Братья Бондаренко

ПЕСНЯ СКРИПКИ

Песня скрипки

1. Звон в ночи

Я лежала на тумбочке, отражаясь в старинном трюмо и вспоминала.

Несколько лет назад была точно такая же майская ночь. Я лежала на тумбочке, отражаясь почти в таком же трюмо.

Я очень устала от повторения одних и тех же мелодий. Но серебристой струей вливалась в окошко луна. Но майский ветерок гулял по комнате, И мне было хорошо, хорошо…

Вдруг — все ведь начинается вдруг — вдруг я услышала голоса. Разговаривали на подзеркальнике.

— Плохие времена наступили, — сказали Щипцы для завивки волос. — Ох, плохие! С тех пор, как сюда попали эти — о нас и не вспомнят.

Я догадалась, что под этими Щипцы имели в виду нас: меня и Камертон «ля», моего брата.

— Еще обиднее мне с сестрой Пудрой, — в тон Щипцам проговорила Губная помада. — Ведь ни одна девушка не может считаться красивой, если губы ее не накрашены, а природный противный румянец не скрыт под чудесным слоем белой пудры.

— Не понимаю, — произнес Карандаш для бровей, — и как она может без меня обходиться? Без меня и брови не брови.

— А без меня? — сказал Лак для ногтей.

— А без нас? — тенькнули тонко Флакончики для духов.

Я понимала, что они говорят о моей новой хозяйке, молоденькой девушке, и была рада, что мой брат Камертоша спит. Он очень горячий — полез бы драться.

— Напрасно вы их обижаете, — вступились Стенные часы. — Народ они, насколько мне сверху видно, смирный, скромный. Следовало бы давно с ними познакомиться ближе.

На подзеркальнике раздалась нестройная разноголосица: «Еще чего не хватало!» А Стенные часы продолжали басом:

— Эй, Камертон, спишь? — А мы вот страдаем бессонницей! Да и то сказать — пятый десяток на этой стенке висим и еще ни разу на чистке не были. Старость, видно, брат… Ну, как вам живется на новом месте, Камертон?

— Как сказать? — откликнулся Камертоша. — Дело мое такое, дал сестре для настройки ноту, а там лежи себе и лежи, пока вновь не понадобишься. Ей хорошо — и мне обижаться не приходится. Мне ведь от жизни немного надо: пылью не давай покрываться да уважай. Ведь стукни лишь обо что-нибудь твердое — я в любой час дня и ночи дам чистейшую ноту «ля». Хотите послушать?

Камертоша вылез из чехольчика, подпрыгнул и слегка ударился о край тумбочки.

«Ля-а-а!» — разлилось по комнате — чистое, мелодичное, мягкое.

— Да, — протянули Стенные часы, — звук удивительный. Но и мы кое-что умеем.

«Дон! дон! дон!» — медленно, торжественно пробили Часы двенадцать раз.

— Расхвастались! — сделал гримасу Будильник. Он был очень пузатый и считал себя важной персоной за то, что мог пронзительно звенеть по заказу. — Вы только меня послушайте! — выступил он вперед. — Нет, вы только послушайте! Др-ррр-ррр-ррр-р!

Камертоша потащил на себя край салфетки, чтобы не оглохнуть. Стенные часы захлопнулись крышкой. Мои струны протяжно заныли. Губная помада, Пудра, Щипцы, Флакончики, Бутылочки запрыгали, зазвенели, обрадовались. Ай да Будильник! Ай да молодец! Всем утер нос!

Ободренный Будильник готов был, кажется, звенеть до зари. Но с койки вскочила девушка и подбежала к нему. У нее были красивые темные глаза и волнистые пышные волосы. Ей шел восемнадцатый год.

— Что это! — недоуменно воскликнула она. — Или я сама завела его и забыла выключить? Ох, напугал!

Девушка ни о чем не догадывалась. Она повернула рычажок звонка. И Будильник с обидой умолк.

Девушка подошла к тумбочке, вынула меня из новенького черного футляра с бархатной подкладкой и погладила гриф.

— Скрипочка, милая! Устала, да? И я устала. Но сколько приятного в этой усталости! И этим приятным я обязана тебе. Скорее бы наступило утро! Играть! Играть! Играть до устали! До онемения пальцев! Только с трудом и терпением придет мастерство!

Я благодарно льнула грифом к ее пальцам и вздыхала струнами.

— Странно, — сказала вдруг девушка. Почему Камертон не на месте? Неужели я забыла убрать его в чехол? Он ведь может запылиться! Ой, как нехорошо забывать о любимых вещах!

— Но ведь о нас ты забыла, — сказали с упреком Щипцы для завивки.

— А о нас и не вспомнишь! — воскликнули Губная помада, Пудра, Карандаш для бровей. Флакончики, Бутылочки.

«Уж не мыши ли это?» — встревожилась девушка, услышав, как на подзеркальнике шевельнулось, прошелестело, звякнуло.

Девушка осторожно положила меня в футляр и плотно закрыла крышкой. Камертошу она тоже положила в чехол. Затем поправила перед зеркалом освещенные луной волнистые волосы и легла спать.

Наступила тишина. Только было слышно ее ровное дыхание, да на подзеркальнике шевелились, перешептывались завистливые вещи.

А может, это дышал луч майской луны, упавший на подзеркальник?

А может, это шелестел занавеской шалун-ветерок?

2. В чулане

За окошком чулана стыла зима. Дед Мороз обходя ночью город, подышал на окошко, и оно покрылось бахромчатым инеем.

Я лежала на широком подоконнике узкого окна рядом с Камертошей и дрожала от холода. Мой футляр поседел от пыли. В углу чулана в лунных сумерках вырисовывалась куча разного хлама: дырявые ботинки, калоши, ботики, облезлый «мишка», однорукая, одноглазая кукла, тряпки. Рядом с подоконником стояло старинное, на трех ногах, Кресло. На нем лежал выщербленный бронзовый Подсвечник, а на стене висело старое Чучело сокола.

Холодно. Кругом паутина и пыль. Пахнет мышами и гнилью.

— Эх, — проскрипело Старинное Кресло, — бывало — стоишь ты в атласном чехле. Развалившись, хозяин покуривает трубочку и поглаживает твои подлокотники.

— Эх, — вздохнул щербатый Подсвечник, — бывало — стоишь ты посередине праздничного стола, а в тебе три восковые свечи оплывают янтарным воском…

— И что вы все стонете? — возмущенно сказало Чучело сокола. — Изо дня в день одно и то же, об одном и том же… Слушать… противно! Тебя, Подсвечник, электричество заменило. Тебя, неуклюжее Кресло, вязаные венские стулья. Из меня от старости все перо вылезло — самому на себя смотреть противно. Со своё мы пожили и своё отжили. Осталось одно — на свалку. Если кого и следует пожалеть — так это Скрипку. Ох, как с ней неблагодарно поступили! Расскажи им свою историю, Скрипка.

Я замерзла. На мне лежал толстый слой пыли. Вспоминать о былом было больно, и я притворилась спящей.

Часа два все молчали.

— Эх, послушали бы вы, — вздохнуло вдруг Чучело сокола, — как на ней играл мой первый хозяин! Как она пела!.. Я был новым красивым чучелом, а она уже тогда славилась, как самая певучая Скрипка в городе. По вечерам у нас всегда собиралось много народу: художники, артисты, писатели. Хозяин играл, и все в один голос хвалили Скрипку. Он часто давал концерты, и Скрипка возвращалась домой страшно усталая, но всегда готовая играть без конца. Ведь играть — для нее всегда значило жить. И когда я слушал ее, мне всегда хотелось ожить и вновь стать соколом. Вновь стать вольным! Вздыматься в небо! Дышать солнцем! Купаться в нем!..

Потом случилась какая-то война. Хозяин уехал на фронт, и однажды его мать получила письмо. Долго плакала. Поседела. И мы поняли — хозяин уж больше к нам не вернется…

А потом я попал в комиссионный магазин, а оттуда в этот дом. Дожил до старости — и очутился… в чулане. И вдруг, в этом царстве хлама и воспоминаний о прошлом, я встречаю ее Скрипку! Лучшую Скрипку города! Как и за что она сюда попала — не знаю, но они оба с братом Камертоном убиты горем.

Чучело сокола смолкло. Устав от рассказа, задремало. Но его глаза блестели: они же стеклянные и никогда не закрываются.

Все дремали. В заиндевевшее окно пробивался тусклый рассвет. Из кучи хлама, что был свален в углу, выбежала мышь, вспрыгнула на подоконник и принялась грызть мой футляр.

— Это уж слишком! — вырвалось у меня и самая толстая моя струна со стоном оборвалась.

Испуганная мышь юркнула под Кресло.

В сумерках чулана надрывно звенела лопнувшая струна.

Я плакала.

3. Здравствуй, новая жизнь!

Жаркое солнце июля ухитрилось к полудик пробиться сквозь немытое стекло чулана и одним зайчиком легло на угол двери, а вторым на чехол Камертоши, от которого остались одни лоскутья.

За дверью чулана послышался голос девушки:

— Пройдите сюда, дедушка. У нас здесь всякая рухлядь.

«Уж не за мной ли? — подумала я, и мои струны задрожали от радости. — Неужели вспомнила? Неужели возьмет и будет на мне играть?».

Заныли ржавые петли двери. Солнечный зайчик скользнул по ярко накрашенным бровям девушки, коснулся ее матовых от пудры щек, запутался в завитушках волос. Следом за девушкой в чулан боком протиснулся рыжебородый дед с холщовым мешком.

— А батюшки! Да здесь у тебя, милая, целый клад! Из этого выйдет замечательная глянцевая бумага, — сказал он, по-хозяйски тыча носком сапога в кучу тряпья. — Это пойдет на автомобильные шины. — Он отшвырнул к двери рваные калоши и ботики. — Подсвечник переплавим на детали к машинам… А это, видно, на свалку…

«Бедное Чучело вольного сокола! Оно-то давно знало свою участь. А что же будет со мной?» — думала я с тревогой.

Снизу, на высоту третьего этажа, к нам долетел сигнал грузовой машины.

— Я открою окно, — сказал дед. — Начну все выносить — от пыли задохнешься… Здесь ящик какой-то, — сказал он, беря меня на руки.

— A-а, это старая скрипка, — протянула девушка и взяла меня у старика.

Дед распахнул окно и охнул:

— Ох, беда! Я тут за окно какую-то железку смахнул.

— Пустяки, — сказала девушка. — Это Камертон: он мне не нужен.

Мне стало больно. Как — не нужен? А как же моя настройка? Девушка взяла тряпку и, морща румяные губы, смахнула пыль и раскрыла футляр.

— Скрипка! Моя Скрипка! Сколько радости ты дала мне в свое время! Милое время… почти детство!.. Я тогда забывала, что значит день и ночь: я играла, играла и так была счастлива! Ах, если бы я была чуточку посвободнее!..

Пальцы девушки коснулись моих струн. И от этого ее прикосновения мне стало так гадко, что — не знаю, как это получилось, — но мои три оставшиеся струны вдруг разом лопнули и обвились вокруг ее пальцев. Девушка вскрикнула и швырнула меня на кучу хлама. Держа во рту оцарапанный палец, она направилась к двери и столкнулась с загорелым мужчиной в рубашке с открытым воротом.

— Ах, ты вот где, а я весь дом обошел!

— Павел Андреевич! — воскликнула девушка. — Ах, мамы нет дома! Пойдемте в комнату.

Бородатый дед взял меня с кучи хлама, повертел со всех сторон и сказал:

— Хозяйка, а эту финтифлюшку куда же?

— Куда хотите, — не поворачивая головы, бросила девушка. — Пойдемте, Павел Андреевич, я хоть вас чаем угощу.

Я сжалась. Неужели на свалку? Вместе с тряпьем и отбросами? Но загорелый мужчина вдруг глянул на деда и протянул руку.

— Это что у вас? Скрипка? А ну-ка, дайте я посмотрю.

Он взял меня и постучал ногтем по декам. Деки певуче отозвались на стук.

— Это же прекраснейшая Скрипка! — воскликнул он удивленно. — Она вся поет!

— Пела, — угрюмо отозвалась девушка. — На ней вон и струн не осталось.

— Но поют ведь не струны… А что — разве у тебя другая скрипка? А ну, идем, покажи…

Девушка потупилась и пробормотала:

— Я уже год, как не играю… Времени нет. — И наклонила голову ниже.

Я ждала, что будет дальше.

— Это для любимого-то дела? Ну-ну. Послушай, подари эту Скрипку Наташе?

Девушка пожала плечами, тряхнула кудряшками.

— Все равно выбрасывать.

Эх, будь у меня руки, обняла бы я этого загорелого человека с открытой грудью и расцеловала бы его крепко, крепко, как дочь.

4. Приключения брата Камертоши

Я впервые в жизни ехала на автомашине. И скажу вам по правде, это и хорошо, и плохо. Плохо потому, что уж очень жарко в кабине, пахнет бензином, от шума мотора глохнешь, на ухабах тебя подбрасывает и после долгой дороги ноет каждая планка и хочется спать. А хорошо потому, что мимо проносятся картины, картины, картины: поля, перелески, деревни, детишки и — глазом не окинешь — хлеба, хлеба… И приятно, приятно пахнет молоком и пшеничным хлебом.

Может, это только мне было так в диковинку? Может, потому, что я городской житель и отродясь степи не видела? А как она хороша, эта широкая, широкая степь. Я когда-нибудь про нее спою вам песню. Свою песню.

А в то время мне еще и потому было хорошо, что лежала я на коленях у славного человека, и руки его, по-отцовски мягкие, поддерживали меня, чтобы я не упала. Только вот братишку было жалко. Так жалко, что будь у меня струны и проведи по ним смычком — я бы вконец разрыдалась. Где он теперь? думала я. Ах, бедный, бедный мой братик!

А между шофером и Павлом Андреевичем шел разговор.

— У вещей тоже своя гордость и свое самолюбие есть, — говорил шофер. — Попробуй-ка я не протри на ночь мотор — на утро, убейся, не заведешь. Ух, такой самолюбивый! Да оно и действительно — вещь, она тоже заботу чувствует.

— Так-то оно так, — поддержал шофера Павел Андреевич. — Но кто знает. Вот везу я скрипку, и струн накупил, и канифоль, и смычок, вот только жаль, камертона достать не мог, — а вдруг у моей Наташки через месяц всякая охота отпадет к музыке. Дмитрий-то Иваныч ее хвалит.

— Ну, нет, твоя девчонка крепкая… Иду я как-то раз… Хм, а тебе не кажется, Павел Андреич, что-то у нас керосином попахивает?

Павел Андреевич принюхался.

— А ведь и в самом деле. Прямо-таки воняет. И гром какой-то в кузове слышится.

Шофер остановил машину, вылез в кузов и тут же сверху в Окно свесилась его чубатая голова.

— Вот беда, ведра два керосина расплескалось. А вот это рогулькой в отверстии бочки торчало. — И он подал Павлу Андреевичу какой-то продолговатый предмет, весь в керосине.

Я пригляделась получше и обмерла: Камертоша! Братишка! И Павел Андреевич обрадовался:

— Вот ценная находка!

Через минуту мы поехали. Протирая ветошью забрызганного керосином братишку, Павел Андреевич говорил:

— Удивительно, как мог Камертон в кузов машины попасть?

— Удивительно другое, — сокрушенно качал головой шофер. — Как могла пробка у бочки отвинтиться? Я же ее собственными руками завинчивал.

Камертоша подмигивал мне и усмехался: он кое-что знал, но до поры до времени помалкивал. И лишь когда мы, наконец, остались одни на новом месте, он мне рассказал следующее.

Камертоша упал за окно. Ударившись о ветку тополя, он отскочил от нее и угодил прямо в кузов грузовика, прямо на железную бочку с керосином. З-звяк! Дзень! И соскользнул на пол кузова.

— Эй, кто здесь дерется? — громыхнула басом Бочка.

Ни жив ни мертв Камертоша затаился. Накатится такая махина — раздавит!

Но Бочка — сварливая, крикливая, когда пустая; ласковая, тихая, когда полная, — сказала:

— Эй ты, рогулька, тебя как зовут?

Камертоша, который и впрямь был похож на рогульку, из каких мальчишки рогатки делают, робко ответил:

— Меня? Камертон.

— Камертон? Камертошка, то есть. Впервые слышу такое имя. А что ты умеешь делать, Камертошка?

— Давать ноту Скрипке. Послушай! — и Камертоша, подпрыгнув, ударился о пол кузова — ля-аа!

— Писк! — фыркнула Бочка. — Вот если я звякну — на другом конце деревни слышно. А кто такая Скрипка?

— Сестра моя.

— Такая же рогатая?

— Нет, она у меня красавица: гнутый гриф, в деках вырезы, вся под лаком…

— А где же она?

При воспоминании обо мне Камертошу охватила тоска. Мелко позванивая, он забился о пол.

— Она… она там, наверху осталась… Скрипочка! Сестрица моя! — и Камертоша забился сильнее.

— Хватит скулить, — перебила его Бочка. — Расскажи все толком.

Камертоша рассказал, как раньше мы жили. Как попали в этот дом, как девушка вначале тоже цены нам не знала.

— Сестра терпела. Знаешь, нудно, когда на тебе учатся: пиликают и пиликают с утра до ночи. Но сестра терпела. Она даже радовалась. Ведь звезды с неба сразу никто не хватает. Мастерство скрипача приходит со временем. И она терпела. «Скоро, скоро, — говорила она, — я запою во весь голос! — Только у бездарного скрипача струны поют. У таланта поет скрипка! Каждая ее планка! Душа скрипача поет в скрипке. А у этой девушки есть талант. И она далеко пойдет! Скоро, скоро я запою во весь голос!..»

Но Скрипке так и не пришлось запеть во весь голос. У девушки уже неплохо получалось. Ее хвалили. И вдруг — наступила весна, и меньше, меньше она стала играть. Все больше то в парк уходила, то перед зеркалом часами просиживала…

И наступил день — пальцы ее перестали слушаться. Попадают под струны, берут не те ноты. Какими она только словами не ругала Скрипку, словно та во всем виновата. Ведь ленивому больнее всего признаться в своей лени… потом — темный чулан, пыль, ржавчина, мыши… А сейчас… что с ней будет сейчас… Эх, как из-за некоторых людей иногда вещи страдают…

— Да, — вздохнула Бочка. — Я вот тоже — когда меня сделали, на все была годна: и масло, и мед, и ключевую воду перевозить. А меня под керосин, под бензин! Вот и нюхай его, проклятого, всю жизнь. Да, с нами не считаются.

В это время машину стали заводить, и Камертоша с Бочкой притихли. Мотор торопливо чихнул, кашлянул, машина дрогнула и покатила по городу. Камертошу на ухабах подбрасывало и, заикаясь от толчков, он спросил:

— А ка-как тебя зовут? Динь-динь!

— Чудак, Камертошка, образованный, а не знаешь. Я всему миру известна, Я — Бочка! Да! Обо мне, брат, басню сочинили. Во как!

— А чем ты прославилась, Бочка? Динь-донь!

— Гоп-гоп! Своей музыкой! Когда меня пустую везут по деревне, особенно на дрогах — все собаки выскакивают из-под ворот и лаем приветствуют. Больно уж нравится им моя музыка. А чем ты теперь думаешь заниматься, Камертошка?

— Эх, Бочка, даже не знаю, что и придумать. Динь-донь!

— Ги-гоп! Эх ты, ученый! А знаешь ты, куда мы едем? В деревню! Там, брат, пустозвонов и лодырей не любят. Это дело собакам отдали. Раз нет при тебе твоей Скрипки, то придется тебе профессию менять, Камертошка.

— Но я же, кроме как ноту давать, ничего не умею.

— Да, тяжелый случай. Подумать надо.

Бочка задумалась. Город остался позади. Камертоша на ухабах все подскакивал:

— Динь-дринь! Ну, скоро ты, Бочка?

— Гуп-гуп! Придумала! — и Бочка подскочила от радости. — Ты железный и я железная. А раз мы оба железные, то вроде бы родственники. Залезай в меня. И как керосин сольют и повезут меня пустую деревней — такой концерт закатим! Не только нашенских — из соседних деревень всех собак с ума посведем. Согласен?

— Еще бы! Все лучше, чем ничего. Но как мне в тебя забраться, Бочка?

— Подумать надо.

И Бочка опять задумалась. Проехали половину дороги. Камертоше невтерпеж.

— Ну, скоро ты. Тень-звень!

— Ги-гуп, гоп-гап! Придумала! Я отвинчу пробку, а ты подпрыгни и ныряй в керосин.

Бочка отвинтила пробку, керосин стал выплескиваться, Камертоша — подпрыгивать. Но, как он ни старался, до отверстия допрыгнуть никак не мог.

И вдруг машина остановилась. Из последних сил Камертоша подпрыгнул вверх… и зацепился в отверстии Бочки развилкой. А над бортом кузова уже показалась чубатая голова и изумленно таращила на него глаза.

Но что ни случается, то все, говорят, к лучшему.

5. Песня Скрипки

Остаток лета, осень и зиму Наташа, дочь Павла Андреевича, ходила на дачу к высокому старику с седыми строгими бровями и мягким сердцем — учителю музыки Дмитрию Ивановичу.

Наташа была счастлива. Я также была счастлива. Я тонко чувствовала любовь девочки и отвечала ей такой же любовью. Я терпеливо сносила неумелые движения смычка, неловкие прикосновения маленьких пальчиков.

Я верила и ждала. Ждала, когда пальчики станут ловкими, быстрыми, умными, когда они заставят меня запеть полным, почти человеческим голосом.

— Скоро, скоро я запою свои песни, — говорила я Камертоше.

Прошло еще одно лето, осень, зима.

Однажды в теплый майский вечер, стоя на высоком крыльце, как на эстраде, под устремленными на нее восхищенными глазенками своих сверстников и сверстниц, Наташа играла.

Сначала я пела о мыслях и чувствах больших людей, великих композиторов. О мыслях и чувствах, зовущих к доброму, светлому, хорошему.

И вдруг Наташа почувствовала, что я запела совсем не то, что она хотела играть. Почувствовал это и седой учитель с добрым сердцем. Он сдвинул строгие брови, насторожился.

И все насторожились.

Наташа хотела поправиться, но я настойчиво пела свое. И тогда, водя лишь по струнам смычком, Наташа позволила мне петь, что я хотела. И прислушалась к моей песне.

И все прислушались.

А я в полный голос пела им о своей жизни. Пела откровенно и просто.

И все дети поняли мою песню.

На мне играли весь вечер. Я устала, но была очень довольна. Во мне еще пела каждая планка. И, вспомнив какой-нибудь аккорд, струны неожиданно вздрагивали и тонко звенели.

Жизнь была хороша! Жить было радостно! Я наслаждалась звуками, которые рождал смычок. Пусть держали его еще неумелые пальцы, пусть я спела еще только одну свою песню. Пусть! Но придет время — и я спою другие, еще никем не слышанные песни. В планках моих ведь много разных песен.

…Я лежала на тумбочке, отражаясь в старинном трюмо.

Ржинка

Неподалеку от нашей деревни, в том месте, где у Гореловского леса ржаное поле с двух сторон обтекает телефонный столб за номером двадцать три сорок, — росла Ржинка.

Ее звали так вовсе не потому, что она родилась от ржаного зернышка, а потому, что сестры ее очень любили и называли всякими нежными именами.

Ей казалось, что только для нее гудели провода на столбе и только для нее щебетала ласточка Белогрудка свою простенькую песенку:

Виб-верб! Войде-церрр!

Я летаю высоко,

Я летаю далеко,

Я купаюсь в море хлеба,

Разговариваю с небом.

И песенка эта нравилась Ржинке даже больше, чем соловьиная трель, что доносилась ранней весной из лесу.

Когда наступила пора цвести, Ржинке, чей колосок был длиннее сестриных, вдруг захотелось стать высокой, высокой, как столб, и она сказала:

— Столб, смогу я вырасти такой же высокой, как ты?

Столбу стало смешно, его фарфоровые стаканчики звякнули, и он посмотрел на Ржинку с высоты своего восьмиметрового роста.

— Постарайся, может быть, вырастешь.

— Уж я постараюсь, — заверила его Ржинка. — Как дотянусь я до твоих проводов, да как обсыплюсь вся золотистой пыльцой!.. Ах, у меня уже сейчас от счастья дух захватывает!

И Ржинка потянулась вверх. Она потянулась так стремительно, что уже через неделю обогнала сестер на полтора колоска. Потому она стала смотреть на них сверху вниз и однажды сказала:

— Какие вы низкорослые… И уже сгорбились, колоски к земле наклонили. А мой — видите — в небо смотрит…

Сестры промолчали. И только та, что была самой низкой оттого, что ее обвивал вьюнок, сказала:

— Ты не особенно тянись, Ржинка. Когда колос нальется, трудно будет держать его.

— А я и не думаю, наливаться, — шевельнула листочками Ржинка. — Разве затем я родилась, чтобы отдать людям зерно и умереть соломой?!

Но сестры сказали, что весь смысл жизни — в зерне. Придут морозы и погубят все, а они будут лежать на элеваторе и продолжать жить в зернах. Жить, чтобы со временем дать жизнь другим.

Но Ржинку это вовсе не привлекало. И потому ото всех разговоров она отмахивалась длинными узкими листочками и продолжала тянуться вверх.

И вот однажды подул колючий ветер и вся юго-восточная сторона неба покрылась желтоватой марью. Это из пустыни Кара-Кум на наши поля шел Суховей.

Ржинке сразу же стало душно. Но ей казалось, что во всем виновато солнце. И в полдень, нацеливаясь в него щетинками своего колоска, она жаловалась:

— У, какое ты рыжее! Обижаешь нас, сушишь. Ты же можешь напиться из ручейка и из речки… Спрячься за облачко, отдохни немножко.

А Суховей все дул, и безоблачное синело небо, и полуденное плавилось в нем солнце… К трем часам дня Ржинка вся разомлела, ей страшно хотелось пить, и она сказала:

— Столбик, я еще не стала такой высокой, как ты. Посмотри, пожалуйста, не видно ли тучи?

Но тучи не было видно, и на небе огненным шаром пылало солнце.

Перед закатом к Ржинке в гости прилетела Белогрудка. Она опустилась на телефонный провод и приготовилась пропеть свою любимую песенку, но вместо звонкого голоса послышался хрип. Она удивленно моргнула и прощебетала:

— Здорово, подружка. О, как ты выросла! А я для тебя песенку сочинила, да вот беда. — голоса нет. Но почему ты такая унылая?

— Не могу, Ласточка, — чуть слышно прошелестела Ржинка. — Задыхаюсь. Только в самых глубоких моих корешках осталось воды глотка на три. Белогрудка, слетай за горизонт, нет ли там тучки.

— Я и так знаю, — уверенно щебетнула Белогрудка. — Сегодня ночью жди дождика.

— Правда! А откуда ты знаешь?

Ласточка раскрыла клюв.

— Слышишь, — хрипит. Перед дождем у меня всегда пропадает голос. Пей, Ржинка, свои три глотка. Дождь будет. Это говорю тебе я — Ласточка!

Но сестры зашумели:

— Ржинка, не пей последнюю воду — погибнешь. Перед дождем лес точно замирает, а сейчас взгляни — кобчики вьются.

Но Ржинка посмотрела на них сверху вниз, достала из корешков влагу и выпила. Ведь Ласточке лучше знать!

Наступил вечер и стало темно. Но небо оставалось безоблачным, звезды мерцали тускло, а ночь не несла ни росы, ни прохлады. Все также сухой и жаркий дул Суховей, все также трескалась земля и кружились столбы серой пыли.

А утром проснулась Ласточка, раскрыла клюв и воскликнула:

— О, голос! — И всплеснула крылышками.

Она вдруг вспомнила, что вчера, гоняясь за мошками, она, разгоряченная, напилась из родничка и, вероятно, потому у нее пропал голос.

Очень встревоженная она полетела к Ржинке.

— Ржинка, ты еще не выпила свою воду? Не пей, пожалуйста, дождя не будет. Как — выпила? Ну и хорошо… Не очень-то беспокойся. Я сейчас приведу тучу.

Ласточка улетела, а «Обвитая вьюнком» сказала:

— Так мы и знали — обманет. И сейчас — полетает где-нибудь за бугром, вернется и скажет, что не нашла.

Ржинка молчала. А пить! Так ей хотелось пить!

И вдруг она встрепенулась, захлопала листочками и закивала колоском. С юго-запада стремительно приближалась Белогрудка. Она опустилась на провод и сказала:

— Ржинка, туча идет!

И правда — через час вся юго-западная сторона неба захмурилась, и, медленно наплывая на солнце, огромная туча задышала прохладой. Она развернулась над полем, готовясь пролиться дождем. Стало тихо, тихо и лишь, касаясь колосьев крыльями, носилась Ласточка и громко кричала:

— У ней много воды! Она напоит всех! Это я ее привела, я — Ласточка!

Но тут затаившийся за лесом Суховей вдруг поддел снизу тучу серыми столбами пыли, поднял ее и, как пушинку, отбросил за деревню.

Туча метала в него молнии, пугала громами, и сама Ласточка залетала ему навстречу и пыталась остановить крыльями. Но Суховей, разъяряясь все больше, словно огненное чудовище, дышал жаркой пастью и гнал, и гнал их обеих все дальше и дальше от поля.

Вскоре Ржинка, хотя и поднималась на самые кончики пальцев своей единственной ножки, видела от тучи на кромке неба один только краешек. Она упала духом, вся обмякла, и ее гордый колосок совсем поник.

Всю ночь на западе полыхали зарницы, и глухо рокотал гром. А Ржинка все шарила и шарила в земле уставшими корешками — не затерялась ли где хоть капелька влаги. И перед утром «Обвитая вьюнком» сказала сестрам:

— Сестры, у нас еще есть немного воды. Давайте отдадим ее Ржинке — она почти совсем высохла.

Ржинке так хотелось пить, что она сразу же выпила все, что ей дали. Это освежило ее, но ненадолго.

В полдень Белогрудка принесла радостную весть. На помощь к туче спешит из-за моря сестра ее, тоже туча. Вся синяя! А молний в ней — так клубком и свиваются. Вдвоем уж они наверняка Суховей одолеют.

Целый день боролась туча, целый день метала она в Суховей громы и молнии. И когда подоспела сестра — Суховей трусливо убрался в пустыню Кара-Кум, оставляя за собой по дороге хвосты серой пыли. И тогда две тучи слились вместе и под вечер приплыли на поле. А впереди летела Ласточка и кричала:

— Ты еще ждешь, Ржинка? Жди! Плывем!

Но Ржинка уже не ждала. Восково-желтая, она лежала на плечах сестер, а «Обвитая вьюнком» поддерживала ее длинный пустой колос.

Полил дождь, обильный и теплый, и растрескавшаяся земля задышала полной грудью.

А на другой день, когда взошло солнце, оно увидело, как из края в край катит свои широкие волны за ночь помолодевшее ржаное поле.

Видело оно также на телефонном столбе за номером двадцать три сорок беззаботно щебетавшую свою новую песенку ласточку Белогрудку.

Но оно искало и не могло найти Ржинку.

Прибитая к земле ливнем, она лежала у ножки «Обвитой вьюнком». На ней искрились капли дождя, а в ее колоске, напрасно надеясь в нем что-то найти, старательно шарил муравей.

Придорожный вяз

Уже много лет старый Вяз жил в лесу и думал прожить еще больше, потому что корни его были здоровые, а ствол строен и звонок, и без единого дуплышка.

Был Вяз довольно высок и через вершины деревьев видел дорогу. Смотрел он на нее и думал: «Вон люди — ходят везде, видят все. Птицы каждую осень уносят с собой лето в жаркие страны и каждую весну обратно несут его. Даже звери — и те бегают, где им захочется. А вот я? Ну что я за свою жизнь видел хорошего? Стою и стою на одном месте».

И когда у него в то лето созрели семена, сказал он:

— Дети мои, сейчас вы будто бы птицы: у вас тоже есть крылышки. И пока вы не пустили корни — выбирайте себе место получше. Летите же, дети, и выбирайте.

И дети полетели по ветру, словно бурые хлопья, и, летя, перекликались.

Одни говорили:

— Мы останемся здесь, в лесу, среди знакомых песен и запахов!

Другие кричали:

— Мы будем жить на полянке среди золотых одуванчиков.

Кое-кто направился в поле, где много простора и солнца.

А последнее — всего одно Семечко — молча летело к дороге, на которую всю жизнь смотрел старый Вяз, и думало:

— Какие братья все глупые! В лесу надо драться из-за каждой капли воды, из-за каждого лучика солнца. На полянке — тоска: кругом лес да лес. В поле и того хуже: один и один. Вот я себе выберу место!..

И Вязовое семечко летело вдоль дороги все дальше и дальше от леса и смотрело, где бы остановиться. День был субботний. По дороге к городу то и дело мчались машины, тарахтели телеги с молоком и редиской и шли, шли пешеходы.

И Вязовое семечко думало:

«Ах, какое хорошее место! Здесь мне будет так интересно и так просторно!»

И оно опустилось рядом с придорожной канавой.

Зимой оно, как и все его братья, дремало под снегом, а весной стало Вязком. Таким маленьким, что его даже зайчик не видел, которому случилось пробежать мимо.

Братья его также стали Вязками. Но на полянке их летом вместе с травой скосили, в поле их запахали осенью, и остались в живых только придорожный Вязок да его лесные братья.

В первое же лето придорожный Вязок чуть не задохнулся от пыли и все-таки думал, что выбрал место хорошее. Шумное. Людное. Год думал, два, а на шестой из его верхушки кнутовище сделали.

И превратился Вязок в калеку. А мимо все также бежали машины, гремели телеги. И поднимали пыль, пыль… такую, что смотрел Вязок на небо и думал:

— Ах, кабы облачко! Ах, кабы дождичек!

А вскоре и роптать начал:

«Да, плохо быть деревом, ни ног у тебя, ни крыльев. Ни от зноя не убежишь, ни от пыли не спрячешься. А еще хуже быть одиноким».

Но когда однажды Сорока принесла ему привет от лесных братьев, он гордо расправил серые листья, сказал:

— Скажи им, что живет их брат всем довольный: ни из-за воды ни с кем не дерется, ни из-за солнца ни с кем не ссорится. И насмотрелся он всяких чудес, что долго будет теперь детишкам рассказывать.

Но не пришлось Вязку детишек дождаться. Как пошли на него напасть за напастью валиться — откуда только брались, словно сидели за поворотом дороги и поджидали, пока он подрастет.

Летом — козы глодали, проезжие ветки на хворостины обламывали. Зимой тоже не лучше. Маленький был — закидает его зима снегом — тепло, покойно. Подрос — никакие снежные шубы не помогают: треплют поземки, гнут бураны, нижет мороз. Со временем ствол вкривь и вкось изогнулся.

И однажды зимой, когда его резкая хлестала пурга, и ему было очень холодно, он увидел на дороге обоз.

На дровнях, связанных по двое, везли толстые сосны, а сверху на соснах Вязок рассмотрел с пяток своих братьев — длинных, прямых и без единого сучочка. И, обрадованный, он подумал:

«Ну зачем они росли? Построят из сосен дом, братья на слеги пойдут, — а что хорошего?.. А мне еще жить и жить…»

А Вязы смотрели на скрипучее, скрюченное дерево у дороги и не догадывались, что это их брат. Смотрели они и тоже думали:

«Рос, рос, а вырос — и даже на топорище не годен, глаза только людям мозолит…»

Вязы думали, обоз скрипел, а по дороге мела поземка и трепала, трепала уродливое придорожное дерево.

Липочка

В воздухе стоял румяный апрель, река Черемшан под горой Караваем синела, а Липочка, что росла на ее склоне, вся улыбалась, потому что весь лес по горе еще не зацвел, а Вязок, что рос как раз напротив нее через просеку, был разубран в красноватые кисти-цветы с белыми ресничками.

Он цвел впервые. И это было так неожиданно, что Липочка совсем позабыла, какой у него уродливый ствол, и какой он сам весь шершавый. Она ласково сказала:

— Весеннее небо всегда голубее и выше осеннего, правда, Вязок?

Липочка никогда не говорила с Вязком, и потому он растерялся и не знал, что ответить. А она, стройная, с гладкими гибкими ветками, слегка склонялась над неширокой просекой и нежно смотрела на него чуть приоткрывшимися листочками.

В полдень к Вязку прилетели золотистые пчелы и, кружась, стали напевать ему песни о цветущих садах и о солнце. И Липочке вдруг захотелось стать с ним рядом, чтобы и над ней кружились пчелы, чтобы и ей они слагали свои чудные песни. Она еще больше склонилась над просекой, но ее ствол и ствол ее мамы срослись внизу вместе, и мама строго тряхнула вершиной:

— Если тебе хочется к кому-нибудь склониться, склонись тогда к Клену. Он такой узорный, высокий. А это же горбун!

Ствол Вязка и вправду был крив оттого, что в детстве, когда просека была проезжей, его задело тележной осью и чуть не сломало.

И все-таки Липочка, глядя на него, думала, что она никогда еще в жизни не видела такой лучистой весны с янтарными чистыми зорями, голубыми и ясными далями, с хрустальным бодрящим воздухом и гремучей рекой.

С Вязком она больше не разговаривала: не разрешала мама. Но с этого дня каждый зубчатый лист Вязка и каждый, похожий на сердечко, листок Липочки поворачивались не следом за солнцем, а застывали на месте и с утра до ночи смотрели друг на друга.

А кругом все давно зеленело. Отцвели фиалки, облетел нежно-розовый цвет с дикой вишни, закачали пахучими колокольчиками ландыши, и как-то утром семена Вязка, точно медные монетки, выстлали землю у ствола Липочки. На бурых крылышках разлетались они по горе Каравай и чуть слышными голосками рассказывали всем о красавице Липочке.

Лунными ночами, когда белая тишина заливала все вокруг, и Липочкина мама спала, Липочка вытягивала над просекой свои ветви, а Вязок — свои, и они, касаясь друг друга крайними листочками, шептали что-то ласковое, тихое, чего нельзя было расслышать за соловьиными трелями.

Однажды, когда ветерок принес из-за реки Черемшана запах цветущей ржи, Липочка сказала:

— Мама, я хочу быть счастливой. Нагнись над просекой, чтобы я сплела свои ветви с ветвями Вязка.

Липочкина мама задрожала, будто по ее корням ударили топором, и громко, чтобы все слышали, сказала:

— Пока я жива — не бывать этому! Слышишь — не бывать! Он же горбун!

И Липочка загрустила. Наступало время цвести — цвести первый раз в жизни, — и её это вовсе не радовало.

Вся южная сторона горы Каравай была в липах. И когда они зацвели, то издали казалось, что на темно-зеленом ковре вспыхнули тысячи тысяч желтоватых звездочек. И в каждой звездочке блестела капелька душистого нектара. Вся гора гудела пчелами, осами и шмелями, но цветы Липочки были сухи, и ее не посетила ни одна пчелка.

Липочка тосковала.

И однажды, в разгар лета, над горой разразилась буря. Была ночь, и жуткое небо, все в дымных тучах, то перепоясывалось молниями, то словно проваливалось в какую-то черную пропасть. Грохотал гром, ревели вихри, треща, валились на землю деревья… а дождя не, было.

Липочкина мама, потрясая ветвями, кричала, чтобы Липочка прижималась к ней, но Липочка слышала, как через просеку протяжно и жалобно застонал Вязок. Вспыхнула молния, и она увидела, как его пригнуло вниз и вершиной колотит о землю.

— Мама, мама! — закричала Липочка. — Поможем! — и Липочка потянулась к Вязку.

Но мать обхватила ее ветками и крепко держала.

Огненная молния вновь опоясала тучу. Небо треснуло — и перепуганной Липочке показалось, что Вязок уже лежит на земле и ветер треплет его вывернутые корни. Липочка рванулась к Вязку, послышался треск, Липочка охнула и повалилась через просеку.

И тут же грянул освежающий ливень.

На следующее утро гора Каравай стонала и охала. Наклоненные деревья, кряхтя, распрямлялись, поваленные оставались лежать на земле, из трещин, переломов, царапин текли тяжелые капли.

А Липочка была счастлива. Упругий Вязок вынес бурю, и теперь стоял, держа на своих сильных ветвях, упавшую на него Липочку. Она была так счастлива, что несколько ее запоздавших цветков раскрылись, и обильный нектар засверкал просвечивающими на солнце капельками. В это тяжелое утро цветы Липочки были единственными, которые благоухали и над которыми кружились пчелы.

Через неделю Липочка, которую соединял с землей всего один корешок, почувствовала вдруг сильную жажду. Листочки ее обвисли. Она задыхалась. Вязок волновался, деревья качали вершинами, а Липочке страшно хотелось пить.

В этом году Липочка первая почувствовала приближение осени. Гора еще зеленела, даже не краснели рябины и клены, а лимонно-желтые листья Липочки один за другим отрывались от веток и, тихо кружась, опускались на просеку.

Зимой, опушенная снегом, Липочка спала и ей снилось, что она поправилась, что стоит она рядом с Вязком, и над ними кружатся золотистые пчелы и поют свои чудесные песни.

Но отклубились метели, и пришла весна. Прозрачный воздух, зори и дали, и вид лазурного неба с плывущими по нему облаками, и запах от каждой фиалки и ландыша — все волновало Липочку. Но она чувствовала, что ей никогда не подняться. Из последних сил она прошептала:

— Мама, прощай. Не сердись на Вязок, он хороший. — И ее покрасневшие листочки задрожали.

Липочка умирала. Вязок крепко прижимал ее к себе ветками, что-то шептал, но Липочка уже ничего не слышала. Медленно опадая, летели на землю ее, похожие на сердечки, багровые листья.

Кружились пчелы. Светило солнце. И было жарко, жарко.

Что рассказал молодой месяц

О, как я злился, когда вошел в комнату!

Маленький безобразник! И как его угораздило погнуть совершенно новенькую Антенну моего радиоприемника! Она же сделана из алюминиевой трубки.

А все оттого, что носится, как угорелый, по крышам со своими турманами, гривунами, кружастыми, или, как их там… И вот что обидно — отказывается! Честным ведь пионерским клянется, голубятник вихрастый!

Ну, и злой же был я!

Попробуйте в мои годы, да еще без привычки, полазить по крыше четырехэтажного дома! Хоть я и взрослый, а страшно. Мостовая-то жесткая!.. Бездельник! Так расстроил, что даже читать не хотелось.

Сижу я в качалке перед окном и смотрю, как над крышей соседнего дома зажигаются звезды, а из-за трубы выглядывает рог месяца. Вы же знаете мою комнату. Она упирается своим единственным окном в глухую рыжую стену. Правда, не ахти какой простор, но солнце ухитряется заглядывать ко мне в полдень, и месяц ухитряется временами.

И вот сижу я, а молодой месяц — этакий рогастый мальчишка в первой четверти — выкатился из-за трубы и подмигнул мне.

— Здорово, приятель! — говорит.

— Здорово, — отвечаю, — если не шутишь.

Мы с ним старинные друзья и страшно скучаем друг без друга.

— А ведь напрасно ты, — говорит, — Ваську-голубятника выругал.

— Скажешь тоже — напрасно! Такой негодник! Мало Антенну согнул — коту Егорке лапу отшиб. Целый день на трех прыгает.

— И все же — напрасно. Не спорь: мне сверху виднее. Да ты не хмурься! За Ваську мне заступаться нет смысла. Но должна же быть справедливость или не должна? Кто же тогда Антенну погнул и Егорку зашиб, спрашиваешь? Так слушай же.

Вышел я вчера обычным дозором, заглянул в твое окошко — спишь ты. Погляжу-ка, думаю, на Кавказ, лучами ледники на Эльбрусе потрогаю. Больно уж я люблю, как они, словно драгоценные камни, начинают гореть. И вдруг слышу разговор. И чей, ты думаешь? Говорили твоя алюминиевая Антенна и античная Ваза-старуха. Та самая, что на правом углу дома. О нее ты ногой упирался, когда разгибал сегодня Антенну.

Говорила Ваза:

«А ты, оказывается, нежного воспитания, Антенна. Вторую неделю, как на крыше, а уже клянешь и солнце, что тебя жжет, и росу, что по утрам тебе холодно. А грянут морозы, да задуют бураны, да ветер начнет раскачивать!.. Нет уж, коли поставили тебя сюда радиоволны ловить, так уж терпи. Я тоже смолоду была куда какая неженка! А сейчас ко всему притерпелась. И так мне полюбилась моя крыша — ни на какую другую сменять не согласилась бы. Даже на высотном здании. Здесь мне каждая водосточная труба, каждый карниз, каждый уличный фонарь знакомы.

А сколько в нашем дворе на моих глазах детишек повыросло! Некоторые учеными, докторами, инженерами стали. А какими были… Эхе-хе!.. Глянешь вниз — все течет, все меняется, а ты стоишь себе и стоишь второй век, и, кажется, нет времени до тебя никакого дела. Одна вот эта улица сколько раз вид свой меняла. Когда-то с булыжной мостовой перестук окованных колес, цокот лошадиных подков доносился. Кареты, барыни, пролетки, жандармы… Куда ни посмотри — одни лошади… А потом трамваи побежали по улице. Визжат о рельсы колеса, брызжут из-под дуг синие искры. А потом об асфальт зашипели шины автобусов… А потом опять новость — толстобрюхие, как купцы, усатые, как тараканы, и, как черепахи, солидные, — заскользили троллейбусы.

Тишь теперь. Прелесть. Но когда они снимали трамвайную линию, и все заливали асфальтом, я думала, оглохну от шума. Зато теперь… теперь у меня покойная старость и хочется только — оо-а! — спать».

Ваза позевнула, и от нее отвалился кусочек цемента и прямо угодил Егорке по лапе. Он в это время стоял как раз под Вазой внизу и обсуждал новый способ ловли мышей с котом Варлаамом.

Когда кот, вякнув, нырнул в подворотню, античная Ваза сказала:

«Бедный Егорка! Второй раз ему ни за что, ни про что попадает!.. Понимаешь, Антенна, хоть не позевай. Как позевнешь — не от ручки, так от лаврового венка кусочек отвалится. Ох, старость, старость, песок уже сыплется… И болит-то у меня все, и ломота… Антенна, посмотри, пожалуйста, что там у меня сзади. Зудит, понимаешь, и зудит! С самой весны никакого покоя… Почеши немножко. У тебя же на конце такая хорошая щетка из проволоки!.. А то я просила голубя, скреб он, скреб, а как зудело, так и осталось. Что там такое?»

«Сверху не видно, а нагибаться мне трудно», — сказала Антенна.

«Эх, до чего вы, молодые, все ленивые», — проговорила Ваза.

Антенну это задело, и она, кряхтя, нагнулась. И я нагнулся, чтобы разглядеть получше, и свет от меня залил всю Вазу.

«О, да здесь у тебя деревце! — воскликнула Антенна. — Вырвать?» — и потянулась своими проволочками к Вазе.

«А какое деревце?» — спросила Ваза.

«Вроде такое, как вон там, во дворе».

«Вишенка? Ну?! Интересно, как она туда попала? A-а, помню, помню! Прошлым летом на мне воробей вишенку ел. И просила же: „Косточку не оставь!“ — Так и оставил, шалун! А ведь обещался… А удобно ей там?»

«Да как сказать. Маленькая она, совсем еще крошка в семь листиков…»

«Вишенка… — мечтательно проговорила Ваза. — Дочка! Вот хорошо! Вырастет, хоть порассказать будет кому, что я за сто-то лет насмотрелась отсюда. А когда совсем развалюсь — дочка останется. Будет каждую весну цвести и меня вспоминать. Ах, как хорошо, у всех есть дочки — и у меня теперь будет… Расти, вишенка, расти!»

Ваза мечтала, а Антенна кряхтела:

«Согнуться из-за тебя согнулась, а распрямиться не могу».

«А зачем распрямляться? — успокаивала ее Ваза. — Оставайся как есть. Какая разница, в каком положении волны ловить».

«А ведь и правда», — согласилась Антенна.

— А ты, чудак, голубятника ругаешь, — упрекнул меня месяц и спрятался за вторую трубу на соседней крыше.

Действительно — чудак!

Ваза из мрамора

Тихо вдруг стало в магазине «Хрусталь-фаянс»! Вазы, графины, бокалы, сервизы с золотыми ободками, в цветах, с гравировкой — все перестали разговаривать и уставились на нового покупателя. Довольно некрасивый, он был невысокого роста, с седыми висками и молодым восторженным взглядом. Он был художник, который хотел выбрать подарок.

Он шел вдоль полок и смотрел. И каждая вещь, на которую падал его взгляд, замирала и ждала, что ее сейчас снимут с полки, завернут в бумагу и отдадут покупателю. Они так хотели ему понравиться!

А он все ходил и смотрел. И вокруг раздавались нестройные голоса: там недовольно тенькнул бокал, там негодующе поднялась пробка графина и со звоном опустилась на место, там, чуть слышно, звякнуло, и хрустальный звук тонко задрожал в воздухе, — словно невидимые руки касались вещей.

Все волновались, и только она одна оставалась спокойной. Она знала, что ее не купят. Холодная, белая, ослепительно белая, с той приятной прозрачностью, которая напоминает кожу ребенка, эта Ваза из мрамора стояла в магазине для украшения.

На глазах у всех она стояла на возвышении уже много дней, и только этот седоватый человек пробудил в ней желание, чтобы ее купили. Каждый изгиб ее формы, каждая ее грань загорелись чудесным светом, и художник сказал:

— Мне нужна эта ваза.

Продавец ответил, что она не продается.

— Поймите, у меня исключительный случай, — убеждал художник. — Сегодня день рождения одной из прекраснейших женщин города. Двадцать пять лет, как я ее встретил впервые, и двадцать лет, как мы с ней не виделись. Я обошел все магазины, и эта ваза — самая изящная вещь, какую я встретил.

Художник просил, продавец не соглашался. Потом стали звонить, спрашивая у кого-то разрешение. Потом оказалось, что у художника не хватало денег, и он был вынужден взять аванс под еще не написанную картину — так дорого стоила Ваза. И все-таки к трем часам дня ее завернули в бумагу и под завистливые взгляды графинов с бокалами вынесли из магазина.

Радостный, почти счастливый, художник шел по улицам города, не замечая, что парки заволокло седой дымкой, что снег под ногами звенит, как стекло, что мороз так и лижет гладко выбритые щеки. Он и Ваза — оба, казалось, не чувствовали холода.

Он вспоминал, как однажды весенним днем двадцать пять лет назад вон у того памятника он встретил девушку. Ее черные глаза, свежие, как черешни в росе, стройное тело, движения, полные грации, самый беспечный во всем городе смех пробудили в нем восторг перед всем, что он видел. Именно в те дни ему страстно захотелось стать художником, чтобы передать людям на полотне то очарование мира, которое ему вдруг открылось.

Он шел и мечтал, как она обрадуется такому красивому подарку, который напомнит ей о их светлой певучей юности.

Мечтала и Ваза. Она представляла себя окруженной вещами, на которые не надоедает смотреть; видела обращенные на нее ласкающие взгляды; чувствовала, казалось, прикосновение к себе женских пальцев, теплых и нежных.

* * *

Вечером того же дня завернутую в розовую бумагу Вазу внесли в квартиру с роялем и множеством дешевых безделушек. За длинным столом сидели гости, в комнате было шумно и весело. Слышался развязный разговор, пронзительный смех и чоканье рюмок.

Ваза ждала: сейчас ее развернут и, залитую светом, начнут осторожно передавать из рук в руки. Смех оборвется, вспыхнут возгласы восхищения. Она знала, что будет именно так — ведь ее создал лучший уральский резчик по камню — и ждала.

— Надежда Александровна, — сказала женщина, которая держала завернутую Вазу. — Это для вас. Принес какой-то гражданин, велел передать и ушел.

Ваза почувствовала, как ее кому-то передали и кто-то грубым, почти мужским голосом сказал:

— Здесь что-то тяжелое. — И начал ее разворачивать. Ваза зажмурилась от хлынувшего на нее света, а вокруг ахнули.

— Яблоки!

Да, белая из мрамора Ваза была полна янтарных антоновок — самых лучших яблок, какие только мог достать в январе художник. На яблоках в голубом конверте лежало его письмо.

Надежда Александровна, высокая полная женщина в красном бархатном платье со шлейфом, потеснив в стороны ведерко с шампанским во льду и огромный торт с надписью «Дорогой имениннице 45 лет», поставила Вазу на стол.

— Угощайтесь, прошу.

К Вазе потянулись холеные в кольцах и без колец руки, а женщина в бархатном, разорвав конверт, воскликнула:

— О, какая прелесть! Эти яблоки мне прислал друг детства — художник. Я и не знала, что он опять в нашем городе. О, и стишки сочинил. Послушайте.

И женщина в бархатном вяло прочла:

Ты меня не вини, мой друг,

Что о многом не мог сказать.

Потому что на все вокруг

Я смотрел сквозь твои глаза.

И я видел, тоскуя душой,

Как мой образ ненужный гоня,

Отражался в них кто-то другой,

Хоть глядели они на меня.

— Браво, браво, — закричали все, кто жевал яблоки, а Ваза стояла и удивлялась, отчего на нее никто не смотрит, почему никто не восхищается ею.

Ваза видела, как женщина в бархатном протянула к ней руку и взяла яблоко, а хмурый с черными усами мужчина, сидящий справа, спросил:

— Вы давно с ним не виделись?

— О, лет двадцать. Он тогда за мной ухаживал и звал в деревню. Вообразил, что там, среди коров, бревенчатых изб и сугробов, из него получится великий художник. Чудак!

Женщина в бархатном пронзительно засмеялась. Засмеялись и остальные, хотя Ваза не видела в этом ничего смешного. А мужчина с усами уставился на Вазу и мрачно сказал:

— Да, если бы во мне тогда хватило мужества уехать вместе с ним от этой городской суеты, безделья и шума… — Он немного подумал и тихо добавил: — Вы знаете, он в прошлом году выставку делал своих картин. И каких картин! О нем столько шумели газеты!..

— Гм, неужели? — удивилась дама в бархатном платье, и ее искусно выведенные брови вздернулись. — Вот никогда не думала. Он мне из деревни присылал несколько писем, да все как-то ответить некогда было, а потом и адрес потеряла. Так вы говорите — газеты шумели?

— Да, отмечали исключительную оригинальность таланта и предсказывали большое будущее.

— Гм, смотри ты. Надо будет завтра обязательно заехать. Вы не знаете, где он живет?

— Вероятно, в гостинице. А лучше, спросите в Союзе художников.

Ваза смотрела на них и молчала. Яблоки в ней кончились и ее переставили на тумбочку. Какой-то подвыпивший шутник надел на нее чью-то всю в завитушках женскую шляпу. И все захохотали.

Вазе было душно, она задыхалась от винных паров, глохла от криков и гогота. Никому не нужная, всеми забытая, она вспоминала, какими глазами смотрел на нее художник тогда в магазине и потом, когда укладывал яблоки, и ей было стыдно за него среди этих орущих, захмелевших людей.

Ваза слышала, как с кем-то сделалось дурно, как кто-то, покачиваясь, подошел к тумбочке. Ваза видела, как к ней потянулась чья-то волосатая рука и ей стало противно. Она покачнулась, упала на пол и разбилась.

За столом кто-то выкрикнул:

— К счастью! — и все засмеялись.

А тот, кто стоял у тумбочки, пьяно пыхтя, вертел в руках мраморный осколок и, выпячивая нижнюю губу, с икотой говорил:

— А она… эк… кажется, была… кр-краси-вая…

Недопетая песня

Эту молодую гусыню звали Белошейка. У неё были красные лапки, сизые крылья и белая грудь — такая белая и такая изящная, словно ее вылепили из чистейшего фарфора.

А он был весь сизым и только над темным клювом белело пятно. И звали его Белолобым.

Стояла осень. Вместе со стаей диких гусей он летел на юг и остановился покормиться на просяном жнивье, недалеко за селом. А она тоже там кормилась и как раз собиралась уходить домой к своей хозяйке с белым лицом и злыми глазами.

Но в этот вечер Белошейка домой не вернулась.

Сначала они с Белолобым смотрели, как золотые вечерние лучи перебирают серебристые на жнивье паутинки, а потом стали рассказывать. Она ему рассказывала о своем детстве в деревне, среди кур и индюшек, а он ей — о пурпурных маках Новой Земли, о моржах и тюленях, и о юге, куда он летел.

И так до зари. А на заре сторожевые гуси подняли крик. Со стороны села с ружьем за плечами шел охотник. Стая быстро снялась и сделала круг.

— Летим! Летим! — кричал, удаляясь, Белолобый.

Белошейка долго бежала за стаей, пытаясь оторваться от земли. Крылья ее плохо слушались, она пролетела не больше ста метров — и заплакала.

А в синеватой дали таяли, таяли, скрываясь за лесом, серые точки…

Белошейка пришла домой и затосковала. Она все еще видела перед собой красивого сизого гуся с белым пятнышком на лбу и тающие в синеватой дали серые точки.

Она тосковала всю зиму. А когда пришла весна с полой водой и речным ледоходом, в сарай каждое утро стала приходить хозяйка, щупать кур и гусынь и ругать Белошейку.

— Вот наказанье! Опять без яйца! У людей гуси как гуси, а тут… У, так бы и прибила!

А Белошейке даже и рассказать о своем горе было некому. Куры мечтали зоб набить пополнее, а гуси — поплескаться в воде.

Скучно!

Выйдет ли в поле — на бывшее просяное жнивье — мокрые поля — все в грачах, журавлиные крики плывут на север…

Тоска!

Но однажды, когда малость подсохло, с неба раздался крик:

— Ка-га! Ку-гу! Белошейка!

Это был Белолобый. Он кружил над деревней и звал ее.

— Ку-гу! Я здесь! — воскликнула Белошейка, перелетела через забор, побежала к огородам.

Там, в прошлогоднем бурьяне, они долго стояли молча. Наконец, Белолобый прошептал:

— Белошейка, живу я в Турции, плаваю в лимане, другие гуси полощутся, кричат, веселятся, а я гляну на север — вечернее солнце, серебристые паутинки вспомню…

— А я? Вьюга, снег кругом, а ты так и стоишь перед глазами… Весна наступила, все яйца несут, а я… И вот опять улетишь, и я одна, а хозяйка все будет щупать, ругаться.

— Мы улетим вместе, — сказал Белолобый.

— Но я… я же не умею… — наклонила голову Белошейка, а на глаза — слезы, слезы…

Белолобый трогал ее шею, говорил:

— Глупенькая, о чем печалиться. Немножко умеешь, а многому научишься. А ну, попробуем!

Белошейка попробовала и с трудом поднялась в воздух. Когда она опустилась на межу и оглянулась, то плетни огородов были в каких-нибудь полутораста метрах, а у нее уже зашлось дыхание: ни вздохнуть, ни выдохнуть… И представился ей длинный путь на север, куда летел Белолобый, Нет, не выдержать!

Однако она летала до вечера. А вечером, оставив Белолобого ночевать под ракитовым кустом на лугу, она, разбитая и усталая, приплелась домой.

Дома ее ждала хозяйка. Она поймала Белошейку и стала бить:

«Несись! Несись! Несись!»

Так она обычно заставляла нестись кур, которые хотели стать наседками.

Но на Белошейку побои не подействовали. Она уже видела перед собой прохладные долины и пурпурные маки Новой Земли, слышала плеск моря и рев тюленей.

Каждое утро она уходила к Белолобому учиться летать. К вечеру у нее болели крылья, ныли все косточки, но Белошейка старалась, и у нее кое-что начинало выходить.

Но как медленно! Как страшно медленно!

Вскоре после этого хозяйка второй раз била Белошейку, и гусыня ушла от нее. Они с Белолобым поселились на Камышовом озере и решили, что на север они уже не полетят — слишком поздно, а полетят осенью на юг, вместе со стаей диких гусей.

Белошейка могла уже подолгу держаться в воздухе и верила, что придет день, и они улетят далеко, далеко, где вечное лето и теплая солнечная вода.

Незаметно подступил октябрь. Красным пожаром полыхали осиный золотыми слезами оплакивали ушедшее лето березы.

Белолобый и Белошейка ждали прилета стаи.

Однажды, когда над озером бродил легкий, окрашенный утренней зарей туман, Белошейке впервые в жизни захотелось спеть песню. Она подняла голову и запела.

Она пела о шелесте цветущих камышей, о ярком свете звезд осенними ночами, о свежих сумерках, о росах на заре…

Человеку эта песня показалась бы резкими криками, но для Белолобого она была нежной, нежной, как сама Белошейка.

Это была песня о радости жить, о счастье каждый день видеть солнце, дышать прозрачным воздухом, подниматься в лазурную высь…

Белошейка пела о нем, любимом, самоотверженном друге. С запрокинутой головой, покачиваясь, она вся тянулась кверху, и в ее песне было столько восторга, что казалось, она сейчас поднимется и сама улетит вслед за песней.

И вдруг песня оборвалась, а по гулкой воде прокатилось:

«Бу-бум!»

И еще раз:

«Бу-бум!»

Рядом с Белолобым вспененной полосой прочертила дробь.

Он бросился к Белошейке. Ее белая, изящная, словно вылепленная из чистейшего фарфора, грудь — в алых брызгах. Левое крыло бессильно обвисло, правое рывками полощет по воде, а из перебитого горла с хрипом вырывается недопетая песня…

Сквозь розоватый туман проглянуло грустное солнце.

От берега из засады вынырнула лодка с охотником.

С громким криком Белолобый поднялся с озера, а неподвижная Белошейка осталась лежать на воде.

Через неделю, худой, с пустыми потухшими глазами, Белолобый присоединился к стае и улетел на юг.

И с тех пор всякий раз, когда на север гнездиться или на юг зимовать летят стаи гусей, над Камышовым озером по ночам слышны крики «ка-га!» и шум крыльев.

Это Белолобый ищет и никак не может найти недопетую Белошейкой песню о счастье.

Content

Братья Бондаренко
ПЕСНЯ СКРИПКИ

Песня скрипки

1. Звон в ночи

2. В чулане

3. Здравствуй, новая жизнь!

4. Приключения брата Камертоши

5. Песня Скрипки

Ржинка

Придорожный вяз

Липочка

Что рассказал молодой месяц

Ваза из мрамора

Недопетая песня