Яна Тулиша

Инквизитор

© Тулиша Я., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Адам

История заключенного.

Дело номер 902.

Отец Адам.

Перо замерло на поставленной точке и подскочило. Державший его мужчина на мгновение задумался, затем изящно обмакнул кончик пера в чернильницу и исправил написанное.

Адам Пэйн.

В этот раз он аккуратнее вывел имя того, с кем ему позволили побеседовать. Верховный отец Рафаэль редко разрешал общаться с заключенными, ведь их зараза могла легко проникнуть в чужие умы и сердца. Но Натану не раз приходилось выслушивать различные душераздирающие истории, он мог бы даже написать книгу о каждом из осужденных, но знал, что тогда удостоится смерти.

Натан был из тех людей, что держатся за победителя. Он знал, что церковные убеждения всегда подвергались и будут подвергаться сомнению, а стоящие у власти всегда будут пытаться силой удержать крупицы мира. Ему предоставлялась редкая возможность созерцать человечество на одной из низших ступеней развития. Но один он ничего не мог поделать, да и желанием большим не горел. Пусть молодые сражаются и воюют за свободу и равноправие, он лишь хотел дожить оставшиеся годы в тишине и спокойствии.

А жизнь его, если подумать, была весьма неплоха. И пусть другие не считали его даже за мужчину, он был тих и до ужаса неприятен каждому. Свою жизнь он посвятил книгам и изучению прошлого, переписывая старинные манускрипты. Натан стал летописцем, и до сих пор его это устраивало. Главное – писать то, что от него хотят, ни больше ни меньше. Он прекрасно знал, какое наказание ждет его, упомяни он какую-нибудь ересь в своих текстах. Так что слушать и записывать истории осужденных стало его маленькой местью инквизиции. Он научился избегать их глупые правила, оставаясь в безопасности, хоть и рискуя каждый раз.

Натан почувствовал легкое волнение, когда в дверь постучали. Он бросил взгляд на стол, проверяя, все ли на своих местах. Длинное гусиное перо, чернильница в серебряной подставке, потрепанная книга с уже начертанным там именем…

– Входите! – произнес он громко и поправил темную рясу.

Он не был служителем церкви, но все равно обязан был соблюдать все ее правила и обеты, так как являлся летописцем. Другие священники с подозрением относились к его деятельности, один несколько лет назад даже донес на него Рафаэлю. Но у Натана хорошие с ним отношения, к тому же Верховный отец знал, что ни на что злодейское тот не способен.

Тяжелая дубовая дверь отворилась, и вошли двое солдат. Шлемы скрывали большую часть лица, заметны были лишь изогнутые недовольством губы. Под руки они вели молодого заключенного. Сердце Натана учащенно забилось. Он так ждал этой встречи, хотел узнать правду об этом человеке, и вот наконец ему позволили!

Он едва не подскочил на месте, но, сдержавшись, лишь указал широкой ладонью на стул перед собой. Стражники грубо пнули заключенного, и тот почти на ощупь отыскал сидение. Натан впервые видел его так близко.

Стражники и инквизиторы хорошо над ним поработали, на мужчине не осталось живого места. Это был еще даже не мужчина, его лицо дышало юностью и энергией. Серые глаза из-под густых бровей смотрели настороженно и враждебно, Адам явно готов был оценить опасность и моментально на нее среагировать. Волосы темного цвета, как мог судить Натан, но здесь могла возникнуть ошибка: человек, проведший больше двух месяцев в подземелье, мог утратить первоначальный облик, испачкавшись в земле и грязи. И действительно, все его лицо и руки, выглядывающие из-под порванной рубахи, были покрыты засохшей кровью и пылью, которая ложилась на кожу слоями. Подбородок и щеки покрывала бесформенно отросшая борода. Натан испытал некоторое отвращение, оценив, в каком положении держали этого человека. Но в нем возникло еще какое-то чувство. Восхищение, быть может. Несмотря на два месяца истязаний и пыток, исхудавшее тело и от усталости ввалившиеся глаза, Адам был прекрасен.

Натан задумчиво потер лысину и сложил руки перед собой.

– Мы будем за дверью, если понадобимся, – произнес один из стражников и, проверив железные оковы на пленнике, покинул помещение. Второй последовал за ним, и в комнате повисла тишина.

Натан неожиданно осознал, что ужасно переживает и не знает, с чего начать. Как вообще вести беседу с таким человеком? Раньше он общался с преступниками, которым были предъявлены серьезные обвинения, но впервые пред ним предстал столь загадочный персонаж. Более двенадцати лет об Адаме ничего не было известно, кроме того, что он сбежал и предался ереси. Но теперь он пойман, схвачен, сломлен. Так сказал ему Рафаэль.

Натан снова посмотрел на Адама. Об этом человеке многое можно было сказать, но сломлен он точно не был. Да, может, внешне он и напоминает скелет, но внутри у него покой. Натан видел это по его глазам.

– Назовите свое имя, пожалуйста, – вежливо начал он.

Адам задержал взгляд на летописце, а затем вновь отвернулся и принялся рассматривать стопки книг, расставленные в крошечной комнате.

– Вы и так его знаете, – ответил он нехотя. – Иначе не позвали бы меня.

Голос его показался Натану похожим на скрежет металла. Но он списал это на истощение.

– И все же я настаиваю.

В этот раз Адам внимательнее всмотрелся в лицо допрашивающего. Пронизывающий взгляд заставил Натана напрячься, ему показалось, что прямо сейчас его читают, словно открытую книгу.

– Адам Пэйн, – раздался негромкий ответ.

– Мое имя Натан. Мне позволили провести с вами последнюю беседу перед судом, дабы не утратить подробностей вашего дела.

Адам сощурился, словно оценивая свои шансы на побег. Но потом мгновенно расслабился и подтянул колени к себе на стул.

– И что же вы хотите знать? – поинтересовался обвиняемый.

– Все, – с энтузиазмом отозвался Натан. – Вашу историю, мотивы к поступкам, мысли…

Адам хмыкнул, смерив его насмешливым взглядом.

– Какой в этом смысл, если на суде будут задавать те же самые вопросы?

Натан потер уставшие глаза. К старости он стал слегка подслеповат, но все равно продолжал работать при плохом свете.

– Суд направлен на доказательство вины и вынесение приговора, наша беседа – на запись услышанного, – терпеливо объяснил он.

– И зачем же миру знать мою историю? – искренне удивился Адам. В его голосе явно слышалось подозрение.

– Думаю, потомкам будет интересно знать, отчего католическая церковь едва не пошатнулась, – Натан едва заметно улыбнулся, понизив голос.

Адам беззвучно засмеялся, вскидывая руки в кандалах. Кажется, такой ответ его устроил. Но уже в следующее мгновение его настроение резко изменилось, а лицо помрачнело.

Натан взял в руки перо, выжидающе глядя на заключенного. Тот опустил руки и некоторое время сидел молча. Воспоминания отнимали у него больше сил, чем исцеление от ран.

– Вы должны знать, Натан, – произнес Адам едва слышно. – Это не моя история. Она никогда не случилась бы, не соверши я самый чудовищный поступок в своей жизни.

– Вы о сожжении ведьмы? – переспросил Натан, обронив перо и внимательно вслушиваясь. Чернила потекли по странице, оставляя темный след. Но летописец не думал об этом: все его внимание было сосредоточено на Адаме.

– Да, – кивнул заключенный и опустил глаза. – Это было началом моего пути. Днем моего триумфа. Так я тогда думал. «Возрадуйтесь! Ибо в этот день к нашему правому делу присоединился еще один служитель Бога!»

Натан похолодел. Рафаэль часто говорил так, приветствуя новеньких. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что из услышанного сегодня он мало что запишет в свою книгу. Потому что этот рассказ предназначен для потомков, а не для инквизиторов.

Конец

– С чего мне начать?

– С начала, Адам. Начните с начала.

Начало… А когда было начало?

Мы бежали с очередного убийства. Мелькали улицы, переулки, повороты. Этот городок не такой большой, как остальные, но потеряться в нем легко. Вы даже не заметите, как свернете не туда и окажетесь в тупике. Чего-чего, а тупиков здесь хватает. У нас не было времени рассматривать окрестности, но, должно быть, это вошло у меня в привычку.

Город был грязным и словно мертвым. Ничто не радовало глаз, ничего не хотелось запечатлеть в памяти. И все же какие-то детали остались. Помню, как мы пробежали мимо тучной женщины в ярких пышных юбках и чуть не столкнули ее в грязь. До того она недовольно кричала на мальчика в дырявом костюме. Кажется, он украл с ярмарки конфету. Потом на нас обрушился цветочный горшок, полетевший прямо с высокого балкона и сопровождавшийся супружескими криками. Судя по всему, жена выигрывала. Больше мне ничего не запомнилось.

Все смешалось в отчаянной погоне. Единственное, чего хотелось, – остановиться и глотнуть свежего воздуха. Но где вы возьмете свежий воздух в городе? Он протух, смешался грязью и пылью дорог. То ли дело чистое поле в начале весны или густой лес после дождя! Вы и представить не можете, как там хорошо дышится. Но я отвлекся…

Мы бежали. Уже спустили собак, те с громким лаем преследовали нас. Наша спутница сильно отставала, ее ноги и кисти рук были измазаны в саже, на коже не осталось живого места от ожогов. Нам с Блэр приходилось останавливаться и помогать ей подниматься, сама она идти почти не могла.

Но собаки не отставали, а мы знали, что они – еще не самое страшное, что ждет нас, если попадемся. В конце концов я взял раненую ведьму на руки. Бежать стало гораздо тяжелее; Блэр, не останавливаясь, что-то тихо шептала и указывала мне путь. Она выглядела изможденной и усталой, но продолжала оглядываться, ожидая, что наши преследователи вот-вот появятся из-за угла. С каждым шагом я все сильнее увязал в раскисшей грязи и широких полосах земли, оставленных проезжающими телегами. Страх гнал нас вперед, словно затравленных волков на охоте.

Мы бежали так быстро, как только могли. Падали, поднимались и продолжали бежать. Мы бежали, и время бежало вместе с нами, обгоняя. Я знал, что мы опоздаем.

Мы опоздали.

Нам не хватило каких-то тридцати шагов, чтобы пересечь границу города и скрыться в лесу. Они не последовали бы за нами туда. Но нам не хватило. Должно быть, это судьба.

– Вы верите в судьбу?

– Нет. Да. А нужно?

Инквизиторы взяли нас в круг прямо на границе города. У нас был шанс скрыться, убежать – нас должны были страховать. Но мы сдались. Спасенную ведьму вырвали из моих рук, мгновенно сковав ее запястья цепями. Как будто она могла им помешать! Волосы разметались, спутанные в колтуны, местами вырванные разъяренной толпой. Ее лицо, запачканное кровью и пеплом, выражало спокойствие. Она так и не пришла в себя. Ей повезло.

Меня и Блэр разделили, ее также заковали в железо – по легенде, именно железо для них опаснее всего. Но вы же знаете… Легенда есть легенда. Ведьмы не боятся железа, они боятся того, что за ним следует. И я знал участь Блэр. Она им ничего не расскажет, еще ни одна настоящая ведьма не выдала имена своих сестер. А Блэр была настоящей.

Я не сопротивлялся, когда мне заломили руки за спину и связали их, но уже простой веревкой. Кисти рук мгновенно онемели и безвольно повисли. При желании я мог бы легко разорвать путы и скрыться, но не стал. На площади уже начали собираться люди. Они кричали оскорбления в наш адрес и бросались камнями. Один булыжник попал мне в бровь, оставив свежую алую полосу, но мне как будто было и не больно. Встретившись последний раз с зелеными глазами Блэр, я покорился. По ее взгляду мне все сразу стало понятно, она просила меня об этом. И я уступил ей.

Нас уводили под бешеные крики толпы. Инквизиторы долго стояли и любовались произведенным эффектом. Они ликовали, уповали на их злость, купались в ненависти. Я знаю, как это работает, уж поверьте. Стоит только найти виновного и указать на него людям, как они готовы лезть в бой с кулаками. Дайте человеку предмет ненависти, ткните в него пальцем, и он полюбит вас, как родного отца.

– Вас предали?

– Нет. Просто дали по заслугам.

Мой взгляд был прикован к кромке леса. Там, среди широких кустарников и вековых сосен, за нами следили несколько десятков пар глаз. Они не вышли помочь. Просто смотрели на нас с Блэр и ничего не делали. То был день, когда мы стали изгнанниками с обеих сторон. Мы больше не принадлежали ни праведникам, ни ведьмам.

Никто не пришел нам на помощь. Мы убили очередного инквизитора и почти спасли девушку с уже зажженного костра. Но ведьмы не выполнили свою часть сделки. Они предпочли спрятаться и потерять двоих, чем пожертвовать всеми в нечестной битве. Простая арифметика.

В какой-то степени это моя вина. Они так и не смогли свыкнуться с мыслью, что среди них гуляет святой отец. Это была их месть, их правосудие. Они хотели, чтобы праведник страдал так же, как они сами. Ведьмы избрали меня своей жертвой. Я всегда это знал, просто отказывался верить. Единственное, о чем я жалею, – это то, что Блэр пришлось страдать за меня. Она не заслуживала этого. Если подумать, никто из них такого не заслуживал.

На углу площади, где нас схватили, был выставлен позорный столб. На нем догнивала привязанная отрубленная голова. Вокруг нее роем носились мухи, смрад разносился на всю улицу. Вороны уже склевали большую часть лица, и тяжело было разобрать, кому же принадлежала эта голова. Но огонь справился с ней гораздо лучше: когда-то красивые волосы сгорели до корней и уродливо оголили череп, в котором стали видны мясные дыры.

– Знаете, что это такое, Натан?

– Столб ведьмы. Предупреждение ее сестрам и всем остальным о том, что случится, если кто-то будет колдовать или использовать магию.

– В ту ночь на этот столб повесили голову Блэр.

Начало

– Кто-то говорит, что вы – дьявол, а кому-то вы кажетесь святым. Где правда?

– Не стоит задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответы.

Отец всегда говорил, что истина абсолютна. Любые ее версии – ложь.

– Адам, принеси воды! – Голос, родной и переливчатый, как студеная вода поутру.

Я подаю матери небольшой кувшин. Это далекое воспоминание.

Мама. Матушка. Уже и не помню, как она выглядит. Помню, что руки у нее были теплые и мягкие. Это всегда меня удивляло. Как человеку удавалось заниматься такими черными делами, как стирка белья, мытье полов и готовка для целой оравы детей и все равно сохранять чистые руки. Должно быть, все зависит от души.

Я рос, и мир рос вместе со мной. Мое детство нельзя назвать радостным, я родился в большой семье, где редко выпадало досыта поесть.

Мама часто говорила со мной о том, чего я не понимал. Она говорила о церкви, о жестокости, о несправедливости в жизни. Она говорила, что я должен найти свое место в этом мире. К сожалению, я так и не узнал, на каком месте меня видела она. Мама была самым красивым человеком, которого я знал, и самым мудрым. Иногда ее голос звучал в моих снах, он убеждал меня принимать людей такими, какие они есть, а не смотреть на их статус и одежду.

А потом вдруг она исчезла. Я не знал, не понимал тогда. Только отец стал ходить понурый и опечаленный. Но больше он ни разу не говорил о матери. Мы тоже.

Через несколько дней на столб вывесили обожженную голову, но я не мог узнать в ней мать и, как всегда, равнодушно прошел мимо. Пока ты не сделал чего-то плохого, вряд ли обратишь свой взор на преступника.

В возрасте десяти лет отец – не мой, а церковный – решил, что я должен посвятить себя Богу. Он говорил, что мне уготована великая судьба, если я ступлю на верную стезю и буду совершать праведные поступки.

– Вы согласились?

– Конечно. Я был молод.

А еще наивен, глуп и эгоистичен.

Рафаэль, тогда он был еще просто отцом, привел меня в церковь. Он научил меня всему, что я знаю, внушил ложь вместо истины и захватил мой разум. Он сделал меня безумцем, так же, как и тысячи других мальчиков с улицы.

Когда я стал ходить туда каждый день, мой отец отвернулся от меня. Он стал кричать, и с каждой новой ссорой наши отношения становились все хуже. Я не мог более оставаться в том доме и ушел.

Рафаэль взял меня под свое крыло, поселил в церкви. Его ласковые речи всегда успокаивали меня.

Я начал молиться Богу. Я не знал, что просить у него, просто повторял заученные слова, сложив ладони вместе. Рафаэль говорил, что знание придет само, нужно лишь открыться ему. Но, сколько я ни пробовал, мой разум оставался пуст. Это злило меня, и порой я ломал от отчаяния мебель.

Тогда отец позволил мне спуститься в подземелье церкви. Знали ли люди, приходя помолиться, какое зло царит у них под ногами? Сомневаюсь. Люди предпочитают видеть правду, только когда им это выгодно. Никому не интересны чужие страдания.

Я впервые видел, как горит ведьма. Мне нравилось смотреть, как ее плоть чернеет и покрывается пламенем, рассыпаясь в пепел. Зло должно было быть уничтожено.

Рафаэль видел во мне потенциал, он сам так сказал. Каждый раз, показывая мне страдания пойманных женщин, он рассказывал, сколько плохого они совершили, какие чудовищные заклятия наложили. И я уповал на их боль. С каждой сломанной костью, с каждым криком я чувствовал наслаждение и дрожал от переизбытка чувств.

Тогда отец стал тренировать меня. Я никогда не думал, что священники могут быть бойцами или воинами. Но длительные тренировки и голодание изменили мое мнение. Я стал солдатом, мои руки и ноги окрепли, все тело закалилось. Мне не была страшна боль, я сам стал болью.

Он привел меня в Круг. Оказывается, в подземельях можно узнать столько нового… И мы учились. Там были такие же мальчишки, как и я. У них не было дома, не было семьи, были только они сами. Могу с уверенностью сказать, что я был прилежным учеником.

Рафаэль стал моим ангелом. Он стал отцом, братом, другом, защитником. Но более всего он был палачом. Каждый день от его слов погибали ведьмы. Я стоял рядом с ним, наблюдая, как он поджигает факелом костер. Я громче всех кричал проклятия вслед девушкам.

А они приходили и уходили. Ни одна ведьма не покинула зал суда невиновной. И я был счастлив.

* * *

Наступила весна моего шестого года обучения. Дороги размыло от тающего снега, на улицах все чаще слышались зазывающие крики торговок, пахло цветами.

В тот день у меня было прекрасное настроение, и свою темную рясу я вычищал с особым усердием. Рафаэль говорил, что во всем должен быть порядок. А иначе на земле наступит хаос, и человечество себя изничтожит.

Одевшись, я съел кусок черствого хлеба – все, чем нас в основном кормили, – и отправился на утреннюю молитву.

– Адам, сегодня обещали вести с другой стороны! – раздался веселый голос.

Это был мой друг, такой же послушник, как и я. Тяжело найти настоящих друзей в таком проклятом святом месте, и сейчас я не могу с уверенностью сказать, что Чейз был мне настоящим другом или товарищем. Мы просто выросли вместе, мечтая добиться высокого звания и признания народа.

Чейз… У этого имени особенный вкус. Худощавый шестнадцатилетний мальчишка с непослушными белыми вихрами, которые он ежедневно пытался зачесать назад, и голубыми глазами, сверкающими невинностью. Он был совершенно не похож на меня и в то же время являлся моим отражением. Рафаэль привел его спустя год после меня, заплаканного, истощенного сироту. Чейз вырос. Он мало заботился о соблюдении правил церкви, постоянно дрался и никогда не молился. Однажды я спросил его об этом, а он просто пожал плечами.

– Нельзя осчастливить всех, Адам. Богу просто не хватит на это сил.

Мы заполнили миры друг друга, стали семьей, братьями. Хотя нет, братьями мы никогда бы не стали. Просто не смогли бы.

– И каких же вестей мы ждем? – спросил я, опускаясь на скрипящую половицу.

Чейз проделал то же самое, театрально сложив ладони перед собой. Я знал, что он притворяется. Нельзя было открыто заявить, что ты не молишься. За такое четвертуют, если повезет. В худшем случае тебя изгонят из общества навсегда.

– Диакон обещал рассказать сегодня ночью, – Чейз заговорщически улыбнулся. – Он будет ждать нас в Круге.

Диакон был нашим наставником в тяжелых физических тренировках. Я бы сказал, что ему пора переселиться на кладбище и начать рыть себе могилу, но он все еще был бодр и активен. Никто не знал, сколько ему лет, Чейз говорил, около восьмидесяти. Я делать предположения не решался.

Тот день прошел так же, как и сотни других моих дней. До самого заката солнца мы стояли на входе в церковь, выслушивая людей, принимая на себя их грехи. Кто мог принять наши?..

– Простите, Адам, я накричала на мужа. Он умер от лихорадки несколько дней назад. Простите меня…

– Бог простит.

– Отец, скажите, возможно ли простить убийство?

– Я еще не отец.

Темные рясы, золотые кресты, всепожирающий огонь, звук ломающихся костей и предсмертные крики. Тогда я мог бы с уверенностью сказать: «Да».

– А сейчас? Адам? Можно ли оправдать убийство?

Когда наступила ночь, двери церкви с грохотом закрылись, и мы смогли наконец вздохнуть свободно. Среди этих людей мы были ангелами, посланными с небес, избавителями, а ночью боролись с собственными демонами. Чейз не чувствовал этого, по крайней мере не чувствовал так же, как я. Он забывал, легко и беззаботно, как забывают дети.

Я же забыть не мог.

– Проходите, дети мои!

Властный, высокомерный голос. Я не мог винить диакона, он был всего лишь фанатиком. Все фанатики высокомерны и глупы. Его тяжелый взгляд скользил по нам, пытаясь понять, сколько прощений мы отдали сегодня. Потом он отступил, давая нам пройти в Круг.

– Круг? Это место?

– Круг – это все наши мечты, все тайные мысли и все грехи.

Мы называли его Кругом. Тяжело найти более подходящее название. Именно там Рафаэль познакомил нас с учением о ереси и поведал о том, что не все люди жаждут приобщиться к Богу. Мы узнали о ведьмах и их сообщниках, о заговорах против церкви и войнах, ведущихся исключительно по этим причинам.

Верховный отец. Он не всегда был угрюм и серьезен. Были времена, когда он еще умел улыбаться. Но улыбка его была особенная, не такая, как у счастливых людей. Казалось, что, даже если улыбается, он может растерзать тебя на куски.

Я боялся Рафаэля.

– Завтра вас ждет первая охота! – провозгласил диакон, поднимая руки.

Вспыхнули факелы, подожженные невидимыми слугами. Так же незаметно они ускользнули, дабы не быть убитыми вскоре. Лицо диакона, объятое светом пламени, напоминало морду орла с кустистыми бровями и испытующим взглядом. Его огромный круглый живот терялся в объятиях церковной рясы.

Мы с Чейзом с благоговением приблизились к отцу, понимая, о чем он говорит. Мы ждали этого все годы, проведенные в церкви. Грядет ночь нашего триумфа, мы станем героями, уничтожив дьявольское зло.

Мы должны будем убить ведьму.

– Отец, у вас есть претендент? – спросил Чейз, сжимая кулаки.

Казалось, он готов голыми руками забить беднягу до смерти.

– Друг сообщил нам, – диакон наклонился к нам, сверкая глазами. – Они соберутся на границе леса завтра, чтобы выполнить свой грязный обряд.

Я едва не заплясал от счастья. Все, о чем я мечтал, должно было свершиться уже завтра. Мы проведем охоту на ведьм, и уже завтра, как только догорит костер, меня посвятят в инквизиторы.

Мы долго говорили с диаконом о том, где именно соберутся ведьмы и как лучше с ними справиться. Мы должны были сделать это железными обручами и клинками. Чейз предложил дождаться, пока вокруг нас соберется народ. Я с радостью согласился, представляя их ярость и гнев.

Потом, лежа в постели и размышляя о том, что мне предстояло сделать, я подумал об отце. Знал ли он, каким великим станет его сын? Знал ли хоть малую часть того, что оставлял позади, отправляясь в леса, становясь отшельником? Я стыдился его.

* * *

Проснуться мне пришлось от голоса Чейза. Я так и не узнал, как он пробрался в мою комнату так рано.

Бесцеремонно устроившись у меня на кровати, он крутил в руках железные обручи величиной с запястье, которые нам выдал вчера диакон. Я сонно потер глаза и поднялся. Решив, что для охоты сойдет и обычная одежда, я натянул заранее приготовленные отцом штаны и рубаху. В таком одеянии я чувствовал себя непривычно, но, если мы хотели поймать ведьм, нужно быть готовым ко всему.

– Когда отец придет за нами? – спросил я у Чейза.

Друг, погрузившись в свои мысли, казалось, и не заметил вопроса.

– Думаешь, железо поможет? – совершенно неожиданно задался он вопросом.

Я застыл над бадьей с уже остывшей водой. Стоило сказать послушникам, чтобы принесли ее к нужному времени, а не с восходом солнца. Мои руки чуть дрожали. Я умыл лицо и провел влажной ладонью по волосам.

– Конечно поможет! – с уверенностью ответил я. – Рафаэль показывал нам это множество раз.

Чейз примерил обруч на свою кисть и издалека любовался им. Ему нравились оковы. Он говорил, что однажды Рафаэль попросил его помочь в допросе пойманной ведьмы. Скорее всего, это была ложь. Но я никогда не говорил ему, что знал правду. Мы были детьми.

– А спорим, что я убью вдвое больше твоего? – Его настроение всегда менялось резко. Он протянул мне свою большую ладонь и улыбнулся.

Мне не хотелось показывать перед ним свою слабость, и я слегка сжал его руку, принимая вызов.

С улицы доносились крики толпы. Шла подготовка к весенней ярмарке, к Пасхе город наводнится людьми. За окном пропела птица. Взглянув на двух мальчишек, она встрепенулась и улетела, словно ее никогда и не было.

В дверь постучали, и Чейз спрыгнул с кровати, по привычке поправляя одежду. За несоблюдение порядка нас жестко карали. Вошел Рафаэль, на его морщинистом лице играла победоносная улыбка. Глубокие карие глаза смотрели на нас с нежностью и любовью, казалось, даже его черная ряса сияла в тот день. Мы встали перед ним, выпрямив спины и вскинув подбородки. Мы были горды.

– Нам пора, – сказал Рафаэль и повел нас к выходу из церкви.

По пути я заметил, что Чейз немного пританцовывает от удовольствия. Взгляд его ангельских глаз то и дело обращался ко мне, ожидая увидеть мой восторг.

Я представил, как мой меч вонзается в человеческую плоть, дробит кости, окрашивается кровью, и задрожал в предвкушении. Как я и говорил, мы были детьми.

* * *

Битва была недолгой и достаточно предсказуемой. Ведьмы не знали о том, что их уже предали. Среди них была лишь одна девушка старше нас. Остальные девочки – лет тринадцати – словно испуганные мышки, хлопая длинными ресницами, глядели на наши мечи. Они бросились бы врассыпную, но мы с Чейзом заранее придумали хитроумный план, не давая им пути к отступлению.

Я бился как мог. Мой меч обрушивался на головы ведьм с ужасным треском, мое лицо было забрызгано их кровью. Я был мечом, правосудием, настигающей гибелью, я купался в их боли. На мгновения мне казалось, что я покидаю этот мир, и именно тогда я чувствовал свою близость к Господу. Никакие молитвы не могли заменить собственный гнев, выпущенную на свободу силу.

В какой-то момент вспыхнул огонь, вокруг появились люди. Они кричали, и я чувствовал их вопли внутри себя. Костер горел, и я горел вместе с ним. Я…

– Вы были для них монстром.

– О нет, Натан. Я был для них Богом!

Чейз возник рядом, он кричал вместе с толпой. Только потом я понял, что ревущие звуки, эхом отдающиеся в моей груди, были моим криком, а не толпы. Суд здесь был не нужен, колдовство было явным, и люди требовали сожжения.

Мы сковали железными обручами старшую ведьму, покончив с ее сестрами. Она не сопротивлялась. Странно, но ни одна ведьма, пойманная мной, не попыталась освободиться, или сбежать, или хотя бы драться. Они словно сдавались на волю судьбы…

– То есть на вашу волю?

– Да.

Эта ведьма посмотрела на меня. Не знаю, почему она выбрала меня, я ничем не отличался от Чейза. Думаю, был даже хуже него. В темных глазах ведьмы не было страха или слез, они были чисты. Она была чиста.

Мы привязали ее к столбу. Он уже пылал. Ясность ума только тогда начала возвращаться ко мне. Я взглянул на свои руки. Они были в крови и саже, как руки любого инквизитора.

Костер быстро догорел. Он поглотил красивые светлые кудри, прекрасное юное лицо и всю ее фигуру в простом голубеньком платье. Я думал: отчего такая красота досталась такому дьявольскому существу?

Люди кричали, махали руками и радовались. Они еще не знали, что нет такой пытки, которая позволила бы сломить ведьмину душу. Я еще не знал…

Я чувствовал запах горящей плоти и плакал. То были слезы счастья. Мне удалось избавить этот мир от зла. Я стал инквизитором.

Призраки

Мне снился костер. Плоть горела и тлела, съедаемая пламенем. Моя ли? И мамин голос, такой родной и чистый. Что там делала мама, я не знал.

«Сынок…»

Я кричал. Огонь обжигал меня. Больно!

«Адам!»

Я умирал, и мир умирал вместе со мной. Ее боль стала моей болью, и я сгорал. Снова и снова над моим костром бился сизый голубь, снова и снова я не успевал уме-реть.

– Ты не пришел на молитву, – между делом заметил Рафаэль.

Я, потирая красные глаза, пробормотал что-то похожее на извинения и снова уполз в свою комнату. Всю неделю я провел словно в лихорадке. Мне чудились ужасные, непристойные видения: ведьмы в церковных рясах и священники, горящие на кострах. Я стал бояться засыпать.

* * *

Пасха для меня прошла незаметно, хотя так ждал этого торжества. Наша церковь наполнялась душистыми цветами, все люди ходили с улыбками на лице и со спокойствием на сердце. И колокола звонили… Как же я ненавижу их звон!

– Но вы же жили в церкви…

– Глупо, правда?

Помню, спустя некоторое время я услышал на улице беспокойное кудахтанье двух старушек. Они кутались в свои теплые шали, боясь простудиться на весеннем ветру.

– А я точно тебе говорю! Все эти твари виноваты! – выплевывала слова одна из них.

Тут же она испуганно обернулась в сторону церкви, перекрестилась и кашлянула.

– А почем ты знаешь? Может, Господь нас так наказывает? – отвечала ей вторая. – На все воля Божья.

Своим грузным телом она, казалось, занимала пол-улицы, и мне пришлось протискиваться боком. Первая старуха поджала сухие тонкие губы и ничего не ответила. Только спустя неделю я узнал, что по городу разнеслась эпидемия чумы.

Церковь не закрывала свои двери для прихожан, но стала выгонять оборванцев и попрошаек. Едва завидев черные изъеденные пятна на коже, стражники гнали людей взашей. Все боялись заразиться.

Вскоре умер первый священник, и Рафаэль приказал сжечь все его вещи, а комнату запечатать. Глупо. Как будто болезнь не могла распространиться сквозь щели.

* * *

– Уже больше тысячи умерло, – тоскливо произнес Чейз.

Он, как обычно, сидел на моей кровати и рассматривал иконы, развешанные на стенах. Я стоял у окна и наблюдал за воющими и причитающими людьми. Они стучались в закрытые двери церкви, умоляя нас открыть им и простить их грехи.

– И еще столько же к ним прибавится, – незамедлительно сообщил я. Во мне бушевала злость. – Чертовы ведьмы! Все их заклинания! Они на нас порчу навели.

Чейз долго смотрел на меня выразительным взглядом, но ничего не ответил.

Мы продолжали убивать. Нам давалось это легко, как преклонить колени перед Богом. Священники-убийцы. Странно это, до сих пор странно…

Люди умирали и без нашей помощи. Сотни, тысячи сошли в могилы от чумы, и мы ничего не могли с этим поделать. Жуткое чувство беспомощности одолевало меня, и я все меньше молился Богу. Не знаю почему. Просто отчего-то мне стало казаться, что он уже не сможет помочь.

В начале лета умер диакон. Мы не плакали, священники не умеют плакать. Кадило развевало дым на богослужении, звучали песнопения. Его тело сожгли. Мне казалось это жутко неправильным, но Рафаэль всего лишь заботился о нашей безопасности. С наступлением чумы он перестал улыбаться.

* * *

Мне продолжал сниться костер. И мамин голос. Он просил меня, умолял. Я никогда не отвечал на мольбы. Потом появился другой голос. Я не узнавал его во снах, только наяву. Мне казалось, что в голове у меня все смешалось. Я путал, когда сплю, а когда – нет.

Запасы продовольствия подошли к концу довольно быстро, и с тех пор мы ходили голодные, с пустыми животами. Церковь наполнилась ходячими призраками со впалыми глазами и изможденными лицами. Я боялся смотреть в зеркало.

Чейз перестал приходить в мою комнату, большую часть времени он проводил у себя и молился. Впервые я видел, чтобы кто-либо, особенно он, так усердно исполнял свои обязанности. Но потом пришло осознание. Не сразу, только через год или два. Я был еще глуп.

Живые призраки сменились мертвыми. Я стал видеть мать наяву. Она приходила ко мне, баюкала по вечерам, гладила волосы и ворковала у кровати. Призрак был осязаемым и в то же время неуловимым, я не мог точно сказать, как он выглядел, слышал только голос. И шорохи… О, от шорохов я сходил с ума. При любом звуке я дергался, подпрыгивал и начинал крутить головой, словно за мной роем носились призраки.

Потом я узнал, что один действительно был. Она появилась с утра, когда через оконную мозаику в комнату стал литься оранжевый свет. На ней было все то же голубое платье, она все так же спокойно смотрела на меня.

Знаете, у них особенные глаза. Есть в них что-то особенное, какая-то искра, которая выдает мне их без остатка. Я мог с легкостью определить ведьму, лишь бросив на нее взгляд. Мой дар – мое проклятье.

«Адам…»

Я поднял голову и спросонья чуть не свалился с кровати. Мне захотелось ополоснуть лицо водой, а лучше вообще всю голову в таз сунуть. Чтобы смыть остатки сна. Но это был не сон.

«Адам…»

Я вгляделся в ее призрачное лицо. Она не могла быть настоящей, сквозь живых не просвечивают стены. Призраки преследовали меня повсюду, я уже привык, но этот никак не хотел замолкать. Она все говорила и говорила, а единственное слово, которое мне удалось разобрать, – собственное имя.

Мама больше не приходила ко мне, и это пугало. С другой стороны, я был счастлив, что могу спокойно догореть на своем костре.

«Адам…»

Тяжело жить, когда призрак постоянно зовет тебя по имени. К концу второго дня это начало выводить меня из себя.

– Что тебе нужно? – громко выкрикнул я.

Громко, слишком громко для маленькой комнаты, в которой находишься один. Но вряд ли кто-то обратит внимание на сумасшедшего священника.

Ответом мне послужили грустные темные глаза.

Я гулял по городу. Страха заразиться больше не было, я не страшился смерти. Что мне смерть, когда за мной по пятам идет умерший?

Призрак следовала за мной всюду и даже сидела рядом в таверне и пила дешевый эль. Священникам нельзя употреблять спиртное, и я каждый раз переодевался в простую одежду, сбегая из церкви. Рафаэль замечал мои отлучки, но молчал. Я был не самым большим разочарованием на свете.

– Эй, парень, поделись-ка выпивкой! – Какой-то пьяный мужик плюхнулся на место призрака, и она мгновенно растаяла.

«Адам…»

– Заткнись! – искренне посоветовал я ей.

Знаю, священнику и ругаться запрещено, но, оказываясь в таверне среди обычных людей, я не мог вести себя по-другому.

– Это ты мне, что ли? – заревел толстый боров, подсевший ко мне мгновение назад.

Лицо его налилось кровью, он засучил рукава. Что ж, я был не против драки. Его пьяные удары легко было перехватить. Спустя несколько ударов сердца он уже лежал без памяти на полу.

Громкая музыка и бездумное пение завсегдатаев таверны оглушали, и я выбрался на улицу в надежде глотнуть прохладный воздух. Мне хотелось насладиться им, остудить разум, вернуть смирение, но я не мог. На улице стоял июль.

* * *

«Адам…»

– Как твое имя? – Нужно же было с чего-то начать.

Призрак покружила по комнате и пристроилась на краю кровати, там, где обычно сидел Чейз.

«Надия».

Ее светлые эфемерные кудри развевались на ветру. Но разве в мире призраков есть ветер?

Надия никогда не уходила. Я видел ее даже во снах. Она заменила маму, стала верным моим спутником. Когда я горел, она горела вместе со мной, когда я кричал, кричала она. Умирал я, умирала она.

Надия говорила медленно, растягивая слова. Она рассказывала мне ересь, о которой предостерегал Рафаэль. Я боялся, но не мог прекратить слушать. Умершую ведьму не так-то легко заставить замолчать. Верховная она или нет.

А Надия была Верховной. Она говорила, что лишь защищала своих сестер. Она не хотела умирать. Я не спорил. Если бы моих братьев попытались убить, я бы тоже пришел им на помощь. Наверное, пришел бы.

* * *

В августе черная смерть наконец отступила. Город еще долго оплакивал и причитал об умерших, но пришла осень, и люди стали приходить в себя. Урожаев по-прежнему не было, так что народ продолжал голодать.

С холодами пришло безумие. Я продолжал убивать. Надия стояла за моей спиной; каждый раз я слышал ее истошный крик, стоило мне занести меч над очередной ведьмой. Она плакала, долго и навзрыд. И я утешал ее.

Чейз перестал выходить из своей комнаты. Я старался навещать его, когда мог, но уже не замечал его отсутствия. Моей жизнью завладели призраки.

В очередную холодную ночь мы прятались в его комнате и слушали завывания ветра. Я, Чейз и Надия. Двое святых отцов и призрак.

– Тебе нужно выйти в город, – сказал я другу совершенно равнодушно. – А иначе ты забудешь, что такое свежий воздух.

Чейз молчал, уставившись на иконы. В его ангельских глазах я больше не видел радости, не видел задора. Их огонь погас. Чума не забрала его жизнь, но сломила лучше любой пытки.

– Чейз, скольких ты убил за последний месяц?

– Четырех, – послышался глухой ответ. – Еще задушил двух младенцев. На них были проклятия ведьмы. Они не хотели кричать при рождении.

Я вспомнил свое последнее убийство. Кровь стекала с меча, падая на промерзлую землю и едва дымясь перед тем, как растаять. Ведьме было восемь.

«Он скоро умрет».

Надия провела тонкими пальчиками по его щеке и резко отпрянула. Она понимала, я понимал.

– Я не хотел, – сказал Чейз.

– Чего не хотел?

– Посвящать себя Богу.

Я прокрутил железный обруч на своем запястье. Теперь мне приходилось носить его с собой постоянно.

– Почему же тогда стал священником?

Чейз отвернулся, в его глазах мелькнула боль. Больше он ничего мне не сказал.

На следующее утро мне сообщили, что отец Чейз повесился. Я не удивился и даже не загрустил. Казалось, его жизнь давно уже закончилась, все просто ждали, когда же он сам это осознает.

Рафаэль говорил, что его прокляла ведьма, что все это – результат еретического учения. Оно губит хороших людей. И толпа ревела, выплевывая свою ненависть и злость вслед удаляющемуся гробу. Они не скорбели по Чейзу, его просто забыли. Проклятие ведьмы – по-другому церковь это представить не могла. Чтобы священник покончил жизнь самоубийством, да еще таким ужасным способом… Уж лучше получить от его смерти выгоду. Чейз не умер напрасно.

– Вы поверили в версию с проклятием?

– Такое проклятие разгуливало рядом со мной.

И все же… Это был первый раз, когда я усомнился в действиях церкви. Нет, я все так же верил в общее благополучие и дьявольское зло, но не мог отрицать очевидного. Это было бы игнорированием простейшей логики, а я еще не настолько сошел с ума.

* * *

«Адам, ты должен уйти».

– Куда я уйду? И зачем?

Нелегко спорить с призраком, особенно если этот призрак настолько упрям. Надия редко повышала голос, но когда это случалось, мне хотелось рвать волосы на голове.

«Ты же видишь, что происходит! Он обманул тебя! Он всех обманул! Ведьмы не накладывали на него проклятия, Чейз повесился сам!»

Я сердито оглянулся на нее, мне хотелось продолжить чтение. Но это было невозможно. Когда Надия хотела моего внимания, она всегда его добивалась.

– Прекрати! Замолчи! Все ты лжешь! Ты – ведьма! Такая же тварь, как и они! Лгунья! Лгунья…

В темных глазах призрака мелькнул гнев. Она пролетела по комнате, едва не столкнувшись со мной, но растаяла за мгновение до толчка. Я судорожно вздохнул. Книга не читалась.

– Прекрати так делать, – почти вежливо попросил ее я.

Надия уселась на моей кровати, скрестив руки на груди. Ее бровь слегка дергалась от ярости. Я понял, что больше не смогу читать, и решил прогуляться по городу.

Он казался мне тонущим кораблем. Купаясь в холодах и морозах, земля покрылась коркой льда и снега. Я шел, падая в сугробы, и ни о чем не думал.

Надия, все еще возмущенная, летела вслед за мной, периодически исчезая и вновь появляясь. Мне было все равно. Даже если это был призрак, она оставалась ведьмой. Я ненавидел ее.

«Это твоя вина. Все, что случилось. Ты виноват».

Мимо пробежали дети. Они весело бегали по только что выпавшему снегу, утопая в нем коротенькими ножками, и смеялись, смеялись… А потом одна девочка зарыдала и вырвалась из общей толпы.

– Ведьма! Ведьма! – кричали ей вслед мальчишки.

Девочка споткнулась и рухнула лицом в грязь прямо передо мной. Она подняла большие испуганные глаза на меня и пораженно ойкнула. Не знаю, видела ли она когда-нибудь священника. О том, как я выглядел в тот момент, мне было неизвестно.

Слезы катились по ее раскрасневшемуся лицу. Я опустился перед ней и поднял с земли. Она даже не пыталась отряхнуть летнее короткое платьице. Отчего ребенок гулял зимой в летней одежде? Я не знал, не хотел знать.

– Ведьма! Ведьма! – продолжали улюлюкать дети.

– Пойдем! – Я взял девочку за руку и повел ее прочь от толпы.

Увидев во мне защитника, она льнула к моим ногам, словно потерянный котенок. Была ли у нее семья?.. Мы зашли за угол дома, где нас не могли видеть люди. Мне пришлось опуститься на колени перед ней, чтобы утереть мокрые горячие слезы. Она улыбнулась мне.

«Ведьма, ведьма…»

Я осторожно провел тыльной стороной ладони по ее щеке и в следующее мгновение переломил ей шею. Она обмякла в моих руках, маленькое тельце, в котором еще секунду назад билась жизнь.

Громкий крик Надии пролился на снег. Она билась и плакала, но исправить ничего не могла. Я чувствовал удовлетворение. Мне хотелось сделать ей больно. Усадив девочку на снег и прислонив ее спиной к стене дома, я быстро покинул то место и вернулся в церковь.

«Это твоя вина, Адам».

– Я знаю.

* * *

Надия стала кричать на меня постоянно, изливая весь свой яд и ярость на мою и так больную голову.

«Рафаэль лжет! Он – грешник!»

– Это ведьмы – зло! Хватит!

Кричать на несмолкающего призрака было глупо и бесполезно. Но я не мог иначе, наверное, что-то во мне тоже сломалось. Так же, как в Чейзе.

«Ты ничего не знаешь о нас! И все равно ненавидишь! Почему? Почему, Адам?»

Она была огнем, гневом и злостью. Ее фигура металась в моем сознании, словно нескончаемая буря, что прокатывается по моей земле снова и снова, а я не знал, где укрыться от этой бури.

– Вы – зло! Все вы прокляты! Продали свои души дьяволу и ради чего? Чтобы получить глупую, никому не нужную силу! Колдовство!

Надия бросила на меня презрительный взгляд, словно знала что-то, о чем я и не подозревал.

«Ты ничего не знаешь, святой отец».

Ее голос больше не был злым, он был насмешливым и слегка грустным. Как и всегда. Я успокоился и опустился на колени перед иконой, собираясь помолиться.

На улице жутко выл ветер, напоминая о нескончаемой зиме. Мое окно заносило пургой, снежинки носились с огромной скоростью, стучась и прося их впустить. Я уже говорил, что глух к чужим молитвам?

– Святой Ангел Божий, хранитель и покровитель души моей!..

«Ты можешь взывать к своему Богу, а что делать мне? Моим сестрам? Как им спастись от вашего гнева?»

– Пребудь всегда со мной, утром, вечером, днем и ночью…

«Он может быть с тобой всегда, но он не сможет тебя защитить…»

Я зажмурился, отчаянно сжимая пальцами молитвенник. Страшно! Страшно умирать, страшно становиться сумасшедшим.

– …направляй меня на путь заповедей Божиих и отведи от меня все искушения зла.

«Искушение! Ха! Священники наивны, как дети. Вы уже во грехе, и вам оттуда не выбраться, что бы вы ни делали».

– Аминь. – Я поднялся с колен и подошел к тазу с холодной водой.

Молитва, как всегда, очистила мой разум, знакомые слова устранили туман, на душе стало хорошо и светло. Но Надие и туда удалось забраться.

«Тебе не спастись молитвой!»

Ее крик звучал в моих ушах, и я ничего не мог поделать. Несколько дней подряд я не спал. Боялся кострища, на котором буду умирать. И эта глупая сизая птица, бьющая крыльями над пламенем, как будто пыталась потушить огонь… Взглянув в зеркало и увидев в нем отражение совершенно незнакомого мне человека, я зарыдал.

Рафаэль нашел меня в моей комнате в полусознательном состоянии. Он отмыл меня, напоил и заставил поесть. Я припадал к его ногам на холодном полу и плакал, прося прощения за непристойные мысли, за собственную глупость, за все, чем только мог провиниться человек.

– Простите меня, святой отец! Молю, простите! Мне кажется, я схожу с ума…

Тогда мне казалось таким важным, чтобы он простил меня. Мне была невыносима мысль, что отец может гневаться. Он тепло улыбался мне и гладил по голове. Я видел его карие глаза над собой и светлое, чистое лицо.

– Сражайтесь, Адам, – настойчиво повторял Рафаэль. – Сражайтесь, ибо ересь пустила в вас корни. Сражайтесь с ней и победите. Вы должны победить, сын мой!

Он тихо шептал надо мной молитвы, и я купался в его лучезарном ореоле. Мне было хорошо, я спал и в ту ночь не умирал на костре. Даже Надия оставила меня в покое. Я был почти счастлив.

Следующий месяц я провел словно во сне, то падая на дно беспамятства, то выплывая на поверхность глотнуть свежего воздуха. Сознание ускользало от меня в самые неподходящие моменты, когда я больше всего в нем нуждался.

Я боролся. Боролся с ересью, с болезнью, которая овладела мной, с Надией, с ее ложью. Потекли тяжелые дни. Я убивал. Помню девушку лет пятнадцати, она была на два года младше меня, кажется, на два. Ее крик разнесся по ночной улице, но никто не вышел посмотреть, в чьей крови искупался мой меч. Так много людей… Я потерял счет. Глаза, мелькающие передо мной: карие, зеленые, голубые, серые. Все они боялись меня и понимали, что приближается смерть. А я смотрел им в лицо и опускал сталь на их головы.

Женщина в потертой юбке и с заплаканными глазами. На ее лице читалась усталость, она врачевала больных. Ее кровь брызнула мне на одежду, и мне пришлось провести несколько лишних часов, очищая себя. На раздавшийся из ее дома испуганный крик «Мама!» я не обратил внимания. Она не была ведьмой, мне запомнился ее взгляд. Но я просто не мог оставить ее в живых, о ней ходили слухи. А если бы церковь позволяла слухам о живой ведьме расти, она не была бы такой крепкой и непоколебимой.

Где-то далеко-далеко, не в моем мире начиналась весна. Снова и снова цвела сирень, и пели радостные птицы. Не мой мир веселился, приветствуя пробудившуюся ото сна землю. Не мой мир звонил в колокола.

– Вы сошли с ума…

– Тогда я тоже так думал.

В какой-то момент я обнаружил себя в своей комнате. Передо мной стоял табурет, а в руках я судорожно сжимал намыленную веревку. Пальцы упорно пытались сплести петлю и не могли. Я падал в сон, а потом, просыпаясь, снова тормошил расходящиеся нитки. В конце концов мне удалось получить желаемое и закрепить петлю у потолка.

В ушах стучала кровь, гул криков умирающих нарастал. Я горел, горел в лихорадке или горел на костре… Сейчас не так уж и важно. Мысли мои путались и не хотели связывать явь воедино. Я вспомнил Чейза. Отчего он повесился? Рафаэль говорил, что его прокляла ведьма. Мысль об отце показалась мне настолько нелепой, что я едва не скатился кубарем с табурета, но устоял.

Руки тряслись, словно у дряхлого старика, и никак не хотели надевать петлю на шею. Под церковной рясой я чувствовал молитвенник. Он жег мне кожу хуже любого пламени костра. И птица… Птица билась в окно. Она пыталась затушить… Нет, нет… Это уже сон. Наяву нет этой птицы.

«Что ты сделал с собой, Адам?»

Я поднял взгляд на пришедшую. В ее глазах было столько заботы и любви. Она со смирением смотрела на меня.

– Мама… Прости.

«Адам!»

Голос был не мамин. Он прозвучал настойчиво и немного отрезвил меня. Я почувствовал, как подкосились ноги и табурет выскочил из-под них. Послышался тяжелый хруст и глухой удар, я не мог поднять лицо. Не мог взглянуть призраку в темные добрые глаза.

– Надия… Зачем ты пришла? Я и так уже практически умер.

Она склонилась надо мной и взяла мое лицо в свои холодные мертвые ладони. Странно, но впервые я чувствовал прикосновения призрака. Они были мягкими и едва заметными. Мне вполне могло и привидеться.

«Я пришла помочь тебе, Адам».

Со слезами на глазах я взглянул ей в лицо. Там не было гнева. Почему там не было гнева? Она должна быть так зла на меня, я убил всех ее сестер, сжег ее на костре, подверг пытке. Почему, почему она смотрит на меня с такой смиренной любовью, с какой матери прощают своих сыновей? Что бы они ни сделали, материнская любовь никогда не уменьшится.

– Разве мне можно помочь? – почти выкрикнул я и снова потянулся за петлей.

Она перехватила мою руку своими длинными изящными пальцами и притянула к себе.

«Отпусти веревку, тебе необязательно умирать. Ты должен жить».

Из моих глаз полились слезы, кулаки разжались. Я сдался. Впервые в своей жизни я уступил. И кому – ведьме! Надия обхватила меня эфемерными руками и прижала к себе, как ребенка. Она не шептала надо мной молитвы, как это делал Рафаэль, не говорила мне, что я болен. Я плакал, и она плакала вместе со мной. Ее призрачные слезы гулким эхом отдавались у меня внутри, падая на каменные плиты.

«Ты жив. Ты жив. Ты жив».

Я уснул крепким сном и больше никогда не горел на костре.

Отшельники

– С этого момента вы отреклись от церкви…

– Не стоит обманывать себя, причисляя меня к героям, Натан. Я никакой не герой.

После моей попытки самоубийства Надия исчезла и не желала больше появляться. Внезапно оставшись без собеседника, я чувствовал себя так одиноко, что хотелось выть и кричать от отчаяния. Стены равнодушно наблюдали за моими глупыми попытками. Я звал ее, звал сквозь сон, но она не отвечала. Было похоже, что она ушла навсегда.

Церковь предстала передо мной в новом свете, теперь я многое начал понимать, замечать вещи, которые все это время были перед моим носом.

Весна подходила к концу. Леса шелестели и манили меня сильнее, чем когда-либо. Хотелось сбежать из этого лживого дворца, найти дорогу из царства тьмы. Но ни одно желание не могло заставить меня покинуть церковь и Круг. Даже несмотря на открывшуюся правду, я оставался трусом.

Мое расписание не менялось. Встать, умыться, помолиться, целый день слушать людей, проводить отпевания, заниматься работой священника. Возненавидев Рафаэля и каждого святого отца в собственной церкви, я не мог отречься от нее. В отличие от Чейза, я любил Бога. Я верил Ему, просто не всегда получалось.

Ведьмы. Я скучал по убийству. Уже много недель я не проливал крови, и это тревожило меня. Каждое мгновение, каждый день мне казалось, что сейчас из-за угла выскочит Рафаэль и поведет меня на костер. Уходя ночью на охоту, я резал свиней и обмакивал свой меч в их крови, чтобы не возникало подозрений. Но от отца тяжело что-либо скрыть. Он проницателен, слишком умен, чтобы повестись на такой глупый и дерзкий поступок.

Однажды он вызвал меня в свою комнату. Чувствуя, как подкашиваются от страха ноги, я в очередной раз мысленно воззвал к Надии. Рядом с ней было бы не так страшно, она бы поняла меня, успокоила. Но Надия хранила молчание и не желала появляться. Больше всего меня страшили слова Рафаэля. Я боялся того, что его речи могут снова заманить меня к себе, разуверить в своем здравомыслии. Костры страшили меня меньше повторного погружения в ложь инквизиции.

Массивная дверь открылась передо мной, и я зашел в помещение. Оно было не похожим ни на мою комнату, ни на комнату Чейза. Единственное окно было зашторено пыльным гобеленом, вокруг были зажжены свечи, их пламя дергалось от едва уловимого ветерка. Кровати, как я ни озирался, найти не смог – лишь небольшой матрац на полу да подстеленное под него сено. Я вопросительно взглянул на Рафаэля, забыв о всякой осторожности.

– Святой отец…

Он ответил мне проницательным взглядом из-под кустистых бровей, но промолчал. Я долго стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать или сделать, чтобы не показаться неучтивым.

– Мне доложили, что ты пропускаешь проповеди. – Его густой, тяжелый голос, словно тягучая сметана, прозвучал почти нежно, с укором.

– Я не мог прийти в Круг, отец… Я был на охоте.

– Оставьте эти детские названия, Адам. – Он отмахнулся от моих слов, как от надоедливой мухи. – Называйте вещи своими именами. Охоты и Круга не существует, все это вы придумали только для того, чтобы оправдать свои действия.

Я продолжал смотреть в пол, понимая, что если хоть на мгновение встречусь с его взглядом, то не смогу противиться его воле.

– Вы должны понять, Адам: того, что мы делаем, не нужно стыдиться. Мы исполняем волю Божью, мы избавляем мир, который Он нам доверил, от тварей, не желающих подчиняться Им же установленным правилам.

Ярость захлестнула меня. Впервые за все эти годы безумный, слепой гнев пробудился во мне. Казалось, я готов был броситься на Рафаэля и задушить, загрызть его. Я поднял голову и в это же мгновение почувствовал легкое прикосновение призрачной ладошки к моей руке. Злость прошла.

Рафаэль усмехнулся, словно только этого и ждал. Я понял потом свою ошибку, но было поздно. Отец прекрасно знал, что я уже давно не убиваю ведьм и никакие пытки не заставят меня сознаться в этом. Ему нужно было лишь подтверждение, мой гнев, который я ему любезно предоставил.

– Мне нужно… спуститься… спуститься в подземелье, – бормотал я в ужасе и пятился к двери.

Мне не хватило смелости больше смотреть ему в глаза. Присутствие Надии, которое, казалось, должно было придать мне сил, наоборот, отрезвило. Я не знал, почему она сдержала меня. Возможно, покончи я с ним тогда, ничего бы не случилось. Никому не пришлось бы страдать. Но нам всегда дорого приходится платить за свои ошибки. И я заплатил.

Вместо того чтобы идти в подземелье, я переоделся и снова сбежал в город. Одна из таверн, моя любимая, приняла меня как родного. У входа одноглазый седой старик с грязной повязкой на лице тоскливо играл на дудочке.

Я сел за самый дальний стол, заказав себе кружку эля, и думал о том, как теперь вернуться в церковь. Рафаэль прекрасно знает, что я открыл правду, что я вышел из-под его власти. Легкая смерть ждала меня в лучшем случае, если же нет… Тогда долгое и упорное перевоспитание. Любого можно вернуть на истинную сторону. Нужно лишь хорошо постараться.

Передо мной на скамейку присел старик, тот самый, что играл на дудочке. Я не сразу узнал его. На лице у старика была грязь, волосы поседели и отросли до плеч, наполовину выдранные клочьями. Только серые глаза, точно такие же, как и мои, выглядели знакомо.

– Здравствуй, Адам.

– Отец.

Он положил руки на стол, потирая их. Было заметно, что он ужасно нервничал, но было еще что-то в его взгляде. Разочарование, может быть.

– Ты стал священником, – произнес он едва слышно в окружавшем нас гомоне чужих голосов.

Люди смеялись, играли на разных инструментах, пили, веселились. Я гордо посмотрел на отца.

– А ты сомневался?

Старик покачал головой. В его взгляде читалась безмерная усталость, и это раздражало. Мы не виделись больше шести лет, но он, казалось, и не заметил этого.

– Она была невиновна. Твоя мама. Она не была ведьмой, даже лекарем. Но Рафаэль все равно сжег ее.

Я молчал. Что мне нужно было сказать ему? Что мне жаль? Что я виноват? Что я исправлюсь и больше никогда так не поступлю? Ничего из этого я не чувствовал и не желал чувствовать.

– Но для тебя это не важно, я вижу. – В его единственном глазу блеснула злость. – Ты доверился этому дьяволу, стал его щенком, раболепствуешь ему.

Я все так же молчал. Старику нужно было выговориться, а священники для того и нужны.

– Скажи, Адам, почему? Почему ты все еще не видишь правды? Не откроешь для себя истину? Она ведь перед твоим носом…

– Я прекрасно знаю! – гневно воскликнул я. Самолюбию иногда тяжело сопротивляться. – Мне известно, что происходит.

Удивление отразилось на лице старика.

– Но тогда как? Почему ты все еще остаешься в церкви?

– Мне больше некуда идти. Церковь – мой единственный дом. – Я пожал плечами. – Там я под защитой Бога.

– Глупец! – Он нахмурился. – Дом можно найти где угодно, если уметь искать. А Бог… Не уверен, что он одобрил бы то, что творится в церкви.

Долгое время мы сидели молча, слушая пьяные завывания толпы. Отчего-то в этой таверне я чувствовал себя иначе. Ощущал себя обычным человеком, словно у меня был выбор, словно мне не нужно вечером возвращаться в церковь и вершить правосудие. Чего только человек не сделает ради самообмана. Ни у кого здесь не было свободы, права выбора, но эти люди все же умудрялись жить так, как им подсказывала совесть. Они не превращались в монстров и не вешались от отчаяния. Они были людьми.

– Я не могу винить тебя, – как будто стыдясь себя, сказал старик. – У каждого своя жизнь, свой выбор, не мне тебя судить.

– Выходит, и священники иногда ошибаются?

– Выходит, что так.

Он больше ничего не сказал, поднялся и ушел. Еще долго мне слышалась песня губной дудочки. И легкие, едва уловимые слова Надии:

«Все хорошо. Теперь все будет хорошо».

Отец простил меня, но семьей мы больше не были.

* * *

На следующий день его поймали. Спонтанно, без особых указаний он попался стражам за помощь маленькой ведьме. Я не знал, была ли это моя сестра или просто какая-то девчонка. Я был уверен лишь в одном: Рафаэль знал о нашем разговоре в трактире и не мог доставить мне удовольствие знать, что отец живет.

Когда его вели на плаху, он взглянул на меня в последний раз. В его взгляде я не увидел укора или вины, там ничего не было. Он покорялся смерти. Он был старик. Я дернулся в его сторону, но властная рука Рафаэля преградила мне путь. Он посмотрел на меня с упрямой решимостью, и я не решился больше сделать ни шага. В конце концов, моему отцу доставалась почти безболезненная смерть. Чего еще можно желать в старости?

Стальной топор, блеснув на солнце, опустился на несчастную шею, послышался хруст костей, брызнула кровь. Отрубленная голова упала с плахи и покатилась по дороге. Лицо залила алая жидкость, но единственный глаз оставался чист. Он смотрел прямо на меня, пустой, мертвый, не глаз моего отца. Меня передернуло, и я отвернулся. Я еще никогда не отворачивался на казнях.

* * *

Стояла жаркая ночь июня. Прошло несколько недель со смерти отца, я уже практически перестал о нем думать. Должно быть, мне полагалось чувствовать боль от утраты или хотя бы грусть, хоть что-нибудь. Но, видимо, когда убиваешь такое количество людей, смерти близкого человека недостаточно, чтобы пробудить тебя к жизни. Да и к тому же мы с отцом уже давно не были друг другу дороги.

Рафаэль наблюдал за мной все время, я чувствовал его ястребиный взгляд повсюду, каждое слово, произнесенное мной, подвергалось проверке, мне приходилось думать над каждым движением, каждым действием. Он приказал мне чаще ходить на проповеди в Круг. В этот раз я решил послушаться его. Страх говорил во мне, а долгое отсутствие Надии подвергало опасности мой разум вновь. Поэтому мне оставалось только согласиться на уговоры Рафаэля.

К тому времени я почти месяц не посещал подземелье. Здесь ничего не изменилось. Все те же мокрые холодные каменные стены, крысы, шныряющие под ногами, и затхлый запах. Здесь не было жизни, живыми заключенные выходили отсюда только для смерти, и облегчение читалось в их глазах.

Отчего-то в тот день там почти никого не было. Не знаю, как я оказался в крыле для заключенных. Я искал Надию. Она молчала и не показывалась.

Пустые грязные клетки, омытые чужой кровью, разевали на меня свои пасти. Открытые решетки чернели узкими проходами. Вдалеке я услышал крики. Мне не хотелось слушать, я уже развернулся, чтобы уйти. Но призрак перегородил мне узкий проход. Надия смотрела на меня виновато и в то же время требовательно. Я не хотел ее слушать, дрожь пробежала по моей спине. Мне захотелось оказаться далеко-далеко и от этого места, и от женских криков, и от взгляда мертвой ведьмы.

«Адам, пожалуйста…»

Мне показалось, что я ослышался. Чтобы призрак кого-то о чем-то просила? Такое случалось не каждый день. Но в этот раз ей не удастся меня убедить, думал я. Мне было нетрудно представить, каким пыткам подвергают пойманную ведьму.

«Адам!»

Я проигнорировал ее голос, направляясь к крутой лестнице. Я старался заглушить голос Надии в своей голове, но оставалось единственное, что мне не удалось заставить замолчать. Собственное бешено стучащее сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Мне было страшно так, как никогда прежде не было.

Я почувствовал появление Надии за спиной, почувствовал взгляд ее темных глаз. Мне захотелось спрятаться от него, закрыться руками, исчезнуть, как могла исчезнуть она.

«Адам! Хватит убегать! Остановись!»

Я зажал ладонями уши и упорно продолжил шагать. Казалось, кровь, бегущая по телу, должна была уже разорвать меня на части.

«Трус!»

Слово резануло острием ножа. Я развернулся и встретился глазами с Надией. Она смотрела с разочарованием, с глубокой скорбью и презрением. Презрением ко мне. Никто никогда не разочаровывался во мне так, как она. Но, если подумать, до этого момента никто и не верил.

Я не помнил, как меч, пристегнутый к моему поясу, оказался в руках. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих стальной эфес, как я царапал собственные ладони ногтями от напряжения. В полутьме своего сознания я бежал по черным коридорам, которые смотрели на меня словно на предателя. До меня донесся звук ломающейся кости. Гадко, жутко! Я почувствовал отвращение ко всему этому, к пыткам, к издевательствам.

Солдат было двое. Они были слишком заняты, выкрикивая ведьме вопросы, на которые она не даст им ответы. Мне не стоило труда подобраться к ним сзади. Первый удар пришелся на солдата слева. Он даже не узнал, что случилось. Лезвие почти полностью раскололо его череп, обрушившись посередине, дробя кости. Второй солдат обернулся, и истинное, почти детское, удивление отразилось на его лице. Он узнал во мне инквизитора. Мгновением позже ему пришлось схватиться за горло, из которого фонтаном брызнула кровь. Солдат повалился на землю, издавая булькающие звуки, прощаясь с жизнью.

Только тогда сознание вернулось ко мне. Я в бессилии осел на пол и отполз к другому углу клетки. Поджав под себя ноги, я разглядывал свои руки. Раньше они красились сажей и копотью. Сейчас умылись кровью. Кровью моих братьев. Хотя, кого я обманывал? Никакие они мне не братья.

Просидев так, кажется, несколько часов, я сумел наконец поднять глаза на измученную ведьму. Ее руки были прикованы цепями к стене, она практически не могла шевелиться. С первого взгляда на неестественное положение ее руки можно было сказать, что кисть у нее сломана.

К тому моменту она уже пришла в себя и теперь испуганно жалась в угол камеры, стараясь укрыться от моего взгляда. Ее заплаканные глаза с ужасом смотрели на меня, не зная, за кого принимать. Враг я или спаситель? Мне бы и самому хотелось это понять.

Я поднялся и на негнущихся ногах направился к ней, по пути подбирая окровавленный меч. Ведьма забилась в истерике, сильнее калеча сломанную руку, и замотала головой. Темные волосы разметались по ее лицу, смоченные собственной кровью.

Я замахнулся мечом. Он показался мне невероятно тяжелым, хотя в любой другой момент я мог удерживать его равновесие на двух пальцах. Послышался железный лязг, так неприятный слуху, и оковы разошлись, давая свободу.

Ведьма пораженно смотрела на меня. Она не понимала, почему священник освобождает своего заклятого врага. Я мог поклясться, что, встреться мы на поле боя, она убила бы меня одним движением руки.

– Кто ты? – прохрипела она едва слышно.

Внезапно глаза у нее закатились, и она потеряла сознание. Я присел возле нее, пытаясь привести в чувство, но все было тщетно. Она упорно не желала просыпаться, предоставляя мне огромную честь вытаскивать ее из подземелья.

Я осторожно перекинул ее здоровую руку себе за плечо, взял на руки и, не забыв спрятать в ножны свой меч, покинул камеру, оставляя двух мертвых солдат позади.

Отправиться через «парадный вход» было бы глупо и совершенно опрометчиво, там наверняка меня подстерегает стража или сам Рафаэль. От одной мысли о священнике меня передернуло, и я поспешил в другую сторону.

Мы с Чейзом, будучи детьми, часто гуляли в лабиринтах тюрьмы, изучали различные ходы и тупики. Зная практически каждый уголок, каждый камень, по которому мы когда-то ходили, я не мог заблудиться.

Громкое эхо отражалось от стен, преследуя мои шаги, пока я нес на руках полумертвую ведьму. Мне не дано было предугадать, умрет она или нет, но в одном я не мог сомневаться: сейчас в той камере произошло что-то такое, после чего все должно измениться. Я уже не смогу просто так вернуться в церковь и продолжить служить. Нет, здесь крылась куда более веская причина. Я убил двух священников. Инквизиторов. Служителей Господа. Страх снова зашевелился внутри, недовольно бурча.

Позади послышались тихие голоса, и мне пришлось ускорить шаг. Я практически бежал, представляя, что ожидает меня. Милосердия в нашем деле не существовало и никогда не будет существовать. Никому не давать пощады! Только так и действует инквизиция, независимо от того, кому выносится приговор – ребенку или беззащитному старику.

Впереди показался едва заметный проблеск света, я рванул к нему, словно отчаявшийся моряк к едва заметной вдалеке суше. Вот он! Выход! Яркий свет в конце туннеля, я почти выбрался!

Лунное сияние ударило мне в глаза, и я слегка прищурился, пытаясь понять, где оказался. Этим входом пользовались редко, только чтобы днем завести ведьму в подземелье. Нельзя было водить их главным туннелем, так как он напрямую связан с церковью.

– Ведьма в церкви? Неслыханно!

– И я о том же…

Вдалеке острыми макушками сосен и елей шумел ночной лес, манил к себе. В последний раз оглянувшись на вход в туннели, где провел половину своей жизни, я, поддерживая ведьму, побежал к разросшемуся кустарнику. Он сможет скрыть нас от глаз инквизиторов.

В лесу было прохладно и жутко. Филин ухал где-то в вышине деревьев, до меня постоянно доносились какие-то шорохи, вопли, крики животных. Мне приходилось озираться и проверять землю под ногами, лишь бы не провалиться в прогалину, лишь бы уйти от погони. Я знал, что солдаты не последуют за нами в лес. Я сам бы не последовал.

Я дотащил ведьму до небольшой глухой поляны и уложил возле бревна. Больше идти я не мог, сил не хватало, а может, желания. Меня внезапно сморила смертельная усталость, я опустился прямо на голую землю, ощущая кожей легкий, щекочущий мох и копошащихся под ним насекомых. В дальнем углу сознания вспыхнула мысль, что стоило бы развести костер, но я не знал как. Больше не заботясь о собственной безопасности, я провалился в сон.

Очнуться мне пришлось от холодных капель росы и громкого женского шепота. Я приоткрыл глаза, не спеша подниматься, и осторожно взглянул на ведьму. Она выглядела гораздо лучше, чем вчера. Ее голос дурманил и успокаивал, пальцы слегка барабанили по сломанной руке. Я впервые увидел, как колдует ведьма. Потом я перевел глаза на ее фигуру (вчера мне не выдалось шанса ее разглядеть). Совсем еще юное лицо, почти такое же, как мое, только светлое и чистое в обрамлении каштановых волос. Они были очищены от крови и заплетены в небрежную косу, перекинутую через плечо. Взгляд зеленых глаз скользнул по моему лицу, и, заметив, что я проснулся, девушка подозрительно сощурилась.

Ведьма мгновенно оставила свою кисть, которая уже легко двигалась, и внимательно посмотрела на меня. В ее глазах читался тот же вопрос, на который ей не удалось получить ответ вчера.

– Меня зовут Адам Пэйн, – сказал я, садясь и потирая глаза после сна.

Ведьма долго изучала меня взглядом, затем поднялась на ноги и слегка пошатнулась. Кажется, ее хрупкому телу требовалось больше времени для восстановления.

– Блэр, – ответила она коротко и, развернувшись, направилась в глубь леса.

– Подожди! – окликнул ее я.

Она не обернулась и даже не остановилась. Я хотел было пойти за ней, но не смог сдвинуться с места. Запустив пальцы в волосы, я думал о том, что натворил. Как такое вообще могло прийти мне в голову? С чего я решил, что, оказав помощь ведьме, буду иметь право вернуться обратно? Пути назад больше нет. Но тогда куда я пойду?

Фигура Блэр исчезла в очертаниях деревьев, и я почувствовал себя совершенно покинутым. Ну и правильно! Эта ведьма мне ничего не должна. Я убивал таких, как она, сотнями. С чего ей быть ко мне хоть чуточку доброй? И все же что-то неприятно кольнуло внутри.

Я ждал, когда же появится Надия и подскажет мне, что делать, как поступить, просто поговорит со мной, в конце концов. Но поляна оставалась пустой, и даже ее голос пропал из моего сознания. А ведь она была так мне нужна!

Я поднялся и огляделся. Солнце едва показалось из-за горизонта, отбрасывая на лес яркие рассветные лучи. Листья деревьев шелестели на легком ветру, пахло смолой и сыростью, как бывает после дождя.

Мне некуда было податься, но кто сказал, что я вообще не мог идти? Удостоверившись, что со мной все в порядке и меч все еще со мной, я пошел с поляны куда глаза глядят. Это было так странно – обрести свободу и делать то, что тебе хочется, пусть и бесцельно.

Но радость и наслаждение прошли довольно быстро, захотелось пить, есть, отдохнуть. Делая небольшие остановки, мне удалось пройти достаточно большое расстояние, но я все еще не нашел источника с водой. Я понимал, что, если в скором времени мне не удастся достичь убежища, я просто умру от жажды и истощения.

Так прошло несколько дней. Измученный собственными мыслями, отсутствием общества и питания, я все чаще останавливался и все меньше двигался. В конце концов, я просто не нашел в себе сил подняться после очередной бессонной ночи. Не знаю, сколько я так лежал на спине и разглядывал чистое голубое небо, когда передо мной возникло чье-то лицо. Глаза подвели меня: лицо расплывалось и множилось. Было заметно только черное пятно.

– Надия, это ты?

Фигура склонилась надо мной и прозвучал легкий, переливчатый голос:

– Ты знал Надию?

Я почувствовал разочарование и закрыл глаза. Это был голос той ведьмы, которую я спас. Голос Блэр. А ведь я так ждал ее, Надию. Она должна была прийти, спасти меня. Но призрак решила меня оставить.

* * *

Мне уже давно не было так тепло и хорошо. Какое-то уютное, приятное ощущение разливалось в моем теле; такое бывает, когда выставишь руки над огнем. Я проснулся в деревянном домике. Что-то мне подсказывало: я еще в лесу. Наверное, эта ведьма, Блэр, оттащила меня в свой дом. Но зачем?

Мне не хотелось просыпаться, вставать, разговаривать с ней. Повернувшись на другой бок, к стене, я зажмурился, в надежде проснуться в своей комнате в церкви. Но чуда не случилось. Я все еще был здесь, домик был здесь, приоткрытая дверь тоже была здесь. Из-за нее слышались два приглушенных голоса: один – женский, другой – мужской.

– Зачем ты притащила его сюда?

– А то ты бы смог его оставить…

– Не только смог, но и оставил бы. Блэр, он – убийца!

Я закусил губу и почувствовал, как теплая струйка крови начала стекать по моему подбородку.

– Он умирал. Я не могла оставить его.

– Вот он проснется и побежит к своим дружкам. Что мы тогда будем делать, а? У нас больше нет дома. Мы уже лишились Эдвина, Ирис на грани гибели. А ты решила притащить в наш дом инквизитора!

Я затаил дыхание. Эдвин. Могло ли это быть совпадением? Нет, я не мог верить. Не мог надеяться. Не мог бояться этого.

– Малком, он спас мне жизнь.

– И что? Это не отменяет всех его преступлений. Бывших инквизиторов не бывает.

Я мысленно согласился с ним и решил, что пора бы мне уже сесть. Доски подо мной предательски заскрипели, и оба собеседника показались в комнате. Блэр смотрела на меня с любопытством и легким беспокойством, а вот тот, кого она назвала Малкомом, – враждебно и нахмуренно. Его высокая широкоплечая фигура занимала почти половину крошечной комнатушки, на лице мужчины залегли морщины от постоянных раздумий, на лоб упала темная челка. Взгляд чем-то напоминал взгляд Блэр, но было в нем что-то иное…

– Кто вы такие? – с трудом выговорил я.

– Мы живем в глубине леса, в доме старого отшельника, – ответила Блэр и улыбнулась одними глазами.

Мое сердце екнуло. Старый отшельник. Эдвин. Сомнений быть не могло.

– Мне кажется, я знаю его, – пробормотал я прежде, чем успел подумать. – Он был моим отцом.

Малком сощурился и презрительно изогнул губы. Он не поверил мне.

– Я его сын, Адам Пэйн, – попытался убедить его я. Как глупо. Кому нужны мои слова? – Мы виделись недавно, за день до того, как его поймали.

Скорбь и сожаление отразились на лице Блэр, она отвернулась. Я же не чувствовал грусти. Мой отец мог носить право называться моим отцом, но я не испытывал к нему никакой привязанности. Ни при жизни, ни после смерти. Было странно осознавать, что мой отец был дорог кому-то чужому, не мне. Он даже не попытался спасти меня от Рафаэля, но зато поплатился жизнью за помощь какой-то девчонке.

Малком шагнул ко мне, и я поднялся, чтобы стать с ним одного роста. Он был гораздо старше меня, лет на десять точно. И стоя я чувствовал больше уверенности, в конце концов, если он нападет, мне придется защищаться.

– Малком! Не надо, – между нами возникла Блэр. – Он говорит правду.

Я удивленно взглянул на ведьму. Мало того, что она не дала мне умереть, так еще и защищает перед своим… А действительно. Кем он был?

– Кто ты? – спросил я Малкома. Имени мне редко хватало для оценки человека.

Он нахмурился и недовольно тряхнул головой, отходя к окну, которое я только заметил. Через ставни в помещение лился мягкий вечерний свет заходящего солнца. Пахло лесом.

– Я брат Блэр, – сказал Малком.

Я по-новому посмотрел на мужчину, пытаясь найти сходство не только во внешности, но и в характере. Хрупкая фигурка Блэр не вязалась со всем видом Малкома. Да и черты у них были разные. Только вот глаза совершенно идентичные, зеленые-зеленые. Не думаю, что мне когда-нибудь снова удалось увидеть хоть одну такую пару глаз. Представьте себе яркое зеленеющее поле в цветах в начале весны. Представили? Вот такие были их глаза. У обоих.

– Почему ты спас меня? – спросила Блэр. – Ты ведь инквизитор.

Я хмыкнул и бросил легкий насмешливый взгляд в ее сторону.

– Я больше не священник. И не инквизитор. И не служитель Бога.

Малком, угрожающе сжимая кулаки, сделал шаг в мою сторону.

– С чего ты взял, что мы тебе поверим?

– Можете не верить. – Я пожал плечами. Неожиданно мне стало все равно. Пусть делают со мной что хотят. Убивают, пытают, отдают обратно Рафаэлю. Мне было абсолютно все равно.

Блэр задумалась, хмуря брови. Я заметил, что она уже сменила рваную одежду из подземелья на обычное одеяние. Легкое, темного цвета платье в пол с квадратным вырезом на груди.

– Ты говорил что-то про Надию, – вспомнила вдруг она. – Откуда ты знаешь ее?

Я опустил глаза. У меня не было сил встретиться с их взглядами и сообщить, что я являлся причиной ее смерти. Ведь Надия явно что-то значила для них. Как и отец.

Малком наблюдал за мной и сразу же понял причину. Он не сомневался ни на секунду, думаю, я бы тоже не сомневался. Тогда я не умел врать. Мне говорили, что вранье – страшный грех.

Он сделал несколько шагов ко мне и, схватив за горло своей ручищей, впечатал в стену. Я попытался освободиться, но понимал, что в любом случае проиграю эту битву. Он был вдвое сильнее меня, а меч они забрали. Должно быть, боялись, что я зарежу их, как свиней.

– Малком! Прекрати! Хватит!

Голос Блэр был моим спасением. Она бросилась на брата, оттаскивая его от меня, давая мне шанс глотнуть воздуха. Я закашлялся, схватившись за шею.

– Он убил ее! – крикнул Малком из-за спины Блэр, указывая на меня.

– И что? – Она даже не обернулась в мою сторону, глядя только на брата. В ту секунду я готов был пойти на любые уступки, лишь бы спастись от гнева Малкома. – Мы оба знаем, как работает инквизиция. У него не было выбора.

– Выбор есть всегда! – прорычал Малком и отвернулся.

Я почувствовал легкие прикосновения призрака. Она пришла, пришла! Сердце мое возликовало! Надия пришла спасти меня. Я поднялся, чтобы поприветствовать ее. Но неожиданно, пролетев мимо меня, она опустилась рядом с Малкомом и положила ладони на его лицо. Так же, как она делала это мне. Успокаивая, незримо оберегая, забирая боль. Я почувствовал укол ревности в груди. Почему она проявляет к нему доброту? Ведь Малком только что чуть не убил меня! Я был в ярости, гримаса недовольства исказила мое лицо.

«Не суди его, Адам. Всем нам есть в чем покаяться».

Она посмотрела на меня своими темными глазами, и мне все стало понятно. Каким бы потерянным человеком я ни был, во мне все еще оставалась та часть, способная распознать любовь. Не нужно было спрашивать, чтобы понять, что Малком любил Надию. И, возможно, она любила его тоже. Я не хотел знать.

– А вы любили Надию?

Малком вышел, хлопнув дверью, оставляя нас с Блэр наедине. Я молчал, не зная, что еще можно сказать. Ведьма смотрела в окно, сквозь которое было видно, как брат уходит в лес по узкой тропинке.

– Он никогда не сможет простить тебе этого, – сказала вдруг она.

– Простить можно все.

Блэр покачала головой. Я приблизился к ней и, вглядевшись в ее зеленые глаза, попытался найти там отголосок Надии. Но ее глаза были совсем другими. Не нежными темными омутами Надии, в которых я видел любовь к себе.

– А ты… Ты сможешь простить меня? – неуверенно спросил я.

Блэр едва заметно улыбнулась. От улыбки ее лицо преобразилось, и сразу стали заметны ямочки на щеках.

– Ты можешь остаться с нами, если хочешь, – сказала она, блеснув зеленью глаз.

Не дожидаясь ответа, Блэр покинула комнату с тихим шелестом платья. Я остался один на один со своими мыслями в новом доме. Да, я наконец-то обрел его.

* * *

Жизнь в доме отшельника текла своим чередом, в ней редко что-либо менялось. Я понемногу узнавал людей, живущих со мной под одной крышей.

Малком предпочитал не замечать меня, ну, или относиться ко мне со всевозможной холодностью. Он не решался убить меня только из-за Блэр. На нем в доме лежали все хозяйственные работы: он топил дом, колол дрова, носил воду с ручья, готовил еду. Все эти, казалось, повседневные хлопоты здорово увлекали и не оставляли ни минуты свободного времени. Я помогал ему. Старался помочь, когда он не прогонял меня. Если же такое случалось, мне оставалось только бродить по лесу.

Лес был каким-то отдельным миром. Ни церковь, ни город, ни запыленные улицы не были похожи на него. В лесу пели птицы, шелестели листвой деревья, цвела дикая сирень. Все казалось мне новым и прекрасным, отчего по вечерам не хотелось возвращаться к свету фонаря на крыльце дома. Но каждый раз я возвращался.

Простые вещи, вроде собирания ягод или выращивания картошки, были чужды мне. Я никогда таким не занимался и не знал как. Блэр смеялась над моими глупыми попытками попасть топором по стройному полену в то время, как Малком только печально качал головой. Я же недоумевал, отчего мне так легко давалось опускать меч на головы врагов, но не на деревянные поленья. В чем разница? Подобные мысли я предпочитал держать при себе.

Потом я узнал, что в доме есть еще один обитатель. Девочка двенадцати лет со светлыми длинными волосами. Ирис, так ее звали. Я сразу отметил, что это имя, данное в честь тонкого растения с фиолетовыми цветами, очень ей подходит. Она была такой же хрупкой и привередливой. Мне тяжело было судить, но из всего, что я слышал, выходило, что Ирис больна. Она редко вставала с кровати, не говоря уже о том, чтобы выходить из своей комнаты. Наше общение ограничивалось небольшими приветствиями или ее просьбами принести воды. Она не знала, кем я был и что делал. Просто еще одна потерянная душа, прибившаяся к их дому. Я же не горел желанием узнавать ее, ведь никогда не любил детей. Но что-то в ее взгляде побуждало меня каждый раз выполнять ее просьбы и помогать ей. Темные глаза напоминали о ком-то очень дорогом, но я не мог понять этого тогда.

Надия больше не являлась ни мне, ни Малкому, и я решил, что мне стоит жить своей жизнью. Я не мог до конца века выполнять только ее волю. В конце концов, она уже мертва. В отличие от Блэр.

Блэр была ведьмой. Насколько мне было известно, не врожденной. Странно, раньше я никогда не подумал бы, что с этой силой можно родиться. Мне казалось, что ты должен отдать душу дьяволу ради магии. Но оказывается, все не так просто. Ты не просто заключал сделку с дьяволом, ты получал эту силу ценой силы другого. Убийство ведьмы – большой грех. А если убийцей является ее «сестра», и того хуже. Блэр никогда не говорила, почему она убила ведьму и завладела чужой силой. Ей было всего семнадцать. Она, как и я, только начинала жить, но почему-то знала куда больше меня. С каждым днем мне все больше нравилось проводить с ней время. Мы разговаривали, она рассказывала о ее семье, избегая тему переселения в этот дом. Зато ей очень нравилось говорить о моем отце. Она любила его, словно тот был ее собственным. Что ж, наверное, он был.

Прошел июнь, судя по моим подсчетам. В лесу тяжело вести календарь, и я часто сбивался со счета. По ночам с ветвей деревьев доносились крики филина и тихое похрустывание разгрызающей орехи белки. Я все больше познавал мир, с каждым днем заходил все дальше, и меня все меньше тянуло назад.

А потом Блэр стала пропадать. Когда я спросил об этом у Малкома, он ответил, что у нее есть свои обязанности. Я думал, что это связано с убийством инквизиторов. И это казалось таким противоестественным, что молодая девушка, чьи руки всегда были чисты, пойдет на убийство, преследуя какие-то свои цели… И я не был до конца уверен, что эти цели были хорошими.

Они были семьей, заботились друг о друге. Глядя на них, я думал о своей семье. Единственное время, когда мы были все вместе, – это до смерти мамы. Я помню, что у меня было четыре сестры. Три старшие и одна маленькая, любимица семьи, наравне со мной. Возможно, они сейчас уже мертвы, но тогда меня это почти не заботило, они остались в прошлом. Иногда мне представлялось, что они тоже стали ведьмами, заключив сделку. Я не хотел в это верить, но что могло их остановить? Наша семья всегда голодала, а когда лишилась меня, то и работать стало некому, кроме отца. Просто в один момент я перестал приходить домой из церкви и забыл о них.

– Тогда это было легко. Сейчас…

– Думаете, вы могли бы так же оставить Блэр и Малкома с Ирис?

– Нет. А если бы и оставил, никогда бы себе не простил.

Ирис. Девочка-загадка. Иногда, глядя в ее темные глаза, я думал, что она ведьма. У нее был заливистый смех и совсем детские румяные щеки. Она мало ела и всегда говорила невпопад. Я не любил детей, но что-то заставило меня полюбить ее.

В тот вечер мы сидели в ее комнате. Из угла мягко просачивался свет от зажженного огонька, я сидел в изножье ее кровати, а она лежала на спине и смотрела в потолок.

Не потерплю я, жизнь доколе длится,

Чтобы другой любил тот лик прелестный.

На утре дня один из нас лишится

Души своей и дамы в битве честной.

И кроме ручейка, что здесь струится,

О том узнает только лес окрестный,

Что ты отверг ее в таком-то месте,

В такой-то срок, – не долог он, по чести…

Я читал книгу, которую Блэр принесла неделю назад. Она часто приносила книги. Хоть я и знал, что они стоят слишком дорого для таких простых людей, как мы, питающихся дарами природы, я молчал. Было бы глупо намекать на кражу. Черт! А ведь я уже стал причислять себя к ним. И когда они стали нами?

Глаза свои скорей лишу я света,

Сам собственное тело искромсаю, –

Без сердца и души мне легче влечься,

Чем от любви к Анджелике отречься[1], –

прочитала наизусть Ирис, качая указательным пальчиком в темноте. – Красиво, правда?

– Что? – не понял я. – То, как человек себя искромсает?

Я подумал, что на это было бы интересно посмотреть.

– Да нет! – воскликнула девочка, приподнимаясь и усаживаясь рядом со мной. – Любовь.

Я кожей почувствовал исходящий от нее жар. Ее опять лихорадило. Если Блэр не вернется вовремя, малышке не дожить до утра. Поднявшись с кровати, я выдвинул приготовленное заранее ведро с холодной водой и, смочив в ней тряпку, положил на лоб Ирис, заново укладывая ее в постель.

– Что такая маленькая девочка может знать о любви? – Я улыбнулся, хотя никогда прежде не улыбался детям.

Она нахмурилась, думая, что я хочу ее обидеть, но не нашла в моем взгляде никакого намека на это. Я говорил искренне, и меня самого это поражало.

– Я знаю достаточно, – насупившись, ответила она и хотела уже оттолкнуть мою руку с полотенцем, но внезапно ослабла и в изнеможении закрыла глаза. – Мой папа любил маму.

Закончив с полотенцем, я снова сел на край кровати, осторожно заглядывая в глаза девочки. Я заметил лихорадочный блеск, возможно, она бредила. Возможно, и нет. Но это был мой единственный шанс узнать нечто большее об этой семье.

– А твой папа, он кто?

Ирис перевела на меня взгляд и выразила в нем все то детское негодование от того, что я, взрослый, мог не знать таких элементарных вещей.

– Ты называешь его Малком. Он мой папа.

Что-то кольнуло у меня глубоко внутри. Значит, не показалось в первый раз. Она действительно была копией Надии.

– А твоя мама?.. – с замиранием сердца спросил я.

Ирис поникла, вся уверенность куда-то испарилась.

– Она умерла! – раздался резкий голос позади.

Я развернулся и тут же наткнулся на колючий взгляд Малкома. Он с ненавистью смотрел на мои пальцы, сжимающие ладошку его дочери. Мне пришлось выйти из комнаты, оставив Ирис одну со свечой в комнате. Жар не сходил.

Мы сели на кухне. Две сломанные табуретки напоминали о том, что давно уже пора их починить, но у хозяина дома слишком мало сил, чтобы срубить дерево. И дело совсем не в физической усталости. Моим же местом всегда был маленький уголок рядом с окном, мне нравилось думать, что в любой момент я могу улизнуть.

– Что с ней такое? – спросил я, делая неопределенный жест рукой.

Малком налил себе воды в кружку и сел напротив. Пальцы его слегка дрожали от напряжения, мне становилось страшно в его присутствии. Сразу хотелось воспользоваться окном.

– С какой стати я должен тебе что-либо рассказывать? – Он провел ладонью по лицу, словно надеясь стереть всю усталость, накопившуюся за эти годы.

– Возможно, я смогу помочь ей. В церкви нас учили…

– Никто не может ей помочь! – внезапно выкрикнул со злостью Малком. – Ни доктора, ни тем более священники. Ей туда дорога закрыта была с самого детства.

– Она ведьма, – догадался я.

– Была ведьмой, – поправил он. – Врожденной, как и ее мать.

– Но тогда что с ней не так?

– Выгорела, – обронил Малком, как будто это слово для него было уже привычным.

– Как это?

– Использовала слишком много сил, – пояснил он, размахивая рукой, словно пытаясь обогнать собственные мысли. – Когда пыталась отвести чуму вместе с Надией.

Я вздрогнул. Малком никогда при мне не упоминал ее имени, но не это насторожило и повергло в неимоверный ужас. Надия пыталась отвести чуму, пыталась спасти нас. Всех нас: людей, ведьм, священников. Ей было не важно, все были для нее едины. Я почувствовал, как руки опускаются и тело не слушается. Я убил ее, а ведь она могла предотвратить столько смертей, она могла победить чуму. Могла. Все эти украденные болезнью жизни на моей совести, их кровь на моих руках.

– Значит…

– Да, Адам, – Малком кивнул и посмотрел мне в глаза. – Как Верховная, она отвечала за безопасность не только сестер, но и всего города. Ты убил единственного человека, который мог спасти нас всех.

Я почувствовал наворачивающиеся на глаза слезы.

– Мне так жаль, Малком. Я виноват.

Он, казалось, посмотрел на меня с презрением и жалостью. Не так мне хотелось, чтобы на меня смотрели.

– Блэр заключила сделку и получила магию, – продолжил хриплым голосом Малком. – Она поддерживает жизнь в Ирис, отдавая ей часть своих сил, но купленное никогда не заменит врожденное. С каждым днем девочка угасает.

– Но ведь должен же быть выход! – возмутился я. Тогда я сам себе напоминал Чейза. – Раз это магия…

– У магии свои законы. Нам их не понять. Даже ведьмам приходится чем-то жертвовать.

Я задумался.

– И какую же жертву платит Блэр?

Малком поднял подозрительный взгляд на меня и ничего не ответил. Я опустил голову. По какой-то одному Богу ведомой причине мне очень нужно было заслужить его доверие. Или же я просто трусил и не хотел стоять на его пути. Не хотел становиться его врагом.

Некоторое время мы сидели в тишине, слушая лишь завывания ветра за окном. Я думал о Блэр. Что значила для нее сделка? Получение силы? Куда она постоянно исчезает? И почему так надолго? Вопросы раскачивались в голове, как маятники, и на ум приходил то один, то другой. В конце концов я не выдержал, поднялся с жалобно скрипнувшей табуретки и вышел на улицу.

Вечерний воздух пахнул мне в лицо. Я поглубже вдохнул его, чувствуя легкое покалывание в груди. Мне пришла в голову мысль, что неплохо было бы, наверное, уметь колдовать. За такую ересь священника ждала бы казнь, но я ведь больше не был священником, так что и бояться мне нечего. Природа навевала мысли о доме, но другого дома, кроме этого, у меня представить уже, к счастью, не получалось. Я вжился здесь, пустил корни в эту хижину и, казалось, готов был когтями и зубами рвать глотки тем, кто вознамерится отнять у меня это место.

Заметив вдалеке маленькую нечеткую фигурку, я замер. Как же прекрасно она смотрелась там, среди деревьев, окруженная ветвями и листьями, своей природой!.. Темные волосы, вечно заплетенные в косу, сейчас развевались по ветру, оголяя плечи и тонкую шею. Она сама была похожа на хрупкое деревце. Какой-то детский трепет охватил меня при виде нее, и я поспешил скрыться за домом. Издалека, по другую сторону хижины, уходя по тропинке в лес, я слышал добрый возглас Малкома, обнимающего сестру.

Я убежал. Снова и снова я сбегал, как только она приходила, хотя до этого только и делал, что смотрел в окно в ожидании ее появления. Лес укрывал меня, прятал от тревог, лес пригрел меня и пожалел. Тогда я провел в нем почти всю ночь, исследуя тропинки, по которым уже ходил, и изводя себя мыслями.

Наутро я выбрел к окраине леса и оказался у поля. Оно простиралось до самого горизонта и, казалось, заслоняло собой небо. Прошло совсем немного времени, и оно начало светлеть, вот уже первые золотистые лепестки заплясали на небе… Словно смертоносные молнии, яркие полосы расползлись по синеве, давая проход светилу. Я наблюдал, как медленно выходит солнце из-за горизонта, и думал обо всем, что со мной случилось. Всю жизнь оставаться в этой хижине я не был готов – в этом мне было признаться легко. Тяжелее признаться в том, чего ты действительно хочешь.

Сзади послышались шаги, и рядом появилась Блэр. Я не знал, как ей удалось найти меня. Она стояла со мной плечом к плечу и молчала, наблюдая, как восходит солнце. Я заглянул ей в глаза и заметил там отражение ярких лучей. Ее взгляд искрился, словно у нее было свое собственное светило, которое сейчас встретилось с другим.

– Я должна была удостовериться, что Малком ничего не сделает, – сказала она едва слышно, словно боясь прервать тишину.

– Поэтому вернулась?

Блэр кивнула, затем подумала и покачала головой. Но мне и не нужен был ответ на этот вопрос. Меня интересовало другое.

– Что ты делаешь, когда уходишь?

Она опустила глаза, и они перестали светиться.

– Думаю, ты уже знаешь ответ.

– Скажи это, – попросил я.

Она смело и с вызовом посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не осталось и следа той хрупкости, но одно я заметил: в ее глазах снова зажглись искры, но уже не от солнца, а от надежды.

– Я убиваю инквизиторов.

Улыбка появилась на моем лице. Я даже не успел понять почему. Она просто решила, что для этого пришло время. Блэр несмело взглянула на меня. Она не верила, что меня это устраивает. И более того, она не знала, что я собирался предложить.

– Я хочу помогать тебе, – слова вырвались сами собой. – Хочу уходить вместе с тобой и приходить в то же время.

Уголки ее губ скользнули вверх, в глазах разлилась нежность. Она подарила мне ту улыбку, которой улыбалась только мне.

– Хорошо.

Хватило одного слова, и меня охватил восторг и трепет! Я смогу помочь ей, смогу быть рядом, узнать, почему и как она стала такой, какая есть.

– Догоняй! – крикнула она и скрылась в зарослях деревьев, оставляя на моих губах легкий поцелуй.

Ведьмы

– С кого вы начали?

– Вы хотите сказать, с кого я хотел начать?

Меч блеснул в моих руках, отражая рассветные лучи. Я спрятал его в ножны, пристегнул оружие к поясу и приготовился выходить. Во мне не было страха, одна решимость. Думаю, если бы я хоть на мгновение позволил себе бояться, то никогда не перестал бы. А всю жизнь быть трусом мне не хотелось.

Хлопнула дверь. Малком смотрел мне вслед хоть и неодобрительно, но понимающе. Должно быть, ему тоже хотелось убить его. Но такая возможность представилась только мне. В моих силах было оборвать жизнь этого человека, и я искренне этого желал.

Из дома выбежала Блэр и побежала вслед за мной. Она перехватила меня только на лесной опушке, недалеко от хижины. В ее зеленых глазах читалась мольба.

– Ты не можешь этого сделать, – сказала она таким голосом, словно по одному ее тону я должен был все понять.

– Ты не понимаешь, Блэр. – Я почти оттолкнул ее, но в последний момент сдержался. Не хотелось вымещать злость на ней. – Он причинил всем столько зла! Из-за него погиб мой друг, Чейз. Я едва не повесился. Он отравляет жизни людей. Всем будет только проще, если его не станет.

Блэр мотнула головой. Она упрямо смотрела на меня, не желая признавать истину. А ведь ей больше всех должна была быть радостна мысль, что я собираюсь его убить.

– Ты не можешь! – твердо повторила она. – Это ничего не изменит, только сделает хуже.

Я опешил и даже отступил на шаг, натыкаясь на шершавый ствол сосны. Он приятно пах смолой и шишками.

– Подумай сам, Адам. Убьешь Рафаэля, его место займет другой. Ты не можешь убить их всех.

– Убью, если придется, – заверил ее я. Злость, первобытная беспомощность перед обстоятельствами начала пробуждаться во мне. Я постарался спрятать страх глубоко в недра собственной души, но сделать это оказалось не так просто.

– А что насчет народа? – спросила Блэр, изгибая тонкую бровь.

– А что народ?

– Он возненавидит тебя и тех, за кого ты борешься. Все твои труды напрасны, если ты не можешь доказать собственную пра-воту.

Я опустил взгляд, обдумывая ее слова. Соблазн отступить был велик, особенно когда она смотрела на меня с такой надеждой, словно мне единственному по силам спасти целый мир. В такие минуты я готов был поверить ей.

– Но Рафаэль…

– Если ты убьешь стоящего у власти, то ведьм возненавидят еще сильнее, и все, что мы делали, все, чего добивались, окажется напрасным. Смерть Рафаэля ничего не изменит. Он лишь один из многих тысяч.

Я кивнул, покоряясь ей. Она знала, как заставить меня слушать, как заставить понять. Иногда мне казалось, что только выбравшись из-под одного влияния, я попал под другое, но какое-то внутреннее чутье подсказывало мне, что сжигание женщин на кострах… неприемлемо. Думаю, я еще не нашел нужного слова для этого. К сожалению, наше время так ограничено, что некоторые чувства просто невозможно описать.

И, обретя в этой маленькой хижине семью, я не был готов ее терять. Ни из-за Рафаэля, ни из-за кого-либо еще.

* * *

Мы начали с соседних деревень. Сначала послушники, с любопытством смотрящие на мечи своих отцов, а затем и сами инквизиторы. В нашем деле не могло быть милосердия, не могло быть благородства. Иногда нам приходилось убивать детей. И снова я чувствовал себя чудовищем, вспоминая об убитых ведьмах. Они были ни в чем не виноваты точно так же, как и эти послушники. Но они уже попали под влияние церкви, и их убеждения уже не вырвать, они пустили в них толстые корни. Если их выдернуть, они умрут.

Иногда я задавался вопросом: являлся ли к кому-нибудь еще призрак? Пусть не Надии, но другой сожженной ведьмы. Возможно, их можно было спасти. К сожалению, у нас никогда не было времени спросить. Пока я оставался единственным, кто смог понять истину. Но даже сделав это, я оставался тем, кем меня растили. Машиной убийства. Я не умел любить, не умел заботиться, но умел ненавидеть. Мне не хотелось быть таким, и я учился. Честно старался преодолеть все то, что поселил во мне Рафаэль. Даже теперь мне приходилось бороться с ним, даже теперь…

Со временем Малком начал доверять мне. Нет, не простил. Но одним человеком, который хочет меня убить, на этой земле стало меньше.

– Сколько можно сидеть в этой хижине? – простонала Ирис.

Мы сидели на кухне: я, она и Малком. Мы часто собирались вместе, когда Блэр уходила в лес. Мне она говорила, что ей нужно набраться сил. Я не знал, где она их набиралась, и знать не хотел.

– Пока у тебя этот недуг, мы не можем уйти, – Малком положил ладонь на голову дочери и улыбнулся ей.

Она в ответ насупилась. Ее детские щечки еще сильнее раскраснелись. По вечерам ей становилось хуже.

– Нет у меня никакого недуга, – пробурчала Ирис и отвернулась ко мне.

Я сидел у окна на своем обычном месте и, прикрыв глаза, слушал их разговор. Мне было спокойно и хорошо. Уютно.

– Скажи, Адам, ты много где был? – спросила девочка.

Я удивленно заморгал и непонимающе уставился на нее. Никак не ожидал, что они вовлекут меня в разговор. Но такова была Ирис: если ей не нравилось что-то, о чем говорят, она сама быстро меняла тему.

– Нет, – я покачал головой. – Кроме города и леса ничего не видел.

Ирис нахмурилась, а затем ее личико просияло.

– А мы отправимся путешествовать! – воскликнула она воодушевленно. – Представь только! Все-все города увидим!

Я грустно улыбнулся и перевел взгляд на Малкома. Тот был чернее тучи. Я не стал говорить девочке, что она скорее всего не доживет до этого «путешествия».

– Нет-нет! – она замахала ладошками. – Ты мне не веришь, а я правду говорю. Обязательно отправимся. Мама мне сказку рассказывала про землю, которая далеко-далеко. Там живут такие же, как я и она. Их там целые сотни.

Она мечтательно прикрыла глаза, а я насторожился. Место, где живут сотни ведьм. Как такое может быть? Существует ли оно на самом деле? А может быть, это просто детская сказка? Я мотнул головой. Пора уже прекращать верить в сказки.

– Ирис, тебе пора спать, – Малком снял ее со стула, и девочка поплелась в свою комнату.

Как только дверь за ней затворилась, я повернулся к Малкому:

– Это правда?

– Что правда?

Он присел на табурет и устало прикрыл глаза. Казалось, вся тяжесть мира скопилась на его плечах. Хотелось отдохнуть, поспать, излечиться. Но как излечиться от того, о чем не пишут в медицинских книгах?

– Ах, ты об этом, – он неопределенно махнул рукой в сторону окна. – Я не знаю точно. Слышал, конечно, рассказы ведьм, но никогда не видел сам. Хотя это, наверное, очень красиво.

– Что же тут красивого? – не понял я. – Сотни ведьм в одном месте. Это скорее страшно.

– Смотря для кого, – слегка усмехнулся Малком. – Нет, это действительно прекрасно. Если это то место, о котором говорят, то земля там устлана цветочным покровом, деревья пахнут еще приятнее, а луна на небе всегда полная.

Я недоверчиво хмыкнул. У каждого народа свои сказки. Глупо лишать их иллюзий и бояться избавляться от своих.

Вдруг Малком посерьезнел и внимательно посмотрел на меня.

– Адам, я должен попросить тебя…

Я отвлекся от размышлений о сказках и вопросительно взглянул на него.

– Если я умру, ты должен позаботиться о них, – он кивнул головой в сторону комнаты Ирис. – Некому больше будет.

Я удивился. Человек, виновником несчастья которого являюсь я, готов был доверить мне самое дорогое, что у него было, – свою семью.

– Пообещай мне, – упрямый огонь зажегся в его зеленых глазах.

Я кивнул, нервно сглатывая. Почему-то мне страшно было давать такую клятву. Почему-то я боялся не сдержать собственного слова перед ним, перед Блэр и Ирис.

– Я обещаю, – хриплым голосом выдавил я. – Только сделай одолжение.

– Какое?

– Не умирай.

Он долго смотрел на меня проницательным взглядом, а затем повернулся к окну.

– Я постараюсь.

* * *

Позже я снова и снова прокручивал в голове этот разговор, все пытался понять, доказать себе что-то. А может, просто искал оправдание.

Люди – странные существа. Сначала боятся что-то сделать, а потом жалеют об этом. Чейз однажды сказал: «Лучше сделать и жалеть, чем жалеть и не сделать». Он так и жил. Я смотрел на себя и задавался вопросом: а так ли жил я?

На дворе стоял сентябрь. Мы с Блэр недавно вернулись из города и теперь нежились на крыльце. Солнце грело все меньше, поэтому мы старались насладиться его последними лучами перед долгой и голодной зимой. Спустя некоторое время к нам вышла Ирис. На холоде она чувствовала себя получше, могла даже иногда гулять по двору.

– Почитай мне книжку! – потребовала девочка, положив толстенный том мне на колени.

Я лениво разлепил веки и посмотрел на нее. В ореоле черных точек, пляшущих перед глазами после яркого света, она выглядела точь-в-точь как своя мать. В ту секунду я гордился тем, что знал ее.

– А не поздно тебе сказки-то читать? – спросил я, рассматривая уже знакомую обложку с потрепанными краями. – Пора уже за что-то и посерьезнее браться.

– Мне нравится эта, – упрямо ответила она и, усевшись рядом, положила голову мне на плечо.

Я улыбнулся и с легким вздохом открыл книгу. Засушенный цветок выпал из того места, где мы остановились в прошлый раз.

Ты говори, – мне и молчать привычно,

Иль спи, коль есть охота, сколько спится.

Так начинай, но только по условью,

Пленяй меня лишь кровью и любовью…

Слова лились словно студеный ручей, петляющий в горах. Мне нравилось читать вслух. Тогда я чувствовал что-то прекрасное, словно мог поделиться своими чувствами вместе с теми, кто был рядом, словно я мог открыть им свой разум. Глупо, наверное, ведь Рафаэль учил нас скрывать свои чувства. Он учил нас быть смиренными и благопристойными. Но Рафаэль – не тот человек, за которым я хотел бы следовать. Возможно, мне хотелось, чтобы следовали за мной.

Я думал и уже не замечал, что читал. Ирис никогда не читала одна, ей нужно было, чтобы читал кто-то другой. Возможно, она видела в этом некую магию слов. Да только я не верю в это. Магия не в словах, она в убеждениях.

Как ты пришел? Зачем ты в этом месте?

Влюблен ли так же, как в былые лета?

Ведь рыцарь без любовного порыва

Лишь с виду жив, но сердце в нем не живо…

Слова, слова…

– Вы замечали когда-нибудь, Натан, как простые слова могут въедаться в кожу?

– Нет, я никогда не находил нужных слов.

– Да, да…

Как я пришел? Зачем я здесь? И что мне делать дальше? Нет, мне не нужно было думать о тех вещах тогда. Мне не хотелось думать о них.

Я поднял взгляд на Блэр. Она, прикрыв глаза и облокотившись на ступени, сидела рядом со мной. Ее волосы блестели на солнце и были похожи на золотую пряжу, кожа почти светилась от теплоты. Кажется, она могла излучать нежность, даже не осознавая этого. Она заметила мой взгляд и открыла глаза.

Я не мог отвести взгляда, и, честно говоря, мне не хотелось. Она вопросительно подняла одну бровь, но я только улыбнулся.

Ведь рыцарь без любовного порыва

Лишь с виду жив, но сердце в нем не живо…

Да, мне тоже нравилась эта книга.

* * *

После мы сидели на кухне и доедали последние яблоки. В этом году урожай был ужасный. Малком сидел угрюмый и не вступал в разговор и отсутствующе смотрел в пол.

– А я говорю, что лучше подождать, – повторяла Блэр. – Так мы только вы-играем.

– Да, это обеспечит нам безопасность, – сначала согласился с ней я. – Но взгляни на это с другой стороны: мы просто даем им время найти нас.

– Они никогда нас здесь не найдут, – упрямо повторила Блэр.

Отца ведь нашли, подумал я, но вслух не сказал.

– А ты что думаешь? – спросила Блэр у брата.

Малком равнодушно поднял на нее глаза, раздумывая о чем-то своем, и поднялся с табурета.

– Мне нужно отлучиться в город на несколько дней, продать остатки наших сборов, – сказал он, ни на кого не глядя. – Так что вам все равно придется подождать.

– Подожди, Малком, зачем тебе продавать то, что мы насобирали? – не поняла Блэр, тоже поднимаясь. – Это наша последняя еда.

– Именно поэтому я и собираюсь выиграть несколько лишних монет. Тот, с кем я договорился, либо глуп, либо совершенно не смыслит в стоимости зерна.

Меня насторожили его слова, но я продолжал молчать. Когда эти двое спорили, лучше было не вмешиваться.

– А ты уверен, что это безопасно? – спросила Блэр, внимательно глядя в глаза брату.

Он раздражительно нахмурился и ответил ей ухмылкой:

– Если повезет, у меня будет мешок зерна…

– Малком… Может, не надо?

– Ты что, считаешь меня трусом? – неожиданно вспылил он. – Тебе, значит, можно пропадать в городе, а мне – нет?

Ирис спала в своей комнате. Так было лучше, ведь она тяжело переживала любые, даже самые мелкие ссоры.

– Просто останься, пожалуйста, – попросила Блэр, устало опуская глаза.

Малком ушел, хлопнув дверью. На столе осталось лежать его нетронутое яблоко. Блэр тяжело вздохнула и ушла к себе в комнату.

Я не знал, почему не остановил его. Какие-то мысли, навеянные последней беседой с отцом, не давали мне покоя. На следующее утро я отправился в город, надеясь вернуть его обратно. На пути мне попадались бродяги, бездомные и неимущие, которые просили милости у Бога. Они стояли под воротами церкви и поднимали руки к небу, надеясь, что в таком священном месте смогут добиться большего. Глупцы! Церковь – всего лишь здание с четырьмя стенами, Бог не может услышать их лучше или хуже оттуда.

Обойдя все улицы вдоль и поперек, по колени утонув в нечистотах, я нашел его. У обочины дороги измазанный грязью и кровью Малком лежал без сознания. Мне пришлось тащить его на себе домой, надеясь, что он все еще не распрощался с жизнью. Мешка зерна с ним не было. Глупо получилось. Кто знал, что для этого понадобится всего лишь кража?

А я все думал, почему не остановил его.

– Он умер?

– Он ушел. Есть разница.

Все было так, как я и предполагал. Он попрощался в дороге. Я слишком часто после этого винил себя за промедление. Возможно, если бы я поспешил, он остался бы жив. А мы ведь могли стать друзьями. Такими, какими никогда бы не стали с Чейзом.

Блэр не плакала, но я видел ее красные глаза по утрам. Ни когда я приволок тяжелое, едва узнаваемое тело домой, ни когда мы хоронили его на заднем дворе, у нее просто не было слез. Она обнимала меня так, словно я способен все вернуть на свои места. Мне бы хотелось ради нее. Но возвращать мертвых не может никто.

Ирис не становилось ни хуже, ни лучше. Она перестала выходить из своей комнаты, а все время теперь только читала свою глупую книжку. Одна.

Почему-то все слова кончились, больше не о чем было говорить. Я гулял по лесу, потом долго по утрам стоял на его границе и смотрел на просыпающийся город. Гадкий, грязный, грешный. Мне хотелось выследить того убийцу, но я не смог. Мне было это не нужно. Мне хотелось покоя. Но его я найти не мог.

Я вспоминал о данном обещании и холодел. Как мне сдержать слово? Как заботиться о них, когда я толком и сам с собой не мог разобраться? Кем я был? Убийцей? Святым отцом? А может, просто жертвой? Я не знал. Мне не дали шанса выяснить.

– Мы должны уйти, – однажды сказала мне Блэр.

Я не мог смотреть в ее грустные глаза. Мне хотелось, чтобы она снова улыбалась, чтобы ее глаза горели. Наверное, прошло слишком мало времени.

– И куда же мы пойдем?

– Я знаю одно место. Там мы будем в безопасности. Но идти туда далеко.

– Мы дойдем, – заверил ее я. Внезапно появились новая цель и силы для ее достижения. Я и раньше терял людей. Смогу справиться и теперь. И им помогу.

Она отвечала мне лишь грустным взглядом. Думаю, ей не верилось, что можно иметь столько сил, сколько она видела во мне.

Но это была неправда. Я не был силен. И вновь мне это дали почувствовать, когда я решился на отчаянный шаг. Я понял, что никогда не смогу жить дальше, если не предстану перед своими страхами.

Я не сказал Блэр, куда направлялся, да она и не спрашивала. Снова мне пришлось достать свой меч и прикрепить к поясу. Мое тело уже отвыкло от тяжести оружия, но я не мог рисковать. Я не знал, что ждет меня там, нужно было быть готовым ко всему.

* * *

Ворота распахнулись передо мной, стоило только постучать. Неужели они ждали меня? Все те же пыльные стены, сырые углы и крысы с лысыми скользкими хвостами под ногами. Но теперь мне не было страшно. Теперь я чувствовал уверенность. И даже если они убьют меня, я смогу остаться тем, кем стал.

Мне стоило огромных усилий поднять кулак и снова постучать по дубовой двери. Она была такой, как прежде: те же витые узоры и скол в том месте, где я когда-то разозлился.

Дверь со скрипом отворилась. Я поднял глаза и замер.

– Он был так страшен?

– Я боялся не его, а встречи с ним.

Да, Рафаэль постарел. Его глаза потускнели, на лице проступила новая сеть морщин, тело раздалось и стало дряблым. Но вот взгляд его… Взгляд остался таким же убийственным.

Он жестом пригласил меня, и я вошел. Комната его совершенно не изменилась.

– Здравствуй, Адам.

Окно все также было задернуто шторами, лишь узкая полоска света падала на каменный пол, захватывая в себя плавающие пылинки. На полу в ореоле разброшенной соломы лежал матрац. Все здесь осталось на своих местах, словно и не было моего отсутствия.

– Ты пришел попрощаться? – спросил Рафаэль, приподнимая кустистые брови.

Я в который раз поразился его проницательности. Не было ничего, что мне удалось бы скрыть от него. Абсолютно ничего.

– Я уже давно с вами попрощался, – сухо ответил я.

– Тогда зачем пришел? – Он слегка улыбнулся, но в полумраке комнаты его улыбка показалась мне жутким оскалом.

Я промолчал.

– Поверьте, Адам, еще не поздно все исправить. – В его голосе вновь звучали те ласковые ноты, что раньше контролировали меня.

Он шагнул вперед, протягивая мне ладонь. Моя рука инстинктивно опустилась на эфес меча.

Рафаэль прекрасно знал, что исправить ничего нельзя, что я уже никогда не вернусь в церковь, к такой жизни. Но, наверное, ему очень хотелось в это верить. Возможно, он и правда верил. Я не знаю.

– Я понимаю. – Он снова улыбнулся, хотя глаза его оставались холодными и колючими, как воздух морозным утром. – Ты не хочешь возвращать все назад.

– Не хочу, – глухо ответил я и сделал шаг назад, встречаясь с ним взглядом.

Я думал, что испугаюсь, что мне придется сражаться с давлением Рафаэля, что придется быть сильным. Но ничего не произошло. Его глаза оставались тусклыми и печальными, хоть и полными веры. Веры в то, что он совершает правильные поступки. В его взгляде отражались деяния тех, кто был до него и кто будет после нашей смерти.

Всю жизнь я винил Рафаэля за все, что случилось со мной, ненавидел его, желал смерти больше, чем кто-либо на свете. Кто бы знал, что в тот момент, глядя в его глаза, я смогу отпустить? Это была не его вина и не моя. Просто так сложилась жизнь. Я отпускал и больше не желал ему смерти.

Он понял это по моим глазам и тоже отступил. Впервые в его взгляде на меня зажегся огонь уважения, возможно, даже веры и надежды. В глубине души он верил в то, что я делаю, как в истинный путь, но не мог к нему вернуться. Для него было уже слишком поздно. Для него, не для меня.

– В следующий раз, когда мы увидимся, я попытаюсь вас убить, – совершенно серьезно сказал я.

– Тогда до встречи, Адам, – старческим голосом проскрипел он. – До встречи.

Я развернулся и покинул его комнату. Больше я никогда уже туда не возвращался.

– Думаете, так было суждено?

– Нет.

Предназначение, судьба, называйте это как хотите. Все ложь. Мы сами принимаем решения и должны сами нести за них ответственность. За все ошибки рано или поздно приходится платить. Но этот поступок не был ошибкой.

* * *

Спустя три дня наш дом загорелся. Сначала вспыхнула кухня, где спал я. Меня разбудил ужасающий запах дыма: он лез в нос, уши и глаза, стало трудно дышать.

Вскочив с кровати, я первым делом прижал к лицу тряпку и помчался в детскую. Там уже стояла Блэр, пытающаяся поднять Ирис, – девочка была без сознания.

Я мягко отодвинул ведьму и поднял с кровати больную, она что-то бормотала в лихорадке, но просыпаться не хотела.

– Скорее! Нужно уходить!

Крик Блэр наполнил стены дома, позади нас с грохотом рухнула первая балка.

Мысли метались из стороны в сторону, я понимал, что нужно обойти горящее полено, но не мог. Я чувствовал себя загнанным в клетку зверем, ведьмой, оставленной умирать на костре. За эти мгновения, что я провел в подожженном доме, мне пришлось сотни раз вспомнить свой сон о смерти в пламени. Я пожалел, что здесь не появится голубь, который смог бы своими крыльями потушить костер.

Мы выбирались через окно. Его уже объяли языки пламени, но Блэр смогла перепрыгнуть. Я осторожно передал ей Ирис и остался один на один со стихией. Дым забирался ко мне под кожу, я задыхался и кашлял.

– Адам! – донесся до меня ее крик.

Я подумал: что случится с ними, если меня сейчас не станет? Скорее всего, попадутся первым же инквизиторам в городе. Эта мысль придала мне сил, а представление уже стертых из памяти пыток буквально вытолкнуло из окна.

Я вылетел в последний момент. Крыша с глухим грохотом рухнула. В воздух, танцуя, поднялись яркие огненные искры.

Сердце пропустило удар и снова забилось. Я выдохнул от облегчения и поднялся на ноги, сразу же принимая Ирис. Девочка завозилась у меня на руках и только прижалась сильнее, с ней была ее любимая книга.

Мы еще долго стояли и смотрели, как догорает домик старого отшельника, а вместе с ним и наши мечты, и надежда на буду-щее.

– Все. – Блэр подняла зеленые глаза к рассветному небу. Звезды уже начинали бледнеть, а небо покрываться теплой розоватой дымкой. – Нет у нас больше дома.

Я проследил за ее взглядом и лишь потом понял, что она скрывает слезы. Наверное, так было проще. Поднимая глаза к небесам, человек просит милости, я помню, как молил о смерти. Но теперь… Теперь мы могли быть кем угодно. Кем только захотим. Душа моя тосковала по утерянному дому, но какая-то ее часть беззвучно радовалась. Нам больше никто не помеха. Ни город, ни Рафаэль, ни церковь. Мы вольны идти, куда захотим. Мы стали свободны.

* * *

Мы долго шли. Без еды, воды и теплой одежды. Леса сменялись степями, степи – полями, но мы не останавливались. Никто не смог бы нас остановить. Блэр немного рассказала мне о месте, куда мы направлялись, и выразила опасение, что они не примут священника. Я каждый раз напоминал ей, что эта часть моей жизни осталась позади и больше никогда не вернется.

Ирис тяжело переносила путешествие. Каждую ночь нам приходилось сражаться за ее жизнь, а с утра лгать девочке, что все будет хорошо. Меня уже тошнило от этого, но сказать ей правду было равносильно убийству. Представьте, что вам сказали бы о предстоящей смерти. Вы бы опустили руки. А глядя на Ирис, я не мог представить себе, что с ее лица когда-нибудь пропадет жизнерадостная улыбка. Мне хотелось сделать ее счастливой. За это я готов был умереть сам.

Когда я уже отчаялся найти то место, о котором говорила Блэр, мы заметили вдалеке горную цепь. Высокие голые скалы тянулись в обе стороны от горизонта, оттуда на нас дул теплый ветер. Зима с ее холодами, морозом и сугробами осталась позади.

– Осталось совсем немного, – успокаивала меня Блэр. – Там очень красиво, вот увидишь.

С каждым днем, что оставался позади, ей становилось лучше. Мне было приятно видеть, что теперь она говорит чаще и с тем же волнением, радуется искренне, совсем не плачет. В зеленых глазах снова появился огонь, который, я боялся, погас навсегда. В который раз мне удалось увидеть ее силу, с которой она смогла превозмочь смерть брата и потерю дома. Наши отношения стали теплее. Она больше ни секунды не боялась, рассказывая мне что-то. В ее взгляде читались доверие и нежность. Она выжила и гордилась этим.

Ровно через полгода наших странствий мы достигли гор. Такого величественного творения природы я еще не видел. Каменистые уступы устремлялись ввысь, теряясь верхушками в облаках. Леса, которые смогли вырасти на небольших высотах, играли пушистыми ветвями, шелестели листьями на ветру. В тот момент, когда я поднял голову и заглянул в душу гор, мне наконец-то дали понять, как мала жизнь одного человека и как легко может оборваться. И несмотря на это, я продолжал верить, что ничего ценнее наших жизней у нас нет.

На ночь мы остановились в пещере под горой, а следующим утром начали подъем. Почти все время мне приходилось нести Ирис на руках. Леса спасали нас от чудовищного ветра и не давали рухнуть со скал. Когда же мы добрались до вершины, то замерли в изумлении. Я не мог подобрать слов, чтобы описать те чувства, которые испытываешь при виде этого.

Расщелина между гор надежно укрывала собой огромную долину с лесами и полями. У восточных скал шумел водопад, стекая в прекрасное озеро. Капли воды, пролетая над землей, освещались солнцем и блестели словно золотые монеты. Мимо нас пролетела стайка птиц и устремилась по склону в лес. Мы стояли, завороженно глядя на раскинувшиеся перед нами земли, и молчали.

Ирис попросилась встать на ноги, и я легко опустил ее на камни. Ее глаза горели как никогда прежде.

– Смотрите! – вскрикнула она. – Там домики! Здесь есть деревня! Мы добрались.

Я пригляделся и тоже заметил небольшие хижины. Вокруг них мелькали маленькие фигуры, кажется, я даже распознал смех. Вдруг мне в лицо дунул ветер, и я, слегка приоткрыв губы, смог различить крупицы соли.

– А почему воздух соленый? – поворачиваясь к Блэр, спросил я, но тут же замер.

Такой красивой и радостной я ее еще никогда не видел. Волосы сверкали на солнце, глаза смотрели с такой надеждой, которая пробудила бы мертвого ото сна, казалось, вся кожа ее мерцала от счастья. На лице расцветала прекрасная, теплая улыбка. Она повернулась ко мне.

– Там за хребтом море, – указала она на холмы.

Но я уже не мог отвести от нее взгляда. Как же мне было хорошо, когда она улыбалась. И больше ничего в мире не надо.

– Пойдемте! Скорее! – Ирис схватила нас за руки и потащила за собой с удивительной для такой маленькой девочки силой. – Они нас ждут!

Они… Ведьмы. Мы быстро спустились по склону, минуя лес. Вскоре перед нами открылась деревня. Я увидел бегающих девочек: они смеялись, улыбались, вскидывали к небу руки и что-то тихо шептали себе под нос. Несколько мужчин, сидящих на крыльце дома, подозрительно покосились на нас, но ничего не сказали. В их глазах были те же искры счастья и уюта, что присутствовали у всех здесь. И я наконец-то понял, что значил горящий взгляд Блэр. Она всегда принадлежала этому месту, пусть неосознанно, но стремилась попасть сюда, стать частью этой долины. Было что-то волшебное в этом месте.

Мы остановились перед большим деревянным домом. Его стены были опутаны плющом, в нем зарылись яркие цветы, пахло сиренью. Дверь медленно отворилась, и перед нами появилась женщина. Гордо поднятая голова, стать, с которой она держалась, подсказали мне, что именно она призвала нас сюда, и она ждала. Ярко-огненные волосы водопадом стекали по спине, серо-зеленые глаза переливались золотистыми пятнами, болотного цвета платье мягко стелилось по земле. Она сошла к нам с крыльца и поочередно взглянула на каждого. И глядя на нее, я чувствовал такое благоговение, какого ни разу не испытывал за всю свою жизнь в церкви. Мы склонились перед ней, опустив головы, такой яркой и полной света она была.

– Поднимитесь, дети мои. – Голос был журчащий и нежный, словно пение птиц на рассвете. Она улыбнулась нам. – Вы добрались.

И когда я преклонял колени, я знал, что в этот раз все иначе. Мною не будут управлять, мне не будут лгать и заставлять ненавидеть. Женщина, что встретила нас, была путеводной звездой, и мы все тянулись к этому месту, к ее свету. Я обернулся к Блэр и увидел на ее лице отражение своих чувств.

Вопреки рассказам здесь не светила полная луна, земля не была устлана цветами, а деревья пахли совершенно обычно. Но я нашел магию, которая пропитала эту долину. Магию, которая стала нашим спасением и нашей надеждой.

Нежный Цветок

– И все же, Адам, я не понимаю, что же вы нашли в том месте такого особенного?

– Я нашел дом.

Рассветные лучи опустились на мое лицо. Я распахнул веки. Кажется, мы уснули прямо на улице, прислонившись к крыльцу чужого дома. Кара, женщина, что встретила нас, много говорила тем вечером. Говорила и показывала, я помнил смутно. Почему-то такие нужные воспоминания стерлись из памяти, запечатлелись смутно. Но мне было все равно. На душе царил покой, теперь все было хорошо, теперь – правильно.

Распахнулась дверь, и к нам выбежала Ирис. Она радостно улыбалась и сияла словно маленькое солнце.

– Кара дала мне новое платье, – девочка довольно покрутилась, зеленая ткань заструилась по земле. – У меня там есть своя комната.

Казалось, ее счастью не было предела. Кара предлагала и нам свой домик в деревне, но мы пока отказались.

– Заходите скорее, – воскликнула Ирис, увлекая за собой. – Там ждет завтрак.

Мысль о еде заставила нас с Блэр подняться и проследовать за девочкой в дом. Было похоже, что Ирис уже чувствует здесь себя главной. С поистине хозяйским видом она усадила нас на одну скамью у стола, а сама села напротив, подперев щеки кулачками.

– Вы можете остановиться в моем доме, если хотите, – на кухне появилась Кара. Она приветливо улыбнулась нам и по-матерински потрепала Ирис по волосам. – Необязательно ночевать на улице.

Она поставила перед нами тарелки с аппетитным, а главное, горячим рагу и села рядом с Ирис. Я накинулся на еду, чувствуя, как тепло разливается по телу и довольно урчит в животе. Прошло уже больше месяца с тех пор, как мы последний раз нормально ели. Блэр, глядя на меня, слегка посмеивалась, но тоже не отставала, и обе наши тарелки вскоре были пусты.

– Не думаю, что это будет удобно, – сказала она наконец. – Все-таки у вас дом небольшой, а нас трое.

– Я хочу жить с Карой, – недовольно пробурчала Ирис.

Блэр шикнула на нее, но девочка не унималась. Она повернулась к Каре.

– Представляешь, мы шли сюда очень долго! – Казалось, она боялась, что ее сейчас прервут, оттого и говорила так быстро. – Видели столько лесов и горы пересекли. И я знала, что мы доберемся. А они не верили. Говорили, что это только мечта.

– Мечты имеют свойство сбываться, – снисходительно улыбаясь, ответила девочке Кара. – И вы не зря сюда шли. Теперь ваш дом здесь.

– Да-да. И мы можем остаться в этом доме, – закивала Ирис. – Раньше мы в трех комнатах жили. Адам спал на кухне. А у меня вообще не было своей комнаты. А сейчас мы можем жить, как захотим!

– Ирис… – попыталась вразумить ее Блэр.

– Не стоит, – успокоила ее Кара. – Вы останетесь в моем доме на столько, на сколько захотите. Места, может, и немного, зато компания приятная.

Ирис, победно скрестив руки на груди, перевела взгляд на нас. Я едва сдерживал смех. И что только этой девочке было не под силу?

– А пока живете у меня, сможете заняться отстройкой дома на окраине деревни, – продолжила Кара. – Там уже давно никто не живет, и стены немного разошлись, но вы справитесь.

Я удовлетворенно кивнул, принимая ее предложение. Ирис радостно хлопнула в ладоши и наконец принялась за еду. На душе становилось тепло и уютно. Свой дом, построенный твоими руками, чего еще хотеть в жизни?

После завтрака мы отправились смотреть свой будущий дом. Он располагался на самой границе леса, в окна едва ли не заглядывали пушистые еловые ветки. Ирис убежала играть с другими детьми, а мы решили исследовать дом изнутри. Часть стен была обрушена, пол почти везде прогнил, а крыши в общем-то и не было.

– Да-а, – протянула Блэр. – Работа предстоит большая.

– Не переживай, мы справимся, – отозвался я. – К тому же нам некуда торопиться. Здесь зимы не бывает.

– Зима бывает везде, – сказала Блэр. – Просто здесь не выпадает снег.

Она задумчиво склонила голову набок, а затем потянула меня на выход.

– Знаешь, я хочу показать тебе одно место, – заговорщически улыбнулась Блэр, не отпуская моей руки. – Там очень красиво.

И я пошел за ней. Мы не боялись оставлять Ирис одну, теперь она была в безопасности. К тому же девочка вряд ли сама бы захотела с нами идти, ведь у нее уже появились друзья, как у обычных детей.

Мы прошли через всю деревню, обогнули лес и начали взбираться по холму. Оборачиваясь, я мог рассмотреть место, откуда мы пришли. Вдалеке были заметны высокие горы, на их верхушках лежал снег. Преодолев склон, мы направились вперед сквозь сосновый лес. Я не знал, куда ведет меня Блэр, но готов был идти с ней на край света. Ее светлая душа не только отогнала зиму от меня, но и поселила внутри вечное лето.

Под ногами стал попадаться светлый рассыпчатый песок. Я наклонился и собрал его в ладонь, а затем пропустил сквозь пальцы. Он был теплым и приятным на ощупь. А еще вновь подул соленый ветер, я вдохнул его и почувствовал еще один запах. Так пахла рыба на рынке в городе, только гораздо сильнее и противнее. Этот же запах был легким, едва уловимым и очень вкусным.

Мы миновали последние деревья и оказались у обрыва. Перед нами раскинулись прибрежные скалы и самое настоящее море. Волны мягко набегали на берег, лаская его словно ребенка. Я услышал громкие крики чаек.

– Мы пришли! – радостно воскликнула Блэр и, схватив меня за руку, потянула за собой.

Мы стали спускаться с обрыва по крутой, узкой тропинке. Она поросла травой и была занесена песком. Ноги соскальзывали, но мы упорно двигались вперед.

Внизу лежала узкая полоска песка. Весь берег был усыпан круглыми, сточенными морем камнями и ракушками. Я не мог отвести взгляд от волн. Солнце ярко светило над нами, оставляя на воде ослепительные блики. Море переливалось от глубокого синего до бирюзово-зеленого. Я и не знал, что вода бывает такого цвета.

Аккуратно сняв ботинки, я подошел совсем близко. Мои ноги окатила теплая вода, я почувствовал морскую пену. В ушах свистел ветер, и было так хорошо, что хотелось зажмуриться, как самому настоящему коту. Знаете, я никогда не видел, как коты жмурятся. Но я представляю себе это именно так.

Вдоль пляжа раскинулись скалы, где-то они торчали из воды, и о них разбивались волны, на них садились и кричали чайки.

Блэр подняла с песка большую раковину и приложила к уху. На лице у нее возникла улыбка.

– Вот, послушай, – она протянула ее мне, и я послушно прислонил раковину к уху и закрыл глаза.

Мягкий шум проник в голову, мне показалось, словно пляж исчез, и я остался один на один с этим звуком.

– Это море шумит, – довольно сказала Блэр, когда я вновь открыл глаза и удивленно посмотрел на нее. – Твой отец говорил, что оно оставляет свой след на всем, к чему прикасается.

Я еще сильнее удивился.

– Он был здесь?

– Конечно, – кивнула Блэр. – Он много путешествовал. И всегда привозил что-то с собой. В нашей с Малкомом комнате была похожая раковина, там я слушала море.

Я снова посмотрел на удивительный дар моря. Море оставляет свой след на всем, к чему прикасается. Должно быть, в этом был смысл. Тогда выходило, что мы похожи с морем больше, чем думаем. Ведь такими же были и люди.

Мы провели там целый день: бегали по песку, плескались на мелководье, не решаясь заходить глубже, залезали на невысокие скалы и пугали чаек. Смеялись, разговаривали, думали о море. Мне не хотелось уходить. Я смотрел на заходящее солнце и на хрупкую фигуру Блэр на его фоне. Она была такой прекрасной, такой светлой, даже несмотря на темный цвет, которым очерчивало ее солнце. Мне было хорошо.

Только когда солнце коснулось воды, мы поднялись обратно к обрыву и там наблюдали, как волны глотают яркое светило. Небо окрашивалось то в один цвет, то в другой, меняя свою палитру от желтого до нежно-розового.

– Я именно так все себе и представляла, – прошептала Блэр, закрывая глаза.

Я молча обнимал ее за плечи.

* * *

На следующее утро я проснулся очень рано, за окном едва забрезжил рассвет. С кухни доносились негромкие голоса. Я тихо встал и вышел в коридор.

– Я пробовала вылечить ее, мне не удалось. – В голосе Блэр слышалось волнение.

– Все потому, что ты лечила ее неправильно, – мягко ответила Кара. – Ты пыталась возродить ее огонек, но он уже давно погас. Нужно дать ей новый, нетронутый.

– Где мне взять его?

– Я смогу ей помочь. Я отведу ее в место, где ей станет лучше.

– А кто ей поможет?

Я затаил дыхание.

– Не кто, а что. Море, конечно.

Я представил озадаченное лицо Блэр и сам удивился, но за этим ничего не последовало. Они лишь стали говорить тише, и больше ничего не было слышно.

Я вернулся в комнату и лег в кровать, накрываясь одеялом. В детстве мне говорили, что подслушивать нехорошо.

* * *

Ремонт дома шел полным ходом. Я срубил несколько деревьев и сделал толстые доски, застелил ими пол. Крышу мы с Блэр восстанавливали вместе, с помощью ее магии поднимали туда черепицу и укладывали одну за другой.

Спустя несколько дней мы вернулись на пляж, в этот раз вместе с Карой и Ирис. Они о чем-то тихо разговаривали, а я бродил по песку, купая ступни в волнах.

Через некоторое время ко мне подбежала радостная Ирис. Ее темные глаза искрились от счастья и волнения.

– Ты уходишь? – спросил я с некоторой грустью.

– Мне нужно уйти, – сказала она, пожимая плечами. – Но я обязательно вернусь. Я ведь еще не видела ваш дом. Ты, главное, жди меня, хорошо?

Я кивнул, и она обняла меня, едва доставая мне до плеч.

– Присмотри за моей книжкой, – крикнула Ирис на прощание и устремилась к Каре.

Женщина взяла ее за руку и повела к скалистым уступам. Они скрылись между камней, я услышал тяжелый всплеск, а затем тишина, и только шум волн сопровождали меня. Блэр подошла ко мне и заглянула в глаза.

– Не переживай, они вернутся, – сказала она. – Пойдем домой.

– Я останусь.

Какой-то страх не давал мне покоя. Страх, что я больше никогда не увижу Ирис.

– Ты уверен? Здесь даже негде спать.

Я молча кивнул, настаивая на своем. Она понимающе улыбнулась и ушла одна. Я вернулся к невысокой скале и забрался на нее, глядя на пенистые волны. Вода была совершенно спокойна, ни одного признака того, что где-то там есть Ирис и Кара. Мне хотелось бы знать, что происходит с ними. Давным-давно мама рассказывала мне сказки про прекрасных морских дев с рыбьими хвостами. Русалки. Существовали ли они на самом деле? Когда Ирис вернется, обязательно спрошу ее об этом, решил я.

Все три дня я прождал на пляже. Ходил по песку, собирал ракушки, строил башенку из камней, пытался приручить чаек. Я не мог уйти, ведь тогда нарушил бы обещание. К счастью, годы лишений позволили мне с легкостью перенести три дня без еды. За водой я совершал короткие путешествия к небольшому ручью, недалеко от обрыва.

Наступило утро четвертого дня. На самом рассвете они появились из воды и море расступилось перед ними. Там, где они ступали, вспыхивал песок и снова погасал. Я затаил дыхание.

Ирис, казалось, выглядела точно так же, как и прежде, но что-то в ней неуловимо изменилось. Она стала взрослее, наверное. По одному ее взгляду я понял, что она здорова.

Тот день мы провели вместе – Блэр, Ирис и я. Мы гуляли по деревне, не обращая внимания на людей, дурачились и вели разговоры ни о чем. К вечеру, когда на землю опустилась темнота, мы услышали в лесу какие-то звуки. Ирис загадочно улыбнулась нам и исчезла среди деревьев. Я чувствовал нарастающий гул голосов внутри, ощущал бой барабанов где-то вдалеке.

– Что происходит? – спросил я в испуге.

– Я не могу объяснить это.

– Тогда покажи, – попросил я.

Она сделала шаг мне навстречу и оказалась совсем близко.

– Пойдем, – протянула она мне руку.

Я вложил свою ладонь в ее холодные пальцы. Страх не отпускал меня, но с Блэр он становился меньше. С ней мне казалось, что все рано или поздно будет хорошо. Наверное, это и называют любовью.

Свободной рукой Блэр осторожно коснулась моей щеки, потом прикрыла мне глаза. Я почувствовал ее сладкие губы на своих…

Когда я распахнул глаза, ничто уже не казалось прежним. Я внезапно открылся, понял, осознал, слился с миром. В меня хлынули чувства, ощущения, шорохи, крики, стук сердец.

Глаза Блэр сверкали зеленью весенних лесов. Я подумал тогда, что не ошибся. Она и правда была целым миром.

Между нами больше не было тайн. Я узнал все, она поняла оставшееся. Но это был не предел. Мысли и действия других ведьм, всей деревни проходили сквозь меня, словно волны, набегающие на берег. Я купался в их словах, в их чувствах.

Мы приближались к гулу барабанов. На поляне горел костер. Но он не был похож на те костры, в которых погибали ведьмы. Этот был особенным, в нем поселилась магия и сила. Вокруг танцевали женщины и мужчины, слушая и покоряясь ритму. Поляна кружилась у меня в голове, музыка зазвучала сама собой, пение женщин громко разносилось по лесу. Никогда еще я не видел ничего подобного. Магия кипела в этом месте, я увидел танцующих Блэр и Ирис, они улыбались и смеялись. Я почувствовал, что и сам подчиняюсь общему ритму. Трудно было ему противостоять. Казалось, сама природа задает его, земля содрогалась от каждого удара наших сердец. Они звучали в унисон. Все мысли были только об одном. Мы кружились, а вокруг мерцали деревья и языки пламени. Я потерялся, утонул в мире ведьм и магии.

* * *

С того дня я стал ощущать мир и саму жизнь иначе. Мы с Блэр достроили дом и поселились в нем. Ирис осталась у Кары, она полюбила женщину словно родную мать. Мы часто гуляли с Блэр на пляже, и вскоре у нас на полке поселилась такая же раковина, какая была в доме старого отшельника – моего отца. Я часто думал о нем. Мне хотелось бы знать, каким он был, каким мог бы стать, останься я с ним. Но эти мысли посещали меня ненадолго, я наслаждался настоящим, не позволяя прошлому низвергнуть меня во тьму.

Время там текло иначе. Я не заметил, как минули годы. Мы с Блэр как будто не старели, становились только счастливее. Течение жизни я замечал, лишь глядя на Ирис. Она стала прекрасной молодой девушкой с золотистыми волосами и темными глазами. В этих глазах можно было утонуть. А лицо ее очень напоминало мне одного старого доброго призрака… Теперь все это казалось мне воспоминаниями из прошлой жизни, но я знал, что мать гордилась бы своей дочерью.

– Но вы ведь вернулись.

– Меня попросили.

Настоящий мир исчез для нас, но не так надолго, как нам хотелось бы. Вскоре пришли новые ведьмы и принесли горькие вести. Инквизиция преследует их, ведьмы и простые женщины горят ни за что, страдают и не могут нормально жить. Кара выслушивала каждую и принимала в свой маленький мир, давала им жизнь, о которой они просили. Ни одна из пришедших не вернулась обратно, туда, откуда пришла.

Но пришло наше время возвращаться. Честно признаюсь, мне не хотелось. Эта жизнь… Я привык к ней, я был там счастлив, я любил и был любим. Но мы понимали, что больше не можем оставаться в стороне. Слишком долго мы жили среди этого нереально-настоящего мира, в который превратилась наша жизнь. Мы должны были помочь. И мы были не единственными. Нас собрался небольшой отряд из женщин и мужчин.

Мы долго прощались с Карой и Ирис. Мудрая женщина долго говорила с нами и на прощание пожелала удачи.

– Идите, дети мои. Я благословляю вас. Ничто в том мире для вас уже не страшно. Помните свой дом.

Ирис долго обнимала нас и рассказывала, как будет хорошо, когда мы вернемся. Она провожала нас до самой вершины холма, с которого мы когда-то впервые увидели долину. Я старался запомнить каждую деталь, хотя и знал, что никогда не забуду девочку-загадку, которая смогла заставить меня полюбить. Она долго махала нам рукой, пока солнце не опустилось за горизонт и скрыло нас в темноте. Я просил тогда лишь об одном: чтобы она не заметила течения времени и простила нас, когда мы не вернемся.

– Как… Вы уже знали, что не вернетесь?

– А зачем, по-вашему, я уходил?

Мы покинули долину ведьм, оставляя позади историю-легенду, частью которой стали. Мы отправлялись навстречу прошлому, в котором жаждали найти конец.

Конец. Приговор

– Подождите, но ведь это не все! – воскликнул Натан, широко открыв глаза. – Не может быть все!

– Остальное вы знаете, – ответил, улыбаясь, Адам. Воспоминания благоприятно действовали на него: успокаивали и придавали сил. – Вам все должен был рассказать Рафаэль.

– И неужели вы больше никогда не видели Ирис? Где она сейчас? Что с ней?

Натан был в растерянности. Он никогда не думал, что однажды сможет проникнуться чужой жизнью настолько, что сам захочет ее пережить.

– Не думаю, что она осталась в долине. – Адам уверенно посмотрел в глаза Натану. – Отряд уже наверняка вернулся, а она не сможет жить там, зная, что случилось с нами.

– Но ведь если она станет убивать инквизицию, то рано или поздно тоже окажется здесь… – шепотом пробормотал На-тан.

– Именно поэтому я не хочу, чтобы она выбирала мой путь.

Некоторое время они сидели в тишине. Натан не знал, что еще спросить. К сожалению, даже после подробного рассказа Адам не смог утолить его жажду знания. В воздухе повисло молчание, но оно было ярче и громче всех сказанных слов.

Внезапно в комнату ввалились стражники и, громко смеясь, приблизились к столу. Адам поднялся, он почти улыбался. В его серых глазах читалось удовлетворение. Рана, которая так тревожила его, наконец затянулась.

– Благодарю за эту беседу, Натан, – кивнул он летописцу. – Я рад, что кому-то теперь известна моя судьба.

Натан растерянно подскочил с кресла, забыв обо всех приличиях.

– Но как же? – пробормотал он. – Адам, это ведь еще не конец.

Адам обернулся к стражникам, нетерпеливо ожидающим его у двери, и пожал плечами, безмолвно отвечая на вопрос лето-писца.

– Думаю, вы уже знаете конец этой истории.

Натан вышел из-за стола и приблизился к заключенному. Стражники подозрительно покосились, но пока предпочли молчать. К счастью, их лиц по-прежнему не было видно, а глаз и подавно.

– Мне нужно написать что-то в книге, – прошептал Натан, понимая, какую опасную игру затеял. И тем не менее отступать было некуда. Он постарался вложить в свои слова как можно больше уверенности.

Глаза Адама сверкнули. Он понял, о чем говорит Натан. В очередной раз летописец поразился, как хитер и мудр этот человек. Нет, не может такого быть, чтобы никому никогда не удалось узнать о нем.

– Что вы хотите, чтобы я написал? – спросил он, с надеждой глядя ему в глаза.

Адам улыбнулся. Не зло и не хитро. Он улыбнулся по-доброму, как отец улыбается ребенку.

– Напишите правду, Натан.

Больше он ничего не сказал и сам подошел к стражникам, которые грубо вытолкали его за дверь. Раздался скрип, и Натан остался в полном одиночестве.

Он в изнеможении рухнул на табурет, где еще недавно сидел Адам, и несколько мгновений не двигался. Время словно потеряло счет.

Наконец ему пришлось заставить себя встать. Комната отчего-то показалась Натану пустой и одинокой. Пропал голос рассказчика, и сердце его больше никогда сюда не вернется.

Натан взял со стола платок и отер им вспотевший лоб. Сколько всего он узнал сегодня! И последние слова Адама… Они точно что-то значили.

«Напишите правду…»

Конечно, оба они знали, что ждет летописца за правду в книге. Но отчего-то Натану казалось, что Адам имел в виду другое. Что-то неподвластное времени, что-то вечное.

С улицы донеслись крики толпы. Натан подошел к окну и выглянул. Дети, женщины, оборванцы, старики стояли у ворот дворца и шумели, требуя немедленно выдать им человека, имя которого Адам Пэйн.

Натан знал, что обвиняемый не доживет до официальной казни. Что бы ни решил суд, народ растерзает его быстрее. И в какой-то степени он был рад. Летописцу не хотелось слышать крики сжигаемого Адама. Это было бы невыносимо после всего услышанного.

Ну, вот он и вернулся к важной теме. Старчески кряхтя и охая, он уселся в свое кресло и любовно расправил страницы книги.

Все, чему он посвятил свою жизнь. Все, чему посвятит свою смерть.

Натан легко провел указательным пальцем по краешку стола и взял в руки перо. Изящность была присуща любым его движениям, даже если этими самыми движениями он сколачивал себе гроб. Но мысли его были чисты и спокойны, как переливающееся море в свете луны. Где-то далеко-далеко…

Натан в последний раз посмотрел в сторону окна, затем обмакнул перо в чернила и начал писать.

Конец. Начало

1835 год

«Я не могу открыться им сейчас. Этот мир не был создан для нас. Или мы были не созданы для него. Я знаю, ты подвергнешься опасности. Ты, нашедший книгу. Но ты справишься. Ты достаточно силен.

Я не могу открыться им сейчас. Однажды ты сможешь. А до тех пор храни эту книгу, как зеницу ока. Храни ее, словно собственное дитя, и не смей открываться людям.

Когда же придет время, поведай миру эту историю, и тогда наши души обретут покой».

Уолтер в который раз, благоговея, провел рукой по написанным словам, опасаясь, что страницы книги растают у него на глазах. Он осторожно закрыл старинный фолиант и вновь оценил его состояние. Ничто не вечно, и скоро слова на этих страницах утратят свое значение.

Он часто открывал ее и перечитывал, стараясь запомнить, вычертить в своей памяти.

Мужчина бросил взгляд на зеркало. Не сказать, что внешний вид сильно его беспокоил, но супруга всегда раздражалась, если к приходу гостей он забывал сбрить бороду или надеть чистые манжеты. Они постоянно покрывались у него пятнами, очевидно, из-за издержек профессии. Все-таки писателю позволялась легкая небрежность.

Уолтер никогда не представлял себя в ином деле, кроме писательства. Как только он научился держать в руках перо, оно стало его лучшим другом. С тех пор он не вылезал из библиотеки. Родители хотели отдать его в гвардию, но Уолтер знал, что ничего путного из этого не выйдет. Он не был человеком войны, по натуре своей являясь созидателем.

Дверь резко распахнулась, и в комнату впорхнула Люция. Ее изумрудное платье, так подходившее к изумительно-темному цвету глаз, заиграло в льющемся из окна свете. Уолтер улыбнулся. Жена всегда придавала ему сил и энергии. Один ее лик вдохновлял на создание поэм и романов. Глубокие мудрые глаза, иногда по-детски сверкающие озорством, светлые, словно золотое веретено, локоны волос. Когда-то Уолтер говорил ей, что даже не будь у них богатой семьи и собственного дома, его сокровище всегда было бы с ним.

– Что ты читаешь? – спросила Люция, кладя ладони ему на плечи и заглядывая из-за спины.

Он провел пальцами по золотистой надписи на обложке. «Натан». Про этого человека он теперь знал все. Он посвятил эту книгу всему дорогому, что случилось в его жизни и что могло бы случиться. Уолтер получил ее от своего деда, единственного человека, который верил в его писательское будущее.

Он говорил ему, что эта книга принадлежала его старому другу, и однажды тот пришел к нему домой и попросил разыскать девушку по имени Ирис. Дед, уважающий старшего товарища, которого считал за отца, нашел ее. Ирис была неповторимой красоткой, так он рассказывал.

Уолтер улыбнулся. Он вспомнил и о другой истории: когда их пути разошлись, а пересеклись только спустя много-много лет. Тогда дед обнаружил маленькую девочку-сироту с золотыми волосами и желтой искрой в глазах. Он привел ее в дом и познакомил с внуком. С Уолтером.

– Старый роман, – пробормотал он, убирая книгу подальше и поворачиваясь к жене. – Гости скоро прибудут?

Люция взмахнула ресницами и перевела взгляд на окно. Сквозь него лился свет и теплый весенний воздух вместе с пением птиц и благоуханием цветов.

– Не знаю, – ответила она. – На площади собралось много людей. И глашатая прислали…

Уолтер слегка удивился, но почти сразу забыл про это. Мысли его снова были обращены к книге. Он думал об истории Адама Пэйна, о его судьбе, о ведьмах и магии. Сейчас это становится уже редким событием, но среди суеверных крестьян порой карают иную девушку за колдовство.

Уолтер не верил и не мог верить в магию, эта книга была для него всего лишь напоминанием. Напоминанием о жестокости, к которой может стремиться человечество и которой непременно нужно избегать.

– Уверен, ничего страшного не случилось. – Он накрыл своей ладонью руку Люции, успокаивая ее.

С первого этажа послышался топот. Спустя несколько мгновений на пороге комнаты возник Терри в порванном камзоле и с грязью на лице. Он судорожно сжимал в ладони какой-то листок и победно им размахивал.

– Ах, Терри! – возмущенно воскликнула Люция. – Ты снова изорвал камзол! А ведь мы только на прошлой неделе выплатили за него портному. Несносный мальчишка!

Обиженная и расстроенная, она покинула комнату, оставляя на память о себе едва уловимый запах духов.

Терри совершенно по-детски улыбнулся и подскочил к письменному столу отца. Уолтер грозно посмотрел на сына, но, как и всегда, не смог долго на него злиться. Улыбка поползла по его лицу раньше, чем он смог взять себя в руки.

– Что случилось там, на площади? – поинтересовался он.

Терри уронил перед ним листок, который до этого держал в руке, и чуть не взвыл. Такое поведение можно было бы расценить как признак сумасшествия для любого, кто не знал Терри. Любимец отца, единственный сын и наследник состояния. Мальчишка-драчун с темными кудрями и проницательными серыми глазами.

– Папа, глашатай принес весть! Закон издан! Это же прекрасно! Папа!..

Уолтер насторожился, вслушиваясь в сбивчивую речь сына.

– О чем ты говоришь? – нетерпеливо переспросил он.

С улицы доносился сильный запах цветов. Уолтер повернул голову к окну и увидел бьющуюся у стекла сизую птицу.

– Какой закон приняли, сын?

Терри озорно улыбнулся и подпрыгнул от удовольствия.

– Отменен инквизиционный трибунал! Ведьм больше не будут жечь на кострах!

И пусть сын не знал, что в их дни инквизиция относится совсем не к ведьмам, отчего-то Уолтеру сделалось легко и свободно, словно тяжелый камень, лежавший на его плечах все эти годы, исчез. Он заулыбался. Так, как давным-давно улыбался в детстве, когда дед брал его к себе на колени и скрипучим, но таким родным голосом рассказывал старинные истории про ведьм и жестоких людей, которые жгли женщин на кострах.

Примечания

1

Отрывок, приведенный в тексте, на самом деле существует. Эта книга называется «Влюбленный Роланд», написанная Боярдо и изданная в 1483 году. Ее первоначальная версия была утеряна и заменена переделкой 1541 года, написанной Франческо Бембо. Она просуществовала три столетия до тех пор, пока в XIX веке Антонио Паницци не обнаружил в Британском музее оригинал (прим. авт.).

Content

Яна Тулиша
Инквизитор

Адам

Конец

Начало

Призраки

Отшельники

Ведьмы

Нежный Цветок

Конец. Приговор

Конец. Начало

Примечания