты…

Амиго выскользнул на улицу. Было холодно, а может быть, это нервный озноб от пережитого напряжения… Опасность миновала. Как удачно выскользнул он из западни! Но гестаповцы могут спохватиться, вернуть его назад… Амиго дошел до угла и остановился. Он не мог сейчас покинуть эту злополучную улицу — с минуты на минуту должен появиться Сименс. Хозе — как его называют. Амиго знал — ради него сюда приезжает Дюрер, он должен свести их… И вдруг за перекрестком улиц Амиго увидел самого Дюрера!.. Он шел к дому, из которого только что вырвался «разносчик продуктов». На какие-то мгновения Анри потерялся, его заслонил двинувшийся поток машин. Вот он появился снова. Амиго нагнал Дюрера и негромко сказал:

— Тревога! Там гестапо. Я жду Сименса… Уходи!

Десяток шагов они прошли рядом — два незнакомых пешехода, шагавших в одном направлении.

— Где встреча?

— Здесь, на перекрестке, через несколько минут…

— Грин знает?

— Вероятно, нет.

— Уходи сам… Позвони ему. Через час буду его ждать на Гранплац, в кафе. Он знает…

Они разошлись, Дюрер зашел в табачный магазин, купил сигареты и вышел. Бессознательно поглядывал на часы и ждал. Он стоял в нескольких десятках метров от конспиративной квартиры, захваченной гестапо, и не мог уйти.

В жизни бывают мгновения, которые решают все… Так было и сейчас.

Дюрер стоял под светофором и не сводил глаз с противоположной стороны улицы. Вот он увидел Хозе, неторопливо шагавшего фланирующей походкой. Анри пошел навстречу и, поравнявшись, отрывисто бросил:

— Иди за мной. Опасность!

Хозе постоял на углу, лениво разглядывая вывеску, потом, словно передумав, зашагал следом.

Так они прошли несколько кварталов. Дюрер замедлил шаги, Хозе нагнал его.

— Произошел провал, — сказал Анри. — Не знаю, как это случилось. Дай сигнал — всем исчезнуть. Передачи отставить… А ты возьми на себя библиотеку. Забери из квартиры все книги. Понял? Все до единой… Не сразу — сейчас там засада.

Анри говорил о книгах, служивших ключом для шифровки радиограмм.

— Привез, что обещал? — спросил он уже другим тоном.

— Конечно… Базы германских подводных лодок. Расположение, число кораблей… Как обещал. Данные точные — проверял сам, облазил все побережье. — Сименс вытащил из кармана пачку листков с записями, карандашными набросками, схемами.

— И с такой взрывчаткой тебя могли взять на явке! — проворчал Дюрер. — Не размахивай листками хотя бы на улице…

— На, положи их в карман. У тебя будет надежнее. В одну воронку два снаряда не падают, — пошутил Сименс. Его никогда не покидало невозмутимое спокойствие и чувство юмора.

4

Когда Хозе исчез за поворотом, Анри вошел в ближайшую телефонную будку и позвонил Грину — на всякий случай. Он не был уверен, что Амиго успел это сделать. Условной фразой предупредил об опасности. Но Грин уже знал…

— В курсе… Будем вдвоем, — сказал Грин и повесил трубку.

Вдвоем?.. Это осложняло обстановку. Впрочем, как же сделать иначе? Грин должен покинуть квартиру, — значит, вместе с Инессой… Не оставит же он ее одну. Ну, а если квартира уже под надзором гестапо? Придется рисковать! Но как вести разговор при Инессе, которая ничего не знает об их работе…

По легенде Грин — сын зажиточных родителей, приехал в Европу изучать торговое дело. В подполье он выполнял отдельные поручения, имел специальность радиста, но вскоре начал тяготиться технической работой и часто говорил, что ему по плечу что-то и посложнее. Вот тогда Грина и сделали новым акционером торговой фирмы, а затем и директором вместо мосье де Круа.

С Инессой Грин познакомился около года назад. Чешка по национальности, из аристократической семьи, она до войны жила в Белграде, вышла там замуж за пожилого богатого предпринимателя и уехала с ним. Муж умер за несколько месяцев до оккупации. В первые дни настоящей войны, когда начались бомбежки, Инесса каждый раз укрывалась в бомбоубежище. Здесь и познакомилась она с молодым коммерсантом Грином. В бомбоубежище Инесса появилась с тяжелым портативным чемоданом. Как-то, после отбоя, Грин помог Инессе донести ее чемодан до квартиры…

Товарищей по подполью Грин поставил перед совершившимся фактом, представив Инессу как свою жену. Вообще-то такое не принято было в среде подпольщиков. Грин проявил недисциплинированность, не посвятив никого в свои личные дела. Но в конце концов все обернулось к лучшему — торговлей колониальными товарами управляет человек, женатый на блистательной женщине из высшего света…

Начинало смеркаться. Погода испортилась. Падал мокрый снег с дождем. Прежде чем войти в кафе, Анри остановился под крышей соседнего подъезда, будто пережидая холодный дождь. В условленное время увидел приближавшихся Грина и его спутницу — высокую блондинку в нарядной шубе и меховой шапочке, какие только входили в моду, несмотря на войну.

Встретились в гардеробе. Инесса заботливо отряхнула шапочку от налипшего снега. Вместе вошли в зал.

— Что произошло? — пододвигая стул для Инессы и усаживаясь сам, спросил Грин.

— Ничего особенного… Наша последняя операция на черном рынке стала известна полиции.

Инесса не была посвящена в их дела. Потому Анри и завел разговор о «коммерческих делах» фирмы. Она не знала настоящего имени Грина. Муж был для нее начинающим коммерсантом, сыном богатых родителей.

Грин понял и начал расспрашивать о неудачной сделке.

— В своем доме вам нельзя появляться… Неизвестно, как обернется дело.

Дюрер должен был успеть на вечерний поезд. До начала комендантского часа надо было еще кое-что сделать. Расплатились с кельнером.

Поехали на вокзал, но поезд только что ушел. Следующий и последний отправлялся через полтора часа. Амри решил проверить — дознались ли в гестапо о квартире Грина. Вблизи дома стояли машины с погашенными фарами, на улице в темноте прохаживались какие-то люди. Грин зашел в кафе и позвонил домой. Мужской голос ответил по-немецки. Грин опустил трубку — в квартире гестаповцы.

Грин и Инесса укрылись в подпольной квартире. Анри вернулся на вокзал и вошел в вагон перед самым отходом поезда.

Ночь он провел без сна. Думал, прикидывал, перебирал под стук колес разные варианты.

Тревожило поведение Грина. Можно ли на него положиться?.. Вероятно, он, Анри, допустил ошибку, не оборвав в свое время его связь с Инессой. Но теперь думать об этом поздно. Решение, вероятно, правильное — отправить обоих в другое место.

Конечно, Анри предвидел возможность провала и принял некоторые меры — запретил выходить в эфир двум передатчикам из трех. И все же предотвратить провал не удалось. Теперь все зависело от того, как поведут себя арестованные… Главное — Софи: она шифровальщица, в ее руках судьба организации. И еще Камиль, он тоже знает шифр, знает, где скрыт резервный передатчик. Арнульд не вызывает опасения, она не повредит, даже если ее вынудят говорить. Она просто ничего не знает. Опаснее всего арест Познаньской. Выдержит ли она допросы в гестапо? Слабая, хрупкая, незащищенная. Как поведет себя?..

«Странно как все получается, — думал он. — Работа в подполье и положение на фронте стоят будто на разных сторонах невидимой амплитуды. Там успехи, здесь — осложнения». Шестнадцатого октября обозначился успех «сторожевой заставы», но оказалось, что именно в этот день Москва переживала самые тяжелые дни — немцы прорвались к ее стенам… Гитлер назначил день парада на Красной площади… Стояли наготове эйнзацкоманды, банды карателей, чтобы вступить вслед за войсками в поверженный город… Об этих командах Дюрер информировал тогда Центр… Сейчас гитлеровские войска отступают. Успех, радость первой победы! А здесь такие неудачи, провал группы!.. Не нужно строить иллюзий — опасность велика. Главное теперь — отвести угрозу от остальных. Не дать гестапо взять правильный след… Но как же все это случилось?

Дюрер задремал только под утро. Ему казалось, что он совсем не спал. Разбудил голос проводника. Он предупреждал, что пассажирам надо подготовиться к выходу.

Анри напряженно ждал развития событий… Прошла неделя, вторая, третья… Удалось найти подходы к тюремной охране. В тюрьме надзирателями работали фламандцы. Не все они продались немцам…

Потом сообщили тяжелую весть: Софи Познаньска покончила с собой… Побоялась, что не выдержит пыток. Шифровальщица Софи слишком много знала, чтобы рисковать, и предпочла смерть…

Она умерла… Первая жертва за полгода тяжелой, невидимой войны на невидимом фронте. Умерла, не выдав, не сказав ничего.

Молчал и Камиль, подвергнутый жестоким пыткам.

Беда не приходит одна… Команда Гиринга с помощью пеленгаторов раскрыла подпольную радиостанцию. Радистов пытали, но не заставили их говорить. Палачам удалось выведать только их подпольные клички, но они ничего не дали гестаповцам. Анри Дюрер узнал об этих допросах, о стойкости подпольщиков.

Попал в облаву и Карлос Амиго, «уругваец», который никогда не бывал в Латинской Америке. Он был русским парнем из Подмосковья, прожившим большую часть своей жизни на берегах Клязьмы…

«Сторожевые заставы» несли потери на войне, как на войне, но борьба продолжалась.

5

Генерал-лейтенант артиллерии фон Штумп, участник подписания перемирия с поверженной Францией, был, что называется, на короткой ноге с Отто Штюльпнагелем, командующим оккупационными войсками. Старых кайзеровских генералов связывали давние узы фронтовой дружбы еще с первой мировой войны. Теперь судьба свела их снова в штабах германских оккупационных войск. Генерал-лейтенант был уже в преклонном возрасте, и Берлин предпочел оставить его на более спокойной службе — в оккупированной Голландии.

Естественно, прожив рядом долгую жизнь, они не имели друг от друга ни личных, ни служебных тайн. Потому, воспользовавшись приездом Штюльпнагеля в Амстердам, фон Штумп пригласил к себе приятеля, чтобы посоветоваться по одному деликатному вопросу, который с некоторых пор тревожил старого артиллериста.

В гарнизонном штабе близился конец рабочего дня, многие офицеры под разными предлогами уже разошлись из королевских казарм, в отделах остались только дежурные. Фон Штумп избрал для встречи именно этот час, чтобы никто не помешал доверительному разговору.

Дело касалось родственницы генерала, племянницы по материнской линии, — Милды Шольц, которую фон Штумп пристроил в своем штабе, пообещав сестре опекать ее в этом большом, полном соблазнов городе. Милда была уже не молода, но в семье не принято было говорить о ее возрасте. И вот, надо же такому случиться, девчонка — фон Штумп по-старому так называл свою сорокалетнюю племянницу, — девчонка воспылала страстью к русскому эмигранту. Влюбилась так, что потеряла голову… Вообще-то Викто́р и Милда могли бы составить вовсе неплохую пару. Но, судя по всему, в их отношениях нет никакой ясности, невозможно понять, есть ли у Викто́ра вообще какие-либо серьезные намерения в отношении Милды… Больше всего он, генерал Штумп, опасался, как бы в штабе не пошли всякие сплетни, которые могут скомпрометировать его самого…

— Да, ты прав, — проговорил искушенный в житейских делах Штюльпнагель. — Нельзя рисковать собственной репутацией. Все знают, что ты для Милды не посторонний… Скажи, а человек-то он стоящий?

— Еще бы!.. Из старой аристократической семьи, инженер… Ума не приложу, что делать, — огорченно продолжал фон Штумп. — Не могу же я обратиться к нему с вопросом о его намерениях! Вероятно, он дал повод Милде на что-то надеяться. Если он порядочный человек, должен сам внести в их отношения ясность.

— Разумеется, — согласился командующий, — Милда должна поговорить с ним начистоту.

— А я уж подумывал, не вызвать ли сюда ее мать. Женщины лучше разбираются в таких делах…

Пожилые генералы сидели за столом, тянули из бокалов вино и много курили…

Через несколько дней Викто́р встретился с Граммом и рассказал, в каком затруднительном положении он очутился. Дядюшка Милды недоволен неопределенностью их отношений, опасается за ее репутацию.

— Да, надо жениться! — воскликнул Грамм. В глазах его загорелись веселые огоньки, хотя говорил он, по сути, о серьезных, очень серьезных вещах. — Игра стоит свеч! Такой источник, как Милда, сразу не отыщешь.

— Это верно, — теребя свою густую бороду, согласился Викто́р, — Милда и теперь запросто передает мне копии бумаг, которые уходят в Берлин… Все это я понимаю! Но жениться… Нет, это невозможно…

— Так что же будем делать?

— В крайнем случае, может быть, объявить помолвку, — предложил Викто́р.

— А что, это идея! — согласился Грамм. — Это мне нравится. Посмотрим, что скажет Майстер…

Разговор этот происходил еще до ареста Амиго. Через него Грамм и передал согласие Дюрера. Когда Кетрин встретилась с Викто́ром, она шутливо сказала:

— Поздравляю, Викто́р… Я привезла тебе согласие на помолвку…

Кетрин улыбалась, но настроение у нее было совсем не веселое. Викто́р почувствовал это.

— Ну зачем же так!.. Ты же все понимаешь!..

Конечно, Кетрин понимала… Но сердцу-то не прикажешь! Все это было так сложно…

Викто́р стал популярной фигурой среди немецких штабных офицеров. Его уже считали родственником генерала фон Штумпа, коменданта амстердамского гарнизона. И генерал явно благоволил к жениху племянницы Милды. В присутствии Викто́ра велись теперь самые откровенные, доверительные разговоры.

Вскоре после помолвки в квартире фон Штумпа по какому-то поводу собралась избранная компания военных. После ужина мужчины перешли в курительную комнату, и генерал завел разговор о положении на германо-советском фронте. Война на Востоке шла второй год, и многое не оправдывалось в расчетах генерального штаба… Старые генералы — военная элита Германии — были недовольны ходом кампании и, не высказывая этого вслух, объясняли неудачи самонадеянным поведением Гитлера. Фон Штумп осторожно затронул эту тему, избегая ставить все точки над «i».

— Мы не можем и не должны воевать на два фронта, — говорил генерал, раскуривая вечернюю сигару. — От этого предостерегал нас еще Бисмарк. Мы не можем покончить с большевиками, пока не прекратим ненужной войны с англо-американцами… На Россию надо бросить все силы и смять ее серией решительных ударов…

Викто́р спросил:

— Вы считаете, генерал, что на Западе нужно заключить мир?

— Вне всякого сомнения!

— А мнение фюрера… Он двинулся на Восток, не закончив войны с англичанами. Как он относится к такой идее?

— Это должно быть сделано вместе с фюрером или без него! — резко бросил генерал Штумп.

Фраза, оброненная монархистски настроенным генералом фон Штумпом, говорила о многом. Было известно, что комендант амстердамского гарнизона разделяет мысли Штюльпнагеля, командующего германскими оккупационными войсками на Западе. Разведчики интуитивно чувствовали оппозиционные настроения военных по отношению к Гитлеру. Ходили разговоры о том, что надо заключить сепаратный мир с американцами, англичанами и вместе с ними создать единый фронт против Советской России. Теперь об этом открыто сказал генерал фон Штумп, личный друг и единомышленник Штюльпнагеля.

Перед тем как броситься в поток авантюр, Гитлер поучал своих единомышленников-генералов:

«Провидение определило, что я буду величайшим освободителем человечества. Перед поворотным этапом истории я освобождаю людей от сдерживающего начала разума, от грязной и разлагающей химеры, именуемой совестью и моралью. Я благодарю судьбу за то, что она уготовила мне благословение свыше и опустила на мои глаза непроницаемую завесу, освободив душу от предрассудков.

Природа жестока, следовательно, и мы тоже имеем право быть жестокими. Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, проливая без малейшей жалости драгоценную немецкую кровь, то я, без сомнения, имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые плодятся, как насекомые. Война, господа, производит естественный отбор, очищает землю от неполноценных и низших рас. И само государство, если немного пофилософствовать, является объединением мужчин в целях войны».

«Территория Польши будет очищена от своего народа и заселена немцами. Договором с Польшей я хотел только выиграть время. Международные договоры для того и существуют. В конце концов с Россией, господа, случится то же самое, что я делаю с Польшей».

Развязанная Гитлером война в конечном итоге вовлекла в свою орбиту более шестидесяти государств мира с населением в миллиард семьсот миллионов человек — четыре пятых всего человечества. Первые полтора года войны приносили Гитлеру только победы. Польша, Норвегия, Дания, Греция, Франция, Голландия, Бельгия… Вся Центральная Европа с ее громадным военно-экономическим потенциалом оказалась под пятой германского фашизма. Над Европой нависла мрачная ночь фашистского бесправия и угнетения. В нацистских штабах немецкие генералы отводили шесть недель наступательных операций для покорения России. Шесть недель!.. А потом наступит эра тысячелетнего господства над миром, эра великой империи, именуемой германским рейхом… Через шесть недель мечты станут реальностью…

Вторжение в Россию произошло в самую короткую ночь 1941 года — 22 июня.

По-разному встретили эту весть в оккупированной Европе — с тревогой и надеждой. С тревогой за судьбу России — выстоит ли она, или с ней произойдет то же, что с Польшей, Францией, с другими оккупированными государствами… А надежда — теперь Россия придет на помощь… Надо бороться!

К тому времени жители порабощенной Европы, подавленные внезапностью фашистского вторжения, начинали приходить в себя, пробуждаясь от пережитого массового шока, от первой растерянности и обреченности. Жизнь в фашистской неволе казалась чудовищным сном. Борьба начиналась, захватывая все слои населения. А во главе Сопротивления вставали коммунисты оккупированных стран, для которых только одна принадлежность к пролетарской партии служила приговором к смерти.

Командующий оккупационными войсками на Западе генерал Штюльпнагель подписал извещение:

«Французская коммунистическая партия распущена и всякая коммунистическая деятельность запрещена. Всякое лицо, занимающееся коммунистической деятельностью или пропагандой, является врагом Германии. Карой ему будет смерть».

Подобные извещения-приговоры появились во всех оккупированных странах. Их печатали в газетах, расклеивали на стенах домов, передавали по радио.

Во Франции компартию «распустил» престарелый маршал Петен, перешедший в услужение к нацистам. Перефразируя слова о том, что нельзя быть святее римского папы, о нем говорили: маршал-предатель стремится быть страшнее Вельзевула.

Зарождавшаяся борьба несла первые жертвы, были аресты, казни, списки обреченных заложников. Одним из первых расстрелянных был коммунист Габриэль Пери… Первой французской женщиной, приговоренной к смерти, была Мари Дюбуа, погибшая под ножом гильотины… Но борьба продолжалась. Антифашистское движение возглавили Морис Торез, Жак Дюкло, ушедшие в глубокое подполье…

У подпольщиков группы Дюрера годы подготовительной работы — медленной, осторожной и кропотливой — с началом войны стали давать результаты. Так тропическое алоэ годами накапливает жизненные силы и вдруг стремительно выбрасывает громадный стебель, соцветие которого вскоре превращается в плоды.

У подпольщиков-антифашистов не было недостатка в добровольных помощниках. Люди были разные, разных взглядов и убеждений. Объединяла их одна цель — сопротивление фашизму. Чистота помыслов, самоотверженность заменяли им порой опыт подпольной борьбы. Именно это обстоятельство все больше тревожило Анри Дюрера. Дюрер был профессиональным разведчиком и отлично понимал, что основой работы «сторожевых застав» должна быть дисциплина и конспирация. К тому же между многих сотен, тысяч убежденных антифашистов могли оказаться люди случайные, слабые духом, могли быть и предатели, завербованные гестапо…

Да, об этом все чаще задумывался Анри, и его раздумья разделяли в Центре.

В эти дни в центре города декабрьским вечером на улице был убит германский офицер. Его подобрал военный патруль, доставил в больницу, он умер, не приходя в сознание… На другой день по всему городу были расклеены объявления — городская фельдкомендатура извещала, что в связи с террористическим актом арестовано шестьдесят заложников, которые будут расстреляны через неделю, если за это время террорист не явится сам или не будет обнаружен.

Ровно через неделю, в восемь часов вечера по среднеевропейскому времени, — 15 декабря сорок первого года — заложники должны быть расстреляны. Именно в восемь вечера, когда был убит германский полковник. Германские оккупанты любили порядок и точность. В Голландии, во Франции, в Бельгии с тревогой ждали приближения четверга, когда истекал срок ультиматума амстердамской комендатуры.

Об этих событиях Кетрин узнала от Валентины, сестры Викто́ра, с которой Кетрин время от времени продолжала встречаться. Покушение совершила женщина, молодая, невысокого роста, в берете и сером демисезонном пальто… Но откуда Валентина могла все это знать?

А в четверг, за два часа до срока ультиматума, произошло новое покушение на другого немецкого офицера. Еще один нацистский офицер был убит…

Покушение совершила все та же молодая женщина в берете и сером пальто. Ее задержали. Она назвала себя фламандкой русского происхождения. Когда ее доставили в комендатуру, женщина призналась во всем, назвала свою фамилию и потребовала, чтобы приказ о расстреле заложников был отменен — она признает себя виновной в этих убийствах…

Марину Шаврову гильотинировали через две недели… Казнь заложников отменили. Своей гибелью Марина спасла им жизнь.

Значительно позже Валентина рассказала Кетрин, что Марина Шаврова когда-то была ее подругой. У нее два сына, она пожертвовала всем ради того, чтобы спасти заложников…

Произошло это в те дни, когда под Москвой Красная Армия нанесла гитлеровцам первый сокрушающий удар. Валентина была уверена, что это событие предрешило жертвенный поступок Марины — она не могла оставаться в стороне, когда на ее далекой родине нацисты проливали русскую кровь…

— Я хорошо понимаю ее, — говорила Валентина. — Помню, когда началась революция, я была девчонкой. Мы все боялись, что в наш дом придут красногвардейцы. При каждом звонке хватала топор и пряталась за дверью, чтобы рубить красных… Это была дань воспитанию — отец по убеждению был монархистом и считал себя патриотом России. Только через десятилетия, в эмиграции, я и Виктор поняли, как заблуждался отец, поняли, как много для России сделали красные… Поверь мне, если бы я очутилась на месте Марины, я сделала бы то же самое…

Викто́р так и не посвятил сестру в дела подполья, к которому он принадлежал. Но ее характер требовал выхода, действий. В ней жило что-то анархистски-бунтарское, и она сама искала себе дело, место в борьбе, оставаясь в то же время детски наивной, неопытной в реальной жизни.

Вскоре после гибели Марины Шавровой произошло событие, которое могло дорого стоить Кетрин. Не только Кетрин…

У Валентины была еще одна близкая подруга — Эвелин. Отец ее, известный историк, любил молодежь, и для него не было приятнее времяпровождения, чем разговоры, споры, веселые шутки, которыми он обменивался с приятелями его дочерей — Ирен и Эвелин. Однажды Валентина затащила с собой Кетрин в дом профессора. К большому счастью, Кетрин бывала там редко, и ее посещения, вероятно, прошли незамеченными.

И вот, как разрыв бомбы, — весть об аресте многих из тех, кто посещал дом профессора… Гестаповцы арестовали их всех в одну ночь. Среди них был Борис Вильде, муж Ирен — младшей сестры Эвелин. Кетрин хорошо знала этого остроумного молодого ученого, избравшего своей специальностью этнографию. Кетрин почему-то запомнила одно из шутливых его размышлений:

«Для современной этнографии остается загадкой — как мог фашизм протащить из раннего средневековья дубинку дикарей, которой он размахивает теперь среди современных цивилизованных народов Европы… Я обязательно докопаюсь до этого!»

Борис Вильде руководил «Музеем человека». Ему не довелось «раскопать» истоки средневекового варварства нацистов, он занимался другим — вместе с друзьями выпускал подпольную газету Сопротивления.

Нацистский военный суд приговорил семерых подпольщиков к смерти, остальных к пожизненной каторге. Кетрин узнала об этом от Валентины. Она встретилась с Эвелин. Подруги сидели и плакали. Ирен сидела рядом, устремив невидящие глаза в одну точку. Эвелин боялась за ее рассудок. Эвелин показала письмо Бориса к сестре. Борис написал его перед самым расстрелом. Оказалось, что Ирен получила свидание с мужем за несколько часов до казни. Об этом Борис ей ничего не сказал. Но он уже знал, что в тот день его расстреляют.

«Дорогая Ирен! — писал Борис Вильде. — Прости, что я так поступил… Когда я обнял тебя, я уже знал, что сегодня меня не станет. По правде говоря, горжусь своей ложью. Ты могла убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. На смерть я иду с улыбкой, может быть с некоторым сожалением, но ни угрызений совести, ни страха во мне нет.

Дорогая моя, думай обо мне как о живом! Храни мое обручальное кольцо — последнюю память. Я поцеловал его, прежде чем снять.

Кажется, я сказал все. Уже пора идти. Я видел своих товарищей. Все они держатся отлично. Это меня радует.

Благодарю жизнь за все ее щедрые дары!»

Письмо было на двух листках бумаги, которые Ирен вырвала из тетради и, уходя, оставила Борису…

После того как арестовали Амиго, Питер Грамм сам выходил на встречи с Кетрин. Он был потрясен, обеспокоен тем, что произошло. Кетрин рассказала все подробно. Питер ощутил, что у него перехватило дыхание.

— Ну, а после расстрела ты была в семье Вильде?

— Нет, была Валентина… Она встретилась только с Эвелин.

— Какая разница?!. Конечно, гестапо следит за всеми родственниками Бориса… И там еще была Ирен?

— Да… Но я уверена, что обо мне никто ничего не знает…

— И тем не менее ты должна оборвать связи с Викто́ром и его сестрой… Полностью! На наши встречи выходи, как условлено. Но первой не подходи. Я или кто другой найдем тебя… Все это очень серьезно, Кетрин…

Охваченный тяжелым предчувствием, Грамм расстался с Кетрин. Конечно, он передал Дюреру о том, что произошло. Дюрера тоже встревожил рассказ Грамма.

После того как Амиго попал в руки гестапо, Дюрер на всякий случай сменил квартиру, оставив старое жилье под наблюдением своих людей. После провала Амиго прошло несколько недель, и ничего подозрительного не происходило. Амиго молчал. Вероятно, Дюрер мог считать себя в безопасности, но… И это «но» его настораживало…

С Граммом они разговаривали на вокзале, прохаживаясь в толпе пассажиров.

— Давай договоримся так, — сказал Анри. — Прежде чем встретиться, обрати внимание на стену возле багажной камеры… Предположим, вот здесь. Любой знак карандашом будет означать опасность.

Дюрер остановился у багажной камеры, закурил и погасшей спичкой указал на затененный выступ стены. Потом бросил спичку в урну, и они отошли.

— Сделай так, чтобы Кетрин больше не встречалась ни с кем…

В ту встречу Питер посвятил Дюрера в свои семейные дела, которые радовали и тревожили, — у Лоты будет ребенок.

— Надо подумать, куда бы ее теперь отправить… Мы столько лет ждали этого события… И вот — самое неподходящее время.

— Посели ее в каком-нибудь женском пансионате, — предложил Дюрер. — Где-то в глуши, подальше от города.

— Вероятно, так и придется сделать, — согласился Грамм.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ДОНЕСЕНИЯ ИЗ ТЫЛА ВРАГА

1

Это была радость — большая и тихая… Советские войска под Москвой разгромили германскую армию! Оказывается, всю неделю там шли ожесточенные бои, а Москва не торопилась сообщать о победе. Ждали, когда прочно определится успех. И вот сообщение от Советского Информбюро:

«Противник несет тяжелые потери, наступление советских войск продолжается…»

Угнетенное состояние духа, тревога, лежавшая камнем на сердце все эти месяцы, сменились неуемной, хотя и молчаливой, радостью. Шандор боялся выдать свою взволнованность перед чертежником из «Геопресс», которому он поручил подготовить карту Подмосковья, где развернулась битва. Давно ученый картограф Шандор Радо не работал с таким упоением, как в этот зимний декабрьский день. Он сам вычертил карту Подмосковья, написал незнакомые русские названия городов, освобожденных наступающей Красной Армией, — Дмитров, Малоярославец, Можайск, Калинин… Карту передал чертежнику для работы, торопил его, чтобы вовремя отправить в редакции газет, которые пользовались услугами агентства «Геопресс». Он с гордостью ощущал собственную причастность к победе, одержанной там, за тысячу километров от швейцарской границы.

В эти дни Пюнтер передал Шандору поздравление от Лонга и извинения за высказанные когда-то сомнения. Лонг — французский журналист, в прошлом сотрудник французского генерального штаба, много лет работал корреспондентом в Берлине. После разгрома Франции эмигрировал в Швейцарию, ждал случая, чтобы вступить в борьбу с фашизмом. Лонг без колебаний согласился сотрудничать в группе Радо. Используя старые связи, он добывал важнейшую информацию.

С новым сотрудником Шандор поддерживал связь через Пюнтера, и французский патриот не знал Шандора Радо, только слышал краем уха об Альберте. Но однажды — в пору тяжелого отступления Красной Армии — Лонг сам сказал Пюнтеру, что ему надо встретиться с руководителем советской разведки в Швейцарии.

— Зачем? — удивился Пюнтер.

— Меня одолевают сомнения… Советская Армия на краю гибели, Гитлер рвется к Москве. Он назначил уже день парада на Красной площади… Какой смысл заниматься разведкой, когда все решает грубая военная сила. И сила эта на стороне Гитлера… Я хочу быть честным и, прежде чем уйти, должен поговорить с главным… С Альбертом.

Пюнтер передал Радо просьбу Лонга. Шандор задумался. Выходить на встречу с Лонгом не следует. Но, с другой стороны, нельзя потерять такого человека, как Лонг. И Шандор решился.

Они встретились в Берне. Лонг — широкоплечий человек лет пятидесяти, с приятным, интеллигентным лицом — повторил Шандору то же, что говорил Пюнтеру. Но он начал с другого.

— Я знаю, — сказал он, — вы такой же Альберт, как я Лонг… Но оба мы — антифашисты. Я вижу вас впервые и, быть может, никогда больше не увижу, поэтому хочу говорить откровенно, как наедине с собой в бессонные ночи.

— Вы собираетесь уйти? — без обиняков спросил Радо, вглядываясь в лицо сидящего перед ним француза.

— Да!.. Уважающий себя человек в безвыходном положении кончает самоубийством… Я знаю — поражение России разрушит надежды на освобождение Европы… Помогать вам я стал ради моей страны, ради ее свободы.

— Я верю вам… Но люди бывают разные… Крысы первыми бегут с корабля. То, о чем говорите, называется дезертирством, — жестко сказал Радо.

Лонг вскочил, побледнел, затем лицо его стало багровым.

— Я никогда не был дезертиром! — негодуя воскликнул он. — Я — французский офицер, и слова ваши не имеют ко мне отношения…

— Извините меня, Лонг, — перебил его Шандор, — я не хотел вас обидеть или оскорбить… Но вы сами предложили быть до конца откровенным, и ваше намерение выйти из борьбы, мне кажется, вызвано утратой веры в успех. В войне одинаково опасны как самонадеянность, так и растерянность, потеря воли к сопротивлению. Этим я объясняю и поражение Франции.

Потом Шандор заговорил о России. Вспомнил первую свою поездку в Страну Советов.

— Я увидел тогда молодую республику, разрушенную, нищую, но с яростью отбивавшуюся от нашествия четырнадцати стран, не считая к тому же армии белых. Когда мы ехали в поезде, нам пришлось самим рубить дрова, носить их на паровоз, потому что в России не было угля… И хлеба не было. Но Россия выстояла. Такие там люди. Почему же мы должны сомневаться сейчас в ее силах, при всех неудачах, при всех потерях, которые она несет. Скажите, какая еще страна оказала Гитлеру такое сопротивление, как Россия?

Разговор в квартире Пакбо затянулся за полночь.

В конце разговора Лонг сказал:

— Не скажу, что вы полностью меня убедили, но дезертировать я не стану… Желаю вам успеха, Альберт. Можете рассчитывать на мою помощь.

И вот — поздравление от Лонга. Его извинения по поводу той мимолетной слабости.

Лонг не только поставлял информацию, касавшуюся военного положения Германии, ее планов в войне, дислокации войск, но и привлекал к работе новых людей. Люди по своим убеждениям и политическим взглядам были разные, но едины в главном: фашизм — смертельная опасность для всего человечества.

Одним из новых людей, привлеченных Лонгом, был его приятель Эрнст Леммер, немецкий журналист, который работал в Берлине корреспондентом венгерской газеты. В Германии, так же как и в Венгрии, он считался пронацистским человеком, не вызывающим подозрений. Он был на короткой ноге с министром иностранных дел Риббентропом и черпал информацию в высших сферах нацистского рейха. В переписке с Центром Леммер значился под псевдонимом «Агнесса».

И еще один источник информации появился у Радо с помощью все того же Лонга. Это был австрийский аристократ, ненавидевший Гитлера. Когда-то граф занимал видное положение в политических кругах Австрии, но после аншлюса эмигрировал в Швейцарию. Он не скрывал неприязни к нацизму и мечтал о восстановлении монархии Габсбургов в Австрии. Однако это не мешало ему передавать Лонгу сведения, которые он получал от друзей. Австрийского монархиста-аристократа Шандор назвал Грау. Граф, вероятно, так никогда и не узнал, что в советской разведке он значился под таким псевдонимом…

Разгром тридцати восьми нацистских дивизий под Москвой силами Красной Армии, по утверждению немецкой разведки давно обескровленной, поверг верховное командование Гитлера в состояние шока. Начальник штаба Гальдер, отмечавший, как летописец, события в стране, записал на сто пятьдесят четвертый день войны:

«Фельдмаршал фон Бок лично руководит ходом сражения под Москвой со своего командного пункта. Его необычайная энергия гонит войска вперед… Войска совершенно измотаны и неспособны к наступлению… Сложившуюся обстановку фон Бок сравнивает с обстановкой в сражении на Марне, указывая, что создалось такое положение, когда последний батальон, брошенный в бой, может решить исход сражения».

Это было написано в ноябре. Германские войска напрягали последние силы. Вскоре в дневнике Гальдера появилась другая запись:

«169-й день войны. В районе восточнее Калинина в наступление перешло семь дивизий противника… Я считаю этот участок фронта самым опасным, так как здесь у нас нет никаких войск во второй линии».

А дальше, день за днем, торопливые, лаконичные записи в дневнике Гальдера:

«Очень тяжелый день!»

«Опять тяжелый день!»

«Особенно тяжелый день. Командующий группой армий не раз в отчаянии звонил по телефону… В настоящий момент трудно даже сказать, каким образом можно восстановить фронт… Общие потери составляют 886 тысяч человек — 27,7 процента от наличных войск…»

В те дни Шандор Радо передал радиограмму в Центр:

«Директору, через Лонга:

Адъютант главнокомандующего сухопутными войсками фельдмаршала фон Браухича сказал следующее: русские только сейчас ввели в сражение свои отборные части. Дора».

Вскоре в Женеве узнали, что Гитлер снял с поста главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухича. Отстранены от командования фельдмаршалы фон Бок, фон Клюге, фон Фанкельхорст, фон Лееб, генерал Гудериан… Командующий четвертой танковой армией генерал-полковник Геппнер снят с поста и разжалован, лишен орденов и отличий… Генерал Шпонек приговорен к смертной казни…

На своих постах не уцелел ни один командующий армиями, с которыми Гитлер начинал поход на Восток. Вместе с опальными командующими отстранен от должности генерал-лейтенант фон Типпельскирх — начальник разведывательного управления сухопутных войск. Ему вменили в вину то, что немецкая разведка не могла установить истинные силы Красной Армии, не знала о таких новинках в ее вооружении, как танк «Т-34» или реактивные минометы, называемые «Катюшей». Они явились неожиданностью для верховного германского командования.

Отныне Гитлер принял на себя командование сухопутными войсками германского вермахта.

Шандор Радо составил и зашифровал радиограмму, а Елена отвезла ее в Лозанну радисту Джиму.

Но победа советских войск под Москвой была только первым успехом. Германия оставалась сильным противником. Гитлер уверял: в наступившем году Россия будет разгромлена. Чтобы осуществить это, требовал напрячь усилия своей страны и усилия союзников.

Первую радиограмму по этому поводу Радо отправил в Москву, когда советское контрнаступление еще продолжалось. Через немецкого офицера связи из верховного командования, который приехал в Швейцарию, Лонг установил, что в Германии решено подготовить до семисот тысяч молодых солдат, призванных в армию. Их используют для летнего наступления на Восточном фронте. К весне в Германии должно стоять под ружьем не менее шести миллионов человек.

В донесениях все чаще упоминалось о предстоящем летнем наступлении нацистских войск в России, которое хотят осуществить значительно большими силами, чем даже в прошлом году. Конечно, разведчики не могли определить до конца силы и планы немецкого командования. Лонг шутил: для этого надо завербовать самого фюрера…

Никто не знал о директиве Гитлера, подписанной в апреле сорок второго года, в которой он ставил новую задачу своим войскам.

«Цель состоит в том, — писал он, — чтобы окончательно уничтожить живую силу, остающуюся еще в распоряжении Советов, — лишить русских возможно большего количества важных военно-экономических центров. Для этого будут использованы все войска, имеющиеся в распоряжении германских вооруженных сил и вооруженных сил союзников».

Однако становилось все яснее, что удар готовят на юге России — в направлении Кавказа и нижнего течения Волги.

«Последний срок для завершения подготовки весеннего наступления — 22 мая, — сообщал Радо. — Наступление должно начаться между 31 мая и 7 июня».

Радо передавал, что танковые силы противника возросли почти на одну треть в сравнении с минувшим годом. В подтверждение он радировал:

«В Германии формируется четыре новых танковых дивизии, одна дивизия — в районе Парижа…»

И снова настораживающие строки: формирование должно быть закончено к маю 1942 года.

В апреле сотрудник швейцарского генерального штаба передал важную информацию, и Радо в ту же ночь переправил ее в Центр.

«Директору от Луизы. В начале апреля территория Советского Союза, оккупированная Германией, стала заполняться германскими войсками, подготовленными для весеннего наступления. Количество войск, а главное — качество техники, несомненно, выше, чем было в июне 1941 года… Все дороги южного сектора фронта загружены перевозками материалов. Дора».

Вновь нарастала тревога, и «сторожевая застава», расположенная в Швейцарии, делала все, чтобы предупредить руководство Советской Армии о новой угрозе. На этот раз на южном участке фронта.

Такие же сведения поступали в Центр с других «сторожевых застав».

Германские войска сосредоточились на исходных позициях перед наступлением. Все было подготовлено для удара. Но вдруг советские войска, упредив противника, сами перешли в наступление…

2

И все же ночной налет оказался только ударом хлыста по воде…

Гауптштурмфюрер Карл Гиринг долго не понимал, кого же в конце концов удалось ему захватить. Кто знает, на кого работали эти люди. На англичан? На французское Сопротивление? Или на русских? Можно было думать по-всякому. Девчонка Софи Познаньска, которая, вероятно, знала больше других, покончила в тюрьме самоубийством. Она вскрыла вены куском стекла, боясь, что не выдержит пыток. Да, она слишком много знала, чтобы рисковать, и предпочла смерть…

Радист Камиль не произнес под пытками ни слова. Даже кличку его узнали только через Риту Арнульд. Она была единственной из арестованных, которая готова была отвечать на любой вопрос. Но Арнульд действительно ничего не знала. Она только готовила обеды, подметала полы, мыла посуду. Ни в какие дела ее не посвящали.

Настоящей фамилии арестованного Камиля так никто и не узнал. И умер он под фамилией русского лейтенанта Давыдова, хотя в Советском Союзе никогда не бывал. Только жил когда-то в Западной Белоруссии. Он назвал себя так, чтобы в гестапо не знали, кто он такой. Откуда было знать Гирингу, что Камиль избрал себе кличку по имени большевика-подпольщика Камо, про которого так много слышал и который стал для него примером стойкости и отваги. А фамилию лейтенанта Давыдова взял для того, чтобы играть роль советского человека — самоотверженного, преданного идее. Именно такими он представлял русских.

В тюрьме Камиль распевал советские песни, на допросах твердил, что честь советского офицера не позволяет ему нарушить воинскую присягу. О себе Камиль сказал только, что прибыл из Москвы, жил на конспиративной квартире, но участия в разведывательной работе не принимал — находился в резерве. На другие вопросы отвечать отказался. Его избивали, пытали, он стоял на своем — к арестованным людям он, Давыдов, отношения не имеет…

От Камиля Гиринг так ничего и не добился. Правда, чтобы набить себе цену, Гиринг распространил версию, будто его люди запеленговали коротковолновую станцию, захватили ее и разгромили антигитлеровское подполье. Теперь не работает ни один передатчик.

Сначала могло показаться, что криминальный советник прав, утверждая, будто с «пианистами» покончено. Станция радиоперехвата в Кранце нигде больше не отмечала работы коротковолновой станции с позывными «Пэ-Тэ-Икс». Разве эти сообщения из Кранца не подтвердили, что Карл Гиринг добился цели?..

Но торжество Гиринга продолжалось недолго. Передатчики вновь стали появляться то в одном, то в другом месте. Они работали на разных частотах, имели различные позывные, которые менялись чуть не каждый день, так же как и длина волн, на которых шли передачи.

Антифашистское подполье Берлина продолжало работать. А через несколько месяцев вдруг снова заговорила подпольная станция. Пришлось все начинать сначала.

Снова вернулись к полуобгорелым листкам шифрограмм с группами цифр. Дешифровщики из функ-абвера заподозрили, что «пианисты» пользовались в качестве ключа какими-то книгами. Но где найти эти книги? Гиринг долго ломал голову и снова начал расспрашивать Риту Арнульд. Она подтвердила родившуюся догадку. Познаньска постоянно читала какие-то книги. Они обычно лежали на ее рабочем столе. Когда Познаньска садилась за книги, она запиралась в своей комнате, делала какие-то записи. Но что за книги она читала — Рита не знала. Одну из них хотела однажды взять почитать, но Познаньска не разрешила. Называлась книга «Чудо профессора…». Фамилию этого профессора Арнульд не могла припомнить. Вот если бы она увидела эту книгу, она бы сразу ее узнала.

Гиринг послал своих людей, приказал собрать все книги, оставшиеся в доме. Его ждало еще одно разочарование: никаких книг не оказалось.

Засаду в доме держали несколько дней. В квартиру больше никто не приходил, и оставлять дольше западню не имело смысла. Домовладелец рассказал, что недели через две, после того как опустела квартира, к нему пришли двое неизвестных в рабочей одежде и сказали, что им приказано забрать из квартиры все книги. Хозяин сам проводил их в дом. Рабочие погрузили книги на тачку и увезли. Кто они, хозяин не спросил. Если бы они брали какие-то ценные вещи, другое дело. А то — старые книги… Кому они нужны!..

След, на который вышли гестаповцы, снова был потерян.

Война на Востоке достигла наивысшего накала. Германские войска, невзирая на серьезное поражение минувшей зимой в Подмосковье, вновь начали теснить советские армии, рвались в направлении Сталинграда, Северного Кавказа, Воронежа. Значительная часть Европейской России была оккупирована. Еще не было успеха Сталинградской битвы, еще не наступил великий перелом, который зрел под стенами Сталинграда и в глубоких тылах трудовой России. Еще только зрела далекая победа советского народа на фронте, в партизанских отрядах Белоруссии, в Брянских лесах и степях Украины. Но уже одно то, что Советская Россия, истекая кровью, отражала натиск фашистских полчищ, одно это вселяло надежду в сердца людей оккупированных стран Европы. Именно Россия теперь стала центром сосредоточения антифашистских сил мира, она активизировала борьбу человечества против средневекового варварства, против фашизма. Рождалась антифашистская коалиция государств и народов, которая объединяла усилия в защиту справедливости, человеческого достоинства и гуманизма, попранных главарями фашистского рейха.

В этой великой борьбе нашли свое место и антифашисты Германии. Для немецких патриотов, ненавидевших гитлеровский режим, связь с Россией была высшей формой антифашистской борьбы.

В берлинском пригороде Рудов, на Вокзальной улице, под номером восемнадцать стоял маленький дачный домик, принадлежавший братьям Грабовски. Зимой в нем обычно никто не оставался. Но перед войной в домике поселился дальний родственник братьев — наборщик Грассе. Он безвыездно жил в поселке Рудов зимой и летом, жил замкнуто, с соседями не общался. Иногда только к нему наведывались знакомые. Чаще всего это были Йон Зиг и Вильгельм Гуддорф, два подпольщика, дружившие также с Харро Шульце-Бойзеном. Харро все больше тянулся к сторонникам левых взглядов, усматривая в них наиболее последовательных и активных борцов с фашизмом.

Вильгельм Гуддорф, журналист-международник, знал многие европейские языки. Вместе с Зигом, в прошлом одним из редакторов коммунистической газеты «Ди роте фане», Гуддорф организовал подпольную типографию, в которой печатали нелегальные листовки, брошюры и даже двухнедельный журнал «Иннере фронт». Журнал переводили на пять языков и распространяли среди иностранных рабочих, угнанных на работу в Германию.

Пожалуй, точнее всего руководители антифашистского подполья высказали свои взгляды в маленькой брошюрке, отпечатанной на Вокзальной улице в Рудове и распространенной по всей Германии. В ней было сказано:

«Министр Геббельс напрасно хочет пустить нам пыль в глаза. Факты говорят суровым, предостерегающим языком. Обманут будет лишь тот, кто слишком слаб, чтобы познать истину. Останется бездеятельным лишь тот, кто слишком инертен, чтобы искать правду. Но тот, кто сознает свою национальную ответственность, должен видеть факты: окончательная победа национал-социалистской Германии невозможна. Продолжение войны поведет лишь к новым страданиям и жертвам. Каждый день войны увеличивает счет, по которому в конце концов придется платить всем нам…

Что нас ждет? Уже сегодня можно дать ясный ответ на вопрос о будущем нашей страны. Для этого Германии требуется правительство, опирающееся на те слои, которые способны и в силах проводить немецкую политику. Разумеется, речь идет не о тех, кто привел Гитлера к власти и кто богатеет благодаря существующему режиму. Речь идет прежде всего о тех немецких солдатах, которым благо народа дороже, чем долг отстаивать существование государства и вермахта в их нынешней форме. Речь идет о тех трудящихся города и деревни, которые сознают свою историческую миссию и готовы посвятить жизнь служению нации, о той обескровленной гитлеровским режимом интеллигенции, которая готова добиться прогресса революционным путем».

В подпольных изданиях выступали многие. Тот же Йон Зиг писал о доктринах Клаузевица, связывая их с обстановкой на фронте. Харнак излагал свои взгляды о нацизме, Шульце-Бойзен писал об уроках вторжения Наполеона в Россию, поэт Адам Кукхоф обращался с воззванием к немецкой интеллигенции, с посланием, которое начиналось словами:

«Не участвуйте в войне против России!»

Они защищали Россию от клеветы, видя в ней страну надежды, борющуюся против германского фашизма.

Летом сорок второго года в Люстгартене, в центре Берлина, министерство пропаганды Геббельса устроило крикливую выставку под названием «Советский рай». Организаторы выставки делали все, чтобы подтвердить измышления Геббельса о России. Газеты рекламировали выставку, много шумели о ней, но через несколько дней Берлин заговорил о другом: в разных районах города появились нелегальные листовки. Стены домов запестрели надписями:

«Война, голод, ложь, гестапо!

Постоянная выставка фашистского рая!

Как долго это будет продолжаться?!»

В гестапо на Принц-Альбрехтштрассе листовки эти вызвали недоумение, ярость. Откуда они берутся?! Вслед за этим пришло новое сообщение — той же ночью неизвестные хотели поджечь выставку в Люстгартене… Виновных не обнаружили. В гестапо пока еще не знали, что листовки, так же как и попытка сжечь выставку, имели отношение к таинственным радиограммам, уходившим каждую ночь в эфир. Авторы листовок и радиограмм были одни и те же люди.

Накануне того дня, когда в тайной полиции поднялся переполох, пачки нелегальных листовок доставили тайно в Берлин. Той же ночью группы подпольщиков вышли на улицы с тюбиками клея и бумажными свертками. Среди них был и Харро Шульце-Бойзен, одетый в форму летчика военно-воздушных сил. С пистолетом в руке он расхаживал по ночным улицам, охраняя товарищей, которые торопливо расклеивали на стенах плакаты.

А поджог выставки готовил студент Герберт Баум, взяв себе в помощь нескольких товарищей из Берлинского университета.

Шел уже второй год войны на Востоке. Через линию фронта в Москву продолжали лететь донесения, предназначенные для советского военного командования. В Москве разбирали сложные, запутанные, как древние письмена, группы цифр и раскрывали содержание депеш, направленных из Берлина. Они словно распечатывали секретные пакеты, прошитые и снабженные сургучными печатями. Только вместо печатей был шифр, который содержал государственные тайны противника. Но и расшифрованные телеграммы сохранялись в тайне, чтобы в Берлине в контрразведке абвера не заподозрили, что их военные тайны уже раскрыты.

За минувший год из Берлина поступили сотни различных донесений. Среди них были сообщения о подготовке германского командования к химической войне, о составе новых отравляющих веществ, над которыми в секретных лабораториях колдовали современные немецкие алхимики смерти. Сообщали даже формулы боевых отравляющих веществ… Коротковолновые станции передавали о германских кораблях, выходивших в море для перехвата северных караванов союзников — они везли в Мурманск военные грузы, предназначаемые для Советского Союза.

В шифровках говорилось о расположении немецких полевых аэродромов, военных штабов, фронтовых складов, о перебросках германских войск, об истинных потерях на Восточном фронте, о производстве искусственного бензина, разногласиях среди гитлеровских генералов, первых сомнениях в исходе войны с Советским Союзом…

Через фронт уходила информация, касавшаяся различных сторон войны, политики, экономического положения гитлеровской Германии:

«Источник Пьер. Численный состав Люфтваффе приближается к одному, повторяю, к одному миллиону человек, включая личный состав наземного обслуживания…»

«Источник Хозе. В десяти километрах западнее Мадрида действует германская станция подслушивания. Работает под прикрытием коммерческой фирмы «Штюрмер». Обслуживание — один офицер и пятнадцать человек в штатском. Имеется прямая связь с Берлином».

«Источник Берлин. Среди высших офицеров есть настроения, что на Востоке тотальной победы завоевать невозможно. Идея блицкрига провалилась. Существуют настроения повлиять на Гитлера, чтобы вступить в переговоры с Англией. Отдельные генералы, близкие к руководству, полагают, что кампания на Востоке может продлиться тридцать месяцев. Они рассчитывают только на компромиссный мир».

«Источник Коллет. Прибывший из Рима офицер передает о нарастающих противоречиях между итальянской армией и фашистской партией Муссолини. Произошли серьезные инциденты в Риме и Вероне. Возможность переворота не исключена, но не в ближайшее время. Германские войска сосредоточиваются в районе Мюнхен — Инсбрук на случай возможного вторжения в Италию».

«Источник Нинета. В болгарских портах идет погрузка германских войск для операции «Кавказ»…

Операция «Бляу» — наступление на юге России, — которая готовилась еще с прошлого года, не могла начаться в мае, как это планировали в штабе верховного командования вермахта.

Но и отложенное летнее наступление находилось под неустанным наблюдением тайных «сторожевых застав». Все они продолжали работать в одном направлении, старались заранее раскрыть стратегические планы противника.

План летнего наступления на Восточном фронте был точно рассчитан: первый молниеносный удар наносит танковая армия генерал-фельдмаршала Гота из района Щигры в направлении на Воронеж, затем она круто поворачивает на юг и вместе с другими армиями продвигается по берегам Дона. Наступающие войска захватывают Донбасс, выходят к Сталинграду и Северному Кавказу, окружают и уничтожают русские армии в громадном котле…

Летнее наступление приведет к разгрому Советской России.

Так замышляли в генеральном штабе немецких сухопутных войск, командование которыми принял на себя Гитлер. За несколько дней до наступления Гитлер сказал:

«Сопротивление русских окажется очень слабым. Наши танковые клинья врежутся в расположение врага, как горячий нож входит в кусок масла…»

И вдруг — снова неожиданное…

Летом сорок второго года, перед самым наступлением, из Франции на Восточный фронт прибыла немецкая 23-я танковая дивизия, которая носила название «Эйфель-турм» — Эйфелева башня. Форму танкистов украшала эмблема — силуэт знаменитой башни. Такие же эмблемы были выведены на бортах машины. Дивизию предназначали для наступления на воронежском участке фронта. Но едва дивизия заняла исходное положение, как той же ночью танкисты услышали ошеломившую их радиопередачу. Мощные громкоговорящие установки русских гремели в ночи:

«Гренадеры двадцать третьей танковой дивизии «Эйфель-турм»! Ваша красивая жизнь во Франции кончилась! В этом вы убедитесь сами, если вас еще никто не предупредил об этом из тех, кто уже воюет с нами… Сегодня на рассвете вы должны атаковать Оскол. Мы знаем об этом. Не рассчитывайте нас окружить. Экономьте бензин и свои пайки. Они вам пригодятся. Скоро вы сами будете в окружении и пожалеете о том, что пришли в Россию. Самыми счастливыми из вас окажутся те, кто сохранил последний патрон в пистолете, чтобы пустить себе пулю в висок… Вы проклянете своих офицеров, которые послушались приказов маршала Кейтеля…»

В ночь перед наступлением Гитлер долго не спал. Это было в его полевой ставке. Под утро, за несколько часов до наступления, ему доложили о русских радиопередачах на участке двадцать третьей танковой дивизии, которая должна была первой наносить удар. Противник откуда-то узнал о наступлении.

Гитлер, как всегда, пришел в истерическую ярость.

— Русские знают о наступлении?!! Откуда?..

Как могло это произойти? Вероятно, русские узнали о наступлении из документов, захваченных у майора Райхеля. Офицер связи Райхель на днях вместо штаба танковой дивизии попал в плен к русским… Он летел на «шторхе», и его сбили над передним краем. Войскам приказали немедленно отбить упавший самолет, но ничего не получилось… Вероятнее всего, русские захватили документы майора Райхеля…

Майора действительно захватили в плен, действительно забрали у него документы. Но документы только подтверждали донесения «сторожевых застав», расположенных по ту сторону фронта…

…Гауптштурмфюрер Карл Гиринг снова выехал из Берлина. Поехал, как на охоту, во главе полицейских ищеек.

Перед тем Гирингу пришлось заниматься совершенно другими делами. После покушения на Гейдриха все наличные силы имперского управления безопасности бросили в Прагу. Гиринг считал это пустой затеей — сплошная толкотня. Убили так убили. Расследовать дело могли бы два-три хороших криминалиста. А в Прагу нагнали несколько сот криминалистов — человек триста наверняка… В облавах по селам и городам чешского протектората участвовала армия в полмиллиона солдат… Прочесывали леса и болота. Надо же такое придумать!

Расследованием убийства Гейдриха руководил Гейнц Паннвиц, назначенный теперь главным следователем управления гестапо. Этот ловкач во всем находил для себя выгоду…

Конечно же Карл Гиринг никого не посвящал в свои мысли. Он умел держать язык за зубами. Для себя же сделал вывод: Гейдрих должен был умереть, об этом и позаботились друзья адмирала. Когда такая мысль пришла в голову, Гиринг похолодел, но чем больше думал, прикидывал, сопоставлял, все больше утверждался в том, что так оно и есть.

Криминальный советник вспомнил мимолетный разговор с Гансом Гизевиусом, тоже криминальным работником, который крутился в управлении уголовной полиции рядом с шефом Артуром Нёбе… Гизевиус тогда намекнул: Гейдрих копает под адмирала Канариса, как бы ему не сломать голову…

Само собой, Гизевиус не говорил так открыто, но Гиринг умеет читать между строк и понимать то, что недосказано. А события в Праге подтвердили умозаключения криминального советника… После покушения чешских парашютистов обнаружили в подвале церкви, рядом с Карловым мостом. Гиринг и сам принимал участие в этой операции. Живыми захватить их не удалось, они бились до последнего патрона, а последние приберегли для себя… Теперь концы ушли в воду, но Гиринг-то знает, что к чему: адмирал Канарис, как пить дать, связан с этим дельцем, хотя он и начальник немецкого абвера… Это еще одна тайна, которой владеет Гиринг. Какая разница — одной больше, одной меньше, — Гиринг умеет молчать…

Особая группа гестапо отбыла на задание в двадцатых числах июня. Время отъезда выбрали не случайно — перед большим наступлением. Впрочем, Карлу Гирингу об этом ничего не было известно.

Криминального советника вызвал рейхсфюрер Гиммлер и сказал:

— До конца месяца с «пианистами» должно быть покончено. Иначе… — Гиммлер холодно посмотрел сквозь пенсне на Гиринга. — Иначе, — добавил он, — всю команду ожидает концлагерь. Так сказал фюрер. Передайте это своим подчиненным.

Гиммлер знал, почему он должен так говорить. На Восточном фронте не сегодня завтра начнется операция «Бляу». На южном участке — от Таганрога до Курска — сосредоточено восемь армий, укомплектованных по штатам военного времени и оснащенных новой техникой. Из них было пять германских, а три принадлежали союзникам — Италии, Румынии, Венгрии. Всего насчитывалось девяносто дивизий по 14—15 тысяч штыков… Такой насыщенности театра военных действий людьми и техникой не было даже в начале войны, когда наносили первый удар.

Русские не должны знать ничего. Гитлер приказал передавать оперативные приказы только устно. За нарушение приказа — смертная казнь! Гестапо и абвер головой отвечают за сохранение тайны. Тыл надо очистить от разведчиков противника. Поэтому и отправили Гиринга в Брюссель, чтобы покончить там с «пианистами».

Но над южным участком Восточного фронта будто тяготел злой рок…

Подпольные коротковолновые станции напоминали Гирингу сверчков — хаусгрилле. Стукнешь рядом — умолкнут, потом тут же начинают снова точить мозги, раздражающе стрекочут морзянкой среди ночи. Пока Гирингу удалось установить только одно: «пианисты» работают на Советы. Это точно!

Машины с пеленгационными установками две ночи подряд ездили по ночным улицам города. Наконец засекли — основной передатчик находится за Рюпель-каналом. Включили пеленгаторы, но, как назло, рядом проходила электрическая железная дорога. Разряды создавали неустранимые помехи, поиск отложили еще на сутки.

Наконец-то удалось выяснить — передатчик скрыт в доме, что стоит рядом с дровяным складом. С другой стороны особняка находилась продуктовая лавчонка. Операцию назначили на следующую ночь.

Гиринг предусмотрел все, вплоть до шерстяных фламандских носков, которые он приказал натянуть полицейским поверх сапог, чтобы не было слышно топота на мостовой и тротуарах. К выполнению операции привлекли курсантов-летчиков из соседней авиашколы. Район оцепили. Отряд гестаповцев укрылся в дровяном складе.

Ночь была лунная, и это тоже тревожило криминального советника. Было за полночь, когда несколько жандармов проникли в дом и заняли первый этаж. Жильцов нижней квартиры держали под арестом. Ждали еще часа полтора. Потом одновременно поднялись на лестничные площадки и начали обыск в квартирах. Ничего подозрительного не обнаружили. Тут кто-то крикнул с чердака:

— Он здесь, он здесь!.. Идите сюда!

Все бросились наверх. Гиринг, тяжело задыхаясь, поднялся следом. На чердаке под самой крышей стоял передатчик. Вокруг разбросаны бумаги, почтовые открытки, с передатчиком рядом — башмаки радиста, но его самого не было.

— Проворонили! — зло сказал Гиринг и выглянул из люка, выходившего на крышу. Раздался выстрел. Пуля разбила черепицу и впилась в балку. Началась погоня. Человек с револьвером в руке уходил по коньку, при луне он был хорошо виден. С улицы в него начали стрелять. Гиринг истошно закричал:

— Не стрелять! Не стрелять!.. Его надо взять только живым!

Человек, отстреливаясь, добежал до конца крыши и куда-то исчез. Переворошили весь дом. Наконец радиста обнаружили в подвале соседнего подъезда, скрутили ему руки. Арестованного отправили в тюрьму, а криминал-советник Гиринг, забрав все документы, поехал в гестапо. Он был так измучен бессонной ночью, что едва стоял на ногах. Гиринг тут же связался с Берлином, просил уточнить личность арестованного. Через полчаса с Принц-Альбрехтштрассе ему позвонили. Там уже успели по картотеке навести справки. Оказалось, что у него с гестапо есть давние счеты. Под кличкой «Профессор» скрывался старый коммунист-подпольщик, специалист по радиосвязи. Из Берлина приказали срочно доставить арестованного в главное управление имперской безопасности. Спросили о документах, Гиринг пока ничего не мог сказать — только начинает в них разбираться. Несмотря на смертельную усталость, Гиринг принялся за документы.

То, что увидел криминальный советник, повергло его в трепет. Среди страниц, исписанных колонками цифр, среди почтовых открыток, полученных из разных городов, вероятно тоже хранивших какие-то секретные данные, лежали две незашифрованные радиограммы… Гиринг ужаснулся прочитанному и решил немедленно ехать в Берлин. В депеше излагался подробный план «Бляу» — операции по захвату Кавказа и Сталинграда…

Перед отъездом Гиринг еще раз позвонил в Берлин, сообщил, что арестованный отправлен под надежной охраной, и доложил о находке. Ему не поверили — этого не может быть! Гиринг сказал, что немедленно выезжает сам в управление для личного доклада.

Всю дорогу он поторапливал шофера и не выпускал из рук папку с захваченными документами. Позади в машине сидели два вооруженных гестаповца, взятых Гирингом для охраны. Во второй половине дня, совершив почти тысячекилометровое путешествие, криминал-советник Карл Гиринг прибыл в Берлин и приказал шоферу сразу ехать на Крипицштрассе в управление абвера.

Дежурный офицер спросил, по какому вопросу прибыл господин гауптштурмфюрер. Гиринг ответил, что об этом может доложить только лично полковнику фон Бентивеньи. После коротких пререканий офицер все же доложил начальнику, и криминальный советник вошел в кабинет начальника контрразведки абвера. Он раскрыл перед полковником папку и доложил:

— Эта депеша захвачена сегодня ночью при аресте советского радиста.

Начальник имперской контрразведки полковник Франц фон Бентивеньи, нахмурившись, принялся читать незашифрованную радиограмму. Вдруг он вскочил, побледнел, будучи не в силах побороть волнение.

— Этого не может быть! — воскликнул он. — Это бедствие!

Карл Гиринг уже не первый раз слышал сегодня такую фразу: не может быть! Но это было, есть — листок бумаги, исписанный неровным, торопливым почерком и очень ясными короткими фразами. Листок подтверждал, что разведчики противника проникли в самые сокровенные тайны высшего командования. Генерал закрыл дрожащими руками папку и угасшим голосом произнес:

— Идите со мной… Я немедленно доложу фельдмаршалу Кейтелю.

Начальник штаба верховного командования Кейтель, прочитав незашифрованную депешу, тоже был поражен как ударом молнии. В депеше излагался план кавказской операции, хотя она только что начиналась. Было от чего остолбенеть! В другой радиограмме говорилось о состоянии германской военной промышленности, о выпуске танков и самолетов, содержались другие совершенно секретные военные сведения…

«Не может быть! — подумал Кейтель. — Как теперь докладывать фюреру?!.»

— Можете быть свободны, — бросил он стоявшему перед ним высокому гауптштурмфюреру со страшным лицом покойника и хриплым голосом — такому только и докладывать о постигших несчастьях. — Папку я оставлю у себя, вы ее получите позже…

Захваченные документы вызывали тревогу за успех летнего наступления на Восточном фронте. Русским известны стратегические планы верховного командования. Фельдмаршал Кейтель склонялся к тому, чтобы отложить наступление, изменить направление удара и тем самым сбить с толку русских. Командующий 6-й армией фон Паулюс, недавний заместитель начальника генштаба, решительно возражал: наступление уже началось, русские не успеют ничего предпринять. Доложили Гитлеру. Он долго смотрел остановившимися глазами на Кейтеля, затем вскочил, ударил по столу кулаком, забегал по кабинету, задыхаясь в неистовстве. Его предали! Что делает абвер, имперская безопасность? Где контрразведка?! Припадок ярости продолжался недолго, Гитлер остывал так же быстро, как и взрывался. Остановился посреди кабинета, резко повернулся к Кейтелю:

— Наступление продолжать! Не давать русским опомниться! И немедленно доложить, что, в конце концов, происходит!..

Потом он вернулся на свое место, положил на стол локти, стиснул рукой подбородок.

— Большевики превосходят нас в одном, — сказал он, — в разведке. Это последнее, что у них осталось. Примите меры. Если обычные военные трибуналы неспособны бороться с предательством, я найду средство воздействовать другим оружием. Я не потерплю, — Гитлер снова сорвался на визг, — чтобы мне мешали победоносно закончить войну с большевиками! О действиях противника в нашем тылу докладывать мне, как о выполнении военных операций…

Через несколько лет, уже после войны, начальник шестого управления имперской безопасности Вальтер фон Шелленберг писал в своих мемуарах:

«Гитлер снова и снова возвращался к нашей работе в контрразведке, постоянно спрашивал, требовал отчета. Он говорил, что русская секретная служба более действенна, чем английская или любой другой страны. Он отдал приказ сосредоточить все силы на борьбе с советской разведкой, которая с невероятной быстротой распространяется в Германии и на оккупированных территориях.

В мае сорок второго года, после убийства Гейдриха, Гиммлер сам занял его место по наблюдению и расследованию действий антифашистов. Вскоре обстановка накалилась, отношения между Гиммлером и начальником гестапо Мюллером стали крайне напряженными. Мюллер, который был намного старше меня, отлично оценивал ситуацию. Обычно, когда ему нужно было докладывать по какому-то щекотливому вопросу, он просил меня сделать это от его имени. Однажды он сказал мне: «Я предпочитаю вашу голову моей, баварской…»

В июле 1942 года Гиммлер потребовал от нас представить доклад, который мы с Мюллером должны были подготовить для ставки главного командования. В нашем распоряжении оставалось всего несколько часов, чтобы подготовить доклад. Когда мы встретились, Мюллер начал убеждать меня, что мои доклады очень ценны, что собранные документы подтверждают мои обширные знания в области русской разведки… Свои льстивые слова Мюллер закончил тем, что попросил меня одного пойти к рейхсфюреру Гиммлеру и представить доклад от нас двоих. Я возражал, сослался, что отвечаю максимум только за одну треть подготовленного доклада, и уж лучше докладывать Гиммлеру вместе.

«Нет, — сказал он, — вас он послушает, а со мной дело будет хуже».

Тогда я еще не отдавал себе отчета, почему Мюллер так ведет себя в этом деле. Я подумывал, что Мюллер намерен отойти от вопросов, связанных с борьбой против советской разведки.

Когда я прибыл в ставку главного командования, я был удивлен, что Гиммлер пригласил также и начальника абвера адмирала Канариса. Тем же вечером Гиммлер намеревался обсудить это дело с Гитлером и хотел иметь нас троих под рукой, чтобы мы могли ответить на любой вопрос фюрера. Но Мюллер не явился.

Гиммлер был в плохом настроении. Возможно, он понимал, что начальник гестапо Мюллер избегает встречаться с ним. Он пробежал первые строки доклада и криво усмехнулся. Он очень грубо стал критиковать доклад.

«Кто отвечает за этот документ, — спросил он, — вы или Мюллер?»

Я ответил, что мы работали вместе.

«Отлично вижу манеру Мюллера принижать работу других и выпячивать собственную роль! — воскликнул; Гиммлер. — Отвратительная привычка. Можете передать это Мюллеру».

Гиммлер тут же попросил Канариса представить все материалы, касающиеся роли функ-абвера во всем этом деле.

Потом он пошел на доклад к Гитлеру. Фюрер так расстроился докладом, который раскрывал громадные масштабы разведки противника, что не пожелал больше никого видеть — ни меня, ни Канариса».

3

Криминальный советник Гиринг не знал о событиях, разыгравшихся в ставке Гитлера после того, как Кейтель получил папку с захваченными документами. Гиринг не знал об истерических криках Гитлера и растерянных оправданиях Гиммлера, об услужливом поддакивании Кейтеля… Но все это отразилось на криминальном советнике. Гиммлер снова вызвал его для доклада, снова грозил концлагерем, если тот не примет надлежащих мер, если то, если другое…

В душе Гиринга сливались два чувства — тщеславие и страх. Его бросало то в жар, то в холод. Криминальный советник считал, что сделал большое дело, захватив документы «пианиста». За это его похвалили, обещали награды… Он был счастлив и горд, а теперь ему снова грозят концлагерем. Казалось бы, чего робеть человеку, приговоренному к неизбежному концу тяжелым и прогрессирующим недугом. Но Гиринг боялся. Кто-кто, а он-то знал, что жить в концлагере куда страшнее, чем умирать от иссушающей болезни…

Оперативную группу по расследованию антифашистских действий подкрепили новыми людьми, привлекли новых специалистов. Это были, прежде всего, криминальные советники полиции Копкоф, Панцигер и Паннвиц, люди многоопытные, не уступавшие в искусстве гауптштурмфюреру Гирингу. Для общего руководства Гитлер приказал создать особый штаб, облеченный неограниченной властью. В него вошли начальник абвера адмирал Канарис, начальник его контрразведки генерал фон Бентивеньи, генерал Тиле, руководитель отдела дешифровки из функ-абвера, начальник гестапо Мюллер и еще Вальтер фон Шелленберг, который возглавлял иностранную разведку в управлении имперской безопасности. В орбиту деятельности объединенного штаба входили собственно Германия, оккупированные и союзные страны Европы, а также нейтральная Швейцария, работа в которой была осложнена многими обстоятельствами.

Контроль, наблюдение, а стало быть, и полную ответственность за исполнение приказа Гитлер возложил на рейхсфюрера Гиммлера. В борьбу вступала тяжелая артиллерия главных калибров нацистской Германии…

Теперь центр тяжести операции по борьбе с советскими разведчиками переместился в функ-абвер, в отдел дешифровки перехваченных радиограмм. Над непонятными радиограммами трудились десятки специалистов, привлекали математиков, филологов, знавших в совершенстве иностранные языки. Они корпели часами, работали до головной боли, и все без толку. Шифры не поддавались.

Выяснилось, что каждый имел свой шифр, совсем не похожий на те, которыми пользовались другие «пианисты». Они постоянно меняли позывные — в эфир выходили то «Пэ-Тэ-Икс», то «Ка-Эл-Эс», то слышались какие-то иные трехзначные сочетания букв, которыми радисты пользовались тоже по определенной и нераскрываемой системе.

Полицейский криминалист Карл Гиринг ходил будто по острию ножа, не зная, где судьба вознесет его, где сбросит в пропасть. Он понятия не имел о принципах дешифровки, но чувствовал, что надо делать. Прежде всего нужно собрать вместе все, что удалось подслушать и записать станциям перехвата. Начал это делать по собственной инициативе и пришел в ужас, когда узнал, что радиограммы, перехваченные еще год назад… уничтожены. Их долго хранили, а потом выбросили как ненужный хлам, как макулатуру. Этого еще недоставало!

А генерал Тиле из функ-абвера уже сам требовал доставить ему старые радиоперехваты. Для него они были сырьем, может быть, даже пустой породой, из которой его ученые-старатели попробуют добывать золотые крупицы. Он начинал покрикивать на криминального советника, будто Карл Гиринг сам занимался радиоперехватами. Но что он мог сделать? Куда Гиринг ни посылал своих людей, те возвращались с пустыми руками, а на станциях радиоперехвата архивы хранили тоже всего-навсего три месяца… Только случайно в Гетеборге обнаружили двенадцать радиограмм, остальные использовали на обертку или превратили в туалетную бумагу… На острове Лангеланн в Дании вообще ничего не оказалось. Кто-то вспомнил, что старые копии отправили в Штутгарт в школу дешифровальщиков для практики курсантам, для демонстрации радиограмм, недоступных расшифровке. Конечно, бросились в Штутгарт и там нашли еще несколько листков, испещренных пятизначными группами цифр.

В Ганновере вообще ничего не нашли, и только на станции радиоперехвата в Кранце гестаповцам сопутствовала хоть какая-то удача. Начальник станции сказал, что в подвале среди мешков с бумажной макулатурой, возможно, кое-что сохранилось. Агенты гестапо копались в мешках, как мусорщики. После долгих поисков они все же нашли около трехсот нерасшифрованных депеш. Конечно, это была малая доля того, что когда-то было записано при радиоперехвате, но триста телеграмм уже что-то значили…

Добычу привезли в Берлин. Оказалось, что из трехсот радиограмм десятка два депеш было зашифровано с помощью книги, про которую говорила Рита Арнульд, — «Чудо профессора Вольмара». Книгу удалось найти. Она оказалась редкой, никогда не поступавшей в продажу, ее напечатали как приложение к журналу, давно прекратившему свое существование. Находка книги послужила тонкой и непрочной нитью в дальнейших поисках. Как узнать, какими страницами, строчками детективного романа пользовались разведчики? Гестаповцам так и не удалось дознаться, что книга «Чудо профессора Вольмара» была далеко не единственная, служившая ключом к шифру. Одни радиограммы шифровали с помощью романа Бальзака «Тридцатилетняя женщина», для других пользовались пьесой Адама Кукхофа о Тиле Уленшпигеле… Ламме Гудзак и очаровательная француженка Жюлли Д’Эглемон — герои классических произведений — сохранили тайны радистов.

В попытках раскрыть тайну шифрованных донесений участвовали не только ученые мужи, знатоки теории средних чисел, лингвисты — криптографы, языковеды. Им помогали другие «специалисты» — мастера пыток, умевшие выколачивать признания от людей, попавших к ним в руки. «У меня заговорит камень, если его покалить на огне», — хвастливо говорил один. Другой вторил ему: «Семьдесят килограммов живого мяса, прошедшие через мои руки, — это уже не человек, он не соображает, что рассказывает мне правду…»

Через шесть недель непрестанных пыток арестованный радист превратился в такой кусок окровавленного мяса, хотя его кличка в первый же день ареста была известна в гестапо из полицейских архивов. Для следователя было важно другое — арестованный заговорил. Казалось, он сломлен и готов делать все, что ему прикажут. Радист согласился даже передать фальшивое донесение в Москву под диктовку агентов гестапо. Но он знал только свой шифр, с которым начал работать не так давно.

Сломленного пытками радиста поселили в той же квартире, где жил, дали тот же передатчик и заставили послать в эфир ложную радиограмму. Радиоперехват фальшивой шифровки сверили с оригиналом — все было правильно. Из Центра даже пришел ответ — в Москве интересовались, почему радист так долго молчал, не откликался на вызов. Но опытнейший радист, профессор своего дела, обучивший многих «пианистов», нашел возможность в первой же радиограмме передать условный сигнал тревоги. В Центре сигнал приняли и сделали вид, что игру немецкой разведки принимают за чистую монету.

Это продолжалось долго, многие месяцы. «Профессор» вошел в доверие, он продолжал играть роль сломленного человека.

А специалисты из функ-абвера, криптографы, изучавшие десятилетиями систему тайнописи, медленно, шаг за шагом приближались к поставленной цели. Они торжествовали, наткнувшись на давнюю радиограмму с неясным намеком на какие-то адреса, какие-то фамилии. В депеше, несомненно, речь шла о Берлине — упоминалась улица Виляндштрассе, может быть, Воленштрасее, и удалось расшифровать часть фамилии, которая, правда, могла звучать по-разному. А на другой радиограмме открытым текстом стояла подпись «Коро». Это могла быть кличка, возможно, имя или, может быть, какое-то кодированное слово. Но кто же своим настоящим именем станет подписывать шифрованную радиограмму! Сотрудники функ-абвера стояли рядом с еще не разгаданной тайной.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В ТЕНИ БОЛЬШОЙ ВОЙНЫ

1

Были утраты, потери, как в любой воинской части. А борьба продолжалась. Она приносила успех, оплаченный тяжелыми потерями. А до победы было еще далеко. Говорят — война требует жертв! Рассудком это можно понять, а сердцем?

Каждая смерть отрывала в душе что-то невозвратимо-свое, близкое… Казалось: легче руку отдать на отсечение, частицу собственного сердца, лишь бы не испытывать боли утрат. Потери товарищей, как застаревшие раны, ноют при любой погоде, болят, едва прикоснешься к ним в памяти… С фронта, из госпиталей приезжали с нашивками за ранения: золотистая нашивка — тяжелая рана, красная — полегче… А гибель друзей? Чем отметить, сколько уже ушло? Казалось, в работе, в повседневных делах боль забывалась, но это только казалось.

Григорий Николаевич Беликов вернулся из эвакуации месяца через два после выезда из Москвы, после того как провалился германский «Тайфун» и советские армии отогнали врага от столицы. Когда вернулся, ему все казалось, что восстановление связи с берлинской группой провели не совсем так, как надо было… Но что теперь говорить об этом — враг-то стоял в Подмосковье. В мирное время дача была дальше, чем в войну — передний край. Григорий без конца раздумывал — почему, как мог произойти провал в берлинской группе? Каковы его масштабы, кто уцелел?

Первый сигнал об аварии на электростанции поступает мгновенно — гаснет свет, замирают станки — ток перестает течь по проводам… То же с берлинским подпольем — информация оборвалась. Ни Альта, ни Коро, ни другие источники не отвечали на вызов. Что же случилось? Что? Это оставалось задачей со многими неизвестными.

Правда, как ни пыталась германская контрразведка сохранить в тайне массовые аресты, скрыть этого не удалось. В сентябре с другой «сторожевой заставы» пришло тревожное сообщение:

«В Берлине органами гестапо раскрыта большая подпольная группа. Предположительно, она была связана с советской разведкой. Аресты продолжаются».

В следующий радиосеанс туда ушло распоряжение:

«Непрестанно информируйте о провале берлинской группы. Примите меры для установления масштабов и причин арестов».

Ответа на телеграмму не было — нового ничего не узнали.

Григорий не сразу посвятил Курта Вольфганга в печальные события. Молчал об угрозе, нависшей над Альтой. Хотелось повременить, может, все обойдется. Ведь прошлой осенью связь тоже обрывалась. Ее удалось восстановить…

Только после того как пришла радиограмма, Григорий сказал Вольфгангу:

— В Берлине происходит что-то непонятное, — и показал радиограмму.

Вольфганг нахмурился. Стиснул рукой подбородок, как всегда это делал в большом раздумье. Хотелось сразу узнать об Альте, но он сдержался. Только спросил:

— Ариец тоже не дает о себе знать?

— Нет…

— А другие группы?

— Не отвечают…

— Я предлагаю послать туда Альберта Хёсслера. Иного пути не вижу…

Альберта отправили одного, снабдив передатчиком. Парашютиста сбросили в Восточной Пруссии в районе Остерроде. Полагали, что оттуда легче пересечь старую немецкую границу, тем более с таким огнеопасным грузом, как передатчик. Задание одно — установить связь с Альтой. Если не удастся — выйти на Рудольфа фон Шелиа и вместо Альты передавать его информацию…

Альберт Хёсслер, участник испанской войны в прошлом, подпольщик-антифашист, был тяжело ранен в боях под Мадридом. Его удалось эвакуировать. Он долго лечился в Челябинске, потом работал на тракторном заводе, женился, но, едва началась большая война, уехал в Москву. Просил направить на любую работу, поближе к фронту… Сказали — ждите!

Курт Вольфганг знал Альберта. Когда возник вопрос о посылке связного в Германию, Курт сразу назвал Альберта: он хорошо знает Германию, человек опытный, умеющий ориентироваться в любой обстановке. Хёсслер улетел в форме немецкого ефрейтора, под видом фронтовика, получившего отпуск после ранения. Старые раны, полученные в Испании, могли подтвердить эту версию. До этого он носил форму советского офицера.

До наших дней сохранились письма Альберта к его жене Клавдии, молодому хирургу. Она в это время тоже была на фронте. В письмах слова любви перемежались с глубокими раздумьями о причастности своей к судьбам мира.

«Моя дорогая, любимая! — писал он. — Не обижайся, что политика занимает большое место в моих письмах и так мало — личные дела… Я очень страдаю от нападения фашистов на Советский Союз, потому что я, как немец, чувствую себя ответственным за каждое их преступление. На конгрессе Коминтерна Димитров учил нас, что коммунисты всех стран ответственны за то, что происходит в их собственных странах. Понятно, почему мы с таким нетерпением рвемся на фронт!»

«Ах, Клавдия, как я тоскую о тебе! Когда-то мы встретимся? Задавать такой вопрос — значит задавать два других: когда мы победим и доживем ли мы до победы. Но будь уверена, что ты скорее станешь вдовой героя, чем женой труса…»

И последние строки, торопливо написанные перед отлетом:

«Сегодня утром мне сообщили, чтобы я был готов к отъезду. Подробностей я еще не знаю, а если бы и знал, конечно, не мог бы тебе ничего сообщить. Одно ясно — обратной дороги нет. Теперь только вперед! Когда ты получишь это письмо, я буду уже в пути».

Альберт Хёсслер улетел на боевое задание в тыл врага. С задания он не вернулся.

Единственная радиограмма, поступившая от Хёсслера, подтверждала, что приземление парашютиста прошло нормально, удалось установить первые связи в ближайшие дни приступает к выполнению основного задания…

Радиограмма Хёсслера внушила надежду. Затем снова возникла тревога — больше известий от парашютиста не поступало.

Курт всячески отбрасывал мрачные мысли об Альте. Но они возвращались. Почему-то вспоминалась поездка в Вернигероде, посещение камеры пыток в подвалах средневекового замка… В памяти сохранилось лицо Ильзы, передернувшееся при виде орудий пыток, остывшие угли в очаге палача. Дрогнувший голос Ильзы: «Пойдем отсюда, Курт… Это так страшно…»

Они вышли из мрака подвала. Сияло солнце, с высоты холма открывались просторные дали, но потрясенная Ильза долго не могла успокоиться… И может быть, сейчас… Нет, это чудовищно страшно!..

Вольфганг изнурял себя напряженной работой, старался забыться, но по ночам видел один и тот же сон — подвал в средневековом замке, безликий палач, освещенный пылающими углями, слышал голос Ильзы: «Как там, милый, дышится на нашей земле?.. Желаю тебе счастья!»

Так писала ему Ильза в последнем письме…

Григорий понимал своего друга, но чем он мог помочь?

2

Берлин жил эрзацами — заменителями продуктов, одежды, предметов хозяйственного обихода… Эрзац-жиры, эрзац-сосиски, эрзац-хлеб, эрзац-сигареты, изготовленные из тонко наструганной папиросной бумаги, пропитанной никотином. Эрзацы, эрзацы, эрзацы…

Хозяйки клали синтетические порошки в тесто, придававшие ему запах сдобного хлеба. Только запах. Были заменители кожи, были «хольцштоф» — «деревянные ткани», из которых шили тяжеленные пальто, костюмы, которые впитывали в себя влагу, как губка. Все это выдавали по карточкам в гомеопатических дозах, и только эрзац-новости Геббельса извергались потоками, без всяких ограничений. Геббельс утверждал — ложь должна быть так велика, чтобы ей верили.

На обеденных столах берлинских обывателей появились муляжи тортов, печенья, ватрушек… Не для еды — для украшения. Их делали из папье-маше, продавали в магазинах игрушек или у «Цауберкениг» на Фридрихштрассе. «Цауберкениг» — волшебный король — продавал всевозможные атрибуты для наивных домашних фокусов — игральные карты с пятью тузами, ларцы с откидным дном, смешные маски. Теперь к этим товарам добавились муляжи, покрытые нетускнеющим лаком. Они долго сохраняли вид свежих, только что испеченных изделий.

Вместе с завоеванием «лебенсраума» — жизненного пространства — Гитлер обещал изобилие на немецких столах. Все будет, все! Это «все» началось с лозунга — пушки вместо масла. Теперь было много пушек и не было масла. Из оккупированных стран Европы вывозили все, что возможно, грабили Украину… Но обещанные блага текли мимо ртов обывателей. Всё поглощала армия.

По этому поводу одни молчаливо сопели, не смея вслух критиковать гитлеровские порядки, другие продолжали истошно кричать «Хайль Гитлер!», уверяя, что затруднения — дело временное. Вот падет Сталинград, откроется через Кавказ дорога в Индию… Большевики сложат оружие. Вот тогда заживем!.. Но были люди, которые едко иронизировали по поводу муляжей и всяких эрзацев, посмеивались над несусветными выдумками Геббельса…

Гюнтер Вайзенборн, писатель и драматург, работал в берлинском радиоцентре. Шел первый год войны на Востоке, и Геббельс упражнялся в фантастических измышлениях по поводу потерь Красной Армии. Однажды, просматривая материалы для последних известий, Вайзенборн прочитал нелепую информацию, доставленную из министерства пропаганды. В ней было всего несколько строк. Как всегда ссылаясь на «достоверные источники», ведомство Геббельса сообщало, что с начала военных действий на Восточном фронте погибло… тридцать две тысячи советских врачей, Красная Армия осталась без медицинского персонала, раненых лечить некому, в военных госпиталях катастрофическое положение…

«Какая нелепая и абсурдная выдумка! Тридцать две тысячи! Три дивизии погибших врачей. Вот чушь-то!» — усмехнулся Вайзенборн. Он улыбнулся собственной озорной мысли, которая пришла ему в голову. А почему бы не поддержать доктора Геббельса в его лжи?.. И вот вместо тридцати двух тысяч появилась другая цифра — триста двадцать тысяч! Добавился всего один ноль… Пусть будет не три, а тридцать три дивизии советских врачей, уничтоженных на Востоке. Врать так врать, как учит доктор Геббельс!

Гюнтер продиктовал информацию, и она ушла в эфир. Скандал разразился в тот же день. Даже самые тупые немецкие обыватели поняли, что им втирают очки. А московское и британское радио не преминули использовать возможность поиздеваться над Геббельсом.

Гюнтеру Вайзенборну его проделка сошла благополучно — списали, сославшись на чью-то невнимательность, оригинал информации он предусмотрительно уничтожил.

Именно об этой смешной истории зашла речь в веселой компании, собравшейся душным июльским вечером на Альтенбург-аллее в особняке Шульце-Бойзенов. Было еще светло, и гости расположились на открытой веранде, выходившей окнами в фруктовый сад. Компания выглядела странно — будто на маскараде. Женщины сидели, как на пляже, в купальных костюмах, мужчины — в шортах и галстуках, повязанных на голое тело, другие, невзирая на духоту, изнемогали в тяжелых пиджаках, сшитых из жестких синтетических тканей.

Некоторые натянули одни рукава, отпоротые от крахмальных сорочек… И стол был сервирован под стать обстановке вечера — на бумажной скатерти стояли муляжи фруктов, тортов, гости пили эрзац-кофе из суррогатов…

Идея вечера принадлежала веселой выдумщице Либертас. Она и предложила устроить встречу друзей под знаком «четырнадцати пунктов» — талонов промтоварных карточек. Ее поддержали, вечер так и назвали: «Праздник четырнадцати пунктов».

С началом войны на промтоварные карточки, введенные Гитлером, получали ограниченное количество товаров — четырнадцать талонов в год. К примеру, на каждый талон можно было приобрести один мужской воротничок. Дамские перчатки стоили три единицы. Женская косынка — шесть. Чтобы купить купальный костюм, требовалась годовая норма промтоварных карточек. Либертас придумала: это будет почти маскарад! Пусть каждый из гостей придет в том, что может иметь рядовой берлинец на четырнадцать товарных талонов… Получилось действительно смешно. Женщины всячески изощрялись, чтобы выглядеть хоть мало-мальски прилично. Мужчины тоже оказались в затруднительном положении. Исключение составлял один Харро Шульце-Бойзен. Как всегда, он был одет в полную офицерскую форму. Харро посмеивался: «Мне это не стоит ни одного талона… Меня одевает фюрер».

Когда стемнело, гости перешли в дом, задрапировали окна, чтобы свет не просачивался наружу. Ночные патрули, бродившие по улицам, строго следили за комендантским приказом о затемнении города. Британские самолеты теперь постоянно совершали налеты на германскую столицу.

На месте разрушенных зданий в Берлине все чаще появлялись маскировочные глухие заборы с надписями: «Строительные работы». По этому поводу Хорст Хайльман, самый молодой из компании, собравшейся в доме на Альтенбург-аллее, сказал:

— А вы знаете, что я сегодня видел?! На Унтер-ден-Линден, рядом с университетом, загородили новые развалины и на заборе сделали надпись: «Ведутся строительные работы»… Кто-то дописал большими буквами: «Производитель работ Уинстон Черчилль»… Настоящее эрзац-строительство!

Все рассмеялись.

Позже, улучив удобную минуту, Хорст сказал Шульце-Бойзену:

— У нас в функ-абвере горячая пора. Нашли какие-то шифрованные радиограммы. Весь отдел с утра до вечера занимается их расшифровкой.

— Ну и что? — спросил Харро.

— Не знаю… Пока результатов не видно.

— Им придется расшифровывать до конца войны, — беззаботно ответил Шульце-Бойзен. — Но все же скажи, если будут какие-то новости.

Среди гостей, собравшихся в тот вечер на Альтенбург-аллее, было много участников берлинского подполья. Ради того они и собрались на веселый маскарадный вечер, чтобы кое о чем поговорить.

Именно этот вечер и попытался позже использовать прокурор Редер, чтобы ханжески обвинить подпольщиков в «аморальности» и прочих смертных грехах.

Гости и сам хозяин не могли себе представить, какая угроза нависла над ними в тот вечер. Неизвестно за кем из гостей увязался «хвост» — гестаповские ищейки. Под видом ночного патруля, наблюдавшего за светомаскировкой, агенты гестапо разгуливали по улице, не упуская из вида дом, который привлек их внимание. Они крутились вблизи, заглядывали во дворы, в сады, окружавшие грюневальдские особняки.

В одиннадцать часов вечера начальник такого «патруля» позвонил криминал-советнику Панцингеру, который в тот вечер дежурил по управлению. Осведомитель доложил, что человек, за которым велось наблюдение, пришел на Альтенбург-аллее в квартиру офицера военно-воздушных сил Харро Шульце-Бойзена. Это установлено точно. В доме собралось много гостей, и, если нужно установить за ними слежку, требуется подкрепление. Панцингер распорядился продолжать наблюдение и просил еще раз позвонить ему через полчаса.

За это время Панцингер хотел познакомиться с секретным досье на Харро Шульце-Бойзена, если такое существует в архиве гестапо. Сыскное дело в германском рейхе было поставлено на широкую ногу. Осведомительная картотека содержала сотни и сотни тысяч фамилий «подозрительных» немцев. Через несколько минут Ганс Панцингер держал в руках карточку на Харро Шульце-Бойзена. Он даже присвистнул от удивления. С одной стороны, в карточке значилось, что Харро Шульце-Бойзен потомок знаменитого адмирала фон Тирпица, что ему протежирует сам рейхсмаршал Геринг, но несколькими строками ниже было сказано, что десять лет назад Шульце-Бойзен был арестован гестапо по обвинению в антинацистской деятельности. Освободили его по распоряжению все того же Геринга. Здесь было над чем призадуматься… Вступать в конфликт с рейхсмаршалом Панцингер никак не хотел, можно свернуть себе шею, но… И криминальный советник решил пойти на риск. Он даст указание понаблюдать за всеми, кто собрался в особняке Шульце-Бойзена. Если надзор не даст результатов, такой приказ можно сохранить в тайне, господин Геринг ничего не узнает.

Когда осведомитель снова позвонил, Панцингер передал ему, что группа секретных агентов уже выехала. Они вскоре должны прибыть на место.

Через несколько дней после вечеринки на Альтенбург-аллее сотрудник функ-абвера Хорст Хайльман узнал, какая опасность грозит его другу Харро — расшифрованные радиограммы касались работы группы Шульце-Бойзена! Хайльман позвонил по телефону Харро, но не застал его дома. К телефону подошла экономка. Хорст оставил телефон и попросил, чтобы Харро немедленно позвонил ему на работу.

Звонка не последовало. В тот вечер Шульце-Бойзен поздно вернулся домой. Экономка запамятовала фамилию Хайльмана, она записала только номер его телефона. Харро позвонил утром следующего дня.

— Говорит Шульце-Бойзен, — сказал он. — Меня просили позвонить по этому телефону.

Фаук сидел над опостылевшей радиограммой, обалдевший, утомленный бессонными ночами. Для подпольщиков в тот день все складывалось до нелепости трагично. Накануне отдел, где работал Хайльман, переселился на другой этаж. Поэтому работал только один телефон, другие не успели еще подключить. Трубку взял начальник группы доктор математических наук Фаук. После бессонной ночи он сразу не сообразил, кто это звонит, почему Шульце-Бойзен? В расшифровке радиограмм он применял сложнейшие расчеты, и все мысли его были сосредоточены на этой фамилии. И вдруг — звонок! Подчиняясь все еще своим мыслям, Фаук спросил:

— Как правильно пишется ваша фамилия, через игрек или просто «и»… Скажите по буквам…

— Ну конечно, через игрек… Шульце-Бойзен, — раздельно произнес Харро и повесил трубку. Он тоже не понял — кто, зачем вызывал его по телефону, почему говоривший с ним человек заинтересовался написанием его фамилии.

А Фаук, поняв, какую оплошность он допустил, сразу позвонил в управление имперской безопасности.

Харро Шульце-Бойзена арестовали 30 августа в министерстве военно-воздушного флота. Вызвали к коменданту здания полковнику Вокельбергу. Секретарша сказала, что его кто-то ожидает внизу. Харро спустился в холл, прошел в кабинет коменданта. Там ждал его сотрудник тайной полиции Копкоф, он и доставил его на Принц-Альбрехтштрассе.

Хорст Хайльман не находил себе места. Он тщетно искал повсюду Харро и наконец решился поехать к нему домой. На Альтенбург-аллее его встретила ничего не подозревавшая Либертас. Хорст показал ей копию расшифрованной радиограммы, которую ему удалось раздобыть в функ-абвере.

— Этого не может быть! — воскликнула Либертас. — Харро звонил мне утром, он на работе…

Она еще раз набрала номер служебного телефона мужа и услышала незнакомый голос:

— Господин обер-лейтенант уехал в командировку…

Либертас бессильно опустила телефонную трубку. Подтверждались худшие предположения: Харро, видимо, арестовали. Хайльман сказал:

— Надо предупредить всех, кому грозит арест… И прежде всего убрать компрометирующие материалы… Вам нужно срочно покинуть Берлин, Либертас.

Они торопливо начали собирать рукописи, оригиналы донесений, листовок — все, что могло послужить уликой против подпольщиков. Здесь же была и рукопись Хайльмана «Крестовый поход против Москвы» — курсовая работа в университете, которую помогали ему писать Харро и Либертас.

Все сложили в чемодан, и Хайльман собрался уходить.

— Вам надо немедленно уехать, — повторил Хорст.

— А вы, Хайльман? Вам тоже нужно исчезнуть…

— Да, да. Я это сделаю, как только предупрежу остальных.

Но предупредить почти никого не удалось.

Через несколько дней арестовали Либертас. Гестаповцы выследили ее, когда она садилась в поезд, уходивший в Стокгольм.

Супругов Харнак взяли на побережье Балтийского моря, в рыбачьем поселке, где они проводили отпуск. Арестовали Хайльмана, Гольнова, Эрику фон Брокдорф, Кукхофа, Ганса Коппи, а потом и его жену… Люди исчезали внезапно и незаметно. О каждом распространяли слухи — уехал в служебную командировку, заболел, вызвали к больной матери, поехал отдыхать… О Шульце-Бойзене сообщили, что он перешел на другую работу и выполняет секретное задание. В министерстве экономики Арвиду Харнаку продолжали выписывать жалованье, он числился в длительной командировке.

3

Ильза Штёбе возвращалась домой после встречи с фон Шелиа. Было уже поздно, но она решила немного пройтись. Ильза не обратила внимания на патруль — двух солдат из противовоздушной обороны, шагавших ей навстречу. Она не ответила на плоскую шутку солдата-балагура по поводу ее позднего появления на улице. Ночь была чудесная, теплая, и молодая женщина долго шла пешком, перед тем как села в ночной трамвай. В ее сумочке лежала краткая, одной ей понятная запись того, что Альте рассказал фон Шелиа, — сведения касались наступления германской армии на юге России. Это донесение она завтра же переправит радисту.

Ночной трамвай был почти пуст. Под потолком тускло синела электрическая лампа. В синем мраке все выглядело, как под водой, — расплывчато и неясно. Это сравнение пришло на ум, вызванное далеким воспоминанием. Они отдыхали с Куртом на горном озере. Ильза бросилась со скалы в глубокую синеву, и солнечный свет вдруг померк в толще воды… Когда она вынырнула, Курт встревоженно искал ее глазами, готовый броситься на помощь. Где он сейчас, Курт? Как долго нет от него вестей — больше года, с начала войны… Почему-то мысли перекинулись на Рудольфа фон Шелиа, последнее время дипломат чем-то озабочен, нервничает. Так много сил приходится тратить на то, чтобы его успокоить, убедить, что все в порядке и нет никаких оснований для тревоги.

Погруженная в свои мысли, Ильза не заметила, что, как только трамвай тронулся, его обогнала машина с погашенными фарами. Впрочем, она и не могла этого видеть — в синих отсветах не разглядеть, что происходит на улице… Машина прошла вперед и замедлила ход у следующей трамвайной остановки. Потом двинулась дальше… На Виляндштрассе, там, где Ильза сошла с трамвая, из машины выскользнул человек и в отдалении пошел следом по другой стороне улицы.

Утром на столе начальника следственного отдела гестапо лежало донесение осведомителя об Ильзе Штёбе. Сообщалось, что она работает в рекламном бюро дрезденской парфюмерной фабрики, живет на улице Виляндштрассе. За этим домом установлено наблюдение.

Еще через несколько дней осведомитель сообщил: Ильза Штёбе встречается с дипломатом, сотрудником министерства иностранных дел Рудольфом фон Шелиа…

У Панцингера пока еще не было доказательств или хотя бы обоснованных подозрений, касавшихся Ильзы Штёбе. Мало ли кто к кому ходит в гости. Но криминал-советник продолжал ломать голову. Со своими раздумьями пошел к Карлу Гирингу. Рангом Панцингер был выше Гиринга, но признавал его старый полицейский опыт.

— Послушай, — хрипло сказал Гиринг, — напомни-ка мне неясные имена из радиоперехвата. Кажется, там упоминались какие-то адреса.

Хитрый Гиринг сделал вид, будто запамятовал эту историю. Он долил в кофе коньяк, выпил. Голос зазвучал чище. Это обрадовало криминал-советника — может, врачи ошибаются. Он цеплялся за самую крохотную надежду.

Панцингер принес папку. Ну так и есть! Стиве… Штиве… А почему не Штёбе? И название улицы сходится. Почти сходится…

Карл Гиринг торжествующе посмотрел на Панцингера:

— Ну что? Может быть, мы добрались…

Предположение перешло в уверенность, когда установили, что такие сведения, содержащиеся в расшифрованной радиограмме, могли быть известны только трем лицам из министерства военно-воздушного флота — рейхсмаршалу Герингу, его заместителю и офицеру службы абвера Харро Шульце-Бойзену…

…Во время этих событий Гитлер был на Украине в полевой ставке под Винницей. Летнее наступление на Сталинград и Кавказ было в разгаре. И тем не менее, когда ему доложили об арестах, Гитлер бросил все дела и полетел в Берлин. Здесь его ждали другие ошеломляющие вести: арестована большая группа, расследование продолжается и предстоят новые аресты. Организация, связанная с Москвой, проникла в самые высокие инстанции государственного, экономического, военного аппарата… Арестованные отказываются давать показания — это больше всего выводило из себя Гитлера. Он отдал приказ: аресты держать в тайне, ни единого слова в печати или по радио. Нахт унд небель — мрак и туман — должны окружать все, что происходит в гестапо. За разглашение любых материалов следствия может быть только одно наказание — смертная казнь. Арестованных заставить говорить. Как это сделать — пусть думает Гиммлер…

Во исполнение указаний Гитлера глава имперского управления безопасности Генрих Гиммлер подписал приказ: арестованных подвергать пыткам, даже если это приведет к их смерти… Но заключенные молчат, молчат почти все…

Вальтер фон Шелленберг записал в своем дневнике:

«В итоге сотни людей оказались втянуты в этот водоворот и попали за тюремную решетку. Некоторые из них, возможно, были только сочувствующими, но во время войны мы придерживались жесткого принципа: «Пойманы вместе, повешены вместе…»

Весь аппарат гестапо, имперское управление безопасности, военную контрразведку абвера, отдел иностранной разведки — всех мобилизовали для борьбы.

Двенадцатого сентября арестовали Ильзу Штёбе. За дипломатом Рудольфом фон Шелиа продолжали наблюдение. Раскрывались ошеломляющие масштабы работы, шли аресты, а где-то в эфире тайные передатчики продолжали работать. Значит — информация все еще поступает к противнику… Есть от чего прийти в неистовое бешенство!

Одна за другой выяснялись все новые подробности. Раскрыли подпольную типографию под Берлином… Значит, казалось бы, разгромленная компартия продолжает существовать…

Слежка привела гестапо к старому граверу Эмилю Хюбнеру. Полицейские архивы подтвердили — Хюбнер еще сорок лет назад участвовал в революционной работе. Еще в кайзеровские времена! Среди ночи в дом Хюбнера ворвался отряд тайной полиции. Обыском руководил Панцингер. Осмотрели все, что возможно, все перевернули вверх дном и не нашли ничего. Но Панцингер будто чуял — здесь должно что-то быть! И на этот раз нюх ищейки не изменил Панцингеру. Уж слишком спокойно вели себя жильцы ветхого домика, поднятые с постелей. Их настороженные глаза говорили Панцингеру многое. «Я их заставлю поволноваться!» — злорадно подумал криминальный советник. Панцингер догадывался, но еще не был уверен, что Хюбнер и «Банкир» — одно и то же лицо. Уж не белобородый ли этот старик скрывается под такой кличкой? Что она означает? От старика вряд ли чего можно добиться. Свое внимание криминал-советник остановил на его дочери. Теперь она Везолек, Фрида Везолек. У нее сын Иоганнес и муж Станислав. Все они стоят перед ним. Женщина должна заговорить, если ее припугнуть. Для самки детеныш дороже жизни…

Панцингер вытащил из кобуры пистолет.

— Вот что, — сказал он с подчеркнутой решимостью и неумолимо свирепым лицом. — Не хотите говорить, пеняйте на себя. Ты слышишь? — Панцингер посмотрел на женщину, стоявшую у стены в ночном халатике. — Слышишь меня? Если будешь молчать, на твоих глазах застрелю мальчишку. — Панцингер вскинул пистолет и навел его на подростка. — Молчишь?.. Говори, где все это спрятано?

Женщина молчала. Смертельная бледность покрыла ее лицо. Вот-вот грянет выстрел… Панцингер опустил пистолет, и все же криминальный советник не считал себя побежденным.

— Ищите! — приказал он своим подчиненным. — Развалите всю эту конуру, но ищите!..

Обыск продолжался. Обратили внимание на картину, висевшую на стене. Картину сорвали, вытащили из рамы. Там между полотном и картоном лежали деньги. Много денег — марки, доллары, английские фунты, но больше всего немецких марок.

— Так вот почему ты Банкир! — торжествующе воскликнул Панцингер.

Но это было еще не все: в тайнике лежали чистые бланки правительственных учреждений, заготовленные справки, иностранные паспорта…

Криминал-советник приказал заново начать обыск. Гестаповцы срывали обои, вскрывали полы, сдирали обивку с диванов, стульев, выворачивали массивные ножки стола, в которых тоже обнаружились выдолбленные тайники. Полицейские складывали в кучу все новые трофеи — бланки государственных учреждений, образцы подписей, поддельные печати, штампы, фотографии, всевозможные инструменты, разные приспособления для изготовления паспортов и других документов.

Семья Хюбнера — отец, дочь, зять, внук — снабжала паспортами всех, кто приходил в их жилище и произносил определенный пароль. Их посетителями были подпольщики, солдаты, бежавшие из армии, евреи, скрывавшиеся от нацистского разгула, иностранные рабочие, советские военнопленные, беглецы из концентрационных и трудовых лагерей. Эмиль Хюбнер давал им деньги, продовольственные карточки, ничем не отличавшиеся от настоящих, готовил для них маршрутные карты, отпечатанные на платках, чтобы беглецам не сбиться с пути… Теперь эти вещественные доказательства лежали навалом в углу комнаты, на столе, в кухне, повсюду. Полицейские агенты складывали добычу в мешки, чтобы отправить ее на Принц-Альбрехтштрассе.

Замыкалось кольцо и вокруг дипломата Рудольфа фон Шелиа. Он оставался еще на свободе, работал в министерстве иностранных дел в секретном «Бюро Риббентропа», но его обложили со всех сторон и следили за каждым шагом.

Ильзу Штёбе допрашивали каждый день, и следователь, как бы невзначай, возвращался к связям Ильзы с фон Шелиа. Он, как в пасьянсе, раскладывал перед ней десятки фотокарточек, настойчиво выспрашивал, кого она знает из этих людей. Здесь было много незнакомых, но были и те, кого Ильза знала.

Фотография дипломата особенно тревожила Ильзу Штёбе. Фон Шелиа ни с кем не был связан, кроме нее, но почему же его фотография находится здесь? Как попали к следователю фотографии Харро, Арвида? Неужели они раскрыты и арестованы?

Ильза чувствовала, что у следователя нет прямых улик против нее. Иначе он вел бы себя по-иному. Ильза отрицала вину, не признавалась ни в чем. Фотографии, которые лежали на столе следователя, ей в большинстве не известны. Отрицать свое знакомство со всеми она не хотела. Надо признавать то, что они уже знают… Да. Рудольфа фон Шелиа она знает. Это его фотография. Познакомилась с ним в Варшаве. Позже встречалась в министерстве иностранных дел. Интересный собеседник. Но какое отношение это имеет к ее аресту?

Следователь сказал:

— Пока здесь я задаю вопросы… Потрудитесь на них отвечать.

Расспрашивали ее о других.

Нет, Ильза больше никого не знает, лица на фотографиях ей не знакомы. Близорукого человека в очках не узнает. Может быть, и встречалась где-то, но не знакома с ним. Бородатого старика тоже не знает…

Так продолжалось неделями. Тянулись изнурительные допросы. Ильза Штёбе стояла на своем: она ничего не знает, с ее арестом произошла какая-то ошибка. Она ни в чем, ни в чем не виновата…

Рудольфа фон Шелиа арестовали в конце октября. Перед его арестом Панцингеру пришлось изрядно поволноваться. Все это едва не стоило ему головы.

Осведомители изо дня в день сообщали, что дипломат фон Шелиа ведет себя спокойно. Он не подозревает, что за ним ведут наблюдение. И вдруг фон Шелиа неожиданно уехал в Женеву, воспользовавшись постоянным служебным паспортом. Исчез! У Панцингера захолонуло сердце. Пришлось докладывать о происшествии Гиммлеру, Но Панцингер сделал вид, что он давно знал о предстоящем отъезде дипломата в Швейцарию.

— Вы уверены, что он не сбежит? — спросил рейхсфюрер. — Может быть, он что-то уже почувствовал?

— Надо полагать, нет… Его поездка раскроет нам его связи в Швейцарии. Установлено, что там работает другая нелегальная группа, связанная с Москвой. Ее кодовое название «Дора». Функ-абвер постоянно перехватывает радиограммы, уходящие из Женевы. Там другой шифр, раскрыть его пока не удалось.

— Ну а если он нас одурачит и не вернется из-за границы? — спросил Гиммлер.

— Этого не может быть… — Панцингер внутренне похолодел от страха. А что, если и в самом деле Шелиа перехитрил его! Криминал-советник думал только о том, чтобы не выдать своего волнения. Он сказал: — Шелиа не подозревает, что за ним наблюдают.

— Хорошо… Если вы так уверены… Но имейте в виду — побег дипломата будет стоить вам головы…

Проходили дни, а фон Шелиа не возвращался. Панцингер не находил себе места. Он сам выехал на швейцарскую границу, торчал в Базеле на вокзале и, теряя надежду, начинал подумывать — не скрыться ли самому на ту сторону, чтобы избежать расправы.

И вдруг Рудольф фон Шелиа объявился. Элегантный, самоуверенный, он вышел из вагона, чтобы купить немецкие газеты… Его арестовали на перроне немецкой стороны базельского вокзала. К этому времени тайная полиция уже имела неопровержимые доказательства связи Рудольфа фон Шелиа с Ильзой Штёбе.

После ареста Ильзы на ее квартире в Шарлоттенбурге устроили засаду, засаду необычную — без вооруженной полиции. В квартире поселилась сотрудница гестапо Гертруда Брайер. Это была идея хитрого Карла Гиринга, человека-мумии. Он исходил из предположения, что аресты все же удалось осуществить в тайне. Если это так, то через какое-то время подпольщики захотят восстановить связь с Ильзой Штёбе. Вот тогда подставная Штёбе и должна сыграть свою роль… Как подсадная утка на охоте.

Гестаповка-провокатор никуда не выходила из квартиры, ждала. Иногда раздавались телефонные звонки, но она не брала трубку. Это тоже предусмотрел Гиринг — Штёбе могут позвонить родственники, предположим мать, и тогда все раскроется. Если же мать сама явится к дочери, можно сказать, что Ильза уехала из города, скоро вернется, а в квартире поселилась ее подруга…

4

Карл Гиринг был чертовски терпелив. Прошел весь сентябрь, был на исходе октябрь, но в ловушку, расставленную опытным кайзеровским полицейским, никто не лез. Только через полтора месяца, под вечер, кто-то позвонил в дверь. Брайер открыла. Перед ней стоял человек средних лет, неопределенной наружности.

— Мне нужно увидеть Альту, — сказал он.

— Проходите, это я.

По инструкции гестапо Гертруде Брайер следовало как можно дольше задержать посетителя, чтобы полицейские агенты, дежурившие в доме напротив, успели спуститься на улицу и начать слежку. Но этого не получилось.

— Это вам, — сказал неизвестный человек и протянул записку. — Здесь все сказано. — Он исчез, не заходя в квартиру.

В записке было всего несколько слов:

«Кестер, возможно, прибудет двадцатого. Подготовьте его встречу с Арийцем».

Конечно, о появлении курьера стало тут же известно криминал-советнику Гирингу. Он торжествовал и не стал даже отчитывать полицейских за медлительность. Дело оборачивалось как нельзя лучше. Гиринг продолжал терпеливо ждать… Но прошло двадцатое, двадцать первое октября… В квартире на Виляндштрассе никто не появлялся. И вот из контрразведки министерства военно-воздушного флота пришло сообщение:

«В ночь на 23 октября самолет противника пересек линию фронта, проник в Восточную Пруссию до Остерроде и возвратился обратно. Предположительно произошла выброска парашютистов».

Гиринг прочитал разведсводку. «Не связано ли это с недавней запиской?» — прикинул он. Гиринг приказал усилить пост наблюдения на Виляндштрассе. Проверил расписание поездов, прибывающих в Берлин из Восточной Пруссии. У криминал-советника был звериный нюх на людей, за которыми он охотился.

На другой день ему доложили с поста наблюдения: в дом 37 прошел человек в солдатской форме, с рюкзаком и чемоданом. Через пять минут он вышел из подъезда без чемодана. Наблюдение установлено.

Вскоре позвонила и Гертруда Брайер.

— Кестер прибыл, — сказала она. — Оставил чемодан с передатчиком. Как приказано, встречу с Арийцем назначила ему в кафе «Адлер» на Виттенбергплац…

Человека, скрывавшегося под фамилией Кестер, арестовали вечером того же дня в кафе «Адлер».

Карл Гиринг, криминал-советник, гибнущий от рака гортани, удовлетворенно потирал руки. Ему сопутствует удача! Из жизненного опыта старый полицейский вывел одно неизменное правило: промах и неудачи в работе подобны бездомным сиротам, у них не бывает родителей. Иное дело успех — тут каждый норовит стать его прямым и ближайшим родственником… Так получилось и на этот раз. Прежде всего заслугу разоблачения Рудольфа фон Шелиа приписал себе Гиммлер. Именно так он докладывал Гитлеру, упирая на то, что арестованный дипломат являлся ближайшим, доверенным сотрудником фон Риббентропа. Вот ведь что происходит в его министерстве! Теперь дело только в том, раздумывал Гиммлер, чтобы раздуть пожар, вызвать неприязнь фюрера к фон Риббентропу. Министр иностранных дел — давний и недружелюбный соперник Гиммлера — попал в трудное положение. Так и надо! Это он наговаривал Гитлеру, что имперское управление безопасности будто бы неспособно обнаружить подпольных радистов.

Перед Гиммлером раскрылась возможность свести также счеты с Германом Герингом. В его Люфтминистериум оказалась целая обойма противников режима. Но Геринг поумнее фон Риббентропа, с ним надо быть осторожнее…

В окружении Гитлера плели самые хитроумные взаимные интриги, замышляли взаимные козни. Каждый стремился выслужиться перед Гитлером и утопить соперника. Гиммлер был мастером в таких делах, и он не прет минул использовать ситуацию, чтобы отпихнуть своих недоброжелателей. Он приказал своим людям не стесняться с дальнейшими арестами. Чем больше, тем лучше — надо показать фюреру, от какой опасности он избавил правительство, государство.

В ноябре 1942 года арестовали свыше шестисот человек. Берлинские тюрьмы были переполнены, но многие заключенные не имели никакого отношения к организации Харнака и Шульце-Бойзена.

На совещании в управлении безопасности Гиммлер сказал:

— Я хотел бы отметить, что дело Ильзы Штёбе особенно удачно проведено следователем Хабеккером. Оно является одним из наиболее важных среди дел, которыми последнее время занималось гестапо.

Ободренный словами рейхсфюрера, Хабеккер чувствовал себя на седьмом небе. Он тоже считал себя родителем успеха, выпавшего на его долю. Снова вызвал Ильзу Штёбе в свой кабинет для допроса.

— Ну, что вы теперь скажете, Альта? Вас ведь так называли в подполье?! Не отпирайтесь, вам это не поможет.

Следователь рассчитывал ошеломить заключенную. «Откуда они это знают?» — мгновенно пронеслось в голове Ильзы. Но она продолжала молчать.

На этот раз следователь был благодушно настроен и даже предложил ей сесть. Обычно в продолжение многочасовых допросов Ильза должна была стоять, только стоять, перед столом криминального комиссара Хабеккера.

— Давайте договоримся с вами так, — продолжал следователь, перекатывая между пальцами остро зачиненный карандаш. — Больше я не стану задавать вам никаких вопросов. Мы всё знаем. Узнали, минуя вас… Я должен сделать вам комплимент, вы отлично себя держали на допросах. Вы умная и мужественная женщина. Но дальше вести себя так просто бессмысленно. Вот Рудольф фон Шелиа сразу это понял — молчать на допросах невыгодно. Не верите?.. Его кличка была Ариец, ваша — Альта. Правильно?

Следователь наслаждался успехом, победой, которую он одержал над этой упорной женщиной. С ней можно не играть больше в прятки. Надо сломить ее, убедить, что игра проиграна, заставить говорить о других…

Ильза думала о том же самом. Чего добивается следователь? Почему этот сухой и жестокий человек, который хвалится, что за десять лет у него не было случая, чтобы он не добился своего на допросах, почему он сейчас так откровенен и почти доброжелателен? Что кроется за его снисходительной улыбкой? Ильза молчала. Так лучше — может быть, следователь болтнет что-то лишнее.

— Послушайте меня, Ильза Штёбе. Мне хочется помочь вам. Хотите, я расскажу, что мы знали и чего не знали о вас? Так вот, некоторое время назад мы арестовали радиста, который поддерживал связь с Москвой. Сначала он молчал, как вы, но его заставили говорить… С его помощью расшифровали некоторые радиограммы. В одной из них упоминается ваше имя… Сначала в наших руках это была единственная улика против вас. Мы даже не были уверены, что связь с Рудольфом фон Шелиа идет через вас. Мы бродили где-то рядом, в том числе я, брели в потемках. А вы полтора месяца говорили неправду, делали это так искусно, что и я начинал верить… С точки зрения собственной защиты вы вели себя великолепно. Поверьте мне, опытному следователю! Но вы недоучли одного: кроме вас в организации были другие люди. Они начали искать Ильзу Штёбе, чтобы установить с ней связь. Психологически это понятно. Курьер пришел на Виляндштрассе, встретился с «Альтой». Но то была не настоящая Альта, а наш человек, игравший роль Ильзы Штёбе… Остальное, надеюсь, вам понятно? Курьера мы арестовали, так же как и дипломата Рудольфа фон Шелиа. Вот и все. Как видите, я откровенен с вами.

Перед Ильзой Штёбе точно разверзлась бездна… Где правда, где ложь в словах Хабеккера? Впрочем, какое это имеет значение, они знают о ней все… Об Альте, но о других — нет. Так вот в чем дело! Им нужны показания о других… Значит, надо менять тактику, принимать всю вину только на себя, спасать остальных… Ильза попробовала вести старую игру.

— Боже мой, боже мой! — воскликнула она. — Господин криминальный комиссар, но я уже много раз говорила, что произошла какая-то трагическая ошибка… Я ни в чем не виновата!

Улыбка сошла с лица Хабеккера. Он яростно взглянул на женщину и вдруг неистово, раскрытой ладонью ударил по столу. Ильза вздрогнула от неожиданности.

— Встать! — закричал он. Ильза поднялась со стула. — Ты идиотка и ничего не понимаешь! Ты признаешь свою кличку Альта?

— Да, признаю…

Ильза хорошо знала, что это признание для нее смертный приговор, но она не могла поступить иначе. А следователю показалось, что ему удалось сломить заключенную.

— Где твой радист?

— У меня не было радиста.

— То есть как не было?

— Я передавала в Москву сама.

— Ложь! Это тебе будет дорого стоить.

— Я говорю так, как есть… Я была радисткой фон Шелиа.

— А передатчик?.. Где передатчик, шифры?

— Не знаю. Все оставалось на Виляндштрассе. Теперь, вероятно, у вас…

— Откуда велись передачи?

— Я же сказала, с Виляндштрассе. Там был передатчик.

— Не крути мне голову! — Хабеккер снова повысил голос. Он начал понимать, что арестованная опять говорит неправду. — На Виляндштрассе не было передатчиков. В районе Виляндштрассе пеленгаторы не отмечали работы коротковолновой станции. Говори правду!

— Напрасно вы не сказали мне раньше о пеленгаторах, я бы не призналась, что передачи велись из моей квартиры… — ответила Ильза.

Она говорила спокойно, тихо, с едва уловимым оттенком иронии. Но следователь уловил это. Снова вспылил, прекратил допрос… Вызвал вахтмана, стоявшего за дверью.

— Увести! — раздраженно крикнул он. — Завтра ты заговоришь у меня иначе!..

5

После ареста группы Шульце-Бойзена — Харнака в окружении Гитлера не утихала тревога. Казалось бы, с ней покончено, столько людей арестовано, но тайные передатчики продолжали заполнять эфир шифрованными передачами. Действительно, хаусгрилле — неуловимые сверчки — прочно поселились в германском доме.

Даже в Гааге снова объявилась кочующая «музыкальная шкатулка». Так на полицейском жаргоне называли в гестапо коротковолновые передатчики.

Заговорила подпольная радиостанция в Амстердаме, не говоря уже о Швейцарии, которая оставалась недоступной для команды Гиринга.

Одну из подпольных радиоточек удалось обнаружить довольно быстро. Помог завербованный провокатор. Арестовали радиста — голландского моряка — и его помощника, которого сбросили на парашюте в пригороде Амстердама. Под пытками они ничего не сказали. Да они и в самом деле ничего не знали, — каждое звено организации, за которой охотились люди Гиринга, было изолировано одно от другого. Каждый раз поиски приходилось начинать сызнова.

Гиринга вызвали в Берлин на Принц-Альбрехтштрассе, на совещание. Оно проходило в кабинете Гиммлера. Рейхсфюрер подвел итоги: «В Германии подпольную группу удалось ликвидировать. Следствие закончено, и дело, которое составляет больше тридцати томов, передают на рассмотрение военных трибуналов». Не доверяя обычным судам, Гитлер приказал создать особые трибуналы, которые должны действовать с быстротой и беспощадностью гильотины.

И главное, чего требовал Гитлер, — сохранять абсолютную тайну. Он подтвердил приказ — карать смертью любого, кто хоть единым словом проболтается об арестах, материалах следствия, именах заключенных… Гиммлер предупредил: приказ фюрера распространяется и на дальнейшие поиски. Их надо вести так, чтобы никто этого не заподозрил. Никто!

Деятельность особой команды Гиринга перенесли в Амстердам.

Расследованию придавали большое значение. Сюда выезжал сам начальник абвера адмирал Канарис. Одновременно с группой Гиринга действовали другие отряды, сформированные из агентов гестапо и офицеров имперской контрразведки. Возглавлял все Вальтер фон Шелленберг. После арестов в Берлине перед ними стояла задача ликвидировать подполье, действующее в оккупированных странах Западной Европы.

Служба радиоперехвата в Кранце передавала, что снова обнаружено несколько коротковолновых станций противника. Пока не установлено, работают ли они на русских, на англичан или принадлежат отрядам Сопротивления. А может быть, работают и на тех, и на других, и на третьих…

Ради этой операции, носившей кодированное название «Штраус», и выезжал из Берлина глава немецкого абвера адмирал Канарис.

После того как началась война с Россией, когда советские «пианисты» заявили о своем существовании, прошло много времени, а главных руководителей подполья обнаружить не удавалось.

Можно было предполагать, что они вращаются в кругу деловых людей — коммерсантов и предпринимателей. В оккупированной Европе существовали торговые фирмы, деятельность которых поощряли германские власти. Представители коммерческих предприятий, пожелавшие сотрудничать с немцами, заключали торговые сделки, а некоторые становились поставщиками военного интендантства, поддерживали связи с тыловыми учреждениями германского вермахта. Одна из таких фирм привлекла внимание Гиринга. Тем более что она имела какое-то отношение к Амстердаму. Через торговую палату Гирингу удалось получить нужные сведения об этой фирме. В контору фирмы Гиринг послал своего помощника Вилли Берга.

Контора фирмы помещалась в амстердамском торговом центре. Нижний этаж дома занимал магазин антикварных вещей, а над ним на пятом этаже была дирекция фирмы. Помощник Гиринга явился в контору под видом интендантского офицера, желавшего купить партию канцелярских принадлежностей для немецких оккупационных частей. Вилли Берга принял коммерческий директор фирмы. Он выразил сожаление, что не может выполнить просьбу господина офицера, но сказал, что если дело не срочное, то недели через две постарается все устроить. Офицер интендантского ведомства не торопился уходить, и он спросил:

— Если я не ошибаюсь, в прошлом году мне приходилось иметь дело с другим директором.

— Да, да! Это верно. Старый директор сейчас переехал, работает в другом месте.

Вежливый и предупредительный коммерсант, с которым разговаривал Берг, не вызывал подозрений, тем не менее гауптштурмфюрер покинул контору настороженный смутными воспоминаниями.

— Господин криминальный советник, — заговорил он сразу, как только вошел к Гирингу, — мне кажется, что я вспомнил человека, которого мы ищем.

Гиринг варил на спиртовке кофе. Он вопросительно поднял глаза на помощника.

— Ну и что же ты вспомнил? — хриплым, осевшим голосом спросил Гиринг.

— В прошлом году, когда мне поручили создать сеть осведомителей, я не захотел устраивать свой кабинет в отделении гестапо, предпочел нанять частную квартиру. Фирма, где я только что был, находится в том же доме, на той же лестничной площадке. Там я часто встречал господина, который входил или выходил из своей конторы. Мы раскланивались с ним, хотя и не были знакомы. Моя квартира была рядом с конторой, дверь к двери… Покажите-ка мне еще раз фотографию…

Гиринг снял со спиртовки кофе, перелил в чашку. Он поднес было ее ко рту, но тут же, не глотнув, опустил на блюдце и потянулся за папкой. Рассказ помощника его насторожил.

— Ну конечно, это он! — Вилли Берг то подносил фотографию близко к глазам, то рассматривал на расстоянии… — Тогда он ходил в серой шляпе, зеленом макинтоше… Ну конечно же это он!..

Криминал-советник отпил кофе, в который бросил кусочек сахара и подлил коньяку.

— Запомни этот день, — сказал он. — Если все действительно так, как ты говоришь, — они будут у нас в руках… Распорядись, чтобы подключились к телефону фирмы! Записывайте все разговоры!

Возникшие подозрения Гиринг решил проверить у военного коменданта города. Поехал к нему сам. Комендант подтвердил — фирма действительно занимается поставками для вермахта, а ее сотрудники разъезжают повсюду.

На вопрос, не вызывает ли фирма каких-либо подозрений, комендант даже замахал руками:

— Что вы! Что вы!.. Это такие люди! Фирма избавляет нас от всех забот, выполняет любой заказ. Деловые, предприимчивые коммерсанты. Даю голову на отсечение, что их ни в чем нельзя заподозрить…

Гиринг показал коменданту фотографию.

— Он самый! Чудеснейший человек!..

Криминал-советник не стал разубеждать коменданта. Гиринг был уверен, что напал на верный след.

Группа Гиринга прибыла в Амстердам разными поездами, в разное время и собралась в здании, принадлежавшем ранее голландской контрразведке. В распоряжение команды передали весь четвертый этаж, в других этажах размещалось гестапо.

В предстоящих поисках Гиринг прежде всего возлагал надежды на некоего Ван-Миля, маленького расторопного человечка, связанного с фирмой, которая интересовала криминального советника. Арестовали его тайно по обвинению в мелких спекуляциях, переправили к Гирингу, припугнули, и он согласился работать на гестапо. Его заставили с утра и до вечера бродить по улицам, посещать всевозможные конторы, в надежде, что шпику удастся встретить кого-то из знакомых коммерсантов. Следом за Ван-Милем бродил длинный хвост секретных агентов. Но все это походило на поиск монеты, оброненной на песчаном пляже. Многодневные блуждания по городским улицам не дали результатов.

Тогда Гиринг пустил ищеек по другому следу. В торговой палате работала секретаршей Сесиль Глостер. Она занималась перепиской с клиентами из других городов. По утверждению того же Ван-Миля, Глостер могла знать коммерсантов, которые интересовали Гиринга.

Конечно, проще всего было бы провести одновременный налет на подозрительные фирмы, процедить арестованных и накрыть всех сразу. Но где гарантия, размышлял Гиринг, что такой налет не спугнет главарей, людей, вероятно, опытных и осторожных. Уйдут из-под носа… Вот уж тогда никому не сносить головы! Карл Гиринг осторожно, не торопясь начал расставлять капканы.

Криминал-советник решился на рискованный шаг — использовать связи мадам Глостер. В деловой переписке между торговыми палатами разных городов, в грудах служебных пакетов нередко мелькали письма, касавшиеся фирм, взятых под наблюдение. Служба безопасности тщательно просматривала эти письма. В них иногда проскальзывали какие-то странные дополнения к служебной переписке, впечатанные на машинке в деловой текст.

С вокзала Глостер позвонила из автомата своей приятельнице. Поговорив о пустяках, сказала, что хотела бы встретиться с ней завтра в обычном месте. Встретиться с подругой — означало встречу с Питером Граммом. Приятельница тут же позвонила Грамму и передала содержание только что состоявшегося разговора. Звонок не вызвал подозрений. Обычно Грамм посылал на такие встречи Амиго либо приходил сам. Встречались они в один и тот же час в небольшом уединенном кафе.

Глостер и Ван-Миль пришли в кафе несколько раньше условленного времени и расположились за столиком у окна, которое выходило на улицу. Легкие шторы были наполовину приспущены, и в кафе стоял розоватый сумрак. В раскрытые окна веяло прохладой. Близилась осень, и деревья на бульваре начинали желтеть.

Посетителей в кафе было мало, и кельнеры в безделье толпились у стойки бармена. Все было спокойно, но Глостер вдруг ощутила какую-то неосознанную тревогу. Может быть, ей передалась скрытая нервозность спутника, который сидел напротив, то и дело поглядывая на входную дверь. В общем-то что-то насторожило Глостер и заставило ее внимательно осмотреться вокруг. Она заметила, что кафе заполнилось какими-то странными, здоровенными парнями, не похожими на фламандцев. За столиком рядом уселись двое и заказали пиво, разговаривали они по-немецки. Сесиль в зеркало увидела человека, который пристально наблюдал за ней и Ван-Милем, стоя у противоположной стены…

Она поняла — надвигается беда… Может быть, ее завлекли в ловушку? Может, эти здоровяки за столами — переодетые полицейские? Пронеслась в голове и другая мысль: ее-то искать незачем, ловят Грамма… Почему так напряжен Ван-Миль?.. С минуты на минуту должен появиться Питер. Он всегда точен… Да вот он идет по той стороне улицы! Прошел мимо кафе, возвратился и по диагонали пересекает улицу… Что делать?

Сесиль метнула ненавидящий взгляд на Ван-Миля. Лицо ее побледнело. Ван-Миль что-то говорил, но голос доносился будто издалека… Боже мой, что же делать! Что делать? Остались секунды… Надо, чтобы Питер сюда не заходил…

— О, мне так плохо! — прижимая ладони к вискам, вскрикнула вдруг Глостер. — Идемте скорее отсюда. Идемте!.. У меня начинается припадок… — Она вскочила из-за стола. Раздался ее истерический крик: — Куда мы пришли?!. Я не хочу здесь оставаться. Мне душно! — Глостер выкрикивала что-то бессвязное, плакала, стучала но столу кулаками. Люди бросились к ней, окружили ее, принесли воду, стали искать врача…

Сесиль Глостер великолепно симулировала припадок истерии. В кафе поднялась суматоха; как всегда в таких случаях, вокруг собрались любопытные. Питер Грамм увидел все это в окно и… прошел мимо. Он понял. Глостер следила за ним боковым зрением. Она стала медленно успокаиваться. Зубы колотились о край стакана, из которого она пила воду. Но это уже не наигранно.

В кафе восстановилась гудящая тишина. Прошло полчаса. Никто не приходил. Ждать больше нечего… Ван-Миль и Сесиль Глостер поднялись и ушли. Следом за ними разошлись и переодетые полицейские, агенты гестапо.

6

Криминального советника штурмбаннфюрера Гиринга после удачно выполненной операции повысили в звании. Но какое это имело значение, если на него снова посыпался град неудач! Это удручало его. Гиммлер не прощал промахов.

Правда, у штурмбаннфюрера остался еще один ход: в Берлине с Вилли Бергом они отправились в организацию Тодт. Здесь назвали себя вымышленными именами, представились владельцами германской промышленной фирмы и сказали, что у них есть дело к гауптштурмфюреру Николаи — офицеру связи между гестапо и военно-строительной организацией.

— По какому вопросу? — спросил их чиновник, ведавший приемом посетителей.

«Промышленники» уклонились от прямого ответа — есть одно деликатное дело… Нужно получить некоторые разъяснения. Посетители вели себя осторожно…

Дежурный по приему заполнил анкеты посетителей — кто они и по какому делу приехали. В анкетах получились одни прочерки. Чиновник пообещал доложить господину гауптштурмфюреру, а пока попросил обождать.

Гестаповцы, непривычные к роли просителей, уселись на жесткие деревянные скамейки, ждали долго и терпелива. В коридорах, в зале ожидания толпились посетители — фламандцы и несколько немцев. Все курили, и это было особенно неприятно Гирингу. Посетители вполголоса разговаривали о делах, спорили, что-то предлагали друг другу — настоящая биржа.

Так прошло часа полтора, и Гирингу стало не по себе. Ему не хватало кофе с коньяком, а густые клубы табачного дыма словно застревали у него в горле. Терпение иссякло, он вышел на воздух, отдышался и снова вернулся в сизую духоту зала. Наконец чиновник бесстрастно сообщил им, что господин гауптштурмфюрер сегодня занят и никого не может принять… Чертыхаясь в душе на бюрократические порядки, гестаповцы ушли, чтобы на другой день, снова с утра, толкаться в приемной военно-строительной организации.

Но теперь в кармане Гиринга лежало письмо коменданта города генерал-лейтенанта фон Штумпа с предписанием — предъявителям настоящего письма оказывать содействие… Чиновник снова заполнил анкету, снова, просил их подождать, но «промышленники» потребовали, чтобы он немедленно о них доложил. Чиновник неуверенно пошел к кабинету гауптштурмфюрера. Гиринг и Берг двинулись за ним следом. В дверях кабинета грубовато оттеснили чиновника. Берг успел поставить ногу перед неприкрытой дверью, и все трое ввалились в комнату офицера связи.

Хозяин кабинета был одет в эсэсовскую форму со свастикой на красной нарукавной повязке. Он грубо закричал на вошедших, требуя, чтобы незваные посетители оставили кабинет. Тут Гиринг самодовольно отчеканил свое звание и протянул предписание. В мгновение ока все изменилось. Николаи стал предупредительно вежлив. Метнув сердитый взгляд на чиновника, он предложил гостям кресла.

Гиринг начал с того, что потребовал от Николаи слова, что все сказанное здесь гауптштурмфюрер сохранит в тайне. Потом он показал фотографию и спросил — знает ли он этого человека.

— Да это мосье Грамм!.. Знаю! — воскликнул Николаи.

Криминал-советник попросил дать ему подробную характеристику Грамма.

— С мосье Граммом мы поддерживаем уже целый год деловые отношения. Повторяю — чудеснейший человек. Лояльно работает с оккупационными войсками…

— Мы хотели бы с ним встретиться, — сказал Гиринг. — Можно это устроить?

— Почему же нет?! Это очень просто! Как раз на днях кончается его пропуск в закрытую зону северного побережья. Он должен у меня быть.

Условились, что Николаи сообщит Гирингу, когда состоится встреча. Криминал-советник оставил телефон, и гестаповцы покинули управление.

Но гауптштурмфюрер Николаи допустил оплошность. Он сам позвонил на фирму и попросил передать мосье Грамму, что срок пропусков на днях истекает и ему следует заехать, чтобы обменять документы.

Грамм не приехал и не давал о себе знать…

А Гиммлер требовал, чтобы ему доносили, как идут дела. Гиринг ломал голову, как бы похитрее составить донесение в Берлин, чтобы не вызвать гнев всемогущего начальника имперского управления безопасности. Гиринг чувствовал, что подпольщики ускользают из рук, как кусок влажного мыла.

«Может быть, надо проникнуть в контору фирмы, — раздумывал Гиринг, — заинтересовать их какой-то сделкой. Встретиться и накрыть…» Снова пошли к Николаи и сообща разработали новый план. На этот раз Гиринг и Берг представятся владельцами немецкого завода твердых сплавов, которые хотят купить партию промышленных алмазов. Николаи подсказал: в их управлении работает женщина с очень странной фамилией — мадам Хихонэ. Она связана с фирмой, и все заказы обычно идут через нее.

Искатели промышленных алмазов встретились с мадам Хихонэ, объяснили, что речь идет о крупном заказе.

— Наша фирма намерена вложить в эту операцию большие средства, — сказал Берг. — Если мы потеряем деньги, нам грозит банкротство. Поэтому мы должны иметь гарантию, что наш заказ будет выполнен. Пусть контракт подпишет директор. Второстепенные лица нас не устроят… Что касается вас, мадам Хихонэ, — добавил Берг, — вы получите куртаж со всей суммы. На это мы денег не пожалеем. К тому же, — Берг наклонился к мадам Хихонэ и добавил шепотом: — Значительную часть денег мы можем выплатить в твердой валюте — в фунтах стерлингов…

Мадам заинтересовалась предложением немецких промышленников и обещала связаться с фирмой.

Отношения с фирмой поставщица заказов поддерживала через секретаршу Сюзан Бельвю, которая была облечена большими правами и занималась не только техническими делами.

До войны она жила в Безансоне, близ швейцарской границы, гордилась своим земляком Виктором Гюго, часовыми мастерами, не уступающими в искусстве прославленным швейцарцам, была неистовой патриоткой и уважала превыше всего свой трехцветный национальный флаг. Сюзан воспитывалась в семье отставного генерала, преклонявшегося перед Наполеоном Бонапартом, и на многое смотрела глазами отца. Еще в то время, когда шла «странная война», отец метал громы и молнии по поводу нерешительности командования во главе с Гамеленом. «Чего они ждут? — раздраженно вопрошал стареющий генерал. — Предатели! Дождутся, что проклятые боши первыми нападут на нас… Если немцы придут в Безансон, я запрусь в своем доме и скорее взорву себя и детей, нежели сдамся!..»

Отставной генерал оказался пророком. Немцы пришли в Безансон, но генералу не пришлось запираться в доме-крепости, чтобы защищать семью. Противник занял город без боя. Страна капитулировала. В то время Сюзан жила с отцом, занималась музыкой. В семье разразилась драма — дочь не скрывала своих взглядов, решительно осуждала индифферентное поведение обывателей, эту «самодовольную часть французского народа», как определял их ее великий земляк Гюго. Сюзан никогда не была коммунисткой, но, внимая их призывам начать борьбу с оккупантами, вступила в группу Сопротивления на соседнем заводе. Там произошел провал, и она переселилась в Голландию.

После разговора с Сюзан Хихонэ сообщила «промышленникам», что фирма, вероятно, сможет выполнить заказ на промышленные алмазы, но директор фирмы сам подписать контракт сейчас не может. Он уехал лечиться, вернется через две недели. Слова Хихонэ подтвердил Николаи: мосье Грамм действительно страдает болезнью сердца и время от времени уезжает на курорт.

«Может быть, поэтому никто и не явился за пропуском, — думал Гиринг. — Не все еще потеряно! На курорте его лучше всего и накрыть». Криминал-советник отрядил целую военную экспедицию. Команда гестапо обшарила весь курорт, где предположительно мог быть директор фирмы, но все напрасно…

«Промышленники» снова пришли к Хихонэ, предупредили, что ждать не могут и вынуждены обратиться к другой фирме. Она просила их повременить хотя бы один день.

— Все в порядке, господа, — сказала она на другой день веселым голосом. — Послезавтра директор может приехать в Амстердам и там подпишет контракт. Это даже удобнее. Алмазы находятся в Антверпене — здесь всего час езды. В тот же день вы сможете получить заказ. — Хихонэ назвала даже гранильную фабрику, через которую можно получить алмазную крошку.

Вот когда поднялась суматоха! Четвертый этаж, где разместилась команда Гиринга, сотрясался от топота ног. Вооружились так, будто механизированный батальон готовился к атаке. Часть команды отправили на машинах, другие поехали поездом, в том числе и Карл Гиринг, хотя, как обычно, чувствовал он себя отвратительно.

Брать коммерсанта решено было на амстердамском вокзале, как только он выйдет из вагона. Поезд приходил рано утром. К этому времени члены команды заняли свои места. В помощь команде мобилизовали гестаповцев из местного отделения и отряд местной полиции. Все улицы вокруг вокзала были оцеплены, а на перроне разместились люди Гиринга. Одни были с цветами, будто кого-то встречали, другие надели железнодорожную форму… Часть гестаповцев расположилась на путях под видом ремонтных рабочих. Все были вооружены. Атмосфера накалилась, когда локомотив, замедляя ход, подошел к перрону вокзала. Даже невозмутимый Гиринг не мог устоять на месте. Он с Бергом должны были играть главную роль — встречать коммерсанта у выхода из вагона и в нужный момент дать сигнал приступить к операции.

Поезд остановился, но… из вагона вышла Хихонэ в сопровождении Сюзан Бельвю. Она, мило улыбаясь, сказала, что мосье директор приехать не смог и поручил подписать контракт своей сотруднице. Хихонэ представила «промышленникам» свою спутницу. Господа ничем не рискуют. Партию алмазов она передаст им сегодня же. Заказ уже готов. Их ждут.

Что мог ответить Гиринг? Под благовидным предлогом «клиенты» отказались от сделки. Операция на амстердамском вокзале не состоялась…

И опять надо было начинать все сызнова.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В ЗАСТЕНКАХ ГЕСТАПО

1

Аресты в Берлине вызвали в окружении Гитлера злорадное удовлетворение: наконец-то сверчки-музыканты попались! Раздражение, накипавшее месяцами, искало выхода в расправе с теми, кто сидел теперь в камерах внутренней тюрьмы гестапо на Принц-Альбрехтштрассе.

Гиммлер полетел в Берхтесгаден, доложил фюреру об успехах. Он хотел это сделать один, но рейхсмаршал Геринг раскусил маневр Гиммлера и тоже поспешил в резиденцию фюрера в предгорьях Баварских Альп. Иоахим фон Риббентроп тоже хотел приехать в Берхтесгаден, но раздраженный фюрер передал через адъютанта: сейчас в такой встрече нет никакого смысла…

Гитлер был раздражен тем, что именно в министерстве иностранных дел оказался человек, который посвящал русских в дипломатические тайны рейха. А Гиммлер постарался всю вину свалить на беспечность фон Риббентропа. С Герингом было труднее, берлинские аресты обострили внутреннюю борьбу среди приближенных Гитлера. Интриги нарастали и ширились. Набивая себе цену, Гиммлер всячески раздувал масштабы раскрытой организации. Гиммлер доложил Гитлеру: органы тайной полиции арестовали больше шестисот человек.

Разговор в резиденции Гитлера вели вчетвером, если не считать адъютанта, который стенографировал беседу: в рейхе существовало правило записывать каждое слово, произнесенное фюрером. Кроме рейхсмаршала Геринга, Гиммлера был еще фельдмаршал Кейтель из верховного командования вооруженных сил рейха. Гитлер был раздражен сообщением Гиммлера, но после первой вспышки заговорил спокойнее. Он все еще был уверен в благополучном исходе восточной кампании. Геринг поддакивал фюреру.

Расположились в круглой чайной комнате, венчавшей «Адлерсхорст» — «Орлиное гнездо». Замок был построен на вершине угрюмой и недоступной скалы в средневековом стиле. Построили его перед самой войной специально для фюрера. Отсюда Адольф Гитлер намеревался управлять миром. Из окон чайной комнаты на все четыре стороны открывались необъятные горные дали. Погода стояла ясная — ни дымки, ни облаков. С высоты «Адлерсхорста» видны были австрийские, итальянские, швейцарские Альпы. Утверждали, что в особо ясную погоду отсюда можно увидеть и французские Альпы. Собеседникам уже мерещилось, что весь мир лежит у их ног.

— Сталину уже ничто не поможет! Россия скоро перестанет существовать. Скоро некому будет слушать зашифрованные радиограммы. Их заглушат звуки фанфар, которые возвестят миру о нашей победе. Да, да! Обещаю в этом году поставить Россию на колени. Наши войска у берегов Волги, в предгорьях Кавказа. И тем не менее надо уничтожить всех, кто осмелился поднять нож, чтобы ударить в спину великой Германии…

Гитлер потребовал судить арестованных в военно-полевых судах. Действовать надо быстро и беспощадно. Обычные суды не годятся. К тому же следствие нужно вести в тайне. Признания арестованных добывать любыми мерами… Здесь Геринг и ввернул предложение, ради которого прилетел в Берхтесгаден. Поддакивая фюреру, он сказал:

— Мой фюрер, поручите это дело военным трибуналам военно-воздушных сил. Главным обвинителем мог бы стать старший прокурор Манфред Редер. Я уверен, он оправдает ваше доверие…

Гитлер согласился и приказал докладывать ему о ходе следствия каждый вечер, независимо от того, где он будет находиться — в Берлине, в Берхтесгадене или в главной ставке «Вольфшанце» среди Мазурских озер.

— Я надеюсь на тебя, Герман, — сказал он и, обращаясь к другим, добавил: — Не забывайте: где начинается гестапо — кончается гуманность… Мужчин вешать, для женщин оставить гильотину. С жизнью должен распрощаться каждый, на которого упадет хотя бы тень подозрения.

Гитлер вскочил, наэлектризованный собственными словами, и быстро заходил по круглой комнате. Остальные, не отрывая глаз, следили за каждым его движением.

На допросах заключенные подвергались самым изощренным пыткам. Как ни следили за арестованными, Йон Зиг, веселый, неунывающий Зиг, каким его знали всегда, нашел момент покончить самоубийством. Так же как и Герберт Грассе. Их нашли в камерах мертвыми.

Многие стремились уйти из жизни, предпочитая смерть мучениям средневековых пыток. Вальтера Хуземана, твердившего одно «не знаю», избивали в продолжение долгих часов. Криминальный комиссар прервал допрос. «Подумайте, — сказал он, — минуту-другую, может быть, вспомните и назовете соучастников. Иначе все начнется сначала…»

Следователь знал: ожидание пыток действует куда сильнее, чем сами пытки. Утомленный допросом криминальный комиссар отошел к окну. В этот момент Хуземан бросился к следователю, схватил его и вместе с ним пытался выброситься из окна. Ударом плеча он выбил стекло, осколки брызгами разлетелись в стороны. Разверзлась спасительная бездна, еще мгновение, и он утянет туда своего мучителя. Криминальный комиссар закричал, вырываясь из железных объятий узника. И вдруг Хуземан потерял силы — осколок, торчавший из рамы, впился в плечо, повредил нерв, рука безжизненно повисла. Вбежавшие охранники успели схватить заключенного.

Трижды пытался покончить с собой доктор Кумеров, тот, что работал инженером в научно-исследовательском институте «Лёве опта радио», и трижды это ему не удавалось сделать. Сначала он разбил очки, пытался проглотить стеклянное крошево. Ему сделали промывание и спасли. Ради чего? В слове «спасли» звучала жестокая ирония. Потом он пробовал вскрыть вены концом иголки. Тоже заметили. А мысль заключенного упорно работала, он перетянул ниткой пальцы на ногах, чтобы вызвать гангрену.

Его «спасли» в третий раз, чтобы продолжать пытки.

Но вдруг, без видимых причин, пытки на Принц-Альбрехтштрассе прекратились.

Следствие по делу Шульце-Бойзена вели два криминальных советника: сотрудник следственного отдела гестапо оберштурмбаннфюрер СС Панцингер и его помощник Копкоф, специалист по коммунистическим подпольным организациям. Как ни строга была охрана, заключенным все же удавалось обмениваться тюремными новостями. Харро Шульце-Бойзена пытали особенно жестоко — зажимали руки в тиски, применяли «испанские сапоги» времен инквизиции, обжигали глаза ультрафиолетовыми лучами, сочетая средневековую и современную технику пыток. Харро молчал, и было ясно, что он ничего не скажет. Но вдруг на одном из допросов Харро заговорил. Следователь Копкоф записал в протокол его показания:

«Обер-лейтенант Шульце-Бойзен утверждал, что, работая в министерстве авиации, похитил, сфотографировал и положил обратно в сейф некоторые совершенно секретные документы, составлявшие исключительно важные государственные тайны. Фотокопии документов он переправил в Стокгольм, где они и находятся сейчас у надежных людей. В любой момент они могут быть переданы представителям Англии или Советской России. Несомненно, что опубликование документов подорвет престиж германского правительства, вызовет негодование внутри страны. Шульце-Бойзен сказал следователю: если власти не хотят, чтобы компрометирующие их материалы попали в руки военных противников Германии, он, Харро Шульце-Бойзен, готов содействовать этому при выполнении двух непременных условий. Первое: следователи должны немедленно прекратить пытки всех арестованных. Второе: в случае, если военный суд вынесет смертный приговор кому-нибудь из заключенных, то приговор этот не должен приводиться в исполнение в течение года, то есть не ранее первого января сорок четвертого года…»

«О каких документах вы говорите? — спросил обеспокоенный следователь. — У кого они находятся?»

Шульце-Бойзен отказался отвечать на вопросы Копкофа. Он объяснил, что копии документов остаются единственным средством защитить арестованных от произвола гестапо. Харро добавил, и Копкоф тоже записал это в протокол допроса:

«Если господин рейхсмаршал Геринг желает узнать, о каких именно документах идет речь, пусть он лично просмотрит и вспомнит наиболее секретные материалы, лежащие в сейфах архива его министерства».

Конечно, следователь Копкоф немедленно доложил обо всем своему прямому начальнику Панцингеру. Ошеломляющее известие тут же стало известно начальнику гестапо Мюллеру, от него — Гиммлеру, дальше Герингу и в тот же день было доложено Гитлеру.

«Возможно, это умный шантаж, Шульце-Бойзен хочет избавиться от неприятных допросов», — предположил Гиммлер, когда Геринг позвонил ему в управление безопасности.

«А если он действительно располагает секретными документами и способен осуществить угрозу? — спросил Геринг. — От него всего можно ожидать! Не решив этого вопроса, мы не можем начинать судебный процесс!»

Рейхсмаршал Геринг больше других опасался разоблачений. Его сейфы хранили такие тайны, из которых любая могла стать в руках противника бомбой замедленного действия. Ярость и тревога охватили рейхсмаршала.

«Я предлагаю нещадно сечь этого мальчишку! Бить до тех пор, пока он не скажет, где документы. Бить, бить и никаких условий!» — гремел он.

Гиммлер согласился. Харро Шульце-Бойзена повели в подвал, сорвали с него куртку, бросили на скамью и принялись сечь плетью из бегемотовой кожи. Когда экзекуция прекратилась, он с трудом поднялся со скамьи и, прислонившись к стене, сказал:

«Этим вы ничего не добьетесь… Но имейте в виду — Гитлер рискует многим. Так и скажите ему. Это говорит Харро Шульце-Бойзен…»

Узника били плетью еще несколько раз. Он твердил свое: «Берегитесь, даже из ваших застенков я имею возможность передать на волю сигнал, по которому раскроются самые грязные дела фашистской Германии…»

О какой же тайне тайн гитлеровской Германии могла идти речь, если так разволновались ее правители? Их было много: поджог рейхстага, истребление евреев, расстрелы военнопленных, лагеря смерти… Возможно, главарей рейха пугало разоблачение другой тайны, которую прознал Шульце-Бойзен и к которой был причастен рейхсмаршал Герман Геринг.

Это случилось на рассвете десятого мая сорокового года. Немецкие бомбардировщики 51-й эскадрильи специального назначения, именовавшейся «Эдельвейс», поднялись по приказу Геринга в воздух и разбомбили свой, немецкий город Фрейбург, расположенный в Северной Германии. В тот же час германские войска перешли в наступление — Гитлеру требовался повод для того, чтобы начать боевые действия на Западе. В налете на Фрейбург обвинили англичан. В жертву принесли собственный город и его жителей. В тот же день берлинское радио опубликовало сообщение о налете британской авиации на Фрейбург, клеймило вероломных англичан, диктор призывал к возмездию и сообщил о начале боевых действий на Западе.

Нацистских провокаций было много, и у Геринга были все основания опасаться разоблачений Харро Шульце-Бойзена.

Нападению на Польшу предшествовала провокация в приграничном городке Глейвице, когда немецкие уголовники, одетые в форму польских солдат, напали на германскую радиостанцию, а затем их всех отравили, чтобы не осталось свидетелей…

Перед вторжением в Чехословакию секретная германская служба готовила убийство немецкого посла в Праге…

В день нападения на Советский Союз немецкие самолеты с русскими опознавательными знаками бомбили город Кошице…

О которой из этих провокаций мог знать Шульце-Бойзен? Закованный в кандалы, брошенный в гестаповскую тюрьму на Принц-Альбрехтштрассе, он владел какими-то мрачными тайнами нацистской империи.

Пытками ничего не достигли, и криминал-советник Панцингер предложил иной способ «размягчить» Шульце-Бойзена. Он предложил использовать для этого отца Харро, морского офицера Эриха Шульце, который давно добивался встречи с сыном.

«В конце сентября я получил из дома телеграмму, — вспоминал через годы отец Харро Шульце-Бойзена. — В ней было сказано: «Немедленно позвони в Берлин в связи с плохими вестями о сыне». Жена срочно вызывала меня по какому-то неотложному делу.

30 сентября 1942 года я приехал в Берлин из Голландии, где проходил военную службу, и в тот же день отправился в управление гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, чтобы встретиться с сыном. Просьбы родственников о свиданиях с заключенными тогда категорически отвергались. Я думал — мне посчастливилось, потому что были приняты во внимание мои военные заслуги…

Комиссар Копкоф, сотрудник Панцингера, ввел меня в комнату, которая, скорее всего, обычно никем не занималась. Голый стол в углу, напротив диван, два кресла и еще маленький курительный столик. Вот и вся обстановка.

Я остался один и ждал одну-две минуты. Вошел Харро в сопровождении того же Копкофа и какого-то другого сотрудника гестапо. Харро шел тяжелым шагом, словно отвык за это время ходить. Держался он прямо, руки держал за спиной, но они не были закованы в наручники. Лицо его было больше чем бледное, ужасно похудевшее, с провалами вокруг глаз.

На нем был серый костюм и голубая сорочка. Я взял его за руку и повел к креслу. Мы сели, я взял обе его руки и держал их в своих в продолжение всей встречи. Я повернул свое кресло так, чтобы они не могли видеть моего лица.

Гестаповцы сидели напротив за столом и наблюдали за нами. Один из них писал протокол. Я сказал Харро, что преисполнен отцовскими чувствами и пришел к нему, чтобы помочь ему, чтобы бороться за него, и спросил, как могу я ему помочь. Сказал о мыслях матери и его брата, которым не разрешили свидания. Харро ответил спокойно и твердо:

«Помочь невозможно, это безнадежная битва».

Он сказал, что в продолжение многих лет сознательно боролся против существующего режима, как только мог, где только мог, делал это с полным сознанием опасности, которой подвергался. Он полностью сознает последствия этого и готов их стойко перенести».

«Один из комиссаров, — писал далее Эрих Шульце, — задал мне вопрос, касавшийся дела, о котором мне уже говорил Панцингер и которое вызывало серьезную озабоченность в гестапо. Они предполагали, что Харро перед своим арестом передал за границу секретные документы чрезвычайной важности. Возможно, речь шла о разоблачении нацизма; может быть, он хотел спасти жизнь арестованных вместе с ним людей. Харро отказался дать показания по этому поводу. Может быть, Харро будет расположен поговорить об этом со мной? Но сын решительно отверг предложение Копкофа вести со мной разговор на эту тему. Конец нашей беседы был посвящен личным делам. Меня охватила боль. Я поднялся и сказал:

«Дорога, которую ты выбрал, Харро, тяжелая дорога. Я не хочу утяжелять ее. Я уйду…»

Он тоже поднялся. Он стоял передо мной, смотрел на меня с гордостью, и слезы появились у него в глазах. Я сказал:

«Я всегда любил тебя, Харро».

Он нежно ответил:

«Я знаю».

Я протянул ему руку и пошел. У дверей обернулся, взглянул на него еще раз и кивнул ему головой. У нас обоих было такое чувство, что мы видимся в последний раз…»

Но сын и отец Бойзены встретились снова. Упорство Харро сломить не удалось. Гиммлер приказал своим людям: «Дайте ему любое обещание. А там будет видно, когда возьмем документы…»

Но Шульце-Бойзен требовал гарантий. Он согласен сказать правду. Пусть только начальник следственного отдела даст клятвенное обещание, что условие будет соблюдено — приговоренных к смерти не казнят раньше сорок четвертого года. Пусть в новогоднюю ночь, но сорок четвертого года!.. Харро верил в победу, он стремился отвести смерть от друзей, отсрочить ее хотя бы на год, убежденный, что к тому времени фашистская Германия проиграет войну. Советские войска начали большое сражение под Сталинградом, на берегах Волги. Слухи об этом проникли даже сквозь тюремные стены, озарив надеждой души людей, брошенных в одиночные камеры.

Шульце-Бойзен сказал: «Я потомок адмирала фон Тирпица, основателя германского военно-морского флота, он был моим крестным отцом. Так пусть господин Панцингер подтвердит обещание в присутствии офицера флота, созданного моим дедом. Я говорю о моем отце — Эрихе Шульце, капитане второго ранга…»

Пошли и на это, надеясь вырвать тайну у строптивого заключенного.

Церемония клятвенного обещания произошла в той же комнате, где Эрих Шульце встречался с сыном в первый раз. Он написал в своих воспоминаниях:

«Харро вошел в комнату с улыбкой, осветившей его лицо. Он выглядел лучше, чем в первую встречу. Оберштурмбаннфюрер СС Панцингер торжественно подтвердил, что соглашение вступит в силу, как только Харро расскажет правду, где скрыты документы, где бы они ни находились.

Тогда сын, выдержав некоторую паузу, чтобы усилить эффект своих слов, сказал:

«Я получил клятвенное заверение, что смертные приговоры мне и моим товарищам, если их вынесет военно-полевой суд, не будут приведены в исполнение в течение года при условии, если я скажу правду, где находятся документы, компрометирующие высшее нацистское руководство Германии. Заявляю: документы, о которых идет речь, находятся в архиве министерства военно-воздушного флота. Их никто не похищал, никто не делал с них фотокопий, они лежат на своем месте… Своей версией я намеренно вызывал сомнения гестапо, вводил в заблуждение следователей, чтобы иметь возможность оказать на них давление и защитить себя и своих арестованных товарищей от тюремного произвола…»

Растерянность и удивление, вызванные словами Харро, были неописуемы.

Когда Панцингер пришел в себя, он объявил, что условия соглашения считаются выполненными, с этого момента они вступают в силу. Несомненно, Харро был твердо убежден, что война за этот год кончится и Гитлер будет устранен.

Однако честное слово гестаповцев сразу же было нарушено. Когда Гитлер, Геринг и Гиммлер узнали, какую злую шутку сыграл с ними Шульце-Бойзен, они снова пришли в ярость. Как он смел! Геринг требовал жестоко наказать его, как следует проучить… Но дважды нельзя было приговорить Харро к смерти! К тому же следствие закончилось, и тридцать томов с допросами, уликами, донесениями лежали в сейфах следственного отдела гестапо. После того как отпала угроза разоблачения, дело немедля можно было передавать в военно-полевой суд.

К ответу привлекли многих людей. Из них отобрали человек семьдесят — главных виновников, которых должны были судить в первую очередь. Но и этих заранее обреченных людей Гитлер приказал разделить на более мелкие группы и судить каждую отдельно, чтобы ускорить процессы.

Дело сотрудника министерства иностранных дел Рудольфа фон Шелиа и журналистки Ильзы Штёбе передали на рассмотрение особого военного трибунала. В зале заседаний, кроме судей, усиленной охраны и двух обвиняемых на скамье подсудимых, никого не было.

Поддерживал обвинение на всех процессах главный советник, военный прокурор доктор Манфред Редер.

2

Следствие было закончено. Но следователям гестапо так и не удалось добиться признаний, а тем более раскаяния от арестованных членов подпольной организации.

Единственным исключением в какой-то степени была жена Харро Шульце-Бойзена Либертас. Гестаповцы сыграли с ней злую шутку.

Еще на воле, в разгар подпольной работы, Либертас как-то сказала Адаму Кукхофу:

— Послушайте, Адам, что я хочу вам сказать. Может случиться всякое. Я мучительно боюсь, что не выдержу допросов в гестапо. То, что мог выдержать Харро, мне никогда не вынести. Я просто боюсь, что подведу других…

— Но откуда у вас такие сомнения, Либертас? Почему вы думаете, что нас раскроет гестапо?

— Не знаю, Адам, не знаю… Это так ужасно, когда люди теряют сознание от физической боли.

Адам Кукхоф старался успокоить молодую женщину, но в ближайшую встречу с Харнаком и Шульце-Бойзеном рассказал им о разговоре с Либертас.

Харро был мрачен и молчалив. Говорил Арвид.

— Но что же нам делать? Либертас — одна из немногих, кто может проникать в высшие круги. Мы не можем отстранять ее от работы. Заменить ее некем. Как ни рискованно, она должна оставаться на месте.

На том и решили.

И вот Либертас Шульце-Бойзен в тюрьме. Она боялась смерти, боялась пыток. И не с кем перемолвиться словом, не у кого попросить совета. В камере появилась еще одна узница — рыжеволосая Гертруда Брайер. Откуда Либертас могла знать, что ее соседка по камере — та самая секретарь-машинистка гестапо, умевшая втираться в доверие к людям. После ареста Ильзы Штёбе именно она, Брайер, поселилась в ее квартире и выдавала себя за Ильзу.

Началось с того, что Гертруда со слезами на глазах бросилась на шею к Либертас и стала рассказывать о себе, умоляя ее не проговориться гестаповцам. И Либертас поверила. Гертруда сказала, что она уже полгода в тюрьме, ей грозила смертная казнь, но удалось кое-что сделать, и опасность, кажется, миновала. Брайер давала Либертас советы. Если потребуется, она может передать на волю письмо. Но делать это надо осторожно, чтобы не подвести нужных людей. Либертас написала матери и действительно вскоре получила ответ. Снова написала, и мать ей снова ответила.

Конечно, эти письма сфотографировали, и следователь держал их в ящике своего стола. Наивная узница делилась с матерью сведениями, которые тотчас же становились известны следователям, гестапо.

— Имейте в виду, — говорил ей начальник следственного отдела гестапо, — мы знаем все. Многие уже признались. Не стройте из себя героиню, подумайте лучше, как сохранить себе жизнь.

В Подтверждение он приводил ей факты, вычитанные из ее писем к матери.

Первый закрытый процесс начался 14 декабря 1942 года. В здании имперского военного суда в Берлине судили Ильзу Штёбе и Рудольфа фон Шелиа. Сквозь окна и двери не проникало ни звука — ни единого слова подсудимых или обвинителей. Но в пустом зале, где находились только судьи, охрана и подсудимые, продолжалась борьба, исход которой был известен заранее — только смерть.

Материалов этого процесса в архивах гестапо не сохранилось. Ничего! Ни единого документа — ни приговора, ни судебного протокола. Все было уничтожено. До нас дошли только обрывки трагических событий, происходивших в те дни в судебном зале и в тюрьме на Принц-Альбрехтштрассе.

За два дня до процесса Ильзе Штёбе разрешили свидание с младшим братом и матерью. Последнее свидание. Ильза утешала мать и разговаривала с братом о том главном, что было для нее выше жизни. Тихим, как дыхание, голосом она назвала пароль и адрес, по которому нужно пойти и сказать, что Ильза никого не выдала, ничего не рассказала. Пусть будут спокойны. Через брата Ильза восстанавливала разорванную связь между звеньями ее подпольной группы. Группа должна работать! Как эстафету, как факел, зажженный от пылающего сердца, Ильза передавала брату завет — продолжать борьбу. Эрвин принял наказ сестры, выполнил все, что она просила. Он стал работать в подполье. Через полтора года его тоже арестовали и приговорили к смерти. Это было в конце сорок четвертого года, когда фашизм вместе с Гитлером доживал последние месяцы…

До нас дошли слова Альты, сказанные в тюрьме соседке по камере Клерхен Тухола. Избитая, в кровоподтеках возвращалась она с допросов, на лицо ее нельзя было смотреть без содрогания. Но она находила в себе силы улыбнуться коммунистке Клерхен Тухола: «Сегодня они опять ничего от меня не добились».

Несколько раньше, когда Ильза услышала от соседки, что там, на Восточном фронте, Красная Армия окружила под Сталинградом гитлеровское трехсоттысячное войско, глаза ее засветились радостным светом. Она сжала руку Тухолы и прошептала: «Значит, и наша работа не прошла даром…»

Вероятно, военно-полевой суд длился всего один день. Вечером четырнадцатого декабря — Клерхен Тухола хорошо запомнила этот мрачный, пасмурный зимний день — Альта вечером пришла в камеру, легла ничком на тюремную койку и долго лежала, стиснув ладонями голову. Потом встала и сказала соседке: «Ну вот и все кончено — меня приговорили к смерти…» И снова умолкла. Тухола ни о чем ее не расспрашивала. Помолчав, Ильза заговорила снова: «В последнем слове я им сказала: «Я не совершила ничего несправедливого… Вы незаконно приговариваете меня к смерти…»

Еще она сказала: «Я выдержала, Клерхен!.. Теперь можно сказать, что выдержала, — все позади… Своим молчанием я спасла жизнь по меньшей мере трем мужчинам и одной женщине…»

Одним из троих мужчин, о которых говорила Ильза Штёбе, был человек, работавший в Москве, в германском посольстве. Он работал рядом с ее Куртом, Куртом Вольфгангом, которому только в мыслях могла послать Ильза последнее слово привета.

Через несколько дней начался следующий процесс, тоже закрытый, но о нем удалось узнать больше — из гестаповских донесений, которые вошли в обвинительное заключение. В одном из них давалась общая оценка организации. Это было секретное донесение в ставку Гитлера из отдела контрразведки имперского управления безопасности.

Один перечень донесений, переданных в Москву с помощью тайных коротковолновых передатчиков, занимал в обвинительном заключении две страницы. Но это была только часть донесений, которые удалось расшифровать службе дешифровки функ-абвера. Общее число донесений исчислялось сотнями.

Второй процесс начался сразу же, как только Ильзу Штёбе и Рудольфа фон Шелиа приговорили к смерти. Он происходил в том же доме на Шарлоттенбургштрассе, в том же зале с двойными звуконепроницаемыми дверями, и обвинение поддерживал все тот же прокурор Манфред Редер. Он буйствовал и кричал на подсудимых, и его голос, похожий на крик ночной птицы, переходивший вдруг на визгливые ноты, разносился в мрачной тишине зала.

Он обвинял людей в предательстве, в измене фюреру и народу, называл их действия ударом ножа в спину доблестным солдатам, которые осуществляют миссию борьбы с большевиками…

— Кто они, эти люди, сидящие на скамье подсудимых? — патетически вопрошал Редер, обводя злым взглядом сидящих перед ним подсудимых. Манфред Редер изощрялся в непристойных инсинуациях, обливал подсудимых грязью, называл людьми аморальными. Он бессовестно клеветал на них, потому что таковы были указания Геринга — представить дело так, будто побуждающими мотивами их поступков были низменные чувства.

— Что он там говорит, этот человек?!. Вы только послушайте! — Арвид Харнак возмущенно повернулся в сторону, где сидел Харро. Но полицейский приказал замолчать — подсудимым не полагается разговаривать.

На скамье подсудимых было двенадцать человек. Среди них три супружеские пары — Шульце-Бойзены, Харнаки и Шумахеры. Из женщин была еще Эрика фон Брокдорф. Она сидела на передней скамье, вызывающе глядя на прокурора, порой улыбалась и бросала ему иронические реплики. Это была уничтожающая, разящая улыбка, в ней сквозило пренебрежение, гадливость, насмешка над прокурором — мелким и ничтожным человечишкой, злым, как скорпион. Подсудимая Эрика фон Брокдорф выводила Редера из себя своей улыбкой.

Когда прокурор заговорил о сборищах, подразумевая вечер четырнадцати пунктов, Эрика бросила ему со скамьи подсудимых:

— Господин прокурор, но мы были одеты так, как приказал фюрер… Надели на себя все, что полагается по годичной норме, разве это преступление — выполнять указ фюрера, господин прокурор! — Она смотрела на Редера все так же вызывающе.

Манфред Редер потерял самообладание.

— Чего вы улыбаетесь?! — зло выкрикнул он Эрике фон Брокдорф. — Чего улыбаетесь? Скоро вам будет не до смеха!..

— Я буду смеяться, пока вижу вас, господин прокурор! — Эрика вскинула голову и снова рассмеялась.

Обвиняемую фон Брокдорф удалили из зала заседаний суда за оскорбление прокурора. Она шла под охраной двух полицейских, и на ее лице не гасла улыбка.

Арвид Харнак тоном профессора, читающего студентам лекции, говорил в последнем слове о побуждающих мотивах своих поступков, о своем отношении к нацистской государственной системе.

— Да, — говорил он тихим, усталым голосом, — я признаю себя противником национал-социалистской системы Германии и не раскаиваюсь, что вел борьбу с этой системой всеми доступными мне средствами… Борьба с гитлеровским режимом и сейчас остается главной целью моей жизни. Я считаю, что только идеалы Советского Союза могут спасти мир, я не отказываюсь от своих взглядов…

Этими словами Арвид Харнак закончил свою защитительную речь.

Харро Шульце-Бойзену не позволили закончить его последнее слово. Но он успел высказать сожаление, что слишком поздно понял, как близки ему идеи коммунистов, сказал, что сейчас он с полной убежденностью признает и подтверждает свои коммунистические убеждения… Затем он заговорил о Гитлере, о бездонной пропасти, в которую он толкает Германию. На этом судья Крелль и оборвал подсудимого, Харро продолжал что-то говорить, но полицейские по сигналу судьи поволокли его из зала.

После Харро Шульце-Бойзена говорил Хорст Хайльман, почти мальчик. Он волновался и очень хотел, чтобы его поняли.

— Если меня приговорят к смерти, я бы хотел умереть вместе с Харро, — сказал он. — И пусть меня похоронят с ним рядом… Я сожалею, что Харро не слышит этих моих последних слов… Благодарю судьбу, которая свела меня с таким прекрасным, самоотверженным человеком…

С юношеской непосредственностью Хорст Хайльман до последнего дыхания оставался верен и предан своему наставнику.

Суд удалился на совещание, и вскоре председатель доктор Крелль, в сопровождении Муссхофа и вице-адмирала Арндса — членов военно-полевого суда — возвратился в зал заседаний. Доктор Крелль предупредил, что он огласит только заключительную часть приговора. Что касается полного текста, обвиняемые получат его позже. Председатель Крелль стоял в судейской мантии на возвышении, заслоняя своей фигурой высокое резное судейское кресло с изображением орла и свастики. Оглашение приговора заняло всего две-три минуты:

«Обвиняемых старшего лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, стрелка Курта Шумахера, солдата Хорста Хайльмана и старшего лейтенанта Герберта Гольнова за попытку совершить государственную и военную измену, за подрыв военной мощи рейха и шпионаж приговорить к смертной казни, к лишению прав служить в вооруженных силах, а также к бессрочному лишению гражданских прав.

Обвиняемых доктора Арвида Харнака, Либертас Шульце-Бойзен, Элизабет Шумахер, Ганса Коппи, Иоганнеса Грауденца и Курта Шульце за попытку к совершению государственной измены, за пособничество врагу и шпионаж приговорить к смертной казни и бессрочному лишению гражданских прав. Ганс Коппи, кроме того, лишается права служить в вооруженных силах. Эрика фон Брокдорф приговаривается к тюремному заключению сроком на десять лет.

Милдрид Харнак приговаривается к тому же наказанию сроком на шесть лет…»

Либертас, услышав о смертном приговоре, вскочила с расширенными глазами, пытаясь что-то произнести, и упала, потеряв сознание… Остальные выслушали приговор молча. Только Ганс Коппи, радист, громко сказал:

— Больше всего я огорчен тем, что мне запретили служить в армии фюрера…

А Эрика фон Брокдорф, графиня Брокдорф, вскочила со скамьи, тряхнула головой и задорно, по-баварски грубо, выкрикнула:

— Ну, такой срок я отсижу половиной задницы…

В эту фразу она вложила всю ярость, все свое презрение к судьям, сидевшим за высоким столом. Неукротимая, экспансивная Эрика осталась верна себе даже здесь — ведь она была дочерью простого баварского почтальона, воспитывалась в баварской крестьянской семье, где острое словцо было в чести, его не считали нарушением великосветского этикета.

В зале послышался смех.

Доктор Крелль растерянно повернулся к коменданту суда:

— Очистить зал от осужденных… Приговор вынесен!

Сразу после заседания доктор Крелль, как было приказано, поехал к рейхсмаршалу Герингу. Рейхсмаршал нетерпеливо ждал исхода процесса и встретил доктора Крелля возгласом:

— Где это вы так долго пропадали?.. Ну как?..

Председатель суда положил на стол перед Герингом приговор.

— Это все? — спросил Геринг.

— Пока все… Я огласил только приговор военно-полевого суда, все обоснования будут даны позже… Приказано было поторопиться.

— В общем-то сейчас это не так уж важно, — согласился Геринг и принялся читать приговор. Вдруг он вскочил: — Что такое?! Жен преступников не приговорили к смерти!.. Имейте в виду, фюрер не утвердит такой приговор.

— Не было достаточных оснований, господин рейхсмаршал…

— Какие вам нужны основания!.. Фюрер ясно сказал — каждый должен умереть, если на него ляжет хотя бы тень подозрения… Будете расхлебывать сами…

Доктор Крелль уехал огорченный.

Приговор отправили в имперскую канцелярию, и адъютант Гитлера полетел в Регенсбург, в ставку фюрера, чтобы доложить об исходе процесса. Геринг был прав — Гитлер отказался утвердить приговор, касавшийся Милдрид Харнак и Эрики фон Брокдорф. Он вызвал секретаршу и продиктовал свое решение, оно звучало как оперативный военный приказ.

«Резиденция фюрера. 21 декабря 1942 года.

I

Я утверждаю приговор имперского верховного военного суда от 14 декабря 1942 года

бывшему государственному советнику Рудольфу фон Шелиа и редактору Ильзе Штёбе, а также приговор имперского верховного военного суда от 19 декабря 1942 года старшему лейтенанту Харро Шульце-Бойзену и другим, за исключением части, касающейся Милдрид Харнак и графини Эрики фон Брокдорф.

II

Прошения о помиловании отклоняю.

III

Приговоры Рудольфу фон Шелиа, Харро Шульце-Бойзену, Арвиду Харнаку, Курту Шумахеру и Иоганнесу Грауденцу привести в исполнение через повешение. Остальные смертные приговоры привести в исполнение через обезглавливание.

Приказ о приведении в исполнение приговора Герберту Гольнову будет отдан мною особо.

IV

Приговор имперского верховного суда от 19 декабря 1942 года госпоже Милдрид Харнак и графине Эрике фон Брокдорф отменяю. Пересмотр дела поручить другой коллегии имперского верховного военного суда.

Подлинник подписал: Адольф Гитлер».

В немецких архивах удалось найти и сам приговор военно-полевого суда по делу группы подпольщиков-антифашистов во главе с Харро Шульце-Бойзеном и Арвидом Харнаком. Судя по дате, он был оформлен и подписан только 5 января 1943 года — через две недели после казни осужденных по этому приговору. Палачи торопились. Сначала казнили, потом оформили приговор. Он был отпечатан всего в пяти экземплярах. Один из них и сохранился до наших дней.

Вот что было записано в приговоре военного суда:

«Существо дела:

Часть обвиняемых принадлежала к запрещенной КПГ, что привело их в 1933 году в ряды оппозиции к национал-социалистскому государству… Сначала они печатали небольшие статьи, затем перешли к печатанию и распространению листовок с ярко выраженной коммунистической направленностью.

Когда в 1939 году был заключен пакт о ненападении между Германией и Россией, их деятельность была временно прекращена. Однако с началом похода против России обвиняемые возобновили активную деятельность… Был издан и распространен ряд подстрекательских брошюр. Расчет делался на то, что эти брошюры дойдут до широких слоев населения — рабочих, интеллигенции, полиции и вооруженных сил. Наряду с этим группой была установлена непосредственная связь с Москвой.

Вина отдельных обвиняемых:

Старший лейтенант Харро Шульце-Бойзен, тридцати трех лет, родился в Киле. Отец его капитан второго ранга Эрих Шульце, мать Мария Луиза, урожденная Бойзен. Дед обвиняемого и его крестный отец был гросс-адмирал фон Тирпиц.

Подсудимый учился в реальном училище в Дуйсбурге, затем изучал государственное право во Фрайбурге и в Берлине. Занимался писательской деятельностью.

В марте 1934 года закончил обучение в авиационной школе по специальности летчика-наблюдателя. В апреле 1934 года начал работать сотрудником управления информации и прессы в отделе «Иностранные военно-воздушные силы», затем был переведен в министерство авиации. Работал в 5-м отделе генерального штаба и в отделе «1-С» главного штаба военно-воздушных сил.

По службе характеризуется как способный работник. За последние четыре года он оказывал большую помощь Пятому отделу генерального штаба.

Харро Шульце-Бойзен никогда не служил честно национал-социалистскому государству, он продолжал придерживаться крайних социалистических и коммунистических взглядов. Он нашел себе единомышленника в лице супругов Шумахер, а также девицы Пёльниц и бывшего коммуниста Кюхенмайстера.

В начале 1938 года деятельность кружка расширилась, в него были вовлечены балерина Ода Шоттмюллер, писатель Кукхоф, доктор Пауль. В начале 1938 года, во время войны в Испании, обвиняемый узнал из служебных источников о подготовлявшемся при участии германской секретной службы восстании против местного «красного правительства» в районе Барселоны. Эти сведения с помощью фон Пёльниц он передал советскому посольству в Париже.

В период присоединения Судетской области к Германии он написал листовку «Штурмовая группа», в которой выступал с нападками на имперское правительство. Листовка была сфотографирована и распространена в 40—50 экземплярах.

Весной 1941 года обвиняемый написал листовку «Наполеон Бонапарт», подрывная сущность которой заключалась в изощренном противопоставлении высказываний и поступков Наполеона и фюрера Адольфа Гитлера…

В 1941 году обвиняемый принимал участие в распространении провокационных листовок, которые, по всей вероятности, исходили от нелегальной коммунистической партии Германии.

Наиболее резкой и злобной была листовка «Будущее Германии в опасности». Война называлась здесь проигранной, будущее сомнительным. Делался призыв к неповиновению и открытому восстанию.

Весной 1942 года обвиняемый написал и распространил листовку в связи с выставкой «Советский рай», в которой были такие фразы: «Постоянная выставка «Нацистский рай» — это война, голод, ложь, гестапо. Как долго еще?»

Перед началом войны обвиняемый установил связь с Москвой и получил радиопередатчик. Он собирал секретную информацию, которую передавал доктору Арвиду Харнаку. Среди переданных им сведений, составлявших военную и государственную тайну, была информация о состоянии германской авиации перед началом войны с Россией.

Осенью 1942 года он имел встречу с русским агентом, через которого передал в Москву, что следует ожидать германского наступления на Кавказ в направлении на Майкоп, о раскрытии на Балканах английской разведывательной организации, о захвате советского радиошифра при взятии Петсамо на советско-финском фронте, о сроке и месте приземления немецких парашютистов-десантников под Ленинградом, о предстоящем использовании в войне отравляющих веществ, о составе военно-воздушных сил и производстве вооружения.

Все эти донесения были переданы в Москву под общим названием «Радиограммы Коро».

Кроме этого обвиняемый Харро Шульце-Бойзен передавал в Москву другие сведения через радиста Ганса Коппи, привлеченного по данному делу.

Когда обвиняемому стало известно, что германская контрразведка раскрыла английский шифр, с помощью которого британское морское ведомство сообщало об отправке морских конвоев в Мурманск, Шульце-Бойзен передал эти сведения через обвиняемого Грауденца в Швейцарию советскому агенту разведывательной службы.

В августе 1942 года обвиняемый установил связь с советским парашютистом Хёсслером, только что сброшенным за линией фронта.

Обвиняемый утверждал, что он всегда был сторонником взаимопонимания между Германией и Россией, что хотел служить делу установления мира и не имел намерения совершать государственную измену.

Исходя из всего вышеизложенного, обвиняемый старший лейтенант Харро Шульце-Бойзен должен быть осужден по статье 57 уголовного кодекса, которая в военное время предусматривает единственную меру наказания — смертную казнь.

Либертас Шульце-Бойзен, двадцати девяти лет. Отец — профессор Хаас-Хайе, мать — графиня Тора Ойленбург. Родители разведены. Мать снова приняла девичью фамилию. Отец находится в Англии в лагере интернированных, так как перед началом войны работал там консультантом по вопросам искусства.

Обвиняемая воспитывалась у матери в Либбенберге. С тринадцати лет воспитывалась в Швейцарии, затем в Берлине в частном лицее… Кроме того, девять месяцев училась в Англии, продолжая свое образование. С 1933 года работала ассистентом по печати в кинокомпании «Метро Голдвин Майер», затем проходила трудовую повинность в продолжение полугода в Вердере. В это время обручилась с Харро Шульце-Бойзеном. Осенью 1935 года они ездили в Женеву, где слушали лекции о деятельности Лиги Наций.

В 1940 году обвиняемая поступила сотрудницей газеты «Эссенер Националь-цайтунг», затем перешла в германское управление культуры.

Обвиняемая в 1939 году содержалась под стражей в Восточной Пруссии по подозрению в шпионаже. Подозрения не подтвердились, и она по распоряжению главного начальника полиции была освобождена.

Либертас Шульце-Бойзен знала о попытках ее мужа установить связь с Москвой, подыскивала квартиры для радиопередач. Кроме того, она взяла на сохранение большую сумму денег и передала их зубному врачу Гимпелю. Она же организовала встречу советского агента с мужем и доктором Арвидом Харнаком, рассказала подробности этой встречи Гансу Коппи. Присутствовала при передаче секретных сведений прибывшему из Брюсселя советскому агенту…

Арвид Харнак, сорока одного года. Родился в Дармштадте. С 1926 по 1928 год учился в Соединенных Штатах в Медисонском университете, где познакомился с Милдрид Фиш. В апреле 1935 года поступил в имперское министерство экономики, где ему было присвоено звание старшего государственного советника. С июня 1942 года доктор Харнак преподает в университете и является доцентом управления обучения партийных кадров, возглавляемого рейхслейтером Розенбергом.

Обвиняемый привлек к подпольной работе старшего лейтенанта Герберта Гольнова. Он еще до войны установил радиосвязь с Москвой. В его доме одно время находился действующий радиопередатчик. В середине текущего года доктор Арвид Харнак сообщил в Москву, что германское наступление на Восточном фронте следует ожидать в направлении на Баку…

Милдрид Харнак, сорока лет. Родилась в Милуоки в США. Сохраняла американское подданство. Была лишена его в связи с войной между Германией и Соединенными Штатами. В 1939 году обвиняемой Милдрид Харнак присвоено звание доктора философии.

Преступная деятельность обвиняемой не выходит за рамки простой помощи мужу. Лично ее не интересовали цели, преследуемые ее мужем. Действовала как жена, помогавшая мужу… В пользу обвиняемой говорит то, что она переводила немецкие книги на английский язык, тем самым служила интересам Германии… Военно-полевой суд считает возможным ограничиться заключением в каторжную тюрьму сроком на шесть лет.

Герберт Гольнов, тридцати одного года, родился в Берлине, железнодорожный служащий. В 1940 году призван в армию, служил преподавателем по распознаванию самолетов в авиашколе в Тутове. Просил отправить его на фронт. При содействии Харро Шульце-Бойзена переведен во второе управление заграничной службы контрразведки главного командования. Работал референтом по саботажу и диверсиям на Восточном фронте.

Занятия обвиняемого английским языком с Милдрид Харнак продолжались до начала августа 1942 года.

По личному умыслу подсудимый Гольнов избавлял от наказания русских военнопленных, переводя их в другой лагерь. Пленные должны были подвергнуться расстрелу за участие в организации подпольных коммунистических ячеек…

Хорст Хайльман, девятнадцати лет. Учился в Галле. Отец был городским советником по строительству. На пасху 1940 года обвиняемый Хайльман сдал на аттестат зрелости в Берлине и стал учиться в университете на факультете страноведения. В августе 1941 года добровольно вступил в армию, в запасный батальон связи в Штансдорфе, и направлен в школу переводчиков контрразведки. В начале марта следующего года переведен в отдел дешифровки главного командования сухопутных сил.

Женат. Состоял в гитлерюгенд, в национал-социалистскую партию вступил в сентябре 1941 года.

Практическими занятиями на факультете страноведения руководил обвиняемый Харро Шульце-Бойзен, который ввел студента Хайльмана в свою семью. Жена Шульце-Бойзена — Либертас предложила Хайльману писать курсовую работу «Крестовый поход против Москвы». Под воздействием Шульце-Бойзенов обвиняемый пересмотрел, изменил свои нацистские убеждения.

В августе 1942 года Харро Шульце-Бойзен во время прогулки на яхте сказал обвиняемому Хайльману о своих истинных взглядах и о своей работе. Хорст Хайльман согласился помогать ему и предупредил, что в отделе дешифровки, где он работает, уже много ключей противника расшифровано. Шульце-Бойзен просил подробнее сообщить о содержании расшифрованных радиограмм. Хорст Хайльман пообещал это сделать и на следующий день принес расшифрованную телеграмму, где говорилось о Кукхофе, Коро и других. Он переписал текст, а также похитил ключ к шифру, список агентов западной сети, их псевдонимы. Вскоре, узнав от своего начальника, что под псевдонимом Коро скрывается Шульце-Бойзен и что он и его жена Либертас разоблачены как агенты Москвы, пытался передать эти сведения подсудимому Шульце-Бойзену.

Курт Шумахер, тридцати семи лет, родился в Штутгарте. Отец редактор, социал-демократ. Обвиняемый четыре года учился в школе изобразительного искусства, занимался резьбой по дереву. В 1935 году открыл собственную мастерскую в районе Темпельгофа.

7 июня 1941 года Курт Шумахер был призван в армию, служил в Познани, оттуда переведен в Берлин. С Харро Шульце-Бойзеном знаком еще с 1929 года, состоял в его группе. Будучи призванным в армию, распространял нелегальные листовки среди солдат. Дал согласие передавать в Москву секретную информацию, имел передатчик. Скрывал на своей квартире советского парашютиста Хёсслера. Что особенно предосудительно, встречался с парашютистом у своей военной казармы…

Элизабет Шумахер. Тридцати восьми лет. Отец — главный инженер электрокомпании АЕГ. Обвиняемая помогала мужу в его нелегальной работе. Пересылала ему в армию листовки, написанные тайнописью. Весной 1941 года от советского агента получила радиокод и передала его своему мужу.

Ганс Коппи. Двадцати шести лет, родился в Берлине. Отец художник. Обвиняемый занимался разными работами — был батраком, подсобным рабочим на машиностроительном заводе Макса Эмке в Тегеле, затем стал шофером. В 1934 году, в возрасте восемнадцати лет, арестовывался за принадлежность к запрещенной коммунистической партии. Был приговорен к одному году тюрьмы. После выхода из тюрьмы снова арестовывался за распространение нелегальных листовок.

Весной 1939 года обвиняемый восстановил свои старые связи по комсомолу, вошел в группу Карла Беме, супругов Кая и Тисса, Эрики фон Брокдорф. Встречались в квартире фон Брокдорфов. Ганс Коппи входил в группу Шульце-Бойзена в качестве радиста, занимался распространением листовок. Так, весной 1942 года он с женой расклеил 35 листовок в районе Веддинга в Берлине.

За день до войны в квартире Курта Шумахера обвиняемому Гансу Коппи передали радиопередатчик. В то же время на станции Дойчландхалле Коппи получил второй передатчик. Через арестованного ныне Хуземана Коппи познакомился с шофером Шульце и получил от него еще один передатчик, с помощью которого установили связь с Москвой. В августе 1942 года советский парашютист доставил ему еще один — четвертый радиопередатчик…

Курт Шульце, сорока восьми лет. Он был седьмым из десяти детей пекаря из Померании Германа Шульце. На пасху в 1913 году обвиняемый Шульце уехал в Гамбург, нанялся корабельным юнгой и ушел в плавание в Венесуэлу. Через год вернулся в Германию, работал поденным рабочим. В мае 1916 года призван в армию, служил в морском флоте в Киле на крейсере «Штутгарт» радиотелеграфистом.

После войны в 1920 году работал шофером, владел собственным гаражом и продолжал работать шофером вплоть до ареста. В коммунистическую партию вступил в том же 1920 году.

В 1929 году обвиняемый посетил Москву. В 1929 году он получил шифр — книгу «Коломба» — и коротковолновый передатчик.

В 1941 году обвиняемый познакомился с Гансом Коппи, которого стал обучать работать на передатчике. Встречались они на квартире Эрики фон Брокдорф. В 1941 году арестованный по настоящему делу Хуземан получил и передал Коппи сведения о производстве трассирующих боеприпасов на фирме «Бергман» в Бернау, о военном заводе в Саксонии, изготовлявшем винтовочные бронебойные патроны для борьбы с танками.

В 1942 году Ганс Коппи передал советскому агенту сообщение о том, что под Севастополем установлены тяжелые береговые орудия для штурма советской крепости.

Обвиняемый сознался во всем, заявил, что является коммунистом и готов выполнять любую работу в интересах коммунистического движения…

Эрика фон Брокдорф. Тридцати одного года, родилась в Кольберге. Училась в Магдебурге в школе домоводства, работала бонной. В 1935 году вышла замуж за графа Кайя фон Брокдорф, который в войну направлен на Восточный фронт унтер-офицером медицинской службы. Находился под арестом по подозрению в пособничестве совершению государственных преступлений.

В 1941 году Ганс Коппи принес в квартиру Эрики фон Брокдорф передатчик, который ремонтировал в ее присутствии вместе с ныне арестованным Бёме. В начале сентября 1942 года Ганс Коппи привел в ее квартиру советского парашютиста-радиста Хёсслера, чтобы установить радиосвязь с Москвой.

Незадолго до своего ареста обвиняемая фон Брокдорф вынесла из своей квартиры передатчик и на углу Лейбницштрассе передала его жене Ганса Коппи…

Иоганнес Грауденц. Пятидесяти шести лет. Родился в Данциге в семье шорника. Девятнадцати лет уехал в Англию, работал кельнером в Англии, затем во Франции и Швеции. В 1908 году вернулся в Германию. В 1916 году стал работать в телеграфном агентстве «Юнайтед пресс оф Америка». Впоследствии работал руководителем отделения этого агентства, затем был корреспондентом в Москве…

Суеверен и посвятил себя оккультизму и ясновидению. Через свою соседку Анну Краус в конце лета 1941 года познакомился с Либертас Шульце-Бойзен, а через нее с Харро Шульце-Бойзеном. Согласился работать по его заданиям. Купил два ротатора, на которых размножал листовки. По телефонной книге отбирал адреса неких интеллигентов и посылал им нелегальные листовки.

Предоставлял свою квартиру для Ганса Коппи, который поддерживал радиосвязь с Москвой. Пытался через промышленника из Гейдельберга господина Меллана получить радиолампы из Швейцарии.

Обвиняемый передавал разведывательные данные Шульце-Бойзену. В частности, он сообщил ему о мерах противовоздушной защиты Берлина, о продукции одного военного завода в Баварии, о производстве завода синтетического каучука в Ганновере и Харбурге, данные о выпуске самолетов германской авиационной промышленностью. Сведения получал через архитектора Хеннигера, работавшего в министерстве военно-воздушных сил.

Обвиняемый через промышленника Меллана намеревался передать в Англию сообщение о том, что британский код для связи с морскими транспортами, идущими в Россию, расшифрован германской секретной службой. Обвиняемый утверждает, что с этой целью он поехал в Гейдельберг, но вернулся с половины дороги, заметив дурное предзнаменование. Военно-полевой суд, однако, считает, что обвиняемый Грауденц предпринял попытку уведомить врага. Закон не знает оправдания этому преступлению…»

3

В тот день, когда на Шарлоттенбургштрассе только начались заседания военно-полевого суда, в тюрьме Плетцензее стали готовиться к казням. Участь подсудимых была уже предрешена, твердо и бесповоротно. Суд являлся только юридической формальностью. Но в Плетцензее никому, даже начальнику тюрьмы, не было известно — для кого ведутся эти мрачные, поспешные приготовления.

Во дворе тюрьмы, между главным зданием и высокими коваными воротами, выходившими на улицу, стоял одноэтажный кирпичный дом, предназначавшийся когда-то для спортивных занятий солдат тюремной охраны. Здесь и оборудовали место казни.

Когда Геринг восстановил в Германии средневековые способы казни и осужденным стали рубить топором головы, ввели еще одно новшество — гильотину. «Новшество», взятое из времен позапрошлого века! Казнь под ножом гильотины происходила молниеносно — в одиннадцать секунд. Но такая смерть Адольфу Гитлеру показалась слишком легкой карой. Осужденные должны погибать на виселице. Фюрер приказал сделать исключение только для женщин — им рубить головы на гильотине…

Исполняя секретный приказ, начальник тюрьмы Плетцензее распорядился оборудовать в спортивном зале все, что необходимо для казни. Делал это обстоятельно и деловито. В тюрьму доставили рабочих с инструментами, с бутербродами, завернутыми в бумагу, чтобы в обед они не отрывались надолго от работы. Привезли материалы — длинный рельс, крючья, болты, скобы, сделанные строго по чертежам. Доставили тес, рулоны черной бумаги… Мастеровые закрепили рельс под потолком, приладили крючья, как в мясной лавке, — восемь крюков, каждый в центре кабины, сколоченной из струганых тесин, повесили черные шторы, отделяющие кабины от зала, в центре которого стояла гильотина. Через три дня все было готово. Мастеровые аккуратно замели мусор и покинули флигель…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

РЕКВИЕМ

Давным-давно, вскоре после войны, когда мы еще очень мало знали о подпольщиках группы Шульце-Бойзена, судьба свела меня с тюремным священником Гарольдом Пельхау. Вероятно, он был единственным доступным свидетелем последних часов жизни этих людей, приговоренных к смерти.

Я пришел в дом священника, недалеко от тюрьмы Плетцензее. Ждать его пришлось довольно долго. Женщина, которая встретила меня у входа, сказала, что священник ушел куда-то по делам и скоро должен вернуться. Она предложила пройти в комнаты или посидеть в саду. Я предпочел побыть на воздухе, чтобы собраться с мыслями, подготовиться к разговору, который так меня волновал.

Священник Пельхау встретил меня радушно, пригласил подняться в его кабинет, заставленный полками с очень старыми книгами в кожаных тисненых переплетах. У Гарольда Пельхау были добрые печальные глаза, тихий голос, и он как-то сразу располагал к себе собеседника. Мы говорили с ним долго. Чтобы не нарушать течения беседы, не отвлекать его внимания, я почти не вел записи. Сделал это позже, вернувшись домой. Просидев до рассвета, восстанавливал детали рассказа священника Гарольда Пельхау. Вот что рассказал мне тогда тюремный священник из Плетцензее.

«Я хорошо помню тот мрачный, холодный день перед рождеством Христовым, когда в тюрьме Плетцензее начались первые казни приговоренных к смерти… После этого было еще много таких же процессов, военно-полевые суды в продолжение долгих месяцев разбирали дела подпольщиков, а смертные приговоры приводились в исполнение до самого конца 1943 года. Последний суд, если мне не изменяет память, происходил в октябре. Сейчас никто не может сказать точно, сколько несчастных погибло под ножом гильотины, сколько было повешено, сколько покончило жизнь самоубийством. Законы христианской морали осуждают самоубийц, нарушивших единовластное право всевышнего распоряжаться человеческой жизнью. Но я не вправе их строго судить земными законами за то, что они ускорили неминуемый приговор, чтобы избавиться от адских мучений или из боязни ослабеть духом и сделать признания, которые не должны были услышать их судьи. Потому я причисляю и этих несчастных к осужденным на смерть.

По моим сведениям, по главным процессам казнено больше семидесяти человек. Но какая разница между главными и второстепенными военно-полевыми судами? И там и здесь людей приговаривали к смерти. Я знаю одно, и могу свидетельствовать перед богом, что берлинские тюрьмы были переполнены. Потом заключенных оставалось все меньше. Может быть, не всех уводили на казнь, может быть, иных посылали в концентрационные лагеря, но и оттуда мало кто возвращался в семьи, к своим очагам.

В моей памяти сохранилось много тяжелого, я проводил с обреченными последние часы их жизни и по зову собственной совести, по своему долгу священнослужителя обязан написать книгу о величии человеческого духа, которую назову «Последние часы». А сейчас я расскажу вам то, что глубже всего запало в мою память.

Перед рождеством 1942 года в Плетцензее казнили одиннадцать человек, среди них было три женщины. Предстоящая казнь была окружена непроницаемой тайной. Власти не предупредили даже меня, тюремного священника, которому надлежит выполнить христианский долг и напутствовать уходящих из жизни. Я случайно узнал о предстоящем печальном событии и поспешил в тюрьму Плетцензее. Был пасмурный, унылый день, дул холодный ветер, и на улицах мела поземка. Я подошел к зданию тюрьмы, окруженному высокими стенами, и увидел, как осужденных выводили из машин и под охраной вели в камеры смертников. Было около двух часов дня. С этого времени и до момента казни, в продолжение почти семи часов, я был с обреченными.

Их провели в третье отделение тюрьмы и каждого поместили в одиночную камеру смертника. На улице было так сумрачно, что в коридоре и камерах раньше времени зажгли свет. Двери камер оставались распахнутыми, чтобы охране легче было наблюдать за осужденными. Каждому разрешили написать последнее перед смертью письмо, раздали бумагу — тюремные бланки, принесли чернила. Я ходил из камеры в камеру, тихо здоровался, спрашивал, чем могу быть полезен, не хотят ли узники сообщить что-то своим родным. Мой духовный сан позволял мне оставаться с ними наедине, и я стремился влить в их души смирение и бодрость перед ожидавшим их испытанием. Но мои слова оказались ненужными. Осужденные держались спокойно, вступив уже в состояние отрешенности, готовые перешагнуть границу между жизнью и смертью.

Может быть, единственное исключение составляла Либертас Шульце-Бойзен, которая, не находя себе места, беззвучно рыдала. Ее я посетил первой. Мои слова долго не достигали ее слуха. Либертас что-то шептала, принималась писать письмо, потом снова начинала рыдать, уронив голову на руки. Потом она стала прислушиваться к моим словам и вдруг заговорила сама… Кроме близости смерти, ее угнетало еще что-то другое. В порыве отчаяния она призналась мне, что тревожило ее душу. В состоянии глубокой прострации она шептала: «Кому, кому можно верить?!. Сегодня мне сказали, что Гертруда Брайер, с которой я подружилась, которой доверилась в тюрьме, — сотрудница гестапо… Зачем они сказали мне об этом! Мне нет прощения!»

Да, это было жестоко — сказать Либертас перед смертью, что ее тюремная подруга сознательно продавала ее все это время, сказать, чтобы окончательно добить, поразить ее в самое сердце. Об этом она написала матери в предсмертном письме и дала прочитать мне. Позже мне удалось собрать почти все письма, написанные осужденными в тот беспросветный декабрьский день…»

Священник Пельхау достал из кармана ключ, отпер ящик письменного стола, достал из него пачку писем и нашел среди них письмо Либертас. Позже, с разрешения тюремного священника, я переписал многое из писем.

«Мне пришлось до конца испить чашу страданий, — писала Либертас, — и узнать, что человек, которому я так доверяла, — Гертруда Брайер предала нас — тебя и меня.

Пожинай теперь то, что ты посеяла,

Потому что тот, кто предаст, будет сам предан…

Вероятно, поэт писал обо мне эти строки… В своем эгоизме я предала друзей, хотела быть свободной и вернуться к тебе. Поверь мне, я глубоко страдаю от совершенной ошибки…»

«В моих воспоминаниях, — говорил священник Пельхау, — доктор Арвид Харнак встает как живой. С ним, как и со многими другими узниками, я встречался раньше, еще в то время, когда он находился под следствием, и поэтому нам легче было разговаривать в его последнем пристанище, в камере смертника. Он встретил меня мягкой задумчивой улыбкой, как доброго знакомого. Доктор Харнак начал с того, что попросил меня прочитать ему стихи Гёте. «Лучше из «Фауста», сказал он, из посвящения, если вы помните…» Я помнил начало:

Вы вновь со мной, туманные виденья,

Мне в юности мелькнувшие давно…

Из сумрака, из тьмы полузабвенья

Восстали вы… О будь, что суждено!

…В суровом сердце трепет и смиренье,

В очах слеза сменяется слезой.

Все, чем владею, вдаль куда-то скрылось,

Все, что прошло, восстало, оживилось…

Потом я вспомнил другие строки и прочитал ему:

«В тот день, когда ты появился на свет, солнце поднялось, приветствуя планету…»

Арвид Харнак задумчиво слушал, и на его лице блуждала улыбка далеких воспоминаний… Он сказал мне, что всегда был готов умереть за свои убеждения, но, к сожалению, этой жертвой Германия не будет спасена, режим не будет сломлен. Он считал, что душа немецкого народа опустошена Гитлером и его приспешниками… Он сказал, что последнюю книгу, которую еще утром читал в тюрьме, была книга Платона «Защита Сократа». До последнего часа Арвид Харнак оставался ученым, исследователем. Он просил меня позаботиться о судьбе его записок, которые делал в тюрьме. Они были посвящены проблемам плановой экономики.

Затем он понизил свой голос до едва слышного шепота и попросил оказать ему последнюю услугу.

«Во время допросов, — сказал он, — меня часто спрашивали о моем брате Эрнсте. Я прошу вас, передайте ему, что жизнь его находится под угрозой, посоветуйте ему скрыться за границей, если он знает за собой какую-то вину».

Позже я выполнил просьбу доктора Харнака. Эрнст не был связан с процессом «Красной капеллы» и не послушался совета брата. Это было его роковой ошибкой. Через полтора года Эрнста Харнака тоже арестовали, и его постигла та же участь, что и Арвида Харнака и его жену Милдрид.

Я покинул камеру Харнака, чтобы оставить его наедине с письмом, которое она начал писать родным. В этом письме он повторил мысли, которыми делился со мной в ту последнюю встречу. Он писал:

«Мои дорогие! Через несколько часов я распрощаюсь с жизнью. Хочу поблагодарить вас за любовь, проявленную вами, особенно в последнее время. Мысль об этой любви помогла мне перенести много тяжелого. Я спокоен и счастлив… Я думаю о величии природы, с которой мы связаны. Сегодня утром я громко прочитал стихи: «Солнце сияет, как всегда…» Но я, конечно, прежде всего думаю о том, что человечество находится на подъеме. Все это придает мне силы… Сегодня вечером я еще устрою небольшой предрождественский праздник и прочитаю сам себе лекцию по истории Рождества. Потом наступит расставание с жизнью… Мне бы хотелось повидать вас, но, к сожалению, это невозможно сделать. Мысли же мои постоянно со всеми вами, я никого из вас не забываю. Вы должны это чувствовать, особенно мать. Я обнимаю вас и целую. Ваш Арвид.

Рождество вы должны отпраздновать по-настоящему. Это мое последнее желание. И спойте: «Возношу свою мольбу к власти любви!»

К Харро Шульце-Бойзену я вошел в тот момент, когда он заканчивал письмо к родным. Несомненно, он был вдохновителем «Красной капеллы», ее страстным руководителем. У меня сложилось впечатление, что в последние часы своей жизни он не думал ни о помиловании, ни об отмене приговора. Он держался удивительно спокойно, но чувствовалось по всему, что внутренне был крайне ожесточен тем, что его самого и то движение, которое он возглавлял, постигла такая судьба. Харро сдержанно рассказал, что свое последнее слово на суде он начал резким протестом против методов допроса, применявшихся по отношению к нему и его товарищам. За это его лишили слова, и он не смог сказать судьям того, что он о них думал. Свои последние мысли, свою необычайную стойкость Харро выразил в своем письме, написанном на тюремном бланке.

«Вот скоро и все. Через несколько часов покину собственное «я». Я совершенно спокоен и прошу стойко принять это известие. Сейчас в мире происходят такие события, что одна угасшая человеческая жизнь не так уж много значит. О том, что было, что я делал, не хочу писать. Все, что я делал, делал по велению своего разума, сердца, по своему убеждению…

Такая смерть мне подходит. Я как-то всегда предчувствовал, что она будет именно такой… Я уверен, что время смягчит ваши страдания. Я только передовой боец в моих еще не всегда ясных стремлениях. Верьте вместе со мной в справедливое время, которое наступит.

Я думаю о последнем взгляде отца и буду помнить его до последней минуты. Думаю о слезах моей дорогой маленькой мамы, которая прольет их на Рождество…

Если бы вы были здесь со мной, вы бы увидели, как я с улыбкой гляжу в лицо смерти. Я уже давно ее преодолел. В Европе стало обычным поливать кровью духовные посевы. Может быть, мы были только чудаками в жизни, но перед лицом смерти имеем право высказывать какие-то свои личные иллюзии.

Ну, а теперь я жму всем вам руки и здесь роняю одну, единственную слезу, как знак и символ моей любви к вам. Ваш Харро».

До конца дней своих, — продолжал священник, — я не перестану поражаться величию духа людей, с которыми я провел последние часы их жизни в тюрьме Плетцензее. В то утро Харро Шульце-Бойзен написал стихи и спрятал их в камере перед тем, как его увезли на казнь. Он завещал их соседу по камере, который, уходя на казнь, передал их другому узнику. Последний узник, знавший о стихах Шульце-Бойзена, вернулся после войны в Берлин и среди развалин тюрьмы на Принц-Альбрехтштрассе нашел стихи — завещание Шульце-Бойзена.

Вот несколько строф из его предсмертных стихов:

Сирены вой в тумане

И стук дождя в стекло,

Все призрачно в Германии,

А время — истекло…

Да, жизнь была прекрасна…

За горло смерть берет,

Но смерти не подвластно,

Что нас влекло вперед.

Не убеждают правых

Топор, петля и кнут.

А вы, слепые судьи, —

Вы не всевышний суд!

Если мне не изменяет память, рядом с камерой Харро Шульце-Бойзена ждала своей участи Ильза Штёбе. Я хорошо ее помню. Это была красивая, умная молодая женщина, умевшая логически мыслить. К сожалению, ее предсмертное письмо не сохранилось полностью. Ильза Штёбе писала матери, которую, в наказание за дела дочери, послали в Равенсбрюк, в концентрационный лагерь. Там письмо затерялось, остался только обрывок, который дошел до нас. Письмо ее тоже датировано последним днем жизни — 22 декабря 1942 года.

«Моя дорогая мама! — писала Ильза. — Благодарю тебя, мамочка, за исполнение моих последних желаний. Не печалься, в таких случаях не место трауру… И не носи, пожалуйста, никакого черного платья!..»

Ганса Коппи я почти не помню, но он тоже был среди приговоренных к смерти. У меня осталось больше впечатлений о его жене Хильде, которую также приговорили к смерти. В тюрьме у нее родился ребенок, и ей разрешили его кормить, потом тоже казнили. Она умерла через полгода после смерти мужа.

Хильду Коппи арестовали, когда она ждала ребенка. Ее содержали в женской тюрьме на Барнимштрассе, и в ноябре 1942 года у нее родился сын, она назвала его по имени отца — Гансом. Я часто навещал ее в тюрьме и хорошо знал ее жизнь. Два раза в месяц супруги могли обмениваться письмами, как это предусмотрено тюремными правилами, но Ганс Коппи написал всего три письма. Что касается Хильды, то она писала чаще, писала мужу, когда его уже не было в живых. Ей ничего не сказали о смерти мужа. У меня сохранилось несколько ее писем, полных трагических переживаний за свою судьбу, судьбу сына, и мужа, которого она считала живым. Вот что написал Ганс Коппи вскоре после своего ареста:

«Я с ужасом думал о твоем состоянии, когда узнал, что ты тоже должна разделить мою участь… Тогда я подумал, что ты такого не переживешь. Но все сложилось иначе. Твоя беременность сделала тебя более спокойной, и это распространилось на меня, тоже внушило мне спокойствие, которое было так нужно нам обоим. Я не представлял себе, что забота о будущем может придавать человеку столько силы».

Хильда знала, что она должна умереть, но перед смертью ей предстояло дать жизнь другому существу, она должна была родить здорового ребенка. Одно сознание этого поднимало мужа и жену над тягостным и мучительным настоящим. «Разве не следует нам воспользоваться мгновениями счастья, которое нам подарила судьба», — написал Ганс Коппи. Это было последнее его письмо, последние минуты счастья в жизни, когда он узнал о рождении своего ребенка. Через десять дней он предстал перед военно-полевым судом, и еще через несколько дней, в канун рождества, приговор был приведен в исполнение.

А Хильда с нетерпением считала дни, ждала часа, когда сможет сесть за письмо к любимому человеку. 20 января 1943 года Хильду вызвали в военно-полевой суд и приговорили к смерти. А женщину тревожило, что заседание суда затягивается и она не может вовремя покормить сына… Возвратившись в тюремную камеру, она написала мужу:

«Ты можешь себе представить, что я пережила в эти часы! Какое счастье, что со мной маленький Гансик и ради него я должна держать себя в руках. Но мысль о разлуке с моим сыном повергает меня в отчаяние. Я думаю, что для матери нет более страшной пытки, чем разлука ее с ребенком».

Она подала ходатайство о помиловании, ждала, что в судьях заговорит человечность, но этого не случилось — казнь ей была только отсрочена. Но и такое известие Хильда восприняла как дар неба. Она вся была поглощена заботами о ребенке. В марте ее постиг еще один удар — ей сообщили, что мужа уже давно казнили. Теперь она пишет матери, тревожится за судьбу сына. Мать написала, что гестапо по приговору суда конфисковало их маленький домик в Боршигвальде.

«А мне так хотелось, чтобы мой ребенок рос там, где его родители были так счастливы…»

Родные узницы заботились о ребенке, присылали ей детскую одежду, но дар неба — отсрочка казни подходила к концу.

«Не присылайте мне больше ничего, — писала она, — я не знаю, как долго еще останется со мной Ганс. А потом, потом… И все же я рада, даже здесь, в тюрьме, радуюсь каждому дню, который могу провести с моим мальчиком. Малыш тоже рад этому, он много смеется, так почему же мне плакать…»

А вот последнее ее письмо:

«Мама моя, дорогая, любимая моя мамочка! Вот скоро нам и придется проститься навсегда. Самое тяжелое — расставание с моим маленьким Гансиком — позади. Сколько счастья он мне принес! Я знаю — он в твоих любящих, надежных материнских руках, и я могу быть за него спокойна… Ради него, мамочка, обещаю сохранить мужество… Маленький Ганс, таково мое желание, пусть будет сильным и стойким, с открытым, добрым, готовым всегда помогать людям сердцем и таким же честным, как его отец. «Лишь устремленному вперед наградой может быть свобода!» — говорил Гёте…»

Хильду Коппи казнили летним, солнечным днем, в Плетцензее, и я сопровождал ее до места казни, стремясь помочь ей сохранить мужество души. Она умерла спокойно и гордо…»

Задумавшись, помолчав, Гарольд Пельхау продолжал:

«Но вернемся к тому холодному декабрьскому дню… Мне запали еще две прощальные встречи в камерах смертников. Двери, как я говорил, были во всех камерах распахнуты, но я стучал костяшками пальцев о косяк, прежде чем войти в камеру. Точно так же я вошел к художнику Курту Шумахеру, высокому блондину с приятным открытым лицом. Он всегда производил на меня впечатление своим жизнелюбием и чувством юмора, которое, казалось, никогда его не покидало. Он не терпел насилия над своим духовным «я» и отказался писать последнее письмо, не желая, чтобы оно попало в руки людей, которых он презирал. Но письмо свое он написал и спрятал в камере на Принц-Альбрехтштрассе в гестаповской тюрьме. Оно сохранилось и тоже дошло до наших дней.

«У меня отобрали большой, написанный на двух сторонах листок — мое единственное достояние. Я писал там о моих последних, безрадостных днях, о том, что меня поддерживает и почему я боролся против политики национал-социалистов, почему я очутился здесь. Я видел один только выход: жизнь в условиях благоденствия, свободы и человеческого достоинства может быть создана только социалистами-интернационалистами в Европе социалистической. Поэтому я до последнего вздоха боролся в их рядах. Ридель Шнайдер, Хайт Штос, Йорк Раскин, павшие во время крестьянской войны, были моими друзьями-предшественниками. Я сделал все, что мог, и умираю за свою, но не за чужую, враждебную мне идею…

Люди трудом своим могут создать достойную их жизнь. Используя огромные технические возможности современности, организующее начало, они за пределами варварства, именуемого войной, могут достичь великого благосостояния, означающего мир. Я не бездушен, у меня было достаточно горячее сердце, чтобы стремиться к достижению той цели. Потому я здесь. Человек тем и отличается от животного, что он мыслит и поступает в соответствии со своей волей. Ужасен жребий людей, которых, как стадо баранов, гонят на бойню во имя неизвестных им целей…

Это я пишу со скованными руками под непрестанным почти наблюдением. Я верю, мои дорогие, наша идея победит, даже если мы, передовой отряд бойцов, все погибнем… Наша маленькая группа боролась честно и смело. Мы сражались за свободу и не могли быть трусами. О, дай мне силы до последнего часа! Дорогая Элизабет, моя любимая! Курт».

Так писал солдат Курт Шумахер, который в казарме и тюрьме носил солдатскую куртку и в приговоре назывался солдатом. Призванный в армию, он продолжал бороться против варварства войны… И арестован он был в военной казарме. У него были свои убеждения, с которыми я не соглашался, но я не вступал с ним в споры — я был только тюремным священником. Но я уважал его мысли, уважал мысли всех, кто страдал, кто уходил на казнь во имя идеи. Я вспоминал Христа, Голгофу, крест, который он нес на своих плечах… Курт Шумахер до службы в армии был резчиком по дереву, скульптором — талантливым или второстепенным, сказать не могу, но вылепленный им собственный духовный образ представляется мне совершенством человеческой красоты. Так я думаю…

Его жена Элизабет Шумахер, к которой он обращает последние слова любви в своем предсмертном письме, зная, что она не прочтет этого письма, хотя Элизабет находилась рядом, в нескольких шагах от мужа, в соседней камере, но их уже разделяла вечность.

А часы неумолимо отсчитывали время. Служители тюрьмы начали готовить их в последний путь. Мужчинам постригли волосы, переодели в холщовую одежду, в которой они должны были предстать перед Всевышним. Приехал прокурор Манфред Редер — глашатай смерти. Я спросил его, почему меня не известили о предстоящей казни, он ответил холодно и равнодушно: «Участие священника не предусмотрено».

За два дня до казни ко мне тайно обратился Ганс фон Остен из министерства иностранных дел и спросил, не знаю ли я, где находится старший государственный советник Рудольф фон Шелиа. Я этого не знал. Теперь фон Шелиа был среди осужденных в тюрьме Плетцензее. Вероятно, слух о предстоящей казни все же дошел до его друзей. Вечером в тюрьму явился незнакомый мне человек из министерства иностранных дел. Он спросил у прокурора, что известно ему по поводу отсрочки казни Рудольфа фон Шелиа. Редер пожал плечами — ему ничего не известно. Чиновник из министерства стал убеждать прокурора, что фон Шелиа обязан передать числящиеся за ним служебные дела и поэтому следует отсрочить казнь. «Закон есть закон», — ответил Редер и отвернулся.

Я не знаю, кем был посланец из министерства, может быть другом Рудольфа Шелиа, но возможно, что этот человек был послан фон Риббентропом, который пытался спасти жизнь ненавистного ему сотрудника, чтобы не допустить компрометации своего министерства казнью ведущего дипломата. Не знаю, могло быть по-всякому…

Прежде чем закончить рассказ о событиях тех дней в тюрьме Плетцензее, я хочу сказать несколько слов о других людях из группы. Суды и казни, как мне казалось, шли бесконечно. Осужденные писали строки последних писем и печальной чередой уходили на казнь. Один за другим, один за другим… Умирающие не лгут, они молчат или говорят правду. Эрику фон Брокдорф, приговор которой не утвердил Гитлер, судили снова через две недели и на этот раз приговорили к смерти. Она старалась не дрогнуть перед казнью, не проявить слабости. В последний час своей жизни она написала:

«Пусть никто, не солгав, не посмеет сказать обо мне, что я плакала и дрожала за свою жизнь. С улыбкой я закончу ее — ведь я всю жизнь любила смех и продолжаю его любить…»

Милдрид Харнак вторично судили вместе с Эрикой фон Брокдорф, и в один час они погибли под ножом гильотины. За пять месяцев до казни Милдрид привели в тюрьму цветущую, полную жизни. Последний путь она прошла седой, согбенной женщиной. Что пережила она за эти месяцы, никто никогда не узнает.

Мне запомнились ее густые, светлые волосы, которые она зачесывала назад. Она вела скромную трудовую жизнь. Харнаки не имели детей, и вся ее привязанность была обращена к мужу. Она глубоко верила в его ум и способности. Сначала Милдрид оставалась только спутницей в борьбе, которую вел Арвид. Она разделяла его треволнения, в страхе ждала его по ночам или бежала ему навстречу по темным улицам. Она вела себя так, как поступают женщины, стараясь сохранить свое счастье. Но по мере того как Германия все больше погружалась во мрак, возрастали ее воля, мужество, стремление к истине. Милдрид стала активной участницей Сопротивления.

Милдрид прожила в Германии пятнадцать лет, с того дня, когда Арвид привез ее из Соединенных Штатов и назвал своей женой. Милдрид полюбила свою вторую родину, хотя оставалась американской подданной. Перед казнью я долго разговаривал с ней в ее камере. Последние слова ее были: «Я так любила Германию…» Утром, в день смерти, она перевела на английский язык стихотворение Гёте. У нее не было бумаги, и она написала стихи на полях книги.

Адам Кукхоф, поэт и драматург, был самым старшим в руководящей группе, ему шел пятьдесят шестой год. Я мысленно вижу последнюю встречу с ним. Он сидел за столом, повернувшись спиной к раскрытой двери тюремной камеры. У него были широкие крестьянские плечи и большая голова мыслителя. Склонившись над листком бумаги, он дописывал последние строки прощального письма. Я подождал, пока он закончит письмо. Он положил на него свою широкую ладонь и сказал: «Ну вот, теперь все расчеты с жизнью покончены…»

С Кукхофом мы встречались не раз. Он относился ко мне с доверием, и мы часто говорили с ним о литературе, поэзии, в которую Адам был влюблен с непостижимой юношеской страстностью. Даже в тюрьме, со скованными руками, он писал заметки о диалектической эстетике. Записи его тоже не сохранились, как и экономические труды его друга Арвида Харнака.

Письмо свое Кукхоф адресовал пятилетнему сыну. Имя мальчика было Уле, родители назвали его так в честь Уленшпигеля, о котором поэт написал пьесу. Адам дал мне ее прочитать. Позже я узнал, что его книга служила шифром для секретных радиопередач.

«Мой дорогой маленький и уже большой сын Уле! — так начиналось письмо Адама Кукхофа. — Как бы мне хотелось пройти с тобой перед домом, когда уже станет темно, или, еще лучше, выйти в сад и вместе с тобой посмотреть на звезды, которые ты, малыш, так любишь! Я здесь много писал в большой книге о звездах, много думал о тебе. Помнишь, как тебе захотелось еще раз посмотреть на звезды после воздушной тревоги? Среди этих звезд были две прекрасные, светлые звезды, стоявшие рядом. А потом была еще одна большая звезда, про которую ты спрашивал, как она называется. Помнишь? Или уже позабыл? Это царь звезд — Юпитер. Подумай, у него восемь лун, таких же, как наша луна…

Мы оба любим звезды и давай условимся: в час твоего рождения — между половиной пятого и пятью часами — посмотрим из окна на небо и подумаем в эту минуту друг о друге. А если небо будет хмурым, то подумаем о том, что оно было таким же, когда ты появился на свет и едва не умер, что те же самые звезды скрывались тогда за облаками…»

Покидая камеру, он написал еще несколько стихотворных строк сыну: «Уле, мой дорогой сын, ты громадное мое позднее счастье, и я оставляю тебя сиротой. Но весь народ, нет — все человечество будет отныне твоим отцом!»

Я понимаю, что мои воспоминания далеко не полны. Я не мог встретиться со всеми участниками «Красной капеллы», их было так много — называли шестьсот человек. К тому же я далеко не всегда знал, что узники, которых мне приходилось посещать в тюрьмах, принадлежали к одной организации. Они никогда не говорили об этом и были правы.

Среди подсудимых находились представители разных слоев немецкого общества, люди разных профессий и разного возраста. Их объединяло Сопротивление фашистскому режиму. Старый, как патриарх, Эмиль Хюбнер погиб в один день со своей дочерью и ее мужем. Это произошло в августе 1943 года. Вместе с семьей восьмидесятилетнего Хюбнера были обезглавлены студентки Урзула Гетце и Ева Мария Бух. Обе умерли, как святые. Перед смертью, пытаясь спасти других, они обвиняли во всем себя, только себя. Но их жертвенный порыв уже не имел значения — казнили всех приговоренных к смерти.

Святым праведником умер и Риттмайстер, Йон Риттмайстер, образованнейший человек, родом из Гамбурга. Я хорошо его знал еще задолго до ареста. Он был психиатром-невропатологом, его называли фанатиком правды и справедливости. В тюремной камере он продолжал вести научные исследования, изучал философию, и мне казалось, что одержимость наукой захватывала его так, что он меньше других страдал от тюремных невзгод и лишений. В своей отрешенности он просто их не замечал.

В прощальном письме Риттмайстера проявился его характер, его нравственный облик, как и у всех других.

«Жизнь в камере для меня не была такой трудной, как могла бы показаться со стороны, — писал он. — У меня не хватало времени, чтобы успеть сделать все, что я наметил себе, — почитать, подумать. Я даже не начал читать Канта «Критику чистого разума», не говоря о Бергсоне — «Материя и память». Книгу Конрада я получил только несколько дней назад, на нее не хватило времени…

Может быть, такой жизненный финал и является для меня естественным, если учесть, что с пятнадцатилетнего возраста я находился под впечатлением судьбы и смерти Джордано Бруно. И моя жизнь была прежде всего борьбой за познание, за «сознание и за идею». Для другого часто не оставалось времени.

Будь здорова, моя Меки. Я не боюсь. Прекрасные стихи Гельдерлина, которые ты мне прислала, которые я любил еще в юности, согревают меня, поддерживают во время последнего пути… Мне больше нечего бояться…»

Вы обратили внимание? Даже судя только по письмам, можно понять, что осужденные были высокоинтеллектуальными людьми, любили литературу, поэзию, в которой, как в роднике, черпали силы.

Трудно забыть предсмертное послание Ганса Генриха Кумерова — талантливого инженера и человека прекрасной, чистой души. Его казнили одним из последних, спустя много месяцев после того как Харнак, Шульце-Бойзен и многие другие уже лежали в могиле. Инженер Кумеров пережил и жену свою Ингу, которая умерла раньше его. Он писал свое письмо долго — с рассвета до вечера, хотя у него оставалось так мало времени… Письмо Кумерова озарило для меня особым светом истинные цели, ради которых эти люди шли на смерть.

Сейчас нет нужды подробно говорить о содержании послания Ганса Генриха Кумерова, полного раздумий над жизнью и стремления рассказать правду о себе и своих единомышленниках. И невольно думается: два немецких инженера — Ганс Генрих Кумеров и ракетчик Вернер фон Браун — были людьми одного возраста, работали тогда в одной области военных изобретений, но пути их резко разошлись. Один служил агрессии, вооружал армию Гитлера, другой противодействовал агрессии. Я мало что понимаю в технике, но знаю, что Кумеров был чрезвычайно разносторонним и образованным человеком. Он читал лекции в высшей технической школе, в институте физической химии, работал в бюро изобретений экспериментальной фирмы «Лёве опта радио» и испытывал горячий интерес к тому, что потом получило название «русского чуда».

Вот что он написал матери, когда были уже покончены все расчеты с жизнью:

«Не знаю, буду ли я иметь возможность еще раз написать тебе, поэтому хочу сказать все-все, даже если это будет повторением того, что было когда-то сказано… Возьми, к примеру, слово, понятие — шпион, шпионаж. Но ведь обычный смысл, вложенный в это слово, никак не передает сущности моего поведения в продолжение многих лет, начиная с 1918 года, ни поведения тысяч других людей, думающих, как я. Наш образ мыслей, диктовавший нам действия, порождался симпатией к новой России, становившейся нашей второй родиной. Надо было помочь этой России в оснащении техникой, вооружить ее для зашиты от нападения других государств. И мы стремились помогать нашим единомышленникам, друзьям, передавали им свои знания. С чистой совестью, по идейным соображениям мы экспортировали в Россию технические тайны военных фирм. Так поступал и я, касалось ли это моих собственных изобретений, или принадлежащих негодяям директорам из акционерных обществ, либо германскому государству, которое втайне все больше вооружалось и все больше косилось на восток, в сторону Советской России. Все, что я знал, что имел, я передавал бескорыстно.

Здесь я только хочу объяснить тебе, что руководило мной, повторить еще раз: поступки мои и помыслы всегда были честны… Потом, ты знаешь, русские вынуждены были обороняться, и я горжусь тем, как мужественно они это делали».

Мне осталось, — сказал далее Пельхау, — рассказать вам о самом трагическом часе предрождественского дня… В коридоре третьего блока тюрьмы тускло горел свет, поблескивала зеленая линолеумовая дорожка, на которую заключенные не смели ступать. Всюду была казарменная чистота, все выглядело безрадостно и печально. В тюрьме царила гнетущая тишина склепа… Осужденных по одному уводили из камер во флигель. У дверей, прислоненные к стене, стояли одиннадцать черных гробов, заполненных древесными стружками… Посреди большой комнаты, перегороженной черным занавесом, стоял старый стол, за который уселся прокурор Редер.

Напротив него выстроились в ряд три палача. Старший был в цилиндре, в белых перчатках и в долгополом рединготе, как факельщик на похоронной процессии. Два его помощника тоже были одеты в черные траурные костюмы.

Первым ввели Харро Шульце-Бойзена.

«Вы Харро Шульце-Бойзен?» — спросил его прокурор.

«Да», — прозвучал его голос в невыносимейшей тишине.

«Я передаю вас палачу для выполнения приговора…»

Руки осужденного были связаны за спиной. На обнаженные плечи накинута тюремная куртка. Палачи сбросили куртку, взяли его под руки. Харро сделал нетерпеливое движение плечом, которое могло означать одно — я пойду сам. Он шагнул к боксу, где над табуретом с железного крюка свисала веревочная петля. В тишине раздались его последние слова:

«Я умираю как коммунист…»

Он сам встал на табурет, и за ним задернулась черная штора. Через минуту рука в белой перчатке отодвинула штору. Главный палач в цилиндре и рединготе показал всем повешенного и опять задернул штору. Прокурор встал из-за стола и произнес:

«Приговор приведен в исполнение». При этом он вскинул руку в нацистском приветствии.

Тюремный врач деловито распорядился: «Не вынимать из петли двадцать минут, чтобы я мог констатировать смерть…»

Следующим был доктор Арвид Харнак, затем остальные. Ритуал казни повторялся стереотипно: вопрос прокурора, ответ обреченного и вскинутая рука Редера в нацистском приветствии…

После казни мужчин гильотинировали женщин.

Никто из осужденных больше не произнес ни одного слова, кроме лаконичного «да». Все они умерли молча и смело.

Все было кончено… Палачи и представители власти покинули место казни. Я прошел в тюремный блок, откуда только что увели живых узников. Служители, гремя ключами, запирали камеры, щелкали выключателями. Стало совсем темно.

Выполняя последнюю волю Харро Шульце-Бойзена, я посетил его мать, чтобы рассказать ей о нашей последней встрече.

Она была убита горем, внимательно выслушала меня, потом сама начала рассказывать о своем посещении прокурора Редера. Она пошла к нему сразу после рождества, когда сына уже не было в живых. Вот ее рассказ, который я записал сразу же после посещения семьи Шульце-Бойзенов.

«Я очень скромно изложила прокурору свою просьбу, — рассказывала мать Харро, — просьба заключалась в том, чтобы он разрешил передать рождественскую посылку сыну. На это прокурор Редер ответил:

«Я должен сообщить вам, что в отношении вашего сына и его жены вынесен смертный приговор и в соответствии со специальным приказом фюрера от 22 декабря приговор приведен в исполнение. В связи с особо тяжким характером преступления фюрер заменил расстрел повешением».

Я вскочила и воскликнула:

«Этого не может быть! Вы не должны были этого делать!»

Редер ответил: «Вы так возбуждены, что я не считаю возможным разговаривать с вами…»

После нескольких минут молчания я сказала:

«В гестапо заверили меня, что не будут приводить приговор в исполнение до конца следующего года. Как же можно было нарушать данное слово?»

«На этом процессе, — возразил Редер, — так много лгали, что одной ложью больше, одной меньше — это не так уж страшно».

Я попросила Редера о выдаче тела Харро и его жены, но прокурор отказался сделать это. Мы не могли также получить что-либо из вещей на память о Харро.

«Его имя должно быть вычеркнуто из памяти людей на все времена, — заявил мне прокурор Редер. — Это дополнительное наказание».

Всячески понося и оскорбляя его имя, он пытался оболгать образ Харро, который мы носили в сердце. Когда я попыталась энергично возразить против его утверждений, Редер угрожающе прикрикнул:

«Я обращаю ваше внимание на то, что вы находитесь перед одним из высших чинов имперского военного суда и будете полностью нести ответственность за нанесение оскорбления».

Когда мой племянник, пришедший со мной, попытался выступить в роли посредника, Редер очень грубо обрушился на него, повторив, что его слова никто не может подвергнуть сомнению.

Затем я спросила, есть ли последнее письмо от Харро. Редер ничего не ответил, но другой присутствовавший при разговоре чиновник, видимо проявляя ко мне сочувствие, молча протянул запечатанный конверт, в котором был последний привет от Харро.

Затем Редер заставил меня и моего племянника подписать заявление, обязывающее нас хранить абсолютное молчание о смерти наших детей и всех этих делах. Нас предупредили, что в противном случае мы будем сурово наказаны. А когда я сказала, что смерть осужденных не удастся долго скрывать, спросила, что мне отвечать, если кто-то меня спросит о Харро, Редер ответил:

«Скажите, что ваш сын умер для вас…»

Но он не умер для нас, он остался таким же честным и благородным, каким был при жизни».

Вот что рассказала мне мать Харро Шульце-Бойзена. Прощаясь, она показала мне книгу рассказов Максима Горького, которую Харро подарил сестре, написав на титульном листе посвящение. Эта книга стала семейной реликвией. Харро писал:

«Тик-так!.. Тик-так!.. Человеческая жизнь коротка до смешного… С тех пор как люди существуют на нашей земле, они умирают. У меня было достаточно времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Сознание того, что долг выполнен, может спасти человека от страха перед смертью. Честно и мужественно прожитая жизнь — залог спокойной смерти.

Да здравствует Человек, хозяин своих поступков и устремлений, сердце которого охватывает всю боль мира! Ничего не остается от человека, кроме его поступков. Вечно живут только мужественные, сильные духом люди, посвятившие себя служению свободе, справедливости и прекрасному. Это они освещают жизнь таким ярким и мощным светом, что прозревают слепые.

Не щадить себя — наиболее прекрасная и благородная мудрость на земле!

Декабрь 1941 года. Харро».

Вот таким был Харро Шульце-Бойзен».

Чтобы завершить рассказ о последних днях немецких героев-подпольщиков, павших в борьбе с фашизмом, следует вернуться к поискам Леонарда Крума — адвоката из Франкфурта-на-Майне. Вот что он написал через много лет после трагических событий. Оказалось, что он тоже встречался с Гарольдом Пельхау.

«Встреча с тюремным священником, — писал он, — помогла мне найти наконец то, что я искал по поручению моего клиента Штайнберга. Мне удалось документально подтвердить точное время смерти Ингрид Вайсблюм и ее мужа. К тому времени я много передумал и перестал быть адвокатом, который ради гонорара берется за любое дело.

Прощаясь, я спросил у священника — не знает ли он, где могут храниться документы об исполнении смертных казней по приговорам военно-полевых судов. Рассказал ему о бесплодных поисках дела Вайсблюм. Гарольду Пельхау эти имена были незнакомы. Он сказал мне:

«Находят не всегда там, где ищут… Попробуйте обратиться в бывшую женскую тюрьму на Барнимштрассе. Пятого августа сорок третьего года в Плетцензее одновременно казнили двенадцать женщин, принадлежавших к «Красной капелле». Обычно сообщение о казнях посылали из Плетцензее в ту тюрьму, где до этого содержались приговоренные к смерти, для подтверждения того, что казнь состоялась».

Я снова принялся за поиски. В тюрьме на Барнимштрассе мне действительно кое-что удалось найти. И не только то, что касалось Ингрид Вайсблюм и Клауса Герцеля. В подвале тюрьмы, где, возможно, происходили допросы арестованных, были в беспорядке свалены груды документов. Я потратил массу времени, пока не наткнулся на папку с надписью «Исполнение казней».

Прежде всего мне бросилась в глаза копия распоряжения Адольфа Гитлера на бланке ставки верховного главнокомандования германской армии. Она начиналась так:

«Резиденция фюрера. 21 июля 1943 года.

Содержание: Прошение о помиловании семнадцати приговоренных имперским верховным судом к смертной казни и навечному лишению гражданских прав участников преступной группы «Красная капелла».

Дальше шел список осужденных: Карл Бем, Станислав Везолек, Эмиль Хюбнер, писатель Адам Кукхоф, Фрида Везолек, студентка Урсула Гетце, телефонистка Мария Тервиль, танцовщица Ода Шоттмюллер, Роза Шлезингер, Хильда Коппи, стенографистка Клара Шаббель, Ильза Имме, ассистентка Ева Мария Брук, гадалка Анна Краус, осужденная в феврале 1943 года за подрыв военной мощи империи, инженер Ганс Кумеров, художница Като Бонтьес ван Бек, учащаяся Лиана Берковитц.

Всего семнадцать человек, среди которых были многие, о которых я уже знал. Затем было написано заключение Гитлера:

«Я отклоняю прошение о помиловании».

Подлинник подписал Адольф Гитлер и начальник штаба верховного командования вооруженных сил Кейтель.

К приказу фюрера было подколото еще одно распоряжение за подписью адмирала Бастиана:

«Председателю имперского верховного суда.

Берлин, 4 августа 1943 года.

После того, как фюрер отклонил прошения о помиловании, приказываю привести в исполнение приговоры в отношении следующих осужденных…»

Здесь повторялся тот же список в семнадцать человек. На другой день их всех казнили в тюрьме Плетцензее.

Потом я нашел выписку из книги регистрации смертей. Она касалась Ильзы Штёбе.

«Берлин — Шарлоттенбург. № 5668, 23 декабря 1942 года.

Журналистка Ильза Штёбе. Вероисповедание — евангелическое. Проживала: Берлин, Франкфуртер-аллее, 202 (у матери).

Умершая родилась 17 мая 1911 года в Берлине. Отец — Макс Штёбе. Последнее местожительство неизвестно. Умершая не замужем.

Умерла 23 декабря 1942 года в Берлине — Шарлоттенбург, Кенигсдамм, 7.

Записано со слов свидетеля — помощника надзирателя тюрьмы Вернера Шварца, проживающего в Вайсензее. Свидетель заявил, что удостоверился в смерти лично.

Причина смерти: обезглавливание.

Свидетельствую и подписываюсь: Вернер Шварц».

Такие же справки были на Рудольфа фон Шелиа, который умер 22 декабря 1942 года с указанием часов и минут. Причина смерти: повешение. Фрида Везолек, причина — обезглавливание, Курт Шульце, Ильзе Имме, Станислав Везолек… И всюду место смерти — тюрьма Плетцензее.

Здесь я и нашел то, что так долго искал: справки о казни Ингрид Вайсблюм, умершей четвертого июля 1943 года в 20 часов 42 минуты, и Клауса Герцеля, погибшего в тот же день на двадцать шесть минут раньше.

Мой клиент Штайнберг был доволен и рассыпался в благодарностях, а я до времени не говорил ему о своих планах, и настроениях. Он подал в суд, уверенный, что спор о наследстве будет решен в его пользу.

Но Штайнберг рано торжествовал. Дело в том, что мне удалось найти дочь Ингрид Вайсблюм, которая стала взрослой девушкой. Она воспитывалась в семье мелкого банковского служащего в Люнебурге, недалеко от того места, где жил после войны доктор Манфред Редер. У девушки сохранилось то же имя — Елена, но фамилию ей дали другую. Приемные родители оказались порядочными людьми и подтвердили события многолетней давности. Их показания засвидетельствовали в нотариальной конторе, и они приобрели законную силу.

В мои поиски была посвящена только одна женщина — дальняя родственница Герцеля, которая тихо жила все в том же домике и не подозревала, что супруги Штайнберг зарятся на ее жилье. Женщина была несказанно рада встрече с Еленой, которую хорошо помнила и думала о ней с печалью. Мне хотелось сделать доброе дело для этих двух обездоленных женщин — старой и молодой. Штайнбергу я ничего не сказал, опасаясь, что он найдет какие-то новые лазейки, чтобы утвердиться в незаконном наследстве. Конечно, я отказался вести его дело, явившись в суд в сопровождении дочери Вайсблюм и родственницы ее отца.

Процесс о наследстве привлек внимание любопытных судебных завсегдатаев, о нем появилась хроника в газетах, но суд, естественно, вынес решение в пользу Елены Вайсблюм-Герцель. Однако этим дело не кончилось. Штайнберг подал на меня в суд по обвинению в разглашении профессиональной тайны и нанесении ему материального ущерба. Вот когда мне пришлось скрестить шпагу с судьями, которые в гитлеровские времена чинили суд и расправу в Германии! Об этом тоже много писали. Газеты разделились на два лагеря, в зависимости от своего политического направления. Суд вынес мне обвинительный приговор, назначив довольно высокий штраф. Я оспорил иск, но снова проиграл дело. Мне пришлось заплатить штраф. И тем не менее я был удовлетворен процессом. В суде я повторил те же слова, которые говорил бывшему нацистскому прокурору Редеру: «Мертвые беззащитны, мы обязаны их защитить, если уверены в их правоте».

Клиентура моей адвокатской конторы тоже изменилась. Признаюсь, были клиенты, которые отшатнулись от «красного» адвоката. Но я был горд, когда ко мне обратились новые мои друзья с просьбой взять на себя защиту старого подпольщика-коммуниста, участника антифашистского Сопротивления, обвинявшегося в том, что он состоит в запрещенной Коммунистической партии Германии. Были и другие процессы, в которых я принимал участие, в частности в процессе о запрещении возрождавшейся неонацистской партии: Я вступил в объединение прогрессивных независимых адвокатов. Это и привело меня в Москву на международную конференцию юристов, посвященную срокам давности фашистских преступлений. А ведь все началось с того, что я взял на себя когда-то дело о наследстве казненной Ингрид Вайсблюм…

Мой путь — путь немецкого интеллигента, познавшего истину. Я хочу посвятить свою жизнь борьбе за то, чтобы в нашу Германию не вернулось мрачное время нацизма. Пожелайте мне в этом успеха! Я остаюсь беспартийным, пока — беспартийным. Но ведь Харро Шульце-Бойзен тоже формально не был коммунистом. Для меня он и его единомышленники остаются светлым примером в борьбе и жизни…

Леонард Крум,

адвокат».

Часть третья

КОНЕЦ РЕЙХА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ФАЛЬШИВЫЕ БАНКНОТЫ

1

Полковник немецкого генерального штаба граф Клаус Шенк фон Штауффенберг был человеком трудной военной судьбы.

В юности Клаусу вряд ли кто мог пророчить военную карьеру, хотя в древнем роду Штауффенбергов были и такие полководцы, как Гнейзенау, прославивший свое имя в борьбе с войсками Наполеона. В раннем детстве он рос болезненно слабым, хилым ребенком, столь слабым, что родители вынуждены были взять младшего сына из аристократической гимназии и обучать его дома, в фамильном поместье Лёйтлинген. Поместье это, с руинами старого замка, с крепостной стеной и сторожевой башней, переходило по наследству из рода в род баронов и церковных князей Штауффенбергов.

Домашнее обучение Клауса не вызывало материальных затруднений у родителей. Отец его до самой революции восемнадцатого года состоял обер-гофмаршалом при дворе вюртембергского короля, а мать была придворной дамой королевы, дружила с ней, и в неофициальной обстановке они разговаривали друг с другом на «ты».

Внешним видом, да и складом характера Клаус как будто совсем не подходил для военной профессии. Рос мечтательным, лиричным романтиком, мог часами созерцать окружающую природу, читал стихи, увлекался музыкой и конечно же имел большие склонности к теологии и поэзии, нежели к военному искусству. Может быть, единственной чертой, противоречащей его мягкой натуре, была отчаянная, порой упрямая смелость. Она проявлялась сначала в детских забавах: Клаус всегда первым бросался на лыжах вниз с заснеженных гор, громоздившихся вблизи Лёйтлингена.

Были у Клауса два старших брата — близнецы Александр и Бертольд, родившиеся на два года раньше его. С ними и проводил он детство, раннюю юность. Так и рос Клаус, не зная житейских забот, не выделяясь ничем среди своих аристократических сверстников. И вдруг, в девятнадцать лет, едва сдав выпускные экзамены, Клаус поступил фаненюнкером на военную службу, в рейхсвер, в кавалерийский полк. Через несколько лет он стал лейтенантом.

Почему же так произошло? Почему младший из семьи Штауффенбергов предпочел университетским аудиториям жизнь в казарме, в седле, в конюшне, пропахшей конским потом и сырой кожей? Причина могла быть только одна — политическая обстановка в послевоенной Германии, осложненная социальным разбродом в годы Веймарской республики. Версальский мир, подписанный в Компьенском лесу, поставил кайзеровскую Германию на колени. Унизительный мир, напоминавший постоянно о поражении в мировой войне, как заноза, вызывал боль. Чтобы избавиться от нее, следовало восстановить былую славу великой Германии. Так думал Клаус, так думали многие. Нарастали реваншистские настроения. Их разделял Клаус, так же как и его отец, убежденный сторонник свергнутой монархии. Но что мог сделать стареющий граф, бывший гофмаршал королевского двора в Вюртемберге? В знак протеста против нового строя он, завзятый театрал, отказался ходить в театр, когда узнал, что над главной ложей сняли королевский герб — барельеф орла с распростертыми крыльями.

В душе Клаус иронически отнесся к поступку отца, но сыновние чувства не позволили ему проявить это открыто. Для себя же Клаус избрал иной путь, стал солдатом, усматривая в этом свой патриотический долг.

Но, поступив на военную службу, Клаус предпочитал общество немецких интеллектуалов, тяготясь кругом военных завсегдатаев офицерского казино и пьяных вечеринок.

Он симпатизировал однополчанину Манфреду фон Браухичу, племяннику будущего главкома сухопутных войск. Дружил с театральным критиком из Мюнхена Рудольфом Рёсслером, с которым начинал военную службу. Разочаровавшись в армейской жизни, Рёсслер ушел в отставку, сохранив добрые отношения со многими однополчанами, которые из года в год успешно продвигались по службе.

Ушел из армии и Манфред фон Браухич, который предпочел иную сферу — он стал известным автомобильным гонщиком. А Клаус фон Штауффенберг оставался преданным военной профессии.

Говоря о политических взглядах Штауффенберга в те годы, следует отметить одну характерную для него черту: Клаус без особых симпатий относился к Веймарской республике, но служил ей верой и правдой, соблюдая незыблемую верность военной присяге. К тому же он был уверен, что, состоя на службе немецкого государства, прежде всего служит немецкому народу, всей нации. Какое это государство, какая в нем форма правления — монархия кайзера Вильгельма или буржуазная республика, для него не имело значения. Он соглашался, что военные не должны заниматься политикой, не возражал, что военнослужащие лишены права участвовать в выборах.

Не изменились взгляды Клауса и после того, как к власти пришли нацисты. Ему даже импонировали их взгляды, — они громогласно выступали против версальского договора, требовали его отмены и добивались права Германии воссоздать свою армию. Впрочем, только в этом вопросе точка зрения Клауса фон Штауффенберга сближалась с политическими устремлениями Гитлера, которого Клаус в то же время презирал как выскочку-ефрейтора.

Поздней осенью тридцать третьего года в Лёйтлинген, в поместье Штауффенбергов, приехал Рудольф Рёсслер, чтобы попрощаться с Клаусом перед отъездом. Разговаривали втроем, был еще Роберт Н., давний приятель Клауса, который за последние годы быстро пошел в гору, опередив своих товарищей-сослуживцев. Теперь он был уже майором и занимал должность офицера для особых поручений в баварском военном округе.

Это был высокий, светлый блондин с правильными чертами лица и статной фигурой спортсмена.

Они уединились в комнате Клауса, которая находилась в башне старого замка, — с узкими окнами, приподнятыми высоко над полом, прикрытым большим, мохнатым ковром. Тесным коридором башня соединялась с новым жилым домом, но и новый дом тоже был построен еще в прошлом столетии. Клаус называл свою комнату «средневековой». В ней он провел раннее детство, годы юности, здесь все напоминало ему о прошлом. Клаус в неприкосновенности сохранил свое жилье таким, каким оно было много лет назад. В углу складная железная койка с пуховой периной, под окном тяжелый стол и такие же грубые самодельные стулья. Полка с книгами, платяной шкаф, да вюртембергский герб на стене в темной деревянной раме — золотые львы и рога оленей. Гербом тоже, вероятно, любовались далекие предки Клауса.

— Куда ты собрался? — прежде всего спросил Штауффенберг.

Они сидели за столом и пили из баварских кружек домашний сидр. «Вюртембергский напиток» был предметом гордости хозяев поместья Лёйтлинген.

— Решил эмигрировать из тысячелетнего рейха Гитлера, — с обычным оттенком иронии ответил Рёсслер.

— Но почему?

— Не хочу быть пророком, однако я не намерен стать бараном, которого ведут на убой… Поверьте мне, пройдет немного лет, и все мы окажемся соучастниками преступлений. Я противник нацизма, и мне лучше уехать.

Клаус вспылил:

— Значит, ты намерен стать дезертиром!

— Нет… Французский солдат не может изменить британской королеве. Гитлер приведет Германию к гибели.

Разговор был острый и доверительный. Роберт почти не принимал участия в споре. Он молчаливо потягивал из кружки сидр и только время от времени неторопливо произносил короткие фразы, утверждая собственное мнение.

— Тысячелетие рейха только начинается… Поживем — увидим. Никогда не поздно сказать — нет, если Гитлер станет горячиться в упряжке, — Роберт был уверен, что это они, военные, брали в упряжку Гитлера, а не наоборот.

— Что касается меня, — возразил Клаус, — остаюсь при своем мнении: мы служим нации, кто бы ни стоял во главе государства… Я исповедую все тот же девиз наших вюртембергских предков.

Он кивнул на стену, где висел старый герб. На нем было написано: «Бесстрашие и верность».

Трое друзей остались каждый при своем мнении. Они разошлись поздно, а рано утром, переночевав в Лёйтлингене, разъехались кто куда. Рёсслер в Мюнхен, откуда вскоре переселился в Швейцарию, а офицеры — Клаус и Роберт — отправились в свои гарнизоны, где ждала их повседневная служба.

Ночной разговор в Лёйтлингене, казалось, не произвел на Клауса большого впечатления. Это через много лет он старательно вспоминал — кто о чем говорил в ту ночь, заново переосмысливая сказанное. А тогда у него были другие заботы. Потому и события, происходившие в стране, связанные с утверждением нацизма, не могли его волновать так глубоко… В тот год его увлекало другое — он готовился к свадьбе и вскоре женился на баронессе Нине фон Лёрхенфельд, молодой красавице, унаследовавшей свое обаяние от матери, русской дворянки, жившей где-то в Литве или Курляндии в конце прошлого века.

Клаус фон Штауффенберг продолжал выполнять «солдатский долг», возложенный на него присягой Адольфу Гитлеру. Теперь все военные давали присягу не государству, не народу и отечеству, а лично фюреру. Клаус слово в слово запомнил слова присяги:

«Клянусь перед господом богом сей священной присягой безоговорочно повиноваться фюреру германской империи и народа Адольфу Гитлеру, верховному главнокомандующему вооруженными силами, и как храбрый солдат быть готовым, выполняя эту присягу, отдать свою жизнь».

Клаус успешно продвигался по службе. За год до большой войны ротмистр фон Штауффенберг закончил с отличием академию генерального штаба и получил назначение на должность начальника оперативного отдела дивизии. Он участвовал в оккупации Чехословакии, воевал в Польше, во Франции. Но, выполняя присягу, Клаус все больше начинал сознавать, что участвует в делах, противоречащих его совести и убеждениям. Возникала и крепла уверенность — Гитлер ведет Германию к гибели. Мысли его возвращались к тому разговору в Лёйтлингене — с Робертом и Рудольфом Рёсслером. Особенно помнилась фраза Рёсслера: «…все мы окажемся соучастниками преступлений…»

У Клауса росли дети — три сына и дочь. Их судьба тоже тревожила. Что-то надо делать. Но присяга довлела, сковывала, вызывала чувство раздвоенности, непреодолимые сомнения. Клаус замкнулся в себе. В разговоре с приятелем бросил опасную фразу о Гитлере: «Этот дурак все же втянул нас в войну!» Клаус сетовал на свою опрометчивость, но все обошлось благополучно. Может быть, приятель тоже думал так, как Клаус…

Когда началась война на Востоке, Штауффенберг уже работал в главном штабе сухопутных войск вермахта. Здесь же находился и Роберт, но встречались они редко, ни тот, ни другой не вспоминали о ночном разговоре. Но как-то раз, когда они шли к проходным воротам в Цоссене, Роберт сказал: «Не пора ли сказать фюреру: нет?»

— Он еще побеждает в войне, — возразил Штауффенберг.

— Ну, не скажи!.. Как бы русские не устроили нам большую мышеловку на Волге…

Роберт, один из приближенных Гальдера, был, несомненно, более информирован, чем Клаус. Разговор происходил в тот день, когда советские войска перешли в наступление под Сталинградом.

На том разговор и закончился, но у Штауффенберга снова сорвалось с языка:

— Неужели в ставке не найдется человека, который прикончил бы его пистолетным выстрелом…

Роберт пристально посмотрел на Штауффенберга, словно изучая, проверяя его.

— Ты неосторожен, Клаус, — проговорил он. — Сказать Гитлеру «нет» можно по-разному…

2

Объем информации, уходившей в Москву, возрастал из месяца в месяц. Радист Джим и супруги Хаммель часами просиживали каждую ночь у передатчиков и все же не успевали передавать поступавшие донесения. Еще бы! В начале войны они выстукивали на ключе всего несколько десятков радиограмм в месяц, укладывались в расписание и выходили в эфир два-три раза в неделю. Теперь же радиограмм проходило более сотни… И так из месяца в месяц.

А шифровал депеши один Шандор. Иногда ему помогала Елена. Ночи напролет проводили за кропотливой работой шифровальщика, иногда прихватывали часть дня. Кроме того, время отнимали карты, схемы, которыми Шандор должен был заниматься в своем агентстве «Геопресс». Затем текущие дела, встречи, проверка, отбор информации. Шандор почти не спал и все же не мог справиться с потоком донесений.

Радо отбирал первоочередные, наиболее важные сообщения и ставил гриф: «Молния!», «Расшифровать немедленно!» Но что значило в таких условиях срочная? Иной информации не было. Любая радиограмма, задержанная на один-два дня, могла утратить свое значение.

С точки зрения конспирации все это было недопустимо — радисты часами не отходили от передатчиков, заполняя эфир писком выстукиваемых тире и точек. А противник был хорошо оснащен пеленгационными установками, которые из ночи в ночь ползали по улицам и шоссейным дорогам…

Радисты изнемогали, но перебросить в Швейцарию новых не представлялось возможным. Центр предложил найти и подготовить радистов на месте. Но где их взять?

После долгих раздумий и поисков Шандор остановил выбор на молодой, двадцатидвухлетней девушке — Маргарите Болли, дочери итальянского эмигранта, который лет десять назад переселился из Рима в Швейцарию. Итальянский антифашист относился в равной мере враждебно к Муссолини и к Гитлеру. В Базеле он занимал скромную должность служащего торговой фирмы, жил спокойно и тихо, а в душе испытывал угрызение совести, что оказался в стороне от борьбы с фашизмом.

Сначала повели разговоры с отцом. Он охотно помог бы людям, которые борются с нацизмом. Но чем он может быть полезен? Вот, может быть, его дочь — Маргарита… Она разделяет взгляды отца.

Болли-старший сам вызвался поговорить с дочерью. Маргарита без раздумий согласилась.

Она была хороша собой. Смуглая кожа, лучистые глаза, длинные ресницы, упругая походка привлекали внимание окружающих. Качество не особенно подходящее для подпольщицы — хорошо бы найти кого понезаметнее…

Тренировать девушку начал радист Джим. Он приезжал из Лозанны в Базель и сделался завсегдатаем в доме семейства Болли. Поначалу все шло хорошо, в Базель переправили даже новый передатчик, который за это время собрал Хаммель. Теперь в распоряжении группы Радо было три портативных радиостанции.

Пока Маргариту не допускали к самостоятельным передачам. Она изучала азбуку Морзе, день и ночь стучала на телеграфном ключе и делала успехи в новом для нее деле. Радист Джим был доволен своей ученицей.

Иногда Маргариту использовали как курьера. Она передавала Джиму материал от Пюнтера. Теперь девушку называли Розой. Иногда она встречалась с Шандором или Еленой Радо, выступавшими под именами Альберт и Мария, получала от них запечатанные безымянные конверты и передавала все тому же Джиму. Встречи обычно происходили на улицах, в скверах, на маленьких швейцарских станциях. Где жили Альберт и Мария, Роза не знала. В таких поездках и встречах для нее было много романтики. Работа ее увлекала.

Но отец, который сам вовлек дочь в нелегальную работу, все с большей тревогой подумывал о грозящей ей опасности. Он боялся за судьбу семьи, ему стали мерещиться полицейские налеты, аресты и всякие другие беды. Отцу казалось, что дочь Маргарита бравирует опасностью, и попросил перенести передатчик в другое место. Однажды Маргарита вспылила и заявила отцу, что скорее сама уедет из дома, чем прекратит работу, которую отец сам же ей предложил.

Маргарита Болли действительно покинула Базель. Для нее нашли маленькую квартирку в Женеве на улице Анри Мюссар, куда она и переселилась, прихватив с собой передатчик. В доме, где поселилась Роза, она выдавала себя за студентку филологического факультета. К лету сорок второго года новая радистка вполне освоила профессию. Она могла самостоятельно и без ошибок передавать радиограммы, быстро находила в эфире позывные Центра, записывала на слух группы цифр, предназначенные для Радо. В его нелегальной группе Роза стала четвертой радисткой.

Но странное дело, чем глубже входила Роза в курс нелегальных повседневных дел, тем большую неудовлетворенность она ощущала. Розе казалось, что она может сделать куда больше! Ее начинали тяготить и однообразие ночных передач, и скука, одолевавшая днем, когда, отоспавшись, Роза не знала, куда себя деть. Конечно, она никак не проявляла своей неудовлетворенности. Ее работа не вызывала нареканий — исправно выполняла любое задание, была осторожна и сдержанна.

О настроениях радистки Шандор не знал. Настороженность и ощущение тревоги вызвало другое обстоятельство. Однажды, это было ранней весной сорок второго года, к Радо явился человек, назвавшийся Ивом Рамо. Это был Эвальд Цвейг — старый знакомый Радо. Цвейг родился и жил в Германии. В 1933 году бежал во Францию. Шандор вспомнил, что когда-то, еще работая в агентстве «Инпресс», он знал журналиста по фамилии Цвейг, который сотрудничал в бульварных парижских газетах, отличался профессиональной нечистоплотностью и специализировался на всевозможных сенсационно-скандальных темах.

Конечно, дело было не в самом Цвейге. Шандор не сомневался, что Рамо провокатор. Напрашивался вывод — гестаповская агентура интересуется Шандором Радо и его картографической фирмой. Рамо-Аспирант исчез, но ощущение тревоги осталось. Между тем немецкие станции радиоперехвата действительно засекли передатчики, работавшие в Швейцарии.

Гейдрих, занимавший пост протектора Чехословакии, одновременно управлял секретной службой имперского управления безопасности и поручил своему помощнику Гейнцу Паннвицу разобраться, что за радиостанции объявились в нейтральной Швейцарии. Паннвиц выезжал в приграничные районы, во главе пеленгационного отряда колесил по немецким дорогам вдоль швейцарской границы и определил, что на той стороне работают три нелегальные станции — две в районе Женевы, одна в Лозанне. Но открыто проникнуть в Швейцарию пеленгационный отряд не мог.

Паннвиц доложил Гейдриху о поездке.

— Ну вот, — раздраженно пробормотал Гейдрих, — Красная тройка… Поручите это дело нашей агентуре в Швейцарии. Пусть криминальный советник Гиринг доложит мне лично… Надо выбить эти козыри из рук противника.

Но Гиринг не смог доложить Гейдриху. Через несколько дней под Прагой Гейдрих был убит группой чешских парашютистов, прилетевших из Лондона. Паннвиц вылетел в Прагу расследовать дело о смерти Гейдриха. «Красная тройка», как стали называть в гестапо неизвестные радиостанции, продолжала выходить в эфир.

Подготовку к ликвидации радиосети противника в нейтральной Швейцарии поручили теперь Герману Ханслеру, секретному агенту гестапо, который официально работал в германском консульстве в Женеве. Вот тогда и появился на сцене провокатор Рамо-Аспирант, срочно переброшенный в Женеву…

О своих опасениях Шандор сообщил в Центр. Но работа продолжалась. Трое радистов едва управлялись.

В подпольной работе нет мелочей. Разведчики, как саперы, постоянно бродят словно по минному полю: неосторожное движение ведет к катастрофе. Неприметные детали — бугорок на дороге, проволока, торчащая из земли, заломленная ветка, помятая трава на луговине — всюду подстерегают минера, ослабившего хоть на секунду свое внимание. Неосторожно коснулся, неосторожно шагнул, наступил — грянет взрыв…

Отто Пюнтер рассказал как-то Шандору, что в Люцерне живет немецкий эмигрант, обладающий связями в высших сферах нацистской Германии. Этот человек ненавидит фашизм. Было бы неплохо привлечь его к работе, Тейлор иногда пользуется его информацией, но очень неохотно говорит о нем, даже не называет его фамилии.

Шандора заинтересовал рассказ Пюнтера. Но его настораживала опасность дезинформации. Может быть, гестаповские агенты затевают сложную игру? Все это требовало проверки и уточнения. Условились, что Радо и Пюнтер встретятся с Тейлором и вместе обсудят, что делать.

Радо доверял своим помощникам, но тем не менее ни Пакбо, ни Тейлор до сих пор ничего не знали о руководителе нелегальной группы, даже не имели представления, где он живет, как его зовут. Для большинства подпольщиков он оставался Альбертом.

Встречу назначили на воскресенье после обеда, на берегу озера. С Пюнтером Шандор встретился несколько раньше, и они сидели на прогретых солнцем камнях.

— В таком случае, — сказал Шандор, — будем называть человека из Люцерна — Люци… Вы уверены в нем?

— Как в самом себе!.. Я еще не встречал человека, который бы так яростно ненавидел нацизм. Мне кажется, его тяготит то, что он не может проявлять своих настроений в конкретных делах.

— И он знает, кто вы? Чем занимаетесь?

— Может быть, догадывается… Но, разумеется, не подозревает, что мы связаны с Красной Армией.

Тейлор поднялся и неторопливой походкой человека, совершающего послеобеденный моцион, начал спускаться по каменистой тропе к прозрачно-синей воде.

Когда Тейлор ушел, Радо сказал Пюнтеру:

— У меня к вам еще один разговор, Отто… Возьмите на себя шифровку наших радиограмм. Хотя бы часть. Это отнимает у нас уйму времени, и мы не успеваем снабжать радистов зашифрованными депешами. Центр согласен.

— Если нужно, конечно! Передайте, что я благодарен за оказанное мне доверие…

— В таком случае при следующей встрече я передам вам шифр, ключ и скажу, как им пользоваться. Это не такое уж сложное дело, — сказал Шандор.

В конце недели Тейлор позвонил своему приятелю и пригласил приехать к нему пообедать.

— Хочу просто повидать вас, — неопределенно сказал Тейлор. — Давно не видел, хочется поболтать…

Люци пообещал приехать в субботу и в условленное время появился в квартире Тейлора.

Рудольф Рёсслер, владелец небольшого информационного агентства, был человеком ординарной внешности — худощавый, с близорукими глазами, в круглых роговых очках. Большой его рот постоянно кривился в саркастической улыбке, а широкие залысины над висками делали огромным его лоб. Казалось, что он занимает большую часть лица. Говорил Рудольф неторопливо, словно обдумывая каждое слово.

Помятый пиджак, мешковато сидевший на его тщедушной фигуре, и небрежно повязанный галстук показывали, что их владелец безразлично относился к своей внешности.

За обедом говорили на отвлеченные темы. Тейлор расспрашивал о работе агентства Рёсслера, которое, как он знал, влачило жалкое существование.

Когда перешли в курительную комнату и расположились за кофейным столиком, Рёсслер вдруг спросил:

— Скажите-ка прямо, Христиан, зачем вы пригласили меня на этот обед? Разговаривать о пустопорожних вещах, о затруднениях в работе моего издательства? Вряд ли это вас интересует… Вероятно, у вас есть другая тема для разговора. Вы что, не решаетесь се затронуть?

Тейлор громко рассмеялся.

— Да, вас не проведешь! — воскликнул он. — Вы, как берлинская гадалка Анна Краус, умеете читать мысли на расстоянии… Да, я хотел бы поговорить по одному делу, но не знаю, с какого конца начать.

— А по поводу фрау Краус не говорите, — сказал Рёсслер. — Всем теперь приходится заниматься чтением чужих мыслей… Когда-то я хорошо знал ее покойного мужа… О ее способностях можно сказать так: информация — мать интуиции… Так о чем же вы хотели говорить со мной? Вижу, дипломата из вас не получается…

— Я знаю, что вы умеете молчать, — начал Тейлор, — и потому спокоен, что разговор этот останется между нами. Известно — у вас старые счеты с Гитлером, но я не понимаю, почему вы, антифашист Рудольф Рёсслер, остаетесь в стороне от активной борьбы?.. Это первый вопрос, на который я хочу услышать ответ.

Рёсслер бросил на собеседника негодующий взгляд.

— Почему вы думаете, что я ничего не предпринимаю? — возразил он. — Вам же известно, что я использую свои берлинские связи, чтобы информировать швейцарский генеральный штаб о положении в Германии… Не считайте меня самонадеянным, но сейчас я самый осведомленный человек в Швейцарии… Ко мне стекается информация, на основе которой я делаю анализ, даю прогнозы военных событий в Европе… Моя интуиция пока не обманывала меня…

— Верю, — возразил Тейлор. — Но какое отношение это имеет к борьбе с фашизмом?

— То есть как?! — недоумевающе воскликнул Рёсслер. — Я могу на память сказать, где расположена любая немецкая дивизия, будь то Восточный фронт, Франция или сама Германия… Это постоянно сидит у меня вот здесь! — Рёсслер кончиками пальцев постучал по своему лбу. — И после этого вы говорите, что я ничего не делаю для борьбы с фашизмом! Моя информация поступает из надежных источников.

— И все же, — сказал Тейлор, — вы ничего не делаете для того, чтобы помогать борьбе с нацистской Германией… Подождите, подождите, — Тейлор жестом остановил привставшего в кресле собеседника, — дайте договорить… Всю информацию вы передаете швейцарскому генеральному штабу, это верно. Делаете анализы, строите прогнозы. Но зачем? Швейцария — страна нейтральная, она не воюет с Германией, и вся ваша информация мертвым грузом оседает в сейфах швейцарского генерального штаба… Я знаю, вы ненавидите фашизм, который заставил вас покинуть родину, растерять друзей, из которых, вероятно, многие пали или томятся в концлагерях… Но вашей информацией не пользуются те, кто действительно борется с гитлеризмом на полях войны. Разве вы не согласны с этим?!

Христиан Шнейдер, в подполье — Тейлор, давно знал Рёсслера, еще в догитлеровские времена. Знал о нем больше, чем кто другой, и все же — почти ничего. Сведения Тейлора о нем ограничивались некоторыми биографическими данными. Ему сорок пять лет, родился в маленьком древнем баварском городке в семье чиновника лесного ведомства. В первую мировую войну подростком вступил добровольцем в кайзеровскую армию. Ура-патриотический подъем захватил круги немецкой интеллигенции, коснулся и молодого Рёсслера. Но вскоре пришло отрезвление. Рудольф порвал с армией. После войны пробовал силы в журналистике, увлекался театром, редактировал литературный журнал в Мюнхене… К тому времени и относится его знакомство с Тейлором.

После прихода Гитлера к власти Рёсслер покинул Германию. Тейлор потерял его из виду. И вот через несколько лет — новая встреча в Швейцарии… Он остался все тем же нетерпимым противником Гитлера. Таким же нетерпимым остался и Тейлор. Восстановилась их дружба. Но Рёсслер, его старый приятель, всегда чего-то недоговаривал. Уверял, что главное для него — работа в агентстве печати «Вита нова», которым он руководил. Бюллетень, вокруг которого группировались немецкие эмигранты, выходил в Люцерне. В нем печатали статьи, обзоры антинацистского направления. Многие статьи для бюллетеней выходили из-под пера самого Рёсслера. Он печатал их под разными псевдонимами.

Тейлор знал, что издательство не приносило доходов Рёсслеру, во всяком случае оно не могло служить источником существования. Часто он выплачивал гонорары сотрудникам из собственного кармана, ходил в долгах и жил более чем скромно. Тейлор и сам не раз ссужал ему деньги, не надеясь получить их обратно. Как-то раз Рёсслер признался Тейлору, что его издательство держится главным образом на добровольных взносах друзей-антифашистов, в том числе живущих в Германии.

Затем, под большим секретом, Рёсслер признался, что он сотрудничает в швейцарском генеральном штабе. Это помогает ему получать дополнительный материал для своего агентства. Работает он консультантом, и вся информация из Германии проходит через его руки.

Одного нельзя было понять: какими путями и от кого поступают к Рёсслеру тайные сообщения. Курьерская связь исключена. Скорее всего, информация поступает к нему по радио. Но откуда, как? Может быть, через узел связи того же вермахта? Это только предположение, но Тейлор не исключал такой возможности. В таком случае шифровки, предназначенные для Рёсслера, затерявшись среди тысяч военных радиограмм, могли поступать по назначению… Не потому ли Рёсслер так ревностно хранит свои тайны…

Тейлор подробно, почти стенографически изложил Шандору содержание разговора с Люци. Его настоящего имени он не назвал, обошел молчанием все, что касалось самого Рёсслера, — кто он, чем занимается, откуда получает информацию.

Оба с нетерпением ждали ответа Люци.

Через неделю он сам позвонил Тейлору.

— Я согласен, — послышался его глуховатый, словно простуженный голос. — Мое агентство в вашем распоряжении. Условия прежние…

Рёсслер повесил трубку.

В очередной сеанс связи с Москвой доложили Центру о согласии Люци сотрудничать с группой, сообщили о его условии — он отказывается раскрыть источники, которыми будет пользоваться. Полковник Беликов мучительно раздумывал над возникшей проблемой, перебирал возникавшие варианты.

Григорий Беликов работал в советской разведке еще в те годы, когда Центром руководил «Старик» — Ян Карлович Берзин, его Григорий считал своим учителем. Вспомнились его напутствия перед отъездом на зарубежную работу. По своей привычке Ян Карлович расхаживал по тесному кабинету, останавливался перед собеседником и, ударяя кулаком в раскрытую ладонь, говорил:

«В нашем деле главное — объективный анализ… Не медлите и не торопитесь. Понимаете меня? Советуйтесь! Мы не можем, не должны ошибаться… Центр поможет вам. На то мы и «мозговой центр». Но прежде всего прикидывайте сами — как быть, что делать. Счастливого вам пути!»

А теперь Григорий Беликов сам работал в «мозговом центре», сам был обязан анализировать, руководить, готовить решения, направлять действия «сторожевых застав».

Со своими мыслями и предложениями пошел к Директору. Прикидывали и так и эдак. А если это хитрая игра противника, направленная на дезинформацию? И все же пришли к единому мнению — согласиться, привлечь к работе неизвестного Люци. И, конечно, тщательно перепроверять его донесения по другим источникам.

Директор сказал:

— Мы не должны забывать о сложной политической обстановке в нацистской Германии… Против Гитлера выступают не только демократические элементы, но и представители других слоев населения, несогласных с гитлеровским режимом. Эту ситуацию нужно использовать.

Полковник Беликов передал запрос для Люци: сообщить дислокацию резервных немецких дивизий с указанием их номеров и наименований гарнизонов, в которых расположены резервы вермахта.

Шандор понял — Директор намерен проверить достоверность сообщений Люци.

Через три дня Тейлор передал подробный ответ Люци. Он перечислял резервные немецкие дивизии в тылу Восточного фронта. Сообщение начиналось словами: «Получено через Вертера…» Были и другие псевдонимы: Ольга, Тедди, Анна, Фернанд… Каждый из них означал германские учреждения, откуда поступала информация.

Люци начал передавать информацию. Выполняя указания Центра, Шандор никогда не встречался с ним лично.

После второй мировой войны глава стратегической разведки Соединенных Штатов в Европе Аллен Даллес, работавший многие годы в Швейцарии, писал об этом так:

«Советские люди использовали фантастический источник, находящийся в Швейцарии, по имени Рудольф Рёсслер, который имел псевдоним Люци. С помощью источников, которые до сих пор не удалось раскрыть, Рёсслеру удавалось получать в Швейцарии сведения, которыми располагало высшее немецкое командование в Берлине, с непрерывной регулярностью, часто менее чем через двадцать четыре часа после того, как принимались ежедневные решения по вопросам Восточного фронта…»

3

В конце октября 1942 года более ста американских транспортных кораблей, общим водоизмещением около миллиона регистровых тонн, покинули восточное побережье Соединенных Штатов и поплыли через океан в Европу. На военных транспортах плыли тридцать семь тысяч американских солдат, предназначенных для высадки в Северной Африке. Из Часапикского залива корабли отправляли ночью, чтобы сохранить в тайне задуманную операцию. Но сделать это было трудно: в просторах океана транспорты растянулись на сотню миль. Их сопровождали суда военно-морского флота — двести вымпелов — все, что удалось собрать для конвоя морского десанта.

Через несколько дней из Шотландии к берегам Северной Африки ушла другая армада, перевозившая войска — семьдесят две тысячи человек, тоже вооруженных и снабженных всем необходимым для десанта. Как все это сохранить в тайне?!

И все же произошло невероятное — германская разведка не обнаружила кораблей противника, при всем том, что во главе имперской разведки стоял такой опытный человек, как адмирал Канарис…

Утром восьмого ноября десантные войска начали высадку в Касабланке, Оране, Алжире. Французские части, расположенные в Северной Африке, почти не оказывали сопротивления и вскоре перешли на сторону союзных войск. Северная Африка для германо-итальянского командования была потеряна.

Гитлер был в ярости. Абвер и имперское управление безопасности допустили непростительный промах, прозевав вторжение десанта противника. Наверстывая упущенное, Гитлер приказал немедленно оккупировать территорию «свободной зоны». Иначе противник точно так же сможет вторгнуться в Южную Францию…

В течение суток все было закончено: южное побережье, всю территорию «свободной зоны» заняли германские войска. Становился все более жестким оккупационный режим в европейских странах, ранее захваченных Гитлером. Все это еще больше осложняло работу подпольщиков. Команды гестапо рыскали всюду.

Становилось очевидным, что прибывшая из Берлина гестаповская команда напала на след подпольной организации и пытается заманить людей в расставленную ловушку. Анри Дюрер дал распоряжение своим людям не появляться в конторе созданной ими фирмы по торговле колониальными товарами. Там бывала только одна Сюзан да некоторые сотрудники, не имевшие отношения к организации.

В конторе стали появляться подозрительные клиенты в штатском с отличной военной выправкой. Одни выспрашивали — может ли фирма поставить партию цейлонского чая? Сюзан была подготовлена к ответу. «Господа, — разъясняла она, — всюду идет война, и мы уже давно не получаем чай с Цейлона…» Другие вдруг просили добыть им электроды для электросварки, интересовались какими-то станками, путаясь, для чего нужно такое оборудование. Белобрысый субъект с бегающими глазами спросил, нельзя ли повидать коммерческого директора. Сюзан ответила — сегодня никого нет. Но посетитель не уходил, топтался на месте, заглядывал в окно, из которого открывался вид на бульвар.

Обстановка накалялась, и теперь Дюреру приходилось самому чаще бывать в Амстердаме. Однажды хмурым ноябрьским днем он встретился с Граммом. Они прохаживались по набережным реки Амстель.

— Грин арестован, — сказал Анри, — Нужно всем немедленно покинуть город. Тебе тоже…

— Но я же говорил, сначала должен заехать к Лоте, — возразил Грамм. — Она еще в клинике.

Друзья знали, что у Граммов большая радость — родилась дочка! Лота была в клинике в нескольких часах езды от Амстердама. Питер хотел во что бы то ни стало повидать жену и ребенка.

— Не надо этого делать, — убежденно сказал Дюрер. — Через неделю она приедет к тебе в Швейцарию. Документы готовы.

— Не беспокойся, все будет в порядке… О том, что Лота в больнице, никто не знает.

— А Грин?

— Грин знает, он единственный человек…

— В том-то и дело, — перебил его Дюрер. — С гестапо не шутят. Повторяю, ты немедленно должен уехать.

— А ты? — спросил Грамм.

— Уеду, как только закончу дела… Через несколько дней… Перед твоим отъездом встретимся еще раз.

Они все чаще поглядывали в сторону моста, откуда должен был появиться Викто́р. С ним Дюрер назначил встречу несколько позже… Оба, не сговариваясь, взглянули на часы. До прихода Викто́ра оставалось минуты три. Точно в срок Викто́р вышел на набережную.

Он держался спокойно, но тревогу выдавали его глаза, Викто́р принес тяжелую весть: арестовали его сестру Валентину.

Анри сказал Викто́ру то же, что и Питеру Грамму:

— Надо немедленно исчезать.

— Мне это не нужно, — возразил Викто́р. — Для себя я решил: если арестуют, покончу самоубийством.

Нервы Дюрера были напряжены. Он вспылил.

— Вы вправе распоряжаться собственной жизнью, Викто́р, но не следует забывать, что борьба продолжается. Мы остаемся солдатами, товарищ Викто́р. Солдатами! Так вот, с точки зрения солдатских законов… За собой в могилу надо тянуть как можно больше врагов.

Викто́р удивленно взглянул на Анри и вдруг широко улыбнулся:

— Я никогда не предполагал, что, выслушивая нотации, можно получать удовольствие, если при этом тебя называют товарищем! Это же великолепно, черт побери!

Напряжение спало, и Дюрер заговорил спокойно:

— Помните, Викто́р, вы повторили слова генерала Штумпа: «С Гитлером или без него, но с англичанами против Советской России»… Помните? Так вот, уж если дело дойдет до гестапо, надо действовать, как на фронте — биться до последнего, умереть так, чтобы с тобой погибло как можно больше врагов. И еще — принимать на себя то, что знает противник, чего нельзя отрицать.

— Можете на меня рассчитывать, — сказал Грамм.

— И на меня! — воскликнул Викто́р. — Вы не представляете, сколько лет я мечтал о России… И сейчас будто приблизился к своему отечеству… За это спасибо вам. Извините мой патетический тон.

— А теперь давайте расходиться, — завершил разговор Анри. — Тебя, Питер, прошу найти возможность любыми путями передать в Центр сообщение о последних событиях… Я остался без связи.

— Это что — SOS? — усмехнулся Грамм.

— Нет — это сигнал того, что мы продолжаем стоять на посту…

Они разошлись. Дюрер пошел к мосту, Викто́р и Питер — в другую сторону. Снова заговорили об исчезновении Милды, делали всевозможные предположения, но ответа не было.

История ее ареста стала известна через много лет.

Донесения шли в Центр. Радисты абвера перехватывали их, записывали и нерасшифрованными складывали в архив. Некоторые донесения удалось расшифровать только через много месяцев. В одной из депеш, поддавшейся расшифровке, упоминалось германское консульство в Амстердаме. На сотрудника ссылались как на источник информации.

В депеше говорилось о бомбардировке союзной авиацией одного из городов Тюрингии. Англичане передали, что их налет причинил большие разрушения военным предприятиям города. Расшифрованная радиограмма опровергала британское сообщение. Налет причинил лишь незначительный ущерб. При этом ссылались на консульского работника, побывавшего в Тюрингии. Стали выяснять, кто из сотрудников ездил в то время из Амстердама в Тюрингию. Единственным таким человеком оказалась Милда, за ней установили слежку…

Аресты следовали один за другим. В тот день, когда Викто́р и Питер, простившись с Дюрером, шли по бульвару, в контору фирмы ворвались гестаповцы из команды Гиринга. Дверь им открыла Сюзан и лицом к лицу столкнулась с белобрысым посетителем, заходившим на днях в контору. Сейчас он был в эсэсовском мундире и руководил обыском. В конторе переворошили все папки с коммерческими делами, перерыли образцы товаров фирмы и ничего не нашли. У Сюзан спрашивали, где главный. Она ничего не знала… Ее арестовали. Сюзан стояла перед окном, глядела рассеянно на бульвар. Был пасмурный осенний день, моросил дождь, похожий на туман. Влажные, потемневшие ветви тускло блестели внизу.

Лицо Сюзан было спокойно, оно ничем не выдавало охватившего ее волнения. Но вот на противоположной стороне бульвара увидела знакомую фигуру. Шли двое… Питер раскрыл зонт, рядом с ним — незнакомый чернобородый человек с поднятым воротником… Сюзан показалось, что они направляются в контору. Захолонуло сердце…

Вероятно, слишком порывисты были движения Сюзан, когда она с излишней торопливостью сняла с подоконника лампу под зеленым абажуром и поставила ее на стол. Лампа на подоконнике служила сигналом, что все в порядке, опасности нет…

Белобрысый гестаповец обратил внимание на порывистые движения арестованной.

— Поставьте на место лампу! — крикнул он и сам перенес лампу обратно на подоконник.

Сюзан застыла, окаменела. Усилием воли отвела глаза от двух пешеходов, шагавших по мокрому асфальту. Белобрысый отошел к столу, рылся в ее бумагах… Она распахнула окно и с криком бросилась вниз, предупреждая товарищей об опасности, спасая их ценой собственной жизни…

ГЛАВА ВТОРАЯ

«ЭВРИКА!»

1

Вторая мировая война перешагнула свое пятилетие. Был на исходе 1943 год.

В происходящей борьбе уже намечался определенный перевес в сторону союзных антигитлеровских армий, но война продолжалась с неослабевающим накалом и противоборствующие стороны напрягали все силы для достижения решающего стратегического успеха. Войну выигрывает тот, кто побеждает в последней битве… На сухопутных фронтах, на морях и в воздухе каждый род оружия занимал строго отведенное ему место — пехота, артиллерия, танковые войска, морские, военные корабли… И не было здесь ни первых и ни последних в параллелограмме сил, слагающих военный успех.

Разведка вкрапливалась всюду, стремясь раскрыть замыслы, планы врага. Это была война без линии фронта, война незримая, происходившая в глубокой тайне. Разведчики-противники, будто в непроницаемом мраке, ходили с завязанными глазами, порой рядом, не подозревая присутствия один другого. А методы тайной войны были различны у каждой стороны: самоотверженность и героизм сталкивались с подлостью, преданность с жаждой наживы, строгий расчет с авантюризмом… Все зависело от того, в чьих руках находилось это оружие.

Примером, раскрывающим методы нацистской разведки, может служить операция «Цицерон», получившая название по кличке одного из главных ее участников.

Все началось с малого, вовсе неприметного эпизода.

Британский посол в Анкаре Хью Нэтчбулл-Хьюгессен, дипломат старой английской школы, принял к себе на службу нового камердинера Эльяса Базну. Лакей как лакей — молчаливый, услужливый, простоватого вида турок, ранее служивший в других посольствах и зарекомендовавший себя исполнительным кавасом. В Турции кавасами назывались привратники, сторожа, водители машин, лакеи, повара, камердинеры — люди, которые сделали своей профессией службу в иностранных посольствах или у знатных иностранцев, поселившихся в Стамбуле или в других городах Анатолийского полуострова.

Эльяс Базна, человек средних лет, был невысокого роста, широкий в плечах, с большим лбом, который казался еще огромней от образовавшихся с ранних лет залысин. Маленькие черные усы придавали ему фатоватый вид, скрывая постоянную заискивающую улыбку.

Шли годы, а Эльяс все оставался кавасом… Кавас! Самый ничтожный, что ни на есть последний человек — никто и ничто… Мысль об этом иссушала его душу, но где-то в глубине сознания маячила надежда на удачу.

Однажды, тогда он работал кавасом у советника германского посольства Енке, Эльяс привез в деревню свою фотографию — лежит на роскошной тахте, в костюме, с раскрытым иллюстрированным журналом в руках… Родители и соседи ахали, передавали фотографию из рук в руки.

Снимок этот Эльяс сделал сам с помощью самоснимателя, когда хозяина не было дома.

Но можно было обмануть родителей, втереть очки соседям, а себя-то не обмануть…

Эльяс отличался удивительным, каким-то обезьяньим бескорыстным любопытством к чужой жизни. Всюду совал нос — подглядывал, подслушивал: будь то разговор супругов или забытая на столе посольская бумага. До всего ему было дело…

И однажды его осенило. «А что, если стать шпионом!»

Собственно говоря, мысль о шпионаже родилась в голове каваса совсем не случайно. Уже в первые дни камердинерской службы у посла Великобритании Эльяс обратил внимание на одну деталь: каждый вечер секретарша посла, педантичная мисс Люси, приносила в его кабинет два плоских ящичка — черного и красного цвета. В них хранились секретные бумаги. Сэр Хью до глубокой ночи просиживал над ними в тиши кабинета. Прочитанные шифрограммы складывались в красный ящик и хранились в сейфе секретарши посла. В черный ящик попадали наиболее важные секретные бумаги.

Нэтчбулл-Хьюгессен страдал тяжелой бессонницей. Камердинер должен был каждый вечер класть на ночной столик таблетку снотворного, ставить стакан воды, готовить ванну.

Обо всем этом раздумывал кавас Базна, решив сделаться великим шпионом. Надо сделать слепок ключей посла, которые он часто оставляет в спальне, затем приспособить аппарат для фотографирования документов. Но прежде всего договориться с каким-либо посольством, на которое станет работать.

Может быть, германское посольство — оно находится совсем рядом. А главное, там есть знакомый советник Енке, у которого он раньше работал…

Сложнее добыть слепок от ключей посольского сейфа.

Приобрести штатив для фотографирования было проще простого. Сэр Хью обычно перед сном принимал ванну, этим обстоятельством и воспользовался его камердинер. Пока посол плескался в ванне, Эльяс проник в спальню, взял ключи, лежавшие на столике, и сделал слепок.

Выждав удобный вечер, когда посол и его жена были в отъезде, он проник в спальню, открыл сейф, извлек из черной плоской коробки пачку документов, сунул их под полу пиджака и заперся в своей каморке. Эльяс понятия не имел, какой важности документы оказались в его руках. Он видел лишь лиловые штампы на бумагах. «Совершенно секретно!» «Шифром посла!»

Эльяс укладывал под аппаратом очередной документ, нажимал на спуск… фотографировал и считал: тридцать четыре… тридцать пять… тридцать шесть… Тридцать шесть снимков! Перезарядив аппарат, он продолжал считать и фотографировать — всего две кассеты по тридцать шесть кадров!

Камердинер привел все в порядок, убрал аппарат и отнес документы в личный сейф британского посла. Он прикидывал — сколько можно получить за кассеты. Главное — не продешевить!

Вскоре Эльяс побывал в германском посольстве. Ему открыл дверь незнакомый кавас, который, вероятно, сменил его самого на должности камердинера, провел в гостиную и пошел докладывать хозяину. В гостиной за минувшие полгода ничего не изменилось. Он выключил люстру, оставив только настольную лампу, задернул шторы на окнах и уселся в кресло, расположившись так, чтобы лицо его оставалось в тени. Вскоре появился советник Енке в сопровождении супруги — родной сестры немецкого министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа. Эльяс учитывал и это обстоятельство в расчете на успех своего предприятия.

— Очень рад! — воскликнул Енке, здороваясь с бывшим своим камердинером. — Какими судьбами? Где вы теперь?

— У его превосходительства сэра Нэтчбулл-Хьюгессена, — солидно ответил Эльяс.

— Что же вас сюда привело?

Кавас произнес заранее отрепетированную фразу:

— Турция и Германия всегда были друзьями…

— Ну а конкретнее? — спросил Енке.

Эльяс сразу перешел к делу:

— У меня есть возможность фотографировать секретные английские документы. Для начала хочу предложить две пленки. Семьдесят два снимка.

— Что же вы хотите взамен?

— Пока — десять тысяч фунтов за кассету, — выдохнул Эльяс Базна. — Если документы вас заинтересуют, кассета будет стоить пятнадцать тысяч… Только в твердой валюте. Германские марки меня не интересуют.

— Да вы с ума сошли!

— Как хотите… Такие пленки у меня оторвут с руками в любом посольстве… Всякому дорог свой ягненок. — В разговоре Базна любил пользоваться турецкими пословицами, поговорками.

— Пока это гусь в мешке, — в тон Эльясу ответил пословицей Енке. — Сначала надо знать, что это за документы.

— Согласен… Поэтому я и предлагаю пока умеренную цену. Свяжитесь с Берлином. Я могу подождать и позвоню в назначенное время.

— Может быть, лучше поговорить с Мойзишем, — вступила в разговор фрау Енке.

— Это верно, — согласился советник. — Посидите, я приглашу его к нам…

Бывший камердинер семьи Енков знал торгового атташе Леопольда Мойзиша. Впрочем, какой он атташе — разведчик из управления имперской безопасности, оберштурмбаннфюрер, подчиняется непосредственно Риббентропу… Предложение Эльяса — это по его части.

Через несколько минут советник Енке вернулся в сопровождении смуглого человека с настороженными глазами. Супруги Енке покинули гостиную, оставив каваса наедине с Мойзишем.

— Вам рассказали о моем предложении? — спросил Эльяс Базна.

— О чем это? — прикинулся непонимающим Мойзиш.

Кавас все повторил. Мойзиш молча слушал. Но когда Эльяс назвал баснословную сумму вознаграждения, немецкий резидент рассмеялся.

— Вы в своем уме?! — повторил он фразу Енке. — Откуда у нас такие деньги. Мы же не печатаем английские фунты стерлингов… К тому же надо еще знать, что за документы.

Эльяс повторил — готов подождать. Через три дня он позвонит, назовет себя Пьером.

— Приду, если будут деньги, — прощаясь, сказал Эльяс Базна. — Без денег и на кладбище не отвезут…

О кладбище сказал просто так — из пословицы слова не выкинешь. Внутри у каваса все пело — двадцать тысяч фунтов! Неделю назад о таких деньгах он не мог и мечтать!

Деловая встреча произошла в назначенный день. Мойзиш ждал. Пропустил в кабинет, запер дверь.

— Покажите пленку.

— Покажите деньги, — ответил Эльяс.

Они стояли рядом, не доверяя друг другу.

Мойзиш открыл сейф и достал деньги, несколько тугих пачек, перевязанных бечевкой. Он стоял спиной к Эльясу Базне. Вдруг Мойзиш резко повернулся к нему лицом. Резидент боялся Эльяса. Это успокоило каваса.

— Здесь двадцать тысяч фунтов, — сказал Мойзиш и снова запер сейф. — Но сначала я должен проявить пленку и посмотреть.

Эльяс протянул кассеты резиденту. Нескончаемо долго тянулись полчаса! Наконец Мойзиш вернулся. Он широко улыбался. Совсем другим тоном спросил:

— Хотите виски?

— Сначала деньги…

Резидент снова открыл стальную дверцу сейфа и выложил на стол пачки денег. На каждой цифра — две тысячи. Эльяс пересчитал пачки. Все правильно. Рассовал деньги по карманам. Налил виски, разбавил содовой водой. Пальцы его дрожали. Выпил залпом и попрощался. Торг состоялся.

Много позже, уже после войны, бывший германский посол в Турции барон фон Папен писал в своих мемуарах:

«Достаточно было одного взгляда на эти документы, чтобы сказать, что передо мной фотографии телеграмм английского министерства иностранных дел своему послу в Анкаре. Форма изложения, содержание их не оставляли никакого сомнения в подлинности документов».

Следующая встреча Эльяса с Мойзишем произошла в посольской машине в центре Анкары, все еще многолюдной, несмотря на поздний час. Эльяс юркнул в «опель-адмирал» и уселся на заднем сиденье.

— Пленка с вами? — спросил Мойзиш.

— А деньги?

— Здесь тридцать тысяч, — Мойзиш кивнул на пакет, лежавший на переднем сиденье.

— Почему такая маленькая пачка? — насторожился Эльяс.

— Купюры по пятьсот фунтов, — ответил Мойзиш.

Кавас протянул кассеты и забрал деньги.

— Когда вы решили работать на нас? — спросил немецкий резидент.

— Два года назад, — соврал Базна.

— В Берлине не верят, что один человек может сделать столько снимков.

— Помощники — мои руки, — усмехнулся кавас.

— Вам нужен бы настоящий помощник. Мы можем его подыскать.

«Эге! — подумал кавас. — Сначала помощник, потом — меня в сторону! Не выйдет!»

Вслух он сказал:

— У нас говорят: на одном канате два плясуна не танцуют.

— Как хотите… Мы дадим вам другое имя. Об Эльясе Базне никто не должен знать.

— Какое же?

— Назовем Цицерон.

— А кто это? — не понял кавас.

— Цицерон был консулом, — неопределенно ответил Мойзиш.

Базна снова не понял, откуда ему было знать древние имена, но имя понравилось: Цицерон — звучит.

— А почему вы на нас работаете? — снова спросил Мойзиш.

— Нужны деньги.

— Только?! — Мойзиш глянул на своего спутника. Он ждал другого ответа.

— Если говорить серьезно — ненавижу англичан, — соврал Эльяс. — Они убили моего отца.

— Это дело другое. Но неужели секретные документы так ненадежно хранятся в английском посольстве?

— Конечно, они на полу не валяются… Приходится рисковать.

В общем, Мойзиш был доволен своим новым агентом.

Вальтер фон Шелленберг распорядился выплачивать новому агенту любые деньги.

Каждая встреча с Мойзишем приносила кавасу все новые тысячи фунтов. Еще хорошо, что Мойзиш расплачивался с ним крупными, пятисотфунтовыми банкнотами…

В документах, которые Цицерон так аккуратно поставлял германскому посольству, все чаще повторялось какое-то таинственное слово «Оверлорд».

В одной из радиограмм, выкраденных камердинером из сейфа британского посла, было сказано:

«Если Турция вступит в войну на нашей стороне, освободятся десантные суда, столь необходимые для операции «Оверлорд»… В этот период Красная Армия должна сковать немцев на Восточном фронте, а западные державы сделают это в Италии. Если бы турки избрали этот момент для вмешательства, победа была бы обеспечена».

В другом письме, доставленном дипкурьером из Лондона в Анкару, глухо упоминалось о Тегеране, Касабланке… И снова — «Оверлорд», «Оверлорд», «Оверлорд»… И еще кодированное наименование «Эврика».

В ведомстве Вальтера фон Шелленберга, которое занималось иностранной разведкой, накапливались все новые сведения о каком-то событии, связанном с Тегераном, «Оверлордом», «Эврикой»… Постепенно обстановка прояснялась. Начало этому положила информация, поступившая от Цицерона. Сложный ребус, над которым ломали голову сотрудники главного имперского управления безопасности в Берлине, был решен.

2

Тегеран… Два года назад — в августе сорок первого года — советские и английские войска вступили в Иран, находившийся под влиянием фашистской Германии. Именно через иранскую территорию Гитлер планировал совершить бросок своих войск в Индию, завершить глобальное покорение мира.

В коммюнике, опубликованном в Москве и Лондоне на другой день после вступления союзных войск в Иран, говорилось о мотивах этой совместной акции:

«За последнее время, и особенно с начала вероломного нападения на СССР гитлеровской Германии, враждебная СССР и Ирану деятельность фашистско-германских заговорщицких групп на территории Ирана приняла угрожающий характер… Германские агенты всячески стараются вызвать в Иране беспорядки и смуту, нарушить мирную жизнь иранского народа, восстановить Иран против СССР, вовлечь его в войну с Советским Союзом. Агенты германского фашизма… в настоящее время дошли до крайних пределов в своей подрывной работе по организации диверсионных и террористических групп для переброски в Советский Азербайджан, а прежде всего в главный советский нефтяной район — Баку, и в Советский Туркменистан, с одной стороны, и по подготовке военного переворота в Иране — с другой».

В коммюнике перечислялись конкретные имена нацистских разведчиков и диверсантов, готовивших переворот в Иране и захват его территории.

Нацистская разведывательная служба потерпела в Иране поражение. Гитлер пришел в бешенство, когда узнал о провале тайной германской сети в Иране, грозил снять головы виновникам допущенных просчетов.

А виновников не было… Ведомству Шелленберга так и не удалось выяснить, как советская разведка смогла узнать даже имена главных агентов, работавших в Тегеране.

И вот снова — Тегеран, связанные с ним таинственные слова «Оверлорд», «Эврика»… Безвестный кавас, личный камердинер британского посла в Анкаре, помог раскрыть загадочный смысл этих слов.

Разгромленную сеть немецкой разведки в какой-то мере удалось восстановить. Теперь перед диверсантами стояли другие задачи. По иранским дорогам от Персидского залива в Советское Закавказье шли потоки грузов — вооружение, боеприпасы, продовольствие, военная техника для Советского Союза. Следовало дезорганизовать или хотя бы временно приостановить снабжение. Этим и занималась немецкая секретная агентура. Но теперь перед диверсантами возникли другие задачи. Фон Шелленберг направил резиденту в Тегеран запрос: что происходит в городе, как ведут себя сотрудники иностранных посольств, прежде всего — американцы, русские, англичане.

Вскоре пришел ответ — в посольствах необычное оживление, появились новые лица, здания посольств приводят в порядок, не исключена возможность какой-то встречи представителей держав — противников рейха.

Донесение из Тегерана подтверждало сообщения, полученные через Цицерона.

— Так это же встреча «Большой тройки»!.. — воскликнул фон Шелленберг, прочитав доставленную ему шифровку. — Сначала Касабланка, теперь Тегеран… Даю голову на отсеченье, что это так! Вот мы и накроем их всех троих! Игра стоит свеч!.. Пригласите ко мне Скорцени…

После второй мировой войны была опубликована переписка Сталина, Рузвельта и Черчилля, которые входили в «Большую тройку» руководителей союзных держав. Из переписки стали известны подробности о подготовке Тегеранской конференции.

Еще весной 1943 года американский президент Рузвельт направил в Москву с особой миссией бывшего посла в Советском Союзе мистера Дэвиса. Рузвельт доверял своему посланцу больше, нежели любой тщательно зашифрованной радиограмме, которую мог перехватить противник. Человек преклонного возраста, мистер Дэвис направился в длительное и тяжелое путешествие в Европу, полыхавшую в огне войны, с единственной целью — передать письмо американского президента Сталину.

«Уважаемый господин Сталин, — писал президент, — направляю Вам это личное письмо с моим старым другом Джозефом Э. Дэвисом. Оно касается лишь одного вопроса, о котором, по-моему, нам легче переговорить через нашего общего друга. Господин Литвинов является другим единственным лицом, с которым я говорил на этот счет.

Я хочу избежать трудностей, которые связаны как с конференциями с большим количеством участников, так и с медлительностью дипломатических переговоров».

Рузвельт хотел лично встретиться со Сталиным, чтобы с глазу на глаз обсудить проблемы завершающего этапа мировой войны. Сохраняя секретность, Рузвельт предлагал встретиться в одной из отдаленных точек земного шара — на берегах Берингова пролива. Можно было выбрать и другое место, к примеру Исландию, но «было бы трудно в этом случае, говоря откровенно, не пригласить одновременно Премьер-Министра Черчилля». А президент намерен был разговаривать наедине…

Встреча в Беринговом проливе не состоялась. Сталин не мог покинуть Москву. Рузвельту он ответил:

«Не зная, как будут развиваться события на советско-германском фронте, я не смогу уехать из Москвы в течение этого месяца. Поэтому предложил бы устроить нашу встречу в июле или в августе».

Затем возник вопрос о встрече в Архангельске, в Астрахани, обсуждались поездки в Фербенкс на Аляске, в Багдад, в Каир… Наконец решили, что самым подходящим местом для встречи «тройки» будет столица Ирана.

«Личное и строго секретное послание от Премьер-министра Уинстона Черчилля Маршалу Сталину (получено 27 сентября 1943 г.)

Я обдумывал нашу встречу глав правительств в Тегеране. Должны быть проведены надежные подготовительные мероприятия для обеспечения безопасности в этом до некоторой степени слабо контролируемом районе…

Я предлагаю также, чтобы во всей будущей переписке по этому вопросу мы пользовались выражением «Каир-3» вместо Тегерана, который должен быть похоронен, а также, что условным обозначением для этой операции должно стать слово «Эврика», являющееся, как я полагаю, древнегреческим».

Свое послание Черчилль направил в Москву тоже специальным курьером. Требовалось сохранить абсолютную тайну предстоящей встречи.

«Личное и секретное послание от Премьера И. В. Сталина Премьер-Министру У. Черчиллю:

У меня нет возражений против тех отвлекающих приготовлений, которые Вы намерены провести в Каире. Что же касается Вашего предложения бросить британскую и русскую бригады в подходящий район «Каир-3» за несколько дней до нашей встречи в этом городе, то я нахожу это мероприятие нецелесообразным, так как оно может вызвать ненужный шум и демаскировку».

Но окончательное место встречи «Большой тройки» еще не определили. Рузвельт написал Сталину:

«С большим сожалением должен сообщить Вам, что я не смогу отправиться в Тегеран… Однако можно сделать одно последнее практическое предложение. Давайте отправимся все втроем в Басру, где для нас может быть отличная охрана…»

В конце концов «Большая тройка» договорилась о месте встречи именно в Тегеране.

«Я считаю, что встреча нас троих имеет величайшее значение не только для наших народов сегодня, но и для обеспечения будущим поколениям мира во всем мире», — писал Рузвельт.

Казалось бы, для безопасности участников конференции, для сохранения тайны Тегерана сделали все возможное. И вот — на тебе! — руководитель иностранной разведки и контрразведки Вальтер фон Шелленберг получил информацию о предстоящей встрече «Большой тройки». А началось все с Цицерона.

Главный диверсант рейха Отто Скорцени, занимавшийся «операцией «Ульм» — подготовкой диверсий на Советском Урале, отложил все дела и переключился на выполнение нового задания.

В иранских делах Скорцени не был новичком. В минувшем году он готовил диверсии на горных трассах Ирана. Но над диверсантами словно навис злой рок: взорвать тоннели не удалось, провалилось и восстание горных племен на юге страны. Это восстание, как и предполагавшийся взрыв тоннелей, должно было нарушить военные перевозки в Советский Союз. Скорцени был уверен, что восстание не состоялось только потому, что англичане заплатили мятежным шейхам гораздо больше того, что предлагали немцы. Теперь это следовало учесть.

— Не надо жалеть денег, — сказал Шелленберг, заканчивая разговор с Отто Скорцени. — Расплачивайтесь щедро английскими фунтами.

Прежде всего для подкрепления действующей сети надо было перебросить в Иран новую диверсионную группу. Отправляли ее из Крыма с прифронтового аэродрома. Скорцени сам полетел в Севастополь, чтобы проводить группу. Отдал приказ — немедленно после высадки десанта радировать о приземлении.

Стояла ясная, холодная ночь. Скорцени продрог даже в своей меховой куртке. Было тихо, только далеко с севера доносились приглушенные расстоянием взрывы. В темноте ночи они, словно сполохи отдаленной грозы, озаряли край горизонта. Там был фронт. Далеко же шагнули русские!

Прождав до рассвета, Скорцени уехал, так и не дождавшись радиограммы. Только на другой день получил он огорчающее известие — в момент приземления десант был окружен и уничтожен противником… Новая неудача! Злой рок!

Примерно за две недели до неудачи, постигшей Отто Скорцени, руководитель одного учреждения пригласил к себе офицера и предупредил, что он должен подготовиться к срочной и ответственной командировке. Куда — не сказал.

— С заданием ознакомитесь перед отлетом… Будьте в готовности номер раз… Постоянно сообщайте дежурному, где вы находитесь.

Прошло еще несколько дней, и генерал снова пригласил офицера.

— Познакомьтесь с этими документами, — сказал он, доставая из сейфа папку с предупреждающей надписью: «Совершенно секретно!»

В папке хранилось несколько радиограмм и справок с такими же лиловыми штампами. Это были последние донесения из разных мест, но по одному и тому же вопросу.

«Сведения о подготовке покушения на участников «Большой тройки» подтверждаются. Источник надежный. Диверсию возглавляет известный диверсант Скорцени. Руководство германской разведки придает большое значение подготовляемой операции».

В последней радиограмме было сказано:

«Задание выполнено. Десант противника ликвидирован. На нашей стороне потерь нет. Обстановка остается напряженной».

Другие документы излагали историю вопроса, оценивалась обстановка, давался анализ происходивших событий. Здесь же — личное дело одного из сотрудников, выполнявшего задание в глубоком тылу противника. На первой странице дела было написано:

«Николай Васильевич Грачев. Партизанский отряд «Победители». Здесь же в скобках поясняющая запись — псевдоним для отряда.

Чуть ниже на той же странице другое имя, другая фамилия:

Пауль Вильгельм Зиберт, лейтенант 230-го пехотного полка 76-й пехотной дивизии германских вооруженных сил.

Сын лесничего в имении князя Шлобиттена (Восточная Пруссия).

Отец — Эрнст Зиберт, погиб в 1915 году на фронте. Мать — Хилда, урожденная Кюннерт, умерла несколько лет назад — перед войной.

До поступления в военное училище Пауль Зиберт служил в том же имении помощником управляющего.

Участник похода во Францию, с начала боевых действий — на Восточном фронте. Награжден двумя орденами «Железный крест» за военные отличия.

После ранения: уполномоченный «Виртшафтскоммандо» — хозяйственного управления вермахта по использованию материальных ресурсов оккупированных областей России…

И снова в скобках — псевдоним.

Здесь же две фотографии, подклеенные рядом: на первой лицо молодого человека, снятого в полупрофиль без головного убора. Правильные черты лица, точно высеченные из мрамора. Ни единой морщинки. Высокий лоб, сосредоточенные глаза, густые брови, сходящиеся над переносицей, крупные губы, густые волосы, зачесанные назад…

На другом снимке вроде то же лицо, как будто тот же человек, но в форме немецкого офицера. Удивительно, как одежда меняет внешность… Суконный китель, узкие погоны, на груди эмблема нацистской армии — орел, распростерший крылья над свастикой. На голове мягкая, тоже суконная «мюце», похожая на пилотку, надвинутая до бровей… А выражение лица совершенно иное — самонадеянное, холодное. Нижняя губа чуть-чуть, самую малость, презрительно выдается вперед… Типичное лицо офицера германского вермахта.

Еще одна фамилия:

Кузнецов Николай Иванович — другая, уже настоящая биография, пометки о прохождении службы.

Родился в деревне Зырянка Свердловской области в семье крестьянина-середняка 27 июля 1911 года… Беспартийный, в комсомоле с 1928 года… Образование: Тюменский сельскохозяйственный, затем лесной техникум… Свердловский заочный индустриальный институт… Трудовой стаж: лесоустроитель земельного управления, Уралмашзавод — бюро технического контроля…

Обычная биография юноши тридцатых годов… Не совсем обычным было другое — знание языков: «отлично владеет немецким, знает польский, украинский…»

Кузнецова призвали в парашютно-десантные войска, внимание привлекло знание им немецкого языка. Перевели в специальную часть, держали в резерве. А Николай Кузнецов бомбардировал руководство просьбами дать ему настоящее дело. Последний рапорт сохранился в личном деле. Тот самый, по которому было поручено одному полковнику побеседовать с нетерпеливым просителем.

«Я, как всякий советский человек, — писал он, — в момент, когда решается вопрос о существовании нашего государства и нас самих, горю желанием принести пользу моей Родине. Бесконечное ожидание (почти год!) при сознании того, что я, безусловно, имею в себе силы и способности принести существенную пользу моей Родине, страшно угнетает меня. Как русский человек, я имею право требовать дать мне возможность принести пользу моему Отечеству в борьбе против злейшего врага. Дальнейшее пребывание в бездействии я считаю преступным перед моей совестью и Родиной.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что очень вероятна возможность моей гибели при выполнении заданий разведки, но смело пойду в тыл врага, так как сознание правоты нашего дела вселяет в меня великую силу и уверенность в конечной победе. Это сознание даст мне силу и уверенность выполнить мой долг перед родиной до конца.

Прошу довести до сведения руководства этот рапорт».

Как понятны были эти настроения полковнику.

Беседа с Кузнецовым происходила как раз в то самое время, когда Григорий Николаевич сам рвался на фронт, писал рапорт, говорил с Директором и получил категорический отказ… Но теперь ему самому предстоял разговор, в котором следовало убедить Кузнецова набраться терпения.

Разговаривали по-немецки, и Беликов был поражен чистотой произношения, отсутствием малейшего акцента, легкостью, с которой Кузнецов объяснялся на чужом языке.

— Откуда вы так хорошо знаете немецкий? — спросил он. — Это ваш родной язык?

— Да нет… Занимаюсь с детства. Сначала в школе, была у нас учительница-немка, потом на Уралмашзаводе работало много немецких инженеров, говорили на разных диалектах…

У Кузнецова был, несомненно, врожденный лингвистический талант.

— Учтите, в нашей работе, — сказал Беликов, — знание языка еще далеко не все… Надо знать быт немецкого офицера, его характер, манеру поведения, знать тысячи мелочей, войти в его образ. Для этого нужно время. Теперь все будет зависеть от вас…

Тогда предварительно было уже решено — внедрять лейтенанта Зиберта в немецкую армию.

Беликов доложил свое мнение Директору. Подготовка разведчика продолжалась. На задание его перебросили через несколько месяцев. В личном деле об этом сделана запись:

«Николай Грачев переброшен с группой в тыл противника в район города Ровно 25 августа 1942 года. Десантирование с самолета прошло нормально. Находится в распоряжении Медведева — командира партизанского отряда «Победители». Подтверждение получено».

И вот первые донесения, хранящиеся в личном деле…

«По Вашему заданию место расположения новой ставки Гитлера на Украине установлено. Находится в районе Винницы, два километра западнее села Коло-Михайловка… Кодовое наименование ставки «Вервольф»… Охраной руководит генерал войск СС Роттенхубер, подчиненный непосредственно Гиммлеру…»

«Начальник людвигпольского гестапо каратель Вебер ликвидирован…»

«В район Курска с начала лета текущего сорок третьего года предстоит большое немецкое наступление… Создана новая группа армий, в которую предположительно входят до тридцати танковых и мотомеханизированных дивизий. Продолжается переброска войск из Западной Европы. Командующим армейской группой назначен генерал-фельдмаршал Манштейн. Для удара под Курском немецкая промышленность форсированно изготовляет новые тяжелые танки «Тигр» и «Пантера». Их техническая характеристика…»

Здесь среди донесений было распоряжение, касающееся Зиберта. Как обычно, наиболее секретные указания написаны от руки:

«Лейтенант Зиберт может примелькаться противнику. Следует «присвоить» ему новое звание. Подготовить и направить надежные документы о присвоении ему звания обер-лейтенанта…»

Григорий Беликов перелистывал все новые донесения, искал упоминания фамилии штурмбаннфюрера фон Ортеля, на которого Директор просил обратить особое внимание.

Первоначально разведчик сообщил как бы мимоходом:

«В городе появился штурмбаннфюрер фон Ортель с непонятными функциями. Держится независимо, свободно говорит по-русски. Перед войной два года провел в Москве…»

«Состоялось случайное знакомство с фон Ортелем… Вероятно, птица высокого полета. Нашей агентурой установлено, что он имеет прямую связь с главным управлением имперской безопасности в Берлине. Имеет право лично связываться по телефону с руководителем гестапо Мюллером и начальником отдела заграничной разведки фон Шелленбергом…»

«Передаю словесный портрет фон Ортеля: высокий, подтянутый, как человек, постоянно занимающийся спортом. Темные, поредевшие волосы зачесывает на косой пробор. Тщательно следит за своей внешностью. Всегда безукоризненно одет. Четко очерченные брови, настороженные светлые прищуренные глаза, несколько удлиненный овал лица…»

«Фон Ортель предложил мне перейти к нему работать… О содержании работы не говорит… Наш сотрудник, проникший в гестапо, передает: фон Ортель перебросил на нашу территорию диверсантов с задачей совершить покушение на двух немецких генералов, находящихся в советском плену, руководящих организацией «Свободная Германия». Один из них — Зейдлиц. Фамилия второго не установлена…»

«Фон Ортель срочно покидает Ровно. Куда — неизвестно. Своей сотруднице, связанной с нами, сказал: «Когда вернусь, привезу в подарок персидский ковер». Можно предполагать, что выезд Ортеля связан с Ближним Востоком. Это может быть Иран либо другая страна. Перед отъездом несколько раз говорил по телефону с Вальтером фон Шелленбергом».

Вот эта, последняя шифровка имела прямое отношение к Тегерану.

В отряд Медведева советские газеты приходили редко — от случая к случаю. Только в конце декабря Николай Кузнецов прочитал сообщение о пресс-конференции Рузвельта, которую он провел после возвращения из Тегерана. Там было сказано:

«Лондон, 17 декабря (ТАСС). По сообщению вашингтонского корреспондента агентства Рейтер, президент Рузвельт на пресс-конференции сообщил, что он остановился в русском посольстве в Тегеране, а не в американском, потому что Сталину стало известно о германском заговоре.

Маршал Сталин, добавил Рузвельт, сообщил, что, возможно, будет организован заговор на жизнь всех участников конференции. Он просил президента Рузвельта остановиться в советском посольстве, с тем чтобы избежать необходимости поездок по городу… Президент заявил, что вокруг Тегерана находились, возможно, сотни германских шпионов. Для немцев было бы довольно выгодным делом, добавил Рузвельт, если бы они могли разделаться с маршалом Сталиным, Черчиллем и со мной в то время, как мы проезжали бы по улицам Тегерана».

Прошло еще некоторое время, когда Николаю Кузнецову удалось встретиться с девушкой, говорившей ему о персидских коврах, обещанных Ортелем после возвращения из таинственной командировки. Это было в партизанском отряде, расположившемся неподалеку от города Ровно.

— Читай! — весело сказал он. — Впрочем, нет… Такую газету нельзя выпускать из рук, тем более — выносить из отряда.

Кузнецов вслух прочитал корреспонденцию из Лондона, свернул газету, сунул в карман и воскликнул:

— Вот тебе и персидский ковер!.. Значит, мы с тобой недаром служим… Не напрасно послали нас под Ровно…

Девушку звали Майя Микота… Она работала машинисткой в ровенском отделении гестапо… Числилась осведомительницей под номером семнадцать у штурмбаннфюрера фон Ортеля.

— Ясно, товарищ генерал! — сказал полковник, закрывая папку.

— А мне не ясно, — возразил Директор. — Не ясно!.. Откуда противник мог узнать об «Эврике»? Подготовка проходила на самом высоком уровне… Вы полетите с группой… — Генерал назвал фамилию, знакомую Беликову по его работе. — Поступите в его распоряжение… Илье передайте, мы довольны его работой, представляем к правительственной награде. Встречайтесь только с глазу на глаз. Передайте ему… — Генерал дал последние напутствия, инструкции, пожелал счастливого пути. Посмотрел на часы.

— Самолет уходит через час с четвертью… Машина у проходной… Еще раз желаю успеха!

В последних днях ноября члены «Большой тройки» — Сталин, Рузвельт и Черчилль — собрались в Тегеране. Сталин прилетел из Москвы, когда его партнеры по конференции уже расположились в своих посольствах. Группа обеспечения прибыла несколько раньше.

Сталин сразу же стал настоятельно предлагать Рузвельту поселиться в советском посольстве. Он объяснил, что подготовку к конференции не удалось провести в абсолютной тайне. Слухи о ней каким-то образом просочились в германскую разведку. Необходимо усилить меры безопасности.

Руководитель американской секретной службы Майк Рейли, ответственный за безопасность президента, разделял эту точку зрения. В Тегеране среди беженцев, нахлынувших из Европы, могут быть десятки гитлеровских агентов. Советские коллеги Майка Рейли уже информировали его об аресте нескольких агентов, подготовлявших покушение на жизнь «Большой тройки». Короче, необходимо сократить разъезды по городу, усилить меры безопасности.

Но Рузвельт вдруг заупрямился. Вероятно, здесь было дело в престиже президента. Он говорил, что уже отказался от подобного же предложения Черчилля, который считал, что Рузвельту следует поселиться в британском посольстве… Общими усилиями Рузвельта все же убедили переселиться в советское посольство. Президенту отвели особняк, в котором и проходили заседания «Большой тройки».

В продолжение четырех дней главы союзных держав доверительно обсуждали проблемы завершающего этапа большой войны, говорили об «Оверлорде» — открытии второго фронта на Западе, о послевоенной организации мира, о судьбах побежденной нацистской Германии, о единстве целей во всех этих вопросах.

Тегеранская встреча, которая была первой встречей руководителей трех великих держав, подтвердила несостоятельность нацистских расчетов на раскол антигитлеровской коалиции.

У каждого участника были свои взгляды, в речах отражались особенности их характеров, но цель была едина — победить врага.

Открывая конференцию, Рузвельт сказал:

«Я хочу заверить членов нашей новой семьи, собравшихся за этим столом настоящей конференции, в том, что мы собрались здесь с единой целью, с целью выиграть войну…

Мы не намерены опубликовать ничего из того, что будет здесь говориться, но мы будем обращаться друг к другу, как друзья, откровенно и открыто».

Когда речь зашла об «Оверлорде» — об открытии второго фронта, Сталин произнес только одно слово:

— Когда?

А Черчилль на завершающем заседании конференции, когда возник вопрос о совместной декларации, предложил:

«Нужно, чтобы коммюнике было кратким и таинственным…»

У каждого был свой характер…

В совместной декларации руководители трех союзных держав

«пришли к полному согласию относительно масштабов и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга.

Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха».

За этими решительными, недоговоренными и таинственными фразами стояли планы конкретных совместных действий.

На заседаниях конференции, пожалуй, чаще всего употреблялось слово «Оверлорд». «Большая тройка» окончательно согласовала срок открытия второго фронта — первое мая 1944 года. Чтобы обеспечить высадку союзных войск во Франции, советская делегация обязалась к этому времени организовать большое наступление против немцев в нескольких местах и приковать нацистские дивизии на Восточном фронте.

Это было главным и наиболее секретным решением конференции в Тегеране.

А гитлеровских диверсантов, готовивших покушение на «Большую тройку», обезвредили советские бойцы невидимого фронта.

3

Цицерон был теперь в фаворе… Шпион века!.. О нем распространяли легенды, шушукались в абвере, в ведомстве Шелленберга, в министерстве иностранных дел, в ставке Гитлера, в генеральном штабе… Но никто, кроме ограниченного круга лиц, не знал, кто скрывается под этим именем. Под именем древнеримского политика Марка Тулия Цицерона, жившего две тысячи лет назад.

О нем говорили разное — крупный английский дипломат, который имеет доступ к секретным документам, сотрудник британского посольства за границей, ловкий шифровальщик, завербованный немецкой разведкой… Неясные слухи достигли Лондона, насторожили британскую службу безопасности. Утечку информации подтвердил и старейший английский разведчик Александр Паттерсон, работавший в немецком генеральном штабе еще в первую мировую войну, но и он не мог раскрыть, кто такой Цицерон.

Для профилактики проверили, как хранят в посольствах секретные документы, личные сейфы послов решили снабдить электрической сигнализацией. Но слухи оставались слухами. Цицерон был неуловим.

Для своего агента немцы не жалели денег. А кавас Базна повторял турецкую пословицу: «Дружба дружбой, а за сыр плати…» За полгода своей работы Базна передал германской разведке около четырехсот секретнейших документов и получил за это триста тысяч английских фунтов — более миллиона долларов…

Германский посол в Турции фон Папен после войны писал в своих мемуарах:

«Информация Цицерона была весьма ценной по двум причинам. Резюме решений, принятых на Тегеранской конференции, были направлены английскому послу. Это раскрыло намерения союзников, касающиеся политического статута Германии после ее поражения, и показало нам, каковы были разногласия между ними. Но еще большая важность его информации состояла, прежде всего, в том, что он предоставил в наше распоряжение точные сведения об оперативных планах противника».

«Оверлорд» — сроки высадки англо-американских экспедиционных войск на севере Франции — все стало известно германской разведке за несколько месяцев до открытия второго фронта…

Беда для каваса Базны пришла нежданно-негаданно… То, чего не мог добиться один из опытнейших британских разведчиков, внедрившийся в Германии в семнадцатилетнем возрасте, который стал майором гитлеровской армии, награжденным высшими немецкими орденами, все это сделала неприметная секретарша резидента Мойзиша из германского посольства в Анкаре. Она разоблачила Цицерона.

Елизабет Капп занималась тем, что принимала дипломатическую почту и передавала корреспонденцию своему шефу.

Британское и немецкое посольства, сосуществовавшие в Анкаре, словно бы обменивались любезностями. У британского посла работал немецкий агент Цицерон, у нацистского резидента Мойзиша была Елизабет Капп, завербованная английской разведкой…

Разбирая корреспонденцию, секретарша обратила внимание на непонятное ей слово «Цицерон», упоминавшееся в переписке. Она сообщила о Цицероне в английское посольство. Этого было достаточно. Эльясу Базне пришлось спешно ретироваться. Захватив чемодан со своими богатствами, он тут же исчез из Анкары.

Но самый тяжелый удар обрушился на посольского камердинера позже.

Закончив свою прибыльную работу, Базна решил купить в Стамбуле гостиницу, чтобы безбедно жить дальше, но, к ужасу своему, обнаружил, что почти все принадлежавшие ему английские фунты стерлингов — фальшивые… За его труд, за секретнейшие документы Вальтер фон Шелленберг расплачивался поддельными банкнотами, которые изготовляли фальшивомонетчики, привлеченные к работе в главном имперском управлении безопасности.

Кавас-неудачник после войны пытался сутяжничать, обращался в суд, писал жалобы Аденауэру, но это не помогло. «Шпион века», носивший громкую кличку Цицерон, занялся с горя садоводством, торговал гладиолусами и умер спустя много лет после войны в бедности… Даже всеведущая когорта репортеров узнала о его смерти только через несколько дней после похорон. На мюнхенском кладбище на могильной плите они прочитали надпись: «Эльяс Базна. 1904—1970 г.»…

4

Капитан Отто Скорцени проводил воскресенье в обществе старых приятелей. Они и затащили его в отель «Бристоль» пообедать, попросили метрдотеля устроить их в отдельной комнате. Вместе с капитаном Скорцени их было четверо. Собрались одни бранденбуржцы — бывшие сослуживцы по таинственному батальону «Бранденбург-800», давно развернувшемуся в дивизию особого назначения. Скорцени, человек могучего сложения, выше шести футов ростом, возвышался по крайней мере на полголовы над приятелями, хотя каждый из них в свое время проходил отбор в эсэсовские части, а туда, как известно, не берут низкорослых.

Смуглое лицо капитана было иссечено шрамами — следами дуэлей студенческих лет. Они придавали капитану выражение свирепости, которое не исчезало даже в то время, когда Скорцени смеялся.. Из-за этих шрамов он походил на воинственного, размалеванного красками дикаря.

За обедом болтали о пустяках и предавались воспоминаниям.

— Мы словно козыри, — смеясь воскликнул фон Фалькерзам, поднимая бокал, — с нас начинают ходить в первые дни войны. Выпьем за козырей!

Фалькерзам был известен как один из первых офицеров, награжденных рыцарским крестом за войну с Россией. С отрядом бранденбуржцев, переодетый в советскую форму, он накануне войны, проникнув в глубокий советский тыл, устраивал там диверсии. Их перебросили в запломбированных вагонах товарных составов под видом «технического оборудования». Эшелоны с грузами шли в Россию до последнего часа. Бранденбуржцам удалось добраться до Минска, когда началась война.

Рядом с Фалькерзамом сидел Шталь — участник истории с Глейвицкой радиостанцией. Третьим собеседником был Фихте, Эрих Фихте, только что возвратившийся из Крыма. Французскую кампанию он начинал на канале Альберта, переодетым в форму бельгийского пограничника. Они обманули тогда бельгийских солдат, потом перебили их и захватили мост, через который сразу же хлынули германские танки.

Каждый из сидевших бранденбуржцев мог бы многое рассказать. Конечно, если бы разрешалось рассказывать. Но выпитое вино здорово развязывало языки.

Эриха Фихте приятели называли счастливчиком. Шталь сказал про него: он родился даже не в сорочке, а в сапогах и в мундире ефрейтора с Железным крестом на груди… Сумел же Фихте выйти сухим из иранского дела, где люди кончали самоубийством. Фихте был сотрудником капитана Скорцени, а двое других продолжали служить в Бранденбургской дивизии и тяготились затянувшимся бездельем. Посмеиваясь, Фихте рассказывал, что произошло с ним на крымском аэродроме.

Скорцени перебил его:

— А знаете, как мы одурачили Маунбетена?

— Кого? — переспросил Шталь.

— Лорда Маунбетена. Не знаешь такого?.. Лорд Маунбетен занимается группами британских командос. Забрасывает их куда не лень. Организовал школу диверсантов в Шотландии. Мы заимствуем у него опыт и воруем из школы курсантов, как лиса таскает цыплят. Вот смотрите.

Скорцени вытащил из кармана какую-то штуковину, похожую на вечную ручку, нацелил ее в бутылку, стоявшую на столике у двери. Что-то щелкнуло, и бутылка разлетелась вдребезги. Выстрела в ресторанном шуме никто не услышал. Звук разбитого стекла был гораздо громче.

Приятели восторженно принялись разглядывать бесшумный однозарядный пистолет.

— Нам прислали его англичане. Как? Очень просто! Мы захватили несколько британских агентов, добыли ключи к шифрованным передачам и поддерживаем мнимую связь с Лондоном. Когда я узнал об этой игрушке, послал англичанам шифровку от имени «Трезора», был у них такой агент с собачьей кличкой. Просил срочно выслать бесшумный пистолет и еще кое-что. Через три дня англичане сбросили с самолета все, что у них просили. Они и не подозревали, что вместо «Трезора» посылку приняли мои ребята. Ловко?! — Скорцени расхохотался.

Фалькерзам нашел, что сейчас самое удобное время завести разговор, ради которого затеял со Шталем этот обед.

— Послушай, Отто, — подмигнув Фихте, сказал он, — помог бы ты нам выбраться из дыры, в которую мы попали. Возьми нас к себе. Ты знаешь, мы работать умеем.

— Вообще-то это идея. Но почему вам не сидится в полку? — спросил Скорцени.

Откликнулся Шталь:

— Полк «Бранденбург» теперь не то что раньше. Новые войны не начинаются. Вот и сидим без дела. Как ты знаешь, за сидение денег не платят и не дарят…

— Ладно! — Скорцени поднялся, допил бокал. — Пойду-ка позвоню в бюро, спрошу, нет ли чего нового. Вернусь, договорим, работы на всех хватит.

Скорцени вышел, вспомнив, что на службе никому не сказал, куда он уехал. Его охватило беспокойство, нараставшее, пока шел к телефону. Набрал торопливо номер. Так и есть! Секретарша взволнованно сказала, что капитана вот уже два часа разыскивают по всему Берлину. Несколько раз звонил Кальтенбруннер, потом Канарис. Капитана Скорцени ждут в главной ставке. Самолет в Темпельгофе. Пусть капитан немедленно туда едет. Слава богу, что капитан все же нашелся!..

Капитан на минуту забежал к приятелям.

— Я должен покинуть вас. Вызывают в ставку. Говорят, два часа уже рыщут… О работе поговорим, люди нужны. До свиданья!

Фихте сказал после его ухода:

— Про меня говорите — счастливчик. Вот кто счастливчик! Из ставки самолет присылают. Зачем бы это?

Несколько месяцев назад, еще весной, капитана Скорцени вызвал оберштурмбаннфюрер фон Шелленберг. Он по-прежнему возглавлял шестой, иностранный отдел службы имперской безопасности. Моложавый, с сухим аристократическим лицом, фон Шелленберг принял Скорцени весьма любезно.

— Ну что, капитан, надо работать! Иначе вы можете закиснуть, и вам нечем будет платить прачке… Для вас есть одно дело…

Фон Шелленберг пригласил капитана Скорцени к карте. Она висела на стене, прикрытая шторкой от посторонних взоров.

— Это карта Восточной России, — сказал фон Шелленберг, поднимая матерчатую шторку. — Здесь Урал, дальше Сибирь. Знаками отмечены военные предприятия, которые большевикам удалось эвакуировать на восток. Естественно, здесь отмечено только то, что мы знаем, но это далеко не все. И тем не менее даже на основе данных, которыми мы располагаем, приходится сделать один неутешительный вывод — русским удалось сохранить свой военно-экономический потенциал. Как это случилось — непостижимо. Но факт остается фактом. Чтобы выиграть войну, нам надо вывести заводы из строя. Уничтожить их на новом месте… Я подчеркиваю: чтобы выиграть войну на Востоке… Теперь идемте сюда.

Фон Шелленберг возвратился к столу, перелистал папку с надписью «Предприятие «Ульм» и протянул ее капитану.

— Детально вы познакомитесь с материалами после нашей беседы. Прочитайте только вот это место. Здесь сказано о планах промышленного строительства Советского Союза на Урале… Вы, кажется, инженер в прошлом?

— Да, я учился в Вене, — ответил Скорцени.

— Вам тем более должна быть понятна угроза, назревающая для нас в советском тылу. Существует какая-то нераскрытая тайна — откуда у большевиков берутся такие силы? Впрочем, мы, может быть, ее и не раскроем, но нам с вами надо уничтожить плоды их усилий. Копнуть, как муравейник палкой. Для этого создается специальная часть «Ораниенбург», которая должна поднять на воздух советские заводы. Работа не легкая, но я предлагаю вам за нее взяться — стать во главе «Ораниенбурга».

Скорцени погрузился с головой в новое дело. Его авантюристическая натура жаждала деятельности.

Начинать следовало с отбора и подготовки людей, а для этого требовалась специальная школа. Место выбрали под Ораниенбургом в Фридентале. Вокруг охотничьего замка как грибы стали расти бараки, службы, макеты заводов… Дел было много. Не так-то просто разместить и обучить целый батальон диверсантов. Отвлекала от работы и иранская операция. Скорцени начинал жалеть, что согласился на то и на другое.

Все же Скорцени удалось почти целиком заняться «предприятием «Ульм». Для заброски диверсантов в Советский Союз Скорцени предложил использовать не только немцев. Почему бы для этого не завербовать тех же русских, предположим власовцев. Можно завербовать и надежных французов среди бывших кагуляров. Подойдут и другие.

Филиал школы капитан Скорцени открыл в Голландии. Там не бросается в глаза разноликая, разноплеменная орава «миссионеров», как называл он курсантов диверсионной школы.

Из Голландии сподручней было черпать британский опыт. Там всегда был под руками нужный материал — английские агенты, пачками вылавливаемые то там, то здесь. Лорд Маунбетен, возглавлявший диверсионные отряды в Англии, и не предполагал, какую услугу оказывает он соединению «Ораниенбург». Подготовка «предприятия «Ульм», организации диверсий на советских заводах в Сибири, находилась в полном разгаре, когда капитана Скорцени неожиданно вызвали в главную ставку. Он ехал на аэродром, раздумывая, что бы это могло означать — плохо или хорошо. В Темпельгофе его встретил адъютант, тоже сбившийся с ног в поисках капитана.

В Восточной Пруссии приземлились на озере Летцен и сразу же пересели в машину. Она уже ждала капитана. Через несколько минут Скорцени вошел в подземный блиндаж с мощными бетонными потолками и стальными дверями. Здесь, в ставке Гитлера, расположенной среди озер и лесов Восточной Пруссии, капитана ждал Гиммлер.

Гиммлер недовольно взглянул на часы.

— Я вызывал вас с утра… Где вы были?.. Фюрер приказал поручить вам новое задание. К исполнению приступить немедленно…

5

То, что произошло с честолюбивым камердинером британского посла в Анкаре, алчным кавасом, которого главари фашистской разведки обвели вокруг пальца, — только крохотный штрих, отразивший методы нацистской секретной службы. В истории второй мировой войны эпизод со стремительным взлетом и таким же внезапным падением Цицерона мог бы и затеряться, если бы он не имел знаменательной предыстории…

На Нюрнбергском процессе была зафиксирована точная дата: 18 мая 1941 года у президента германского имперского банка Вальтера Функа состоялось закрытое совещание, на котором немецкие финансисты обсуждали вопрос об изготовлении фальшивых советских денег для распространения их в России. Было это за месяц с небольшим до нападения Гитлера на Советский Союз. Апостолы делового мира загодя готовили крапленые карты для большой игры. Председатель имперского банка становился главным фальшивомонетчиком, уголовным преступником.

Начальник гестапо Рейнгард Гейдрих пригласил к себе надежного сотрудника, старого нациста Науйокса, и поручил ему заняться этим деликатным делом.

Тайный убийца, опытный провокатор, связанный с преступным миром, был, конечно, весьма подходящим человеком для такого задания. В его послужном списке числились и политические убийства, и провокация в Глейвице, положившая начало нападения на Польшу. Науйокс командовал группой уголовников, одетых в польскую форму, которые напали на немецкую радиостанцию. За это обещали освобождение из тюрьмы. Уголовники осуществили провокацию, а после этого их всех уничтожили…

Гестаповец отобрал в тюрьмах известных граверов-фальшивомонетчиков, которые полгода трудились над изготовлением матриц для печатания фальшивых денег. Матрицы получились удачные — английские фунты стерлингов, французские франки выглядели совсем настоящими.

Для проверки готовых денег фальшивые кредитные билеты отправили через подставных лиц в швейцарский банк на экспертизу. Банковские специалисты признали их настоящими, но выпуск фальшивых денег для западных стран приостановили — близилось выполнение плана «Барбаросса» — нападения на Россию. Прежде всего требовались фальшивые рубли для России. Вот тогда и состоялось заседание в имперском банке под председательством его президента Вальтера Функа.

Позже выпуск фальшивых денег поручили управлению Вальтера фон Шелленберга, занимался этим особый экономический отдел, входивший в ведомство Шелленберга. Практические дела вел гауптштурмфюрер СС Бернгард Крюгер, именем которого и стала называться эта фальшивовалютная «операция Бернгард».

Недалеко от Берлина стоял уединенный замок Фриденталь, построенный в средневековом стиле. Во время войны у въезда в замок появилась табличка-вывеска: «Химико-графическое предприятие». Под такой «визитной карточкой» эсэсовец Крюгер и открыл свое заведение. Охраняли замок люди Отто Скорцени. Не было в фашистской Германии ни одной провокации, ни одной международной диверсии, к которой не имел бы касательства «человек со шрамом» австриец Скорцени.

В замке Фриденталь, расположенном вблизи страшного концлагеря Заксенхаузен, работали фальшивомонетчики, собранные со всей оккупированной нацистами Европы. Граверы, художники, литографы делали матрицы. Специальная бумажная фабрика поставляла бумагу. Здесь налаживали печатные станки, выверяя каждую мелочь. В сорок втором году в одном из блоков концлагеря Заксенхаузен оборудовали «монетный двор». Печатниками тоже были заключенные, работавшие под наблюдением опытных фальшивомонетчиков.

Блок № 18/19 напоминал гигантскую мышеловку или вольеру для зверей в зоопарке — плотная металлическая сетка из сталистой проволоки огораживала не только внутренний двор барака, но и нависала над его крышей. Здесь жили в бараке и работали на печатных машинах квалифицированные полиграфисты — сначала тридцать, затем полторы сотни смертников-заключенных. Степень секретности была такова, что узникам не дозволяли ни при каких обстоятельствах выходить с территории «монетного двора». Даже в медчасть. Больных уводили и расстреливали по пути в лазарет…

Первые фальшивые банкноты, главным образом английские фунты и американские доллары, изготовили в конце сорок второго года. Вскоре продукция «Химико-графического предприятия» наводнила многие страны мира — она появилась в Соединенных Штатах, в Англии, Южной Америке, Швейцарии, Турции… В нейтральные страны фальшивые банкноты в опломбированных брезентовых мешках направляли в адрес торговых атташе. В Турции таким атташе значился Леопольд Мойзиш. На территорию держав, воюющих с Германией, банкноты доставляли с помощью подставных лиц — через нейтральные государства или другими тайными путями.

Масштабы финансовой диверсии можно представить себе только в сравнениях. К примеру, за два последних года мировой войны нацистские фальшивомонетчики отпечатали почти сто тридцать пять миллионов английских фунтов стерлингов, а весь золотой запас, хранившийся в британских банках, был лишь на два миллиона больше.

Нечто похожее происходило и с фальшивыми американскими долларами — первая партия банкнотов, изготовленная «Химико-графическим предприятием», составила полмиллиарда долларов…

Такие вот ничего не стоящие деньги и всучили Цицерону под видом полноценной твердой валюты.

Фашистская диверсия напоминала о себе и после войны. Английскому эмиссионному банку пришлось изъять из обращения все десятифунтовые купюры.

А Вальтер фон Шелленберг, занимавшийся разведкой, диверсиями и контрразведкой за границей, написал в своих мемуарах:

«Если требовались особые расходы в валюте, я всегда имел доступ к имперскому министру экономики Функу… Мой предшественник не имел права расходовать свыше 100 тысяч марок, но мне удалось добиться того, чтобы производить расходы независимо от всякого лимита».

Специальным тайным финансовым агентам, маклерам выплачивали одну треть барышей, полученных при обмене фальшивой валюты. Экономический отдел имперского управления безопасности приобрел даже собственную парусную флотилию для транспортировки фальшивых денег в Северную Африку, где в это время находились англо-американские войска.

На доходы, поступавшие от «операции Бернгард», скупали золото, земельные участки, драгоценные камни, недвижимое имущество — промышленные предприятия, отели и прочие реальные ценности. Скупали во всех странах, вносили колоссальные суммы в иностранные банки на имя подставных лиц.

Мировая война близилась к концу. Теперь всем было ясно, что фашистская Германия повержена. Нацистские преступники, фальшивомонетчики, авантюристы лихорадочно торопились, ставили последние ставки в большой игре — а вдруг повезет! Даже в агонии уповали на будущее, рассчитывали отсидеться до того времени, когда союзники по антигитлеровской коалиции перессорятся, начнут воевать между собой. Тогда снова придет успех.

В южной части Европы, на стыке границ Австрии, Чехословакии, Баварии и Северной Италии, есть безлюдный район, именуемый Мертвыми горами. Унылый, словно лунный пейзаж. Тесные долины, окруженные непроходимыми скалистыми горами. Здесь, в труднодоступном районе Зальцкамергут, площадью всего в несколько десятков квадратных километров, решено было создать неприступную «Альпийскую крепость», с круговой обороной, мощными фортификациями, скрытыми ходами сообщений. Подготовка началась еще с осени сорок четвертого. Комендантом будущей крепости назначили Кальтенбруннера. Отто Скорцени (снова Скорцени!) занялся снабжением «Альпийской крепости» оружием, боеприпасами, продовольствием, рассчитывая на длительную, может быть многолетнюю, оборону. Он стал во главе специального охранного корпуса «Альпенланд». А прожженного авантюриста эсэсовца Швенда, занимавшегося сбытом фальшивых банкнотов, прочили на пост министра финансов, точнее — начфина крепости…

По узким горным проходам в «Альпийскую крепость» потянулись колонны грузовых машин. В этом последнем прибежище германского фашизма закладывали тайники с награбленными сокровищами. В соляных шахтах прятали секретные архивы, немецкие атомщики-ученые, не успевшие создать атомную бомбу, отгружали в «Альпийскую крепость» тяжелую воду, сырье для тайного оружия, чертежи, документы.

Не забыли прихватить с собой и «Химико-графическое предприятие» для печатания фальшивых денег. В феврале сорок пятого года из концлагеря Заксенхаузен вывезли тайный «монетный двор» с запасом специальной бумаги, неиспользованными банкнотами, печатными машинами, матрицами, специалистами-фальшивомонетчиками.

Несколько позже с этой техникой произошла большая накладка — перед самым концом войны тяжелогруженые машины застряли где-то в пути. Ящики с банкнотами, со станками, печатающими фальшивые деньги, пришлось затопить в глубоком высокогорном озере Топлицзее. Но тайна рейха все же всплыла не в переносном, а в буквальном смысле этого слова — через несколько лет фальшивые купюры поднялись на поверхность озера…

А секретные архивы нацистского государства обнаружили в замурованных штольнях соляных копей. Их доставили в Нюрнберг, и они легли в основу обвинений, предъявленных главным виновникам второй мировой войны.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ»

1

Беда не приходит одна… В группе Радо тоже не все было благополучно. Еще появление провокатора Аспиранта-Цвейга насторожило Центр — противник выходит на след швейцарских подпольщиков. Затем новое известие: арестован радист Хаммель. Шандор Радо извещал, что уликой против Хаммеля служит передатчик, обнаруженный у него на квартире. Правда, не тот, на котором они работали с Ольгой. Хаммель собирал новую рацию и не успел закончить. Радо не мог объяснить, откуда веет холодный ветер возможного провала. Григорий Беликов подготовил распоряжение: оборвать связи с семьей Хаммеля и подготовиться к переходу на нелегальное положение. Но Григорий знал, что значит перейти на нелегальное положение: порвать старые связи, псевдонимы, жилье, явочные квартиры, места расположения тайных радиостанций…

К счастью, тревога оказалась ложной… Через несколько дней радиста Хаммеля освободили. Главную улику удалось отвести — в аппарате, который собирал радист, не было ни наушников, ни телеграфного ключа. Он походил на осциллятор — высокочастотный медицинский аппарат, применяемый для облучения кварцевой лампой. Хаммель так и заявил в полиции на первом допросе — страдает невралгией, должен пройти курс облучения. Купить такой аппарат невозможно, а пользоваться услугами частного врача — не по карману…

Действующий передатчик, донесения Ольга успела убрать. Радиограммы бросила в печь, а передатчик отнесла в подвал и спрятала в тайнике. Успела это сделать, пока полицейские ломились в дверь…

Эдмона Хаммеля отпустили. Ну, а если это только игра, которую затеяли швейцарские полицейские? Вдруг за ними стоят агенты гестапо?

Но работа должна была продолжаться. Для радистов арендовали отдельный домик на шоссе Флориссан близ Женевы, рядом с большим старым парком. Эдмон Хаммель и его жена Ольга снова начали выходить в эфир.

Приходилось сознательно пренебрегать опасностью. Обстановка на фронте вновь обострилась. Гитлеровские войска подступали к Сталинграду, вышли к предгорьям Северного Кавказа, пал Майкоп. Казалось, вот-вот осуществятся планы германского командования — падет Сталинград, будет захвачен советский нефтяной центр в районе Грозного… И никто не знал, что в генеральном штабе Красной Армии готовится контрудар под Сталинградом. Центр непрестанно требовал ответа на новые и новые вопросы.

Еще в августе Радо передал в Центр:

«По сведениям из высших военных кругов, Гитлер поставил задачу взять Майкоп и Грозный в августе. Верховное командование вермахта надеется, что удастся восстановить центр нефтяной промышленности на Кавказе в течение полугода, даже при условии, если русские разрушат вышки при своем отступлении. Все крупные специалисты по нефти сидят в Берлине, ждут приказа о выезде на Северный Кавказ».

В начале ноября сорок второго года Радо передал информацию, полученную от Люци, которая снова исходила от Вертера, то есть из кругов германского верховного командования. В ней было сказано:

«Директору. От Люци, через Вертера. Немецкое командование уверено, что юго-восточнее Сталинграда со стороны калмыцких степей, на так называемых черных, пустынных и необитаемых землях, сосредоточение советских войск невозможно. Поэтому на правом фланге немецких войск, действующих под Сталинградом, позиции войск не защищены. Участок фронта считается второстепенным. Здесь расположены только малобоеспособные части четвертой румынской армии. Немецкие дивизии с этого участка отведены для более активных действий под Сталинградом. Дора».

Через несколько дней поступил запрос из Центра:

«Где находятся тыловые оборонительные позиции немцев на рубежах юго-западнее Сталинграда и вдоль Дона…»

Люци ответил и на эти вопросы. Советское командование принимало окончательное решение, определяло направление главных ударов для окружения немецкой армии под Сталинградом.

Конечно, сообщение требовало проверки и уточнения. Войсковая разведка, так же как и другие источники, подтвердила полученные донесения.

Девятнадцатого ноября советские войска начали контрнаступление. Левый фланг Сталинградского фронта наносил удар именно со стороны калмыцких степей, от озер Сарпа и Бармацак в пустынных и необитаемых землях…

После тяжелых четырехдневных боев окружение немецкой группировки под Сталинградом было завершено. А источники из Швейцарии продолжали информировать Центр о планах командующего шестой германской армией фон Паулюса. Вертер передавал, что фон Паулюс намерен вывести свои дивизии из Сталинграда, прорвать фронт окружения и соединиться с главными силами немецких войск, действовавших на Восточном фронте.

Позже стало известно, что Гитлер не разрешил Паулюсу осуществить предложенный им план. Началась битва за ликвидацию трехсоттысячной немецкой группировки, окруженной под Сталинградом.

Вскоре германские войска были отброшены от предгорий Северного Кавказа.

2

Работа группы Радо вызывала все большее беспокойство германской контрразведки. В руки дешифровщиков функ-абвера попал шифр, с помощью которого «Красная тройка» передавала в Москву оперативные донесения. Правда, из множества радиограмм, уходивших каждую ночь в эфир, удалось прочитать всего несколько десятков депеш. Оказалось, что разведчики пользовались особым ключом, секрет которого раскрыть не удавалось. На станции радиоперехвата в Кранце определили, что только за последний месяц из Женевы и Лозанны ушло по меньшей мере четыре сотни пространных радиограмм, исчисляемых тысячами и тысячами цифровых групп…

Но и то немногое, что удалось расшифровать, снова повергло в трепет руководителей немецкой контрразведки. Решили до поры до времени Гитлеру ничего не сообщать.

Вальтер фон Шелленберг взялся за дело сам. Иначе и ему не сносить головы… Придумав хитроумный план, он начал действовать обходными путями: договорился с командованием вооруженных сил о том, что войска генерала Дитла, стоящие вблизи швейцарской границы, проведут перегруппировку и сосредоточатся на исходных позициях, будто бы для удара по швейцарской армии. О тайном приказе знали очень немногие.

Германские приграничные войска пришли в движение, а к этому времени Шелленберг выразил желание встретиться для разговора с главнокомандующим швейцарской армией генералом Гизаном и его начальником разведывательной службы Роже Массоном. Свидание наметили на германской территории неподалеку от Берна.

Деревенскую гостиницу «Беренн», окруженную переодетыми гестаповцами из команды Гиринга, очистили от посторонних, выпроводив даже хозяина и его семью. За стойкой стоял коротконогий толстяк Берг, он же Хюгель, который подавал гостям пиво в тяжелых баварских кружках в оловянной оправе.

Потом Гизан, Шелленберг и Массон уединились в соседней комнате, плотно закрыли дверь, приказав никого к ним не пускать.

Вальтер фон Шелленберг играл в откровенность.

— Я бы хотел, — доверительно начал он, — чтобы встреча наша сохранялась в тайне… Фюрер опасается возможных обстоятельств, при которых Швейцария не сможет сохранить нейтралитет. Наши противники могут оккупировать вашу страну, и тогда фронт придвинется к жизненным центрам Германии. Фюрер, как всегда, остается сторонником решительных мер, но мне не хотелось бы доводить дело до оккупации Швейцарии германскими войсками… Давайте поговорим о гарантиях, которые дали бы вам возможности сохранить нейтралитет.

Генерал Гизан заверил фон Шелленберга, что швейцарская армия станет решительно защищать свою территорию и готова вступить в вооруженную борьбу с любым европейским государством, которое решится нарушить ее нейтралитет.

Шелленберг попросил Гизана дать письменные гарантии, которые подкрепили бы его слова. Генерал отказался — он не вправе это делать без ведома правительства. Единственное, на что согласился командующий швейцарскими войсками, — подписать свое газетное интервью на эту самую тему, которое только что появилось в швейцарской печати.

На том и согласились. Вальтер фон Шелленберг был удовлетворен состоявшейся беседой. Но это было только началом задуманного им плана.

— Остальное мы обсудим с господином Массоном… Поверьте, я полностью разделяю вашу точку зрения, — сказал он Гизану.

Вот тогда Массон, который почти не принимал участия в разговоре, спросил Шелленберга — верно ли, что дивизии генерала Дитла уже сосредоточены для нападения на Швейцарию?

Вопрос был на руку шефу германской секретной службы. Значит, шантаж подействовал! Но как Массон мог узнать о перегруппировке войск генерала Дитла?.. Неужели иностранные разведчики так глубоко проникли в высшие сферы германского командования?..

О передвижении, сосредоточении германских войск на швейцарской границе знали только несколько высших офицеров командования вермахта. Это надо учесть!

Конечно, руководитель швейцарской разведки бригадный полковник Массон опрометчивым вопросом выдал свою осведомленность в секретных военных делах вермахта. Откуда, как?.. Все это крайне озадачило Вальтера фон Шелленберга.

После встречи в глухой баварской деревушке фон Шелленберг зачастил в Швейцарию. Недели через две он снова встретился с руководителем швейцарской разведки бригадным полковником Массоном и приоткрыл ему свои карты. Только приоткрыл!

— Вы, вероятно, знаете, — сказал он, — что в наших военных кругах существует недовольство Гитлером. Мы крайне озабочены таким обстоятельством. Говорю это совершенно доверительно — некоторые генералы недовольны тем, как фюрер руководит военными операциями. Я отлично понимаю тревогу военных, вызванную нашими неудачами на Восточном фронте. Но такие настроения могут получить самое неожиданное развитие. Мало ли что взбредет в горячие головы… Безопасность фюрера — вот что меня заботит. Скажу больше, шеф гестапо Мюллер заканчивает следствие, накапливает доказательства. В ближайшее время последуют аресты. Судьба этих людей мне тоже не безразлична, поймите меня правильно, господин Массон… Известно, что вы пользуетесь источниками информации из нашего генерального штаба. Назовите их настоящие имена, чтобы я мог предупредить этих людей о грозящей опасности… Даю вам честное слово джентльмена — все останется между нами. За услугу я гарантирую полную неприкосновенность Швейцарии… Ну и, конечно, вам надо убрать русских разведчиков. Их присутствие — недружелюбный акт с вашей стороны…

Полковник Массон понял игру Шелленберга, она показалась ему наивной. Сослался на свою неосведомленность. Что касается русских разведчиков, о которых фон Шелленберг заговорил как бы вскользь, надо посмотреть, выяснить… Если такая группа существует, он примет меры… Само собой, в обмен на гарантию швейцарской неприкосновенности…

Торг был заключен. Но Вальтер фон Шелленберг мало надеялся на своего собеседника. Пусть хоть не мешает. Надо рассчитывать на собственные силы!

Для группы Радо наступили трудные времена…

Однажды, просматривая свежие газеты, Шандор обратил внимание на короткую заметку, в которой сообщалось, что на берегу Женевского озера немецкие передвижные пеленгаторы ищут какую-то подпольную радиостанцию. Шандор еще раз перечитал информацию. А что, если немцы интересуются работой его передатчиков? Его особенно беспокоила судьба радиста Хаммеля, который поселился в уединенной вилле на шоссе Флориссан в километре от французской границы. Гестаповские агенты могли совершить налет, уничтожить передатчик, похитить радистов… О своих опасениях Шандор сообщил в Центр.

«По сообщению здешних газет, — писал он, — немцы ищут в районе Женевы нелегальный передатчик. Возможно, речь идет о рации Мауд, которая находится в километре от границы…»

Из предосторожности Радо предлагал перейти на другое расписание связи и возобновить передачи со старой квартиры Хаммелей. Прошло уже полгода после ареста Эдмона.

Ответ пришел вскоре. Центр согласился с переменой расписания, но пользоваться старой квартирой Хаммелей запретил. Резервный передатчик, хранившийся там, рекомендовали переправить в другое, безопасное место.

Директор призывал к осторожности, требовал соблюдать конспирацию, не зная о том, что противнику известно уже содержание его радиограмм.

Последние две депеши тоже были расшифрованы в германском функ-абвере…

А Шандор Радо был уверен, что его шифр недоступен противнику. Правда, были другие симптомы, говорившие о том, что гестаповская агентура стремится проникнуть в подпольную организацию. В начале все того же переполненного событиями сорок второго года поступило распоряжение — поручить Джиму встретиться с курьером, который должен прибыть в Швейцарию. С курьером следовало установить связь и передать ему деньги. Зачем, кому — не сообщалось. Директор предупреждал, чтобы Радо держал себя с максимальной осторожностью и сам ни при каких обстоятельствах не выходил на встречу с курьером.

Дальнейшие события развивались трагически.

В назначенный день и час Джим приехал в Берн, вышел на перрон вокзала к прибывающему поезду дальнего следования. Пассажиры волной заполнили платформу, перрон опустел снова, но к Джиму никто не подошел.

Джим подождал еще с четверть часа, курьер не появлялся.

Через несколько дней Джим снова отправился на свидание. Встречу назначили в том же Берне, но рядом с вокзалом, на площади.

Из толпы прохожих вынырнул плотный, чернявый человек, соответствующий описанию внешности курьера, спортивный пиджак, темный галстук, бриджи, гетры, желтые туристские башмаки… Все сходилось. По инструкции при первой встрече Джим должен был передать ему деньги, но прибывший и не заводил об этом разговор. Он оказался говорливым субъектом. Тараторил без умолку. Когда Джим протянул конверт с деньгами, курьер словно бы растерялся…

Агентство «Геопресс» пребывало в стесненных финансовых обстоятельствах. Радо собрал все, что мог, и Джим сказал, что остальную сумму передаст при следующей встрече. К удивлению Джима, курьер выболтал, что ниоткуда он не приезжал, а живет постоянно в Швейцарии. Следующую встречу предложил осуществить на другой день. Лучше за городом, чтобы не привлекать внимания тайной полиции.

Поведение курьера насторожило Джима. Сославшись на неотложные дела, он сказал, что встреча может состояться только через неделю.

В довершение ко всему, человек в броском спортивном костюме извлек вдруг из портфеля большой оранжевый пакет и сказал, что в книге, которая находится здесь, есть два донесения. Их надо срочно передать в Центр.

«Кто же передает донесения в таком виде! — подумалось Джиму. — Прежде всего надо избавиться от оранжевого пакета…»

Джим сунул его под полу пиджака, взял такси, выбросил пакет, а книжку запрятал в карман.

Шандора озаботил рассказ Джима.

— Где вы назначили следующую встречу? — спросил он.

Джим назвал местечко, расположенное неподалеку от Женевы.

— Так… — задумчиво протянул Шандор. — Ведь это рядом с французской границей! Там проще простого похитить человека… Что-то здесь очень неладно.

О встрече с подозрительным курьером Шандор доложил в Центр. Джим той же ночью передал шифровку в Москву и получил ответ:

«Категорически запрещаем выходить на очередную встречу с курьером. Возможно, это подставное лицо. Есть подозрение, что за Джимом установлена слежка. Сообщите, уверены ли вы в своей безопасности?»

Нет, Шандор Радо далеко не был уверен в безопасности своих людей. Теперь повседневную работу приходилось выполнять в обстановке особой настороженности. К этому были серьезные основания. То раздавался какой-то странный телефонный звонок и неизвестный говорил от имени Джима, то снова появлялся на горизонте Аспирант-Цвейг, который неизвестными путями узнал адрес Радо… Ранним утром он явился к нему собственной персоной на правах старого знакомого…

Шандор работал в кабинете, подготавливал для газет карту боевых действий в России. Елена только что вышла на встречу с Розой, и в квартире, кроме Шандора, была только мать Елены.

Шандор не обратил внимания на звонок в прихожей. В это время обычно являлся разносчик продуктов из соседней лавочки… Радо был погружен в работу, когда вдруг услышал за спиной голос:

— Мосье Радо! Вы так увлечены, что не замечаете даже старых друзей! Узнаете? Эвальд Рамо-Цвейг. Неужели я так изменился?.. Называйте меня, как прежде, — Ив…

Радо был ошеломлен этим неожиданным вторжением. Провокатор Цвейг, грязный подонок, — у него дома!.. Но он тут же овладел собой и выразил на лице приятное изумление.

Перед ним стоял невысокий, толстый господин с ухоженным лицом, с напомаженными волосами, в отлично сшитом костюме.

— Ив, откуда вы взялись? — радушно воскликнул Радо. Мысль напряженно работала: откуда он взялся, где взял адрес?..

— Мир тесен! — широко улыбнулся Цвейг. Радостная улыбка не сходила с его широкого лица. — Помните агентство «Инпресс»… Трудное, но какое чудное было время…

Шандор помнил — последние предвоенные годы Ив Цвейг работал в скандальной порнографической газетенке «Пари секс апил»…

Развязный, приторно слащавый Цвейг развалился в кресле и продолжал болтать. Наконец он перешел к цели своего визита.

— Вы моя единственная надежда, дорогой мосье Радо! — воскликнул вдруг Ив. — Мне нужна ваша помощь…

Он таинственно сообщил, что ему надо передать одну очень важную информацию союзникам — безразлично кому, русским или англичанам. Сведения касаются военных планов Германии. Понизив голос, сказал, что раньше был связан с советской разведкой, но сейчас связи оборвались.

Шандор выразил удивление — почему Цвейг пришел с этим к нему? Он ни с кем не поддерживает подобных связей. Единственно, чем занимается, — снабжает редакции актуальными картами через агентство «Геопресс»…

Рамо-Аспирант ушел, ничего не добившись. Но вскоре объявился снова и опять ушел несолоно хлебавши. На третий раз Радо грубо выпроводил провокатора из квартиры, пригрозив, что сообщит о нем в полицию.

Появлялись и другие темные личности — какие-то белогвардейцы, утверждавшие, что и они будто работали когда-то в советской разведке. От них за версту несло их грязной профессией филеров.

Радо постоянно информировал Центр о положении группы, о том, что происходит вокруг. Директор требовал держать его в курсе событий. Требовалась поистине «кошачья походка», чтобы не оступиться, не насторожить противника. Когда Шандор сообщил о визите Цвейга, он получил распоряжение Директора, которое готовил полковник Беликов.

«Ив Рамо определенно агент гестапо. Нам ясно, что за его визитом скрывается гестапо. Мы этого ожидали и предупреждали. Цвейг пытался определить, связаны ли Вы с нами. Сейчас же подробно сообщите, что он хотел от Вас? Что он знал о Вас в Париже? Вы должны быть осторожны, хорошо обдумывать каждое слово и каждый шаг. Директор».

Шандор Радо пребывал в постоянной тревоге, он все больше ощущал, что группа его живет и работает под дамокловым мечом, но требовалось не созерцать опасность, а действовать…

Вскоре Джиму пришлось выехать из Люцерна, а когда он вернулся, консьержка сказала — без него приходила какая-то пара и настойчиво расспрашивала, чем занимается живущий у них англичанин. Рассказали какую-то путаную историю: Джим ухаживал за их родственницей и исчез. Вот теперь они хотят встретиться с англичанином, чтобы узнать о его намерениях…

Было ясно, что за Джимом установлена слежка… Когда Шандор сообщил об этом в Центр, пришло указание — Джиму немедленно сменить квартиру.

Директор предписывал Джиму на несколько месяцев покинуть Лозанну, не выходить в эфир и убрать из квартиры радиопередатчик.

Указания Центра выполнили. Джим уехал на курорт в Тессин, населенный богатыми эмигрантами, пережидавшими в Швейцарии войну.

Но вскоре Джим должен был возвратиться к своим делам. Радисты — Маргарита Болли и супруги Хаммель — не справлялись с работой. Донесения задерживались, утрачивая свою ценность. Джим принял на себя большую часть работы.

Его возвращение было одним из счастливейших обстоятельств в работе группы. Радо об этом стало известно по гестаповским архивам после войны: две женевские радиостанции работали на одном и том же шифре, шифр стал известен гестапо, и только один передатчик Джима посылал в эфир шифрограммы, содержание которых так и осталось недоступным противнику…

3

Гитлер все еще верил в свою полководческую звезду… Брать и не отдавать — было его жизненным принципом.

Тяжелые поражения под Москвой, Сталинградом, в предгорьях Кавказа требовали реванша — он во что бы то ни стало должен отыграться. Но война затягивалась. Давно минули те шесть недель, в течение которых Гитлер рассчитывал поставить на колени Россию.

Успехи на полях сражений давались ценой невосполнимых потерь. Иссякли, казалось бы, неисчерпаемые силы великой Германии. После двух лет войны немецкая армия была далеко не такой, как в сорок первом году. Гитлер понимал это. Тогда на его стороне были не только внезапность нападения, но и отлично обученные оснащенные современной техникой войска, одержавшие блистательные победы. Такой армии быстро не восстановить, солдат, погибших в России, в строй не поставить… Правда, живую силу можно заменить техникой, внезапно обрушить ее на врага, как тот первый удар в первые дни войны. В запасе новые танки — «тигры», «пантеры», самоходные артиллерийские установки «фердинанды» — стальные крепости с броней, неуязвимой для врага… В резерве — ракетные снаряды, рожденные в цехах подземных заводов на острове Пенемюнде… Впереди большая игра — дипломатическая война, которая разрушит единство противостоящих ему воюющих стран Европы, Америки, большевистской России… Неудачи под Москвой и Сталинградом, в Северной Африке — только эпизоды, думал Гитлер. Успех войны решают последние завершающие битвы…

Германское верховное командование искало ответа на вопросы — где, когда, на каком участке Восточного фронта советские войска могут начать новое наступление. От этого зависели планы летней кампании, выбор направления для удара. Тщательный анализ давал основание полагать, что русские готовят наступление в северной части Центрального фронта. Авиационная разведка подтверждала такой вывод — в угрожаемых районах происходила концентрация войск, по железным дорогам в этом направлении шли военные эшелоны. Ожидали активных действий русских в Крыму, в районе Керчи.

Чтобы упредить действия противника, решили возвести мощные полевые укрепления, названные «Восточным валом». Но фортификационные работы не удалось сохранить в тайне. В конце марта сорок третьего года Люци передал новое сообщение. Джим своим шифром направил его в Центр.

«29.3.43. Директору. Молния. От Вертера, 25 марта.

Немцы установили, что продолжается концентрация советских войск на нижнем Волхове и в Ленинграде. Немецкое главное командование предполагает, что за последние недели в Ленинград через Мурманск и Вологду поступило большое количество военных материалов, а также войск через Шлиссельбург и воздушным путем… Немецкое главное командование ожидает усиления русской активности в районах Невы, Волхова, Свири. Немецкое командование по этой причине решило ускорить в первую очередь строительство оборонительных рубежей и укреплений «Восточная стена» в северном секторе фронта, а именно в Эстонии и Латвии».

В Москву поступала нужная информация. Центр посылал в Женеву всё новые запросы для проверки, уточнения ранее полученных донесений из других источников.

Центр интересовался германским «Восточным валом», о котором упоминалось в первых сообщениях с «передовых застав». Но не так-то просто было получить такие сведения. Материалы по «Восточному валу» хранились в особых сейфах верховного командования, доступ к которым был закрыт. Сначала пришло сообщение от Тедди: «Изъять и скопировать документы из сейфа пока невозможно…» Риск был слишком велик. Затем новое сообщение — информация об укреплении стратегических рубежей будет передана. Сооружения планируются вдоль Восточного фронта от Прибалтики до Черного моря…

Прошло две недели, и радист Джим передал:

«Директору. Молния. Очень важно. План «Восточного вала» от Тедди…

Строительная группа «Норд» возводит две линии «Восточного вала» — противотанковую и линию сопротивления… В предполье «Восточного вала», как и на линии сопротивления, всюду строятся бункера из бетона и дерева, а также противотанковые рвы, ловушки и т. п. … общий план и задачи, поставленные перед строительной группой «Норд», показывают, что имеется намерение вести стратегически решающие оборонительные бои в районе между противотанковой линией и линией сопротивления, в надежде, что основная масса советских танков и штурмовой артиллерии не пробьется до линии сопротивления…»

Источник Тедди перечислял рубежи, по которым шла линия обороны.

На запрос о технических данных новых германских танков источник Тедди передал, что новый немецкий танк «Б-1», названный «Тигром», по шоссе и на дорогах с твердым покрытием может развивать скорость до 36 километров в час. Толщина брони от восьмидесяти восьми до ста миллиметров.

Пришло подтверждение и от Вертера — производство танков разных типов рассчитывают довести до девятисот машин в месяц, заводы начали выпускать тяжелые танки «Тигр» и «Пантера», предназначенные для летнего наступления германских войск.

По поводу танка «Пантера» сообщалось дополнительно, что немецкие инженеры и конструкторы закончили работу над новым танком «Пантера», он имеет бо́льшую маневренность и лучшую броню по сравнению с танками «Тигр». Обе машины запущены в производство.

О новом немецком оружии, которое готовили для летнего наступления сорок третьего года, советскому командованию стало известно еще до того, как танки поступили в массовое производство на военных заводах… Теперь эти сведения подтверждал и Люци.

Информация из Женевы говорила о перегруппировке войск, о больших резервах в тылах центрального участка фронта. Это указывало, что германское верховное командование именно здесь намерено осуществить удар по советским войскам — в районе Курской дуги. Все отчетливее вырисовывался стратегический замысел противника. Но полной ясности пока не было.

Курский выступ, глубоко вклинившийся в позиции германских войск, в одинаковой степени интересовал обе воюющие стороны. Для советских армий Курский плацдарм мог служить базой для наступления в направлении Днепра. Германской же стороне удар с юга и севера под основание Курской дуги сулил грандиозный успех — окружение, разгром по меньшей мере двух советских фронтов, а дальше — выход на стратегический простор, Наступление на Москву, завершающая победа на Востоке.

Начальник Генерального штаба Красной Армии дал задание выяснить наличие и расположение резервов в глубине войск противника, ход перегруппировок и сосредоточение войск, перебрасываемых из Франции, Германии и других стран.

Ночью задание передали в Женеву.

Второго и третьего апреля в ставке Гитлера проходило совещание, на котором обсуждали планы на весну, лето и осень 1943 года, а также распределяли резервы.

После совещания последовала директива Гитлера: начало операции под Курском — «Цитадель» — осуществить в первых числах мая.

Через две недели стало известно, что срок немецкого наступления под Курском, намеченный на первую неделю мая, отложен.

Даты наступления на Восточном фронте менялись еще несколько раз. Гитлер хотел действовать только наверняка. Он понимал: удар под Курском — его последний шанс выиграть войну на полях сражений. Он накапливал силы, требовал ускорить формирование резервных дивизий, производство новых танков. Без этого нельзя начинать наступление, а время шло…

Радо докладывал:

«Немецкие потери с начала войны до 30 мая этого года составляют: убитыми — один миллион девятьсот сорок тысяч человек. Пленных — пятьсот шестьдесят пять тысяч. Раненых — один миллион. Всего немецкие безвозвратные потери… составляют три миллиона семьсот семьдесят две тысячи…»

На пятнадцатое апреля в резерве германского командования находилось более сорока свежих дивизий.

Перед советским руководством возникла задача сложная: отбить удар противника, перемолоть в оборонительных боях силы врага, чтобы затем перейти в наступление не только под Курском, но и на других участках фронта. Все было предусмотрено, выверено, рассчитано. Позади, в трехстах километрах, возник резервный — Степной фронт. Войска насытили противотанковой артиллерией для борьбы с новыми вражескими танками… Сформировали танковые армии, создали артиллерийские резервы Главного командования… Глубина полосы обороны, которую должен был прогрызать противник, практически составляла несколько сот километров — вплоть до переднего края Степного фронта.

В ставке Гитлера решающим условием успеха летнего наступления считали тайну его подготовки. Но тайны такой давно не было.

«В районе Курска, Вязьмы и Великих Лук, — говорилось в новом донесении, — немцы заметили сосредоточение значительных сил русских. В верховном командовании считают возможным, что советское Верховное командование ведет подготовку превентивного наступления одновременно на многих участках фронта…»

К началу июля на Курской дуге сосредоточились мощные группировки противоборствующих противников. По обе стороны фронта всего насчитывалось более двух миллионов человек. Каждая из сторон ждала, что противник начнет наступление первым.

За сутки до начавшейся битвы на Курской дуге еще одна «сторожевая застава» подтвердила донесение Вертера:

«Немцы установили, что со второго мая русские войска отвечают на происходящую перегруппировку армий Манштейна новой концентрацией моторизованных сил в районе Курска, восточнее Харькова. Допустить дальнейшую концентрацию советских войск западнее и юго-западнее Курска для немцев невозможно, так как наступление русских на этом участке создает угрозу всему Центральному фронту, если это готовится наступление, немцы должны начать превентивное наступление, чтобы предупредить удары Красной Армии…»

Позже этот приказ стал трофейным документом, он попал в руки наступающих советских войск. В ночь перед наступлением Гитлер обратился к немецким солдатам и офицерам:

«С сегодняшнего дня вы становитесь участниками крупных наступательных боев, исход которых может решить войну. Ваша победа, больше чем когда-либо, убедит весь мир, что всякое сопротивление немецким армиям в конце концов все-таки напрасно… Мощный удар, который будет нанесен советским войскам, должен потрясти их до основания. И вы должны знать, что от успеха этого сражения зависит все…»

Казалось бы, верховное германское командование имело все основания верить в успех предстоящего наступления. Целью его было окружение советских армий, насчитывающих до миллиона человек. А следующий этап — захват советской столицы, завершающий поход на Россию.

Для подготовки операции, казалось бы, сделано все возможное: две трети германских танков, сосредоточенных на Восточном фронте, были собраны в районе Курской дуги. Одна треть пехоты — семьдесят дивизий — тоже сосредоточилась в этих местах. Сделали все возможное, за исключением одного — не удалось раскрыть планы советского командования, а самим сохранить в тайне подготовку своего летнего наступления.

В директиве по выполнению операции «Цитадель» Гитлер потребовал

«широко использовать момент внезапности и держать противника в неведении, прежде всего относительно даты наступления… Чтобы сохранить тайну, в замысел операции могут быть посвящены только те лица, причастность которых абсолютно необходима».

Но сохранить тайну не удалось! Из самых разных источников советское командование знало о масштабах и сроках предстоящего наступления фашистских войск. За три дня Ставка предупредила командующих фронтами о том, что наступление противника может начаться между третьим и шестым июля сорок третьего года. Позже стал известен даже час предстоящего удара.

В ночь на пятое июля представителю Ставки маршалу Жукову позвонил командующий Центральным фронтом Рокоссовский и сказал: взят в плен немецкий сапер-перебежчик, он подтвердил, что немецкое наступление начнется сегодня перед рассветом — около трех часов.

Войскам уже объявили приказ Гитлера о наступлении.

Шел третий час ночи, начинало светать. Представитель Ставки приказал открыть огонь из всех орудийных стволов, как предусмотрено планом операции. В два часа двадцать минут начался артиллерийский обстрел позиций противника — за сорок минут до наступления немцев. Боевые порядки атакующих частей были нарушены. Противник начал боевые действия только в пять тридцать — с опозданием на два с половиной часа. Советское командование противопоставило нацистским замыслам тактику преднамеренной обороны, чтобы, перемолов силы атакующего противника, перейти в контрнаступление.

Жесточайшие оборонительные бои длились неделю. В первый день советские войска отразили пять атак. В битве с обеих сторон участвовали тысячи танков, самолетов, орудий.

К исходу недели напор противника стал ослабевать. Тринадцатого июля Гитлер отдал приказ отвести войска на исходные рубежи. Советские армии перешли в контрнаступление. В пятидесятидневных непрерывных боях германская армия потеряла более полумиллиона солдат. Операция «Цитадель» провалилась. Наступил решающий перелом в Великой Отечественной войне в пользу Советского Союза.

Через много лет маршал Жуков, прославленный полководец, четырежды Герой Советского Союза, рассматривая в своих мемуарах ход битвы на Курской дуге, писал так:

«Всякий мало-мальски знакомый с военным делом человек понимает, из чего складывается военный успех: верная оценка всей обстановки, правильный выбор направлений главных ударов, хорошо продуманное построение войск, четкое взаимодействие всех родов оружия, высокое моральное состояние и выучка личного состава, достаточное материально-техническое обеспечение, твердое и гибкое управление, своевременный маневр и многое другое требуется для того, чтобы одержать победу… Хорошо работающая разведка также была одним из слагаемых в сумме причин, обеспечивших успех этого величайшего сражения».

4

Эвакуировавшись из Москвы в тяжелые дни октября сорок первого года, Грета Беликова через несколько месяцев вернулась домой в остуженную, заброшенную квартиру за Киевским вокзалом. За это время Григорий раза три-четыре заглядывал сюда ненадолго и только перед самым приездом жены попытался навести хоть какой-то порядок. Грета приехала утром. Завтракали за голым, покрытым газетой столом, а через час Григорий ушел на службу и только на третьи сутки появился снова.

Оставшись одна, Грета принялась за уборку — скребла, мыла, стирала, восстанавливая былой уют. Григорий в изумлении застыл в дверях, увидев, как преобразилась квартира. Но дней через десять Грета взбунтовалась. Ее тяготило одиночество, глодала тоска по детям, оставшимся в эвакуации.

— Я долго так не выдержу, хочу работать, — сказала она Григорию. — Иначе незачем было возвращаться…

Весной Грета начала работать в группе Курта Вольфганга. Жила в общежитии, иногда электричкой приезжала в Москву, виделась с Григорием лишь урывками. Но, занятая настоящими делами, она стала куда спокойнее.

Так прошел год, насыщенный событиями на фронте, которыми жила страна. Тяжело переживали прорыв германских войск к Сталинграду, Северному Кавказу, радовались окружению армии Паулюса. Успехи, неудачи, снова победы…

Успехи и неудачи на фронте не всегда совпадали с обстановкой на тайном фронте, с деятельностью «сторожевых застав» в глубоких тылах противника. Успех битвы на Курской дуге совпал с тревогой за судьбу одной из «застав» в Южной Германии. Там требовалось пополнение, и вскоре после Сталинградской битвы туда переправили двух парашютистов-разведчиков, снабженных коротковолновыми передатчиками. Это были Инга и Франц. Грета готовила им экипировку, обдумывая все, вплоть до пуговиц на белье, чтобы ничто не вызвало подозрений в случае, если они попадут в сложное положение.

В общежитии койки Инги и Греты стояли рядом. Инга была моложе. Это не мешало их дружбе. Черноглазая веселая Инга делилась с Гретой девичьими тайнами. По паспорту Инга была теперь Анной Вебер. Грета придирчиво разглядывала паспорт, но огрехов никаких не нашла.

И вот Инга исчезла…

В маленьком городке на стыке трех границ — Швейцарии, Франции и Германии — жила одинокая пожилая женщина Анна Мюллер. Сбором информации она не занималась, тем не менее ее всячески оберегали и на связь с ней выходили только с разрешения Центра. Подобно Банкиру в Берлине, Анна Мюллер занималась паспортами и переброской подпольщиков через границу. Именно к ее брату Гансу, жившему рядом — по ту сторону границы, Инга и должна была явиться после своего приземления. Затем с его помощью Инга переедет в Мюнхен, свяжется с разведчицей Микки, устроится там на работу и только после этого установит радиосвязь с Центром.

Летчики, возвратившиеся с задания, доложили, что линию фронта пересекли благополучно и сбросили парашютистов в точно указанном квадрате. Но злоключения Инги начались сразу же, как только она глубокой ночью опустилась на землю. Ее спутника Франца, который направлялся в другой город, отнесло ветром далеко в сторону, и Инга потеряла его из виду. Приземлившись, девушка не обнаружила своего чемодана с вмонтированной в него радиостанцией. Еще в воздухе он соскользнул с карабина и упал вниз… Близился рассвет, разыскать чемодан в потемках не удалось. Ждать, когда рассветет, рискованно. Закопав парашют, Инга направилась к ближайшей железнодорожной станции.

Девушка благополучно добралась до Фрайбурга, разыскала Ганса Мюллера и вскоре уехала в Мюнхен, попросив Ганса известить его сестру обо всем, что с ней случилось.

Прошло немало дней, прежде чем радист передал в Центр депешу, касающуюся разведчицы Инги. Вскоре Григорий Беликов подготовил ответную радиограмму:

«Дайте указание Анне известить брата, что к нему принесут чемодан, который надо хранить и передать Инге».

Пришло сообщение и от Микки:

«Инга приехала в Мюнхен, устраивается на работу».

После этого в продолжение многих недель известий о судьбе Инги не поступало. Микки тоже не отвечала на вызов.

И еще в эфир ушла радиограмма:

«Осторожно выясните, где находится Анна. На квартиру к ней заходить запрещаем, пока не установите телефонную связь. Мы получили сведения, что ее брат арестован гестапо. Об Инге ничего не известно. Очень важно установить, что с Микки».

Запросы о судьбе разведчиков уходили с грифом «Молния!» — наряду с наиболее важными депешами.

Полковник Беликов был мрачен, озабоченный исчезновением Инги, молчанием Микки, нарушением связи с группой, имеющей большое значение, особенно после провала берлинских подпольщиков-антифашистов. Следовало послать новых парашютистов, но куда? Над этим неразрешимым вопросом он и ломал голову, прежде чем доложить Директору.

После многих недель непрестанной работы Григорий получил наконец свободный день — всего несколько часов. Был день рождения Греты, и они ужинали втроем, пригласив на семейное торжество Курта. И снова заговорили об исчезновении Инги.

— Надо посылать человека, который знает Анну, — сказал Курт.

— Надо-то надо, — согласился Григорий, — но где его взять? Паролей нет, Анну предупредить невозможно…

— Но почему вы не думали, что таким человеком могу быть я? — воскликнула Грета. — Я помню Анну по Берлину, знаю давно, с тех пор, когда она работала прислугой у фон Мека. Даже раньше — когда была ткачихой на фабрике в Трептове. Надеюсь, фрау Мюллер тоже меня не забыла.

Мужчины молча уставились на Грету. Одинаковые мысли встревожили того и другого.

— У тебя дети, — возразил Курт. — А это не загородная прогулка.

— Тебе нельзя, Грета, — тихо произнес Григорий. — В Германии тебя может знать не только Анна Мюллер. С гестапо не шутят.

Но Грета настаивала. Вероятно, она давно думала над тем, что высказала сейчас вслух.

— В гестапо обо мне давно забыли, прошло десять лет, — спокойно возразила Грета. Только порозовевшие щеки выдавали ее волнение.

— Нет, нет, тебе нельзя, — повторил Григорий.

— Потому, что я твоя жена? Потому, что это касается твоих детей? — вскипела Грета. — Тогда почему же ты писал рапорт, просился на фронт? Разве тогда у нас не было детей? Где логика — почему тебе можно, а мне нельзя… Ведь идет война!.. Война!

Грета порывисто вышла из комнаты и вскоре вернулась с кипящим чайником.

— Давайте пить чай, — спокойно сказала она. — Для себя я решила. Дело за вами!

Григорий долго молча курил.

— Ты молодец, Грета, — вдруг сказал он. — И, вероятно, права. Но как трудно с этим согласиться. Легче сто раз самому…

Ох, как трудно было Григорию докладывать о том, что кандидатура для заброски в тыл подобрана…

В начале августа, как раз в ту ночь, когда в Москве прозвучал первый артиллерийский салют в честь победителей на Курской дуге, освободивших Белгород и Орел, Грета вылетела на задание. От нее долго не было вестей. Только месяца через полтора прислала радисту письмо, в котором между строк симпатическими чернилами был написан ее отчет. Грете удалось выяснить: Анну Мюллер заманили в Германию, будто по вызову брата, и там арестовали. Арестована в Мюнхене Микки, почти одновременно с Ингой. Грета просила сообщить ей дальнейшие указания Центра.

Распоряжение пришло за подписью Директора — Грете покинуть Германию. Но выполнить это было уже невозможно. Только через полгода Грете удалось прилететь в Москву.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

НОВЫЕ ПРОВОКАЦИИ

1

Личный врач, массажист и душеприказчик Генриха Гиммлера доктор Керстен продолжал вести тайный дневник… Через своего шефа он был посвящен в планы Гитлера и его окружения. Через много лет записки Керстена стали канвой, по которой можно было восстановить многие события. В голове Гитлера и его советчиков годами зрели хитроумные планы провокаций, заговоров, которые должны были привести к главной цели — покорению мира, утверждению господства над большими и малыми народами, населявшими планету Земля. А исполнение политических акций, тайных и фантастических, осуществляли подчас не дипломаты, не государственные политики, а разведчики-диверсанты, авантюристы. Именно они на лету подхватывали самые вероломные, подчас бредовые идеи главарей фашистского рейха, стремясь превратить их в конкретные дела.

После сталинградской катастрофы, постигшей нацистскую армию на Восточном фронте, в ставке Гитлера, в дебрях Мазурских болот, произошел разговор фюрера с руководителем имперского управления безопасности Гиммлером. В минуту откровенности Гиммлер рассказал своему массажисту доктору Керстену о встрече с Гитлером. В тот же вечер Керстен записал высказывания фюрера:

«Фюрер сказал Гиммлеру: Германия — это только передовой отряд Запада в борьбе против большевизма. Америка и Англия должны в ней принять участие, если не захотят погибнуть сами… Америка и Англия не хотят этого сейчас понять, но придет время, они поймут…»

«Когда я сегодня зашел к Гиммлеру, он ходил взад и вперед, явно чем-то подавленный. Я терпеливо ждал. Наконец он сказал, что фюрер вел с ним серьезный разговор и при этом уверял, что война с Россией не кончится за год или два, она продлится по крайней мере лет десять, а может быть, и все тридцать…»

Гиммлер спросил Гитлера, почему же он объявил, что война скоро кончится. Гитлер ответил, что нервы немецкого народа недостаточно крепки, чтобы выдержать такое известие. Поэтому он обращается с ним, как врач, который говорит пациенту, что ему скоро будет лучше, хотя сам знает, что для спасения потребуется длительное время.

Гитлер добавил:

«Теперь надо искать дополнительные пути, чтобы вырвать победу».

Вот в эти-то самые дни Вальтер фон Шелленберг и предложил Гиммлеру свой план диверсионно-политической борьбы с противником. Он будто чуял, что нужно Гитлеру.

Разговаривали с глазу на глаз, и Шелленберг осторожно, как всегда глядя на собеседника исподлобья, сказал:

— Нам необходим компромиссный сепаратный мир с западными державами… Такой мир создаст реальную основу, с помощью которой мы сможем противостоять Востоку…

К тому времени команде Гиринга удалось захватить группу опасных подпольщиков, и Вальтер фон Шелленберг на свой страх и риск предпринял некоторые шаги, чтобы использовать успехи криминального советника Гиринга для более крупной игры. Неудачи на Восточном фронте заставляли искать новые пути для выхода из угрожающего военного положения. Шелленберг тоже слышал слова Гитлера, которые записал в своем дневнике доктор Керстен.

«Гитлер сказал: в мировой истории никогда не существовало таких позиций, как у наших противников, состоящих из столь разнородных элементов — ультракапиталистических и ультрамарксистских. Мы воспользуемся этим обстоятельством. Сейчас я подобен терпеливому пауку, который следит за раскрытой им паутиной и ждет, когда его жертвы запутаются в подготовленных тенетах. Я терпеливо наблюдаю за развитием событий, жду обострения противоречий между нашими врагами».

Но в военных кругах уже зрела генеральская оппозиция, которая тоже стремилась к сепаратному миру… «С Гитлером или без него», как сказал об этом в Париже генерал Штумп.

Рейхсфюрер Гиммлер после долгих терзаний согласился наконец стать преемником Гитлера на посту главы государства, если обстоятельства сложатся так, что Адольф Гитлер должен будет уйти. Тщеславие Гиммлера победило безраздельную преданность Адольфу Гитлеру. Об этом и позаботился Вальтер фон Шелленберг. Берлинской гадалки Анны Краус теперь не было, ее арестовали и приговорили к смерти, и фон Шелленберг послал доверенного человека в Гамбург к астрологам, которые составили новый гороскоп для «неизвестного лица». Гороскоп еще раз подтвердил, что данному лицу предначертано свыше повторить деяния его великого предка…

Архивные материалы, свидетельства очевидцев раскрывают подробности минувших событий… Стали известны и обстоятельства ареста подпольщиков. Питера Грамма арестовали так.

У него все было подготовлено к отъезду — паспорт, деньги, явки на случай нелегального перехода границы, но он по пути решил заехать в клинику, чтобы повидать новорожденную дочь, попрощаться с женой, которая вскоре должна была уехать следом за ним. Питера арестовали на вокзале, когда он выходил из вагона. Кто-то окликнул его сзади:

— Мосье Грамм? — Он оглянулся и в этот момент ощутил на запястьях защелкивающиеся наручники. Его посадили в черный гестаповский «ситроен» и повезли обратно в Амстердам, в тюрьму.

Криминальный советник все же ухватился за тонкую нить, которая привела его команду в Сен-Дье. Несколько раньше удалось захватить Грина. Его арестовали вместе с Инессой. Первый разговор был коротким. Дюжий эсэсовец сбил его с ног ударом в солнечное сплетение. Грину приказали подняться, и новый удар в лицо свалил его снова. Окровавленный, он стоял перед Гирингом, и в это время ввели Инессу. Допрос еще не начинался, но Гиринг свирепо закричал:

— Если ваш муж не будет говорить, мы его расстреляем!.. Можете попрощаться… И с вами будет то же!..

У Инессы началась истерика… Женщину увели.

— Имейте в виду, — спокойным голосом сказал Гиринг, — если вы станете молчать и откажетесь нам помочь, произойдет то, о чем я предупреждал, — мы уничтожим вас и вашу жену… Решайте!

Эсэсовец снова ударил. Грин устоял, но был уже сломлен.

— Но я же не возражаю… Чего вы от меня хотите? — жалобно спросил он.

— Вот так-то лучше… Снимите с него наручники, пусть вытрет лицо.

Спрашивали о людях, их именах, псевдонимах… Грин выкладывал все, что знал. Но знал-то он не так уж много. Зашел разговор о неизвестном Майстере. Грин ответил — настоящего имени его не знает, никогда с ним не встречался. А по поводу Грамма так, между прочим, сказал, что жена его Лота сейчас лежит в женской клинике, кажется в Сен-Дье. То ли родила, то ли ждет ребенка — точно не знает.

Для Гиринга этого было достаточно. Роженицу нашли, арестовали и увезли с ребенком в Амстердам.

Питер Грамм не послушал Дюрера, попал в западню, и теперь Гиринг пытался применить к нему тот же метод, с помощью которого заставил говорить Грина.

— Будешь молчать, — угрожал ему Гиринг, — я сам застрелю жену и ребенка… Они в наших руках. Не веришь?!

Грамм молчал. Он и в самом деле не верил словам гестаповца. Этого не может быть! Лота в безопасности…

Гиринг дал сигнал, и в комнату ввели Лоту с ребенком на руках! Грамм впервые и, может, в последний раз увидел дочь, которую так ждал, о которой мечтал. Увидел в гестапо во время допроса…

Но Грамм нашел силы даже не повернуть головы.

— Стреляйте!.. Я больше ничего не знаю. Шифрами я не занимался, вел только коммерческие дела. Меня не допускали к шифрам…

— А кто такой Майстер? — спросил Гиринг.

— Майстер?.. Такого не знаю. Иногда Майстером называли меня. В природе его, вероятно, не существует. Это мифическое лицо… Другого ничего не могу сказать.

2

Гиринг ликовал. Победа!.. Полная победа! Наконец-то судьба улыбнулась криминальному советнику.

После ареста подпольщиков он позвонил в Берлин, попросил соединить его с имперской канцелярией. Доложил дежурному адъютанту, тот сообщил фюреру, и Гитлер сам взял трубку. Поздравил Гиринга, выразил благодарность за службу. Гиринг был на вершине счастья.

Рейхсфюрер Гиммлер тоже с радостью воспринял известие, переданное из Амстердама хриплым голосом криминального советника Гиринга.

— А теперь, — сказал Гиммлер, — запрячьте их в самое глубокое подземелье. Закуйте в цепи! Следите за ними — они нужны нам живыми… И чтобы никто не знал, что они в наших руках…

Начальник гестапо Мюллер реагировал на сообщение несколько иначе: после звонка решил лететь в Голландию. Мюллер предупредил криминального советника: допрос арестованных без него не начинать.

Хитроумная игра с русскими близилась к своему завершению. Теперь все зависело от того, как поведут себя арестованные. План зрел давно: успехи советской разведки надо превратить в ее проигрыш, обернуть стратегической победой рейха.

— Кукушка подкладывает яйца в чужие гнезда, — говорил Гитлеру Гиммлер, потирая свои маленькие ручки. — Мы подложим кукушкины яйца в гнезда Москвы, Лондона, Вашингтона… Пусть они сами выведут наших птенцов!.. Радист уже согласился работать на нас, мои люди убедили его передавать донесения в Москву под нашу диктовку…

Гиммлер говорил о «Профессоре», упорство которого сломили трехнедельные пытки на Принц-Альбрехтштрассе. Победа над радистом подкрепляла уверенность рейхсфюрера: человек, превращенный в семьдесят килограммов кровоточащего мяса, уже не человек, у него не может быть воли к сопротивлению…

— Теперь надо разжигать разногласия среди противников, вбивать между ними клинья, вызывать у них взаимное недоверие, — добавил Гиммлер.

Рейхсфюрер считал, что наилучший способ вселить недоверие — использовать донесения самих агентов противника. Конечно, никто не должен знать, что подпольщики — в руках гестапо. «Пианисты», как прежде, станут посылать свою информацию, но под диктовку абвера. В Москву пойдут сообщения, разумеется, от подставных лиц…

Все планы задуманной игры принадлежали Вальтеру фон Шелленбергу, но Гиммлер выдавал их за свои.

Смысл игры заключался в том, чтобы вынудить противников начать переговоры о сепаратном мире с Германией, причем каждый из союзников должен делать это самостоятельно.

И еще одно — проникнуть в руководство Сопротивления, обезглавить и уничтожить его. Успех и того и другого зависел от одного условия: русские не должны знать, что их подпольная сеть разгромлена.

Одною не могли предвидеть гестаповцы — радист «Профессор», согласившись под пытками продолжать передачи в Москву, в первый же сеанс дал сигнал о своем провале, что значило — его информация передается под диктовку противника…

Но Питер Грамм об этом ничего не знал. Ни о планах противника, ни о том, что произошло с радистом, захваченным командой Гиринга.

Питера привезли в тюрьму, обыскали, прощупали по сантиметру его одежду — искали ампулы с ядом, чтобы предупредить самоубийство. При арестованном ничего не нашли — ни яда, ни оружия. Вел он себя спокойно, и это настораживало Гиринга. Но под невозмутимым спокойствием в душе Грамма таилась тревога. Что делать? Питер не мог понять одного — почему гестаповцы вели себя так осторожно? Он перебирал в мыслях события последних недель и все больше убеждался: это неспроста. Викто́р рассказывал, что перед арестом его сестры подосланные к ней подозрительные субъекты убеждали Анну познакомить их с коммерсантами… А эта история с техническими алмазами!.. Почему и сейчас так сдержанно ведут себя гестаповцы, тот же Гиринг, когда подпольщики уже в его руках? Даже на допросе в тюрьме Гиринг предложил ему кофе с коньяком, пытаясь вызвать на доверительные разговоры о каких-то сущих пустяках. Пока он ни словом не обмолвился о деле… Что бы это могло значить?.. Что они затевают? Несомненно, команде Гиринга удалось захватить многих подпольщиков, но об этом не говорят. В Берлине аресты начались две недели назад. Почему? Питера продолжали терзать эти неотвязные мысли.

Все стало понятнее, когда арестованного увезли из тюрьмы и доставили в отделение гестапо. Его провели на четвертый этаж. Здесь помещалась команда Гиринга. Питер не знал, что сюда на допросы прилетел начальник имперского управления гестапо Мюллер. Был здесь и начальник главного следственного отдела гестапо, розовощекий и круглолицый Гейнц Паннвиц, тоже из Берлина.

Допрос вел Гиринг. Питер отлично понимал, что начинается разговор, от которого будет зависеть многое. Надо сделать так, чтобы побольше говорил этот человек с лицом покойника, выиграть время и слушать.

Гиринг прочитал список арестованных подпольщиков, но многих здесь не было, в том числе и Дюрера, — значит, гестаповцы не смогли уничтожить подполье, а может быть, о других и не знают… Карл Гиринг будто прочитал мысли Питера.

— Это те, кто уже арестован, — сказал Гиринг. — Остальных можем взять в любую минуту… Как видите, — продолжал криминальный советник, — мы не нуждаемся в ваших показаниях, чтобы ликвидировать вашу сеть. Управимся и без вас. Нас это не интересует… Скажу больше — ваши передатчики, шифр и радисты теперь работают на нас.

— Что же вы от меня хотите? — как можно равнодушнее спросил Питер. Он ждал — сейчас раскроется главное…

— То, ради чего мы вас пригласили, одинаково важно для нас и для вас… Речь идет о том, чтобы добиться мира между Германией и Россией. Надо положить конец этой войне… Вы должны знать — мы устанавливаем контакты с Москвой и пока дело идет успешно. Но вы могли бы содействовать заключению мира между нашими странами…

«Эге!.. Наконец-то кое-что проясняется!.. С каких пор гестапо стало заниматься дипломатическими делами», — подумал Питер. Он молчал, и сидевшие за столом ждали его ответа.

Молчание затягивалось…

Питер так и не ответил на предложение Гиринга. Не сказал ни «да», ни «нет»…

— Это так неожиданно, — произнес он. — Надо подумать…

Гиринг не стал добиваться немедленного согласия. Пусть думает. Важно, что сразу не отказался. Его можно будет обломать…

Был четвертый час ночи, когда закончили допрос Грамма. Ему снова надели наручники и посадили в отдельную комнату с тяжелой дверью, обшитой листами железа.

Начальник имперской тайной полиции Мюллер на другой день вернулся в Берлин. В отчете о поездке Мюллер писал:

«Арестованные разведчики представляют для нас несомненный интерес. Первые допросы указывают, что весь предыдущий опыт, приобретенный нами на Западе, становится для нас почти бесполезным. По-видимому, русские провели колоссальную работу, создавая свою разведывательную сеть, использовав указания своих экспертов-специалистов. В дальнейшем нам совершенно необходимо подробно и тщательно установить основы, которыми руководствуется советская разведка в своей работе…»

Другой чиновник гестапо, который участвовал в допросах, писал после войны:

«Я уверен, что арестованные заговорили на допросах не потому, что боялись пыток или хотели спасти свою шкуру. Их игру я понял позже. Они ловко и здорово заморочили нам головы. Подкинули несколько крошек, на которые мы кинулись. Пока мы тратили время на поиски остатков организации, другая резервная группа советской разведки заняла ее место».

Начальник гестапо Мюллер писал служебный отчет для Гиммлера, стараясь не пропустить ни одной детали, а смертельно усталый Питер свалился на койку и сделал вид, что мгновенно заснул. Но он не спал, думал… Грамм все же не знал, кто арестован.

3

Из Берлина шли телеграммы, раздавались телефонные звонки — запрашивали, как ведут себя арестованные. Гиринг не мог ответить ничего вразумительного — тянут время, ведут разговоры на отвлеченные темы.

Однажды Гиринг спросил: верно ли, что советская разведка проникла в штаб оккупационных войск Голландии и связалась там с высшими офицерами? В кабинете криминального советника окна предусмотрительно затянуты проволочной сеткой. На рабочем столе Гиринга стоял большой кофейник и бутылка с коньяком, из которой он непрестанно подливал себе в кофе. Угощал Грамма, надеясь, что спиртное расположит его к откровенной беседе. Питер задумался и, словно колеблясь, ответил:

— Я согласен помочь вам прекратить эту действительно бессмысленную войну… Но то, о чем вы спрашиваете, больше относится к войне, чем к миру… А впрочем, скажу — да! Мы использовали настроения некоторых офицеров, недовольных тем, как руководит войной Гитлер.

— Они давали вам секретную информацию? — Питер заметил, как насторожился его собеседник.

— Не всегда, но бывало и так, — уклончиво ответил он.

В письменном столе Гиринга к этому времени лежал протокол допроса Викто́ра. Он называл фамилии штабных офицеров. Вот это и следовало проверить.

— И среди них был генерал фон Штумп? — спросил Гиринг.

Фамилия немецкого генерала служила для Грамма как бы меченым атомом — Викто́р дает показания, как условились на последней встрече с Дюрером…

— Ну, если вам известно о генерале Штумпе, я должен это подтвердить… Именно Штумп и настаивал, что надо заключить мир с Западом, покончить с Россией. С фюрером или без него.

— Генерал Штумп произнес именно эту фразу?

— Да… Так говорил не один он. — Питер назвал еще несколько фамилий. Он знал, что здесь, в застенках гестапо, выносит сейчас смертный приговор своим врагам!

Гиринг записал фамилии.

— Скажите, — спросил он, — вы могли бы подтвердить показания на очной ставке с другими арестованными по этому делу?

— Если уж я сказал вам об этом, зачем же мне отказываться от своих слов…

Гиринг свел двух арестованных на очную ставку. Их показания сходились. Викто́р выглядел осунувшимся и усталым. Он постарел за эти две недели. Но угасшие его глаза загорелись, когда он услышал подтверждающие слова Грамма. Их договор оставался в силе!.. Если боец падает в пропасть, он должен потянуть за собой возможно больше врагов… Так говорил Дюрер.

Когда уполномоченный гестапо при штабе оккупационных войск штандартенфюрер Крозиг узнал о показаниях арестованных, он в ярости воскликнул: «Ну, теперь я собственными руками буду рубить головы врагам фюрера!»

Через некоторое время, уже после ареста подпольщиков, произошло событие, огорчившее гестаповцев-контрразведчиков. Сбежал радист, согласившийся работать на гестапо. «Профессор», как его называли в подполье. Он много недель послушно выполнял указания, под диктовку передавал в Центр информацию, составленную в абвере. И вот — дерзкий побег.

Радиста к началу сеанса обычно отводили в ту же квартиру, где он когда-то работал. Его сопровождал эсэсовец, вооруженный автоматом, и радиоспециалист из функ-абвера, наблюдавший за передачами. Так продолжалось из недели в неделю. К безотказному послушанию «Профессора» вскоре привыкли. Он выглядел человеком сломленным, но радист в первой же передаче под диктовку абвера сумел подать сигнал тревоги и не оставлял мысли о побеге. «Профессор» обратил внимание на одну деталь: когда его вводили в комнату, сопровождающий сам отпирал дверь, оставляя ключи в замке с наружной стороны. Последним в комнату заходил охранник. Он подпирал дверь стулом и усаживался, придерживая автомат на коленях. «Профессор» настраивал передатчик, начинал радиосеанс. Часовому надоедало сидеть на стуле, он время от времени вставал, подходил к окну, разминая ноги, затем снова возвращался к двери. Иногда задерживался у окна, со скучающим видом разглядывал улицу.

Радист рассчитал все до секунды. Когда часовой неторопливо подошел к окну, он вдруг сорвался со своего места, распахнул дверь, захлопнул ее и повернул ключ в замочной скважине. Сопровождающие его оказались в западне. Пока они ломились в дверь, пытались выбить замок, «Профессор» успел скрыться.

Ставить к передатчику другого радиста было рискованно: в Москве сразу обнаружат подмену — у каждого радиста свой «почерк». Из действующих коротковолновых станций, которыми можно было пользоваться для радиоигры с Москвой, оставался только передатчик Грина. Следовало искать другие возможности связи с Москвой. Арестованным, конечно, не сказали, что произошло. Но Гиринг все чаще предлагал установить связь со штабом Сопротивления. Там есть свои передатчики, с их помощью можно было кое-что передавать в Москву… Одним выстрелом Гиринг намеревался убить двух зайцев — получить новую линию связи и выйти на след участников Сопротивления.

Почти никто в команде Гиринга не сомневался, что арестованных удалось сломить, перетянуть на свою сторону. Теперь из них можно вить веревки! Только гауптштурмфюрер Райзер, второй заместитель Гиринга, относился к арестованным враждебно, глядел на них колючими, настороженными глазами и убеждал всех, что они себе на уме, хитрят, только и думают, как бы сбежать. Когда ему возражали, Райзер запальчиво отвечал:

— Этим людям я вот на столько не верю! — Он показывал кончик своего мизинца с коротким, обкусанным ногтем. — Моя бы воля, я им… Артисты! Нет, нет, попомните мое слово…

Гиринг не вытерпел и сказал ему:

— Ты что, Райзер, всех нас дураками считаешь?.. Один ты умный… Не мешай работать!

Криминальный советник решил, что Райзера нельзя допускать к арестованным — испортит игру.

Многоопытный полицейский следователь Гиринг, напичканный инструкциями, снова завел разговор с арестованными: пора активнее включиться в работу. Но среди узников один только Грин проявлял такую «активность». Гестаповцы нашли к нему свой подход — пообещали не трогать арестованную Инессу или… Вот это «или» заставило Грина работать на гестапо — он выдал все, что знал, шифровал радиограммы, передавал их в эфир.

Конечно, Гиринга прежде всего интересовал второй шифр, которым подпольщики пользовались для связи с Москвой. Снова и снова он задавал этот вопрос Питеру Грамму.

— Не знаю, не знаю… Меня не допускали к шифрам, я занимался только коммерческими делами, — повторял Грамм.

Викто́р подтвердил слова Грамма. Получить второй шифр гестаповцам не удалось. Пользовались только шифром, которым располагал Грин. Но ответа на его радиограммы не поступало.

Прошло еще много времени, прежде чем радиограмма, принятая наконец Грином, восстановила настроение криминального советника. Директор передавал новое задание, просил уточнить некоторые сведения. В конце радиограммы благодарил разведчиков за работу, желал им успеха.

Гиринг не скрывал радости.

— Вот теперь давайте работать! — воскликнул он, протягивая Питеру радиограмму. — Нам всем осточертела война. Вы сделаете большое дело, если поможете заключить мир…

— А что я вам говорил! — в тон ему ответил Грамм. — Но имейте в виду — не вздумайте посылать в Москву вымышленные сообщения. Там в этом хорошо разбираются.

Конечно, Гиринг сообщил Мюллеру о своем успехе. Мюллер доложил Гиммлеру, Гиммлер полетел в ставку информировать Гитлера… В Берлине уверились: Москва ничего не знает об арестах, там приняли за чистую монету сфабрикованные донесения.

Ради этого русским можно подкидывать иной раз и настоящую информацию. Игра стоит свеч! Пусть в Москве думают, что их подполье продолжает работать. Заместитель Гитлера Мартин Борман сам просматривал информацию, направляемую через предателя Грина. Борман считал, что сообщения должны соответствовать истине, конечно в определенных рамках. Фельдмаршал Кейтель приходил в ужас от того, какие сведения приходилось сообщать русским даже в таком, урезанном виде. Но… игра стоила свеч!

Настало время, когда, по всем расчетам, можно было подбросить русским то, ради чего, собственно, затеяли радиоигру. В Центр передали сообщение, будто подпольщикам удалось вступить в контакт с оппозиционной группой военных, настроенных против Гитлера. Для достоверности сослались на старое донесение по поводу настроений генерала Штумпа — сепаратный мир может быть заключен вопреки воле фюрера. «С фюрером или без него», — повторили в донесении слова Штумпа.

От имени германского дипломата, казненного несколько месяцев назад, сфабриковали донесение о письме какого-то представителя нейтральной страны, будто бы посетившего Лондон. Подобное письмо действительно существовало. Автор его — дипломат нейтральной страны — и в самом деле побывал в британской столице. Немецкая разведка перехватила его донесение. Но в том-то и дело, что в письме ничего не говорилось о каких-либо сепаратных действиях. Достаточно было дописать несколько строк, и письмо приобретало совершенно иной смысл, оно подтверждало, что на Западе существуют настроения в пользу сепаратного мира…

А здоровье Гиринга все ухудшалось. Прогрессирующий рак горла съедал организм Карла Гиринга. Он совсем потерял голос, все больше худел, невыносимая слабость все чаще валила его с ног во время работы. Ему советовали повысить дозы коньяка, но ни спиртное, ни кофе не помогали. Летом Гиринг слег в больницу. Его отправили в военный госпиталь в Ландсберге, где он вскоре умер, так и не узнав, что его план давным-давно известен советской разведке.

На место Гиринга в Голландию приехал другой криминальный советник — Гейнц Паннвиц.

После убийства Гейдриха Паннвиц вынашивал идею покушения на Черчилля. Паннвиц предлагал сбросить под Лондоном двоих сумасшедших, лучше англичан, одержимых бредовой идеей — убить британского премьера. Гиммлер одобрил фантастический план. Нацистские врачи-психиатры даже подобрали подходящих душевнобольных, начали внушать им, что виной всех бед в мире был и остается Черчилль… Но замысел Паннвица не осуществился. Гестаповца-авантюриста назначили на место Гиринга.

И вот Паннвиц появился в своей команде. На первом же совещании он самонадеянно сказал людям, с которыми ему предстояло работать:

— Вы занимаетесь здесь чепухой… Я покажу вам, как надо делать большую политику. — Паннвиц сидел за столом на месте своего предшественника — полная противоположность Гирингу — молодой цветущий здоровяк!

Когда Гиммлер посвятил Паннвица в планы, напутствуя его перед отъездом, тот пришел в восторг и сразу же загорелся новой идеей: надо создать хотя бы видимость переговоров с Москвой… Одной радиосвязи мало. Вот если бы к русским послать для переговоров немецкого эмиссара…

Гиммлер не согласился — слишком рискованно.

— Тогда вытащим кого-нибудь к нам, — предложил Паннвиц. — Сами переговоры не имеют значения. Важен факт. Если русские не подозревают о нашем замысле, они пойдут на то, чтобы узнать, как серьезны настроения в пользу сепаратного мира в Германии… Сообщение о переговорах подкинем Черчиллю и Рузвельту. Можно и тому и другому… Это усилит их взаимные подозрения.

— Такой вариант мне нравится, — сказал Гиммлер.

С этого и начал Паннвиц свои разговоры с арестованным Граммом, спросил — возможны ли, в принципе, прямые переговоры с Москвой?

— А почему бы и нет? — согласился Питер. — В принципе это возможно.

Тот же вопрос Паннвиц задал Грину. Тот ответил: такого случая он не знает…

Паннвиц снова обратился к Грамму.

— Ну что вы хотите! — разведя руками, сказал Питер. — Подобные дела проходят обычно на высоком уровне. Откуда ему это знать?

Через Грина запросили Центр — не считает ли Директор возможным направить человека для встречи с представителями германской оппозиции… Предложили даже место встречи.

Центр все поддерживал связь с Грином, давал задания, благодарил за работу, но на предложение это не отвечал, а Паннвиц плел свою паутину.

В имперском управлении безопасности рейхсфюрер получил доклад из министерства пропаганды от Геббельса о настроениях среди немецкого населения. Доклад был пространный, на десятке страниц. В министерстве делали два вывода. Первый: в Германии все еще верят в победу на Восточном фронте, хотя поражение под Сталинградом вызвало тревогу. И второй: появились настроения, что в случае неудач на Востоке заключить сепаратный мир с Западом и остановить Красную Армию перед германской границей. Содержание доклада решили передать русским. Пусть убедятся, что в Германии все больше склоняются к сепаратному миру с англичанами и американцами.

Сфабриковали еще фальшивку о настроениях пленных англо-американских летчиков. Для этого взяли госпиталь военнопленных, где находились летчики, сбитые над Западной Европой. Фамилии, адреса пленных были настоящие, но отношение их к войне придумали сами… В донесении все выглядело так, будто рядовые англичане и американцы устали от войны, их одолевают сомнения — надо ли ее продолжать. Получалось, что большинство раненых летчиков задают один и тот же вопрос: не пора ли кончать войну и заключить сепаратный мир с Германией. Если русские хотят продолжать, пусть воюют сами…

Отправили еще донесение об «Атлантическом вале» — об укреплениях на северном побережье. Сообщение было расплывчатым, и Центр запросил более точные сведения. На это Паннвиц и рассчитывал. Подготовили другую информацию — в городе Кале охрану несут немецкие жандармы, вооруженные автоматами «Стен», изготовленными на английских военных заводах.

Из Центра запросили — откуда вермахт получил английское вооружение?

Паннвиц сообщил о своей удаче в Берлин. Теперь можно передать сообщение, ради которого Паннвиц затеял историю с «Атлантическим валом». В фальшивом донесении говорилось:

«Автоматы «Стен» приобретены вермахтом через нейтральную страну с обязательством не использовать оружия на Восточном фронте».

Получалось, что англичане сами укрепляют «Атлантический вал», по-видимому не собираясь открывать второй фронт.

Главари рейха все еще не знали, что радиоигра известна Москве.

4

В рейхе, которому Гитлер сулил тысячелетнее существование, нарастало глухое брожение, росло недовольство в самых разных слоях немецкого общества. Многие, хотя еще далеко не все, немцы начинали ощущать, что «новый порядок», насаждаемый нацистами, оборачивается против национальных, социальных интересов самой Германии. Мотивы нараставших оппозиционных настроений были различны — от крайне правых, реакционных до последовательно демократических взглядов, исповедуемых коммунистами, левыми социал-демократами и примыкавшими к ним антифашистскими группами.

«Партия расстрелянных», как называли партию коммунистов, которая под ударами гитлеровского террора потеряла половину своих людей — сто пятьдесят тысяч убитых и брошенных в концлагеря, — продолжала в подполье неравную борьбу с нацизмом.

«Гитлер, — говорилось в обращении КПГ к немецкому народу, — ведет Германию к самому худшему Версалю, ведет к тому, что Германия будет расчленена, а немецкому народу придется платить за весь ущерб, причиненный войной, который Европа и Советский Союз понесли из-за Гитлера. Хотите избегнуть этой участи — свергайте Гитлера и создавайте свободную независимую Германию!..»

Это были пророческие слова.

Нарастала оппозиция к Гитлеру и со стороны военных. Такие настроения среди генералов усилились особенно после разгрома советскими войсками трехсоттысячной армии Паулюса под Сталинградом, после гнетущей катастрофы под Курском, не говоря уж о неудавшемся наступлении на Москву в первые месяцы войны на Востоке. Во всех просчетах виноват Гитлер!

И даже промышленные магнаты — Круппы, Маннесманы, Сименсы, Флики и другие апостолы монополистического германского капитала — уже с тревогой взирали на авантюризм Гитлера, опасались за судьбу своих капиталов. Бывший лейпцигский обер-бургомистр Карл Гёрделер возглавлял эту тайную оппозицию.

К недовольным генералам Клаус фон Штауффенберг примкнул еще в середине войны. Но его продолжали терзать мучительные сомнения, раздумья по поводу военной присяги, которую он давал Адольфу Гитлеру. Вправе ли он нарушить клятву, слово офицера германской армии?..

И цели заговора были для него неприемлемы, он все больше убеждался, что дело не столько в Гитлере, сколько в фашистском режиме. На этот счет у него возникли резкие разногласия с Гёрделером, когда они впервые встретились у него дома, в Лейпциге. Клаус был потрясен откровенным цинизмом Гёрделера.

— В борьбе против Гитлера мы опираемся на наших противников с Запада… Запад поддержит, и мы завершим победой войну с Россией. В этом направлении мы уже предпринимаем некоторые шаги… Но пока это праздные разговоры. Будем ждать, когда англо-американские войска откроют второй фронт, тогда они станут реальной силой, на которую мы сможем опереться… Надо ждать подходящую ситуацию.

Так говорил Гёрделер в тишине своего кабинета.

Клаус фон Штауффенберг заговорил о неприемлемом для него нацистском режиме, о том, что опираться следует на более широкие слои немецкого населения.

Гёрделер снисходительно улыбнулся и заметил уклончиво:

— Прежде всего устраним Гитлера, потом разберемся… Но пока Европа не подготовлена к внезапному миру. От свержения Гитлера выиграют только русские, угроза большевизма усилится. Мы не хотим этого. Будем ждать второго фронта, — повторил бывший обер-бургомистр Лейпцига.

— А пока немецкие солдаты будут бессмысленно проливать кровь на Восточном фронте! — воскликнул фон Штауффенберг.

— Отложим этот разговор до новой встречи, — закончил разговор Гёрделер, — у нас еще будет время…

Однако новая встреча не состоялась. В одной из групп, примыкавшей к антигитлеровской оппозиции, — Штауффенберг поддерживал с ней связь — произошел провал. Гестаповский агент-провокатор втерся в доверие, и несколько человек было арестовано. Опасались новых арестов. Брат Клауса — Бертольд фон Штауффенберг посоветовал Клаусу исчезнуть, хотя бы на время. Он так и сделал. Подвернулся удачный повод: в штабе ему предложили поехать на стажировку в действующую армию. В высших командных кругах вермахта Клаус фон Штауффенберг был на хорошем счету, его кандидатуру даже называли в качестве будущего начальника генерального штаба. Предложенную стажировку связывали с его передвижением на более высокий пост. В начале сорок третьего года Штауффенберг отбыл в штаб танковой дивизии, воевавшей в Северной Африке. Но воевать долго ему не пришлось. В боях под Маретом его машину атаковали на бреющем полете британские штурмовики. Штауффенберг был тяжело ранен — потерял глаз, правую руку, а на другой руке ему оторвало два пальца.

В реве моторов, в грохоте выстрелов Клаус далее не успел ощутить боли, только удар по плечу — как показалось ему, тяжелым и гибким шлангом — и потерял сознание.

Клаус очнулся душной ночью в пустыне. Через распахнутые двери штабной машины светила луна. Он же увидел расплывшееся светлое пятно.

Машину подбросило, и раненый застонал. Над ним склонилась сестра милосердия, поднесла флягу к пересохшим губам. Он сделал глоток. Вода потекла по лицу, на грудь.

— Жив… — кому-то сказала сестра.

«Буду жить, — пронеслось в его голове. — Буду жить…» Клаус снова погрузился в забытье. Его доставили в Карфаген, затем переправили в Мюнхен.

Почти полгода Штауффенберг пробыл в госпитале. Раны заживали медленно. За это время Клауса словно кто подменил. Еще в дивизии, среди штабных офицеров, он почти не скрывал своего отношения к Гитлеру, не афишируя, конечно, свои намерения. И удивительное дело — ему мало кто возражал, большинство молчаливо соглашались или боязливо уходили от разговора. А в госпитале было много времени для раздумий. К нему приезжали друзья, с которыми он вел опасные разговоры.

Приехал в госпиталь и новый начальник генерального штаба Цейтцлер, привез нагрудный золотой знак за ранение. В палату вошел в сопровождении свиты, вскинул руку в нацистском приветствии, сам приколол знак к пижамной куртке Клауса и сообщил, что фон Штауффенбергу присвоено звание полковника. В генеральном штабе Штауффенберг становился заметной фигурой, его высоко ценили, иначе зачем бы приезжать Цейтцлеру в госпиталь.

— Теперь вы вправе, господин полковник, оставить службу в армии, — сказал Цейтцлер. — Вы достаточно проявили свою преданность фюреру…

Но у Штауффенберга были другие планы.

Осенью Клаус выписался из госпиталя. В полковничьей форме с пустым рукавом, с забинтованной уцелевшей рукой, с черной повязкой, пересекавшей лицо, и боевыми наградами на груди, он стал появляться в обществе.

Клаус фон Штауффенберг остался в кадрах вермахта. Преодолев колебания, Клаус упорно шел к намеченной цели. Все беды германской нации исходят от Гитлера, Гитлер должен быть уничтожен, это освободит армию от сковывающей присяги, думал он.

И снова Клаус встретился с Гёрделером, на этот раз в присутствии генерал-полковника Бека, бывшего начальника генерального штаба. Перед ним сидели главные, но не самые решительные инициаторы заговора. Клаус фон Штауффенберг настроен был агрессивно.

— Теперь-то наконец можно подавать сигнал к выступлению — второй фронт существует! — воскликнул он, выведенный из себя неуверенностью собеседников. — Или у вас нет человека, который решился бы совершить эту акцию? Если не осмеливаются генералы, поручите полковникам… Я готов это сделать. Мои пальцы остались не только для того, чтобы молиться… Но я по-прежнему уверен, что опираться надо на более широкие силы нации…

Клаус сложил уцелевшие пальцы, поднял руку, словно намереваясь осенить себя знамением Христа.

Бравада помогала Штауффенбергу скрывать ощущение горечи от своей физической неполноценности.

Когда фон Штауффенберг ушел, Гёрделер ожидающе посмотрел на генерал-полковника:

— Ну и что будем делать?

— Не нужно сдерживать этого молодого горячего кавалериста, — ответил Бек. — Но с пистолетом он не управится, ему нужна бомба…

Создавалась парадоксальная ситуация. Во главе заговора стояли люди реакционных взглядов, согласные устранить Гитлера, но не больше, а подготовка к государственному перевороту все больше переходила к группе Клауса фон Штауффенберга и его единомышленников. Прежде всего это были генерал Ольбрихт из штаба армии резерва сухопутных войск, генерал фон Тресков, занимавший пост в штабе армейской группы «Центр» на Восточном фронте, и еще несколько военных, настроенных самым решительным образом.

Полковник фон Штауффенберг не придавал большого значения настроениям Гёрделера, главное — стереть с лица земли Гитлера, остальное решится позже. Тем не менее Клаус принимал меры к тому, чтобы расширить социальную базу участников переворота. Он осторожно искал контакты с прогрессивными левыми силами страны, в том числе с коммунистическим подпольем и социал-демократами. Но сам Клаус не мог выходить на такие встречи — уж слишком приметен был однорукий полковник с перевязанным глазом… Заприметить его мог любой филер из тайной полиции.

Двадцать второго июня сорок четвертого года, в годовщину войны с Советской Россией, друг Штауффенберга, Юлиус Лебер, примыкавший к левым социал-демократам, встретился с Антоном Зефковом, Куртом, как его называли в подполье. После разгрома группы Урига Зефков возглавлял наиболее крупную подпольную организацию немецких коммунистов. Встретились в квартире терапевта, под видом пациентов, пришедших на прием.

Лебер вернулся взволнованный, окрыленный встречей.

— Какие люди, какие люди! — восторженно повторял Лебер, приехав на берлинскую квартиру Штауффенберга в Ванзее. — Вот что прежде всего просил тебе передать Зефков. — Лебер извлек из портфеля газету, запрятанную в папке с деловыми бумагами. Это был номер нелегальной газеты «Свободная Германия». Она выходила в России и неведомыми путями распространялась в Германии. Издавал ее национальный комитет «Свободная Германия», который объединял больше четырех тысяч офицеров и свыше пятидесяти генералов. А всего насчитывалось около десяти тысяч военнопленных, стоявших на антифашистских позициях. Президентом комитета был генерал Вальтер фон Зейдлиц, Штауффенберг был с ним когда-то знаком.

В газете — обращение руководства Коммунистической партии Германии.

Фон Штауффенберг прочитал фразы, отчеркнутые Лебером:

«Мы, коммунисты, протягиваем руку любому противнику Гитлера и пожимаем каждую руку, честно протянутую для совместной борьбы против Гитлера, этого врага народа».

Клаус усмехнулся, сказал с присущей ему иронией:

— За отсутствием руки, ответить на рукопожатие не могу… — Потом добавил уже совершенно серьезно: — Это то, что надо! Чтобы убрать ефрейтора, должна объединиться вся нация…

Лебер подхватил:

— Знаешь, что сказал Зефков? Успех будет обеспечен, если удастся создать Народный фронт, внутреннюю антигитлеровскую коалицию… По примеру государств, воюющих против Гитлера. При всей противоречивости их взглядов, они движутся к единой цели.

— Удачно сказано — внутренняя антигитлеровская коалиция, — сказал Штауффенберг. — Ну, а что говорили о будущем — после переворота?

— Немедленный мир на Западе и на Востоке! Только так. И конечно, демократическая Германия. Теперь тебе самому надо выходить на встречу с Куртом.

— Ну что ж, — заключил Штауффенберг, — значит, у нас нет расхождений с левыми… Честное слово, позиции твоих собеседников нам ближе, чем взгляды того же Гёрделера, который намерен стать канцлером после Гитлера. Он уже делит шкуру неубитого медведя…

Группа Штауффенберга предпринимала некоторые шаги к тому, чтобы установить контакты с Москвой. Заручились согласием Вернера фон Шуленбурга, бывшего германского посла в Москве. Он не возражал стать парламентером для переговоров. Все упиралось в проблему — как переправить посланца через линию фронта. Искали надежного летчика. Договорились, что фон Шуленбург перелетит фронт на самолете. Обеспечить полет взялся генерал фон Тресков, но сделать это не удалось. Не удалась и другая попытка связаться с Москвой — через советское посольство в Швеции. Участник оппозиции Тротт цу Зольц даже ездил в Стокгольм, но встретиться с Александрой Коллонтай ему не пришлось. Стокгольмская встреча не состоялась. Коллонтай была в отъезде, а с другими сотрудниками посольства Тротт цу Зольц говорить не решился.

После разговора с Лебером Курт и Франц Якоб как бы случайно встретились в Тиргартене. До недавнего времени Якоб работал в Гамбурге, руководил нелегальной группой, но должен был переселиться в Берлин, чтобы не попасть в руки гестапо. Оба они принадлежали к руководству берлинского подполья. Беседе с Лебером они придавали большое значение. Следовало все обстоятельно взвесить, принять решение.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Курт.

— Прежде всего, не может ли здесь быть провокации?

— Это исключено… Лебера знаю давно, он тянется к нам. Смущает Гёрделер. Помнишь его встречу с представителями комитета «Свободной Германии»? Он решительно отказался сотрудничать с коммунистами. Для него главное — убрать Гитлера и сохранить фашизм.

— Так же как для генералов, вступивших в оппозицию, — добавил Якоб. — Им нужен другой фюрер, чтобы добиться победы в России. Они идут на все, лишь бы не допустить советские войска в Германию. Гёрделер и не скрывает этого: убрать Гитлера, подписать сепаратный мир с Западом — такова схема. Спасают капиталы немецких монополистов. Гёрделер — финансист, совладелец концерна «Роберт Бош», у него давние связи с Лондоном. Все ясно…

— В том-то и дело! Слыхал? — они формируют будущее правительство. Сплошная реакция — прочат генерала Бека, Гёрделера, гестаповца Гизевиуса. Заигрывают с Гиммлером… На этом фоне группа Штауффенберга явление прогрессивное. Он против войны вообще — и на Западе и на Востоке. Ради этого стоит рискнуть, встретиться лично…

Ганс Гизевиус, о котором упомянул Курт, был членом генеральской оппозиции. После убийства Гитлера Гизевиуса прочили в комиссары политической безопасности для борьбы с анархией и беспорядками. Новый Гиммлер! Это все, что знали о нем два подпольщика-антифашиста, разгуливающие по аллеям Тиргартена.

Ганс Гизевиус обладал внешностью, которая менялась в зависимости от обстоятельств. Он то напускал на себя респектабельный, сановный вид, то становился вдруг этаким подобострастным, услужливым. Все зависело от того, с кем он общался, с кем имел дело.

В ту самую пору, когда Штауффенберг искал контакты с прогрессивными кругами антигитлеровского подполья, Гизевиус уехал в Швейцарию, как бы по делам службы. Но дело было в том, что он опасался провала. В абвере арестовали несколько офицеров, примыкавших к военной оппозиции. Адмирал Канарис, шеф разведки, посоветовал Гизевиусу покинуть Германию. Нашелся удобный повод — проверить консульскую службу в Берне, точнее, бернскую разведгруппу абвера в Швейцарии.

Но в день приезда Гизевиус прежде всего отправился на Херренгассе, в особняк, занимаемый рядовым сотрудником американского консульства Алленом Даллесом — европейским резидентом разведки Соединенных Штатов. О встрече договорились по телефону, в назначенное время Гизевиуса ждал в своем кабинете приземистый человек с низким лбом и неандертальскими надбровными дугами. В зубах он держал короткую, прямую трубку.

Когда Ганс Гизевиус появился в кабинете, шеф разведки пригласил своего референта по Германии — американца немецкого происхождения фон Геверница. И сразу, только появившись в этом особняке, Гизевиус как-то сник, опустил плечи. Всем своим видом он напоминал приказчика, стоявшего перед строгим хозяином.

Сидели за курительным столиком, и Даллес по ходу разговора делал какие-то записи. Гизевиус доложил о том, что происходит в Берлине, об арестах, произведенных гестапо, о приказе Гиммлера взять, пока в превентивных целях, и самого Гёрделера.

Даллес спрашивал, уточнял, записывал, давал указания. Он, видимо, был озабочен тем обстоятельством, что покушение на Гитлера, судя по всему, затягивается. Ганс Гизевиус как-то вскользь упомянул о переговорах Лебера с левыми группами, о предстоящей встрече Зефкова с Штауффенбергом, Даллес насторожился, потребовал рассказать подробнее. Он бросил фразу:

— Это надо пресечь… И немедленно.

На вопрос Гизевиуса, как это сделать, удивленно взглянул на собеседника, пожал плечами.

— Я вас не понимаю, господин Гизевиус, — сказал он. — Вы же работали в гестапо, в криминальной полиции… Придумайте! Встреча со Штауффенбергом не должна состояться. Дайте команду отсюда, из Берна. Скажите Гёрделеру лично. Учитывая обстановку, вам надо возвращаться в Берлин. Время не ждет.

— Но…

Гизевиус хотел что-то сказать, взглянул на Даллеса и умолк. Подумал об опасности, которая ждет его в Берлине, может быть, его там уже ищут.

Даллес холодно посмотрел на Гизевиуса, повторил ту же фразу:

— Учитывая обстановку, вам надо возвращаться в Берлин.

Здесь, на Херренгассе, в кабинете американского резидента, решалась судьба заговора против Гитлера. А немецкие генералы, участники оппозиции, и не представляли себе, что они только марионетки в руках этого приземистого человека с ледяными глазами.

После встречи с Гизевиусом Аллен Даллес отправил тревожное донесение в Вашингтон:

«В Германии существует коммунистический Центральный комитет, который координирует деятельность коммунистов. Этот комитет связан с комитетом «Свободная Германия» в Москве. Его сила в огромной степени возрастает из-за наличия миллионов русских военнопленных и рабочих в Германии, многие из которых тайно организованы.

Крайний сдвиг влево приобрел угрожающие размеры и устойчиво набирает силу».

«Заговорщики поняли это, — писал он, — они хотят спасти как можно большую часть Германии от советской оккупации. Поэтому на Западе будет проводиться планомерный отход, а лучшие германские дивизии станут защищать Восточный фронт».

Встречу Зефкова и Якоба с Штауффенбергом назначили на четвертое июля. В условленный час собрались на конспиративной квартире. Полковник Штауффенберг в тот день не смог участвовать в этой встрече. Явились только Лебер и Рейхвейн — представители руководства группы левых социал-демократов. Но едва началось совещание, ворвались агенты гестапо. Все были арестованы…

За три недели до покушения полковник Штауффенберг получил новое назначение, он стал начальником штаба армий резерва. Это обстоятельство облегчало задачу участников заговора — полковник Штауффенберг должен был присутствовать на военных совещаниях, которые проводил Гитлер.

Неведомыми путями заполучили бомбы замедленного действия английского производства. Дважды Клаус фон Штауффенберг брал с собой бомбы, но первый раз на совещании не было Гиммлера и Геринга, а решено было одним взрывом ликвидировать всю руководящую тройку нацистского рейха. Не состоялась и вторая акция — Гитлер неожиданно и раньше времени покинул совещание.

Наступило двадцатое июля. Накануне Клаус ночевал в квартире старшего брата, Бертольда. Бертольд был посвящен в детали заговора, одобрял его и служил постоянным советчиком Клаусу. А перед тем Клаус заехал к семье. Жена с детьми жила в Бамберге в доме своих родителей. Нина фон Штауффенберг, носившая русское имя своей матери, знала многое о тайных делах своего мужа. Но Клаус не посвящал ее в детали заговора. Жене он сказал: «Тебе не нужно многое знать, один из нас должен жить для детей…» У них росли три сына и дочь, и они ждали пятого ребенка. Клаус попрощался с детьми, поцеловал жену, ничем не выдав, что это могла быть их последняя встреча…

В семье Штауффенбергов поднимались рано. Было около шести часов утра, когда братья вышли из дома и поехали в центр города. Здесь они попрощались, а на место Бертольда в машину сел адъютант Штауффенберга — старший лейтенант фон Хефтен. Близкий родственник фельдмаршала Браухича, молодой Вальтер фон Хефтен был беспредельно предан Штауффенбергу, разделял его взгляды, и Клаус именно его избрал своим помощником в предстоящей акции.

На аэродроме Рангсдорф их ждал самолет «Хейнкель-111». Они тотчас поднялись в воздух. До Растенбурга, где в глуши Мазурских болот находилась ставка Гитлера, было около шестисот километров — немного больше трех часов лёта. В начале одиннадцатого приземлились вблизи «Вольфшанце» — «Волчьего логова», как называли ставку, засекреченную от всего мира. У Штауффенберга и его спутника в портфелях лежали две мощные бомбы английского производства.

Пока все шло в соответствии с разработанным планом. В то утро Штауффенберг завтракал с фельдмаршалом Кейтелем, обсуждали, советовались о предстоящем докладе Клауса и за несколько минут до совещания отправились вместе в картографический кабинет. Но по пути Штауффенберг сказал Кейтелю, что хотел бы освежить лицо, умыться и сменить взмокшую от пота сорочку. День был знойный, и отлучка Штауффенберга не вызвала подозрений у Кейтеля. В комнате ждал Хефтен, чтобы помочь однорукому полковнику. Они уединились в спальне и стали перекладывать бомбы в один портфель. Снарядили первую, включили химический взрыватель. Снарядить вторую не удалось. От Кейтеля прибежал посыльный, просил поторопиться, фельдмаршал нервничал — фюрер уже прибыл на совещание. Хефтен торопливо сунул бомбу в свой портфель, так и не успев передать ее Штауффенбергу. В этом и была одна из причин неудачи подготовленного покушения.

Но главное заключалось в другом. День выдался знойный, в бункере, набитом участниками совещания, было бы душно, и Гитлер распорядился перенести заседание в более прохладное помещение, в картографический кабинет, оборудованный в здании легкого барачного типа. А бомба замедленного действия была рассчитана на взрыв именно в закрытом помещении, в блиндаже с мощными стенами и железобетонными сводами. В этом случае взрывная волна уничтожила бы всех до единого участников совещания. Так было рассчитано, но в самый последний момент Гитлер перенес заседание в прохладный картографический кабинет с облегченными стенами и просторными окнами… Надо же было такому случиться!

Штауффенберг вошел в картографический кабинет, когда совещание уже началось. Полковник прислонил портфель к громадному штабному столу, перед которым стоял Гитлер, поздоровался с фюрером и тут же вышел, — как было условлено, его срочно вызвали к телефону.

Хефтен ждал Клауса, и они вместе направились к автомобильной стоянке. Дело было сделано. Они приближались к проходной, когда позади услышали сильный взрыв, словно разорвался тяжелый артиллерийский снаряд. Из окон картографического кабинета взметнулось багровое пламя, слабо различимое в ярком дневном свете. Вместе с огненным вихрем вывалилась стена, полетели оконные рамы. Взрывной волной выбросило какого-то человека…

— Свершилось! — воскликнул Штауффенберг.

Благополучно выбравшись с территории ставки, они сели в машину и поехали на аэродром. По дороге Хефтен разрядил неиспользованную бомбу и на мосту выбросил ее в воду.

Свершилось… Но кто же мог предположить, что в акцию с покушением вторгся случай, трагический и нелепый. После того как Штауффенберг покинул картографический кабинет, кто-то из участников совещания споткнулся о портфель, отставил его в сторону, чтобы не мешал на дороге. Гитлер склонился над массивным дубовым столом, и это спасло его. Взрывом было убито несколько человек, многие ранены, но Гитлер остался жив. Его только опалило, контузило, но он вскоре пришел в себя.

А Клаус фон Штауффенберг с Хефтеном летели в Берлин, уверенные, что покушение удалось. Около четырех часов дня Штауффенберг появился на Бендлерштрассе в штабе армий резерва, который стал центром предстоящего переворота. Но здесь царила растерянность — из ставки сообщили, что на Гитлера совершено покушение, но фюрер остался жив.

Той же ночью четверо заговорщиков были расстреляны во дворе штаба, среди них и полковник Штауффенберг. Генерал Бек покончил самоубийством. Начался жесточайший террор. По всей Германии было арестовано несколько тысяч человек, что говорило о масштабах неудавшегося заговора. Из-за нелепой случайности, растерянности и неуверенных действий заговорщиков в первые часы после покушения Штауффенберга переворот в нацистской Германии не состоялся.

Генрих Гиммлер и Вальтер фон Шелленберг, приложившие так много усилий, чтобы раскрыть назревавший заговор, теперь могли быть довольны. Кровавая волна террора очистила рейх. Оппозиция разгромлена. Среди повешенных, гильотинированных заговорщиков, правых и виноватых, было тридцать шесть генералов и один фельдмаршал. Сорок девять генералов, замешанных в событиях двадцатого июля, покончили с собой, и еще более сорока таинственно погибли в результате «несчастных случаев». Кто-кто, а Шелленберг знал, как это произошло. Третья часть всех фельдмаршалов, занимавших высшие посты в германской армии, уволены были в отставку…

И все же внутренняя «антигитлеровская коалиция» в стране продолжала существовать. В глубоком подполье действовала «партия расстрелянных» — коммунисты. Среди десяти миллионов иностранных рабочих, угнанных в фашистское рабство, существовали подпольные группы. В концлагерях, среди политических заключенных, существовали, действовали антифашистские организации.

Главари нацистского рейха могли думать, что противники внутри Германии, да и в оккупированных странах Европы, теперь обезврежены. Но оказалось, что вражеские «музыканты» — радисты — продолжают посылать в эфир свои таинственные донесения. Разгром оппозиции словно бы и не отразился на их работе.

Всеведущему Шелленбергу так и не удалось дознаться, что во время чистки в том же штабе сухопутных войск на руководящую работу выдвинули Роберта Н., того самого Роберта Н., который продолжал посылать информацию на одну из «сторожевых застав»… Не он ли фигурировал в донесениях Рёсслера под псевдонимом «Ольга», сам того не зная, что на «сторожевой заставе» ему присвоили это женское имя? А был еще «Вертер», были «Тедди», «Анна» и другие немецкие патриоты, истинные имена которых так и остались неизвестны даже через десятки лет после второй мировой войны…

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРОИГРАННАЯ ИГРА

1

Шеф германской секретной службы Вальтер фон Шелленберг все же добился своего от бригадного полковника Массона. Шантаж заставил полковника стать тайным союзником Шелленберга. Вопреки тому, что такое содружество могло отрицательно сказаться на карьере руководителя тайной швейцарской полиции, бригадный полковник согласился помогать немцам. Решиться на такой шаг — не просто. Гитлеровские войска стояли на границе. Стоило Гитлеру только шевельнуть пальцем, и они будут в Швейцарии. Угроза оккупации, страх, навеянный встречами с Шелленбергом, сломили Массона.

С другой стороны, военная обстановка складывалась уже не в пользу Германии. После Курской битвы это стало яснее ясного. Может быть, теперь-то Гитлер не осмелился напасть на Швейцарию…

Разумеется, бригадный полковник не хотел давать в обиду своих людей. Так думал Массон. Главное — обезопасить себя. Малые страны, подобные Швейцарии, должны, как рыбы-лоцманы, лавировать среди рифов. В этом Массон был твердо уверен. К тому же бригадный полковник полагал, что игру с Шелленбергом удастся сохранить в тайне.

Когда Массон ближе познакомился с делом, в которое его вовлек Шелленберг, ему стало ясно, что немцы не сидели сложа руки все это время. Правда, знали они многое, но далеко не все. Их контрразведкой в Швейцарии руководил Ганс Майснер, прикрываясь официальной должностью генерального консула в Женеве. Его агенты смогли установить имена людей из «Красной тройки», адреса, расположение подпольных радиостанций. В списке, который Майснер передал Массону, значились имена Пюнтера, супругов Хаммель, радистки Розы. Были даже фотографии некоторых других сотрудников «Красной тройки». Правда, оставалось неясным, кому из них принадлежали псевдонимы, упоминавшиеся в радиограммах. Теперь обе контрразведки — швейцарская и немецкая — действовали заодно.

Прежде всего надо было установить, кто же скрывается под именем Розы, «пианистки» второй женевской радиостанции. Она из ночи в ночь выходит в эфир. Обнаружить это помогло одно обстоятельство.

В Женеве, недалеко от главного вокзала Корнавен, на углу оживленной улицы стояла дамская парикмахерская. Там работал молодой немец Ганс Петерс — голубоглазый блондин с привлекательной внешностью. Слыл он отличным мастером, а кроме того, был тайным сотрудником германского резидента в Женеве. По его заданию Петерс и устроился на работу в дамский салон.

Иногда в парикмахерскую приходила миловидная девушка, по виду итальянка, которая делала маникюр, укладывала волосы. Она охотно садилась в кресло, за которым работал Ганс. Студентка, изучавшая французский язык, Маргарита Болли, появлялась часто в сопровождении тети, которая ждала племянницу в холле, после чего они вместе покидали дамский салон. Однажды Ганс заметил, что спутница Маргариты передала ей какой-то конверт и тут же покинула салон. То же самое повторилось через неделю.

О своих наблюдениях Петерс доложил шефу и получил задание понаблюдать за своей новой знакомой.

Молодые люди познакомились ближе, стали встречаться не только в парикмахерской. Маргарита влюбилась в красивого, обходительного немца… Парикмахер зачастил в уютную квартирку Болли.

Под большим секретом Ганс рассказал подружке, что он антифашист, участник Сопротивления, связан с немецкими эмигрантами и выполняет их задания. Какие задания, он не может сказать даже ей.

Встречались они обычно во второй половине дня. Бывало так, что проводили время и в квартире Ганса на улице Картера. Но, удивительное дело, Маргарита никогда не засиживалась допоздна, а у себя дома тоже выпроваживала Ганса, как только время приближалось к двенадцати.

О тетке своей Маргарита говорила неохотно, назвала только имя — Мария.

Однажды, когда Маргарита ушла в кухню готовить кофе, Ганс заглянул в книгу, лежавшую на этажерке. Из нее выпал листок, испещренный столбцами цифр. Ганс услышал шаги Маргариты и торопливо сунул листок в карман…

Резидент, которому Петерс доставил листок, удовлетворенно потер руки.

— Молодец! — воскликнул он. — Такой бумажки нам и не хватало!

То был шифр, которым пользовались радисты двух женевских подпольных станций. Резидент проверил показания пеленгаторов — все сходилось. Один из передатчиков «Красной тройки» был в доме, где живет подружка Петерса.

Девушка никому не говорила о своих отношениях с Гансом, даже Марии, с которой была дружна. Но в последнее время Роза стала ощущать какую-то тревогу — около ее дома появлялись одни и те же подозрительные субъекты. Уж не ведут ли за ней слежку? Она сказала Марии, что ей надо поговорить с Альбертом. Елена передала Шандору просьбу радистки.

Встретились в маленьком кафе, и Роза поделилась своими опасениями. Рассказала, что вчера приходил какой-то электрик, выяснял — в порядке ли освещение, электроприборы. А Роза никого не вызывала… О пропаже шифровки Роза ничего не сказала. Обычно оригиналы шифровок сжигала сразу после сеанса. Вероятно, сожгла и эту, а потом просто забыла…

Шандору передалось беспокойство девушки. Он поручил своим людям понаблюдать за домом, в котором жила радистка. Опасения подтвердились — за Розой, несомненно, установили полицейский надзор.

Радо известил Центр и вскоре получил распоряжение — Розе немедленно покинуть Женеву.

Решили, что Роза уедет на время к родителям в Базель, а дальше будет видно.

Вечером того же дня Хаммель с большим пустым чемоданом отправился на улицу Анри Мюссара. Эдмон вошел в подъезд, поднялся в квартиру Розы, запаковал передатчик, благополучно вышел из дома и спрятал аппарат в тайнике, оборудованном в радиомастерской.

Роза ночным поездом уезжала в Базель. Но перед самым отъездом она встретилась с Гансом. Роза никакие могла покинуть Женеву, не попрощавшись с ним. Для Петерса ее отъезд оказался внезапным, он стал убеждать: зачем куда-то уезжать, если можно остаться у него дома. Ганс надежно укроет ее от любой полиции. А это время они проведут вместе… Соблазн был велик. Роза осталась. Гестаповский агент отлично сыграл свою роль. Из радиопередачи немецкому резиденту стало известно, что радистке Розе предложено покинуть Женеву. Гансу Петерсу поручили не спускать с нее глаз…

Слежка гестаповцев и швейцарской тайной полиции продолжалась. Наступил октябрь сорок третьего года с холодными пасмурными днями. В распоряжении Шандора Радо остались две действующие рации. Радисты — супруги Хаммель и Джим — едва справлялись с информацией, поступавшей к Радо из разных источников. В довершение всего серьезно заболела Елена. Она не вставала с постели, и Шандору самому приходилось выполнять обязанности курьера, чтобы передать радистам подготовленные радиограммы.

Во второй половине дня, прикинув, что Эдмон и Ольга Хаммель уже отоспались после бессонной ночи, проведенной у передатчика, Радо отправился на улицу Каруж, чтобы повидать радистов. В его кармане лежало несколько депеш, полученных от Люци, с ними он провозился до утра, занимаясь сокращением и шифровкой. Люци сообщал о дислокации нацистских войск под Смоленском, где советские армии вели наступательные бои.

Немецкое командование предполагает, говорилось в донесении, что ударная группировка русских войск наступает вдоль железной дороги Смоленск — Витебск. На этом направлении сосредоточены основные силы, имеющие задачу остановить противника. В самом Смоленске хорошо укрепленные позиции имеются только в северо-восточной части города, на участках Сураж и Городок.

Естественно, что такую информацию следовало передать незамедлительно. После падения Смоленска она никому не будет нужна.

Каменный двухэтажный домик Хаммеля мало чем отличался от других строений рабочего квартала Плэнпале. Шандор прошел мимо дома, заглянул в окно мастерской Эдмона Хаммеля, прикрытое железными жалюзи. Никаких знаков, предупреждающих об опасности. Дорога свободна. Но дверь магазина была заперта. Шандор перешел на другую сторону улицы и посмотрел на окно второго этажа. Шторы закрыты. Это насторожило.

Шандор вышел на площадь Плэнпале, позвонил из телефонной будки. Никакого ответа. Встревоженный, он вернулся домой, рассказал о своей неудаче Елене. Раздумывая, что же могло случиться, Шандор спустился в подъезд, вынул из почтового ящика вечернюю газету, и тут же стало ясно: на первой странице было напечатано, что федеральная полиция сегодня ночью арестовала в Женеве группу иностранных агентов…

Шандор позвонил Джиму в Лозанну, предупредил его об опасности.

— Эдмон заболел, — говорил он, — вероятно, серьезно, его отправили в больницу…

Вскоре позвонил Пюнтер, спросил, как чувствует себя Елена, и сказал, что книгу, которую искал Шандор, он достал и может ее передать… Это означало, что нужна срочная встреча.

Радо тотчас поехал на вокзал, где по расписанию была назначена встреча.

Пюнтер был уже в курсе событий. Через «Луизу», офицера генерального штаба, он узнал, что радисты Мауд и Эдмон арестованы во время сеанса в их вилле на шоссе Флориссан. В налете участвовало больше семидесяти полицейских. Они окружили виллу и, как только пеленгатор показал, что передатчик начал работать, ворвались в дом. Перед тем полицейские бесшумно отперли замок, клещами перекусили дверную цепочку. Радисты не успели даже уничтожить шифровки, выключить передатчик… Тайная полиция произвела обыск в женевской квартире Хаммелей и обнаружила резервную рацию, которую Эдмон вынес из квартиры Розы.

Пюнтер еще добавил: в ту же ночь тайная полиция задержала радистку Розу на квартире какого-то парикмахера, которого тоже арестовали.

Провал был неожиданный и тяжелый… В Центре тоже встревожились. Джим получил запрос: выяснить, почему не отвечает на вызовы женевская рация. Через день, в ответ на донесение, поступила новая радиограмма — на имя Джима:

«Ваша связь с Альбертом необходима. Соблюдайте оба крайнюю осторожность. Сообщайте нам кратко о положении группы. Альберту передайте: меры его одобряем, работу группы временно прекратить. Будем вас слушать ежедневно по программе. Директор».

Через неделю удалось установить связь с арестованным Эдмоном Хаммелем, который сидел в одиночной камере тюрьмы Сент-Антуан. Помог тюремный надзиратель, дежурный по этажу.

Эдмона привезли в тюрьму, и надзиратель повел арестованного в одиночку.

— За что к нам пожаловал? — спросил он.

— Воевал с бошами…

Надзиратель был пожилой человек, участвовал в первой мировой войне и помнил, что тогда бошами называли немцев.

— То есть как это с бошами?

— А вот так…

— И за это тебя посадили?.. Это же свинство, если говоришь правду…

— Проверь… Если сможешь, помоги мне.

— Ну, я человек маленький.

— С фашистами борются большие люди и маленькие… Они наши враги.

На том разговор оборвался. В следующее дежурство надзиратель зашел в камеру Хаммеля.

— Выходит, ты прав… Как же получается? Человек делает нужное дело, а его посадила какая-то полицейская свинья… Чем могу тебе помочь?

— Если не продашь, позвони брату…

Надзиратель обиделся:

— В нашем роду Иуды не было…

Конечно, Эдмон рисковал, но он написал записку соседу, которого знал с детства. Кружными путями записка дошла до Радо.

Эдмон сообщил, что на допросах ему показывали фотографию Альберта, следователь почему-то называл его то Радо, то Дорой, допытывался — знает ли Хаммель такого человека… В мастерской Эдмона полиция обнаружила тайник и захватила документы. Среди них несколько радиограмм. Взяли передатчик. У Розы тоже нашли материалы. Эдмон в спешке не смог захватить их вместе с передатчиком.

Супруги Хаммель и Роза хорошо держались на допросах. Следователи Массона не узнали от них ничего нового. Маргарита Болли не могла только понять, каким образом ее арестовали на квартире Ганса Петерса. Она верила Гансу и собиралась выйти за него замуж. Вот только освободится из тюрьмы… А провокатор давно уже разгуливал на свободе.

О предательстве возлюбленного Маргарита узнала только после освобождения — в конце войны. Весть эта потрясла девушку. Что может быть страшнее — узнать о предательстве человека, которого любишь, которому безгранично веришь…

Кольцо вокруг группы Радо сжималось все туже… Шандор каждый день видел из окна квартиры, что перед домом появляются и исчезают одни и те же люди в штатском. Но «передовая застава» действовала, оставалась в строю. В распоряжении Радо остался единственный передатчик Джима, который принял на себя тройную нагрузку.

Подпольная группа напоминала военный корабль в морском бою. Многие отсеки, пробитые снарядами, уже затоплены, но корабль остается на плаву, продолжает вести бой с противником.

Приказ из Центра — перейти на нелегальное положение — Радо не мог выполнить сразу. Следовало изменить линии связи подпольщиков, установить новые явки. Но каждый новый день грозил ему и Елене арестом. Надо было действовать срочно.

Решили, что Елена ляжет в больницу, а затем переберется на конспиративную квартиру. Младшего сына отправили в пансионат, расположенный в горах. Старший остался, чтобы помочь отцу обмануть бдительность сыщиков. Ему шел восемнадцатый год.

Каждый вечер Шандор выходил в соседний парк, прогуливал овчарку и вскоре возвращался обратно. Агенты тайной полиции, дежурившие перед домом, знали о его вечерних прогулках, к ним привыкли и не обращали на них внимания. Этим обстоятельством Радо и решил воспользоваться.

Вечером сын поехал на велосипеде к тоннелю железной дороги, проходившей неподалеку. Через несколько минут вышел Шандор с собакой. Вечер был холодный, но Шандор умышленно не надел шляпы. Сыщики видели его, но никто из них не пошел следом. Радо спустил овчарку с поводка и медленно пошел к тоннелю. Здесь он взял у сына свое пальто, шляпу, Шандор передал ему собаку, сел на велосипед и уехал…

Об исчезновении разведчика агенты тайной полиции узнали только через несколько дней. Радо поселился в старой части города и продолжал руководить работой. О тайной квартире знали только Джим и Пюнтер. В эфир уходили шифровки за подписью «Дора».

Но дней через десять передатчик Джима закончил свое существование. Агенты полиции ворвались к нему в полночь, когда он сидел за передатчиком. Шум, треск взламываемой двери… Джим понял, что это значит. В его распоряжении были мгновения. Все зависело от прочности запоров. Радист успел передать в Центр сигнал тревоги, сгреб шифровки, лежавшие перед ним, и зажег их в большой металлической пепельнице, давно припасенной на такой случай. Потом он отключил передатчик, поднял его над головой и с силой ударил об пол…

Толпа полицейских ворвалась в квартиру. В пепельнице догорали листки бумаги, на полу — разбитый передатчик.

Шандор и Елена Радо укрылись в квартире швейцарского доктора-антифашиста, который предложил им убежище — маленькую, полутемную кладовку-чулан, похожий на тюремный карцер. В нем хватило места лишь для того, чтобы втиснуть раскладную кровать… Жили здесь месяцами, не смея покинуть тесное свое убежище, и только поздней ночью выходили подышать немного воздухом на балконе, размяться, сделать хоть несколько шагов, чтобы не разучиться ходить…

Так продолжалось без малого год.

Доктор же вел обычный образ жизни — у него бывали посетители, вечером заходили приятели поиграть в бридж, каждый день с утра появлялась служанка, покидавшая квартиру только вечером после работы. И ни единая душа не знала, что совсем рядом, здесь за стеной, в кладовке, постоянно запертой на ключ, скрываются двое, которых тщетно искала швейцарская полиция.

Конечно, в мучительно-тесном одиночестве самым невыносимым было то, что приходилось часами и часами сидеть неподвижно, а каждый мускул, каждый сустав требовал движений и во всем теле накапливалась тупая боль.

Раз в неделю в тайном убежище появлялся Пакбо, пожалуй единственный человек, знавший, где скрываются Шандор и его жена. Он приносил нерадостные вести. Случилось так, что тайной полиции с помощью гестапо удалось захватить всех радистов — Джима, Розу, Эдмона и Ольгу Хаммелей. Информация продолжала поступать, но ее некому было передавать в Центр. Пакбо принимал донесения, прятал их в тайник.

А время шло — бессмысленно и бесплодно. Все это вызывало дополнительные переживания, не менее мучительные, чем физические страдания.

Затем арестовали Рудольфа Рёсслера, кого-то еще.-Но арестованные держались стойко, доказывали, что их нелегальная работа не была направлена против государственных интересов Швейцарии. Через несколько месяцев узников освободили из лозаннской тюрьмы Буа-Мермэ под залог, взяв подписку, что никто из них не покинет территории Швейцарии.

К тому времени открылся второй фронт, англо-американские войска вторглись в Северную Францию, был освобожден Париж, фронт отодвинулся на восток, Удалось связаться с надежными людьми, которые и помогли Радо и его жене перебраться во Францию.

Перед рассветом к дому на глухой улочке подошла машина с погашенными фарами. Елена и Шандор впервые за столько месяцев вышли на улицу. Были они так слабы, что без посторонней помощи не могли пройти несколько шагов и сесть в машину. Их подвезли к железнодорожному тоннелю у пограничной станции, посадили на тендер маневрового паровоза, и машинист, разогнав локомотив, промчался мимо пограничной станции. Вслед паровозу раздались выстрелы, просвистели пули, но все обошлось благополучно…

Шандору Радо так и не довелось встретиться с Рудольфом Рёсслером. Рёсслер остался верен себе: он не раскрыл имена людей, посылавших ему секретную информацию из нацистской Германии. Только после войны Люци посвятил в тайну сына своего давнего друга. Рёсслер разрешил снять запрет с тайны только через двадцать лет после своей смерти. Но сын приятеля Рёсслера погиб при весьма странной автомобильной катастрофе, больше похожей на преднамеренное убийство. Вскоре умер и Рудольф Рёсслер.

Он унес с собой в могилу одну из нераскрытых тайн второй мировой войны…

2

Когда в судьбе человека сильной воли назревают или происходят, казалось бы, неотвратимо катастрофические события, он продолжает хранить в душе уверенность и надежду на благоприятный исход… Это — как искра в угасающем костре, как последняя спичка сапера, поджигающего заряд в тылу врага, как слабый огонек на ветру, из которого может еще разгореться пламя… Отблески надежды, пусть даже призрачные, придают ему новые силы, не позволяют опускать руки, зовут к борьбе, обостряют мысль…

Именно такое ощущение испытывал Дюрер, когда начались провалы. Теперь Дюреру приходилось чаще бывать в Амстердаме, чтобы самому в водовороте событий узнавать о них сразу и принимать немедленные решения. Делать это становилось все труднее. Многие связи с людьми были уже оборваны. Он ждал указаний Центра, а их все не было.

Поезд подходил к его станции. Он уже мог различать крышу своего дома.

Коттедж, в котором жил Дюрер, выходил фасадом к железной дороге. Проходящие поезда замедляли здесь ход. Анри рассеянно глядел из окна вагона на унылый осенний пейзаж.

Моросил холодный дождь со снегом, и капли, сбегавшие по запотевшему стеклу, казались матово-тусклыми.

«А дома уже зима…» — подумал Дюрер. Мысль эта мелькнула и исчезла. Ее заслонила тревога… Грамм не вышел на явку… Вот уже неделю о нем ничего не слышно.

Ведь казалось, все было продумано… Может, он уже уехал, не дав о себе знать. Это вполне вероятно — обо всем договорено. Хотелось думать, что тревога напрасна… И все же она не проходила.

Дюрер снял с полки дорожный саквояж, готовясь к выходу. Пассажиры уже продвигались по коридору, толпились у тамбура. Анри глянул еще раз сквозь пелену дождя и застыл… В правом окне на втором этаже его коттеджа штора была отодвинута… Сигнал опасности!.. Перед отъездом он сам, как обычно, задернул штору. В стороне от дома стоял черный «ситроен», тускло поблескивая влажным бортом… Дюрер хорошо знал эти машины агентов гестапо.

Анри опустил саквояж на скамью и уселся на свое место… Вошли новые пассажиры. Кто-то спросил: свободно ли место. Дюрер поставил саквояж на пол и прикрыл глаза, будто дремлет. Поезд тронулся… Решил проехать дальше, в город, где он работал в лаборатории.

«Что делать? — напряженно сверлила мозг одна и та же мысль. — Что делать?..» И еще: «Там должно проясниться…» «Там» — это в городе, куда он ехал… Должна же быть какая-то ясность! А пока такой ясности не было… «Что делать? Как же это произошло?..»

О нем самом, о его существовании знали очень немногие: Грамм, Амиго, а в последнее время — Кетрин и Викто́р… Но, кроме Амиго и Грамма, никто не знал, где он живет… И фамилию свою он никому не называл, прикрывался именем мифического Майстера. Майстер — главный, а он только помощник… Конечно, больше других знал Стефан, но это не в счет. Знали они друг друга не один год, вместе приехали из Швейцарии, теперь жили под одной крышей, Стефан под видом садовника-сторожа… Что с ним сейчас? Судя по тому, что он успел откинуть штору, Стефана не захватили врасплох. Может быть, об этом знают в городе. Может, что-то он передал… А возможно, все связано с Грином и его Инессой? Но он-то почти ничего не знает, с ним были только случайные встречи. Указания ему передавались все от того же Майстера. Только вот там, в кафе… Возможно, тогда и была допущена ошибка, но тогда другого решения быть не могло…

Мысли теснились в голове, не давая ответа… Прошло четверть часа. Пора выходить!

На перроне ничто не вызвало подозрений Дюрера. Побродив по улицам, зашел в кафе, где кельнером работал его человек. Заказал у бармена стакан горячего вина, не торопясь пил, зябко потирая руки, грелся и ждал. Прошло около часа. Кельнер не появлялся. Тоже странно — сегодня он должен бы быть на месте. Еще раз взглянул на часы — уже за полдень. Надо уходить. Но куда? Лучше всего возвратиться в Амстердам. Если началась слежка, там легче затеряться, укрыться от гестапо. Посмотрел расписание — поезд уходил через полчаса.

Уже смеркалось, когда Дюрер снова был в Амстердаме. Вместе с толпой вышел на вокзальную площадь. Просто так, на всякий случай, прошел мимо табачной лавочки, где встречался с Граммом. Там его не было, да и не могло быть… Сел в автобус, проехал несколько остановок, пересел в трамвай. Выработанная годами осторожность не позволила ему войти сразу в дом, где он обычно останавливался в Амстердаме. Позвонил по телефону. Никто не ответил. Тоже странно…

Много месяцев назад, приехав в Голландию, Анри жил на квартире в маленьком и уютном пансионе. Хозяйкой его была пожилая фламандка, мадам Рише, не знавшая его настоящей фамилии. Может быть, поехать туда?

Конечно, Дюрер шел на риск, поднимаясь по лестнице старинного особняка. Об этой квартире мог знать только Грин. Он знал район, где находится пансион, хотя сам никогда здесь не бывал.

Дюрер позвонил, и дверь открыла мадам Рише.

— Мосье Дебуа?! — воскликнула она. — Какими судьбами! А я уж думала, что вы совсем уехали…

Она проводила гостя в крохотную гостиную, заставленную старинной мебелью, усадила за стол, покрытый тяжелой бархатной скатертью под цвет темно-зеленых гардин. Анри погрузился в патриархальную обстановку пансиона мадам Рише. Хозяйка без конца удивлялась появлению неожиданного гостя.

— А ваш чемодан сохранился, мосье Дебуа!.. И ваши туалетные принадлежности — мыло, бритва, зубная щетка. Вы так внезапно исчезли и так долго не давали о себе знать.

Только сейчас Дюрер почувствовал, как он устал… Рассеянно слушал, и слова мадам Рише доносились до него будто издалека.

— А я только недавно вспоминала о вас, мосье Дебуа, — продолжала мадам Рише. — Мне кто-то позвонил и спросил о вас, не знаю ли я, где вы сейчас живете…

— Когда это было? Кто звонил? — насторожился Анри.

— На днях… Какой-то мужчина. Себя не назвал, но, вероятно, иностранец. Плохо говорил по-французски…

— Вероятно, кто-нибудь из моих приятелей… Но я очень бы вас попросил не говорить никому о моем появлении… Зайду к вам через несколько дней… Может быть, вы снова меня приютите…

— Ну конечно, мосье Дебуа… Я всегда рада что-то сделать для вас…

Дюрер решил не задерживаться у мадам Рише. Убежище ненадежное. Несомненно: его ищет гестапо. Он попрощался с мадам Рише и вышел на опустевшую вечернюю улицу. Идти было некуда…

Ночь провел на улице, опасаясь больше всего, как бы не попасть в случайную полицейскую облаву. Какое-то время просидел в притворе храма, стараясь укрыться от пронизывающего ветра. Он продрог и едва дождался рассвета, чтобы зайти в кафе обогреться и выпить горячего кофе.

Весь день провел на ногах. Была у него еще одна, совершенно закрытая линия связи, но явка по расписанию должна состояться только через несколько дней.

Следующую ночь решил провести на вокзале, хотя это тоже было опасно. Дождавшись темноты, он нанял велорикшу, уселся в его коляску, как на Востоке — где-то в Калькутте, Шанхае, Батавии. Теперь велорикши заменяли и такси и пролетки, заполнявшие улицы города до войны. Ехал и дремал. Велосипедист это заметил.

— Не спал? — спросил он.

— Негде, — ответил Дюрер.

— Поедем ко мне. Только сделаю еще один рейс, мало сегодня заработал.

Переночевал в рабочем пригороде в убогой квартирке хозяина велокабриолета, а с утра, неприкаянный, снова бродил по улицам. Смертельно хотелось спать. Еще ночь провел у одинокой женщины, может быть проститутки, которая повстречала его на улице, привела в каморку на чердаке большого дома у городского рынка. Анри сел в кресло и мгновенно заснул.

Женщина развязала ему шнурки, стала снимать ботинки. Анри приоткрыл глаза.

— Спи, спи, не бойся, — женщина, видимо, что-то поняла. — Не бойся! — повторила она.

Дюрер снова забылся в тяжелом сне. Так и проспал остаток ночи, в пальто, в нахлобученной на лоб шапке.

Утром, когда было еще темно, женщина вскипятила чайник, поставила на стол тарелку — два бутерброда с маргарином. Один себе, другой странному гостю. Она осторожно прикоснулась к его плечу, и Анри мгновенно вскочил, не соображая еще, где находится.

— Тебе пора уходить, — сказала она. — Выпей чай и уходи…

И снова Анри оказался на улице. Он знал: долго ему так не продержаться. Надо что-то придумывать.

Прошло еще несколько напряженных дней и еще более тяжелых ночей. И вдруг, совсем уж неожиданно, Дюрер встретил на улице… Кетрин Фрайберг. Нет, не встретил — увидел на противоположной стороне бульвара. Она шла среди загустевшей толпы пешеходов. Близился вечер, был конец рабочего дня, и служащие возвращались с работы. Сначала Дюрер приметил вишневый шарф до колен, перекинутый через плечо. Первым порывом было нагнать, остановить Кетрин. Она могла бы помочь… Дюрер сделал шаг, чтобы пересечь бульвар, но тут же остановился. А если следят?

Анри зашагал по другой стороне бульвара, не теряя из виду вишневый шарф. Подумал: как можно носить такой броский шарф — виден за полквартала…

Около площади, ближе к картинной галерее, Кетрин замедлила шаг, остановилась. К ней подошел бородатый Викто́р, в куртке с откинутым капюшоном. Взял Кетрин под руку, и они повернули обратно. Дюрер отвернулся к витрине и следил за ними в отражении зеркального стекла…

Значит, они на воле… Может, и Питер Грамм избежал ареста… Надо искать его… Кетрин и Викто́р были рядом. Как они были нужны ему, а Дюрер не мог, не имел права подойти, хотя бы подать сигнал, что он тоже здесь, на свободе…

Так бывает в открытом море после кораблекрушения. Человек, оказавшийся за бортом, на утлом плотике или в полузатопленной шлюпке, видит дымок, контуры корабля, который, ничего не замечая, проходит мимо, обрекая его на гибель, на одиночество….

Но может быть, еще удастся подать сигнал… Дюрер зашагал назад, не теряя из виду вишневый шарф Кетрин. Профессиональная осторожность спасла его. Боковым зрением он увидел: какой-то прохожий остановился перед ними, очевидно спрашивая дорогу. Викто́р протянул руку, указывая в сторону канала. В этот момент из-за угла вынырнул черный «ситроен», резко затормозил, и двое в штатском, непонятно откуда взявшиеся на тротуаре, затолкнули Кетрин и Викто́ра в машину. Все это произошло в одно мгновение…

Арестованы!..

Дюрер прошел к трамвайной остановке, выбрал наиболее отдаленный маршрут, вошел в вагон. Ему повезло, оказалось свободное место. Анри сел и закрыл глаза. Ему нужно было хоть четверть часа подремать, чтобы немного набраться сил.

В тот день Дюреру предстояла встреча со знакомым. О таких встречах никто не знал, даже Питер Грамм. Еще раньше договорились, что они будут встречаться два раза в месяц в назначенное время, в определенном месте. Все строго по расписанию. Но это было давно. Две последние встречи не состоялись. А как сейчас? Выбора не было, и Анри решил выйти на явку.

Была темная сырая ночь, когда Дюрер подошел к церковной ограде. Высокие стены храма заслоняли лиловый свет уличных фонарей. Мелькнула неясная тень человека, стоявшего под аркой. В темноте Анри не узнал его. Спросил — нет ли огня, забыл спички… Связной ответил на пароль и полез в карман. Теперь он узнал его по голосу. Прикуривать не стали.

— Прежде всего, Этьен, что случилось? Провал?

— Нет… Случайные аресты. Захватили рацию, но шифр не обнаружили.

— Но моя квартира под карантином…

— Не знаю… Может, это что-то другое. Попробуем выяснить. Где вы теперь?

— Не знаю… Тоже в карантине. Трое суток не спал.

— Запомните адрес… Это недалеко. Квартира пока надежная. Пароль: «Извините, я сегодня опоздал… Меня прислал Мариан». Хозяйку зовут Анжела… Там я найду тебя сам… На всякий случай — по расписанию у моста.

Перед уходом Анри спросил:

— Скажи, у тебя есть аспирин?

Аспирином или таблетками от головной боли называли ампулы с цианистым калием.

— Есть, но ведь это на крайний случай.

— Для этого и прошу…

— Возьми, но только…

— Знаю, знаю, но я не хочу попасть в гестапо.

Дюрер протянул руку и ощутил на ладони два крохотных, скользких цилиндрика, таких маленьких, что сунь за щеку — и никто не заметит.

Этьен пришел через три дня. Рассказал о новостях. Вести были нерадостные. Команда гестапо провела аресты. Какая это организация, Этьен не знал. Брали людей, не имевших отношения к Сопротивлению. Дюрер понял: команде гестапо удалось раскрыть «сторожевую заставу».

Этьен предложил Дюреру поселиться в доме для престарелых, есть такой пансион на окраине. Сопровождать его будет Анжела, под видом сестры милосердия. В случае надобности станет поддерживать связь. Когда активность гестапо поутихнет, Анри перебросят в другое место. Там есть горные районы, полностью захваченные партизанами. Переселиться в дом престарелых надо сегодня.

Анжела заперла квартиру и, передав консьержке ключи, сказала ей, что на неделю-другую уезжает в деревню к племяннице.

3

На правах больного Анри не покидал дома престарелых. Анжела поселилась в комнатке рядом, облачилась в одежду медицинской сестры и снимала белый халат, косынку только на то время, когда отправлялась в город выполнить поручения Дюрера. Сам Дюрер только раз в неделю выходил в город на связь с Этьеном. Он с нетерпением ждал ответа на последнее свое сообщение о создавшемся положении. Наконец пришел ответ, Этьен изложил содержание депеши: Директор предлагал оборвать все старые связи, не устанавливать новых, перейти в глубокое подполье до получения дополнительных распоряжений.

Анри Дюрер перешел в «карантин». Наступила зима. Дюрер переехал. В горах уже плотно лежал снег, а в долинах было тепло, легкий морозец сменялся по-весеннему теплыми днями. Дюрер, заросший бородой, одетый в поношенную форму железнодорожника, ехал по семейным делам. В соседнем купе ехала Анжела «с племянником» — крепким и сильным молодым парнем, который тайно сопровождал пожилого железнодорожника, по паспорту Симона Вернэ, помощника машиниста, получившего отпуск по семейным делам…

«Карантин» все еще длился. Шли недели, месяцы… Пережили тяжелую зиму: мерзли, голодали, добывали оружие, продовольствие. Выжидали. Ждал и Анри. Томясь вынужденным бездельем, брался за любую работу в отряде, опасаясь только одного: как бы не раскрыть своего инкогнито. Этьен не давал о себе знать. Когда же, когда?!.

В отряде, куда переправили Дюрера, он выдавал себя за советского военнопленного, бежавшего из лагерей и присоединившегося к партизанам. Версия звучала правдоподобно — таких было много. Из советских военнопленных, бежавших к партизанам, создали даже русский отряд, который назвали «Родина». Анри подружился с бывшим лейтенантом-пограничником Владимиром Изотовым. Первый бой с гитлеровцами Изотов принял на заставе в начале войны, был тяжело ранен, выжил, бежал из лагеря, ночами шел на восток… Захватили его в прифронтовой полосе. Снова лагерь, и снова побег… За спиной Изотова было четыре побега, и вот — пятый побег. Он словно ожил, получив в руки оружие… Его сделали командиром отряда «Родина». Сначала в отряде было человек двадцать, к весне стало за пятьдесят.

Анри Дюрер (в отряде — Сергей Некрасов) продумал и заучил легенду — жил под Москвой, работал на химическом лакокрасочном заводе. Тоже был ранен. Угнали на завод «И. Г. Фарбен» под Франкфуртом-на-Майне, получил отравление при аварии, сбежал из больницы. Отравление все еще дает себя чувствовать, потому Сергей и не может в полную силу работать в отряде.

Но в середине зимы у Анри произошла встреча, которая чуть не раскрыла его инкогнито. Штаб отряда помещался в бывшей сыроварне. В ней было тепло и не так сыро, как в землянках, вырытых на скорую руку под обрывом у берега обмелевшей за зиму речки. В сыроварню собирались, как в клуб. А Дюрер приходил сюда, чтобы записать вести с фронта — сводки Совинформбюро. Это было одной из обязанностей рядового партизана Сергея Некрасова…

Приладившись у оконца, где посветлее, он торопливо записывал сводку. Вести были добрые, Красная Армия продолжала наступление, громила фашистов.

«Южнее озера Ильмень наши войска, перейдя в наступление, с боями овладели городом Старая Русса, а также освободили более сорока населенных пунктов…»

Дюрер оторвался от работы, поднял голову и встретился взглядом с мужчиной, глядевшим на него с пристальным вниманием. Что-то знакомое мелькнуло в этом взгляде… Но человек тут же исчез, оттесненный другими партизанами. Все ждали, сгрудившись вокруг приемника, когда Дюрер закончил принимать сводку.

— Наступление Красной Армии продолжается! — крикнул он. — Освобождена Старая Русса, много населенных пунктов…

Здесь мало кто знал или хотя бы слышал о Старой Руссе, тем более о селениях, занятых под этим городом. Но сообщение Сергея Некрасова вызвало взрыв радостного оживления. Продолжается наступление!.. К Дюреру протиснулся Изотов.

— Старая Русса?! Ура!.. Скажи ребятам, что это мой родной город…

Анри перевел. Теперь все повернулись к Изотову. Его поздравляли, обнимали, кричали «Ура!».

Человек, пристально разглядывавший Дюрера, придвинулся к нему совсем близко. Анри узнал его.

— Хозе!.. Фернанд!.. — одновременно прошептали они, обнимаясь.

— Какими судьбами?

— А ты откуда?!

— Помнишь Гвадалахару?

— Еще бы!..

На них никто не обращал внимания… Оба они когда-то были в Интернациональной бригаде, дружили, потеряли друг друга и вот снова встретились через столько лет. Да где!

Вышли вместе из сыроварни и пошли к землянкам, у реки.

— Ну, рассказывай… Вот радость! — воскликнул Фернанд.

— Прошу тебя, — предупредил Анри, — никому не говори здесь, что я был в Испании.

— Ты тоже… Гестаповцы чуть меня не накрыли. Теперь меня зовут Терни.

— Смотри-ка, а меня называй Сергеем Некрасовым, — шутливо представился Анри. Оба рассмеялись.

Друг друга они называли испанскими именами. Фернанд жил уже второй месяц в соседнем отряде и приехал сегодня по каким-то делам в штаб. Ходили и вспоминали, условились, что обязательно встретятся еще раз. Как только представится возможность.

…И вот наконец появился Этьен… Ушли с ним на берег реки, выбирая укромное место, где можно было бы поговорить без свидетелей.

Снег был плотный, липкий, напитанный влагой. На пригорках появились проталины, а на реке — темные пятна талой воды. И воздух был такой прозрачно-чистый, что горные вершины словно приблизились сюда, к долине, приблизились каждой складкой, склонами, поросшими лесом.

— Прежде всего, для тебя сообщение, — Этьен на мгновение умолк, напрягая память, чтобы слово в слово передать текст радиограммы. — Противник стремится проникнуть к руководству Сопротивлением. Возвращайтесь обратно, примите участие в обеспечении безопасности. Известному вам лицу сообщено о вашей гибели. Категорически избегайте с ним встреч… Так вот, — продолжал Этьен, — приехал за тобой. Завтра можем тронуться, Захватим еще одного товарища.

— Терни? — спросил Дюрер.

— Откуда ты его знаешь?

— Так вот, встретились…

Ехали одним поездом, но в разных вагонах. Добрались благополучно, и Этьен привел товарищей на какую-то глухую улочку. Через подвал они проникли в угольный склад, оттуда по тесной лестнице спустились вниз, в катакомбы. Потом еще долго шагали по лабиринту, похожему на каменоломни. Этьен великолепно ориентировался в подземелье, освещенном тусклыми электрическими лампами. Да и Хозе не был новичком в катакомбах, только иногда пользовался карманным фонарем. Остановились перед массивной железной дверью. Этьен нажал кнопку звонка, дверь открылась, и они очутились в помещении, похожем на заводскую контору. Низкий потолок, несколько столов, стулья да постели-нары в соседней комнате.

— Вот здесь пока мы и поселимся, — сказал Этьен. — Я должен покинуть вас. Чай в термосе… Располагайтесь!

Терни расстелил на столе газету, поставил термос, фаянсовые кружки. Нашлась и еда.

— Ну вот, теперь, кажется, мы сможем поговорить… Не хватает только хорошей бутылки вина для встречи… — сказал Хозе. — Здесь самое спокойное место в мире. Да, да! Земной шар напоминает мне рулетку — вращается с такой же скоростью. И все играют, ставят на разные номера. Ты со мной не согласен?.. Помнишь, как мы ворвались в казино в тылу Франко, когда попали в засаду. Едва унесли ноги… А мы разве не играем, не стараемся обыграть противника?.. Такова жизнь!

Да! Играли… Играл и Уинстон Черчилль, игрок расчетливый и жестокий. Он не скупился на любую ставку, если это сулило выигрыш. Многое стало известно после войны. Однажды, когда нацистская Германия была повержена, в кругу друзей у британского премьера спросили — как будущие историки расценят его военную и политическую деятельность во время мировой войны. С усмешкой Черчилль ответил:

«Не уверен, что они сочтут мои действия заслуживающими высокой оценки…»

Да, здесь можно вспомнить хотя бы налет британской авиации на Нюрнберг весной 1944 года. Английские военно-воздушные силы потеряли тогда сто шестьдесят самолетов. Погибло 129 английских летчиков — больше, чем за все предыдущие месяцы в воздушных боях за Англию. Налет этот провели за шестьдесят шесть дней до высадки англо-американских войск на севере Франции — перед открытием второго фронта. Потери немецкой авиации составили пять самолетов.

В старой лондонской крепости сидел тогда немецкий агент Гарбо, приговоренный к смерти за шпионаж. Гарбо купил себе жизнь согласием работать на англичан. Налет проходил по личному указанию Черчилля. За шесть часов до вылета завербованный агент Гарбо передал по радио в Берлин обо всех деталях подготавливаемого налета на Нюрнберг — маршруты, точное время, число самолетов.

Это была ставка в игре британского премьера. В Берлине должны были увериться в достоверности дальнейшей информации перевербованного нацистского агента.

Всю войну в распоряжении Черчилля находился сверхсекретный код и шифровальная машина, именуемая «Загадка». С помощью такой же машины шифровали личные приказы Гитлера. В продолжение всех шести лет мировой войны британское командование постоянно было осведомлено о самых секретных планах вермахта. Но советскому командованию Черчилль об этом так и не сообщил. История вероломной «Загадки» Черчилля, или «операции Ультра», стала известна только через тридцать лет после войны, уже после смерти британского премьера.

Долгие годы все хранилось в глубочайшей тайне — сначала в тени большой войны, потом три десятилетия история этой «Загадки» лежала в сейфах самых секретных архивов.

4

Зловещие ночные птицы так и не смогли положить свои яйца в чужие гнезда…

Близился конец второй мировой войны. Советские войска вышли к границам нацистской Германии. Во Франции англо-американские войска высадились на континент. Италия, Финляндия, Венгрия, Румыния, Болгария вышли из войны. Нацистская Германия осталась без сателлитов. Был на исходе 1944 год.

Однако, напрягая последние силы, противник продолжал сопротивление. Враг еще способен был наносить внезапные удары. В Арденнах, на Западном фронте, германские войска даже перешли в контрнаступление, которое вызвало тревогу в Лондоне, Париже и Вашингтоне.

Черчилль отправил Сталину тревожное послание. Он взывал о помощи — немецкое наступление грозило разгромом англо-американских дивизий, высадившихся во Франции. Советские войска, выполняя союзнические обязательства, перешли в наступление по всему Восточному фронту.

Антигитлеровская коалиция продолжала существовать вопреки усилиям ее противников, вопреки возникавшим противоречиям, реальным и мнимым. Ведь антигитлеровская коалиция объединяла не только правительства стран, воевавших с гитлеровской Германией, но и народы государств, которые защищали свое национальное существование.

Это было широкое общедемократическое движение, в котором коммунисты сплачивали антифашистские, патриотические силы страны, играли ведущую роль. В самой Германии лучшие сыны немецкого народа под руководством коммунистов в условиях подполья и жестокого террора вели упорную борьбу против гитлеровцев.

А Гитлер все еще не терял надежды взорвать лагерь своих противников, стремясь вероломными хитросплетениями посеять среди них раздор. Он все разложил по полочкам и, перебирая в памяти минувшие события, пришел к выводу, что противоречия среди противников — объединившихся против него стран — можно обернуть в свою пользу. Теперь это было его решающим оружием. Вот уже сколько лет использует он угрозы, шантаж, давнюю вражду правителей западных государств к большевистской России, пугая их «угрозой коммунизма» для того, чтобы осуществить собственные цели…

Анри Дюрер с помощью своего друга Терни переселился на конспиративную квартиру. Он отпустил усы, изменил походку — ходил, опираясь на трость с резиновым наконечником, словно человек, пораженный недугом. Анри выдавал себя за беженца, семья которого погибла во время бомбардировки. Жил у одного холостяка, который был уверен, что его постоялец — один из многих обездоленных тяжелыми военными годами.

Большую часть времени Анри проводил в своей комнате, редко выбирался из дома, подышать воздухом или, в темноте, проскользнуть на обусловленную явку. Встречался иногда с Терни. Человек недюжинной храбрости, Хозе в годы испанской войны был подрывником-диверсантом, бродил со своей группой по тылам франкистской Испании, взрывал поезда и мосты, нападал на штабы мятежников, уничтожал немецкую военную технику.

У Дюрера была еще одна линия связи — через Изотова, командира русской партизанской группы. Как-то раз Хозе сказал:

— В Париже скрывается много советских военнопленных, действуют они в одиночку. Как бы нам их организовать…

Анри назвал Владимира Изотова. Его отозвали, и он стал заниматься этой работой. Изотова сделали болгарином, устроили в отдел городской очистки — в тот же район, где жил Дюрер.

Домой к Дюреру никто не заходил, только раз, нарушая конспиративные каноны, Хозе ворвался в квартиру Дюрера. Днем Анри обычно оставался один. Хозяин-холостяк уходил на работу. Лицо Терни сияло. Он порывисто обнял Дюрера.

— Ты только послушай, что происходит! Сегодня передавали из Лондона песню о черноглазой красавице… Значит, начинается!.. Вива!

Дюрера охватила такая же бурная радость. Песенка о юной красавице была сигналом всем группам — быть в боевой готовности. Это связывали с открытием второго фронта.

— Извини, что нарушил порядок, но я не мог дожидаться нашей встречи… Будем готовить восстание против бошей!

Высадка англо-американских войск в Нормандии началась на другой день. В состав экспедиционных войск входила бронетанковая французская дивизия генерала Леклерка. Но до восстания в Париже было еще далеко.

Генерал де Голль обратился с призывом к сражающейся Франции: напрячь силы для освобождения страны. Но силы народа давно были напряжены. Сейчас требовалось оружие, но его недоставало. В тылах германских войск вспыхнула партизанская борьба. В ней участвовали французы, иностранные рабочие, бывшие военнопленные, бежавшие из лагерей. Антигитлеровская коалиция европейских народов!

Шли недели. Всем казалось, что боевые действия развиваются слишком медленно. Союзные войска приблизились к Парижу только к середине августа. Разведка, высланная в направлении французской столицы, доложила, что весь район до самого Парижа свободен от противника. Но план командующего объединенными войсками генерала Эйзенхауэра оставался прежним — обойти Париж, взять его в клещи, вытеснить врага, чтобы самому не застрять в затяжных боях при осаде огромного города. Казалось бы — все логично. Казалось…

Американский генерал Бредли позже писал:

«Париж не имел больше никакого тактического значения. Несмотря на свою историческую славу, на наших картах он представлял собой только чернильное пятно, которое надо было обойти в нашем продвижении к Рейну».

А в Париже, названном в мемуарах Бредли «только чернильным пятном» на оперативной карте, жили три с половиной миллиона французов, свободолюбивых, непокоренных… Париж — жемчужину европейских столиц, город мировой культуры — зодчества, архитектуры, искусства — фашисты обрекли на уничтожение. В слепой ярости Гитлер приказал коменданту Большого Парижа генералу фон Хольтицу заминировать французскую столицу, уничтожить ее, если начнется восстание и невозможно будет отстоять город. Гитлер назначил для этого нового, надежного коменданта — за две недели до назревавших событий. Вызвал в ставку и приказал: Париж должен быть разрушен, как Карфаген.

Специалисты-подрывники, присланные из Берлина, закладывали по всему городу тяжелые авиационные торпеды, морские мины, заряды взрывчатки, тянули провода, бикфордовы шнуры к дворцам, предприятиям и жилым кварталам, к памятникам и музеям, телефонным станциям, водопроводным магистралям, к мостам через Сену… Безвестный обер-ефрейтор берлинец Дунст заправлял минированием Плас де ля Конкорд — площади Согласия — со стороны Бурбонского дворца… Все должно превратиться в прах.

В такой сложнейшей обстановке вспыхнуло восстание парижан. Началось с забастовки железнодорожников. К ним присоединились люди других профессий. Забастовка стала всеобщей. Она изолировала двадцатитысячный немецкий гарнизон от германских вооруженных сил, находившихся за пределами Большого Парижа. Наступил решающий момент: командующий германскими войсками Западного фронта маршал фон Клюге передал коменданту фон Хольтицу приказ:

«Приказываю приступить к нейтрализации и уничтожению предусмотренных объектов…»

А Гитлер нетерпеливо запрашивал — горит ли Париж?

Но было поздно. Восставшие парижане опередили врага. Это произошло на 1503-й день гитлеровской оккупации Парижа. Рано утром на стенах зданий появились первые листовки, призывавшие к вооруженному восстанию:

«Священный долг каждого парижанина — сражаться! Пробил час национального восстания! Париж, гордый своим героическим прошлым, встретит союзные войска, освобожденный от врага самими парижанами!»

Под призывом к восстанию стояли подписи членов Парижского комитета Освобождения. Живых и павших в борьбе с фашизмом. Рядом с фамилиями Жака Дюкло, Мориса Тореза стояли имена расстрелянных Габриэля Пери, Люсьена Сампэ…

На улицах Парижа строили баррикады. Мостовые были перекопаны рвами, загорожены мусорными ящиками, старыми бочками, разбитыми машинами… Как бывало испокон веков в народных восстаниях, на баррикады тянули все, что годами валялось на чердаках, во дворах и подвалах…

Рядом с отелем «Мажестик» разгорелся бой. Восставшие атаковали нацистский штаб. Осажденные сопротивлялись, стреляли из окон. Появились первые раненые. В подъезде за углом лежали ящики с трофейными гранатами, запалами. Кто-то поставил их сюда перед боем. В окна полетели гранаты, атакующие ворвались в холл отеля «Мажестик», бросились на верхние этажи.

Вооружившись немецкими автоматами, двинулись дальше. Париж сражался. Группа была уже в особняке гестаповской команды, но гестаповцы успели бежать. Камеры, в которых держали заключенных, были пусты… Всюду следы поспешного бегства: распахнутые двери, опрокинутая мебель, раскиданные бумаги, папки, в каминах груды пепла. Паннвиц и члены его команды, переселившиеся из Амстердама в Париж, поторопились сжечь бумаги, протоколы допросов — уничтожили следы своих преступлений.

На верхнем этаже, в следственном отделе команды, — никого. Только следы крови на стенах. Ванная комната, превращена в камеру пыток, разбросаны инструменты, которыми пользовались палачи…

Подавленные, вышли на улицу… Город кипел, отовсюду доносилась стрельба.

Бои в Париже продолжались несколько дней. Только через неделю, когда город был в руках восставшего народа, в Париж вступила бронетанковая дивизия Леклерка. Французских танкистов встречали толпы ликующих парижан. 25 августа комендант фон Хольтиц подписал акт о капитуляции и приказал остаткам своих войск прекратить сопротивление.

К осени 1944 года из Франции, Голландии, Бельгии были изгнаны последние вооруженные германские части. В освободительных боях вместе с англо-американскими войсками сражались бойцы французского Сопротивления. Но не только французы, здесь были испанцы, поляки, немецкие антифашисты, итальянцы, русские военнопленные, бежавшие из концентрационных и трудовых лагерей… Полк, сформированный в Безансоне из советских добровольцев, насчитывал более тысячи человек. Он участвовал в освобождении многих селений и городов, расположенных в Центральной Франции.

По всей Франции были разбросаны части франтиреров, которые давали своим отрядам имена русских городов: «Сталинград», «Москва», «Ленинград», «Каховка»… Были отряды имени Котовского, Чапаева, Ковпака, «Родина», «Свобода», «Донбасс»… Они дрались за французские города Тулон, Ниццу, Авиньон, Гренобль… Большой отряд советских партизан самостоятельно захватил один из крупнейших французских портов и город Сен-Назер и удержал его до подхода частей французского Сопротивления.

И каждый советский участник Сопротивления, вступая в отряды франтиреров, давал клятву:

«Я, патриот Советского Союза, вступая в ряды партизан, становлюсь бойцом антигитлеровского фронта. Я с честью буду нести это звание, как подобает гражданину Советского Союза. Фашистские захватчики совершили чудовищные преступления против моего народа, и я клянусь бить врага до окончательной победы моей Родины над гитлеровской Германией…

Выполняя свой долг перед моей Советской Родиной, я обязуюсь быть верным и честным по отношению к французскому народу, на чьей земле я защищаю интересы своего отечества. Я всеми силами буду поддерживать моих французских братьев в их борьбе против общего врага — гитлеровских оккупантов».

Советские патриоты выполняли интернациональный долг. Это было одно из проявлений совместной вооруженной борьбы с нацизмом, борьбы народов Европы, объединившихся в антигитлеровской коалиции. Так было не только во Франции. Антифашисты Европы отвлекали больше германских вооруженных сил, чем второй фронт, открывшийся в конце мировой войны…

Достаточно вспомнить забытый эпизод войны — восстание жителей острова Корсики. Им руководил бывший комиссар Интернациональной бригады в Испании Франсуа Витторио. Без чьей-либо помощи восставшие корсиканцы разгромили на острове несколько дивизий противника. Итало-германские войска потеряли в этих боях сто пятнадцать тысяч убитыми, ранеными и взятыми в плен.

5

Здесь следует вернуться к старым, но не забытым архивам, к папкам с надписями, предупреждающими нас и наших потомков: «Хранить вечно!»

В личном деле Николая Кузнецова — он же Пауль Вильгельм Зиберт, — ставшего к тому времени «капитаном» германского вермахта, есть лаконичная запись из его донесения, касавшаяся судьбы нацистского контрразведчика штандартенфюрера СС Ортеля.

После неудачи, постигшей его в Тегеране, Ортель возвратился в Ровно.

«В гестаповских и военных кругах города, — сообщал Кузнецов, — распространяются слухи о самоубийстве штандартенфюрера Ортеля. Труп его якобы тайно отправлен в Берлин. Версия с его самоубийством вызывает большие сомнения. Мертвым его никто не видел. Есть основания предполагать, что органы имперской безопасности умышленно распространяют такие слухи, чтобы вывести его из игры для участия в новой, пока неизвестной нам провокации…»

Разведчик Кузнецов оказался прав. Штандартенфюрер был жив… Он только изменил фамилию, внешность, отказался от эсэсовской формы, ходил в штатской одежде и пребывал в замке Фриденталь под Берлином, в штабе дивизии «Бранденбург-800», находившейся под эгидой Отто Скорцени.

Любимец фюрера, «похититель премьеров» Скорцени устремил теперь свое внимание на Восток, в сторону Советской России. Он носился с идеей крупных диверсий на уральских заводах, готовил высадку парашютистов-головорезов в глубоком советском тылу для проведения террористических актов… Да мало ли о чем мечтал тогда обер-диверсант Гитлера! Ему постоянно требовались новые, надежные люди. Одним из таких людей стал фанатично преданный фюреру Ортель, которому следовало искупить вину за тегеранскую неудачу.

В замке Фриденталь штаб Скорцени сами диверсанты называли «хексенкюхе» — ведьмина кухня. Кухня эта продолжала стряпать заговоры, диверсии, покушения… Военные неудачи нацистской Германии, казалось, не влияли на варево адской кухни. Больше того — неудачи на фронтах войны только подогревали деятельность фашистской разведки и контрразведки.

Теперь уже невозможно определить, кому первому пришла на ум идея новой большой провокации, названной «операцией века». Несомненно одно: в планы предстоящего заговора были посвящены только главные апостолы нацистских диверсий и провокаций. Это были Вальтер фон Шелленберг, его давний соперник — шеф тайной полиции Мюллер, рейхсфюрер Гиммлер, подручный Гиммлера, человек с колунообразным лицом Эрнст Кальтенбруннер, Отто Скорцени и еще несколько исполнителей в ранге не ниже штурмбаннфюрера — майора эсэсовских войск.

А началось все с личной аудиенции, которую фюрер на исходе большой войны дал своему приближенному Вальтеру фон Шелленбергу в Берхтесгадене, в главной ставке рейха, заброшенной в глухих альпийских горах.

Как обычно, фюрер говорил больше сам. Он раздумывал вслух — как перессорить противников, развалить антигитлеровскую коалицию, выгадать время и заключить на Западе сепаратный мир.

— Время!.. Время!.. Время! — повторял Гитлер, в такт словам ударяя концами пальцев по ребру громадного письменного стола. — Чтобы добиться победы, нужно только время. Победа близка. Дайте мне только время!..

— А если убрать кого-то из наших главных противников? — осторожно спросил Шелленберг.

— Убрать?.. Кого?.. — Гитлер нахмурился. — Вы уже обещали сделать это в Тегеране… Кого убрать?

— Ну, хотя бы Верховного главнокомандующего Советской Армией.

— Сталина! — выдохнул Гитлер. Глаза его вспыхнули.

— Да.

На лице Шелленберга блуждала улыбка. Он изложил план операции, разработанной в главном управлении имперской безопасности.

Прежде всего надо подобрать надежного перебежчика из русских, сознательно и убежденно принявших доктрину рейха. Внедрить его в Москве, снабдить тайным оружием, предоставить мобильный транспорт… В русский тыл агента можно перебросить на самолете «Арадо-332», приспособленном для таких целей. Машина надежная, недавно прошла заводские испытания у Мессершмитта. Создана по заказу имперского управления безопасности…

— А если не найдете такого человека? — спросил Гитлер.

— Тогда придумаем другое…

В поисках выхода из войны Гитлер хватался за любую соломинку… Фюрер поднялся из-за стола, взволнованно заходил по кабинету, все более загораясь идеей Шелленберга. Потом шагнул к нему, приблизился вплотную и выпалил:

— Ты гений, Вальтер!.. Пусть поможет нам провидение! Действуйте! Только не так, как в Тегеране, — добавил он.

Вот тогда Вальтер фон Шелленберг позвонил в Ровно, вызвал штурмбаннфюрера Ортеля и приказал ему немедленно прибыть в Берлин. Выехать так, чтобы об этом никто не знал.

К Шелленбергу Ортель явился на другой день.

— Вам надо покончить самоубийством, дорогой Ортель, — улыбаясь, сказал Шелленберг. Но, взглянув в изменившееся лицо Ортеля, поспешно добавил: — Конечно, символически… Пусть все думают, что вы покончили самоубийством, что вас больше не существует. Вы переходите в распоряжение Отто Скорцени.

В общих чертах он познакомил Ортеля с планом предстоящей акции. Только в общих чертах. Шелленберг относился к той категории людей, которые не раскрывают до конца своих планов. Перед тем у него был разговор с Отто Скорцени. Шелленберг сказал ему:

— Фюрер одобрил наш план… Прежде всего ищите надежного русского перебежчика, но обязательно человека, внешне похожего на кого-то из ваших людей, проявивших себя в «хексенкюхе»… На всякий случай… Об этом должны знать только мы с вами…

Начальник управления заграничной разведки назвал три фамилии эсэсовских офицеров из Бранденбургской дивизии, в том числе Ортеля. Вальтер фон Шелленберг оставался верен себе — готовил запасные варианты в хитроумных, жестоких и вероломных заданиях. Делал это с мягкой, располагающей улыбкой.

Сначала остановились на Михаиле Шатове, по кличке «Опричник», начальнике личной охраны главы РОА — так называемой российской освободительной армии генерала Власова. У Шатова, казалось бы, все соответствовало требованиям, которые предъявлялись исполнителю предстоящей акции: зоологическая ненависть ко всему советскому, собачья преданность генералу Власову и умение без промаха стрелять навскидку в любого, в кого прикажут…

Кандидатуру Шатова предложил штандартенфюрер Грайфе, начальник восточного отдела имперской безопасности. Он был одним из немногих, посвященных в детали задуманной операции, кроме одной — исполнитель должен обязательно внешне походить на одного из трех бранденбуржцев, упомянутых Шелленбергом в разговоре с Отто Скорцени. Грайфе пришел в полное недоумение, когда Скорцени без объяснений отвел власовца Шатова, едва взглянув на его фотографию.

Поиски продолжались долго, и наконец подходящего нашли. Это был добровольный сотрудник гестапо в Вене. Хваткий, исполнительный, лет тридцати пяти, по фамилии Таврин. Он работал в венской тюрьме, где его использовали как провокатора «на подсадке» — перед допросами арестованных военнопленных и других советских людей, отправленных на работу в Германию. Зарекомендовал себя и в Прибалтике в группе «Абверштелле III», занимавшейся борьбой с партизанами, коммунистами.

У Петра Таврина до войны была другая фамилия. Недоучившийся юрист Таврин выдавал себя за сына царского полковника, воевавшего в деникинских войсках против советской власти и расстрелянного красными в гражданскую войну.

Сам он перед Отечественной войной сидел в тюрьме за подлоги, бежал из заключения, сменил много фамилий, потом по фальшивым документам поступил в армию с расчетом — при первом же удобном случае перебежать к противнику. Случай такой представился в начале сорок второго года. Таврин служил на Северо-Западном фронте, командовал взводом войсковой разведки под Демянском, где советские войска вели тяжелые бои с окруженной здесь шестнадцатой немецкой армией генерала фон Буша. Перебежал он не сразу, выждал, когда у фон Буша обозначились успехи. Германские войска пробили горловину в кольце окружения и через «Рамушевский коридор» восстановили связь Демянского котла с немецкими частями, действовавшими на фронте.

В ночном поиске, предав товарищей, с которыми ушел на боевое задание, младший лейтенант Таврин сдался в плен.

Обо всем этом, о своей жизни и злоключениях, он чистосердечно рассказал на первом же допросе в полевой жандармерии, утаив только одно обстоятельство — уголовные свои дела выдал за политическое несогласие с советской властью. С тех пор верой и правдой служил новым хозяевам, стремясь завоевать полное их доверие. Будучи по натуре карьеристом, Таврин упорно шагал к своей жизненной цели — к личному обогащению — и выполнял любые поручения, как бы грязны, кровавы они ни были. Угрызения совести никогда не обременяли предателя.

Что особенно привлекло Скорцени в Таврине, это удивительное внешнее сходство его с Ортелем. Таврин был лишь несколько шире в плечах, имел более крупные черты лица, но всем другим — цветом глаз, волос, очертаниями губ и тяжелыми подбородками — они очень походили один на другого.

Скорцени остался доволен. То, что надо!

Штандартенфюрер Грайфе познакомил Таврина с Ортелем, назвав его Леонидом Шиловым, русским, который отныне будет его наставником в подготовке к заданию в советском тылу. Какое задание, Грайфе не сказал, но Таврин согласился без колебаний. Отказываться нельзя, иначе пришьют! Сказал: сделает все, что будет приказано. Еще раз заверил всех в своей преданности фюреру, которому теперь служит.

Грайфе не скупился на обещания — высокое звание после возвращения, награды, деньги, безбедное существование до конца жизни.

В беседе с Ортелем Скорцени сказал:

— Прежде всего ваша задача заключается в том, чтобы войти в доверие к Таврину, подготовить его психологически. Находитесь при нем неотлучно, изучайте его характер, выясняйте самые сокровенные его мысли. Вы головой отвечаете за его подготовку.

Дальше началась многомесячная подготовка диверсанта для полета в советский тыл, его экипировка, оснащение специальной техникой, необходимой для выполнения задания.

Они жили вместе — наставник и его подопечный. Вместе проводили свободное время. Впрочем, свободного времени у них почти не было.

Специалисты-пиротехники обучали их пользованию специальным оружием, и прежде всего «панцер-кнакке» — реактивной бронебойно-фугасной гранатой, способной на расстоянии трехсот метров пробивать четырехсантиметровую броню. Это было новшеством в секретной военной технике, прообразом будущих реактивных «фаустпатронов», которые нашли применение в конце войны против советских танков. Но «панцер-кнакке» отличались от «фаустпатронов» тем, что ствол с электрическим запалом можно было укрепить на руке и неприметно держать в рукаве куртки или шинели. С одного попадания граната «панцер-кнакке» могла разрушить легковую машину, превратить ее в груду металлического лома.

В арсенале диверсанта было и другое оружие — портативная магнитная мина огромной разрушительной силы, взрывавшаяся с помощью радиосигналов. Были многозарядные крупнокалиберные автоматические пистолеты с отравленными и разрывными пулями. Все это требовалось освоить. Для тренировок выезжали на пустынные, закрытые полигоны, недоступные ни единому постороннему глазу.

В радиоклассе занимались техникой связи, часами просиживали над радиопередатчиками, изучали азбуку Морзе, шифры и все прочее.

Ранней весной Ортель и Таврин вылетели в Псков, потом в Ригу — знакомились на месте с обстановкой, с маршрутами фронтовых дорог. Сидели, обложившись полевыми картами, отмечали дорожные приметы, чтобы не заблудиться на пути к Москве. Начало войны Таврин провел в этих местах, бывал здесь и позже, после того как перебежал к немцам. Его цепкая память хранила расположение населенных пунктов, мостов, проселков, шоссейных магистралей.

Тем временем опытные граверы, фальшивых дел мастера, готовили подложные документы на имя Таврина, уроженца Черниговской области. Он получил медицинскую справку о тяжелом ранении, удостоверение личности заместителя начальника армейской контрразведки 1-го Прибалтийского фронта, орденскую книжку с перечислением наград, удостоверение Героя Советского Союза… Кроме того, печати, штампы, чистые бланки, пригодные на все случаи жизни, вплоть до партийных билетов, с которых были тщательно смыты имена их бывших владельцев… Изготовили даже именные бланки Председателя Президиума Верховного Совета СССР с оттиснутой подписью-факсимиле руководителя Советского государства. Каждый бланк заранее был скреплен круглой правительственной печатью…

Подложные документы готовили не только для Таврина. Одновременно с ним должна была выехать спутница-радистка, свободно говорившая по-русски. В документах она значилась тоже Тавриной, Лидией Яковлевной, направлявшейся с фронта в Москву в краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам.

Все было рассчитано и предусмотрено. Кальтенбруннер, правая рука Гиммлера, самолично изучил и утвердил разработанную легенду. По этой легенде, десантировавшись в советском тылу где-то между Ржевом и Вязьмой, Таврин, сотрудник контрразведки «Смерш», везет в Москву секретный пакет для начальника главного управления «Смерш», который должен лично передать пакет адресату. Это — для контрольно-пропускных пунктов, которые, несомненно, встретятся по дороге.

Майор Таврин следует в столицу на мотоцикле с коляской. Вместе с ним едет его жена, младший лейтенант, секретарь-машинистка, тоже из отдела «Смерш», где работает ее муж.

Прорвавшись в Москву, оба они должны были поселиться здесь и ждать удобного момента для покушения на Верховного Главнокомандующего Красной Армией. Предположительно «акция века» должна была состояться в годовщину Октябрьской революции на Красной площади либо на торжественном заседании в Большом театре.

Отношения Таврина с Леонидом Шиловым сложились как нельзя лучше. Таврин все больше доверял своему наставнику, делился с ним самыми сокровенными мыслями. Однажды он сказал:

— Послушай, Леонид! Я тебе верю, и есть у меня тайна… Когда работал в Прибалтике, набрал я кое-какие ценности про черный день — золотишко, драгоценные камни. По мелочам собирал у евреев — на тот свет они все равно ничего бы с собой не взяли… Держу в кисете. Брать кисет ни к чему — пропадет… Что, если я оставлю его у тебя до возвращения?.. Потом поделимся. Я тебе верю…

Леонид согласился. Больше у них об этом разговоров не возникало.

Подготовка к «операции века» близилась к завершению, а Таврин все еще не знал, что же такое, в конце концов, должен он совершить в Москве.

Лето было в разгаре. Таврин и Шилов в сопровождении Грайфе готовились отправиться на тренировочный полет на самолете «Арадо-332». Его совсем недавно вывели из ангара самолетостроительного завода. Машина и диверсанты заканчивали последние испытания.

На аэродроме под непроницаемым брезентовым чехлом стояла машина, подготовленная для полета. Брезент скрывал ее контуры. У подножия брезентового холма стояли четыре летчика в теплых комбинезонах и шлемах, хотя душный июньский вечер хранил еще не остывший зной летнего дня. На значительном отдалении от самолета растянулись цепочкой солдаты-эсэсовцы в полевых касках, вооруженные автоматами.

Едва автомобиль с прибывшими пассажирами остановился у трапа, летчики ловко сбросили чехлы, обнажив гигантские семнадцатиметровые крылья — плоскости, выкрашенные в матово-черный цвет, с могучими пропеллерами, по четыре лопасти каждый… Так в одно мгновение падает покрывало с памятника перед его торжественным открытием.

Под самолетом вместо обычного шасси в два ряда протянулись небольшие упругие колеса, похожие на гусеницы танков.

Уже смеркалось, в небе догорал багровый закат, и в призрачном свете «Арадо-332», ощетинившийся стволами крупнокалиберных пулеметов, выглядел фантастической хищной и настороженной птицей, готовой метнуться на какую-то, еще невидимую жертву…

По высокому крутому трапу летчики и пассажиры поднялись внутрь самолета. Бортинженер включил моторы. Они загудели неожиданно мягко, почти бесшумно. Командир корабля, выжидая наступления темноты, предупредительно-сдержанно рассказывал о конструкции самолета. Об этом его попросил штурмбаннфюрер Грайфе. Бросив привычное: «Яволь!» — летчик стал перечислять достоинства специальной машины. Полетный вес — шестнадцать тонн. Дальность — четыре тысячи километров… Четыре мотора… Посадочная скорость всего семьдесят пять километров в час… Может приземляться и взлетать практически с любого грунта… Вместо шасси имеет двадцать пневматических колес повышенной проходимости… В задней стенке фюзеляжа для быстроты разгрузки оборудован люк с лебедками и другими подъемными механизмами… Вооружение — десять крупнокалиберных скорострельных пулеметов… Машина «Арадо-332» надежна во всех отношениях. Она предназначена для ночных полетов специального назначения. Для маскировки снабжена глушителями и пламегасителями.

Командир, извинившись, ушел в кабину пилотов. Грайфе самодовольно сказал, обращаясь к Таврину:

— Ваша экспедиция стоит нам уже пять миллионов марок… Не считая самолета… Полная гарантия успеха. Возвратитесь на том же самолете… Видите, какой техникой мы располагаем…

Таврин хотел спросите — какое же задание ему предстоит выполнить. Но удержался — всему свое время.

В дверях салона появился бортинженер. Предупредил:

— Подъем!

Освещая свой путь двумя вспыхнувшими прожекторами, «Арадо» вырулил на старт и взмыл в воздух.

Через полчаса облет закончился. Самолет возвратился на аэродром. Пассажиры сели в ожидавшую их машину.

Заброска Таврина в советский тыл намечалась на конец июля. Одиночки-парашютисты, сброшенные в районах предполагаемой посадки самолета, передали по радио нужные координаты. Десантирование решили провести в одном из районов Смоленской или Калининской области в тылу, за пределами фронтовой зоны.

Но подготовленную «операцию века» едва не отменили. 20 июля 1944 года произошло покушение на Гитлера. Новый сигнал приступить к выполнению задания поступил только в августе. Пришло время посвятить Таврина в суть предстоящего ему задания.

К тому времени в автомобильной катастрофе погиб Грайфе. Его заменил штурмбаннфюрер Хенгельгаупт. Он и проводил заключительную проверку готовности диверсанта Таврина. Экзамен прошел успешно. Последнюю беседу взял на себя Отто Скорцени. В его кабинете в замке Фриденталь кроме Таврина были Ортель и Хенгельгаупт.

— Так вот, — сказал Скорцени, — могу сообщить предстоящее вам задание. Кандидатура ваша утверждена, подготовка признана удовлетворительной… В Москве вам предстоит совершить покушение на Верховного Главнокомандующего Красной Армией…

— На Сталина?..

— Да… Поздравляю вас, господин Таврин!

Лицо Таврина покрылось испариной, побледнело и тут же пошло розовыми пятнами, будто по лицу хлестнули крапивой… В мозгу промелькнула одна-единственная, до удивления нелепая мысль: как же с кисетом? Пропадет!.. Оттуда возврата нет… Там верная смерть…

Под пальцами совершенно отчетливо, так реально он ощутил золотые коронки, серьги, обручальные кольца…

Таврин сумел овладеть собой.

Он поднялся с кресла и твердо сказал:

— Я готов… Ради фюрера готов выполнить любое задание… Хайль Гитлер!

— Вот и отлично!.. Сегодня решим, когда состоится полет.

Из Фриденталя все трое поехали в Берлин, в главное управление имперской безопасности. Шелленберг ждал их.

— Ну, рассказывайте!.. — радушно улыбаясь, говорил он. — Хотите чаю, кофе?.. Впрочем, нет, — перебил он себя. — Идемте сразу к обергруппенфюреру… Только захвачу папочку для памяти…

К Кальтенбруннеру Шелленберг вошел без доклада, без стука. Первым говорил Отто Скорцени, высказал свои впечатления о встрече с Тавриным.

«Операция века» была подготовлена… В ночь на пятое сентября 1944 года с рижского аэродрома поднялся специальный самолет «Арадо-332». Провожал его только Хенгельгаупт. Он пожал руки Таврину и его «супруге», пожелал успеха, счастливого возвращения, хотя штурмбаннфюрер знал, что возвращения не предвидится…

Самолет взял курс на юго-восток — к Подмосковью. Через несколько часов «арадо» должен был возвратиться обратно.

Но там, в прифронтовой полосе, «таинственный самолет» уже ожидали сотни вооруженных людей, жители недавно освобожденного района, простиравшегося на многие десятки километров вокруг точки ожидаемого приземления диверсионного самолета «Арадо-332».

В то время, когда в замке Фриденталь под Берлином, в «хексенкюхе», в дивизии «Бранденбург-800» шла напряженная подготовка к диверсионной «операции века», сигнал Пауля Зиберта — Николая Кузнецова дал основу для размышлений, насторожил бойцов невидимого фронта. Затем поступило донесение из берлинского источника. Вместо подписи под донесением стояла трехзначная цифра с прописной буквой… В Смоленской области, затем под Ржевом удалось захватить вражеских лазутчиков-парашютистов… Анализ разрозненных фактов позволял предполагать, что противник готовит серьезную диверсию… Стали известны и замыслы диверсантов, их имена, вероятные координаты приземления ночного самолета… Все это были звенья одной цепи.

Самолет «Арадо-332» шел на большой высоте и уже долго находился в воздухе. Перелетая линию фронта, он попал под огонь зениток, но снаряды рвались в стороне. Обстрел вреда не причинил. Снова наступила тишина, нарушаемая приглушенным гулом моторов. Штурман делал последние расчеты, сказал, что можно готовить самолет к посадке.

Машина вывалилась из облаков. Близился рассвет. Внизу неясно замелькали верхушки деревьев… луговина, слева тускло блеснуло болотце… Машина, подскакивая, покатилась по земле, и вдруг перед пилотом в угрожающей близости возникла одинокая береза… Летчик едва успел выключить газ… Удар… Еще удар… Толчок и — мертвая тишина…

Стремительно распахнув герметическую дверь, все бросились вниз, отбежали в сторону, упали на сырую землю, опасаясь взрыва.

Первым поднялся Таврин. Приказал срочно выгрузить мотоцикл. Летчики подчинялись беспрекословно. Главное теперь — быть возможно дальше от места аварийной посадки…

Общими усилиями вытянули мотоцикл на сухое место, и «советский майор» Таврин, подтолкнув спутницу в коляску, вскочил за руль и дал газ…

Глухой тропой выехали на проселочную дорогу. Через четверть часа подъехали к пустынной, сонной деревне. Уже рассвело. На единственной улице — ни единой души. Только у околицы увидели запоздавшую пару — парень и девушка. Мотоциклист притормозил, спросил, как выехать на Ржевское шоссе. Назвал село, которое могло служить ему надежным ориентиром.

Парень неторопливо подошел к военному в плащ-палатке, мельком взглянул на женщину и так же неторопливо стал подробно объяснять, как лучше выехать на шоссе.

— Как мост переедешь, там две дороги. Езжай по левой, так и паняй вдоль речки, так и паняй… Не обмишулься только, так и держи по левой руке…

Не дослушав объяснений словоохотливого парня, включил мотор. По разбитому проселку выбрались наконец на шоссе… Отсюда, по словам парня, до села было километров десять, не больше. Но скользкая после дождя шоссейная дорога была не лучше проселка. Мотоцикл, способный давать сто двадцать километров в час, тянулся от ухаба к ухабу со скоростью пешехода.

Дождь перестал. Таврин сбросил плащ-палатку, чтобы видны были погоны.

А тем временем в штаб поиска уже поступили сообщения: в таком-то квадрате обнаружен самолет неизвестной марки, потерпевший аварию. Экипаж — четыре фашистских летчика взяты без сопротивления… На подходах к шоссейной дороге отмечен мотоцикл с коляской… Двое пассажиров — мужчина и женщина, военнослужащие, спрашивали дорогу на Ржев…

У въезда в село Таврин увидел закрытый шлагбаум, солдата с красной нарукавной повязкой. Над крыльцом избы надпись на куске фанеры: «Контрольно-пропускной пункт».

Не поднимая шлагбаума, солдат попросил документы, путевой лист. Майор сказал, что торопится, везет срочный пакет. Просил побыстрее проверить документы. Солдат будто пропустил мимо ушей слова майора. Попросил документы и у его спутницы. Читал внимательно, долго.

— У вас документы неправильно оформлены, товарищ майор… С сегодняшнего дня другой литер. Намаетесь вы по дороге. Зайдите на КПП, исправим…

Таврин, войдя в избу, мгновенно оказался на полу с вывернутыми назад руками. Его обезоружили. Майор пробовал протестовать, но сразу умолк, когда два солдата ввели его спутницу, а еще двое внесли передатчик, набор пистолетов, гранаты «панцер-кнакке» — все снаряжение диверсантов, хранившееся в коляске мотоцикла… Таврин понял: это начало его конца…

Через несколько лет после Победы в «Истории Великой Отечественной войны» можно было прочитать такие строки:

«Задача органов безопасности в военные годы состояла в том, чтобы нанести поражение в первую очередь мощной гитлеровской разведке, которая вела против СССР небывалую по масштабам и ожесточенности тайную войну…»

Одно из таких поражений бойцы невидимого фронта нанесли врагам под Ржевом в прифронтовом тылу осенью сорок четвертого года, обезвредив фашистскую провокацию, диверсию «операция века»…

Органам безопасности помогали рядовые советские люди, сотни и сотни жителей прифронтовой полосы, вышедшие на поиски диверсантов.

Именно в то самое время советский разведчик, носивший имя Анри Дюрера, получил распоряжение Центра немедленно встретиться с известным ему лицом и не вступать ни с кем в другие контакты. Ни псевдонимов, ни других деталей в приказе не было. Только пароль, место явки да время, в которое должна произойти встреча.

Каково же было изумление Дюрера, когда в назначенное время он встретился в сутолоке женевского вокзала с давним своим другом Стефаном… И все же они обменялись паролями.

— Есть задание, — сказал Стефан. — Поедем в Берн, вот твой билет. — Стефан посмотрел на часы. — Поезд уходит через двадцать минут.

Они разошлись и в разных вагонах уехали в Берн.

Только позже Стефан рассказал о своих злоключениях в маленьком городке, в котором жили под одной крышей сторож-садовник и научный сотрудник из лаборатории прикладной химии.

В тот день, когда перед их коттеджем остановился черный «ситроен», Стефану чудом удалось избежать встречи с гестаповцами. Он успел только отдернуть штору на верхнем окне, выходившем на улицу, — сигнал Дюреру об опасности.

6

Все рушилось… Вооруженные силы антигитлеровской коалиции неудержимо теснили противника с востока и запада, сжимали его, а Гитлер с непостижимым упрямством все еще ждал, когда развалится лагерь его врагов… Гитлер продолжал играть. Правда, цели большой игры изменились — о победе рейха нечего было и думать. Но не все еще потеряно!.. Надо хотя бы избежать безоговорочной капитуляции. Добиться ничейного результата в войне. Сохранить рейх, армию, укрыться в альпийской крепости — в горах и ущельях, пережить невзгоды судьбы, а там…

Гитлером продолжала владеть маниакальная идея собственного величия, непогрешимости его идей и решений…

Отсидевшись в горной альпийской крепости, столкнув Запад с Востоком, он покажет, кто победитель! Кто станет властвовать в мире!.. А пока… Пока надо провести еще одну игру…

Те, кто встречался с Гитлером в первые недели наступившего сорок пятого года, были удивлены происшедшей в нем перемене. Он перестал шаркать по-стариковски ногами, довольно бодро расхаживал в просторном кабинете новой имперской канцелярии. С лица исчез болезненно-землистый оттенок. В глазах снова вспыхивали ледяные огоньки, и контуженная рука словно меньше дрожала… Все его помыслы были направлены сейчас на затеянную им новую крупную игру.

Шестого февраля Гитлер пригласил к себе Гиммлера и его начальника личного штаба Карла Вольфа — связного офицера между ведомством Гиммлера и главной ставкой. Был здесь еще фон Риббентроп, министр иностранных дел и главный советник фюрера по внешнеполитическим вопросам. Обдумывали последнюю ставку в большой игре.

Теперь Гиммлер готов был на все. С Гитлером или без него — лишь бы сохранить рейх. Не последнюю роль в принятом решении играли предсказания гороскопа, которые подкидывали ему сначала Гейдрих, потом Вальтер фон Шелленберг. Он еще раз послал в теперь уже разбитый Гамбург личного врача рейхсфюрера к прославленному астрологу и заручился еще одним гороскопом, говорившим о том, что именно ему, Гиммлеру, предначертана судьба стать преемником Гитлера.

Рассчитывать на прямые контакты с государственными деятелями западных держав не было ни смысла, ни времени. Лучше действовать через такого человека, как Аллен Даллес — он не дипломат — американский разведчик, ненавидящий русских большевиков.

«Фактически, — писал Даллес, анализируя позже минувшие события, — я был в значительно большей степени офицером разведки, чем дипломатом».

Судьбу рейха снова передавали в руки матерых шпионов — своих и англо-американских.

— Я раскрою вам свои глобальные планы, в соответствии с которыми вы должны действовать, — напутствовал Гитлер Карла Вольфа. — В самой Германии мы создадим три плацдарма: один в центре, под моим личным командованием, другой — на севере, в Шлезвиг-Гольштейне, и еще один на юге, включая в него альпийский редут… Взгляните сюда, — Гитлер подошел к карте и указал пальцем на расположение будущих плацдармов. — Мы отойдем в труднодосягаемые районы, оставив для встречи западных армий с русскими открытую, равнинную местность. Их торжество превратится в вооруженную потасовку. Вот тогда мы будем хозяевами положения… Понятно?! Ведите переговоры, тяните время, не допускайте безоговорочной капитуляции… Для полного успеха мне нужно шесть, максимум восемь недель. Действуйте!.. И имейте в виду: если ваша миссия провалится, я откажусь от вас так же, как отказался когда-то от Рудольфа Гесса…

В глазах Гитлера мелькнули угрожающие искры. Вскинув голову, он вышел из кабинета.

Генерал Вольф тайно уехал в Швейцарию. Но прошло около месяца, прежде чем ему удалось установить нужные связи. Два разведчика — Даллес и Вольф — долго шли навстречу друг другу. В игру были втянуты многие. В подготовке предстоящей встречи принимал участие даже представитель Ватикана — барон Луиджи Парилли, итальянский промышленник и коммерсант, состоящий в личных камердинерах римского папы Пия Двенадцатого.

В канун очередной встречи Даллес сидел за работой, и настольная лампа освещала его сосредоточенное, неподвижное лицо. Его тень, падавшая на стену, усиливала выступы надбровных дуг, и казалось, что на стене вычерчен профиль пещерного человека — низкий лоб, тяжелые скулы и лохматые, как у гориллы, брови.

Не доверяя никому тайны, которой он обладал, Даллес сам готовил донесение в Вашингтон. Писал и думал: донесение надо составить так, чтобы предстоящая операция не вызвала в Вашингтоне в последний момент каких-либо возражений.

И вот они встретились — Аллен Даллес и Карл Вольф — в Цюрихе на конспиративной квартире. Начавшиеся переговоры назвали операцией «Кроссворд».

Начальник личного штаба Гиммлера выдвинул заманчивые предложения. Разговор шел о сепаратном мире, о прекращении боевых действий на итальянском фронте. В результате этого англо-американские войска могли бы свободно продвигаться в Италии, Австрии, на Балканах, в самой Германии. Немецкие войска не станут этому препятствовать… Для себя германские представители выпрашивали только одно — позволить немецким войскам отступить в Юго-Западную Германию. Там они станут ждать дальнейшего развития событий, не вмешиваясь в боевые действия англо-американских вооруженных сил.

Капитуляцию можно осуществить через командующего войсками на итальянском фронте фельдмаршала Кессельринга, который сейчас (совсем не случайно!) назначен командующим всем Западным фронтом.

Переговоры Карла Вольфа вскоре дали конкретные результаты. Большое наступление англо-американских войск в Италии было отложено, а пока шли переговоры, германская ставка смогла перебросить из Италии на Восточный фронт три полнокровные дивизии… Все это вселяло надежды на успех большой игры.

Аллен Даллес держал в курсе дела командующего объединенными войсками фельдмаршала Александера, а тот сообщал о новостях в Лондон штабу англо-американских войск. В одном из сообщений Александер докладывал:

«Вольф дал понять, что он готов достигнуть соглашения относительно условий прекращения военных действий в Италии и надеется, что эти условия могут стать образцом для применения на других фронтах!»

Даллес не таил своих мыслей в служебных донесениях.

«Если мы вынудим немцев немедленно капитулировать, войска союзников первыми оккупируют Триест — ключ ко всей Адриатике. Если же этого не произойдет, то Советская Армия или народно-освободительная армия Югославии войдут в Триест раньше нас».

Все это будто бы шло как по писаному. Настораживало только одно — почему Вольф тянет с подписанием акта? И вдруг секретнейшая радиограмма из Вашингтона:

«20 апреля 1945 года. Срочно, совершенно секретно.

Американская миссия. Берн.

Объединенная группа начальников штабов сегодня направляет письменный приказ немедленно прекратить все контакты с германскими эмиссарами. Поэтому Даллесу надлежит немедленно прервать такие контакты».

Сепаратные переговоры велись втайне, за спиной Советского Союза. Гитлер, казалось, добился цели — расколол единство своих противников. Но выяснилось, что содержание переговоров германского эмиссара Вольфа с Алленом Даллесом каким-то образом стало известно Москве.

Советское правительство заявило протест по поводу сепаратных переговоров в Швейцарии и потребовало, чтобы в переговорах принимали участие представители советского командования.

Опубликованная после войны переписка Сталина с Рузвельтом и Черчиллем раскрыла многие детали операции «Кроссворд».

25 марта 1945 года в Москву поступило послание Рузвельта:

«Посол Гарриман сообщил мне о письме, которое он получил от г-на Молотова, относительно производимой фельдмаршалом Александером проверки сообщения о возможности капитуляции части или всей германской армии, находящейся в Италии. В этом письме г-н Молотов требует, чтобы ввиду неучастия в этом деле советских офицеров эта проверка, которая должна быть проведена в Швейцарии, была немедленно прекращена…

До настоящего времени попытки наших представителей организовать встречу с германскими офицерами не увенчались успехом, но по-прежнему представляется вероятным, что такая встреча возможна».

Лично и секретно от Маршала Сталина Президенту Рузвельту.

29 мая 1945 года.

«Я разобрался с вопросом, который Вы поставили передо мной в письме от 25 марта сего года, и нашел, что Советское Правительство не могло дать другого ответа после того, как было отказано в участии советских представителей в переговорах в Берне с немцами о возможности капитуляции германских войск и открытии фронта англо-американским войскам в Северной Италии…

К Вашему сведению, должен сообщить Вам, что немцы уже использовали переговоры с командованием союзников и успели за этот период перебросить из Северной Италии три дивизии на советский фронт».

От маршала Сталина Президенту Рузвельту.

3 апреля 1945 года.

«Вы утверждаете, что никаких переговоров не было еще. Надо полагать, что Вас не информировали полностью. Что касается моих военных коллег, то они, на основании имеющихся у них данных, не сомневаются в том, что переговоры были и они закончились соглашениями с немцами, в силу которого немецкий командующий на западном фронте маршал Кессельринг согласился открыть фронт и пропустить на восток англо-американские войска, а англо-американцы обещали за это облегчить для немцев условия перемирия.

Мне непонятно также молчание англичан, которые предоставили Вам вести переписку со мной по этому неприятному вопросу, а сами продолжают молчать, хотя известно, что инициатива во всей этой истории с переговорами в Берне принадлежит англичанам».

Рузвельт — Сталину.

5 апреля 1945 года.

«Я уверен, что в Берне никогда не происходило никаких переговоров, и считаю, что имеющиеся у Вас об этом сведения, должно быть, исходят из германских источников, которые упорно старались вызвать разлад между нами, чтобы в какой-то мере избежать ответственности за совершенные ими военные преступления. Если таковой была цель у Вольфа, то Ваше послание доказывает, что он добился некоторого успеха…

Откровенно говоря, я не могу не чувствовать крайнего негодования в отношении Ваших информаторов, кто бы они ни были, в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных».

Сталин — Рузвельту.

7 апреля 1945 года.

«В моем послании от 3 апреля речь идет не о честности и надежности. Я никогда не сомневался в Вашей честности и надежности… Речь идет о том, что в ходе переписки между нами обнаружилась разница во взглядах на то, что может позволить себе союзник в отношении другого союзника и чего он не должен позволять себе. Я продолжаю считать русскую точку зрения единственно правильной, так как она исключает всяческую возможность взаимных подозрений и не дает противнику возможности сеять среди нас недоверие.

Трудно согласиться с тем, что отсутствие сопротивления со стороны немцев на западном фронте объясняется только лишь тем, что они оказались разбитыми. У немцев имеется на восточном фронте 147 дивизий. Они могли бы без ущерба для своего дела снять с восточного фронта 15—20 дивизий и перебросить их на помощь своим войскам на западном фронте. Однако немцы этого не сделали и не делают. Они продолжают с остервенением драться с русскими за какую-то малоизвестную станцию Земляницу в Чехословакии, которая им столько же нужна, как мертвому припарка, но без всякого сопротивления сдают такие важные города в центре Германии, как Оснабрюке, Мангейм, Кассель. Согласитесь, что такое поведение немцев является более чем странным и непонятным.

Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле».

Рузвельт — Сталину.

Получено 13 апреля 1945 года.

«Благодарю Вас за Ваше искреннее пояснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как сейчас представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы.

Во всяком случае, не должно быть взаимного недоверия, и незначительные недоразумения такого характера не должны возникать в будущем. Я уверен, что, когда наши армии установят контакт в Германии и объединятся в полностью координированном наступлении, нацистские армии распадутся».

Письмо это поступило в Москву на другой день после смерти американского президента…

Вскоре фельдмаршал Александер и другие представители объединенного командования союзных армий, да и руководитель американской стратегической разведки в Европе Даллес, который осуществлял здесь главную роль, поняли, что немецкая сторона имела свои особые цели в операции «Кроссворд». Представители нацистского Берлина сознательно тянули время, стремясь обвести вокруг пальца своих противников. На итальянском фронте англо-американские войска перешли в наступление, и новый германский командующий Витингоф вскоре согласился на безоговорочную капитуляцию. На этот раз переговоры происходили в присутствии советского наблюдателя.

Германские войска в Италии сложили оружие.

А Гитлер все еще на что-то надеялся… Он запрется с войсками в альпийской крепости… Это будет горный военный табор, военное кочевье. Милитаристское государство, как во времена Чингисхана… Западные державы, несомненно, порвут с Россией. Он еще дождется, когда его генералы станут командовать англо-американскими войсками… В конце концов германские солдаты и офицеры могут встать и под начало Монтгомери, чтобы снова наступать на Россию… Ведь случилось же в истории, когда одним из походов кочевников Чингисхана командовал английский рыцарь. История может повториться. Почему Монтгомери не может стать таким современным рыцарем?… Разве смерть Рузвельта не служит знамением провидения?! Противоречия между союзниками усилятся…

Такие слова все больше напоминали бред психически больного человека.

И вдруг Гитлер понял: поздно!.. Советские армии выставили на Одере сорок две тысячи орудий, сосредоточили шесть с половиной тысяч танков и восемь тысяч самолетов… Рухнула крепчайшая оборона. Миллионная германская армия, сосредоточенная на главном направлении, не смогла выдержать такого напора… Русские приближаются к Берлину! Войска в Италии капитулировали! Это произошло двадцать девятого апреля.

Поздно!.. Поздно!.. Гитлер понял, что все кончено. События давно идут мимо него, и он уже не в силах на них повлиять…

Адольф Гитлер будто постарел на десяток лет — ссутулился, шаркал ногами, поддерживал одной рукой другую, дрожащую руку, глаза погасли… Приближался конец.

На другой день он покончил самоубийством, раскусив ампулу с цианистым калием… Игра его кончилась. Так в казино уходит из жизни азартный, авантюристичный игрок, потерявший свое состояние и надежду на выигрыш…

После самоубийства фюрера Гиммлер прожил еще несколько дней. Он тоже продолжал на что-то надеяться — больше на предсказания гороскопов. Через графа Бернадота, через собственного врача-массажиста Керстена Гиммлер искал встречи то с британским командующим Монтгомери, то с Эйзенхауэром, чтобы добиться сепаратного мира и преградить дорогу наступающим советским войскам. Но было поздно. Надежды Гитлера и Гиммлера на развал антигитлеровской коалиции так и не осуществились.

Берлин капитулировал. Рейхсфюрер Гиммлер, переодетый батраком, был схвачен на дороге бывшими узниками нацистских концлагерей. Мнимого батрака подвели наманикюренные, покрытые лаком ногти… Он попал в плен. Для него тоже все было кончено. Нащупав в кармане ампулу с цианистым калием, Гиммлер торопливо сунул ее в рот и стиснул зубы…

В это время Дюрер был уже в Москве. Возвратившись из Цюриха в Амстердам, он первым же самолетом отправился домой.

А Паннвиц покинул Париж в тот день, когда здесь началось восстание. Но специальная команда гестапо продолжала существовать. Гиммлер держал ее до самого конца, в резерве, рассчитывая, что она еще может ему пригодиться. Не пригодилась! Паннвиц давно уж ловил себя на мысли — надо спасать собственную шкуру.

Он предусмотрел все, чтобы скрыть следы преступлений. Следственные материалы вдруг превратились в секретнейшие документы государственной важности. Из Берлина от начальника гестапо Мюллера пришло распоряжение — сжечь все документы, касающиеся арестованных участников Сопротивления. Это было сделано. Накануне бегства Паннвиц приказал расстрелять последних узников. Расстрелянных закопали у кладбищенской стены в безымянной могиле. Других арестованных уничтожили раньше. Слишком много знали они о Паннвице и его команде.

Итак, свидетелей не осталось. Только Грин. Но Грин сам предложил план, который устраивал Паннвица, тот согласился. Они поедут в Москву! Грин выдаст его за участника немецкого Сопротивления. Оба были уверены, что Москва о них ничего не знает. Для Центра Грин остается подпольщиком-радистом. Это подтверждает последняя радиограмма — его благодарят.

С мандатом, подписанным рейхсфюрером Гиммлером, который предоставлял неограниченные права предъявителю этого документа, Гейнц Паннвиц какое-то время жил в Карлсруэ, затем переправился в Верхнюю Австрию, ближе к швейцарской границе, пробираясь в альпийскую крепость.

Гестаповская команда постепенно таяла, осталось лишь несколько человек. Они поселились в покинутой горной хижине, где и встретили окончание войны. Недели через две их обнаружили французские танкисты. Они окружили хижину, Паннвиц поднял белый флаг, а Грин храбро пошел навстречу лейтенанту.

— Я офицер советской разведки, — сказал он, — а это мои люди из немецкого Сопротивления… Доставьте нас к своему командиру.

Вскоре «участники немецкого Сопротивления» снова очутились в старых местах. Что же делать дальше? Паннвиц раздумывал, но Грин продолжал убеждать — надо ехать в Москву. Перед тем он известил Центр: гестаповец Паннвиц находится с ним и не исключена возможность, что согласится приехать в Москву. Предателю мерещились ордена, карьера, если он заарканит напоследок такую птицу, как начальник следственного отдела тайной полиции, руководителя специальной команды гестапо.

Зачем ехать куда-то в Испанию, в Южную Америку, убеждал Грин Гейнца Паннвица, зачем скитаться под чужим именем, если представляется такая возможность. Они будут жить припеваючи… Грин подтвердит, что Паннвиц работал на русских… И Паннвиц решился.

Вскоре после парада на Красной площади в честь Победы над фашистской Германией Грин и Паннвиц прилетели в Москву. Их встретили в аэропорту и прямо с аэродрома доставили к следователю по особо важным делам. Паннвиц потерял дар речи.

— Ну что ж, господин Паннвиц, — сказал следователь, — теперь вы признаете, что ваша игра проиграна? Вы не подозревали, что мы давно были в курсе вашей игры?.. И вашей тоже, гражданин Грин!..

Гауптштурмфюрер зло обернулся к Грину… Он почему-то вспомнил библейское изречение на железных воротах концлагеря в Бухенвальде и невнятно пробормотал: «Едем дас зейне…» (каждому свое).

Следователь приказал увести арестованных. Затянувшаяся игра закончилась…

ЭПИЛОГ

Проходят годы, десятилетия… Все дальше отступают в прошлое минувшие события… И время, как сыпучие пески древнего Хорезма, как материк Атлантиды, хранит ушедшие, нераскрытые тайны…

К прошлому взывают надписи на могильных камнях, памятники, воздвигнутые героям, папки архивных документов с надписью «Хранить вечно!». И память сердца участников прошедших событий. Но люди не вечны, они уходят из жизни, унося с собой воспоминания. Сколько безымянных братских могил осталось на местах сражений. Память о павших поддерживают вечные огни на могилах Неизвестного солдата. Но огни народной печали, огни солдатской славы не в состоянии раскрыть конкретных подвигов воинов.

Поэт писал о Неизвестном солдате:

Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат.

Всего, друзья, солдат простой,

Без званий и наград.

Ему как мавзолей земля

На миллион веков,

И Млечные Пути пылят

Вокруг него с боков.

Волнующая эпитафия на могиле Неизвестного солдата!

Но только книги историков и писателей, мемуары очевидцев могут с наибольшей полнотой раскрыть события прошлого, людей, свершивших подвиги, рассказать об их стойких характерах, удивительных человеческих судьбах. Это — долг историков и писателей перед поколениями людей, которые будут жить после нас, для которых борьба и подвиги ушедших героев станут великим примером самоотверженности во имя идей мира, свободы.

На городском кладбище в Будапеште есть скромная могила. На каменной скрижали высечено:

«Елена Янзен, член Коммунистической партии Германии со дня ее основания».

У подножия памятника цветы, которые Шандор Радо приносит на могилу соратницы и подруги…

После войны профессор Шандор Радо вернулся к старой профессии географа. Он известный и заслуженный ученый социалистической Венгрии, член многих международных обществ и академии наук. Радо написал книгу воспоминаний, где рассказал о своей разведывательной работе, о судьбе Елены Янзен-Радо.

На Иксельском кладбище в Брюсселе, где хоронят знатных людей Бельгии, похоронена русская патриотка, вступившая в единоборство с нацистами. Она добровольно пришла в германскую комендатуру, чтобы спасти жизнь десяткам бельгийских заложников и приговоренных к расстрелу, если не будет найдена женщина, убившая гитлеровского офицера на улице Брюсселя.

На каменном надгробии надпись:

«Марина Марутаева, урожденная Шаврова, русская. Родилась 30 марта 1908 года. Обезглавлена 31 января 1942 года».

В тени высоких криптомерий на кладбище Тама под Токио погребен прах Рихарда Зорге, славного советского разведчика. Тело казненного героя отыскала японская женщина Исии Ханако, подруга Зорге, нашла его на «кладбище невостребованных трупов», где зарывали приговоренных к смерти и бездомных, неопознанных бродяг токийских окраин. Исии Ханако перенесла на кладбище Тама прах Зорге и сама составила надпись, которую высекли японские резчики:

«Здесь покоится герой, который отдал жизнь в борьбе против войны, за мир во всем мире…»

Тогда о Рихарде Зорге никто из его близких ничего не знал…

Ныне могила Зорге стала местом паломничества людей, борющихся за мир, против войны. Приходит на могилу любимого человека и Исии Ханако, приносит гвоздики, которые при жизни так любил Рихард. И еще сосновые ветви с длинными мягкими иглами. Она зажигает на могиле курения и орошает камень водой, чтобы никогда не увядала память в сердцах потомков о деяниях похороненного здесь человека… Таков японский обычай.

А на швейцарском кладбище в Кринсе под Люцерном похоронен антифашист-разведчик Рудольф Рёсслер, известный в войну под именем Люци. Долгие годы считали, что Люци унес с собой тайну, не назвав никого из тех, кто помогал ему в нацистской Германии. Только через много лет стала известна правда о Рудольфе Рёсслере и его друзьях. На Западе вышла книга Бернда Руланда, бывшего офицера из главного узла связи вермахта на Бендлерштрассе: «Две девушки против Гитлера». Девушкам, как и другим персонажам, Бернд дал вымышленные имена — Анжелика фон Пархим, Мария Калусси, Вернер Кемпер… Вымышлены только имена, все остальное — правда.

Анжелика фон Пархим росла в обедневшей дворянской семье. Отец ее, офицер рейхсвера, перед войной был уволен из армии, во время очередной чистки. До конца своей жизни он оставался противником гитлеровского режима и поддерживал связи с оппозиционно настроенными офицерами нацистской армии, был близок к участникам заговора против Гитлера. В конце войны отца Анжелики отправили в концлагерь, где он вскоре умер.

Анжелика, окончив филологический факультет в Берлине, училась в школе связи и получила назначение в главный узел связи, оставаясь, как и ее отец, противницей фашизма.

В армии Анжелика познакомилась и сдружилась с Марией Калусси, она тоже работала на шифровальной машине. Отец Марии был коммунистом. С приходом Гитлера попал в концлагерь, бежал и тайно уехал в Испанию, сражался в Интернациональной бригаде, где и погиб под Мадридом. На Бендлерштрассе, в штабе управления сухопутной армии, служил сын однополчанина отца Анжелики — капитан Вернер Кемпер. Капитан и Анжелика фон Пархим были знакомы и часто встречались.

Еще будучи студентом, Кемпер ушел в армию, участвовал в польской и французской кампаниях, был награжден двумя Железными крестами и за год до нападения Германии на Россию получил повышение на службе — его перевели в ОКХ, в управление сухопутных войск.

Известно, что июльский заговор сорок четвертого года против Гитлера зарождался именно в управлении сухопутных сил, где начальником штаба резервных армий работал полковник Клаус фон Штауффенберг. Его расстреляли тут же во дворе здания на Бендлерштрассе после провала покушения на Гитлера. Разгром «генеральской оппозиции» не коснулся непосредственно капитана Кемпера, но вскоре его перевели в действующую армию. Он погиб в конце войны на Одере у Зееловских высот…

Именно Кемпер стал основным связующим звеном между Рудольфом Рёсслером и его информаторами, находившимися в нацистской Германии. В их числе были и связистки Мария и Анжелика. Удивительное дело, нацистская контрразведка, изощренная и натасканная в борьбе со своими противниками, не смогла обнаружить под своим носом, на Бендлерштрассе, антифашистов, действовавших против гитлеровского рейха.

А нелегальная работа велась, казалось бы, очень просто… Сотрудники узла связи работали по двенадцать часов и через сутки заступали в новую смену. На узле связи были заняты сотни и сотни людей. Только за сорок третий год там обработали и передали в эфир восемь миллионов радиограмм, из них — больше восемнадцати тысяч совершенно секретных, с грифом «Гехейме фершлюс захе!»

Через главный узел на Бендлерштрассе проходила связь между ставкой Гитлера с главным командованием вермахта, со всеми командующими фронтами, с центральными военными учреждениями, с министерствами… Узел поддерживал связь с Парижем, Осло, Римом, Бухарестом, там были установлены автоматы для расшифровки поступающих радиограмм. Девушки-связистки Мария и Анжелика выполняли лишь техническую работу — были операторами на шифровальных машинах, печатали копии на телеграфные ленты… и наиболее важные сообщения передавали Вернеру Кемперу. За годы своей работы на узле связи Анжелика передала ему свыше семи тысяч копий радиограмм. Раз в две недели она переправляла Вернеру плотный рулон телеграфных лент. Некоторые, наиболее важные сообщения, зашифрованные другим шифром, уходили Рёсслеру непосредственно с узла связи. В огромном потоке шифрованных радиограмм, отправляемых с Бендлерштрассе, на донесения Кемпера никто не обращал внимания.

Однако по радио к Рёсслеру поступала только незначительная часть информации — наиболее важная и оперативная. Остальные донесения Кемпер переправлял с доверенными людьми — проводниками поездов, почтовиками, сопровождавшими почтовые вагоны, или передавал по телефону в Милан.

А в Милане, в центре Италии, на военном проводе круглосуточно дежурили два связиста-стенографа — ефрейтор и фельдфебель, связанные с Кемпером с довоенных лет. Через день, вечерами, Кемпер разговаривал с Миланом по служебному телефону. Дальше информация уходила в Швейцарию другими путями. Помощниками Кемпера были еще четыре солдата из охраны транзитных товарных поездов, проходивших через Швейцарию из Германии в Италию Муссолини.

Несколько лет подряд связным Кемпера работал проводник спального вагона пассажирского скорого поезда Берлин — Базель. Проводник, старый социал-демократ, отлично знал, какую опасную работу он выполняет, но продолжал ее годами и безвозмездно.

Большая часть информации, приходившая к Кемперу, поступала из других источников. Шандор Радо помечал их именами разных людей, которых вообще не существовало. Эти имена относились к учреждениям, откуда они поступали. Вернер — командование вермахта, Ольга — штаб военно-воздушных сил, и так далее…

Для обратной связи был еще один канал, действовавший безотказно. Иногда Рёсслер запрашивал для Москвы дополнительные материалы или новые сведения. Запросы поступали через Дору. Рёсслер не знал настоящего имени Радо, он никогда с ним не встречался и фамилию Шандора узнал только после войны. Запросы Кемперу передавал неизвестный радист «Клаус» шифром германского министерства иностранных дел через передатчики германского посольства в Берне…

О своей работе автор книги «Две девушки против Гитлера» Бернд Руланд говорит скупо, но вероятнее всего, он поддерживал непосредственные отношения с капитаном Кемпером. Несомненно одно: Руланд дружил с отцом Анжелики — отставным подполковником вермахта фон Пархимом, который конечно же знал о нелегальной работе своей дочери.

Однажды ночью во время дежурства офицер связи Руланд увидел у Анжелики копию телеграммы, которую связистка выносила из оперативного зала. Делать это было категорически запрещено. Помертвевшими руками Анжелика протянула дежурному офицеру радиограмму из ставки Гитлера, пробормотала какое-то невнятное объяснение… Руланд скрыл от начальства служебный проступок связистки. Этот эпизод говорит о многом. Позже Руланд сам помогал Анжелике подбирать сведения о дислокации войск вермахта. В оперативном зале открыто стояли ящики картотеки, в которой отмечали сведения о расположении частей всех фронтов и резервов.

Анжелика передала Руланду адрес Рёсслера. Бернд знал о встрече девушек с Рёсслером в Цюрихе, состоявшейся через два года после войны. Он помогал организовать эту встречу и рассказывает об этом так, словно сам был ее участником. До встречи с Рёсслером Мария и Анжелика не подозревали, что они работали на Москву, полагали, что секретную информацию передают для союзников, воюющих против гитлеровской Германии. Но другие участники подполья отлично знали, куда идет их информация. Рёсслер назвал связисткам имена информаторов. Среди них был офицер из главного командования вермахта, дипломат из министерства иностранных дел, человек из штаба военно-воздушных сил, два сотрудника из министерства вооружения… Рёсслер добавил, что трое из них живут в Западной Германии, один — в Австрии…

Мария и Анжелика узнали имена и других людей, помогавших Вернеру Кемперу. Встреча произошла в конце мая сорок седьмого года. Рёсслер взял с Марии и Анжелики слово, что они сохранят тайну, которую он им доверил. Поручил записать все, что они услышали от него, и оставить записи на хранение в надежной нотариальной конторе с завещанием опубликовать записи только после их смерти.

«Теперь Анжелика, Мария и я, — написал в своей книге Бернд Руланд, — владеем тайной Рёсслера. Через двадцать пять лет мир может узнать, кто помогал ему в нацистской Германии».

Произошла эта встреча за много лет до смерти Рёсслера, задолго до того, как он посвятил в свою тайну еще одного человека — сына своего друга Ксевера Шнейпера.

Для автора публикация его книги «Две девушки против Гитлера» имели трагические последствия. Не слишком ли рано он ее опубликовал?! Профессор Шандор Радо написал предисловие к венгерскому изданию воспоминаний немецкого офицера и, передавая мне эту книгу, сказал, что Бернд Руланд скоропостижно умер «при неустановленных обстоятельствах…».

И еще одна книга приоткрыла неизвестное, она вышла в свет через тридцать лет после войны — в Германской Демократической Республике. Книга называется «Донесения Сони» и принадлежит перу известной немецкой писательницы Рут Вернер. Рут написала воспоминания о своей нелегальной работе против нацистского режима. В подполье ее звали Соней.

В предлагаемом читателям романе-хронике я так и оставил ее под именем Сони. Рут Вернер — Соня долгие годы работала с Рихардом Зорге, затем переселилась в Швейцарию, продолжая вместе с Радо заниматься разведкой против гитлеровской Германии. Молодая женщина-патриотка Рут Вернер была награждена советскими боевыми орденами, а через тридцать лет, уже в наши дни, получила высшую награду демократической Германии — орден Карла Маркса…

Москва — Будапешт — Берлин,

1976—1979

Примечания

1

«Тайна, хранящаяся под замком» — термин высшей секретности в нацистской Германии.

2

Абвер — германская военная разведка и контрразведка.

3

Возмездие (нем.).

4

Фашистский главарь судетских немцев в Чехословакии.

5

Отдел радиоперехватов германской военной разведки.

6

Спекулянтов (нем.).

Content

В годы большой войны

ПРОЛОГ

Часть первая НАКАНУНЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПОИСКИ АДВОКАТА КРУМА

ГЛАВА ВТОРАЯ СЕНСАЦИЯ МНОГОЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ВАРШАВСКИЙ УЗЕЛ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ КАРТОГРАФ ИЗ БУДАПЕШТА

ГЛАВА ПЯТАЯ НАЧАЛО

ГЛАВА ШЕСТАЯ ОБЕЗЬЯНКИ АДМИРАЛА КАНАРИСА

Часть вторая ПО ТУ СТОРОНУ ФРОНТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ «ОНИ НАПАДУТ НА РАССВЕТЕ…»

ГЛАВА ВТОРАЯ БЕРЛИН, 1941 ГОД…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПРОВАЛ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ДОНЕСЕНИЯ ИЗ ТЫЛА ВРАГА

ГЛАВА ПЯТАЯ В ТЕНИ БОЛЬШОЙ ВОЙНЫ

ГЛАВА ШЕСТАЯ В ЗАСТЕНКАХ ГЕСТАПО

ГЛАВА СЕДЬМАЯ РЕКВИЕМ

Часть третья КОНЕЦ РЕЙХА

ГЛАВА ПЕРВАЯ ФАЛЬШИВЫЕ БАНКНОТЫ

ГЛАВА ВТОРАЯ «ЭВРИКА!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ НОВЫЕ ПРОВОКАЦИИ

ГЛАВА ПЯТАЯ ПРОИГРАННАЯ ИГРА

ЭПИЛОГ

Примечания