Книга вторая. Пасынок империи (Записки Артура Вальдо-Бронте)

Часть первая

Императорский завтрак

* * *

Леонид Аркадьевич допил кофе и аккуратно поставил чашечку с красным фениксом.

Улыбнулся.

— Ленечка, налить еще? — спросила Ирина Николаевна.

Все-таки не могу привыкнуть к тому, что императора называют «Ленечка». Его предшественник Даниил Андреевич Данин был для меня всегда Даниилом Андреевичем. И маминым другом, и императором. И последний полностью затмил первого. Я не воспринимал его как отчима, даже, когда они с мамой поженились, и называл «государь». Хотя мама, кажется, говорила «Даня».

Хазаровский предпочитает «Леонид Аркадьевич», потому как не на службе. Между прочим, он мой опекун. До совершеннолетия. А оно на Кратосе в двадцать один. Еще три года таких завтраков.

Что-то у меня прибавилось родственников с тех пор, как я остался сиротой!

Есть еще Людмила Георгиевна и Андрей Кириллович, родители отчима, взявшие на себя роль бабушки и дедушки. И у них Далия и Винсент пяти и девяти лет соответственно, их император Даниил Андреевич усыновил во время эпидемии, которую сам не смог пережить. Мелюзга, в общем. Кем они мне приходятся? Братом и сестрой? Или дядей и тетей?

У меня есть и настоящий отец. Но это совсем отдельная история.

— Да, полчашечки, — говорит император и с улыбкой смотрит на жену.

За завтраком семья обслуживает себя самостоятельно: наливает кофе, лопает круассаны и намазывает масло на хлеб. Для императора завтрак — это пятнадцать минут отдыха в день. Он терпеть не может, когда рядом кто-то стоит навытяжку, уставившись на императорский перстень.

Маринка безумно красиво откусывает круассан, малюсенький кусочек, я украдкой смотрю на нее. Как же можно так красиво есть! У нее темная копна вьющихся волос и умные карие глаза. В отца. Их с Ириной Николаевной часто принимают за ровесниц, хотя Маринка всего на три года старше меня.

— Артур! Не ешь меня глазами, — наигранно возмущается Маринка.

Двенадцатилетние близнецы Олег и Глеб прыскают со смеху.

— Ты очень вкусная, — говорю я.

И бросаю близнецам:

— Молчать, подростки!

Леонид Аркадьевич наслаждается моментом. Еще пять минут в кругу семьи! Потом все разбегутся: мы с Маринкой в Университет, близнецы — в лицей, он — везде и повсюду, и только Ирина Николаевна будет одна здесь обедать. А, может быть, и она куда-нибудь уходит, не знаю.

Я его понимаю. Мне всегда хотелось иметь такую большую семью. И чтобы все вместе собирались за столом.

Император допивает кофе.

Феникс краснеет на белом императорском фарфоре, чашечка тихо звенит по блюдцу.

— Леонид Аркадьевич, — прошу я. — У Вас не найдется для меня десять минут после завтрака?

— Хорошо, Артур. Я тоже хотел с тобой поговорить.

О чем, интересно?

Все встают. Близнецов уводит гувернантка. Хазаровский по-ангельски как-то, не сексуально совсем целует жену на прощание.

— Артур, я тебя подожду! — кричит Маринка.

Мы с Леонидом Аркадьевичем идем в его кабинет.

Темное дерево стенных панелей, наборный паркет на полу, два кресла. Стеклянные двери на балкон раздвинуты. А там безумствует сад: красные, розовые и белые деревья. Отчаянно пахнет цветущими вишнями.

— Садись, Артур! — говорит император. — Разговор конфиденциальный?

— Да.

Он задвигает балконные двери, отрезая нас от весны.

Я знаю, что одновременно включается силовая защита от прослушивания.

Садится в кресло напротив меня.

— Я тебя слушаю.

— Леонид Аркадьевич, я хотел напомнить вам о моем отце. В завещании Даниила Андреевича сказано…

— Я прекрасно помню завещание Даниила Андреевича, — очень медленно, тише обычного, четко разделяя слова, говорит император.

И температура в комнате начинает ощутимо падать.

Продолжение не нужно. Все сказано.

Это начало «императорского оледенения». Сей процесс люди, близкие ко двору, доподлинно выучили за два года правления Хазаровского. Леонид Аркадьевич способен говорить настолько холодно, что по спине начинают бегать мурашки и кажется, что на стенах выступает иней. Как у него это получается, для меня загадка.

Придворные остряки придумали измерять императорский гнев в градусах Цельсия. Крайняя степень называется температурой кипения жидкого азота. После этого выгоняют со всех должностей и отдают под суд. При этом император умудряется не сказать ни одного грубого слова.

Минус десять — это так легкая головомойка. Сейчас где-то плюс пять. Зябко, конечно, и ветерок подул. Но терпеть можно. В случае продолжения темы, однако, — перспектива падения до нуля.

Я затыкаюсь.

— Артур, — говорит император и становится теплее, — это сейчас не ко времени. До референдума о доверии я не могу принимать непопулярные решения, и адмирал понимает это гораздо лучше тебя.

Референдум через год. В принципе, народ Кратоса имеет право послать императора, куда подальше. Очень бы не хотелось. Несмотря на «оледенения».

И я затыкаюсь наглухо.

— Ты давно видел адмирала? — спрашивает Леонид Аркадьевич.

— Недели две назад.

— Как его история? — говорит он еще теплее.

— Почти написана.

— Я бы хотел прочитать ее. До того, как она будет опубликована, — последнюю фразу он произносит раздельно, и воображаемый столбик термометра начинает неумолимо падать.

— Я передам отцу.

— Передай еще, что я не вправе запретить ему ее публиковать, что бы там ни было. Но лучше, если нам удастся найти консенсус. Лучше и для Тессы, и для Кратоса, и для всех нас.

Книга моего отца называется «История Тессы», той планеты, за независимость которой он когда-то воевал, нашей общей родины: его, меня и Хазаровского.

Леонид Аркадьевич лукавит. В отношении моего отца он вправе все. Когда-то тессианский сепаратист Анри Вальдо был приговорен к смерти, но получил отсрочку исполнения приговора. И этот приговор, полузабытый, но не отмененный все еще лежит где-то в архивах. Без срока давности.

— Государь, вы лукавите, — говорю я.

Или я не сын Анри Вальдо!

Император усмехается.

— Нисколько. Я не вправе запретить публиковать книгу. Я вправе его казнить после этого. Но, во-первых, я же не буду этого делать. И, во-вторых, для твоего отца это не аргумент.

Пожалуй, это лестно. Я улыбаюсь.

— Думаю, когда-то в роду Вальдо случилась генетическая мутация, — продолжает Леонид Аркадьевич, — и был затерт участок ДНК, отвечающий за инстинкт самосохранения.

— Трудно с нами? — предположил я.

— Легко. У вас есть другие стимулы. Честь, например. И они лучше страха. Теперь моя часть разговора, Артур… Если я не обнародовал завещание Даниила Андреевича, это не значит, что я положил его под сукно…

У Хазаровского есть хорошая отговорка. По сути, завещания нет. Отчим не успел его дописать. Есть отдельные наброски на императорском кольце, и знают о них два человека: император и я.

Перед смертью Даниил Андреевич отдал кольцо мне, чтобы я передал его Хазаровскому, а я по мальчишеской дурости надел его. И теперь знаю все, что было на нем записано. Не только завещание отчима — много чего еще. Пятого уровня секретности. Слишком много.

— В Республиканском Центральном Союзе есть университет Кейнса. Слышал о таком?

— Ну, еще бы! Там Нагорный учился.

— Да, Александр Анатольевич самый известный его выпускник. На Кратосе. А в РЦС трудно найти известного человека, который бы там не учился. Как ты относишься к идее туда поступить?

— Мне не интересна экономика, Леонид Аркадьевич.

— Там не только экономика. Есть юриспруденция.

— Там совсем другая юриспруденция. И не очень понятно, зачем она им вообще.

— Значит, разумная юриспруденция, если не понятно зачем. Не интересно?

— Да, нет, интересно, конечно. Даже просто побывать в РЦС.

— И есть психология. Ройтман посылает туда учиться своих стажеров. Собирается послать. Всего мы хотим отправить несколько сотен молодых людей. Не только в университет Кейнса, есть много вариантов. Будет конкурс. Отбираю, естественно не я, но я хочу, чтоб ты попробовал, у тебя неплохие шансы. Я думал, что это будет юриспруденция, но выбор за тобой. Как захочешь. Надо будет сдать несколько экзаменов. Все анонимно. Так что, во-первых, не надейся, что мое имя тебе поможет. И, во-вторых, не бойся, что имя твоего отца тебе помешает. Экзамены летом. У тебя как раз будут каникулы.

Я понял. Я слишком хорошо помнил эту часть завещания отчима: «Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…»

Хазаровский не регент, он император, хотя еще и не утвержденный всенародно. Но на референдум он идет именно как император.

Я уж думал, что Леонид Аркадьевич вообще решил проигнорировать эту часть завещания предшественника.

— Надеюсь, по возвращении вам всем найдется работа, — сказал Хазаровский. — Сначала вы полетите на Анкапистан. Место не самое приятное и не самое безопасное, но у вас будет охрана. В крайнем случае, выкупим, — он улыбнулся. — Анкапистан тоже интересен. Посмотрите, как работает система, которой на первый взгляд вообще никто не управляет, нет единого центра, единых правил, никаких законов, кроме законов пиратского флота. Но работает. И насколько это отличается от РЦС, где все разложено по полочкам, что кажется и законы уже не нужны — и так все в порядке. Возможно, различия не так уж радикальны… А я ничего не положил под сукно, Артур. Народ будет решать.

— Вы собираетесь обнародовать завещание?

— Возможно.

— Отчим недооценивал вас, — пылко возразил я. — Не надо этого делать.

Не потому, что я боюсь появления в прессе собственного некролога с сакраментальной надписью «он слишком много знал» и соответствующей таблички на могилке. Хазаровский не подавал мне повода для подобного страха.

Я просто искренен. Отчим действительно во многом ошибался. Он ценил Хазаровского как финансиста и дипломата и не замечал его виртуозной способности собирать команду, причем не бояться брать людей ершистых и независимых, вроде моего отца. Или генпрокурора Александра Нагорного. Уж один Нагорный чего стоит! Бывший адвокат, в эпоху императора Страдина — предшественника моего отчима — посвятивший себя борьбе с воровством и коррупцией в среде друзей-приятелей тогдашнего императора и не только их. Сам чуть не загремевший в Психологичсекий центр по сфабрикованным обвинениям.

Хазаровский вызвал его и сказал: «Александр Анатольевич, работайте!»

И Нагорный пошел работать да так, что уровень коррупции в стране за год упал в разы, а Евгений Львович Ройтман — глава системы Психологических центров Кратоса — взмолился не перегружать центры.

«Это не ко мне, это к императору, — сказал Нагорный. — Это Леонид Аркадьевич отправляет в центры. Я бы расстреливал».

«У меня каждый человек на вес золота! — среагировал император. — Так что к Ройтману, к Ройтману. Пусть он сам решает на сколько».

С «абсурдным компромиссом между тессианской системой лечения преступников и традиционным желанием наказывать», на который многие годы жаловался Ройтман, было покончено. Суд теперь устанавливал только виновность или невиновность. Если подсудимого признавали виновным, его отправляли к психологам, которые составляли заключение с выводами о сроке, который им нужен для проведения курса психокоррекции. И нужен ли он вообще. С заключением психологи шли в суд, который мог утвердить срок или отправить человека в другой Психологический Центр или к независимым психологам на экспертизу, если срок казался суду неадекватным.

Хазаровский смог наладить отношения с СБК, во что тоже не верил отчим. Зря не верил. Сотрудников Службы Безопасности Леонид Аркадьевич брал к себе на работу еще на Дарте, во времена Анастасии Павловны. Они сейчас и пошли в гору. Люди оказались компетентные и честные. Других будущий император и не нанимал, еще будучи бизнесменом.

Леонид Аркадьевич смог перетащить на свою сторону даже армию, в это не верил, по-моему, никто. Началось с того, что пиар-служба вытащила откуда-то фотографию сорокалетней давности с изображением молодого лейтенанта в мундире пилота. Служил, в общем. Хотя и лейтенантом, хотя и недолго. А я и не знал, что он летал.

«Летал, — подтвердил мне император, — но, по правде говоря, совершенно не помню, как это делается. Твой отец не даст мне пару уроков как лучший пилот империи?»

Отец, понятно, ничего не имел против.

Пиаром конечно не обошлось. Офицерам, отличившимся в войнах эпохи Данина, отдали особняки, оставшиеся без хозяев и наследников после эпидемии.

Кроме того, император создал некий, вполне приличный и умеренный культ отчима, причем даже не как императора, а как полководца. И вытащил из махдийского плена наших солдат, отдав за каждого по сотне махдийцев.

— Отчим ошибался, — повторил я. — А я никогда никому ни одним словом не обмолвился о его завещании. И не собираюсь.

— Спасибо, — улыбнулся император. — Я знаю, что ты — человек чести. Но и для меня она не пустой звук.

Миниплан бросило в небо с такой скоростью, что нас с Маринкой вжало в кресло, и навстречу метнулись облака.

Но она только улыбнулась.

— Здорово с тобой летать!

— Еще бы! Мой отец — лучший пилот Империи. Или я у него ничему не научился?

И заложил крутой вираж.

— А о чем ты говорил с папой? — спросила она. — Если не секрет, конечно.

— Да все о том же. Просил прощения для моего отца.

— И?

— Глухо. Говорит, не вовремя. Непопулярное решение. Сорвет референдум.

— А! Конечно, непопулярное. В высшей степени.

Я надулся и откинулся в кресле.

Вылез в Сеть посмотреть новости. Кольцо связи потеплело на моем пальце и услужливо развернуло виртуальные утренние газеты. Их иногда весело с Маринкой обсуждать.

Я, наверное, побледнел.

Не знаю, может быть, покраснел от гнева.

— Что ты там нашел? — спросила Маринка.

— Ты представляешь, тут мразь какая-то… Да, ладно, прочитай сама. И я скинул ей ссылку.

Мразь была журналистом и писала о том, что император каждое утро пьет кофе с кокаином.

— Ну, и вранье! — возмутилась Маринка. — Они что считают, что все тессианцы — кокаинисты?

— Да по фигу мне, что они считают! — сказал я. — Леонид Аркадьевич будет в суд подавать?

— Делать ему больше нечего!

— Как это нечего? Это же клевета!

— Ну, понимаешь, у папы принципы. Свобода прессы и все такое.

— Причем тут свобода? Свобода врать?

— Он считает, что, если наказывать за вранье, они будут бояться писать правду. Пуганый же народ. После Страдина особенно.

— Тебе не кажется, что у твоего папы принципы зашкаливают?

— Ну, понимаешь, он хочет чистой победы на референдуме. При свободе прессы. Ему не интересно, когда с ним играют в поддавки. Он не хочет уподобляться тирану Владимиру Страдину, он пришел, чтобы продолжить традиции свободного и справедливого правления Анастасии Великой.

— Угу! А потом напишут, что ты трахаешься со всей университетской группой, а я мастерю взрывчатку в подвале отцовского особняка. Для тессианских террористов! Тоже утремся? Есть свобода и есть преступление. Клевета — это преступление. В конце концов, у императора свои принципы, а у меня свои.

— Вот за это ты мне и нравишься, — сказала Маринка и чмокнула меня в щеку.

Я приказал кольцу связи поставить миниплан на автопилот и обнял Маринку.

— А эту мразь я найду и размажу по стене, — бросил я.

— Не надо. Папа тебя посадит, — сказала Маринка и привлекла к себе.

Снизу к нам неумолимо приближалась посадочная площадка Университета.

Во славу примаверы

— Таких императоров не бывает! — говаривал бывший поэт, а ныне сценарист Никита Олейников, который пригласил меня сегодня на богемную тусовку. Почему-то Никита считает, что мои тексты, которые я ваяю под бренчание на гитаре, чего-то стоят.

— Таких императоров не бывает! — говаривал он. — Леонид Аркадьевич — мифологическое существо. Не отбирает собственность, как Страдин, не указывает судам, не затыкает журналистов (и даже не отстреливает!), не ревнует к талантам, не боится, что его затмят, и при этом не купается в роскоши и не пьет, как Анастасия Павловна. Нет! Не бывает такого! Я когда-нибудь выведу его на чистую воду.

Этот пассаж можно было бы счесть наглой и беззастенчивой лестью, если бы не постоянство вкусов Никиты Савельевича. Даже во времена упомянутого Владимира Страдина Никита держал в красном углу исключительно портреты опального тогда Хазаровского и покойной сильно пившей императрицы. А Страдин красовался у него на внутренней стороне унитаза.

Попытка вывести императора на чистую воду у Никиты уже была.

Дело в том, что Хазаровский терпеть не мог своих портретов в кабинетах чиновников. Увидев — заставлял немедленно снять:

— Вы Кратосу служите, а не мне! И надеюсь, что мы служим одному и тому же!

У Никиты оный портрет висит в его особняке над лестницей. В натуральную величину. Как-то, собрав у себя цвет Кириопольской богемы, Никита Савельевич пригласил и императора.

Хазаровский поднялся по лестнице и застыл перед портретом.

— Никита Савельевич, немедленно снимите!

— Государь, — сказал Олейников, — это частный дом. И вы не имеете права мне указывать. Кого хочу, того и вешаю. Хоть Анри Вальдо!

Император задумался, и, кажется, представил на своем месте моего отца.

И все уже ждали знаменитого «императорского оледенения» с виртуальным инеем, ползущим по стенам.

Но температура не опустилась ниже десяти градусов по Цельсию.

— Вы правы, Никита Савельевич, — сказал Хазаровский. — Извините. Конечно, я не могу вам указывать. Но зачем это? Я — просто кризисный управляющий.

— Меня пока устраивает ваш стиль кризисного управления, — заметил Олейников. — Как только перестанет устраивать — я вас тут же сниму.

— Хорошо, договорились, — кивнул император. — Буду наведываться.

— Ну, что, вывел Хазаровского на чистую воду? — тихо спросил я Олейникова.

— Пока не вывел, — признался тот, — но у нас еще все впереди.

И вот я поднимаюсь по той самой лестнице.

Портрет на месте.

Интересно, а если бы император подал в суд на ту мразь, что написала о кокаине, снял бы Олейников портрет?

Особняк украшен гирляндами цветов и благоухает не хуже императорского сада. Никита Савельевич устраивает прием в честь весны, которую на тессианский манер величает «Примаверой».

Вот и он у балюстрады возле лестницы, над пестрой богемной публикой, толпящейся внизу. В одной руке у него бокал вина, в другой шашлык на шампуре. Никита предпочитает изысканной пище — увесистую. И уже изрядно пьян.

Он огромен: и толст, и высок. Светлая грива волнистых волос падает на плечи. То ли сытый лев, то ли Зевс на пиру. На внушительном теле — нечто белое, подпоясанное золотым шнуром. Наряд сей обладатель величает «хитоном». А я чувствую себя прутиком рядом с бочкой.

Честно говоря, я задавался вопросом, почему бы Никите Савельевичу не похудеть. С биомодераторами (кратко: модами), искусственными симбионтами, живущими в нашей крови, это не представляет проблемы. Небольшая корректировка программы — и через пару месяцев фигура Аполлона. С присущей представителям рода Вальдо наглостью, я даже решился спросить об этом.

— Это мой имидж! — громогласно ответствовал Олейников. — И на хрена? На меня бабы и так вешаются.

И он сделал богатырскими плечами движение, означающее сбрасывание назойливых баб.

— Пачками, — уточнил он.

По-моему, слукавил. Подозреваю, что с его обжорством не в состоянии справиться даже моды последней модели. Для него и шашлык вроде канапе.

И вот шашлык почти грациозно уплывает в одну сторону, бокал в другую. Это Никита Савельевич раскрывает объятия.

— Иди сюда, Артур!

— Добрый вечер, Никита Савельевич.

Ко мне подплывает поднос с бокалами вина и самыми настоящими канапе, вполне микроскопических размеров. Выбираю игристое сливовое вино, темно-красное, почти цвета маджента, и нечто рыбное на шпажке.

— Как поживает император? — вежливо спрашивает Олейников.

— Нормально. Средняя температура во дворце около двадцати по Цельсию. Плюс-минус десять.

— Климат умеренный, — заключает Никита. — Жить можно. Моя благодарность. Ты наш лучший богемный агент в стане императора! — и отпивает вина.

— А почему не императорский агент в стане богемы?

— Не смеши меня! Сын Анри Вальдо — императорский агент?

— Почему бы нет? — пожимаю плечами я.

Он игнорирует.

— Слушай, а он это серьезно насчет весовых коэффициентов? — спрашивает, понизив голос.

Речь идет о новом законе о референдуме. Впрочем, не таком уж новом.

— Народное Собрание уже год так голосует, — говорю я.

— Ну, на НС не все заходят. Все-таки референдум — другое.

Дело в том, что теперь голос каждого участника Народного Собрания или референдума умножается на коэффициент, зависящий от уровня интеллекта и компетентности. То есть голоса не равны. Интеллект измеряют моды по сигналам мозга и количеству связей между нейронами, компетентность определяется уровнем образования и достижений в данной области.

— Сашка! — басит кому-то Олейников. — Иди сюда.

С «Сашкой» я шапочно знаком, но больше привык к «Александру Анатольевичу».

Генпрокурор поднимается к нам. Он широк в плечах, плотен, но не грузен, и на полголовы выше Олейникова. Его лицо напоминает мне литовский крест: вертикальная складка между бровей, горизонтальная линия серых глаз, прямой нос, горизонтальная линия рта и вертикальный штрих ямочки на подбородке. Несмотря на репутацию человека остроумного, ироничного и не любящего формализма, он явно чувствует себя не в своей тарелке и неловко улыбается. Для почти не пьющего Нагорного, местная разухабистая тусовка — это конечно чересчур. Тусовка, однако, его любит и принимает.

Никита Савельевич символически раскрывает объятия, потом жмет руку.

— Сашка, это Артур Вальдо. Знаешь такого?

Он кивает.

— Знаю.

Хотя я вовсе не уверен, что он меня помнит.

Подает руку. Жмет коротко, по-деловому.

Разговор возвращается к политике, и Нагорный на глазах становится увереннее, преодолевая зажатость трезвого человека в пьяной компании.

— Понимаешь, Никита, для НС — это правильно. Конечно, если мы решаем вопрос, имеющий отношение, скажем, к медицине, голоса врачей должны быть весомее. Но референдум о доверии… какая тут компетентность? Двухбалльная шкала: нравится — не нравится, довольны — не довольны. По коэффициенту интеллекта считать весовой коэффициент? Вариант, конечно. И я прекрасно понимаю, почему этого хочет Хазаровский. Будем говорить только с теми, кто понимает, а на остальных бесполезно тратить время. Умножим их голоса на ноль восемь — и нет проблемы. Это лень такая. Будем лежать на печи и ничего не делать для того, чтобы убедить тех, кому надо долго объяснять, что из чего следует, к чему приведет и почему так, а не иначе.

— Думаешь, можно объяснить всем все? — спросил Олейников.

— Думаю, можно постараться. Неравенство хуже.

— Мне казалось, ты поддерживаешь Леонида Аркадьевича.

— А я его и поддерживаю. Но это не значит, что я во всем с ним согласен.

Пахнет цветами, мясом и вином, зал наполняет тихая музыка. И разговор кажется слишком серьезным и неуместным.

К нам присоединяется еще один человек. Одет вполне богемно, но без экстравагантности Олейникова: брюки, рубашка, кожаный жилет. В государственный совет так может и не стоит, но по улице пройти можно. Он ниже меня и упитаннее. Хитрые глазки под низкими бровями, широкое лицо. Темные волосы зачесаны на одну сторону, на пухлых губах — наглая ухмылка. Он мне сразу не нравится. А ему, очевидно, не нравится Нагорный: меряет генпрокурора презрительным взглядом. Александр Анатольевич естественным образом смотрит сверху вниз, но равнодушно. Видимо, знакомство одностороннее: наш новый собеседник знает Нагорного, а тот его — нет.

Зато темноволосый знаком Олейникову.

— О! Сергей! Мы тут новый закон обсуждаем. Что ты о нем думаешь?

Хитрый и широколицый кривится.

— Думаю, что императору не стоило дописывать к «Кратос Анастасис» «элевтерос», если он собирался принимать подобные законы.

«Кратос Анастасис» — «воскресшая держава» — греческая надпись на знамени Кратоса. Красным под алым фениксом, возрождающимся из пламени. Хазаровский действительно добавил «элевтерос» — «свободная».

— А причем здесь свобода? — спрашивает Никита.

— Как причем? — говорит Сергей. — В результате решать исход голосования будет образованный класс. Кого поддержит — тот и победит. А остальных и слушать нечего: быдло!

— Вы не о свободе, вы о равенстве, — говорю я. — А его не было и нет. В результате решать будут умные люди. Разве можно доверять судьбу страны глупцам?

Он внимательно смотрит на меня. В глазах — узнавание. Да, я знаю. Я чертовски похож на отца в молодости, на его растиражированный портрет, сделанный до тюрьмы. Неоднозначная личность мой отец: для одних — герой, для других — преступник. Иногда забавно наблюдать, как меняются выражения лиц моих собеседников. Не сразу доходит, что я никак не могу быть адмиралом флота, чье имя до сих пор у многих застревает в горле.

У Сергея в горле застрял вопрос.

И так и остался невысказанным.

— Судьбу страны должны решать все, кто в ней живет, — вместо этого сказал он. — Потому что их судьба определяется судьбой страны.

— Не все же понимают, как это связано, — вмешался Никита. — Народ Страдина любил, потому что при нем было сытно и спокойно. Ну, до поры, до времени. А свобода для большинства населения — это не пришей кобыле хвост! Кому она нужна, свобода? Мне, моим гостям (и то не всем), Хазаровскому. Последний, правда, променял ее на власть. Сдается мне, что даже тебе не нужна.

— Правильно сдается, — признался Сергей. — Я бы предпочел сытно и спокойно.

— Ну, ты-то понимаешь, что в несытно и неспокойно виноват не Хазаровский, а эпидемия и война. Делает все, что может. А свобода — дополнительный бонус на любителя.

— Вот именно! Он просто принимает выгодный для себя закон. Простой народ Хазаровского прокатит, потому что не понимает ваших премудростей.

— Причинно-следственных связей, — уточнил я.

— По-моему, решать должны только те, кто видят хоть на йоту дальше своего носа, — заключил Олейников.

— Между прочим, в аптеках продаются препараты для усиления интеллекта, — сказал я. — Если для кого-то важно повлиять на результат референдума, он пойдет и купит препарат. Они не запредельных денег стоят. Надеюсь, где-то между приемом и голосованием у него наступит просветление в голове. К тому же можно моды перепрограммировать на интенсификацию нейронных связей. Леонид Аркадьевич сказал, что будет только рад увеличению интеллектуального потенциала нации.

Сергей поморщился.

— Не убедили. Все равно неравенство. Препараты не безопасны. Да и неэффективны. Чтобы было безопасно и эффективно, надо психологу платить. И немало. А для того чтобы понять ценность интеллекта надо уже им обладать.

И он еще внимательнее посмотрел на меня.

— Извините, молодой человек, а когда это сказал император?

— Вчера, за завтраком, — ответил я.

И в его глазах узнавание сменило понимание.

— Простите, с кем имею честь?..

— Ох! Позор на мою белобрысую гриву, — прогремел Олейников. — Я же вас не представил! Это Артур эээ… Бронте.

Я поморщился от того что он назвал фамилию моей матери. Никогда не считал Олейникова трусом. Впрочем, тессианским сепаратистам он тоже никогда не сочувствовал.

— Бронте? — задумчиво повторил Сергей. — А вы не родственник…

— Я его сын, — закончил я.

— Адмирала? — переспросил Сергей.

— Анри Вальдо.

— Понятно, — сказал он.

— А это мой друг, Сергей Кривин. Он журналист, — как ни в чем не бывало, закончил Олейников.

И тогда просветление наступило у меня. Я очень хорошо запомнил фамилию журналиста, сочинившего про кокаин.

Не знаю, как выглядит мое лицо в такие моменты: краснею я или бледнею. Почему-то мне кажется, что краснею. Лицо горит, и сердце колотится со скоростью сто двадцать ударов в минуту.

Я отступил на шаг и обратился к кольцу связи. Руки коснулись холодной мраморной балюстрады. Думаю, все заметили мой отсутствующий вид, когда я мысленно приказал поисковой системе искать изображения Сергея Кривина, и Сеть услужливо выдала серию портретов. Это был он.

— Вы не имеете чести, Сергей Валерьевич, — четко разделяя слова, сказал я. — Даже в качестве фигуры речи вы не смеете упоминать ее. «С кем имею честь?!» — передразнил я.

Шагнул к нему и залепил пощечину, хлестко, наотмашь.

Он закрыл покрасневшую щеку.

Нагорный посмотрел на меня с удивлением.

— Что с тобой, Артур? — спросил Олейников.

— Он знает. А вы, Никита Савельевич, иногда читайте утренние газеты.

Повернулся, и начал, не торопясь спускаться по лестнице.

Лагранж

Лагранж — городок неподалеку от Кириополя, знаменитый минеральной водой, научно-исследовательскими институтами и общиной выходцев с Тессы.

Вечер, горят фонари. Круглые, цветные, сделанные под старину с изысканным причудливым литьем. Хотя никакое это, конечно, не литье, а пикосборка.

Пахнет черемухой и вишней.

Тихая улица, знакомые деревянные ворота. По ним — зло, размашисто, с кляксами, черной краской: «убийца!» В прошлый раз надписи не было. В позапрошлый я собственноручно ее закрашивал. Я задумался, где бы взять краску сейчас. Негде, конечно! Уже поздно.

И позвонил.

Отец открыл сам. Он был в одной рубашке без костюма или мундира. Светлые волосы короче, чем у меня и на портрете. Улыбка на губах.

— Привет, Артур, заходи!

Я шагнул в сад.

— Что опять написали? — спросил отец.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— По глазам вижу.

— Темно уже.

Он пожал плечами.

— Ну, слышу по тону. Я устал стирать.

— Я закрашу.

— Да, ладно. В конце концов, это правда.

Это только отчасти правда. Да, Анри Вальдо когда-то командовал повстанческим флотом Тессы. Да, на войне, как на войне. Было бы смешно утверждать, что жертв не было. Но авторы граффити имеют в виду совсем другое.

Во время одного из сражений с императорским флотом отец захватил пассажирский корабль с тремя сотнями человек, заложил на него взрывчатку и потребовал освобождения из тюрем всех тессианских повстанцев и предоставления независимости Тессе. Условия не были приняты, и бой продолжился. Захваченный корабль задело выстрелом с императорского линкора, и взрывчатка сдетонировала. Анри Вальдо воспользовался случаем и бросил свой флот в гиперпереход к Дарту. Убийство трехсот мирных граждан естественно повесили на него.

Спустя два месяца он был арестован и приговорен к смерти, а тессианский повстанческий флот, лишенный командующего, полностью разгромлен. Но приговор так и не был приведен в исполнение. Императрица Анастасия Павловна несколько раз давала отсрочку. Отец провел в тюрьме девять с половиной лет.

Когда его арестовали, мне было шесть, и я его почти не помню. Когда незадолго до смерти императрица освободила его под надзор полиции, без права покидать Лагранж, без отмены приговора, без возвращения гражданских прав, мне было шестнадцать, и мы виделись только однажды. Вскоре у меня появился отчим: император Даниил Андреевич Данин. Тогда он влиял на меня гораздо больше, чем отец. Даже позволил шестнадцатилетнему мальчишке участвовать в военной кампании на Дарте. И никогда не нарушал слова.

С отцом мы общаемся последние года полтора. И я воспринимаю его, скорее как старшего друга. Никаких прав на меня у него нет, как и вообще никаких прав. И у меня нет перед ним никаких обязанностей.

Но должен же кто-то всякий раз закрашивать слово «убийца».

Мы подходим к дому, увитому виноградом, слишком скромному для адмирала и слишком большому для приговоренного к смерти. Окна светятся сквозь листву.

Этот юридический казус возник при отчиме. Во время войны, когда Кратос и все зависимые планеты империи были на грани оккупации, император был рад любой помощи. Анри Вальдо нарушил запрет, сбежал из Лангранжа и предложил ему собрать тессианское ополчение. Даниил Андреевич пошел на этот риск и не пожалел. Примерно через полгода отец командовал императорским флотом и практически спас империю. Дальние планеты были потеряны, но их уже никто и не надеялся удержать, зато под рукой императора остались Кратос, Тесса и Дарт.

Почему никто не помнит об этом?

Зато помнят о том, что случилось двенадцать лет назад.

В общем, Анри Вальдо является лишенным всех прав и приговоренным к смерти адмиралом императорского флота. Даже этот дом ему не принадлежит, он в собственности государства.

К своему странному статусу отец относится с изрядной долей юмора и увлеченно иронизирует по этому поводу с истинно тессианским остроумием. Он очень сильный человек.

Под ногами скрипят деревянные ступени, мы поднимаемся на террасу.

— Чаю хочешь? — спрашивает отец.

— Давай.

— Как здоровье императора? — любопытствует он, разливая чай.

— Сносно, сносно, — говорю я. — Он, кстати, интересовался твоей «Историей».

— А-а. Я ее дописал.

— Он хочет ее прочитать до публикации.

— Понятно. Его Величество всемилостивейше пожелал стать моим личным цензором, — усмехнулся отец. — Да пусть читает. Ему понравится.

— Правда?

— А что в этом удивительного? Он зря думает, что я буду подбивать тессианцев к отделению к Кратоса. От Хазаровского отделяться? Сейчас впору Кратосу отделяться от Тессы, а не наоборот. Ну, кто такой Хазаровский?

— Тессианец.

— Вот именно. Так что передай ему уверения в моей совершенной преданности, почтении, восхищении и всем остальном, что еще придумаешь. А «Историю» я ему пришлю.

Я не стал упоминать о том, что Леонид Аркадьевич отказался отменить приговор.

Тессианская община относится к отцу с уважением и сочувствием. С черной краской для надписи на воротах, думаю, из Кириополя прилетают.

Я беру пирожное, испеченное по-тессиански с кунжутом и клубникой.

— У тебя, какие новости? — спрашивает отец.

— Да, пару часов назад дал в морду одной сволочи.

— Ага! Интересно. А в чем провинилась сволочь?

— В патологическом вранье. Написала, что Леонид Аркадьевич — кокаинист.

— А он не кокаинист?

— Я сейчас тебе в морду дам.

Отец усмехнулся.

— Меня просто поражает на Кратосе болезненное неприятие гедонистических ценностей. Подумаешь, кокаинист! С модами это не так уж опасно. Я в молодости тоже баловался. Особенно когда трое суток на ногах, бой или погоня — очень помогает.

— Да, — заметил я. — Опасно общаться с государственными преступниками. Плохому научат.

— Это ты испорчен Данинским воспитанием.

— Да он тоже баловался. Сам видел. Один раз. Правда, до того, как стал императором. И учил меня делать «Кровавую Мэри».

— Вот! — усмехнулся отец. — Одно ханжество! Кстати, кокаин давно уж из моды вышел. Сейчас есть вообще безвредные стимуляторы, на их выработку можно моды запрограммировать. Дался им этот кокаин! Кратосский националист, наверное, писал. Не тем плох Хазаровский, что кокаинист, а тем, что тессианец.

— Это точно! Я так это и воспринял, как выпад против Тессы.

— А императору побоялся показываться на глаза и прилетел ко мне, — предположил отец.

— Ну, вот еще! Страх перед императором вообще глубоко иррациональное чувство. Ну, что, по здравому размышлению мне может сделать Хазаровский? Снимать меня не откуда, а под суд отдавать не за что. Несколько неприятных минут императорского оледенения — и все.

— При Страдине под суд могли отдать и просто так, — заметил отец.

— Так то при Страдине. А у Хазаровского принципы. Либеральный император — самое безопасное в мире существо.

— Ну, как сказать… Бывают частные обвинения. На тебя пострадавшая сволочь может подать. Как его?

— Кривин.

Я пожал плечами.

— Пусть подает. Не думаю, что Хазаровский будет недоволен этим инцидентом. Я же его честь защищал.

— Он не любит подобной самодеятельности, — заметил отец.

Пирожное было съедено, чай выпит, а разговор сместился в политическую сферу.

— Ноократия — это правильно, — сказал отец. — Это по-тессиански. Ни к чему учитывать мнение всякой швали. Они тут наголосуют! Впрочем, нам-то с тобой что? Мы же оба не правоспособны.

Да, я по возрасту, а он по приговору.

Утро. Солнце серебрит листву, зажигает капли ночного дождя, оставшиеся в венчиках цветов.

Свежо. Я накидываю куртку.

Нажимаю кнопку баллончика с краской и наблюдаю, как серебристо-зеленое пятно расползается поверх черной надписи. Я управляю процессом через кольцо связи, и ворота приобретают ровный приятный цвет.

Работы на полминуты!

Закрываю краску и возвращаюсь в сад.

Выхожу в Сеть. Что за дурацкая привычка читать утренние газеты! Нет, надо бросать.

Сайт «Утро Кратоса». Статья того самого Сергея Кривина. Новая!

Сажусь за стол возле кустов сирени. Почему-то для меня очевидно, что непременно надо сесть.

Статья называется «Проклятие семьи».

«Как стало известно в редакции "Утро Кратоса" император решил удалить из Кириополя пасынка покойного императора Даниила Данина и сына террориста Вальдо Артура Вальдо-Бронте. Причиной послужил роман Артура с его дочерью. Импульсивный и неуравновешенный сын убийцы трехсот мирных граждан, видимо, не устраивает в качестве зятя даже беспринципного Хазаровского. Интересно, что сын приговоренного к смерти государственного преступника предпочитает называться по фамилии отца, а не матери или отчима. И бесстыдно заявляет в обществе, что он сын Анри Вальдо.

Однако позицию императора тоже трудно счесть нравственной, поскольку он высылает за пределы империи своего несовершеннолетнего подопечного, за которого обязан отвечать».

Тут до меня дошло, что это я — «проклятие семьи». Императорской.

И еще мне категорически не понравилось слово «подопечный».

По ступеням крыльца спускается мой отец — государственный преступник и убийца трехсот человек Анри Вальдо. Почему из статьи кажется, что это я — убийца трехсот человек?

Перед отцом парит поднос с кофе и молочными булочками, приземляется на стол. Отец смотрит на меня.

— На тебе лица нет! Что случилось?

— Случился господин Кривин, — говорю я. — Пишет, что я «проклятие» императорской семьи.

Отец пожимает плечами.

— Ну, залепи ему еще одну пощечину.

— Если найду.

Мы с Маринкой сидим на поваленном дереве в университетском парке.

— Клянусь, я никому не говорил о нас.

Как я пережил сегодняшнее занятие — не знаю. И не знаю, чего больше боялся: сочувствия или косых взглядов. Я встречал всех улыбкой. Победной, как мне казалось. А, может быть, просто искусно сделанной маской.

— Это я проболталась, — улыбается Маринка. — Очень хотелось похвастаться.

— Похвастаться? Я же сын убийцы и проклятие семьи. Вон, что пишут!

— Да плюнь ты на этого Кривина! Он просто отомстил тебе за пощечину доступным ему способом. Ты сын самого храброго человека империи, приемный сын самого благородного и, ну, не знаю, если тебе не нравится «подопечный»… Член семьи! — нашлась она. — Самого умного. И ты унаследовал все! И еще на гитаре играешь, — она улыбнулась.

Обняла меня за шею и поцеловала в губы, и у меня окончательно закружилась голова.

Как можно быть одновременно таким несчастным и таким счастливым?

Император вернулся раньше обычного. Конечно, солнце давно село, и близнецов уложили спать, но еще час до полуночи.

Олейников как-то заметил, что народ недолюбливает Хазаровского за то, что он заставил всех вкалывать. «Даже меня!» — с некоторым удивлением добавил он.

По крайней мере, Леонид Аркадьевич не делал для себя исключений.

— Артур, пойдем на балкон чаю попьем, — сказал император.

Не то, чтобы арктический холод, но тон прохладный. На балкон, видимо, для усиления впечатления. Весна же еще! На мраморной балюстраде — капли росы. И слегка видно дыхание. А я в одной рубашке. Не бежать же за курткой, оттого что Хазаровский позвал на балкон. Не могу же я заставить ждать императора.

Леонид Аркадьевич в костюме. Ему тепло.

От чая поднимается пар.

— Думаю, ты знаешь, о чем будет разговор, — говорит император.

— Да.

— Я слушаю.

— Где-то в веках с фамилией «Кривин» случилась мутация, и из нее выпала буква «д», — начинаю я, грея руки о чашку чая.

— Угу! — улыбается Хазаровский. — Значит, относительно вашего романа с Мариной это неправда?

— Правда, — говорю я.

— Вот зачем нужна независимая пресса! Откуда еще узнаешь об отношениях своих детей?

— А то, что вы высылаете меня из Империи именно поэтому, правда? — перехожу я в наступление, хотя холод пробирает до костей, лишая желания атаковать.

Куртку бы! Или в теплую гостиную. Я тоскливо посматриваю на ярко освещенную балконную дверь и окно. Там осталась Маринка.

— Нет, — говорит Хазаровский. — Это неправда. Также как про кокаин.

— Я знаю. Я…

— Защитил мою честь, — усмехается он. — И лишил меня морального права подать на него в суд.

— Марина сказала, что вы не собирались этого делать.

— Ну, почему бы и нет? Действительно, пресса не должна превращаться в клоаку. Не хочется, конечно, тратить время на подобную мышиную возню, но этим бы занялись адвокаты.

— Извините, если я был неправ. Не сдержался.

— Ладно, я понимаю твои чувства. Хотя иногда очень полезно сдерживаться.

— Постараюсь.

— Кстати, в одном господин бывший Кривдин безусловно прав. Ты действительно несовершеннолетний, находишься под моей опекой, и я не имею права подвергать твою жизнь опасности. Все-таки другой мир, со своими правилами.

— На Анкапистане совершеннолетие в пятнадцать лет, — заметил я.

— Мы же не на Анкапистане.

— В моем возрасте отец уже командовал кораблем, а через три года — всем тессианским повстанческим флотом!

— Лучше бы он этого не делал.

Я молчу, наконец, отпиваю чай, уже почти остывший.

— Я воспринимал тебя как взрослого, — продолжает он. — Взросление очень индивидуально.

— Я сдам экзамены и, если пройду, поеду, — сказал я. — Что бы там ни говорили.

— Хорошо, — сказал император. — Артур, а ты не простудишься? Пойдем в дом!

Мне хотелось расхохотаться. Я чуть не прыснул со смеху.

— Ничего, ничего, государь.

Мы встали, он положил мне руку на плечо и тихонько подтолкнул к балконной двери.

— Отец передавал вам уверения в своей преданности, — сказал я.

— Спасибо, от Анри Вальдо это очень ценно. «Историю» я получил. Буду изучать.

Интервью

Через несколько дней Леонид Аркадьевич дал интервью общенациональному порталу «Кратос–1». Точнее лично госпоже Ромеевой Юлии Львовне, оппозиционной журналистке в эпоху Страдина да и сейчас известной крайне либеральными взглядами и полным презрением к авторитетам.

Как император решился отдаться на милость этой рыжей фурии, для меня загадка. Для нее, видимо, тоже. Она с этого и начала.

Леонид Аркадьевич вошел в студию и непринужденно опустился в кресло.

— Добрый день, Леонид Аркадьевич, — сказал фурия с плотоядной улыбкой.

Еще бы! Конечно, Леонид Аркадьевич! Слово «государь», думаю, и после референдума будет застревать у нее в горле, а сейчас-то вообще без шансов.

— Добрый день, Юлия Львовна, — улыбнулся император.

— Леонид Аркадьевич, почему вы согласились нас посетить? Мне говорили коллеги, что вы отказали в интервью нескольким журналистам, причем куда менее бесцеремонным.

— Вы очень самокритичны, Юлия Львовна. Однако мне придется начать с комплимента. Люди, о которых вы говорили, не вызывают у меня доверия. Они льстили Страдину, когда тот был императором. А значит лгали. Теперь будут лгать мне? Их лесть мне не нужна, как и их согласованные вопросы. Я вполне в состоянии ответить на несогласованные. У нас с вами несколько разные взгляды, но не фатально разные, так что я думаю, мы как минимум поймем друг друга. А главное вы никогда не давали повода упрекнуть вас в нечестности. Ошибки у вас были, но я не помню явной лжи. Так что, если у вас для меня набор жестких и бесцеремонных вопросов — задавайте. Постараюсь ответить.

— Хорошо. Начнем. Как вы оцениваете работу Александра Нагорного на посту генерального прокурора?

— Это что жесткий вопрос? Да вы мне подыгрываете! Я очень высоко оцениваю деятельность Александра Анатольевича. У нас с ним разные взгляды, боюсь, что даже более, чем с вами. И поэтому я был очень рад, когда он согласился работать в моей команде. У нас же всегда коррупция воспринималась как некое природное явление, с которым бороться бесполезно: ветер, снег, дождь, зима, сезон ураганов. Но я-то знаю, что на моей планете… не на Тессе, где я родился, не на Кратосе, который в любом случае родина для всех нас, я имею в виду Дарт, которым я управлял. На Дарте три солнца. Одно настоящее и два отражателя. Было трудно их спроектировать, построить, вывести на орбиту. Но смогли, и планета стала пригодной для жизни. А значит бороться и побеждать можно даже вселенский холод, можно болота осушить, и на вечной мерзлоте построить города. А тут всего лишь воровство. Просто никто всерьез с этим не боролся. А мы будем.

Знаете, в девятнадцатом веке на Старой Земле в Индии были сообщества разбойников и убийц: дакоиты и тхаги. Это была национальная традиция, уходившая корнями в тысячелетия, никто и не думал, что придет время и им настанет конец, никто не пытался с ними справиться, и сотни тысяч людей, индусов и иностранцев гибли от их рук. Но нашлись британцы, которые всерьез взялись за дело, и система была уничтожена за несколько лет. Конечно, остались в индии и убийцы, и разбойники, но это были отдельные случае насилия — не система.

Вы, конечно, можете возразить, что намерения британцев были не вполне чисты: они защищали опиумные деньги. Но для меня главный вывод: систему, точнее антисистему, даже самую традиционную уничтожить возможно.

— Из пойманных тхагов 500 человек повесили, а несколько тысяч приговорили к пожизненной каторге, — проявила эрудицию Ромеева.

— У них не было Психологических Центров, — улыбнулся император. — Слава богу, наука с тех пор ушла далеко вперед. Я не считаю, что, если человек неподкупен, он обязательно должен устраивать народу 93-й год.

— Уже устроили. Центры переполнены.

— Преувеличиваете, Юлия Львовна. Ни капли крови не пролилось.

— Ну, я фигурально.

— Что же касается переполненности Центров — эта проблема существует. Мы обсуждали с Евгением Львовичем Ройтманом пути решения. Теперь последнее слово за психологами: сроки, о которых они просят в своих заключениях, гораздо меньше тех, что раньше назначали суды. А чтобы нам не удариться в другую крайность, сомнительные заключения со слишком маленькими сроками будем перепроверять.

— Но это не решает проблемы. Люди стоят в очереди на помещение в Центр.

— Пусть постоят. Если быть совсем точным, они не стоят, а сидят под домашним арестом. Для нашей пенитенциарной системы это не очень обременительно, контроль компьютерный и дистанционный, для них — тоже, работать им никто не запрещает. Здесь конечно возникает проблема справедливости. Получается, что за одни и те же преступления мы наказываем по-разному. Тот, кто не сразу попадает в Центр, а сначала ждет под домашним арестом, получает больше неприятных ощущений. Но это лучше, чем оставить их грехи без последствий. С другой стороны, те, кто признают вину и подписывают согласие на психокоррекцию, не ждут, а сразу едут в Центр. Это позволяет избежать суда, позора. Кстати я очень рад, что это, наконец, воспринимается как позор, а не несчастный случай. А люди, которые сокращают нам работу, должны иметь некоторые преференции.

— Газета «Утро Кратоса» писала, что на портале господина Нагорного есть раздел, посвященный вам. Вы об этом знаете?

— А вы считаете, что я настолько некомпетентен, что не знаю, что у меня в стране происходит? Знаю, разумеется. И о том, что делает Александр Анатольевич, и о том, что, к сожалению, пишут газеты типа «Утра Кратоса». Вы по ссылке прошли?

— Да.

— И что?

— Впечатляет.

— И в чем вопрос?

— Сколько вы платите Нагорному за пиар?

Император рассмеялся.

— Ну, он на зарплате, конечно. Но основные деньги получает за другую часть своей деятельности, ту, которая, по вашим словам, обеспечивает нам фигуральный 93-й год. Идея создания раздела, посвященного моим трансакциям, принадлежит ему. Он честно ко мне с этим пришел до того, как запустил в Сеть. У меня не было возражений. Я не неприкасаемый. Контрпродуктивно конечно искать черную кошку в темной комнате, если ее там нет, но, если комната ярко освещена — это хороший стимул не заводить черных кошек.

— Вы там белой вороной выглядите, Леонид Аркадьевич: весь портал о тех, кто берет у народа, а вы ему отдаете.

— Спасибо. Я не считаю, что хорошо быть белой вороной. И я не белая ворона, слава богу. Таких людей много, и я предложил Александру Анатольевичу кроме его Черной книги создать Белую книгу им посвященную. Ему это не очень интересно, но он собрал команду, которая этим занимается. На его портале будет ссылка на этот проект.

— Страдин тоже говорил, что борется с коррупцией.

— Говорил.

— И что вор должен сидеть в тюрьме.

— Как же, помню. И кстати совершенно с ним согласен. Только не в тюрьме, а в Психологическом центре. Помните, что Нагорный начал свою деятельность еще при Страдине? То есть появился в стране человек, который сам, по своей инициативе начал бороться с коррупцией. Не говорить, а бороться. Компетентно, организованно. По своей системе, с расследованиями, с экспертизами. Создал портал. Чем же это для него кончилось?

— При Страдине уголовным преследованием и кампанией дискредитации против него. При Вас — должностью министерского уровня.

— Вот вы все и сказали, Юлия Львовна. Мне почти нечего добавить. И так ясно и кто вор, и кто где должен сидеть. Нельзя одной рукой подписывать указы о борьбе с коррупцией, а другой возбуждать дела против борцов с ней. Нельзя бороться с коррупцией и строить себе загородные резиденции за миллиард гео. Миллиард! Начинать надо с себя. Если бы информация об этой резиденции была выложена не на крошечном тогда портале Нагорного, о существовании которого знали пять процентов населения, а на портале «Кратос-1», думаю, народ стал бы по-другому относиться к Страдину, и его власть кончилась бы гораздо раньше.

— У вас тоже была загородная резиденция.

— Особняк. Я потратил на него пятнадцать миллионов. Масштабы были настолько несопоставимы, что, когда у нас с Владимиром Юрьевичем начались разногласия, Страдин, методично прикарманивая мое имущество, даже не стал его отбирать. Я им владел до начала прошлого года.

— Когда передали детскому дому…

— Лицею для детей-сирот. У Нагорного об этом очень подробно. Зайдите.

— Ну, теперь у вас есть резиденция за миллиард. Ее же Страдин, насколько я помню, на государственные деньги строил, как официальную императорскую резиденцию. И теперь она ваша.

— Если меня не прокатят на референдуме. Но у меня относительно нее другие планы. Мне есть, где жить. В страдинской резиденции очень хорошая система охраны, а Психологическим центрам не хватает помещений. Так что первоначально мы планировали начинку алмазно-золотую вывезти — казне деньги нужны, а здание передать ведомству Евгения Львовича. В конце концов, Страдин ее для себя строил. Вот и поселились бы люди, близкие ему по духу. Но дворец изучила искусствоведческая комиссия, и нам пришлось отказаться от этой идеи. Алмазно-золотая начинка представляет художественную ценность, и разрушать ее варварство. Так что будет музей. Полный отчет о трансакциях смотрите у Нагорного.

— Кто же вас прокатит после этого! — заметила Юлия Львовна.

— Надеюсь.

— У меня тут вопрос от зрителей. Говорят, что из-за популярности в народе темы борьбы с коррупцией, вы въедете во дворец Кириополя на горбу Нагорного.

— Я рад за мой народ, если тема борьбы с коррупцией в нем популярна. Но неважно кто на чьем горбу въедет во власть. Важно, что будет с Кратосом. Я в принципе не против того, что, если меня прокатят на референдуме, и Александр Анатольевич будет баллотироваться, он въехал в Кириополь на моем горбу. Но я считаю, что этот вариант хуже. Александру Анатольевичу тормоза нужны. Ему нужен тот новый независимый судейский корпус, на который я сменил страдинских марионеток. К сожалению, мне после Страдина ассенизатором приходится работать. Нагорный бы тоже справился, но методом Геракла, смывая все на своем пути. Он человек горячий, страстный, увлекающийся. Так что рядом ему нужен кто-то с холодной головой. Чтобы его благородное рвение не привело нас к настоящему террору.

— Вы и так сажали, сажаете и, видимо, сажать будете?

— Безусловно. Пока наши чиновники не научатся себя прилично вести.

— Но полезно ли это для нации, если значительная ее часть пройдет через Психологические центры?

— Очень полезно, — улыбнулся Леонид Аркадьевич, — поверьте опытному человеку.

— Хорошо. Перейдем к другой теме. «Утро Кратоса» утверждало, что вы пьете кофе с кокаином. Это правда?

— Откуда только господа журналисты берут информацию! Я не приглашал представителей этой уважаемой газеты на мои семейные завтраки. Тем не менее, я прошел тест. Результат сегодня был выложен на портале Александра Анатольевича. Если состав моей крови интересует народ не меньше, чем содержимое моего кошелька — ничего не имею против. Заходите, смотрите. Зашли, Юлия Львовна?

— Да. Вы собираетесь подавать в суд за клевету?

— Я этого не планировал. Но до меня доходили слухи, что в суд собирается подавать сам автор этой статьи господин Кривин.

— На Артура Вальдо?

— Именно так, на приемного сына покойного императора Даниила Андреевича Данина и моего воспитанника Артура Вальдо-Бронте. За пощечину. Честно говоря, я считал ее достаточным наказанием за клевету, и не собирался давать делу ход, Артура же отчитал, поскольку не считаю рукоприкладство должным методом решения вопросов. Но господин Кривин решил пойти дальше. Что ж, разберемся.

— Артур, говорят регулярно летает к своему отцу в Лагранж. Настоящему отцу — тессианскому террористу Анри Вальдо.

— Бывшему террористу. Не вижу причин запрещать сыну общаться с отцом.

— Говорят, вы и сами регулярно встречаетесь с Вальдо.

— Адмиралом Анри Вальдо, который в последнюю войну доказал свою преданность и практически спас империю.

— Да, но…

— Я знаю про «но». Мне недавно пришло прошение от граждан Тессы. Там сотни тысяч подписей, я просто его процитировал. И все это правда. Они просили его помиловать.

— И что вы ответили?

— Я отказал. Из-за этого «но». Родственники его жертв живы. Вот когда я от них получу подобное прошение, я соглашусь.

— А ваши встречи?

— Я беру у него уроки летного мастерства. Ваши коллеги растиражировали мою старую фотографию в военной форме, а я сорок лет не летал. И если меня пригласят за штурвал, мне бы не хотелось сказать «пас».

— И все?

— Нет, конечно. Все же он мой адмирал, и нам всегда есть, что обсудить.

— Говорят, что Анри Вальдо участвует в сборищах тессианских радикалов, и там его до сих пор принимают, как героя и символ борьбы за освобождение Тессы.

— Я бы не стал называть «сборищами» собрания людей, которые тоже наши граждане. Говорить так — это оскорблять их. Приемы у Реми Роше имеются в виду? Знаете, я предпочитаю получать о них представление не только на основании измышлений кратосских конспирологов, но и со слов самого Анри. И это еще одна причина для того, чтобы с ним видеться. Он действительно до сих пор является авторитетом для части тессианцев. Да, весьма радикальной части. Но это не значит, что их разумно игнорировать и не учитывать те их интересы, которые возможно учесть, не разрушая империи. Да, весьма небольшой части. Зато очень активной. И не учитывать факт их существования, как минимум, глупо. Какого криминала вы здесь ищите, Юлия Львовна? Вы что считаете, что мы на пару займемся борьбой за независимость Тессы?

— Нет, — улыбнулась Ромеева, — но многие наши зрители считают, что это вас дискредитирует.

— Понятно. Есть и еще одна причина. Вы знаете о завещании императора Даниила Андреевича Данина?

— Никогда не слышала. А оно существует?

— Как таковое нет. Есть наброски. Мы их пока не обнародовали, но там по сути нечего обнародовать. Там не только текст не закончен, там фразы незаконченные. Он не успел его дописать. И официальной версии нет. Нельзя обнародовать черновик. Но имя Анри Вальдо там упоминается. Мы не знаем, что он планировал относительно него. Фраза незакончена. Но предположения строить можно. Он еще при жизни обещал его простить. И это был единственный раз, когда он не сдержал слово. Видимо, хотел простить в завещании или переложить на преемника это тяжелое, что уж говорить, решение. Я пока к нему не готов. Но понять, что это за человек, и стоит ли он прощения, я должен. И потому я беру у него уроки.

— Вы сказали нечто совершенно сенсационное. Что еще было в завещании?

— «Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…», — процитировал император. — Но я бы не стал воспринимать это как догму. Текст неофициальный. Устно мне Даниил Андреевич ничего подобного не говорил. И императорский перстень передал через Артура без всяких оговорок.

— Поэтому вы собираетесь проигнорировать этот абзац.

— Ни в коей мере. Отбор талантливых молодых людей начнется летом. Запланирован ряд экзаменов. Приемник мне понадобиться в любом случае, регентом я буду или императором: все под богом ходим. А пункт о регентстве я намерен вынести на референдум. Там будет три строки: доверяете ли вы мне в качестве императора, вручаете ли власть регента или не доверяете вообще.

— Боже! Как вы решились сказать об этом?

— У нас вековая традиция вранья властей народу. Люди не понимали, как можно править иначе. Я бы хотел сломать эту традицию. Может быть, я ставлю опасный эксперимент. Но если хочешь честности от своего народа надо, прежде всего, самому быть честным. А если не собираешься врать, лучше не начинать. Потом не остановишься. Я доверяю моему народу и жду от его того же.

Заключительной части интервью могло и не быть. Лучшее и главное было уже сказано.

— Тут спрашивают, каково вам жить под прожектером? — улыбнулась Ромеева.

— Жарко, но терплю.

— И еще один вопрос, не мой — зрителей: интересуются, сколько вы мне платите за пиар.

— А что стоит заплатить?

— Не стоит. Мне бы хотелось сохранить независимость… по мере возможности.

— Прекрасно. Так вы поддержите меня на референдуме, Юлия Львовна?

— Поддержу. В качестве регента. Если результаты вашей работы меня не устроят, я хотела бы иметь возможность пересмотреть решение.

— Отлично. От человека республиканских взглядов я и не ожидал большей поддержки.

Суд

Летать в Лагранж мне Леонид Аркадьевич так и не запретил, хотя я бы, наверное, послушался.

— Твой Хазаровский жжет напалмом, что его прокурор, — сказал отец, когда мы тем же вечером пили чай на его веранде. — Ну, Ромеева — железная дева. Во всех смыслах. Что я его целиком и полностью, с потрохами, я понял где-то на середине. Я, Артур!

— Но он отказал тебе в прощении, несмотря на подписи.

— Мне третий император отказывает. Я привык. И всем я смиренно говорю одно и то же: «Да, я понимаю». Хазаровский мне сам об этом сказал: и про прощение, и про подписи, и про отказ. Глядя в глаза. На высоте в пять километров. И объяснил все также как в интервью. В тех же выражениях.

— Не упали?

— За штурвалом был он.

— Каков он пилот?

— Сносный, даже что-то помнит. Слушай, Артур, меня завтра в ведомство Нагорного вызывают.

Видимо, у меня был донельзя удивленный вид.

— Я тоже в шоке. Взяток мне не дают, деньги на распил не выделяют. Все остальное — дела давно минувших дней. С чего бы это я понадобился Александру Анатольевичу?

Я поднялся с места.

— Сейчас десять. Император обычно возвращается к полуночи. Я спрошу у него, в чем дело.

— Ты думаешь, он в курсе?

— Не сомневаюсь.

— К твоему отцу нет претензий, — сказал Леонид Аркадьевич. — Но есть несколько вопросов как к свидетелю. И давай пока без подробностей.

Так без подробностей я ему и передал.

О визите в прокуратуру отец рассказал мне сам.

Когда его выпустили.

— Нагорный лично со мной разговаривал, — сказал отец.

— Ну, ты же адмирал…

— И называл исключительно «мсье Вальдо». Они заподозрили в коррупции Реми Роше.

Господин Роше — тессианский миллиардер, друг отца.

— Какая-то сделка трехлетней давности им показалась нечистой, — продолжил отец. — Я сказал, что совершенно ничего об этом не знаю. И что никогда не поверю, что Реми замешан в подобных вещах. Хотя, честно говоря, поверил сразу. Он гедонист и всегда, скажем так, пользовался возможностями. Положили под биопрограммер, естественно. Знаешь, полузабытое ощущение полного отключения тормозов. Думал, что не доведется уже. Удовольствие, знаешь, много ниже посредственного. Ничего нового конечно не узнали. Нагорный попросил меня написать обязательство о неразглашении. Я сказал, что дружеский долг не позволит мне его соблюсти, так что писать не буду.

Отреагировал он совершенно роскошно, — отец улыбнулся. — Ни давить не стал, не угрожать, ни даже переспрашивать. Кивнул и объявил, что я задержан на сутки, чем избавил от моральных мук. После многолетнего общения с Евгением Львовичем выбор в пользу дружеского долга перед гражданским для меня не столь очевиден.

Продержали там же в прокуратуре. В общем-то, не хуже Психологического центра, блока «F», для приговоренных к смерти. В остальных камеры не запираются. Сочувствую господам коррупционерам. С Александром Анатольевичем не забалуешь — железный мужик.

Пока я сидел в императорских застенках, они допросили Реми. Извинения у них уже вывешены. Просят прощения за возможный ущерб чести и деловой репутации и т. д. И утверждают, что проверка показала полную беспочвенность подозрений. Реми это уже к себе передрал и вывесил на сайт своей пресс-службы вроде знака качества.

Но больше всего Нагорный поразил меня, когда извинился передо мной. Лично! «Господин адмирал, простите нас, мы иногда ошибаемся». Даже оправдываться не стал.

— Ну, он все-таки очень образованный человек, выпускник трех университетов: юрист, финансист, психолог, — заметил я. — И компанейский: острит, улыбается, байки травит. Не знал бы — никогда бы не подумал, что это и есть грозный господин генпрокурор.

— Да, острит, это точно. Я, признаться, решил, что вся эта история — следствие его убеждений. Для него же Кратос — центр мироздания, а Тесса и Дарт — так колонии, отсталые и неблагонадежные. Мы же тессианцы с Реми. Да так ему и выложил в ответ на извинения. «Угу, — говорит. — Только что же меня сразу Гитлером, Пол Потом хотя бы для начала». «Вышинским», — говорю. Он рассмеялся. Говорит: «Господин Роше как раз начал с Вышинского и утверждал, что это ему месть за сбор подписей в вашу защиту. Поверьте мне, господин адмирал, это здесь совершенно ни при чем, была статья в газете "Утро Кратоса", мы по ней работали, надо было проверить информацию».

— «Утро Кратоса»? Я, признаться, бросил его читать.

— Именно, Артур. Хорошо знакомое «Утро» хорошо знакомого тебе «Кратоса». И подпись под статьей тебе хорошо знакома.

— Кривин?

— Конечно. Поздравляю, теперь у Нагорного на него зуб. Извиняться же пришлось, не думаю, что он был от этого в восторге. Извинения передо мной тоже вывешены. Со мной тут же связался Евгений Львович и спросил, не нанес ли мне гад Нагорный психологическую травму. Но ничего, я крепкий.

Господин Кривин все-таки на меня подал.

Дело разбирал ныне судья, а в прошлом знаменитый адвокат — Эрих Павлович Шмидт.

Для светила юриспруденции случай совершенно плевый. Мне было даже неудобно отнимать у него время. Я сначала думал, что он взялся за него то ли, чтобы отдохнуть от хитросплетений финансовых обвинений от ведомства Нагорного, то ли из любезности. Но Александр Анатольевич объяснил мне иначе:

— Двоечник! Они по жребию дела распределяют.

Без Нагорного само собой не обошлось. Что у нас теперь без него обходится?

Генпрокуратура сочла себя пострадавшей в эпизоде с обвинениями Реми Роше и подала встречный иск о клевете. Реми Роше поддержал. В конце концов, иск поддержал и император, думаю, его Нагорный дожал. Дела, то есть мое об оскорблении действием господина Кривина, и господина Кривина о клевете на Реми Роше и Хазаровского, благополучно объединили, так что Кривин был одновременно и истцом, и ответчиком, но по разным искам, а я само собой только ответчиком, поскольку «проклятие семьи» — это оценочное суждение.

Журналисты тут же написали, что я притащил с собой на суд тяжелую артиллерию в лице генпрокурора и императора. И что дело решенное. Я так не думал, и Александр Анатольевич был со мной солидарен.

— Для Эриха Павловича это не аргумент, — чуть не с придыханием сказал он.

И я понял, что имя Шмидт сияет для него где-то в невообразимой выси прямо рядом с солнцем.

И точно, Эрих Павлович разбирал дело с такой дотошностью, словно речь шла о распиле госбюджета на миллиард гео.

Допросил Роше, вызвал в суд свидетелем моего отца, вызвал Хазаровского. Император попытался было отговориться занятостью и прислать вместо себя адвоката, но с Эрихом Павловичем спорить было бесполезно, и Леонид Аркадьевич приехал в суд, причем совершенно неожиданно.

Впрочем, ничего нового не сказал:

— Я, безусловно, был оскорблен, но после пощечины Артура счел конфликт исчерпанным. Поддержать иск меня попросил Александр Анатольевич, поскольку лживые публикации отнимают у них рабочее время, чем вредят делу, а, следовательно, с ними надо бороться как с системой, и я с ним согласился.

И очень быстро уехал.

Допросили Нагорного. Александр Анатольевич сиял свежеполученной алмазной звездой «За заслуги перед отечеством», которую носил с видимым удовольствием. Эрих Павлович равнодушно скользил по ней взглядом и слегка выпячивал пухлую нижнюю губу. Слушал, впрочем, внимательно: что Роше, что отца, что императора, что генпрокурора.

Я рассказал все как есть. И что ни разу не видел у императора никакого кокаина, хотя завтракаю с ним каждый день. И что не жалею. И что я бы ему еще влепил, этой сволочи.

Кривин сказал, что у него были сведения самые точные, а императорский тест на наркотики на портале Нагорного подделан и вообще снят с биомодераторов верными императору врачами.

Хорошо, что Хазаровского уже не было в зале.

И по поводу Реми Роше и «сообщника его Анри Вальдо, который вообще не правоспособен» Кривин сказал, что его сведения тоже самые верные, просто тессианцы подкупили Нагорного.

Глаза Александра Анатольевича налились ледяной сталью, губы сжались в ниточку, и я понял, что внутри у него разгорается вулкан, а то, что на лице — это так базальтовая пробка, ненадежная как перед взрывом Кракатау.

— Что вы на это скажите, Александр Анатольевич? — как ни в чем не бывало, поинтересовался судья.

— Ваша честь, ко мне приходили естественно эмиссары с деньгами. Вначале валом валили, и я гнал их взашей. Потом стал отдавать под суд, и они быстро отучились. За всей прошлый год явился один парень, который оказался агентом СБК, что выяснилось тут же на допросе, как только я приказал взять его под стражу. Это у них проверочки такие. Так что мои трансакции пусть СБК проверяет. Я не против.

Эрих Павлович невозмутимо послал запрос в Службу Безопасности Кратоса и отложил слушания до следующего утра.

— Между прочим, он сам вел два таких дела, — сказал мне Нагорный между колоннами суда, когда мы выходили из здания. — О тех, кто мне взятки носил. И они благополучно поехали к Ройтману. Так что Эрих Павлович прекрасно знает, и кто дает, и кто берет, мог бы и не проверять.

— Думаю, он хочет для вас чистой победы, — утешал я, — чтобы вообще не было никаких вопросов.

На лестнице нас окружили журналисты. Интересовались в основном Нагорным.

— Александр Анатольевич, что вы можете сказать по поводу запроса в СБК?

— Надеюсь, что там честные люди.

Решение выносили на следующий день.

Эрих Павлович открыл заседание.

— Александр Анатольевич, встаньте, пожалуйста, — начал он.

Нагорный почтительно поднялся с места.

— Александр Анатольевич, суд получил официальный ответ СБК, — сказал Эрих Павлович. — Только что он был загружен на страницу нашего разбирательства. Сейчас все присутствующие и все, кто следит за процессом по дальней и ближней связи получат ссылку на этот файл.

Ссылка тотчас упала мне на кольцо, и я прошел по ней.

В файле было страниц этак триста.

— Эрих Павлович… то есть, ваша Честь, а за какое время трансакции? — спросил Нагорный.

— За два года, с момента вашего назначения генеральным прокурором.

— Мать, — шепотом сказал Нагорный. — Ни хрена себе, это они два года мои счета мониторили!

— Я понимаю, что файл большой, — сказал судья. — Я просмотрел его естественно. Там есть ментальный код, это будет быстрее. Так что я объявляю перерыв на два часа, чтобы все могли изучить документ. В конце там есть выводы СБК и их экспертная оценка. Я с ней, в общем, согласен. Доходы с расходами сходятся.

В выводах говорилось, что Александр Анатольевич чист, как стеклышко. Что его доходы складываются из зарплаты генерального прокурора и гонораров за лекции и консультации. Что лекции Нагорный читает раз в неделю на юридическом факультете. Что гонорары за лекции являются средними для специалиста такого уровня. И что опрошенные свидетели из студентов подтверждают, что лекции действительно читаются, и что курс полезный и интересный. Ментальные коды лекций на портале Университета были проанализированы юристами СБК, и оплата за них найдена обычной и адекватной.

Гонорары за консультации СБК проверяла с особой тщательностью и тоже нашла их обычными и адекватными, а опрос консультируемых не выявил коррупционной составляющей.

Превышения расходов над доходами СБК не обнаружила.

Я все-таки посмотрел и основной файл, откуда узнал уйму интересного. А именно, какую кухню Александр Анатольевич предпочитает (восточнославянскую), какое вино (вообще не пьет) и какой стиль в одежде и дизайне интерьера (классический). Последнему был посвящен целый раздел, поскольку год назад Нагорный затеял ремонт в предоставленном государством особняке. Особо было отмечено, что другой недвижимости у Александра Анатольевича не найдено: как зарегистрированной на него, так и на родственников.

— Я хочу на ваш курс, — сказал я, когда мы с Нагорным перекусывали в столовой суда.

— Не вопрос, записывайтесь, — кивнул он. — Только без халтуры. А то на меня студенты жалуются. Говорят, пар много ставлю.

— Пока вроде пятерки были.

— Вот мы и проверим, чего стоят ваши пятерки.

Перерыв подошел к концу, и мы вернулись в зал.

— Кто-то хочет высказаться по изученному документу? — спросил судья.

Встал адвокат Кривина.

— Отчет СБК еще не доказывает, что Александр Анатольевич не брал взяток, — сказал он. — Ему могли дарить подарки. В отчете этого нет. И быть не может.

— У вас есть факты, подтверждающие, что такие подарки имели место? — спросил Эрих Павлович.

— Да, — сказал адвокат Кривина. — Если вы позволите, ваша Честь, Сергей Валерьевич сам их изложит.

— Конечно, — кивнул судья.

Встал Кривин.

— Как журналист я имею право не раскрывать мои источники, — начал он. — Так вот, несколько дней назад на меня вышел человек, близкий к Реми Роше и сказал, что господин Роше отправлял господину Нагорному в подарок на день рождения кольцо связи работы тессианского дизайнера Бенедикта Шенье, выполненное из белого золота и инкрустированное бриллиантами. Стоимость кольца мой источник оценил примерно в полмиллиона гео.

Я посмотрел на Нагорного. По-моему, он слегка побледнел.

— Александр Анатольевич, вы можете что-то пояснить по этому поводу? — спросил судья.

— Да, конечно, — кивнул Нагорный и поднялся с места.

— Я вас слушаю, — сказал Эрих Павлович.

— Это правда, — сказал Александр Анатольевич. — Реми Роше присылал мне кольцо. Но это очень давняя история. Про Шенье я знал, про полмиллиона, честно говоря, нет. В тот же день я отправил кольцо обратно. Вообще, кольцо связи, украшенное бриллиантами — это смешно. Кольцо связи — функциональная вещь и оно должно уметь только одно — позволять выходить в Сеть, а не сверкать во все стороны. А бриллианты я позволяю себе носить только эти.

И он указал на звезду «За заслуги перед отечеством», одновременно демонстрируя, что кольцо связи у него самое обыкновенное, средней паршивости.

— Ну, естественно он его не носит, — сказал Кривин. — Это же, как шапка, которая на воре горит.

— Мы просим суд провести обыск в доме господина Нагорного, — сказал его адвокат.

— Александр Анатольевич, ваше мнение? — поинтересовался судья.

— Я, разумеется, ничего не имею против, — пожал плечами Нагорный, — но, по-моему, куда проще вызвать в суд Реми Роше и попросить продемонстрировать кольцо. Надеюсь, он его не потерял и не передарил кому-нибудь, — он переглянулся со своим адвокатом, — Мы заявляем ходатайство о вызове Реми Роше.

Эрих Павлович удовлетворил оба ходатайства. Правда, по поводу кривинского заметил, что обыск в доме генпрокурора должен проводиться в присутствии представителей СБК и Императорского Контрольного Комитета, сказал, что уже направил туда уведомления и перенес заседание на следующий день.

Эта тягомотина начинала мне надоедать.

— Это что! — успокаивал меня Нагорный. — Частное обвинение. За неделю управятся. Серьезные процессы могут длиться месяцами.

Он был явно расстроен.

— Придут, — вздохнул он. — Перевернут все. Ничего не найдут.

— А почему Эрих Павлович принял такое решение? — спросил я. — Разве не достаточно было просто вызвать Роше?

— Ну, а вдруг у меня весь дом забит кольцами по полмиллиона? Просто будут искать дорогие вещи, которые я не покупал. Значит, подарили. А я не имею права принимать подарки дороже, чем за сто гео.

— А если найдут?

— Не найдут.

— Ну, теоретически. Спрашиваю как студент-юрист.

— Теоретически меня могут взять под стражу, — сказал Александр Анатольевич. — Это же Е3. Тяжкое, ненасильственное, должностное, экономическое преступление. А могут и не взять. Как Эрих Павлович решит. Я обычно не просил суд об аресте в таких случаях. Не «С» же! Насилия не было, так что, скорее всего контрольный браслет наденут. И начнут следствие. Если арестуют, будут привозить в суд из тюрьмы. Или из Психологического Центра, если я сразу подпишу согласие на психокоррекцию.

— На сколько это потянет?

— Е3? До года. Если конечно больше ничего не найдут.

— А Кривина оправдают?

— Кривина, боюсь, и так оправдают. По крайней мере, по моему эпизоду. С кокаином — не знаю. Но мне еще перед Сергеем Валерьевичем извиняться придется.

— Даже если у вас ничего не найдут?

— Да. Клевета же умышленное преступление. То есть для состава «клевета» нужно, чтобы человек точно знал, что врет. Так называемое «добросовестное заблуждение» исключает виновность. А здесь похоже на добросовестное заблуждение. «Источник» у него явно был. Знал же он про кольцо Роше.

— А меня осудят? — спросил я.

Взгляд Нагорного стал отсутствующим

— Извините, Артур, меня жена по кольцу вызывает. Там уже сбкоиды, полиция и ИКК. Сейчас начнут перетряхивать. Поеду, поприсутствую. Адвокат мой уже там. Приходите завтра обязательно. Продолжим разговор.

Во время обыска у Александра Анатольевича ничего криминального не нашли. Самым дорогим объектом оказался камин, честно оплаченный им со счета. И стоил оный камин, несмотря на презентабельны вид, примерно в сотню раз дешевле кольца Роше. Причем, вместе с дымоходом.

На следующий день заседание суда началось с допроса Реми Роше. Тессианец был невысок ростом, дороден, кучеряв и улыбчив.

Кольцо обнаружилось у него в бархатной коробочке, которую он открыл и поставил на стол судье.

— Александр Анатольевич вернул мне кольцо с извинениями и объяснениями, — сказал Роше. — Сейчас оно хранится у меня.

— Хорошо, — сказал Эрих Павлович, — К господину Нагорному нет претензий по этому эпизоду, чего нельзя сказать о вас, господин Роше, — и в его тоне появились ледяные нотки. — Почему вы вообще решили подарить Александру Анатольевичу такую дорогую вещь?

— Я понимаю, как это выглядит, — сказал Реми, — но это случилось почти два года назад. Это был первый день рождения Александра Анатольевича на посту генпрокурора. Не привыкли еще. При Страдине, что только не дарили: от яхт до гравипланов. А колец и вовсе никто не считал. Не потому что хотели к себе особого отношения, да просто, чтобы остаться при своих. Чтобы не трогали. Господин Нагорный все понимал и просто всех заворачивал. Мне, правда написал приписку: «Еще один такой подарок, господин Роше, и вы уедите в Психологический центр».

— А кто это мы?

— Тессианский бизнес.

— То есть это было коллективное подношение?

— Да.

— И осталось у вас?

— Оно хранится у меня, как я уже сказал. Мы пока не решили, что с ним делать. Покупателя пока не нашлось.

В тот же день судья вынес решение.

— Нагорный Александр Анатольевич, — объявил он, — на основании отчета и заключения СБК, результатов проведенного у вас обыска и показаний господина Роше суд пришел к выводу о вашей полной невиновности.

Частного определения по поводу попытки дачи взятки Нагорному Реми Роше не последовало. Судья, очевидно, решил не давать делу ход.

— Артур Вальдо-Бронте, — услышал я голос судьи, — встаньте.

Я встал.

— Вы признаны виновным в нанесении оскорбления действием господину Кривину Сергею Валерьевичу. Согласно решению суда, вы обязаны пройти обследование в Открытом Психологическом Центре Кириополя. Суд ставит перед психологами Центра два вопроса. Первый: необходим ли вам курс психокоррекции. И второй: сколько времени потребуется для проведения курса в случае положительного ответа на первый вопрос. Заверенное решение отправлено вам на устройство связи. Копия направлена вашему адвокату и в Управление Психологичских центров Кратоса. Приговор может быть обжалован в течение десяти дней.

Я опустился на место. Решение казалось мне просто жутко несправедливым. Я считал себя стопроцентно, стопудово правым.

— Кривин Сергей Валерьевич, — продолжал судья, — встаньте.

Я злорадно наблюдал, как эта сволочь встала.

— Суд установил, что вы занимались распространением сведений, не соответствующих действительности, через портал «Утро Кратоса» о господах Реми Роше, Анри Вальдо, Александре Нагорном и императоре Хазаровском Леониде Аркадьевиче. В трехдневный срок вы обязаны дать опровержение и принести извинения потерпевшим. Однако у суда остаются сомнения, было ли это умышленным деянием или добросовестным заблуждением. Поэтому, согласно решению суда, вы обязаны пройти обследование в Открытом Психологическом Центре Кириополя. Суд ставит перед психологами Центра три вопроса. Первый: было ли вам известно, что распространяемые вами сведения не соответствуют действительности. Второй, если на первый вопрос ответ будет утвердительным, необходим ли вам курс психокоррекции. И третий: сколько времени понадобится психологам Центра для проведения курса. Решение суда отправлено вам на устройство связи. Копия: вашему адвокату и в Управление Психологичских центров Кратоса. Решение может быть обжаловано в течение десяти дней.

— И ему обследование, — шепнул я Нагорному. — Только обследование!

— Да. Это стандартная ситуация. Судья же не знает, насколько глубокая коррекция там нужна. Психологи составят заключение и придут с ним обратно в суд просить о сроке. Если конечно виновный не подпишет согласие на психокоррекцию. Если подпишет — тогда сразу начнут работать.

— Сколько ему может грозить?

— До месяца. Если признают виновным.

— Его не признали…

— Пока нет. Понимаете, Артур, вина — это же отношение к преступлению: планировал, не планировал, знал, не знал, допускал возможность, не допускал возможность. Установить, виновен человек или нет, иногда без психологов невозможно. В данном случае, знал ли он, что распространяет ложь, в два счета можно было бы выяснить на допросе под биопрограммером или даже с помощью детектора. Но проступок-то ерундовый, и потому ни арестовать до суда, ни допросить с помощью технических средств без его согласия никто права не имеет. А к психологам в Открытый Центр можно. Но только по решению суда. В общем, правильно. Все-таки психологический опрос всегда мягче нормального допроса.

— А чем Открытый Центр отличается от просто Психологического?

— Много чем. Из ОПЦ домой отпускают. Обычно на праздники и выходные, а иногда и на ночь. А могут вообще назначить несколько визитов к психологу и отпустить на все четыре. Кольца не отбирают, если конечно вести себя прилично. Охраны почти нет. И обстановка гораздо приятнее, чем в Закрытом Психологическом Центре: от больницы принципиально не отличается.

— А мне что грозит?

— Психологи посмотрят… От тех же двух-трех визитов к психологу и где-то до месяца в Центре. Открытом, конечно. Если психологи попросят больше месяца, скажем так, судья удивиться. И потребует обстоятельных объяснений на тему, почему так много. Если они смогут его убедить, что меньше, ну, никак — тогда до трех месяцев. Хотя вероятность маленькая.

— А почему может быть больше месяца?

— Психиатрия какая-нибудь: депрессия, мания, расстройство личности, психологические травмы, ПТСР.

— ПТСР?

— Посттравматическое стрессовое расстройство. Но вам это не грозит, Артур. Это бывает у участников боевых…

Нагорный осекся. Вспомнил, конечно, что я как раз участник боевых действий. С отчимом успел повоевать в шестнадцать лет. Хотя это была скорее игра в войну, чем война настоящая. В самое пекло меня бы никто не пустил.

— Ну, не думаю, что вам это грозит, все равно, — продолжил он и взял меня за плечо. — Но, если курс психокоррекции назначат — пройти надо обязательно.

Мы вышли с Нагорным на улицу, к лазурному весеннему небу, расчерченному белыми колоннами этого самого «храма правосудия». Вид был просто античный.

Нас, конечно, обступили журналисты.

— Александр Анатольевич, если Кривина признают невиновным, вы перед ним извинитесь?

— Да, конечно. Хотя у меня тоже было добросовестное убеждение, что он лгал умышленно.

— Теперь его нет?

— Теперь я сомневаюсь.

Я стоял рядом с Нагорным этакой сумрачной тенью.

— Вы собираетесь подавать апелляцию, мсье Вальдо? — спросили меня.

— Пока не знаю, я подумаю, — сказал я.

— Артур, вообще-то все правильно, — шепнул мне Нагорный, когда мы вышли из их плотной толпы и спускались по лестнице. — Со стороны очень некрасиво смотрелось. Все мы в детстве дрались до крови за правду и справедливость, но теперь мы выросли, и у нас другие методы и другой язык. Кривин — возможно, гад, но, представьте себе, что будет, если я начну бить своих подопечных? До чего мы докатимся? А иногда очень хочется.

— Я с Леонидом Аркадьевичем посоветуюсь, — сказал я.

— Не думаю, что он скажет что-то другое.

— А потом можно подать апелляцию? После решения о сроке.

— После решения о сроке подать апелляцию можно только о сроке. Если хочешь оспорить виновность — подавать надо сейчас.

— И какие шансы на успех?

— Никаких. Ну, все очевидно. Кривин действительно мог не знать, что врет, поскольку верил в то, что говорил. Но вы Артур, давая пощечину, не могли же не знать, что это пощечина.

— И что мне теперь делать? Как это вообще происходит?

— Свяжутся, вызовут, все расскажут: и куда, и в какое время.

— Ох! — сказал я.

— Да не вздыхайте так тяжко. Не смертельно совершенно. У вас еще десять дней на апелляцию, так что гуляйте, наслаждайтесь жизнью.

— Тут уж, насладишься!

— Не трусьте, Артур. Бывает. Я сам туда не загремел по чистой случайности — Страдина убили. Причем в Закрытый Центр!

Я хотел было возразить что-то вроде «одно дело приговор от Страдина и совсем другое от Эриха Павловича», но меня ослепила вспышка света. В плечо словно врезался раскаленный нож.

Кто-то дернул меня вниз, я упал на белую плитку тротуара. И меня залила боль.

А потом тьма.

Больница

Я открыл глаза и увидел белый потолок, лазурный квадрат окна с зеленой бахромой деревьев по нижнему краю, квадратный солнечный блик на белой же стене и над кроватью квадратную лампу биопрограммера. Я не сразу понял, что биопрограммер медицинский. Мне отец рассказывал, что в Психологических центрах такие же стоят.

Плечо болело. Не радикально, но чувствительно.

Потрогал больное место — повязка.

Попытался сесть на кровати, и плечо резануло как каленым железом.

Застонал я, или мои моды передали врачам сигнал о моем состоянии, однако дверь открылась, и вошел господин средних лет в светло-зеленом халате.

— Лошарь Игорь Николаевич, — представился он, — ваш лечащий врач.

И я не сразу осознал, что «лечащий врач» означает в данном случае именно лечащий врач, а не психолог Центра.

— Очень приятно, — сказал я, изобразив вымученную улыбку.

— Больно? — спросил он.

— Немного.

Видимо, он послал сигнал на биопрограммер, потому что боль начала отступать.

— Что с Александром Анатольевичем? — спросил я. — Он жив?

— Сейчас да.

Я не смог оценить специфический медицинский юмор и взглянул на врача с некоторым удивлением.

— У него была остановка сердца, клиническая смерть, — пояснил Игорь Николаевич. — Он сейчас в реанимации. Его орден спас. «За заслуги перед отечеством». Алмазная звезда отразила луч импульсного деструктора, а так бы мы его не откачали. Вас и задело отраженным лучом.

— У меня тоже была клиническая смерть?

— Нет, но с рукой пришлось повозиться. Кость задета. Так что поосторожнее, без резких движений, пусть моды делают свою работу.

— Спасибо, вам. Все остальные живы?

— Погиб его телохранитель, Олег. Он вас бросил на тротуар и накрыл собой. Тут уж мы ничего не смогли сделать, его просто сожгли. И есть несколько легко раненых в толпе журналистов. Там же местные красоты отражают все: и ступени белые с вмонтированными фонарями, и плитка тоже белая. Луч и гулял туда-сюда несколько секунд.

Я даже не знал, что у Нагорного был телохранитель, не замечал как-то.

— А стреляли откуда?

— Говорят с гравиплана. С расстояния в километр, где-то. СБК разбирается.

— В Александра Анатольевича целились?

— Ну, естественно.

На следующий день доктор Лошарь навестил меня в куда лучшем настроении.

Да и мне было лучше. Я уже сидел на кровати и не выл от боли при каждом резком движении. Только изредка с опаской посматривал в заоконную лазурь на предмет болтающихся там вооруженных до зубов гравипланов. Но небо было чисто.

— Вам не скучно здесь одному? — спросил Игорь Николаевич.

— Вообще, скучно, — признался я. — Даже Сеть не спасает.

— Не хотите в другую палату переехать? К Александру Анатольевичу?

— К Нагорному? Ему лучше?

— Настолько лучше, что ему уже понадобился собеседник.

— Хочу переехать! Конечно, хочу!

Палата Нагорного располагалась с противоположной стороны коридора, и окна ее выходили во внутренний двор, что честно говоря, меня порадовало. Вместо чреватой гравипланами голубизны только окна противоположного корпуса.

Меня перевезли прямо на больничной кровати.

— Привет с того света, — встретил меня Нагорный. — И подмигнул.

Выглядел он, прямо скажем, хреново: впалые щеки и землистый цвет лица.

Я даже не нашелся, что ответить, и отчаянно пытался придумать что-нибудь остроумное.

— Не мучайся, — сказал он. — Я знаю, что выгляжу, как покойник. Ничего, что я на «ты»?

— Абсолютно нормально. И как там, на том свете? — наконец, выдавил я.

— Да, сносно, в общем. По крайней мере, спокойнее, чем здесь. Да, чуть не забыл, ангелы просили тебя больше не грешить.

— Хорошо, — сказал я.

Он рассмеялся, закашлялся, подавил стон. В палату влетел врач, посмотрел на меня как на главного подручного Малюты Скуратова. Шепнул: «У него легкие выжжены».

— Ты уж меня пока не смеши до такой степени, Артур, — сказал Нагорный. — По крайней мере, пока моды пытаются залатать мои легкие и соорудить заплатку на сердце. У меня ведь куска сердца тоже не хватает, да, Игорь Николаевич? — обратился он к врачу.

— Да, — кивнул тот, — повреждена сердечная мышца. — Хорошо, что по касательной прошло.

— Угу! Всевышний, — он показал на потолок с видом Иоанна Крестителя, с той лишь разницей, что при этом лежал пластом, — господь, видимо, тоже ворья не любит, так что решил выкинуть меня обратно в сей грешный мир.

— Я очень рад, — сказал я.

— Честно говоря, я тоже. Господин Лошарь, покажите Артуру мою спасительницу. Она жутковато выглядит, но кто же ее упрекнет за это после всего. Право, и другой не надо.

Игорь Николаевич нагнулся и извлек из тумбочки матерчатый пакетик. Открыл, над блюдцем на прикроватном столике, и по белому больничному фарфору зазвенели и засверкали мелкие бриллианты и кусочки оплавленного золота.

— Вот так и буду теперь носить, — сказал Нагорный. — В пакетике.

Врач ушел, мы остались одни с Александром Анатольевичем.

— Ты прессу смотрел? — спросил он. — Там сегодня джихад на тему, кто нас с тобой заказал.

— Вас, — сказал я.

— Ну, да, наверное. Тех, кто мог меня заказать, можно вывешивать в Сети длинными списками. Знаешь, в древнем Китае книги писали на шелке? Сворачивали в свитки, складывали в ящички, грузили на телеги. И вот представь себе океанский корабль груженый исключительно такими телегами. И в свитках одни фамилии.

— Вы считаете, что те, кто прошел через Психологические центры, на это способны?

— Да вряд ли конечно. Скорее это те, в направлении кого я рыл, но не дорылся. Превентивная мера. Артур, ты, кстати, апелляцию собираешься подавать?

— Я еще не решил. Что вы об этом думаете?

— Все, что я об этом думаю, я тебе уже сказал до того, как нас подпалили импульсным деструктором. От пребывания на том свете мое мнение не изменилось.

Я задумался, но ответить не успел. В комнату вошел врач.

— Александр Анатольевич, — сказал он, — к вам император.

Хазаровский вошел сразу за ним, знаком приказал всем лежать и не дергаться. Игорь Николаевич пододвинул ему стул.

Леонид Аркадьевич кивнул мне:

— Здравствуй, Артур.

И подсел к Нагорному:

— Саша, как ты себя чувствуешь?

— Ну-у, — протянул он, — чтобы не лгать императору…

— Вопрос чисто практический. У меня к тебе серьезный разговор, ты в состоянии сейчас обсуждать что-то серьезное?

— Вполне… если будет не очень холодно.

— Не очень, — улыбнулся Хазаровский.

— Мне выйти? — встрял я.

Император окинул меня оценивающим взглядом и махнул рукой.

— Да, нет, оставайся, Артур, ты все равно обременен лишними знаниями.

Они говорили довольно тихо, но не настолько, чтобы я мог отключить восприятие.

— Саша, я вчера жестко поговорил с директором СБК, — сказал император. — И знаешь, что они мне сказали? Оказывается, ты им не предоставлял информацию о том, с чем работаешь, в результате они не могли предположить, откуда в тебя выстрелят.

— Оправдываются, — тихо сказал Нагорный.

— Конечно, оправдываются. Если они запросили у тебя информацию, и ты им не дал, должны были в ту же секунду поставить меня в известность. Саш, запрашивали?

— Да.

— Ты им дал материалы?

— Нет.

— А что я тебе приказывал?

— Да не люблю я этих гадов с ледяными глазами.

— Ты что девушка на святках: люблю не люблю?

— Да они все мои трансакции отслеживали за два года, как выяснилось. И совершенно без всякого согласия с моей стороны.

— Твои трансакции они отслеживали, потому что я сказал им отслеживать твои трансакции. И отследить их легко — они все в Сети. А в твои тайные архивы под грифом они не влезут без твоего позволения.

— Я думал, вы мне доверяете…

— Саш, это демагогия. Я проверяю. Пока результаты проверок меня радовали, так что мне совершенно не нужен твой хладный труп.

— Спасибо. А знаете, почему они вам не доложили?

— Интересно…

— А они меня боятся. Стибрили наверное, что-нибудь, или распилили.

— Саша, не делай голословных утверждений. У тебя есть на них материал?

— Пока нет, но будет.

— Вот тогда и поговорим на эту тему. Сейчас у нас другая серьезная тема: твоя жизнь. То, что ты ходишь под охраной — это не эффективно. Да, парень погиб, тебя спас. Плюс случайность. Но отслеживать возможности, предугадывать опасность, вести оперативную работу гораздо эффективнее. Поэтому сейчас сюда войдет директор СБК, и ты ему все выложишь, по крайней мере, основные направления.

Император кивнул мне:

— Артур, пойдем. Разговор конфиденциальный. Встать можешь?

Идти оказалось метров пять до дивана в холле. Голова здорово кружилась, но дошел.

Леонид Аркадьевич кивнул высокому подтянутому господину, ждавшему у двери.

Тот прошел в палату.

По моим воспоминаниям, еще пару дней назад СБК возглавлял другой человек.

Император опустился на диван рядом со мной.

— Знаешь, в том, что случилось, и моя вина, — сказал Хазаровский. — Я позаботился о том, чтобы Александра Анатольевича не подкупили, и недостаточно о том, чтобы не убили.

— По-моему, второе легче, — заметил я.

— Но не лучше, — улыбнулся император. — Ты как себя чувствуешь?

— Голова кружится, а так почти нормально.

— Мне господин Лошарь говорил, что все идет почти замечательно, и дней через десять ты сможешь вернуться домой.

— В Психологический Центр, — уточнил я. — И даже не через десять дней, а через восемь.

— В Открытый Центр. Апелляцию не собираешься подавать?

— А вы бы мне что посоветовали?

— Я здесь не советчик, Артур, это дело твоей совести.

— А как вы оцениваете решение судьи, Леонид Аркадьевич?

— В общем, высоко. Конечно, надо у психологов спрашивать: клевета это или добросовестное заблуждение. Прецедент опасный, может напугать честных представителей его профессии. В конце концов, у них есть право на ошибку. Пусть лучше ошибаются, чем молчат. Долг журналиста указать на проблему. На то, чтобы с ней разбираться есть другие ведомства.

— А относительно меня?

— Артур, для того, чтобы справляться даже с очень редкостной сволочью существует закон, а не кулаки.

— Понятно. Ладно, не буду я ничего подавать.

— Я этого не слышал, — сказал он. — Сам решишь.

Дверь нашей палаты открылась, и на пороге возник тот самый высокий господин.

Хазаровский обернулся к нему.

— Все в порядке, Георгий Петрович?

— Более чем, — ответил тот.

— Ну, слава богу, Нагорный жить хочет.

Император положил мне руку на плечо, и повторил еще раз:

— Решай сам.

— И все-таки я не люблю этих гадов с ледяными глазами, — сказал Нагорный, когда я вернулся в палату и сел на кровать. — Еще посмотрим, что они там смогут.

— Александр Анатольевич, а вы давно смотрели на себя в зеркало? Причем прямо в глаза?

— Ледяные, да?

— Бывает.

— Ничего не поделаешь, профессия накладывает отпечаток. Вот уйду в отставку лет через двадцать, глядишь, и глаза потеплеют. Если раньше не убьют, конечно. Как сказал император: «За свою голову отвечаешь головой». И поспорить с этим трудно. Много ты услышал из императорской нотации?

— Много, — честно сказал я. — По-моему, все очень адекватно, взвешенно и разумно.

— Сволочь мстительная, — беззлобно прокомментировал Нагорный.

— И, по-моему, нарушение приказа императора тянет на Психологический Центр.

— Тянет, конечно. Но так он мне и дал отдохнуть пару недель в Психологическом Центре!

— Начальника СБК вообще снял…

— Меня не снимет. Где он еще такого дурака найдет!

— Александр Анатольевич, можно серьезный вопрос?

— Валяй!

— У меня, видимо, срок подачи апелляции кончится раньше, чем лечение здесь. Меня могут прямо отсюда вызвать в Центр?

— Ну, кто тебя из лазарета туда потащит? Они же не садисты. Сделают запрос нашему врачу Игорю Лошарю. Он им ответит, что ты еще слаб, еле ходишь, и не стоит подвергать опасности твое нежное здоровье. На что они автоматом отложат обследование и вежливо замолчат до следующего запроса. Ты даже не узнаешь.

— И что со всеми так или только в моем нежном случае?

— Со всеми, со всеми. Даже в случае весьма приличных сроков. По экономике-то уж точно.

— А кто отслеживает трансакции местного медперсонала?

— Молодец, Артур, смотришь в корень. Я отслеживаю. Мое ведомство. Так что можешь не надеяться, что задержишься здесь навечно.

После обеда к Нагорному пришла жена. Села рядом, взглянула на него заплаканными глазами.

— Сашенька…

Я оперативно слез с кровати и смылся в коридор.

Успел услышать за спиной отчаянный шепот:

— Сашенька, брось все это, у тебя дети.

— У всех дети, у всех семья. Это же не повод, чтобы ничего не делать. Светка! Ты же всегда меня поддерживала…

И разговор затих и превратился в невнятный шепот.

Я разлегся на диване и вылез в Сеть на предмет изучения разрекламированного Нагорным джихада.

Но к океанскому лайнеру, груженому телегами с подписями ненавистников, прессе явно прибавить было нечего. По поводу того, что стреляли в Нагорного, и по поручению недоизловленного им ворья, никакого джихада не было, а напротив царил полный консенсус. Джихад начинался, когда речь заходила о конкретных фамилиях. И выкладывали их, действительно здоровыми списками.

Вечером меня навестила Марина. Она села у кровати, я взял ее руку в свои, стал целовать пальцы.

— Ну, я уж никак вас одних оставить не могу, — вмешался Нагорный.

— Извините, Александр Анатольевич, — сказал я и встал с кровати.

Мы с Мариной сбежали с глаз Нагорного в холл на тот же желтый диван, где со мной беседовал император.

— Артур, в университете тебя все поддерживают. Все за тебя.

— Спасибо им. Подписи еще не собирают?

— Как это не собирают? Уже две сотни собрали.

Я уже закончил с мизинчиком ее правой руки и перешел на левую.

— Марин, то, что я случайно попал под импульсный деструктор, нацеленный на Нагорного, не делает меня героем.

— Ты не случайно попал. Вы шли с ним бок о бок. Этот ролик всю Сеть обошел. Вы спускаетесь с ним по ступеням суда, о чем-то беседуете, и тут начинается стрельба.

Я перевернул ее руку и поцеловал в ладошку, то самое место, где скрещивались две линии, одну из них кажется раньше называли «линией удачи», а другую «линией сердца».

И уже не стал уточнять, о чем мы беседовали с Нагорным.

— И в суде вы были бок о бок и на одной стороне.

Я подумал, что в отблеске славы Нагорного, который случайно упал на меня вкупе со смертоносным лучом, есть своя прелесть. Но высказывать это вслух не стал.

— Артур, мы подадим подписи, и папа тебя простит.

— Твой папа считает, что решение суда правильное. Я с ним советовался, подавать ли апелляцию.

— Артур, подавай ради бога, мы отправим подписи в суд.

— Нагорный тоже считает, что не надо.

— Вышинский! — бросила она. — Ему бы побольше людей посадить.

Я подивился тому, как быстро славный герой Нагорный превращается в Вышинского, но промолчал.

Эти влажные глаза в тени невероятных ресниц интересовали меня куда больше всех Нагорных вместе взятых вкупе с Вышинскими.

И я коснулся губами уголка этого темного карего озера.

— Господа, мне кажется, здесь не совсем место, — услышал я голос доктора Лошаря где-то за спиной.

И Маринкины щеки налились краской.

— И Артур еще очень слаб, — добавил врач.

С последним утверждением в некотором смысле я бы совершенно не согласился.

— И в десять часов больница закрывается для посещения. Извините, Марина Леонидовна, но правила общие для всех.

Я, наверное, посмотрел на него, как на врага. Но делать было нечего, и мы с Мариной попрощались до завтра.

Утром ко мне пришел отец.

— Привет Артур! Доброе утро, господин генпрокурор.

Нагорный полусидел на кровати, но это было единственное его достижение. Подняться не пытался, да и не давали врачи.

Отец встал у окна и сложил на груди руки. По сравнению с несколько брутальным генпрокурором он смотрелся вольным художником, а не адмиралом.

— Прошу меня простить, но я, к сожалению, не могу вас покинуть, — сказал Нагорный.

— Вы нам не помешаете, господин генпрокурор, — ответил отец. — Артур, со мной связался твой адвокат. Он говорит, что ты отказываешься подавать апелляцию, хотя шансы неплохие.

Нагорный закинул руки за голову, поморщился от боли, но позы не поменял.

— Мы с Артуром решили, что он как честный и законопослушный человек, как только выздоровеет, поедет в Центр, и не будет заниматься лишним словоблудием.

— Артур, — повторил отец, полностью проигнорировав тираду Александра Анатольевича, — тебя что теперь господин Нагорный консультирует?

— В какой-то степени, — сказал я.

— А тебе не кажется не слишком разумным брать прокурора в качестве адвоката?

— Ты считаешь, что надо подавать?

— Безусловно. Во всем надо идти до конца.

— Угу, — вмешался Нагорный, — даже если ты не прав?

— Даже если не прав, — сказал отец, — чтобы не отучиться бороться в остальных случаях.

— Не досидели, мсье Вальдо, — заметил Александр Анатольевич. — Еще бы полгодика. Для ровного счета: не девять с половиной, а десять. Надо Ройтману поставить на вид: недоработка!

И глаза Александра Анатольевича приобрели тот самый службистский льдисто-стальной цвет.

— Евгений Львович вам не подчиняется, — сказал отец. — И у него на этот счет другое мнение. Вы, кстати, собираетесь идти до конца?

— Я прав.

— Несмотря на жертвы? Сколько человек пострадало три дня назад?

— Я прав, — повторил Нагорный.

— Не всегда.

— Я извинился. Если бы я шел до конца, мы бы с вами здесь не разговаривали. Как только я понял, что не прав, я остановился.

— Там дальше идти было некуда. Стенка! Все допрошены, все невиновны.

Нагорный вздохнул.

— Между прочим, у них новая методика, — заметил отец. — Они теперь вводят иглу в вену. Вроде антенны для связи с биомодераторами, насколько я понял. Так что ты морально готовься, Артур.

— Какое дело! Игла в вену! — усмехнулся Нагорный. — Совершенно не больно, как катетер. Уж, Артур, думаю не из тех, кого можно напугать булавочным уколом.

— Не в этом дело, — сказал отец. — Эффективная весьма методика. Тормозов не остается вообще. Выпотрашивает на раз. Чувствуешь себя этакой биомассой абсолютно без воли к сопротивлению.

— Спасибо за высокую оценку, — усмехнулся Нагорный, — работаем. Знаете, господа, что меня больше всего поражает в этом деле? Дело ведь плевое, возможный курс совершенно плевый: не десять лет, не год — максимум месяц в Открытом Центре! И три здоровых мужика — вы, мсье Вальдо, я и император — три дня обсуждают, подавать ли апелляцию нашему замечательному мальчику. Студенты подписи собирают! Не рыпаться, подчиниться, сделать, что сказано — и не гневить бога!

И мне стало откровенно стыдно, что я отнимаю драгоценное время «трех здоровых мужиков» на всякую ерунду.

— Не рыпаться его еще научат, — сказал отец. — В его возрасте положено «рыпаться». И нет в восемнадцать лет ничего «плевого». Артур, ты-то уверен в своей правоте?

— Нет, — сказал я. — Три дня назад был уверен.

— У тебя нет внутреннего стержня, Артур, — заметил отец. — Колеблешься, как тростник на ветру. Надо вырабатывать.

Апелляция

На следующий день я подал апелляцию.

После занятий ко мне пришла Марина. Врач разрешил мне выйти на воздух, во внутренний двор. Там была площадка для мини-гольфа, очень приличная: искусственные маленькие скалы, водопады, ручьи, модель парусника на боку, цветущий жасмин и клематисы. И восемнадцать лунок.

Рука еще болела, но я чувствовал себя вполне в состоянии составить партию. А Марина обязалась бегать за мячиком. Последнее условие казалось мне не совсем правильным, но доктор Лошарь настоял.

Нагорный увязался за нами.

— Ребята, сто лет не играл в гольф! Я вам не слишком помешаю, если поболею?

Его фото на поле для гольфа, причем большом, я видел последний раз где-то за неделю до покушения. Но сказать «слишком» раненому герою язык не повернулся. Я очень надеялся, что Игорь Николаевич ему запретит, но тот горячо поддержал идею: больному нужен свежий воздух. И чуть не на себе дотащил его до скамейки у первой лунки. Ходил господин генпрокурор еще откровенно паршиво, как древний старик. И я только сейчас заметил, что со дня суда в его волосах здорово прибавилось седины.

И тут же простил ему назойливость.

— Давайте я поведу счет, — предложил он.

Мы согласились, во время игры не хочется отвлекаться.

Первая дорожка была простая с выступом и поворотом. Пар¹ был два. И у меня был пар. Марина забила с третьего раза.

Нагорный честно считал и сбрасывал результаты нам на кольца связи.

— А в Психологическом Центре гольф есть? — весело спросил я.

— Ты удивишься, Артур, есть, — сказал генпрокурор. — Я Закрытый Центр имею в виду. При Страдине не было. А теперь построили, жестоко же лишать людей привычной игры. Правда, не большое поле, а мини-гольф, как здесь, только поскромнее.

И все шло как по маслу, правда, Марина чуть-чуть выигрывала. И так до седьмой лунки. Знаю я эту дорожку! Хуже только в бочку попадать. Мячик надо загнать под искусственную скалу, внутренняя поверхность которой сделана в виде мертвой петли, и оттуда он должен упасть в широкую вазу с песком.

Марина била один раз, второй, третий, и мячик все не долетал и скатывался обратно.

— Ну, кто же так бьет! — сокрушался Нагорный. — Марина, да бейте вы сильнее.

Мячик опять не долетел и упрямо скатился обратно. Марина обреченно остановила его клюшкой.

— Ах, Марина, — прокомментировал Навальный. — Не расстраивайтесь. Вы бьете так красиво, что право уже неважно, куда.

Она ударила в пятый раз и, видимо, сильно. Описав положенную ему по законам физики параболическую траекторию, хитрый мяч угодил прямо в ручей у подножия скалы.

— Да за что ж вы его купаете! — прокомментировал Нагорный.

Следующие две попытки снова закончились недолетами.

— Семь, — сказал Нагорный. — Лунка проиграна.

И бестрепетно вписал Маринке восьмерку.

— Ну, давай, герой, покажи класс, — сказал он мне.

Я взял клюшку и ударил как следует. Мячик приземлился на соседнюю дорожку.

— Двоечник! — прокомментировал Нагорный. — Чему вас только в Университете учат?

В следующий раз проклятый мяч угодил в тот же ручей, причем, по-моему, на то же место.

— Артур, — сказал генпрокурор, — ты силушку-то рассчитывай молодецкую.

Я попробовал, было, рассчитать, и получил недолет.

— Три, — сказал Нагорный.

Четвертый раз оказался не лучше третьего, а в пятый мяч пролетел от вазы буквально в двух сантиметрах.

— Мазила, — прокомментировал генпрокурор.

В шестой он упал откуда-то с верхней точки мертвой петли и прикатился к моим ногам.

— Хоть сам вставай, — сказал Нагорный.

Седьмая попытка окончилась для мяча купанием.

— Семь, — сказал генпрокурор. — Лунка проиграна.

И влепил мне законную восьмерку.

— Александр Анатольевич, лунка трудная, — сказал я.

— Нечего на лунку пенять, коли руки кривы. Помоги-ка мне.

Я подошел, подал ему руку, он тяжело встал, но доковылял до проклятой дорожки.

— Клюшку давай.

Он взял ее совершенно профессионально, так что я четко понял, что только так и никак иначе и стоит держать клюшку для гольфа.

— Мячик положи, — приказал он.

Я положил мячик перед клюшкой.

Он ударил резко, но не слишком сильно. Мяч вкатился на внутреннюю поверхность мертвой петли, и изящно спикировал вниз прямо в песок в недостижимой вазе.

Это было какое-то чудо. Наверное, мы с Мариной одновременно открыли рты.

— Вот так! — сказал Нагорный.

И тихо мне:

— Зря ты меня не послушал. Большой катастрофы не случилось, конечно. Но не красиво это, не по-мужски.

Я не сразу понял, что это он об апелляции.

Я взглянул на Марину, и лучше бы я этого не делал, потому что она смотрела на Нагорного так, что ей впору было напомнить, что у него жена, двое детей и вообще он ей в отцы годится.

И уж было собирался что-нибудь ляпнуть по этому поводу, но Нагорный закашлялся тем самым жутким кашлем, как в первый день нашего совместного больничного существования.

И я отвел его к скамейке.

Во двор выбежал Игорь Николаевич и велел ему возвращаться в палату. Мне показалось неправильным бросать его в таком состоянии, да и ему понадобилось мое плечо.

Так что партия осталась незаконченной. По результатам первых семи лунок выиграла Марина.

Вечером мне сообщили, что кассационное разбирательство назначено через неделю.

— Кто будет рассматривать дело уже известно? — спросил Нагорный.

Он лежал под капельницей, но это не делало его менее разговорчивым.

— Осипенко, какая-то.

— Осипенко не какая-то, а Карина Юрьевна, — с уважением заметил Нагорный. — Очень грамотный юрист.

Я уже знал, что высокая оценка судьи Нагорным не сулит мне ничего хорошего.

— Я понимаю, почему твой адвокат так оптимистичен, — сказал он. — Руткевич, ведь, да?

Я кивнул.

— Ты ранен, — продолжил Нагорный, — валяешься в больнице на соседней кровати со мной. Еще два года назад, до реформ Хазаровского-Ройтмана, действовала система смягчающих и отягчающих обстоятельств. И суд давал срок с их учетом. Сейчас все эти обстоятельства никого не волнуют. Если только не меняют категорию преступления. То есть, например, если ты просто кого-то убил — тебя отправят в блок «С», а если еще и ограбил — то в блок «D». Но на продолжительность психокоррекции даже это не влияет. Она зависит исключительно от твоего внутреннего состояния и либо нужна, либо нет. И делать ее будут ровно столько, сколько необходимо психологам, чтобы нормализовать ситуацию.

— Руткевич не знает современной практики?

— Да знает. Просто есть корреляция между наличием «смягчающих обстоятельств» и продолжительностью лечения. И сейчас есть. Но это корреляция, а не причинно-следственная связь. Положительные моменты — не причина сокращения курса, а проявление лучшей психологической ситуации, которую нужно меньше корректировать. Но твое ранение не может быть таким симптомом. Просто случайность. Увы!

— То есть шансов по-прежнему нет? — спросил я.

— Никаких, — беспощадно повторил Нагорный.

За неделю я научился попадать в недостижимый песок, а Нагорный еще пару раз показывал нам «класс»: попав с первого раза в бочку, которую мы с Мариной благополучно проиграли, и, проведя мячик узким проходом на горке.

В последнем случае он даже не закашлялся и обошелся без капельницы.

Вечером, за день до предполагаемого кассационного разбирательства, к нам в палату зашел Игорь Николаевич.

— Артур, был запрос из суда о том, можете ли участвовать в судебном заседании. Я сказал, что нет.

Честно говоря, я не понимал, почему я не могу участвовать в заседании, если каждый день играю в гольф.

— Это почему? — спросил Нагорный.

— Александр Анатольевич, Артур, конечно, сможет участвовать в заседании, но после этого велика вероятность, что ему придется ехать в ОПЦ, а это рано, пусть окрепнет.

— Ну, ладно, — сказал генпрокурор. — Специалисту виднее.

— Заседание отложили на десять дней, — сказал врач. — Этого нам хватит.

— И через десять дней, чтоб был там, как штык, — сказал Нагорный.

— Да, куда ж я денусь, — заметил я. — Если я там не буду, как штык, император меня заживо сварит в кипящем жидком азоте.

Вечером пришла еще одна новость.

— Артур, а ты знаешь, что Кривин не подал апелляцию? — спросил Александр Анатольевич. — Сегодня был последний срок. Признаться, я удивлен. Думал, уж эта сволочь подаст немедленно.

— Так может, он невиновен, — заметил я.

— Может. Но тогда зачем было выжидать десять дней? В ОПЦ можно было пойти сразу. Уже бы все было ясно, он бы был дома, и душа у него не болела, что нужно идти на психологический опрос. Ну, ладно. Посмотрим, что завтра будет.

Утром события развивались.

— Сейчас около одиннадцати, — заметил Нагорный. — В десять утра наш общий знакомый Кривин должен был явиться в Центр. И не явился.

— Как это?

Мысль о том, что туда можно вот так взять и не явиться, просто не приходила мне в голову.

— Она и не должна приходить в голову законопослушному человеку, — сказал Александр Анатольевич.

— И что теперь?

— Хуже всего, что психолог не может с ним связаться. Чтобы доехать до Центра, надо сделать над собой некоторое усилие. Не у всех получается. Тогда психолог свяжется, напомнит, может и домой заехать. Может и с полицией. И доставят в Центр. Если только клиент не болтается в петле. Вешаться из-за этого конечно глупость несусветная, но у меня был один такой случай. Единственный раз, когда я пожалел, что мы не взяли человека под стражу. Можно было. Там курс был больше раз в двадцать, чем может случиться у нашего журналиста. Но что-то непохоже на Кривина в петле болтаться.

— За ним сейчас поедут?

— Уже. Минут через пятнадцать узнаем, что там.

Через пятнадцать минут выяснилось, что дом Сергея Кривина пуст и, видимо, покинут несколько дней назад.

— М-да, — сказал Нагорный, — чтобы человек ударился в бега перед психологическим опросом — это первый случай в моей практике. Даже, если виновен. Ну, месяц психокоррекции максимум!

В палату вошел Игорь Николаевич.

— Господа, к вам император, — сказал он.

Хазаровский вошел, как всегда, движением ладони приказал нам не вставать, кивнул мне и подсел к Нагорному.

По-моему, генпрокурор морально приготовился к очередной головомойке. По крайней мере, вид у него был настороженный.

— Саша, как ты себя чувствуешь? — традиционно начал Леонид Аркадьевич.

— Почти отлично. Уже работаю.

— Я заметил.

Когда человек выходит в Сеть через кольцо связи, мысленно разговаривает по нему, записывает на него, внешний наблюдатель может вообще ничего не заметить. Разве что тот факт, что сосед твой отключается от реальности и почти перестает реагировать на окружающее.

Да, в последнее время, Александр Анатольевич действительно стал молчаливее и часто лежал на кровати, полузакрыв глаза. Я думал, что он просто плохо себя чувствует и старался не мешать.

А если его работу заметил Хазаровский, значит и результат был.

— Что ты думаешь о бегстве Сергея Кривина? — спросил император.

— Мне выйти? — спросил я.

— Нет, нет, Артур. Это и тебя касается, — сказал Хазаровский. — Ты же его знаешь, ты с ним судился.

— Я в полном недоумении, если честно, — ответил Нагорный. — Не бывает! Глупо! Он же честно заработал себе еще одну статью, которая гораздо тяжелее клеветы.

— Угу! Неисполнение судебного решения.

— Да. Тянет месяца на три.

— Саша, у меня есть свои соображения, я даже предпринял некоторые действия, но я хочу услышать твое мнение как профессионала. Что могло случиться?

— Либо он мертв, либо знает что-то такое, что ни в коем случае не хочет ложиться под биопрограммер в ОПЦ. Его же так еще не допрашивали.

— Вот именно, — сказал император. — Я уже подключил СБК.

— Ну, честно говоря, найти человека по кольцу связи — не теорема Тракля. Оно же сигналит.

— Знать бы еще, где сигналит. Он за десять дней далеко мог уйти. Где искать? На Кратосе? На Тессе? На Дарте? Или еще дальше?

— Я сейчас буду оправдываться, — вздохнул Нагорный.

— Не за что тебе оправдываться. Его по закону не могли арестовать. За клевету нельзя взять под стражу.

— Мои ребята его уже ищут, к вечеру, думаю, найдут. По крайней мере, если он не покинул пределы Империи.

— Будем надеяться, — сказал Хазаровский.

К вечеру Кривина не нашли. Последняя трансакция с его кольца была зарегистрирована на Тессе пять дней назад. В столице Версай-нуво. Еще точнее в районе космопорта.

Последний факт не очень обнадеживал.

Нагорный охотно делился со мной информацией, правда, взяв обязательство не трепаться.

Еще через два дня нашли кольцо Кривина. Его кто-то сунул в мусорный бак на задворках того же космопорта.

Хозяин же, как в воду канул.

— Ничего, — прокомментировал Александр Анатольевич. — По сигналам модов тоже можно найти человека… если только он кровь не отфильтровал. Господи! В чем же он замешан?

Пропавшего журналиста не нашли и на третий день, и на четвертый.

Нагорный злился и кусал губы.

На следующий день я собирался домой, мне еще надо было переговорить с адвокатом. Я нанял собственного преподавателя права, надо сказать довольно известного: Станислава Давидовича Руткевича. Кроме того, он был тессианцем и соседом моего отца. В качестве моего опекуна, оплачивал тессианское светило, понятно, Хазаровский.

Нагорный не преминул мне попенять, что я транжирю госсредства и мог бы нанять кого-нибудь подешевле. Хотя, мне совершенно точно известно, что император оплачивал это из личного кошелька. Между прочим, с сайта Нагорного и известно.

— Если бы не ты, Леонид Аркадьевич наверняка нашел бы этим деньгам лучшее применение.

Я промолчал, сделав вид, что очень занят сбором вещей.

— Артур, ты меня навести завтра после заседания, хорошо? — попросил он на прощание.

— Ну, если меня не скрутят по рукам и ногам и не отправят в Центр срочным порядком.

— Да, кому ты нужен! Сам доедешь, когда пригласят. И не сразу после заседания, на следующий день, скорее всего. Приходи завтра, я тебе все расскажу.

На кассационном разбирательстве мой адвокат расписал, что я его лучший студент и вообще славный парень, мои однокашники, как и обещали, пришли с подписями и скинули их судье на кольцо.

Карина Юрьевна спросила меня, как я сам оцениваю свой поступок.

Я сказал, что в принципе считаю себя правым, но у меня есть определенные сомнения по поводу метода, и что конечно решить дело по закону было бы более правильно.

И меня снова признали виновным и обязали пройти обследование в ОПЦ. Отличий не было. Никаких.

Часа в четыре я был уже в больнице у Нагорного.

— Я смотрел заседание на портале суда, — сказал он. — Бедная тетушка Осипенко! Как же ей хотелось тебя оправдать! Это было просто видно. Невооруженным глазом. Как в человеке борются веление сердца с велением долга. И последний, наконец, побеждает. Картинка!

— Почему же не оправдала? — спросил я.

— Потому что не могла. У нее имя, репутация. Понимаешь, юриспруденция — точная наука. При Страдине, конечно, господа юристы умножали два на два и сплошь и рядом получали пять. Но сейчас, слава богу, другие времена.

— Значит, все, — сказал я. — Мне ехать в Центр.

— Нос подними! — улыбнулся Нагорный. — Это пока обследование.

— Ладно, что там с Кривиным? — спросил я.

— Да ни черта! — выругался Нагорный. — Давай лучше о тебе поговорим. В Открытый Центр тебе, скорее всего, завтра часам к десяти, такова обычная практика. Адрес лови.

И адрес вместе с привязкой к навигатору упал мне на кольцо. Оказалось где-то на севере Кириополя, почти в зеленой зоне.

— Свяжутся с тобой, наверное, сегодня вечером. По крайней мере, я просил Евгения Львовича, чтобы психологи связывались с клиентами заранее и не бросали письма, как в случае Кривина, а обязательно говорили. Он вроде не возражал. Так. Тебе сбросят адрес, который у тебя уже есть, и скажут во сколько, какой этаж и номер кабинета. Не опаздывай, пожалуйста. Неисполнение судебного решения, куда более тяжелая статья. Курс больше раза в три.

— Да, доеду, Александр Анатольевич.

— Надеюсь. Как только с тобой с тобой свяжется психолог, свяжись со мной и скажи, кто тебя будет вести. Ты же у нас человек, обремененный лишними знаниями. Он конечно и сам догадается быть поскромнее, но на всякий случай. Так. Будет очень подробный развернутый допрос под биопрограммером. Они говорят «психологический опрос». Нужно это для составления психологического заключения, которое они передадут в суд, когда будут просить утвердить продолжительность курса. Интересоваться будут всем вплоть до детских страхов пятнадцатилетней давности.

— Не помню, — усмехнулся я.

— Не бери в голову, вспомнишь. И их еще некоторые профессиональные моменты интересуют. Развлечение, по крайней мере, до обеда. Бывает, что кормят обедом, а потом еще часа четыре. Так что ты на завтра ничего не планируй. Если даже рано закончат, все равно будешь лежать пластом. Сам минипланом не управляй, ставь на автопилот или вызывай такси. Так. Как это происходит. Тебе вводят в вену иглу. Это антенна, твой отец совершенно правильно сказал. Кольцо связи снимаешь. Сеть вырубится. Не паникуй. Это ненадолго. Психолог запускает биопрограммер, и ты начинаешь отвечать. Процесс контролировать не будешь. Ощущение прямо скажем не фонтан, зубы лечить несколько приятнее, но ничего, потерпишь. Завтра ты уже никуда больше не попадешь, а послезавтра дуй ко мне. Расскажешь, как все прошло, а у меня, может, и по Кривину будет что-то новенькое.

У выхода из больницы меня обступили журналисты. В общем-то, они приставали ко мне еще у суда, но я отказался от комментариев. Ну, до больницы проследили.

— Мсье Вальдо, вы собираетесь завтра ехать в Центр?

— Вне всякого сомнения.

— Но господин Кривин не явился в Центр…

— Ну и что? Я же не господин Кривин.

— Многие считают вас правым…

— Люди, которых я уважаю, убеждают меня, что это не совсем так.

— Генпрокурор?

— В том числе.

— Император?

— Да.

— Вы не собираетесь просить его об отмене приговора?

От этого вопроса я даже остановился.

— У него есть такое право, — уточнил журналист. — Вето на приговор. А вы — член семьи.

— Да, у меня язык не повернется просить его об этом!

— Почему?

— Потому что, если для него нет никаких преференций, для меня их тем более быть не должно.

— Вам страшно?

— Да, но это не значит, что я не доеду.

Вечером меня вызвали по кольцу связи.

— Артур Вальдо-Бронте? Это Старицын Олег Яковлевич, я ваш психолог.

Голос звучал как-то совсем не угрожающе.

— Да, — сказал я.

— Приходите к нам завтра к одиннадцати. Постарайтесь хорошо выспаться. Четвертый этаж, кабинет двадцать. Не опаздывайте, пожалуйста.

И он скинул мне адрес, который у меня уже был.

— Сколько это займет времени? — спросил я.

— Посмотрим. Скорее всего, до вечера.

— Хорошо, я буду.

И все было так буднично, вежливо и спокойно, словно меня действительно вызывали к врачу.

Так что я устыдился всей возни с апелляцией, которую затеял по этому поводу.

Я связался с Нагорным.

— Старицын, какой-то, — сказал я.

— Не какой-то, а Олег Яковлевич, — наставительно ответил генпрокурор. — Мы с ним на одном курсе учились. У него семь книг по психокоррекции, между прочим. Хочешь, скину?

И тут мне стало откровенно страшно.

— Да, — вяло сказал я. — Скидывайте, Александр Анатольевич. Только я все равно не успею прочитать.

— Сегодня не успеешь, потом прочитаешь. Лови!

Я читал до половины двенадцатого, пока не вернулся император. Потом взрослая часть семьи пила чай на балконе. Было уже совсем тепло, даже в это время. Пахло жасмином и первыми розами.

— Артур, тебе завтра рано вставать, — сказал император.

— Не очень, — сказал я. — К одиннадцати.

— Тебе надо выспаться, — повторил он.

— Мне мой психолог тоже самое говорил.

— Правильно говорил. Потому что тебе может плохо стать под биопрограммером. Давление может упасть.

Кто психолог он не уточнил, но я уверен, что знал.

Про недосып и давление я тоже уже знал. Из книги Старицына.

— Старицын пишет, что это штатная ситуация, — заметил я.

— Ты конечно молодец, что его читаешь, — сказал Хазаровский. — Но сейчас закрой этот файл, если он у тебя еще открыт, и иди спать.

Перевел взгляд на дочь:

— И Марина сейчас пойдет спать.

И поднялся с места.

— Государь, — сказал я. — Можно попросить у вас пять минут?

— Да, конечно.

Он махнул рукой женской части семьи и сел напротив меня. Мы остались одни.

— Леонид Аркадьевич, мне тут журналисты сказали, что у вас есть право вето на судебные решения…

— Есть. И что? — спросил он совершенно ледяным тоном.

Пяти минут не понадобилось, хватило одной.

— Это все, о чем ты хотел у меня спросить? — уточнил он.

Я кивнул.

— Тогда пошли, — сказал он. — И спать, Артур!

¹Пар — это количество ударов, которое гольфист должен совершить на одной лунке или на всем поле при удачной игре.

Психологический опрос

Заснуть я не мог. Мысль постучаться в комнату к Марине, разумеется, пришла мне в голову, я даже надеялся на успех, но тот факт, что завтра это все станет известно совершенно чужому человеку и ничего сделать с этим я не смогу, остановил меня.

И я снова углубился в чтение опуса Старицына. Никогда не думал, что буду запоем читать книгу с таким названием: «Особенности психокоррекции в Открытом Психологическом Центре».

Заснул я около семи утра.

В девять меня разбудило кольцо связи.

Без пятнадцати одиннадцать я подходил к Открытому Психологическому Центру. Здание казалось не страшным и действительно напоминало больницу. Но вход был через пункт охраны. Возле стеклянных дверей висела табличка: «Кириопольский Открытый Психологический Центр. Диагностическое отделение».

У входа меня подкараулили журналисты. С десяток видео и фотокамер приготовились фиксировать каждое слово и записывать каждый шаг.

— Извините, я опаздываю, — сказал я.

Я открыл дверь и вошел в холл.

Представился охраннику.

— Артур Вальдо.

Тот очевидно проверил сигнал с моего кольца и кинул.

— Двадцатый кабинет. Это на четвертом этаже. Лифты направо.

Я прошел мимо диванов в холле.

Светлая плитка на полу, светлые стены, пара деревьев в кадках у окна.

Лифты появились в меню кольца. Я вызвал свободный. Самый обыкновенный лифт. Приехал, услужливо открыл двери. Внутри оказалось зеркало и отделка под дерево.

Обстановка успокаивала. Точнее пыталась успокоить. Получалось не очень.

Вот и четвертый этаж. Кабинет номер двадцать в десяти шагах от лифта.

Без пяти одиннадцать.

Я сел на диван напротив двери.

Долго ждать не пришлось. Дверь открылась, и в проеме появился человек примерно одних лет с Нагорным, русоволосый, еще не седой. Высокий лоб, прямой нос, серые глаза под светлыми бровями. Морщинки у глаз, мягкие черты лица. Если бы я встретил его на улице, не зная, кто он по профессии, наверняка бы принял за врача или учителя.

И одет в светло-зеленый халат, совсем как в больнице.

— Артур Вальдо-Бронте?

— Да.

— Заходите.

Внутри кабинет тоже напоминает больничную палату: кровать с никелированными бортами и приподнятым изголовьем застелена белой простыней, над ней прямоугольный биопрограммер, тоже принципиально не отличающийся от больничного, справа от меня — стол с двумя стульями.

— Мне туда? — спросил я, кивнув в сторону кровати.

— Нет. Пока за стол. Садитесь.

И я услышал, как за спиной щелкнул замок.

Старицын сел напротив и изучающе посмотрел на меня.

— Артур, сколько спали?

— Два часа.

— Понятно. Хоть домой отправляй.

— Ну, это же штатная ситуация, биопрограммер обычно справляется, — нагло процитировал я. — А на крайний случай у вас наверняка есть инъектор с кофеином.

— Есть, конечно.

Он открыл ящик стола и выложил белую капсулу с иглой в герметичном пластиковом пакетике.

— Откуда знаете мои книги?

— Всю ночь читал.

Он улыбнулся.

— Да, это конечно уважительная причина. А какую?

— «Особенности психокоррекции в Открытом Психологическом Центре».

— Отлично. Для нас самая актуальная. Много прочитали?

— Страницы до сотой.

— Очень хорошо. Значит, про предварительный психологический опрос уже все знаете?

— Все, что там написано. И Александр Анатольевич мне рассказал.

— Александру Анатольевичу привет передавайте, мы с ним вместе учились.

— Я знаю.

Он кивнул.

— Что еще запомнили из первых ста страниц, кроме кофеина?

— Что вы сейчас пытаетесь установить со мной раппорт, пробить психологическую защиту, чтобы я раскрылся.

— Угу. Пятерка. А вы сейчас ни в какую не хотите раскрываться. Зачем? Чтобы мне жизнь медом не казалась?

— Понимаете, когда знаешь методику и видишь, что именно ее против тебя и применяют, очень трудно принимать слова за чистую монету.

— Ну, первую ошибку нашли. Артур, никто против вас никакую методику не применяет. Я ее применяю для вас и за вас. У нас до сих пор распространено восприятие Психологического Центра как наказания. Да ни наказание это вообще!

— Помню, лечение. Выучил.

— Ну, пусть будет «совершенствование», если вам так не нравится «лечение».

— А зачем вообще нужно все это словоблудие? Все же сделает биопрограммер.

— У вас кольцо связи есть?

— Конечно.

— Вы можете на него скачать абсолютно любой текст?

— Ну, естественно.

— И любой университетский учебник?

— Разумеется.

— Тогда зачем вам преподаватели?

— Вообще-то можно обойтись.

— Можно. Но с преподавателем эффективнее. Потому что он и объяснит, и разберет трудные моменты, и покажет, как задачка решается. Вот мы этим и занимаемся.

Я пожал плечами:

— Занимайтесь.

Он вздохнул.

— Артур, на самом деле я очень рад, что вас направили ко мне. Вы очень интересный человек. Пасынок императора, сын сепаратиста и бунтовщика. Что у вас в душе творится с таким наследством?

— Думаете, нет ли раздвоения личности?

— Растроения. Там же еще Леонид Аркадьевич влияние оказывает. Верно?

— Да.

— Или расчетверения? Вы ведь последние две недели лежали в больнице с генпрокурором Нагорным. Тоже сильная яркая личность.

— Расчетверение — это уже что-то из мрачного средневековья, — заметил я.

— Там было четвертование. Не тяжело?

— Ну, когда Нагорный говорит: «Не подавай апелляцию это слабость, это не по-мужски, поезжай в Центр и не рыпайся»; император говорит: «Я тебе не советчик, это дело твоей совести, решай сам»; а отец: «Во всем надо идти до конца, подавай апелляцию, борись». Ну, трудно, конечно, Олег Яковлевич.

— Отец победил?

— Да. Он мне, наверное, просто ближе по характеру. Я и Леонида Аркадьевича, и Александра Анатольевича уважаю безмерно.

— Так, Артур, у вас рубашка с короткими рукавами, — констатировал он.

И у меня пробежал холодок по спине.

— Да, — кивнул я.

— Давайте на кровать, обувь снимайте, ложитесь.

Я прекрасно понимал, почему именно сейчас. Потому что я начал раскрываться, отвечать, начался «человеческий разговор», как он пишет в своей книге. Надо сказать, сделал он меня где-то минут за пять.

Я лег. Он вынул из ящика стола еще нечто миниатюрное в прозрачном пакетике и также упакованные резиновые перчатки. Принес вместе с инъектором на столик у кровати. Сел рядом. Откуда-то из-под столешницы возник пузырек, видимо, с дезинфицирующим веществом и ватный тампон.

— Руку давайте. Левую. Ладонью вверх.

Он надел перчатки, распаковал второй пакетик. Там оказалась игла с маленьким металлическим шариком на конце. Действительно похоже на булавку.

Тампон коснулся вены на локтевом сгибе. Игла пробила кожу, так что на поверхности остался только шарик.

Все произошло почти мгновенно, я ничего не успел почувствовать.

— Руку пока не сгибайте, — сказал Олег Яковлевич. — Кольцо связи снимайте. Осторожно. Давайте мне.

Сеть пропала. Я услышал только, как кольцо звякнуло о стеклянную столешницу возле изголовья.

— У нас разговор пошел, так что я буквально чуть-чуть. И надеюсь, инъектор нам не понадобится.

У меня слегка закружилась голова.

— Голова кружится? — спросил Олег Яковлевич.

— Немного.

— Ничего страшного. Это нормально. Не тошнит?

— Нет.

— Ну, поехали.

Вопросов было несметное количество. Все я не помню, хотя все время оставался в сознании. Зачем были некоторые из них, не понимаю до сих пор. Я отвечал на автомате, иногда выдавая длинные тирады на короткие вопросы. Не то, чтобы я совсем не контролировал процесс, но контроль был сильно ослаблен. Придумать что-нибудь или соврать было невозможно совсем.

Я один раз попытался сопротивляться, когда речь зашла о так называемых «преступлениях» моего отца. Даже не думал, что это для меня так болезненно.

И голова закружилась сильнее.

— Артур, не закрывайтесь, — сказал Олег Яковлевич. — Я вынужден увеличивать мощность, вы так до инъектора доиграетесь. Не тошнит?

— Нет.

— Ну, давайте перерыв сделаем, — наконец сказал он.

Он, видимо, выключил биопрограммер, потому что комната встала на место.

— Иглу пока не снимаем, — проговорил он. — Без кольца потерпите. Не пропадет. Здесь есть кафе: пообедаем, потом продолжим.

— А сколько сейчас времени? — спросил я.

Было очень непривычно об этом спрашивать. Кольцо всегда выдает информацию.

— Без пяти три.

Значит, я уже четыре часа в Центре.

Кафе оказалось на том же этаже, за что я был благодарен: меня пошатывало.

Олег Яковлевич усадил меня за столик, а сам пошел за едой.

Принес поднос с бульоном с пряностями, какое-то мясо на второе и чашку черного кофе.

— Бульон выпить, кофе — тоже, мясо съесть, — проинструктировал Старицын.

— Это что вместо инъектора?

— Ну, можно считать, что да.

Я стеснялся булавочной головки в вене и прятал руку: в кафе был народ. Хотя, по-моему, никто не обращал внимания.

Бульон пах белым перцем и базиликом, и здорово обжигал небо, но все равно был в кайф.

Старицын притащил себе такой же.

— Тоже отнимает энергию? — спросил я.

— Еше бы! Легче лес валить.

— И как результат?

— Результат пока не окончательный… Артур, проблемы есть. К нам ведь попадает народ с полной ерундой. Оскорбления, клевета, мелкие потасовки, кражи очень мелкие, коммерческие нарушения, налоги. А начинаешь копать и понимаешь, что это маленькая вершина айсберга, которую мы случайно заметили — и слава богу, что вовремя заметили — а там в глубину ледяная гора на полкилометра.

— И большой у меня айсберг?

— Средних размеров. Справимся. Но работать нужно.

— Сколько это займет времени?

— Недели две, но… Артур, когда у вас сессия в Университете?

— Через неделю.

— Вы были в больнице. Сможете нагнать материал?

— Если не буду каждый день с утра до вечера торчать у вас, то смогу.

— Понятно, о том и речь. Интеллектуальную деятельность вообще трудно совмещать с лечением в Центре. Сколько времени займут экзамены? По минимуму?

— Недели три.

— Значит, всего четыре. Давайте договоримся так. Мы сегодня заканчиваем опрос. Завтра-послезавтра будет психологическое заключение. После этого вы можете подписать согласие на психокоррекцию. Подпишите?

— Я подумаю.

— Хорошо. Если не надумаете, мы пойдем в суд. А потом я дам вам отсрочку по учебе на четыре недели.

— Здорово, — сказал я.

— Но… Артур, есть одно «но». Через четыре недели вы со мной связываетесь, приезжаете сюда и остаетесь.

Я, наверное, побледнел.

— В стационаре при Центре, — продолжил он. — Обстановка как здесь, на диагностике, никаких дополнительных ограничений, кольцо связи у вас остается, только не под биопрограммером, разумеется. Уходить оттуда нельзя без разрешения психолога, но, если очень будет нужно домой, скажете мне, на ночь отпущу, конечно.

— На все две недели к вам?

— Пока не знаю. Будет видно после психологического заключения.

Обед, между тем, был уничтожен, кофе выпит.

— Пойдемте, продолжим, — сказал Олег Яковлевич.

Мы вернулись в его кабинет, и я лег под биопрограммер.

— Сейчас может быть немного тяжелее, — сказал Старицын. — Плохо себя почувствуете, говорите. Головокружение не в счет.

Голова закружилась сразу, как только он включил прибор. Светлый прямоугольник окна смещался сантиметров на десять вправо и вверх, вдруг непостижимым образом оказывался на месте и снова начинал движение.

Тошнота подступила к горлу.

— Я все вижу, — сказал Олег Яковлевич, — сейчас будет легче.

Легче стало, но комната по-прежнему качалась, как корабельная палуба.

Процесс я не контролировал, вспоминал вещи, о которых даже не подозревал, что помню. Отца в молодости. Его корабль и тот день, когда он взорвал имперский лайнер с тремястами пассажирами. Я даже не помнил, что в этот момент мама была с ним, и я был с мамой. Вспомнил, как они расстались, и мы с мамой улетели на Тессу. Вспомнил пожилую даму, которую все называли «государыня», и она держала меня на коленях. И Хазаровский, молодой совсем, без седины, что-то с улыбкой ей рассказывал.

Я вспоминал войну, эпидемию, Даниила Данина, за которого вышла замуж моя мать. То, как он стал императором, и как умер.

Я почувствовал укол в вену правой руки, и комната остановилась.

За окнами была тьма.

— Инъектор? — спросил я.

— Да. Ну, все. Мне, в общем, все ясно. Давайте руку.

Он вынул, наконец, булавку из моей вены.

— Берите кольцо.

Я взял его со столика, где оно и лежало все время. Надел. Увидел Сеть. И настало счастье.

Было девять часов вечера.

— Еще одна маленькая деталь, — сказал Олег Яковлевич. — Идите сюда.

Он подошел к тому самому столу, за которым утром начался наш разговор. Открыл ящик и извлек из него очередной предмет в пластиковой упаковке.

— Садитесь, давайте руку.

Я уже приготовился к очередной инъекции, но в упаковке оказался полупрозрачный пластиковый браслет. Старицын замкнул его мне на запястье. Браслет растекся холодным расплавленным воском и плотно охватил руку — ни конца, ни швов.

— Это контрольный браслет, Артур, он не снимается. Я вам в принципе верю, но так надо по закону. Все пациенты Открытого Центра обязаны носить такие браслеты: в Центре, на отсрочке, дома, если психолог отпустил домой. Сигнал с кольца он не блокирует, так что Сеть от вас никуда не денется.

— Он теперь будет сигналить вам, где я нахожусь?

— Да. И не только мне. В Управление Психологических Центров — тоже. И в Центр электронного мониторинга полиции Кириополя (ЦЭМПК). Портить браслет нельзя. Это очень опасно: потеряете сознание.

— А что ему может повредить?

— Случайно не испортите, — улыбнулся Старицын, — вещь весьма прочная. Воды не боится: можно мыться, можно купаться. Не пилить и не нагревать до температуры выше двухсот градусов по Цельсию.

— Я не сумасшедший, — сказал я.

— Очень на это надеюсь. Согласие надумали подписывать?

— Две недели в ОПЦ?

— Скорее всего. Точно скажу после ПЗ.

— Психологического заключения?

— Да.

— Сколько у меня будет времени на размышление?

— Три-четыре дня. Если мы в течение трех дней после составления ПЗ не отправим ваше согласие в суд, Эрих Павлович назначит заседание.

— Я посоветуюсь с адвокатом.

— Давайте так. Вы с ним свяжетесь, и на днях мы втроем сядем и все обсудим. Я объясню, почему стационар. У вас с ним, может быть, будут другие предложения. Возможно, и Эриха Павловича беспокоить не придется.

— Хорошо, — сказал я.

— Вас ведь Руткевич защищает?

— Да, Станислав Давидович.

— Дайте ему мои координаты.

Я кивнул.

— В принципе здесь можно поесть. Или домой?

— Домой.

— Ну, хорошо. Я вам вызову такси. Как вы себя чувствуете? Голова не кружится?

— Нет. Но спать хочется жутко, — признался я.

— Ну, вернетесь и спите.

Он проводил меня до выхода из Центра и посадил в миниплан.

Огни города упали куда-то вниз, потом начали приближаться. Я не заснул только из-за краткости полета — не успел.

Миниплан приземлился у входа в императорский дворец. Я кивнул охраннику. Он проводил меня взглядом, по-моему, насмешливым. Зато в прихожей никого не было, так что я смог спокойно доползти до своей комнаты и упасть на кровать.

Часов в одиннадцать меня вызвал по кольцу Нагорный.

— Артур, можно мне твой опрос посмотреть?

— У меня его нет, — сонно ответил я.

— У тебя его и не должно быть. Я спрашиваю можно ли посмотреть.

— Да… наверное…

— Ну, хорошо, отсыпайся. Вечером залетай ко мне.

Я спал до обеда, потом меня хватило только на то, чтобы зайти на сайт Универа и посмотреть расписание зачетов.

У Александра Анатольевича я был часов в шесть.

— Неужто, жив! — встретил меня он. — Проходи, садись.

Я сел на бывшую свою кровать, которая теперь пустовала.

— Ну, что не так страшен черт, как его малюют? — поинтересовался генпрокурор.

— Терпимо, только голова кружится.

— Угу! Ласково, куртуазно с перерывом на обед, на минимальной мощности биопрограммера поговорили о детских страхах.

— Вас, наверное, никогда не допрашивали, Александр Анатольевич, — заметил я.

— Да, ну, наверное, не допрашивали меня. Когда при Страдине, против меня в первый раз возбудили дело, допрашивали целый день. И не на единичке, как тебя, а на восьмерке, так что колбасило по полной. Только они так и не придумали, что с этим делать. Протокол можно было вывешивать в Сети под лозунгом: «Найди-ка компромат!» Больше не допрашивали, за бессмысленностью. Твой, кстати тоже можно вывешивать. Не компромат же то, что ты до шести лет летал с Анри Вальдо, в восемь тебя держала на руках императрица Анастасия Павловна (не знал, кстати), а в шестнадцать ты хлестал кока-колу с настоящим кокаином с будущим императором Даниным Даниилом Андреевичем. Хотя последнее компромат, конечно, но на Данина.

— Олег Яковлевич сказал, что у меня большие проблемы.

— Насчет больших он явно преувеличил. Ну, или ты.

— Он мне дал отсрочку на месяц до окончания сессии, потом я должен приехать туда же, в стационар и остаться на две недели. Все равно, что Закрытый Центр.

— Совершенно не так. Обстановка гораздо мягче, и ты сможешь уезжать на выходные. У него же частная практика — что он будет с тобой в выходные возиться? И кольцо связи останется у тебя.

— Частная практика…

— Конечно! Дизайн личности, психологическая помощь. Ты бы знал, какие у него гонорары!

— Я что должен быть благодарен за лечение за казенный счет?

— А ты не иронизируй. Знаешь, почему он тебя в стационар тащит?

— Наверное, грешен сильно.

— Да, ладно! Он считает, что у тебя психологическая травма. И поспорить с этим трудно.

— В связи с моим отцом? Из-за того, что я стал свидетелем взрыва корабля с пассажирами?

— Ну, конечно. Ты кстати, книги его прочитай. Там много на тему лечения психологических травм.

— Я уже начал.

— Молодец. Я бы на твоем месте экзамен сдал по психокоррекции — все равно все узнаешь. Возьми дополнительный предмет, в жизни пригодится.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

Психологическое заключение

Утром со мной связался Старицын.

— Артур, психологическое заключение готово. Посмотрите.

И текст упал мне на кольцо.

В заключении говорилось, что моральные нормы у меня инсталлированы, IQ высокий, локус контроля (знать бы еще, что это) интернальный, что наркотики я пробовал (алкоголь), стимуляторы — тоже (кокаин), но зависимости нет, и что основные мои проблемы это сниженный самоконтроль в аффективных ситуациях и психологическая травма, связанная с преступлением отца. И что лечение в Центре необходимо, должно проводиться в стационаре при ОПЦ и займет 10–14 дней.

К психологическому заключению прилагался «План психокоррекции», где первым пунктом стояло «редактирование генома». Подзаголовок сопровождался двумя абзацами малопонятных терминов, явно относящихся к нейрофизиологии. Что такое «редактирование генома» я, в общем, знал, и мне стало не по себе. Второй пункт назывался «редактирование нейронной карты». И мне стало еще паршивее.

Минут через пятнадцать со мной связался Нагорный.

— ПЗ читал? — спросил он.

— Да. Александр Анатольевич.

— Все понял?

— Не совсем. Во-первых, что такое «локус контроля»?

— Двоечник! Интернальный локус контроля означает, что ты сам считаешь себя ответственным за то, что происходит в твоей жизни, а не внешние обстоятельства. И это очень хорошо. Вообще заключение хорошее. Что такое «сниженный контроль в аффективных ситуациях» понял, надеюсь?

— Вроде да.

— Планку поднимут. Не бог весть, какая сложная задача. У них это обкатано тысячу раз. Половина блока «C» с этой проблемой.

— «С»? — переспросил я. — Это же насильственные преступления.

— Ну, да. Драки, потасовки, хулиганство, телесные повреждения. Понимаешь, Артур, у тебя культура высокая, и поэтому ты влепляешь пощечины, а простой народ в этом случае дает в морду и попадает на «С». И тоже считает себя правым, пока не убедят в обратном. И ненавидит умников, которых отправляют в Открытые Центры, в общем-то, за то же самое.

— «С» — это разве не убийства?

— Убийства начинаются с «С3». Бытовые убийства без отягчающих обстоятельств. И там те же проблемы. Кстати, ты можешь представить себе Хазаровского, который дает кому-нибудь пощечину?

— Нет.

— А меня?

— Тоже нет.

— Ну, вот и думай. Согласие подписал?

— Нет.

— Господи! Да почему? Две недели всего! Отсрочка!

— Там «редактирование генома».

— Ну, и что? Безопасная, миллион раз проделанная процедура. И у тебя там чуть-чуть.

— И «редактирование нейронной карты»…

— А ты думал, что такое психокоррекция? Разговоры? Кстати разговоры — это тоже редактирование нейронной карты, только менее эффективное.

— Я не думал, что все будет так серьезно.

— Артур, ничего страшного. С таким ПЗ совершенно оптимально.

— Старицын предложил сесть втроем вместе с моим адвокатом и поговорить.

— Ну, поговорите. Время только потеряете. Ладно, скажешь о результате.

Для «поговорить» Старицын попытался вытащить нас с Руткевичем в ОПЦ, но Станислав Давидович предпочитал общаться на своей территории. «Тогда после семи вечера, — сказал Олег Яковлевич. — У меня пациент».

В половине восьмого мы собрались в офисе Руткевича за большим овальным столом. Помощница адвоката принесла кофе.

— Артур, Станислав Давидович, — начал Старицын, — я обещал объяснить, почему стационар. Артур, помните, как вы себя чувствовали два дня назад после опроса?

— Да, — сказал я.

— А теперь представьте, что так пять недель по четыре раза в неделю. По восемь часов в день, не считая обеда. Представили?

— Олег Яковлевич, но тогда получается двадцать сеансов, а в стационаре от десяти до четырнадцати.

— Да десять! — сказал Старицын. — На выходные домой уедите. Станислав Давидович, может, вы объясните Артуру, почему такая разница.

Руткевич вздохнул.

— Объясню. Артур, дело в том, что в каждой комнате в ОПЦ над кроватью стоит биопрограммер. И пока вы спите с одиннадцати до восьми, он работает. Так что в стационаре за десять дней практически проводят не десять, а двадцать сеансов.

— Спасибо, Станислав Давидович, — сказал Старицын. — Именно так. Причем, эти девять часов сна для психокоррекции совершенно необходимы. Даже, если к нам ходят на сеансы, без стационара, первый сеанс, мы смотрим, какие связи между нейронами нам надо разорвать, какие выстроить, и где эти нейроны находятся. И для этого человек должен быть в сознании. А вот на следующем сеансе, моды под управлением БП будут разрушать и строить то, что мы наметили.

Процесс безболезненный, но для него нужны препараты, которые заставят нейрон вырабатывать белок, необходимый для строительства дендритов и аксонов. Или содержащие нужный белок. К намеченным нейронам их доставляют моды, но сначала они должны сами адсорбировать лекарство. То есть вы либо принимаете таблетки, либо вам делают инъекции, либо вы лежите под капельницей. Причем, большинство препаратов обладают достаточно неприятными побочными эффектами: седативным, как правило, иногда слабость, голова кружится, тошнота. Так что спать будет хотеться все равно. И лучше спать. Потому что вы ни на что не отвлекаетесь, биопрограммер строит нейронную сеть, а вы ему не мешаете.

Теперь представьте, вы у меня днем выспались, приезжаете вечером домой, и спать вам не хочется. А на следующее утро опять к нам, причем спать я вам не дам, потому что нам нужно снимать нейронную карту и записывать на БП, чтобы знать, что делать дальше.

— Пытка бессонницей, — вздохнул я.

— Ну, пытать отсутствием сна вас, конечно, никто не будет, а будут делать перерывы между сеансами минимум два дня. И курс психокоррекции растянется даже не на месяц, а месяца на три. И заедет на курс университетский. Готовы тремя месяцами пожертвовать, Артур?

— Не хотелось бы, — сказал я.

— Ну, так в чем дело? Подписывайте согласие. Две недели потратите после сессии, а потом еще отдохнуть успеете до начала учебы.

— Подождите, Артур, успеете подписать, — сказал Руткевич. — Олег Яковлевич, двадцать сеансов за пощечину — это все-таки откровенно много. Артур — очень хороший мальчик, хорошо учится, честен, и считал, что стоит за правду и наказывает клеветника. И, безусловно, заслуживает снисхождения. Конечно, мы бы хотели полностью амбулаторного режима и, конечно, не три месяца — месяц было бы нормально. По два раза в неделю. Да, Артур? Пойдет?

Я кивнул.

— Не пойдет, — сказал Старицын. — Все-таки меня поражают наши юристы. Все вроде бы знают, что такое психокоррекция, но мыслят, как в прошлом веке. Причем здесь вообще пощечина, Станислав Давидович? Забыли про пощечину. Пощечина — это симптом. Вроде головной боли. Головная боль тоже только симптом. А причин может быть много: гипертония, гипотония, отравление, простуда, менингит, опухоль мозга. И лечить надо, например, от гипертонии, а не от головной боли. И причем здесь, какой Артур мальчик: хороший или плохой. Я прекрасно знаю, какой он мальчик: я ПЗ составлял. Конечно, хороший: умный, независимый, честный, добрый, верный. Правда, с чрезмерной склонностью к риску. Между прочим, у него опасное вождение в анамнезе. И благо бы один был. Нет! С дочкой Леонида Аркадьевича.

Олег Яковлевич строго посмотрел на меня.

Я опустил глаза.

— И упрямый, — продолжил Старицын. — Хотя это не всегда недостаток. Скорее, особенность характера. Был бы плохой мальчик — поехал бы у нас в Закрытый Центр. Но у хорошего мальчика Артура есть проблемы: раз, два, три. И их надо решать. И наконец, какое такое «снисхождение», которого он «заслуживает»? Это знаете на что похоже? Представьте себе, что вы врач, поставили пациенту диагноз «опухоль» и рекомендуете операцию. И представим, что у пациентов обычных больниц были бы адвокаты. И говорит вам адвокат пациента: «Не надо ему делать операцию, ему будет больно, а он очень хороший человек и заслуживает снисхождения».

— Я не говорю, что не надо, — заметил Руткевич.

— Вы говорите, давайте его отправим домой на следующий день после операции, потому что он хороший и заслуживает снисхождения. Ну, швы разойдутся!

— Угу! Вы всегда сначала говорите, что никого не наказываете, что психокоррекция — это лечение, совершенствование, помощь пациенту и обществу, а потом человек к вам попадает в стационар, неважно открытый или закрытый, и вы начинаете его методично наказывать за мелкие провинности.

— Мы наказываем только в двух случаях. Либо пациент мешает нашей работе и сознательно или бессознательно сопротивляется психокоррекции, либо он мешает другим пациентам. И наказания совершенно несерьезные: запереть в комнате, отобрать кольцо. Ничего серьезнее не делаем. И делаем только потому, что не хотим без необходимости менять структуру нейронной сети. Этого требует от нас Закон о неприкосновенности личности. Психокоррекция делается только в рамках необходимого для защиты общества и адаптации в нем пациента. Если так называемые «наказания» не помогают — вмешиваемся, изменяем нейронные связи.

— На амбулаторном режиме такого не бывает.

— Зато с амбулаторки можно легко загреметь в стационар.

— Олег Яковлевич, у меня были куда более серьезные случаи, когда люди отделывались пятью-десятью сеансами и ни разу в Центре не ночевали.

— Десять сеансов не в стационаре — это вообще неправильно. Я никогда так не делаю. Больше пяти сеансов — железно стационар. Пусть это будет три дня, но стационар. Гораздо эффективнее. И надежнее. И безопаснее для пациента, между прочим. По какой литере, кстати, проходили ваши клиенты, которые отделывались десятью сеансами?

— «А», «B», было даже «Е».

— Угу! «Е-ноль», халатность какая-нибудь без серьезных последствий. А «С» было?

— «С» не было, но…

— А Артур у нас будет гостить в зоне «С». Станислав Давидович, ну «С» — это «С».

— «С-ноль».

— Все равно «С». Все. Никакой амбулаторки. Классические «три раза сходить к психологу» бывают, если человек, извините, справил малую нужду не там, где положено, насорил, выругался в общественном месте или обидел верующих какой-либо конфессии, причем неумышленно, не разобравшись в местных традициях и придя со своим уставом в чужой монастырь. Ну, девушка на солею зашла, помолилась не по форме. Вот тогда три раза сходить к психологу. Ну, три-пять.

— Случай Артура ненамного хуже.

— Случай Артура — это «С», со всеми типичными и характерными для «С» проблемами. Полный набор!

— Есть еще один момент, — сказал Руткевич, — Артур несовершеннолетний.

— Артур, восемнадцать лет есть? — поинтересовался Старицын, хотя я не сомневаюсь, что и так знал.

Я кивнул.

— Значит к нам, а не в Воспитательный Центр. И в стационар можно.

— Согласие, кроме Артура, император должен подписать, — заметил Руткевич. — Он же опекун. Будете просить Хазаровского, Олег Яковлевич?

— Не вижу проблемы. Конечно, буду. И не жду сложностей.

— Ну, попробуйте, — сказал Руткевич.

Старицын проигнорировал реплику и внимательно посмотрел на меня.

— Артур, я понимаю, что страшно в стационар.

— Я воевал, — хмыкнул я. — Было бы чего бояться!

— Тогда я не понимаю, в чем проблема. Страхи надуманные. Опасных пациентов у нас нет. Даже в Закрытом Центре никто не даст пациенту свободно разгуливать по блоку, пока психологи не убедятся, что он не представляет опасности для других пациентов и персонала.

— Да не боюсь я!

— Конечно. Купаться любите? Артур, вспомните, как легче заходить в холодную воду: постепенно или сразу?

— Лучше сразу.

— Правильно, быстрее происходит адаптация. Ваша задача сейчас дважды прыгнуть в холодную воду. В первый раз: к нам на пять дней, а потом еще на пять.

— Олег Яковлевич, император хотел, чтобы я сдал экзамены в Университет Кейнса на РЦС, они как раз летом, после моей сессии.

— РЦС не получится. После курса психокоррекции нужны регулярные осмотры у психолога. По крайней мере, год, а лучше два. Потом можно реже. Но ближайший год придется провести на Кратосе.

— Думаю, мы должны спросить мнения Леонида Аркадьевича, — заметил Руткевич.

— Спрошу обязательно, — кивнул Старицын, — но не думаю, что что-то изменится.

— Хорошо, — вмешался Руткевич. — Давайте мы вас оставим, отойдем с Артуром в соседнюю комнату, посоветуемся и потом скажем, что мы решили.

— Конечно, — пожал плечами Старицын.

И наконец, пригубил чашечку с кофе, который, наверное, давно остыл.

В соседней комнате мы с Руткевичем сели на диван.

— Император может наложить вето на приговор из-за экзаменов в университет Кейнса? — спросил адвокат.

— Нет, — сказал я. — Он не будет.

— Точно?

— Я уже говорил с ним о вето.

— И?

— Лучше бы я этого не делал.

— Понятно.

Станислав Давидович положил мне руку на плечо.

— Артур, надо согласие подписывать.

— У нас никаких шансов?

— Очень мало. Восемьдесят процентов, что суд займет его сторону. Мне неудобно будет брать с вас деньги. Скажут, Руткевич берет почасовую и потому вытащил богатого клиента на безнадежное судебное заседание. Сегодняшний разговор был нужен, чтобы нам понять его позицию и оценить наши шансы. Но судебное заседание — совершенно не нужно. Честно говоря, амбулаторку, кроме совсем уж легких случаев, дают только одиноким женщинам с маленькими детьми. И то не в случае «С». У вас же нет никаких серьезных препятствий для того, чтобы две недели провести в Центре. Нет, Артур?

Я пожал плечами.

— Нет. Кроме того, что мы уже обсудили. После кириопольских экзаменов не будет.

— Ну, отсрочка есть. Так что давайте подписывать. Я вам сейчас скину форму, вы завизируете электронной подписью, и отдадим Старицыну. А с Леонидом Аркадьевичем он пусть сам разговаривает.

— Я не буду подписывать, — сказал я.

— Почему?

— Потому что бороться надо до конца, даже если борьба безнадежна. Подписать — это сдаться.

— Понятно, — пожал плечами Руткевич. — Бойцы РАТ никогда не сдаются, а перед арестом пьют цианистый калий, если только не собираются использовать суд как трибуну для политической агитации.

РАТ — Республиканская Армия Тессы — повстанцы моего отца.

— Наследственные проблемы, да? — спросил я, глядя в пол.

— Ну, почему проблемы? Особенности характера.

— Вы придете со мной в суд?

— Конечно. Только денег не возьму. Не предлагайте.

Судебное заседание продолжалось не более часа. Старицын повторил свои аргументы и добавил, что ни в коем случае не хочет помешать моей учебе, а значит нельзя растягивать курс на три месяца амбулаторных сеансов: лечение с учебой несовместимо. А вот держать меня в Центре во время курса реабилитации, который я должен буду пройти после психокоррекции, они не считают необходимым. Так что реабилитация будет амбулаторной.

О курсе реабилитации я слышал впервые.

— Ерунда, — шепнул Станислав Давидович, — на тренинги походить.

И мы с Руткевичем повторили наши аргументы. Эрих Павлович внимательно выслушал и влепил мне две недели стационара с отсрочкой на время экзаменов в университете Кириополя — все, как просил Старицын.

— Артур, — сказал мне на прощание Олег Яковлевич. — Я говорил с императором по поводу ваших экзаменов в университет Кейнса. Он сказал, что у него были такие планы, но потом он решил, что вам рано туда лететь, и гораздо лучше сначала окончить местный университет. Это не последний набор. Через один-два года будет идеально. Так что сдавайте экзамены здесь. Сдадите — сразу связывайтесь со мной.

В Универе перед зачетом по уголовному праву меня встретили аплодисментами.

Сокурсники окружили, протянули руки для рукопожатий. Я отвечал всем, даже незнакомым.

— Держись! — подбадривал длинный парень из параллельной группы, а я даже не помнил его имени.

— Мы все за тебя! — крикнула хрупкая блондинка, кажется одна из подружек Марины.

Я мысленно отругал себя за то, что не запоминаю людей. Записывать что ли? Меня и так все знают, и я этим пользуюсь. Знают, не только как воспитанника императора, скорее как человека, имеющего обращаться с гитарой, а значит желанного на любой студенческой вечеринке.

Кто-то вытянул руку вверх, показывая знак победы. Кто-то выкрикнул:

— Ты прав!

Я оказался в странной роли одновременно героя и преступника, примерно, как мой отец. Это было круто, но казалось мне незаслуженным и излишним. Ну, какой я герой: никого не спас! Какой преступник: никого не убил, не ограбил.

— Это жутко несправедливо, — сказал Денис, регулярно сдувавший у меня контрольные, — сволочь Кривин сбежал и гуляет на свободе, а честный человек ходит с контрольным браслетом и вынужден ехать в Центр.

Я пожал плечами.

— Именно потому я и поеду в Центр, что честный человек.

И поймал себя на том, что демонстрирую им браслет: поднял руку, трогаю подбородок. Так какой-нибудь подросток показывает друзьям первую наколку или след от шприца.

У них такого нет. У меня совершенно уникальный опыт.

— Артур, а как это? — спрашивают они.

— Психокоррекции пока не было. Был так называемый психологический опрос. Ну, как? Кладут под биопрограммер, как на любом допросе, иглу в вену, тормоза сносит — и все выкладываешь. А так терпимо. Только тошнит и голова кружится. Потом колют кофеин, чтобы ты в себя пришел.

Они слушают, затаив дыхание. И, по-моему, хотят подробностей.

— У меня на четыре недели отсрочка, до конца экзаменов. Потом в Центр.

— Опять на весь день?

— Нет. На две недели. С вещами. В стационар.

— Ничего себе! А император не может освободить от наказания?

— Может, но не будет.

— Почему? За тобой вины-то никакой нет!

— Значит, есть. А он не хочет, чтобы его заподозрили в том, что на членов своей семьи он законы не распространяет.

Иду к дверям и ловлю на себе чей-то холодный взгляд. Глеб Митте — сын бывшего начальника СБК при моем отчиме — Данииле Данине. Пожалуй, мой главный соперник в борьбе за звание самой яркой звезды курса. Он меня недолюбливает, и это взаимно. Стоит один, руки сложены на груди, на губах — усмешка.

— Каково быть героем уголовной хроники? — спрашивает он.

— Не собираюсь этим ограничиваться, — бросаю я.

— Большие планы? Убийства, поджоги, теракты?

Я останавливаюсь, ловлю себя на желании врезать ему по наглой морде.

И доказать тем, что психокоррекция мне совершенно необходима.

Не такой уж сниженный у меня самоконтроль.

— Ничего не могу обещать Глеб, посмотрим, кто в какой окажется хронике.

Пожалуй, мой отец и отец Глеба — антиподы. Анри Вальдо — бывший вождь тессианских повстанцев, теперь вполне лоялен, но по-прежнему остается кумиром самой свободолюбивой и независимой части жителей империи. Герман Маркович Митте всегда был охранителем, слишком консервативным даже для отчима. По-моему, Данин его только терпел. Хазаровский не терпит. После смерти отчима я ни разу не видел Митте: ни на одном приеме, ни на одном фуршете с участием императора — вообще нигде. Но вокруг него собирается некое общество: в основном бывший кабинет Страдина.

Из них категорически не допущен ко двору только Герман Маркович. Остальные мелькают. Хазаровский относится к ним примерно, как к тессианским радикалам: ну, тоже наши граждане, тоже группа влияния, нехорошо обижать.

Завидую его выдержке. Мне эти люди откровенно неприятны.

С бывшим министром иностранных дел из кабинета Страдина Степаном Антоновичем Середняковым меня познакомили в первый год моей жизни на Кратосе. Тогда я совсем не понимал местных политических раскладов. Да и сейчас, думаю, не совсем понимаю.

Лощен, подтянут, элегантен, Степан Антонович мне на первый взгляд понравился. Я начал его о чем-то спрашивать, вполне историческом, безобидном и без всякой задней мысли. Он был действительно мне интересен как бывший страдинский министр. И только. Ничего больше!

— Артур Вальдо? — переспросил он с усмешкой.

— Да. Даниил Андреевич — мой отчим…

— Угу.

Умеют же некоторые люди вложить в одно короткое слово столько смысла! В этом «угу» было все: и презрение к моему тессианскому акценту, и к моему настоящему отцу, и ко мне, и холодное заявление о том, что я самозванец, и Данин самозванец, и я непонятно что делаю здесь, в приличном обществе.

Мне осталось только замолчать. Так эффективно меня затыкать умеет только Леонид Аркадьевич, но в его случае я хоть понимаю, за что и почему.

Отец

Я его сдал этот очень актуальный для меня зачет. Потом остальные зачеты и два экзамена досрочно. Сдавать было с одной стороны легко — голова совершенно ясная и работает, как часы. А с другой — трудно, потому что надо все время заставлять себя думать о чем-то другом — не о том, что через четыре, три, две недели все равно в Центр. Я чувствовал себя странно. Наверное, это высокий уровень адреналина в крови. Сердце бешено колотилось. Я его слышал, я его чувствовал, я мог сосчитать удары, не трогая пульс. Причем, не время от времени, не иногда: я все время был в этом состоянии — целыми днями, и они складывались в недели. Периодами мне даже нравилось, было в кайф. Потом я испугался, что сердце не выдержит, не сможет оно целый месяц работать в таком режиме.

И решил, что я лучше еще два экзамена досрочно сдам и сразу туда поеду, чем так мучиться.

Сдал. Плюс рекомендованную Нагорным психокоррекцию. Все шло на ура.

И экзамены кончились.

На следующий день я понял, что уже кошу. До конца отсрочки неделя, но экзамены-то я сдал, а значит, по-хорошему мне нужно прямо сейчас связываться со Старицыным и идти собирать вещи.

Но я схватился за эту формальную отговорку, что четыре недели, и медлил.

Вечером того же дня поехал к отцу в Лагранж.

Мы как всегда пили чай на террасе. Было тепло, по небу разливался долгий летний закат. Ветер принес запах лилий из соседского сада.

— Отец, а как это? — спросил я. — Как это было у тебя?

— Трусишь? — спросил он.

Я честно описал ему свое состояние.

И сделал вывод:

— Так что, наверное, да…

— Точно, — сказал отец. — Понимаешь, я же был в блоке «F». Я тебя до полусмерти напугаю своим рассказом.

— Меня не так-то легко напугать. Это так, внутреннее состояние. Внешне, я вполне себя контролирую.

— Угу. Так, только легкая бледность. Ладно, только ты дели все на тысячу. Я потом попал на три дня на «А». Это просто курорт по сравнению с тем местом, где сидел я. А ОПЦ, думаю, курорт даже по сравнению с блоком «А». На «F» одиночки. Вот там ты и сидишь. Только раз в день выводят гулять во внутренний дворик метров восемнадцать квадратных, где больше никого нет. Думаю, у них было расписание, кого, когда выводить, чтобы мы не пересекались. Общаешься только с психологами и адвокатами. Еще четыре раза в год можно встретиться с родственниками. Ко мне родители приезжали, пока были живы.

— А Джульетта? — спросил я.

— Юля? Твоя мама? Ну, ты же знаешь, что нет.

Он сказал это с такой болью в голосе, что я мысленно отругал себя за этот вопрос.

— Не знаю, — сказал я.

— Ладно. Перегорело все давно.

И я понял, что ничего не перегорело.

— Никогда не думал, что переживу ее, — сказал он. — Ладно, проехали. По мою душу психологов было два: Литвинов Алексей Тихонович и всем нам хорошо известный Ройтман Евгений Львович. Понимаешь, когда сидишь один взаперти, любой собеседник воспринимается как посланник божий. И они этим пользовались на полную катушку. Сижу я в камере, из окна видно только небо, и наверху почти под потолком маленькая форточка, откуда идет свежий воздух. Спасибо, что решетки нет. Но окно выходит во внутренний двор и не открывается. И тут Ройтман: какое счастье! Хотя Ройтман будет меня тыкать носом в мои страшные преступления.

Сети нет. У меня кольцо отобрали при аресте и вернули непосредственно перед освобождением. Мне читать давали с планшета: старинная такая штука с экраном. Но и за это я был благодарен. Теперь, насколько я знаю, в рамках поблажек от Хазаровского, там сделали внутреннюю Сеть, только по Центру, без выхода вовне, под полным контролем и со своими кольцами. Но хоть в библиотеку можно зайти нормально, через кольцо. И письма писать, как привык. Их проверят, а потом перекинут во внешнюю Сеть, если конечно побег не готовишь.

— А что были побеги?

— Нет, это невозможно, практически. К тому же после первого сеанса под биопрограммером у тебя полностью пропадает желание даже думать в этом направлении.

— А как же писали без кольца?

— На планшете стилусом — это палочка с резиновым кончиком. Или на клавиатуре. Винтажная такая вещь с кнопочками. И Хазаровский бедный на клавиатуре писал. Оно может и к лучшему: как только стал императором, тут же ликвидировал это безобразие.

— А что делали Литвинов и Ройтман?

— Господа Литвинов и Ройтман таскали меня под биопрограммер, где доходчиво объясняли, какая я сволочь. Точнее: «заставляли понять и уверовать». Потому что БПшник стирает те воспоминания, которые связаны с твоим преступлением и кажутся тебе привлекательными, и записывает то, от чего тебя трясет. Результат именно такой: постигаешь степень своего сволочизма. Тогда биопрограммер использовали меньше, чем сейчас. Было много так называемых «терапевтических» сеансов. Это, когда тебе объясняют все то же самое без БП, но не менее доходчиво. Например, мне показывали фотографии обезображенных трупов с того самого пассажирского корабля, который взорвался. Обожженные, в крови, с выпученными глазами от декомпрессии, когда их выкинуло в открытый космос. И приговаривали: «Вот это ты сделал, Анри». Там было девяносто восемь детей, между прочим. Я даже точную цифру помню.

— Отец, ну ты же не взрывал! — почти закричал я. — Это был выстрел с императорского линкора.

— Артур, я взрывал, — очень тихо сказал он. — Я много врал по этому поводу. Но психологи все знали. Не уверен, что знала Анастасия Павловна. Боюсь, что, если бы знала, мы бы здесь с тобой не разговаривали. Мне же устроили фиктивную смертную казнь. С официальным объявлением, со зрителями, с последним ужином, со священником. Мне отсрочку объявили, когда я уже лежал под биопрограммером. Я и сейчас под отсрочкой. Приговор-то не отменен.

— Я знаю.

— Угу. А это ты знаешь?

Он поставил руки локтями на стол и обернул ко мне тыльной стороной ладоней. Манжеты упали, обнажив полупрозрачные пластиковые браслеты на обоих запястьях, такие же, как у меня.

— Ты под домашним арестом?

— Конечно. Правда, сейчас он носит вполне формальный характер. Я даже в Кириополь могу летать. Но в принципе никуда не денусь.

— А почему их два? У меня один.

— Потому что у тебя просто контрольный браслет. А у меня они легким сигналом с кольца, например, полицейского мгновенно превращаются в наручники. И еще одна деталь. Посмотри, браслеты отличаются.

— Тонкая красная полоска на правом.

— Точно. Это браслет с функцией мониторинга: «БФМ», как они говорят. Для особо опасных, склонных к суициду, побегу и тому подобное. Функция мониторинга означает, что Евгений Львович регулярно получает информацию с моих модов об уровне адреналина, серотонина и еще куче параметров. И если какой-то параметр вылетает за границы нормы, у него звенит некий «звоночек». Не знаю точно, как это устроено, но звучит тревога, и он начинает меня доставать на тему: «Анри, что ты натворил?» или «Анри, у тебя депрессия». И гоняет в Центр, на посткоррекционку.

— Понятно. А Даниил Андреевич знал о том, что ты взрывал?

— Должен был знать. Он допросы смотрел. И фильм смотрел. С императорского линкора был фильм снят о том бое, когда погиб пассажирский корабль. Если смотреть внимательно, невозможно не заметить эту деталь. Но смотрел после того, как принял мою помощь. Думаю, у него произошло что-то вроде вытеснения в подсознание. Такой психологический эффект: знал, но не принимал. Если бы принял, у него при его представлениях о морали просто не осталось бы другого выхода, кроме как отправить меня обратно в Центр. По крайней мере. Да и Ройтман, конечно, рассказывал ему, как они хорошо со мной поработали и каких замечательных успехов добились.

— Какую деталь?

— Ты фильм смотрел?

— Нет.

— Посмотри, он в Сети есть. Там все очень хорошо видно. Хазаровский смотрел. И прилетел ко мне с замечательным вопросом. Правда, начал разговор по-божески: «Анри, мы демонтировали тот биопрограммер в Центре, который мог убивать». Я понял, что это предисловие, и ждал. «А теперь расскажите мне, пожалуйста, Анри, как все было на самом деле». «Что я еще могу добавить? — спрашиваю. — Все давно известно. Есть десятки допросов. Материалы дела, показания свидетелей». «Добавите, добавите, — говорит. — Только, пожалуйста, не рассказывайте мне красивую сказку про случайный выстрел с императорского линкора». «Государь, я не стрелял, я вам клянусь!» Он: «Я знаю. Но это не меняет дело. У вас же все как по нотам расписано в каждом вашем маневре. Все спланировано, до мельчайших деталей».

«Спасибо за комплемент», — говорю. «Это не комплемент, Анри. В ваших маневрах не может быть случайных выстрелов. Так ведь?» Я молчал. «Вы не молчите, Анри. В крайнем случае, я приглашу Ройтмана, и он мне все скажет. Мне скажет. Я же тот биопрограммер демонтировал. Выбор между убийством и служебным подлогом для человека, прошедшего чрез Психологический Центр, очевиден. В пользу служебного подлога. А все психологи Центра проходят курс психокоррекции. Мне Ройтмана даже особенно не в чем упрекнуть. Не мог он вас на смерть отправить. Ему легче было наврать императрице».

«Это не Евгений Львович, — говорю я. — Это Литвинов. Ройтман тогда еще ничего не решал». «Но знал». Я молчал. «Ну, молчите, Анри. Я не заставляю вас его закладывать. Литвинов умер, про него конечно легче правду говорить». Я ждал. «А теперь скажите мне, пожалуйста, Анри, почему перед самым выстрелом, точнее даже одновременно с ним, пассажирский корабль вдруг начинает двигаться навстречу огню?» «Государь, ну вы же все поняли». «У вас, Анри, было управление? С кольца?» «Да». «Ну, вот и хорошо. Наконец-то я услышал ваш голос. Вы их, когда приговорили? Вместе с детьми. Когда взрывчатку закладывали?» Он усмехнулся: «Тоже "роскошный маневр", как Данин говорил, это же по секундам надо было все рассчитать. Вы подводите оба корабля ко входу в гипер: и пассажирский, и ваш. Чуть-чуть показываетесь из-за вашего живого щита, который вы уже приговорили в полном составе, с императорского линкора целятся в вас, но пассажирский корабль уже заходит на линию огня, и из иглы Тракля попадают в него. Огонь от взрыва закрывает полнеба, а вы под прикрытием уходите в гипер, и только вас и видели. Правильно я излагаю, Анри?» «Да, но…» «"Но" мне не нужно, Анри. А "да" я услышал».

«Но потом я практически сдался». «Это не совсем так, Анри. Вы сдались потому, что начали проигрывать сражение за сражением. У вас уже не было другого выхода». «Я потому и начал проигрывать, что утратил веру в то, что я прав». «Может быть, — сказал он, — мне тут подписи собрали в вашу защиту, чтобы я вас простил. Я им откажу». «Но, государь! Да, это все правда, но того человека больше нет, его девять с половиной лет планомерно убивали в Центре. Его физически нет!»

Слушая отца, я сидел, глядя в стол. Словно это мне Хазаровский учинил допрос о моих преступлениях. Словно я умышленно убил триста человек.

Темно. На улицах зажглись круглые фонари Лагранжа. И первая звезда вспыхнула на востоке.

— Я тебе еще объясню биохимию и биологию процесса, — сказал отец. — Пока о том, что мне ответил император. Хотя, в общем-то, все то же самое. Что это я понимаю, что я другой человек, что он понимает, но для родственников жертв я тот же, и пока они живы, мне не на что рассчитывать. «И давайте закроем этот вопрос», — сказал он. Я не возражал даже. После этого разговора мне показалось подарком, что я вообще жив. Хазаровский хуже Ройтмана. Ему надо в Центре работать.

Так, о методике. Извини, я отвлекся. Мне где-то за год до освобождения разрешили гулять без охраны по блоку «F». Точнее «F+». Перевели в другой сектор для тех, кто в Центре уже годы. Там было еще несколько человек на таком же режиме. Я так обрадовался, что мне теперь можно общаться не только с Ройтманом (Литвинов к тому времени уже умер), что стал со всеми знакомиться. Лучше бы я этого не делал. Знаешь, вроде нормальные люди. А потом я узнал, кто и за что. Тот парень, еще молодой, младше меня, с которым я первым познакомился, и мы начали общаться, я даже имени его помнить не хочу. Он оказывается каннибал. Убивал людей, чтобы есть. Пятнадцать человек расчленил и сварил у себя дома. Я был в шоке. Вернулся к себе и перестал выходить вообще. Сижу, читаю. Я огромное количество книг прочел, пока был в Центре. Входит Ройтман: «Анри, а что ты сидишь? Иди, погуляй. Можно». Я ему рассказал, в чем дело. Говорю: «Я лучше буду с вами общаться два раза в неделю, Евгений Львович, чем с ним каждый день». Он так пожал плечами: «Анри, на нем пятнадцать душ, а на тебе триста. Кто от кого должен шарахаться?»

Знаешь, только тогда я понял, что такое блок «F». Где я и что я. И к какой компании меня причисляет Ройтман. Когда общаешься только с психологами, этого не осознаешь. Ты там можешь встретить не лучших представителей человечества и счесть, что ты гораздо лучше них, но твой психолог может с этим не согласиться. Но, конечно, в ОПЦ каннибалов нет.

— Надеюсь, — тихо сказал я. — Как же им разрешали ходить по всему блоку?

— Ну, мне же разрешали, — пожал плечами отец. — Ройтман сказал, что всем сделана психокоррекция. Всем успешно. Никто не опасен. А я здесь рекордсмен по числу жертв. Больше ни у кого нет. Так что мне совершенно нечего опасаться. Но все равно я предпочитал сидеть в камере и читать. И писать немного. Я тогда начал историю Тессы.

— Отец, ты хотел о психокоррекции рассказать.

Я сам удивлялся себе, что я еще сижу на той же террасе, под уже потемневшим небом и преспокойно пью чай с убийцей трехсот человек. И еще задаю ему вопросы. Мне уже хотелось сбежать, как ему от того каннибала. Странно. Я ведь и раньше все знал. Не верил, что умышленно?

— Да, да, Артур. Все сулю тебе методику, и все ухожу в сторону, — говорит он. — Раньше к биопрограммеру водили. Было всего два биопрограммера на блок: тот, который демонтировал Хазаровский и еще один — рабочий. Теперь, говорят, поставили по биопрограммеру в каждую камеру, как в больнице, и вообще не выключают. В результате психокоррекцию проводят быстрее, и сроки стали меньше. Кроме биопрограммера есть еще один неприятный момент. Не знаю, правда, тебя это может не коснуться. Мне в вены вводили чертову уйму всякой гадости. Психоактивные вещества.

— Коснется, — сказал я. — Старицын уже предупредил про препараты с неприятным побочным действием.

— Насчет побочного действия это да! Хотя подозреваю, что оно не совсем побочное. Им же с тобой легче дело иметь, когда ты все время спишь. Не убежишь. Надеюсь, хоть не в такой степени коснется. У меня все руки исколоты, как у наркомана, хотя я по доброй воле, кроме кокаина ничего не пробовал. Сейчас случись что-нибудь, у меня врачи вен не найдут. Так вот, моды абсорбируют эту хрень. Биопрограммер воздействует на моды. Изменяет их программу. Моды у тебя болтаются по всему организму, и с кровью попадают в мозг. Насколько я понимаю, это отдельная группа модов, которая способна проникать через гемоэнцефалический барьер. И они воздействуют на конкретные нейроны. Причем и режут связи, и достраивают. Ощущается это как запись к тебе в подсознание определенных установок. Причем, ты понимаешь, что происходит, но поделать ничего не можешь. Тоже примерно происходит во время допроса: сносит тормоза. Во время допроса ты не можешь ничего скрыть, во время психокоррекции не можешь сопротивляться. Записывают их на совесть, каленым железом выжигают — удовольствие, кстати, значительно ниже среднего. А результат сильнее всего остального: детских воспоминаний, ранних впечатлений, твоего опыта. Постепенно они становятся твоими, ты их уже не воспринимаешь как нечто чуждое. Они начинают управлять твоим поведением. И ты задумываешься над тем, почему сюда попал. И тогда тебе становится просто жутко, потому что с этими установками, с этим подкорректированным подсознанием ты бы никогда не сделал того, за что тебя сюда посадили. При этом знаешь, что это сделал ты. И тебя начинает колбасить по-настоящему. Это у них называется провести через покаяние.

Этот этап «лечения» оканчивается тем, что ты совершенно четко понимаешь, что тот факт, что ты здесь — это совершенно правильно, естественно, по заслугам, по-другому быть не может, и начинаешь ловить мазохистский кайф с процесса. Видимо, это и называется «катарсис». Ты начинаешь любить своих психологов, причем совершенно искренне, плакать в камере, пока никто не видит, и искать, чем бы еще себя наказать, потому что мало.

Я, например, себя посадил на очень жесткий рацион питания. Там в принципе с этим все в порядке, не ресторан, но есть можно, калорий хватает. Но мне это казалось неправильным. Ройтман заметил естественно. Некоторое время не возражал. Потом все-таки вмешался: «Анри, от того, что ты уморишь себя голодом, они не воскреснут. Грехи искупаются только делом». «У меня нет такой возможности», — говорю. «Пока нет. Будет». Я попытался при Данине. Он сказал: «Мало». Один роскошный маневр не искупается другим роскошным маневром. А Хазаровский вообще слышать не хочет.

Они кстати сразу просекают это состояние, я имею в виду «катарсис». Тон теплеет. Плюшки какие-нибудь тебе пытаются дать, вообще облегчить жизнь. У них сейчас много прав в этом отношении. Тогда было меньше. Ройтман считает, что после этого можно переводить в Открытый Центр. Или в Реабилитационный, что почти то же самое. А мне даже охрану не сняли, и я по-прежнему по блоку ходил в наручниках. Понимаешь, ну как это? Триста человек убил и три года отсидел! Несправедливо. Я еще шесть с половиной лет сидел после этого и до сих пор с браслетами хожу.

— Наручники тоже в кайф? — спрашиваю.

— Не поверишь: в кайф. По крайней мере, в Центре были в кайф. Сейчас уже не очень. Хотя после разговора с Хазаровским некоторое время наслаждался ситуацией. Знаешь, я же в Центр попал тепленьким. Я же никогда не считал, что убить триста человек — это хорошо. Так что по поводу оценки ситуации у меня с психологами сразу наблюдался некоторый консенсус. Но у меня была отмазка: я считал происшедшее военной необходимостью. Наполеон под городом Яффа расстрелял три тысячи пленных. Иначе не мог. Для того чтобы охранять не было людей. Отпустить — начать войну сначала.

Литвинову с Ройтманом потребовалось только убедить меня, что отмазка слабая. Они с этим легко справились. Тот факт, что мирные обыватели, путешествующие по маршруту Тесса — Кратос, — не военнопленные, которые могут продолжить войну, просто лежал на поверхности. Тот, что единственным полезным следствием правления Наполеона во Франции стал его кодекс, — был несколько сложнее, но тоже не бог весть каким открытием. Остальная его деятельность была, по сути, деструктивна и вызвала восхищение потомков разве что размахом. К концу его правления страна настолько обезлюдела, что в армию призывали подростков 14–15 лет. Так что в наше время он бы попал не на императорский трон, а в Психологический Центр.

Труднее всего господам психологам пришлось с идеей независимости Тессы. Они долго с этим возились. И, думаю, в этом было максимум технологии, а не психологии. Хотя и на психологическом уровне, в общем, понятно. Сначала меня убедили в порочности метода, и это бросило тень и на саму идею. В то, что идея порочная, я уверовал в это где-то в начале третьего года. И настал катарсис. Кстати, будь готов к тому, что тебе предложат изложить твое видение ситуации. Под биопрограммером естественно, чтобы ты не выдумывал, а говорил, как есть. Почему ты поступил так, а не иначе, и почему считаешь себя правым. А потом долго будут объяснять, почему ты не прав.

— Я уже сейчас могу объяснить, почему я не прав, — сказал я. — Мне это изложили последовательно Нагорный и Хазаровский.

— Но ты же не поверил.

Я покачал головой.

— В какой-то степени поверил.

— Ну, тогда им две недели делать нечего.

— Нагорный сказал, что будут лечить психологическую травму.

— Твой адвокат-прокурор видел твое психологическое заключение?

— Он опрос читал.

— Имеет право, конечно. Но как-то это не соотносится со светлым образом Александра Анатольевича. Все равно, что подслушивать на исповеди.

— Он разрешение спросил.

— И ты дал?

— Честно говоря, спросонья.

Меня вызывали по кольцу связи.

— Артур, — сказал Леонид Аркадьевич, — ты где? Половина первого.

— В Лагранже.

— Понятно. Ладно, спокойной ночи.

Стало холодно. На небе высыпали звезды. Вон там в зените — солнце Тессы — яркое зеленоватое, мерцающее.

— Император, — объяснил я отцу. — Интересовался, где я болтаюсь в такое время.

— Ну, конечно. Вдруг сбежишь, не поедешь в Центр. Ты же его этим опозоришь.

— Не опозорю, — сказал я.

— Психологическая травма со мной связана?

— Естественно.

— Наверное, я хуже сделал. Не надо было рассказывать.

— Надо. Моя мама тогда была с тобой? В тот день?

— Конечно. Я при ней отдавал приказы. И при тебе, кстати. Но ты ничего не понимал, естественно. Для тебя это была игра. А она все поняла.

— Как ты ей объяснил? Ты оправдывался?

— Сказал, что иначе бы нас взяли. Что, в общем, было правдой. Или убили. Скорее последнее.

— Писали, что в обмен на освобождение заложников ты потребовал независимости Тессы.

— Требовал, конечно. Императрица могла дать ее одним указом, но они даже шага не сделали в этом направлении.

— Твой чудовищный маневр спас мне жизнь?

Он вздохнул.

— Были, конечно, другие варианты. Например, я мог сдаться. Вас с Юлей не тронули бы… скорее всего. Но моих товарищей тронули бы обязательно. Сдаваясь сам, я бы сдал их. Вряд ли бы я смог купить им свободу ценой своей. Все бы были в блоке «F». Всем бы искололи вены. Но они бы были живы. Большинство из них погибли потом. И я бы отсидел меньше, и сейчас это бы надо мной не висело. Но я слишком привык во всем идти до конца.

Он встал из-за стола.

— Пойдем в дом, а то мы здесь окоченеем. Два часа. Оставайся у меня. Дом просто роскошный для государственного преступника. Спасибо Данину. На втором этаже можно постелить.

— Я поеду, — сказал я. — Возьму такси.

— Как знаешь.

Он проводил меня, вышел за дверь на улицу.

Круглый фонарь ярко освещал размашистую черную надпись «убийца» по всем воротам, по диагонали: из угла в угол. Я не стал ее закрашивать.

Миниплан мягко приземлился в трех метрах впереди. Я пошел к нему, обернулся, открывая дверь. Анри Вальдо стоял в свете фонаря рядом с надписью «убийца» и был страшно похож на свой растиражированный портрет, который так любят вешать на стены студенты в кампусе университета Тессы. Даже вязаная фуфайка такая же, только светлые волосы короче, в них блестит седина, и нет знаменитого берета с надписью «RAT» — Республиканская армия Тессы. У меня тоже висел такой портрет. Больше не повешу.

И больше никогда сюда не прилечу.

Как блестят у него глаза. Слезы что ли?

Я отвернулся, сел в миниплан и захлопнул дверь.

Опознание

Утром я собирал вещи. Поставил перед кроватью объемистую дорожную сумку и зло бросал туда, что под руку подвернется. Где-то на середине процесса меня вызвали по кольцу. Нагорный.

— Артур, доброе утро. СБКоиды Кривина нашли.

Зубная щетка выпала у меня из рук и спланировала в сумку вместе с зубной пастой.

— Где нашли?

— В двухстах километрах от Кириополя. В мраморных горах. Нас опознавать зовут.

— Александр Анатольевич, я вещи собираю.

— Куда?

— В Центр естественно.

— У тебя еще неделя отсрочки.

— Уже шесть дней. Но я решил не ждать.

— Он решил не ждать! А ты со Старицыным договорился? Ты что думаешь у него единственный пациент? Да он занят наверняка.

— Договорюсь.

— Так. Связываешься с ним и объясняешь, в чем дело. Куда едешь и зачем. И с кем. И на сколько. За полдня обернемся. И спрашиваешь разрешения, если ты не против ехать, конечно. Разрешит наверняка.

— Хорошо, — сказал я.

И связался со Старицыным.

— Доброе утро, Олег Яковлевич, это Артур. Я экзамены сдал.

— Ну, отлично! Очень хорошо. У вас еще шесть дней отсрочки, но давайте чуть раньше начнем.

У меня похолодело сердце.

— Я пока занят, — продолжил он. — У нас сегодня вторник. В воскресенье вечером к семи приезжайте к нам. Что с собой взять. Ловите список вещей.

Список упал мне на кольцо. Понятно: сумку придется собирать заново.

— Зайдете ко мне в кабинет, — продолжал он. — Вы знаете, где. И я вам все покажу.

— Олег Яковлевич, а можно мне пока уехать из Кириополя? На полдня.

Я объяснил ситуацию.

— Ну, с Нагорным хоть на край света, — сказал он. — Летите, конечно.

Я связался с Александром Анатольевичем.

— Когда мы вылетаем?

— Прямо сейчас.

Миниплан приземлился на широкую полонину в Мраморных горах. Мы с Александром Анатольевичем спрыгнули на землю, мелкие камни зашуршали под подошвами. Холодно. Гораздо холоднее, чем внизу, словно лето и не начиналось.

«СБКоиды» ждали нас. Чуть под гору был вход в пещеру: узкий лаз.

— Спелеологи нашли, — сказал один из службистов. — Сверху никогда бы не засекли: сигнал очень слабый.

— Странно. В такой ситуации моды должны орать «SOS» на полную катушку, — сказал Нагорный.

Зажгли фонарики. Свет заиграл на известковых наплывах в серых и желтоватых разводах. Ноги заскользили на влажных камнях.

В мраморных горах много карстовых пещер, оборудованных для туристов. И я здесь бывал, конечно. Но не в этой. Здесь нога туриста не ступала точно. Разве что спелеолога.

— Они и орали, — сказал СБКоид. — Но, где там! Сейчас увидите.

Спускались долго и тяжело, все руки в рыжей глине. Я почти не замечал красот: сталактитов всех видов, полупрозрачных колонн, и подземных озер, подернутых известковой пленкой с каменными «цветами», обрамленными лепестками-иглами.

Неприятный сладковатый запах. Зал с высоченным сводом этажей в десять. Там в вышине узкий луч света. Еще один вход в пещеру?

Внизу, почти в центре зала на спине лежит человек. Из живота у него торчит узкий сталагмит в черных подтеках запекшейся крови.

— Его живым сюда сбросили? — спрашивает Нагорный.

— Видимо, да, — отвечает службист. — Увезем на экспертизу — будем знать точно.

Подходим ближе. Я тут же узнаю его. Он и сейчас как живой, словно вчера уснул, только лицо имеет сероватый оттенок. Он. Сергей Кривин.

— Неужели месяц? — удивляется генпрокурор. — У него моды живы?

— Моды живы, — говорит службист. — Но умирают. И не месяц, конечно. Недели две. Его видимо где-то держали. Посмотрите сюда!

Он берет руку мертвеца. На среднем пальце матово поблескивает кольцо, погруженное в наплывы разбухшей плоти. Мертвая рука вздрагивает, сжимается в кулак.

Я непроизвольно отступаю на шаг.

Нагорный ухмыляется.

— Не дрейфь, Артур. Это моды все пытаются его собрать. Потому и выглядит как живой. Но мертвее мертвого.

Подходит ближе, наклоняется.

— А кольцо интересное. Это допросное кольцо. Военно-полевой вариант биопрограммера. Не так эффективно, не так безопасно, но в походных условиях — вполне. Убить не может: мощность маленькая, а разговорить — влегкую.

— И экранирует сигнал модов, — уточняет СБКоид. — Поэтому и найти не могли.

— Он что весь месяц с ним ходил? — спрашивает Александр Анатольевич.

— Похоже на то.

— Оно рабочее еще?

— Нет. Видимо, его разрядили моды. Им же надо было откуда-то брать энергию.

— Забавно, — говорит генпрокурор. — Разрядили и стали слышны.

— Именно.

В субботу вечером Марина затащила меня на день рождения к Лене, дочке министра Максима Валерьевича Подогаса. Вроде бы они не были особенно дружны, к тому же Лена несколько младше нас: ей шестнадцать. Но Марина сослалась на Леонида Аркадьевича: «Папа сказал: нельзя обижать, если пригласили». Я попытался отговориться тем, что у меня не то настроение. «Ну, будет то, — сказала Марина, — развеешься». «Наверное мне у Старицына надо разрешение спрашивать», — предположил я. «Папа тоже так считает, — кивнула Марина. — Спроси».

«Можно, — сказал Старицын. — Только не пить, ни в коем случае. Не травите нейроны перед психокоррекцией. У них впереди большая работа».

«Ну, сутки же пройдут», — сказал я.

«Не менее двух недель до начала курса, — отрезал Старицын. — Если не уверены в себе — не ходите».

«Уверен», — вздохнул я.

И понял, что пойду обязательно.

Министр электронных коммуникаций Максим Подогас — личность небезынтересная. Один из самых молодых министров кабинета Хазаровского, наряду с военным министром героем войны Сергеем Букаловым и генпрокурором Нагорным: всем троим нет и сорока. Однако Подогас успел трижды жениться и дважды развестись, а Лена его старшая дочь от первой жены. Есть еще сын в возрасте младших детей Хазаровского и совсем маленькая дочка. Подогас имеет репутацию прогрессиста, гедониста и вообще человека, не любящего себя ограничивать. Нагорный на его фоне смотрится занудой, не говоря о Букалове.

Архитектура дома отражает характер хозяина. С претензией построенный особняк, пожалуй, самый большой в престижном университетском квартале. Двухэтажный, с мозаикой под крышей, колоннадами по первому и второму этажу, он претендует на звание дворца, хотя и проигрывает императорскому. Основное действо намечается на террасе, мощеной гранитом, рядом с фонтаном, обрамленном двумя лестницами, над ним пиния и розы.

Я не большой любитель светских мероприятий, так что вопросами подарков и поздравлений занималась Марина. День рождения начался в режиме фуршета. Ко мне подошел Максим Валерьевич. У него темные волосы, темные глаза под черными бровями, тонкий прямой нос. Чем-то похож на Хазаровского, но ниже ростом, смуглее и не столь аристократичен.

Предложил Шампанское.

— Мне нельзя, — с извиняющейся улыбкой сказал я.

Он взглянул вопросительно.

— Психолог запретил, — пояснил я, указав глазами на браслет.

— А-а, — кивнул он, — понятно. Когда Вам в Центр?

— Завтра.

— Ну, ничего. Ненадолго. Вы в Университет Кейнса летите?

— Нет.

— Успеете, экзамены после окончания Вашего курса.

— Мониторинг два года, так что нет. К сожалению.

— Ну, ничего. Через два года. Путешествие очень стоящее. Мы строим в Кириополе Центр Науки и Технологий по образцу Центров на РЦС, так что нам нужны будут люди, которые видели их собственными глазами.

— Что там будет?

— Школы: биологическая, медицинская, психологическая, физико-математическая, технический университет, бизнес-центр. Посмотрите проект?

Мне на кольцо упал проект чего-то воистину впечатляющего. Так, наверное, могли выглядеть сады Семирамиды, если бы их проектировал какой-нибудь древний нерд: высоченные зеркальные здания невообразимых форм и расцветок с растительностью на всех уровнях.

— Здорово, — искренне сказал я.

Хотя в другом состоянии, наверняка бы слушал внимательнее.

— И психокоррекцию на РЦС делают в десять раз быстрее, чем у нас. В вашем случае было бы одно посещение, не больше.

— А оно бы было?

— Оно бы было. К слишком бурным эмоциональным всплескам они относятся, куда настороженнее, чем мы, но и справляются с ними быстрее.

— А за убийство тоже несколько посещений?

— За убийство — Центр. Недели на две. И психолог выписывает больничный.

— По-моему, мы до этого еще не доросли.

— Не доросли, конечно, — улыбнулся он, — но у нас все впереди.

— Вы хотели бы жить на РЦС?

— Если бы я там родился. А так моя родина здесь.

Я шел на эту вечеринку как на некий подвиг преодоления себя. Между тем, хранить трезвость в пьяной компании оказалось не так уж трудно. Меня попытались соблазнить еще дважды. Во-первых, за столом, когда пили за именинницу. Я отказался, указав на браслет, и больше никто не возмущался моим пристрастием к вишневому и смородиновому соку.

Второй раз был тяжелее. После ужина меня, конечно, попросили спеть. Притащили гитару, неплохую, с эффектом аранжировки: звучит как полноценный оркестр. Я сел на ступеньки у фонтана и начал балладу времен колонизации Кратоса. Шестнадцатилетняя публика была в восторге.

Лена Подогас поднялась ко мне и поднесла бокал Шампанского. Я невольно засмотрелся на нее. Мало похожа на отца: пепельные волнистые волосы, огромные серые глаза, правильный овал лица и очень белая кожа с легким румянцем. Кровь дартианцев что ли? Я смутно припомнил, что Подогас раньше работал в компании Хазаровского. Видимо, на Дарте. Фамильное сходство выдавали только пухлые губы и форма носа.

— Не могу, — улыбнулся я и указал взглядом на браслет, — никак. Лучше послушайте.

И я спел им одну из песен Республиканской армии Тессы. По-тессиански. Может быть, это было несколько опрометчиво, но очень шло к браслету и явно придавало словам подлинность и проникновенность. Они во все глаза смотрели и на меня, и на мою руку с браслетом, и на струны, которые перебирали мои пальцы. И слушали.

В воскресенье утром я отсыпался, а после обеда меня позвал в кабинет Хазаровский.

Я всегда чувствовал себя неуютно в этих тяжелых кожаных креслах в окружении деревянных панелей стен и тяжелых вишневых портьер.

— Садись, Артур.

Обивка кресла медленно и мягко опустилась подо мной.

Император сел напротив.

— Собрался?

— Конечно.

— К семи?

— Да.

— Это чтобы ты выспался.

— Если уж я дома не смог заснуть, то там даже не надеюсь.

— Под биопрограммером? Заснешь сразу.

Я живо вспомнил рассказ Старицына о ценности ночных часов в Центре.

— В больнице это тебя не смущало? — спросил Леонид Аркадьевич.

— В больнице нет. Но это же… Мне отец порассказал…

— Про блок «F»? Кстати, ты, что с ним поссорился?

— Почему вы так думаете?

— Прилетел от него в три утра и больше не навещаешь.

— Он мне не только про Центр рассказал. Он рассказал, как все было.

— Про неслучайный выстрел с императорского линкора?

— Да.

— Понятно. Артур, это уже не тот человек. Психологический Центр меняет очень сильно. Даже на «А». Даже за несколько месяцев. Даже, если дело сфабриковано, как в моем случае. Ройтман всегда найдет, над чем поработать.

— Вы тоже не тот человек?

— Во многом. Я менее привязан к материальному, мне легче понять людей, даже далеких социально, поставить себя на их место. В чем-то я стал мягче, а в чем-то жестче. Мягче в отношении к другим, жестче — в следовании принципам. Пару проблем Ройтман у меня нашел, конечно. Но он занимался не только коррекцией — меня готовили к будущей должности. Евгений Львович объяснил это постфактум, когда я вышел на свободу, и у меня было малое кольцо. Я несколько раз приходил к нему добровольно, домой, не в Центр. Меня освободили по завещанию Страдина в самый разгар работы, когда психокоррекция не была закончена. Чтобы убедить меня завершить курс, Ройтман мне все и выложил. Рассказал, как они спланировали это с Анастасией Павловной, которая мечтала об очищении власти. Каких изменений хотела для меня императрица. И как почти все получилось. Так что пришлось к нему походить.

Кстати, она была совершенно права. На добрую половину тех реформ, которые я начал, я бы без Центра просто не решился. Не то, чтобы мне не хватило смелости. Я трусом не был. Но, наверное, я бы счел, что можно и так оставить. Для меня был более широкий спектр допустимого. Пребывание в Центре его сузило. И страдинского размаха воровство, которое после смерти Владимира Юрьевича страна благополучно унаследовала, для меня сейчас далеко за этими пределами. А ведь до Центра я вполне в этой системе существовал, хотя, думаю, у меня было все-таки побольше моральных ограничителей, чем в среднем по больнице. И при Анастасии Павловне коррупция все-таки не доходила до такой степени бесстыдства. Так что, если я решу, кому отдать малое кольцо, прогоню претендента через Центр в обязательном порядке.

Думаю, на нейробиологическом и биохимическом уровне тебе все объяснит Старицын. Пока представь себе, что мораль — операционная система. У кого-то она инсталлирована без ошибок, у кого-то инсталлирована, но слабо, можно действовать в обход нее, у кого-то инсталлирована с ошибками — с багами, у кого-то не инсталлирована вообще.

— А такое бывает?

— Сплошь и рядом. В блоках, начиная с «B», частое явление. На «A» реже, но встречается. Иммануил Кант, которого поражал внутренний моральный закон, просто был хорошо воспитан, и ему повезло с генами. Не всем везет, к сожалению. Есть люди, которые совершенно искренне не понимают, что хорошо, а что плохо. В норме человеку должно быть приятно поступать хорошо, а у него и гормонального подкрепления нет, и не объяснили. Должны были объяснить, где-то лет до двенадцати, но вот ему сорок — и до сих пор Tabula rasa. И систему морали надо инсталлировать с нуля. Делать это умеют, но работа большая. И тут возникает вопрос о справедливости. Представь себе. Украл человек миллион путем финансовых махинаций и попал на «A». Система морали инсталлирована, но есть какой-то баг, который позволил это сделать, либо восьмая заповедь «не воруй» слабенько прописана. Он может вполне искренно раскаиваться: «бес попутал». И приговаривают его к трем месяцам в Психологическом Центре. А другой обокрал десять квартир, но все равно на три копейки. Но никакой морали у него не инсталлировано вообще. Да еще локус контроля экстернальный: не он согрешил — так сложились обстоятельства. А в ПЦ попал, потому что не повезло. И приметы были плохи накануне: кошка черная дорогу перебежала. О раскаянии речь не идет вообще. Не может перестать быть Каином человек, который не понимает, кто такой Каин и чем он от Авеля отличается. И приговаривают его к году на «B». Как так! За миллион три месяца, а за три копейки — год? Несправедливо! У вас преференции для образованного класса. Нет у меня преференций. Но для того, чтобы исправить один баг нужно куда меньше времени, чем для того, чтобы инсталлировать систему.

— А бывает, что у образованного человека система не инсталлирована?

— Редко. Если так — курс будет таким же. Но в этой среде больше распространены баги. Иногда очень неприятные. Например, типичный баг интеллектуала «быдло прав не имеет». Поэтому с «быдлом» позволено все. Японские самураи испытывали на крестьянах остроту мечей, и никто их за это не упрекал. И представляют себя эти господа в самурайской Японии. Причем с равными могут быть вполне моральными людьми. Возиться с этим долго, но все равно меньше, чем с инсталляцией системы с нуля.

— А мой отец… у него была инсталлирована система?

— Еще бы, Артур. Еще бы! Кстати, у Ройтмана есть книга «Жесткая психокоррекция», где случай твоего отца подробно описан. Без имени естественно: «тессианский террорист А.» Но Анри Вальдо уникален, не перепутаешь. Система морали у него была не только инсталлирована, а очень жестко инсталлирована. Особенно в том, что касается прав собственности. Ему можно и сейчас под честное слово дать миллиард гео. И до Центра было можно. Махдийцы давали и ни разу не пожалели. Хотя лучше бы они этого не делали.

— Деньги шли на вооружение повстанцев?

— Естественно. Ройтман восхищается в своей книге тем фактом, что Анри ни копейки в карман не положил. И с остальными нормали морали у него все в порядке, и локус контроля интернальный, как у тебя, но все перечеркивало убеждение, что цель оправдывает средства. И со способностями твоего отца, с его умом, талантом, харизмой это привело к тому, к чему привело. Так что баги надо отлавливать, чем раньше, тем лучше и исправлять обязательно. Даже мелкие, как в твоем случае. Ничего страшного, но исправить надо.

— Я понял, — сказал я. — Я не бегаю.

— Ну, вот и хорошо. Так, Артур, еще один момент. Психокоррекция — безусловно не наказание. Наказывать человека за ошибки в системе морали или даже ее отсутствие, бессмысленно: это не его вина. Хотя в самом процессе психокоррекции много тяжелых моментов. Тяжелых для пациента, что воспринимается как наказание. Но цель совершенно другая. Вовсе не тебя помучить. Просто лекарство горькое и в данном случае другим быть не может. По ряду причин. Но… в книге Ройтмана есть замечательный раздел: «Психокоррекция и справедливость». Я начал говорить на эту тему. Представления о справедливости требуют, чтобы в системе Психологических Центров присутствовали элементы наказания. Я их минимизировал, но не считаю правильным убирать совсем.

И не только потому, что народ не поймет. Мы должны подтягивать народ до себя, а не повторять его заблуждения. Но, к сожалению, мы не можем прогнать всех граждан Кратоса через систему Психологических Центров. После Страдина, надо бы, но бюджет не выдержит. А потому у большинства населения локус контроля остается экстернальным. И мораль, если есть, имеет внешний характер: следуй моральным нормам, иначе будет плохо. Например, попадешь в Центр, что очень неприятно. А значит, это и должно быть неприятно. Конечно, тогда человек для нас средство для наставления других, но иного пути пока нет. Тяжелые моменты присутствуют даже в ОПЦ. Артур, ты контрольный браслет воспринимаешь как наказание?

— В какой-то степени.

— Хорошо. Ничего ужаснее не будет. Но у меня большая просьба. Если Старицын говорит: «Нужно сделать вот это». Ты делаешь, приятно тебе или нет. Для других страдаешь. Договорились?

Я кивнул.

— Ну, все, — подытожил император. — Без пятнадцати шесть. Иди за сумкой и вызывай такси. Поужинаешь в Центре.

Психологический центр

У кабинета Старицына я был на пятнадцать минут раньше времени. Сел на знакомый диван, поставил сумку на пол.

Сердце бешено колотилось. Я успокаивал себя: ну, пара мелких багов, ничего страшного, но исправить надо. Из-за чего вообще мандраж?

Олег Яковлевич появился в конце коридора где-то минут через пять.

— Добрый вечер, Артур.

Я встал навстречу.

— Добрый вечер, Олег Яковлевич. Ничего, что я раньше?

— Ничего.

Подошел к кабинету. Открыл.

— Заходите. Сумку пока поставьте. Садитесь к столу. Как ваши экзамены?

Я сел. За спиной щелкнул дверной замок.

— Экзамены отлично, — сказал я. — Я психокоррекцию сдал.

— О! Ну, у меня еще не было такого подкованного пациента. Теперь будут практические занятия. Руку дайте, пожалуйста. Левую. Ладонью вверх.

Вот так! Вообще без предисловий.

Я подчинился. Он достал из ящика стола свой стандартный набор: короткую булавку с маленьким шариком на конце, упакованную в пластиковый пакетик, резиновые перчатки и дезинфицирующее средство.

— Сейчас может быть немного больно.

Игла вошла в вену.

Я поморщился. Действительно больнее, чем в первый раз.

— Это стационарная антенна, — объяснил он. — Ставим на несколько дней. Руку можно сгибать — никуда не денется. Только не резко. И можно мыться в душе.

— Артур, теперь правую. Также.

— Зачем?

— Совсем безболезненная процедура.

Он достал еще один пластиковый пакетик с маленькой белой капсулой внутри. Вынул капсулу, и я смог прочитать на ней красную надпись очень мелкими буквами: «Артур Вальдо».

Коснулся концом капсулы вены на моей руке. Я действительно ничего не почувствовал, но на месте касания осталась маленькая красная точка. Инъектор!

— Что вы мне ввели?

— Артур, все хорошо, — сказал Старицын. — Берите сумку, пойдемте.

Я вспомнил, что у меня написано первым пунктом в плане психокоррекции, и меня словно обдало холодным душем, стало трудно дышать, похолодели кончики пальцев, и защемило сердце.

— Артур не бледнейте, — улыбнулся Олег Яковлевич, — повода нет. Это коррекционный препарат. Ваш, персональный. Вы его не почувствуете. Он медленно действует. Все, что сейчас с вами происходит, — исключительно следствие вашего восприятия. Он так не работает. Успокойтесь.

— Редактирование генома, да? — спросил я.

Он кивнул.

— Да. У вас проблема с дофаминовыми рецепторами. Наследственная, конечно. Судя по нейронной карте вашего отца, которую мне переслал Ройтман.

— И что там?

— Количество рецепторов D2 ниже нормы. У Анри Вальдо так было до Центра. Сейчас норма, конечно. И вам надо будет довести до нормы, иначе могут быть неприятности. Недостаток дофаминовых рецепторов приводит к импульсивному поведению, чрезмерной склонности к риску и употреблению наркотиков и стимуляторов, например, кокаина.

Я не понимал, где иду, не замечал дороги. Если бы мне пришлось возвращаться одному, наверняка бы не вспомнил. Кажется, какая-то коричневая плитка на полу, светлые стены, раздвижные окна до потолка, вазоны с чем-то хвойным. Можжевельником? Туей? Застекленный мост, видимо, в другой корпус, и вечернее солнце кажется призраком, словно в зазеркалье.

Глухие двери, рядом табличка: «Коррекционное отделение».

Вошли, поднялись еще на один этаж.

Дышать было по-прежнему трудно.

— Артур, все, глубокий вдох, успокоились, взяли себя в руки, ничего страшного не случилось, — сказал Старицын. — Да узнаете вы завтра себя в зеркале.

Я заставил себя улыбнуться.

— Я понимаю.

— Ну и все. Коррекция минимальная.

Он открыл передо мной дверь с номером С-32. За ней узкий коридорчик, длиной метра полтора. Слева еще одна дверка.

— Здесь душ и туалет, — пояснил Старицын.

Коридорчик открывался в комнатку примерно 3 на 4 метра или даже немного меньше, нечто среднее между больничной палатой и дешевой гостиницей: узкая кровать с никелированными дугами-бортами и биопрограммером под потолком, круглый металлический стул, такой же, как в кабинете Старицына, светлая деревянная тумбочка у кровати, двухстворчатый встроенный шкаф из такого же дерева, стол с рабочим креслом у окна во внутренний двор. Плотная клетчатая шторка открыта и собрана гармошкой у стены. Я вспомнил, как в больнице меня порадовал тот факт, что окно не выходит на улицу. Здесь он не радовал. Живо вспоминался рассказ отца о блоке «F».

— Келья, — сказал я. — Распятия в изголовье не хватает.

— Вы католик? — серьезно спросил Старицын. — Если хотите распятие — повесим. Я не против.

— Нет, я скорее равнодушен.

— Здесь все может изменится.

— Пока не надо, — усмехнулся я.

— Артур, вы очень остро реагируете… вам объяснять, что с вами будет происходить? Знаете, люди разные: кого-то это успокаивает, кого-то, наоборот, пугает, говорят: «У меня мурашки по коже от ваших лекций!» Кто-то, особенно люди верующие, предпочитают свой взгляд на вещи: «Меня совершенно не интересует, какой нейромедиатор выделяется в синаптическую щель, какая киназа, где синтезируется, и какой ген включается, а какой выключается — у меня свои отношения с Богом». Вам интересно, Артур, что делает какой белок?

— Да, — сказал я, — интересно, рассказывайте.

— Хорошо. Если надоест — говорите. Я замолкну. В конце концов, для нас важен результат. Если пациенту угодно трактовать его по-своему — да ради бога. Пусть трактует, как хочет.

Старицын открыл шкаф. Там висела упакованная в полиэтиленовый пакет хлопчатобумажная одежда светло-песочного цвета.

— Это ваше, — сказал он. — Надо будет переодеться.

— Это обязательно?

— Артур, если я говорю надо, значит обязательно.

— Понятно.

— Разбирайте сумку, располагайтесь, переодевайтесь. Пятнадцати минут хватит?

— Да.

— В таком случае я вас пока оставлю. Потом расскажу все остальное.

Он вышел. Щелкнул замок.

Я был заперт.

Паниковать из-за пятнадцати минут явно не стоило, но было неприятно.

Я разобрал сумку, оккупировав четыре полки в шкафу, снял с вешалки тюремный наряд и разорвал полиэтилен. Ничего особенно страшного в этом наряде не было, хотя я привык к одежде подороже. Хлопчатобумажная рубашка с короткими рукавами, хлопчатобумажные брюки на резинке: не слишком красиво, но и не полосатый шутовской наряд заключенных древних веков.

Но облачаться в это почему-то крайне не хотелось.

В общем-то, я никогда не был привязан к вещам, и к одежде скорее равнодушен, но здесь все имело особый смысл. Это была не одежда, это был символ моего заключения.

Я сделал над собой усилие и начал переодеваться.

Где-то на середине процесса меня вызвали по кольцу.

— Привет, Артур, — сказал Нагорный. — Ты где?

— Как где? В ОПЦ естественно. Переодеваюсь в тюремную робу.

— Ой! Какая трагедия!

— Александр Анатольевич, вы, наверное, никогда не были в Психологическом Центре.

— Да ну, наверное, не был я в Психологическом Центре! По работе многократно: и в открытом, и в закрытом. Правда, в качестве пациента — да, не довелось.

— Думаю, со стороны невозможно оценить всю гамму ощущений.

— Ладно, не буду отвлекать от душеполезных занятий. У меня есть новости по делу господина Кривина, но не сейчас. Потом заходи ко мне. Когда освободишься, — последняя фраза прозвучала крайне двусмысленно. — Где генпрокуратура знаешь?

— Найду.

— Лови на всякий случай адрес. Все, сейчас выброси это из головы. На ближайшие две недели для тебя не это главное.

— Александр Анатольевич, не отключайтесь, — быстро сказал я.

— Да?

— Мне ввели препарат для редактирования генома.

— Это нормально. Не волнуйся. Почти всем делают. Олег мне говорил, что коррекция очень незначительная. Все, до встречи.

Только генпрокурор попрощался, меня снова вызвали по кольцу. На это раз Старицын.

— Артур, вы готовы?

— Олег Яковлевич, еще буквально пять минут.

— Хорошо.

«Интересно, а он ко мне постучится», — думал я, застегивая последние пуговицы на тюремной рубашке.

В камере раздался звонок. Я даже несколько растерялся.

Прошло еще минуты три, Старицын не заходил. Наконец, связался по кольцу.

— Артур, дверь открывается, как самая обыкновенная дверь, по сигналу с кольца. С вашего. С моего естественно тоже, но я не хотел бы пользоваться этим без крайней необходимости. Откройте мне, пожалуйста.

Дверь действительно отыскалась в меню кольца, и я мысленно приказал ей открыться.

И она открылась.

На пороге, опираясь рукой на дверной косяк, стоял Старицын и улыбался.

— Значит, я не был заперт? — спросил я.

— У вас был ключ. Пойдемте, я покажу вам внутренний двор и столовую.

— Олег Яковлевич, — сказал я, когда мы спускались вниз, — это и есть зона «С»?

— Угу.

— «С-ноль»?

— Не только. Те, кому проведена психокоррекция в Закрытом Центре, попадают сюда в крыло с той же литерой, как назывался их блок. Мы дорабатываем тонкие моменты и занимаемся реабилитацией.

— Значит, здесь могут быть убийцы?

— Могут. Но только после жесткой психокоррекции, никак иначе. И не самые тяжелые случаи. До «С3», максимум «С4». Начиная с «С5» сюда обычно не отправляют. Для них есть отдельные реабилитационные центры, например, на острове Сосновый.

— Понятно, — кивнул я.

— Артур, не бойтесь, все будет хорошо.

— Я не боюсь.

Внутренний двор выглядел весьма прилично: несколько сосен, газон, столы для пинг-понга. Человека четыре в такой же форменной одежде, как у меня, и с контрольными браслетами на запястьях увлеченно гоняли шарики.

Близился закат: двор в тени, золотые вершины сосен, ритмичный стук шарика — эта вроде бы мирная картина наводила на меня тоску.

— Сейчас свободное время, но в восемь ужин, так что пойдемте я вам покажу столовую.

Мы вернулись в корпус и пошли к лифтам.

— Расписание у нас такое, — рассказывал Старицын, — завтрак в девять утра, в десять начинаем работать, так что надо быть в своей комнате. С двух до трех обед, в три — у себя, не опаздывайте, работаем часов до семи. Потом — свободное время, в восемь — ужин, в одиннадцать — в своей комнате: кольцо снимаете и ложитесь спать. Не забудьте, это важно. Спать без кольца. На тумбочку положите — никуда не денется. Никто не войдет.

Мы поднялись на второй этаж и вышли в коридор.

— Олег Яковлевич, могу я спросить…

— Да, конечно.

— А почему спать без кольца?

— Чтобы оно не мешало работе биопрограммера. Ловите, кстати расписание.

Текст упал мне на кольцо.

Столовая принципиально не отличалась от кафе в диагностическом корпусе, куда мы со Старицыным ходили во время перерыва, когда я приехал сюда в первый раз. Та же аскетическая обстановка, те же простые столы светло-голубого цвета, металлические стулья с оранжевыми сиденьями, натюрморты на стенах, большие окна в тот же внутренний двор, стойка с тарелками с едой, куда самому надо ходить с подносом.

— Берите, — сказал Старицын.

И тоже взял светло-песочный поднос с черной надписью «ОПЦ» в углу.

— Минимальный набор бесплатный, — пояснил Старицын. — На красных тарелках и вон в красных кружках чай. Все, что сверх того, за свой счет. Есть у вас деньги на счету?

— Конечно, — сказал я.

Но кроме минимального набора: риса с мясом и чая позволил себе только апельсиновый сок.

Старицын взял тоже самое, но без сока.

— Для вас тоже бесплатно? — спросил я.

— Нет. Для нас за деньги. Но недорого.

Когда я отодвигал стул, чтобы сесть, он показался мне слишком легким. Никакой это не металл, понял я, — крашенный металликом пластик.

Бесплатный рис оказался вполне сносным, но есть все равно не хотелось. Я лениво тыкал в него вилкой.

— Артур, две недели, — сказал Олег Яковлевич. — Успокойтесь.

«Легко сказать», — подумал я.

— Ничего. Все нормально, — сказал я вслух.

Старицын покачал головой.

Мой ужин свелся к апельсиновому соку.

— Долго так не продержитесь, — заметил Старицын.

После ужина я вернулся в свою комнату, хотя, в общем-то, меня никто не заставлял это делать. Наверное, не хотелось встретить убийц.

Около девяти со мной связался император.

— Артур, как дела?

— Мне ввели коррекционный препарат для редактирования генома.

— Угу, я знаю.

— Вас Старицын предупредил?

— Конечно. Это штатная процедура. Не волнуйся, все нормально.

— Постараюсь.

— Ну, удачи.

После него меня вызвала Марина.

— Артур, ну ты как?

— Сижу в своей келье метров этак в пять, — ну, здесь я преуменьшил, — на жесткой тюремной кровати непосредственно под биопрограммером. Старицын рекомендует повесить сюда распятие, — ну, здесь я преувеличил.

Марина вздохнула очень сочувственно.

— Да ладно, не смертельно, — сказал я. — Даже кормят прилично.

— Тебе там вообще делать нечего, — заметила она.

— Твой самый умный папа считает, что мне есть, что здесь делать.

— Он считает, что ни у кого, в том числе у членов его семьи, не должно быть привилегий.

— Да, все понятно. И поэтому я здесь.

— Ты так здорово пел на дне рождения у Лены. Хочешь послушать баллады Кратоса? Я их много знаю.

Она читала стихи первопроходцев: мужественные, красивые, целые поэмы, наполненные образами, с замороченным сюжетом. Откуда только брала такие? Я половины никогда не слышал.

Потом пришел мой черед.

— Ничего, если это будут песни РАТ?

— Республиканской армии Тессы? Та, что ты пел у Лены, мне очень понравилась.

— Они жестче, не такие красивые и, как правило, без сюжета. Хотя…

И я вспомнил одну с сюжетом. Они есть, конечно, в Сети, но эту помнил мой отец. И еще две или три. «То, что мне оставили, — говорил он, — то, что не стерли».

Думаю, оставили самые безобидные, но Марине понравились все равно.

Только время было неумолимо, и неминуемо приближалось одиннадцать.

Остановиться мы не могли. А сказать Марине, что скоро мне надо снимать кольцо, язык не поворачивался. Я не хотел, чтобы прекращался разговор. Напротив, пусть длится и длится: до полуночи, до двух, до пяти часов утра.

В одиннадцать мне вдруг резко захотелось спать. Язык чуть не заплетался. Но нет! Отключаться я не хотел никак.

В одиннадцать часов десять минут в камере раздался звонок. Старицын, конечно. Пришел отобрать кольцо. Не буду я ему открывать.

Он подождал для приличия еще минут пять и открыл сам.

— Марин, ко мне тут Старицын, — успел шепнуть я.

— Ну, пока.

— Пока.

— Артур, с кем разговаривали? — с порога спросил Олег Яковлевич.

— Неважно, — сказал я.

— Так, Артур, все звонки наших пациентов фиксируются центром связи ОПЦ. Мне запрос туда сделать или сами скажете?

— С Мариной, — сказал я. — С Мариной Хазаровской.

— Понятно. Контакт сами скинете или запрашивать?

Я молчал.

— Есть еще вариант связаться с Леонидом Аркадьевичем, — заметил он.

— Да ловите, — сказал я.

Он говорил нарочно вслух.

— Марина Леонидовна? Это Старицын. Вы знаете, что Артуру разрешено пользоваться кольцом только до одиннадцати вечера? Он не сказал? Так вот я вам говорю. То, что случилось только что для него серьезное нарушение. После двух таких эпизодов отсюда уезжают в Закрытый Центр. Уж, не говоря о том, что ни о каких выходных дома уже речи быть не может. Вы его увидеть хотите в субботу и воскресенье? Да? Ну, на вас одна надежда. Я пока отбираю у него кольцо. До свидания, Марина Леонидовна.

— Артур, — обратился он ко мне, — судя по началу нашего с вами общения я, было, решил, что все пройдет без проблем. Не создавайте их, пожалуйста.

— Извините, — сказал я.

— Кольцо давайте!

Я снял кольцо связи, оно легло на узкую ладонь Старицына.

— Ну, все, — сказал он. — Раздевайтесь и спать.

И вышел.

Спать хотелось так, что я еле разделся, просто упал на кровать и тут же заснул.

Утром голова была тяжелой как после вечерней попойки. А хуже всего, что я не знал, сколько времени. За окном светло, но летом светает рано. Может, и шесть утра, может и одиннадцать.

Я дополз до душа и включил воду. Помогло. Под теплыми струями голова перестала претворяться груженным строительным камнем катером.

Белая плитка на стенах. Белый потолок со встроенными круглыми лампочками. Общая площадь комнаты вместе с унитазом (в том же помещении) и маленькой раковинкой: метра два квадратных. Взгляд упирается в стену. Прямоугольное, без всяких украшений зеркало над раковиной с минималисткой плоской лампой над ним иллюзорно расширяет пространство, но от клаустрофобии не спасает.

Чем ночью занимался биопрограммер?

Понятно, что работал.

Очевидных результатов два. Во-первых, я выспался так, что дальше некуда. Во-вторых, уровень адреналина в крови явно снизился. Я на порядок спокойнее, чем накануне. Даже отсутствие кольца и выхода в Сеть не вызывает паники, и предстоящее начало психокоррекции почти перестало пугать.

Оба результата мне скорее нравились, но я подозревал, что есть и не очевидные. Усыпить и снизить уровень адреналина биопрограммер мог за две минуты. Для этого не надо работать всю ночь.

Что мне снилось? Тщетно. Полная тьма. Словно вечером меня выключили, а утром включили снова.

Я вышел из душа с полотенцем на плечах.

Стоит ли вообще выходить из комнаты? Вдруг уже десять? Старицын не застанет меня и запишет очередной косяк.

Над дверью сияло синими цифрами маленькое табло. Часы! Если привык узнавать время по кольцу связи, на такие объекты не обращаешь внимания. На часах было восемь тридцать пять.

Отлично. Даже волосы высохнуть успеют.

Только как же я ее открою без кольца?

Я надавил на ручку, слегка подтолкнул — работает! Дверь не заперта.

Новый знакомый

В столовой не очень многолюдно. Я взял кофе (он оказался бесплатным), круассан и пару кусков ветчины. Последняя за деньги. И тут я вспомнил, что у меня нет кольца: я не могу расплатиться. Пришлось вернуть обратно.

Есть хотелось. Кофе ничего, бывает и хуже, круассан вполне себе. В общем, жить можно. О ветчине осталось только повздыхать.

— Артур Вальдо, если не ошибаюсь?

— Да.

Рядом с моим столом стоял молодой человек лет тридцати и держал поднос.

— У вас свободно? — спросил он.

— Да, садитесь. С кем имею честь?

— Илья Махлин.

— Очень приятно, — сказал я.

Он сел напротив.

— Ну, как вам наш пансионат для грешников?

— Терпимо.

— На сколько вас сюда?

— Две недели.

— Немного, — сказал он. — Мне мой психолог сказал минимум полгода.

— А по приговору сколько?

— А у меня нет приговора. Я согласие подписал.

— До суда? — спросил я.

— На второй день следствия. Я признал вину.

— А что с вами случилось? — спрашивать «за что?» казалось нетактичным.

— Я врач, — ответил он. — У меня пациент умер.

Ну, вот и первый убийца. Правда, по неосторожности. В кодексе это не называется убийством, потому что убийство по определению умышленное. Есть более мягкая формулировка.

— Причинение смерти по неосторожности, — пояснил Илья.

— Я понял. Знаете, я же юрист, хоть и не доучившийся. Насколько я понимаю, от этой статьи можно отбрехиваться до последнего и подавать кассации до посинения, потому что очень трудно доказать, что это ваша вина, а не просто несчастный случай или несовершенство науки.

— Да можно. Легко. Я им сам на допросе под биопрограммером все и выложил: и что я должен был сделать, и чего не сделал. Я-то понимаю. Ну, следователь мне и говорит: «Куда едем в тюрьму или в Психологический центр?» «В Психологический центр, конечно».

— Вы были в Закрытом Центре?

— Нет, в ПЦ не был. Все-таки неумышленное преступление. Сразу отправили сюда. Правда, под охраной. Хотя я бы и сам доехал.

— Он преувеличил, мягко говоря, ваш следователь, — сказал я. — Это не арестная статья. Вообще не имели права ни в какую тюрьму отправлять. И под охрану брать не имели права. Максимум контрольный браслет.

— Ну, я же не знал, — сказал он. — Потом меня просветили.

— Кто?

— Мой психолог. Но он сказал, что ничего страшного не произошло, что, если бы я не подписал согласие, и был суд, я бы все равно поехал сюда и на столько же, только двумя месяцами позже. ПЗ положительное, значит, все правильно.

— А бывают отрицательные?

— Говорят, да. Ошибки следователей, судебные ошибки. Редко, но бывает.

— Илья, вы помните фамилию следователя?

— Конечно. Жеребков.

— Угу, я запомнил. Нагорному скажу. Или Леониду Аркадьевичу. Или обоим.

— Да, не надо. Я не в обиде, в общем.

— Причем тут вы? Дело в других. Он сейчас лжет, а потом что будет? Дела начнет фабриковать?

— Это у них методика допроса, по-моему…

— Илья, я по методикам допроса экзамен сдавал. Нет там вранья в качестве методики. Я понимаю, что до эпохи биопрограммеров это еще можно было как-то оправдать. Но сейчас! Нет в этом никакой необходимости. И в вашем случае не было. Он просто себе работу облегчил: никого больше не допрашивать, не делать экспертиз, не писать обвинительное заключение.

— Не хотите ему залепить пощечину? — улыбнулся Махлин.

— Хочу. Но не буду. Пусть Александр Анатольевич разбирается. По закону.

— Угу. Артур, интересно, а что вы здесь делаете?

Я пожал плечами.

— Вы о чем? Вообще-то завтракаю.

Я вспомнил про кофе и обнаружил, что он остыл. Круассан постигла та же участь.

— В Центре я имею в виду, — пояснил Махлин. — Тут при Центре есть церквушка православная, а там иконостас. Вот там вам, по-моему, самое и место.

— В церкви? Я не верующий.

— На иконостасе.

Я хмыкнул.

— У меня ПЗ положительное.

— А кто писал?

— Старицын.

— Старицын — это круто. Как это он так?

— Ладно, — вздохнул я. — Видимо, не так уж у меня лучезарно со святостью. Вы сколько здесь?

— Три месяца.

Я кивнул и все-таки принялся за круассан.

— Вы без кольца? — спросил Илья.

— Угу. Вчера Старицын отобрал. Заговорился с девушкой позже одиннадцати.

— Не переживайте. Он вас еще денек повоспитывает и вернет. Здесь кто только на это не нарывался. Я сам неделю проходил без кольца. И на минимальном рационе. Вам, кстати, что-нибудь взять из платного набора? Как только будет кольцо, деньги вернете.

— Ветчины, — сказал я.

Она оказалась не самой дорогой, но свежей. И была очень в кайф. Все-таки зря я ужинал апельсиновым соком.

— Илья, а сколько времени? — спросил я, доедая последний кусок.

— А вон часы.

Небольшое табло располагалось над дверью в столовую и показывало без десяти десять.

— Старицын меня убьет, — сказал я.

— Да здесь за пять минут можно дойти.

— Ну, все равно пойдемте. Спасибо вам!

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Без пяти десять. Звонок раздался ровно в десять ноль-ноль. Я нехотя встал, прошел узким коридорчиком мимо душевой и открыл. Это напоминало то ли религиозный обряд, то ли куртуазный танец: Старицын звонит в дверь, от которой у него есть ключ, а я ее открываю.

— Доброе утро, Артур, — сказал Олег Яковлевич.

— Доброе утро. Мне на кровать?

— Угу, ложитесь.

Я подчинился.

Старицын взял стул, сел рядом с кроватью.

— Артур, как спалось?

— Как в склепе, — честно сказал я. — Ничего не помню. И голова утром как кирпич.

— Сейчас не болит?

— Нет.

— Ну, и отлично.

— Олег Яковлевич, биопрограммер работал всю ночь, да?

— Конечно.

— А что он делал?

— Ничего особенного. Просто подготовка к психокоррекции. Чтобы вас не трясло перед каждым сеансом.

Объяснение было реалистичным. Меня действительно не трясло. Ни в малейшей степени.

— А сейчас он работает? — спросил я.

— Работает, конечно.

— Странно, я вообще ничего не чувствую.

— Ну, он же не только растормаживать умеет.

Растормаживал он, видимо, все равно. Голова не кружилась, но была слабость во всем теле и спокойная безучастность в душе: вот лежу я здесь — и прекрасно, и комфортно, и не надо больше ничего.

— Давайте вот, с чего начнем, — сказал Олег Яковлевич. — Вы все еще считаете себя правым в этой истории?

Я задумался. Как бы это поточнее сформулировать?

— Со времени кассации ничего не изменилось, — сказал я. — Я и сейчас считаю, что в принципе прав, но, видимо, надо было сдержаться. Кривин погиб, и когда я увидел его мертвым, никаких недобрых чувств, никакой обиды на него у меня не осталось. Он был лжец, но за клевету же не казнят.

— А вы бы могли сдержаться? Насколько это сильнее вас?

— Думаю, что мог. Не сильнее.

— А почему не получилось?

— Если честно, не стремился.

— Вам хочется походить на отца?

— Хотелось. Но перед тем как приехать к вам, я летал к нему в Лагранж…

И я выложил все подробности нашего разговора вплоть до истории с неслучайным выстрелом. И даже не задумался, что говорить стоит не все. Голова почти не кружилась, но тормоза все равно не работали.

— Так что, думаю, больше не хочется.

— Точно?

— Походить на его идеальный образ, наверное, хочется до сих пор, если отвлечься от некоторых деталей того дня, когда погибли пассажиры. Быть отважным, независимым, верным себе и своим принципам. Но я же на другой стороне.

— И вам очень хочется показать всем, что вы на другой стороне, да?

— Да.

— И все средства тут хороши…

— Не все. Но одна лживая физиономия вполне может потерпеть…

— То есть истинной целью было доказать преданность императору, одновременно продемонстрировав независимость, отвагу и верность принципам.

— Да, — сказал я.

Хотя понял, что это действительно так, секунды две назад.

— Угу, — кивнул Старицын. — Теперь, сформулируйте мне, пожалуйста, в чем ошибка.

Я даже не усомнился, что ошибка действительно есть.

— Это не метод доказательства преданности, — сказал я. — Да и всего остального.

— Отлично. Мне здесь вообще делать нечего, — улыбнулся Старицын. — А что метод?

— Ну, например, то, что я до сюда доехал.

— Ну, например. Кстати, я ни минуты не сомневался, что доедете.

Мы проговорили до обеда. Под конец разговора голова начала здорово кружиться. Я уже ожидал кофеиновой инъекции, но, видимо, Старицын просто выключил биопрограммер, и все тут же пришло в норму.

— Все, делаем перерыв, — сказал он. — Ну, я доволен. Все хорошо. Кольцо берите.

И он отдал мне кольцо.

— Так, Артур, контрольный вопрос: как вы сегодня будете доказывать, что вы на другой стороне?

— Вернусь сюда ровно в три, а вечером сниму кольцо без пяти одиннадцать.

— Пятерка. Еще кофе себе обязательно закажите. Марину я просил вам во время обеда не звонить, а то вы у меня голодным останетесь.

— Только мне кажется, что этого недостаточно: приехать сюда, слушаться вас. Этого мало для того, чтобы доказать, что я на правильной стороне. Слишком просто.

— Вчера вечером это оказалось для вас совсем не просто.

— Больше не повторится, — сказал я.

— И еще, Артур, преступления вашего отца никакого отношения к вам не имеют, вам не надо их искупать. Если вам хочется что-либо доказать — это только ваш выбор. Хотя ничего плохого в этом выборе я не вижу.

Войдя в столовую, я стал искать глазами Илью: ему надо было отдать деньги.

Он сам помахал мне рукой, и я подошел к его столу.

— Илья, мне кольцо вернули, — сходу сказал я, — давайте я с вами расплачусь.

— Да, бросьте! Копейки!

— Если бы я знал, что мне не удастся вернуть долг, я бы лучше обошелся без ветчины.

— Все равно не возьму, — улыбнулся он.

Я сел напротив.

— Знаете, у меня сегодня в жизни произошло важное событие, — сказал я, — давайте отметим.

— Здесь шампанского не подают.

— Ну, что-то ведь подают…

Я обернулся к стойке с едой.

— Кажется там пирожные какие-то. Угощаю.

— Только из уважения к вашей щепетильности.

Я взял сырный суп с крутонами (был очень рад этому элементу тессианской кухни), кусочки курицы с овощами, рекомендованный Старицыным кофе и два пирожных.

— Так что у вас в жизни за событие? — поинтересовался Илья, когда я сел за стол.

— Начало психокоррекции, — невозмутимо ответил я.

Он даже не рассмеялся.

— А-а… первый сеанс…

— Угу.

— Ну, и как?

— Легче, чем опрос. И полезно совершенно явно.

— Во как! После первого сеанса. Старицын — монстр!

— А у других не так?

— Да, так. Ну, может быть не после первого. Знаете, как говорят? Если вы после второго сеанса еще не уверовали, что психокоррекция для вас полезна — то вы закоренелый преступник, если не уверовали после третьего — то у вас плохой психолог.

— Старицын, видимо, хороший.

— Лучший.

— Да я знаю, что у него семь книг. Я их даже частично прочитал.

— Ну, вот. По блату, явно.

— Все, — сказал я, — каюк! Нагорный назначит антикоррупционное расследование.

— Да народ болтает, что он сам Старицына и попросил. Говорит: хороший мальчик, вместе были ранены коррупционерскими выстрелами, вместе в больнице лежали. Ну, бывает… ты уж сделай все, как следует.

— Значит, антикоррупционное расследование назначит СБК. Против обоих.

— А по другой версии, Старицына попросил лично император: «Олег Яковлевич, позаботьтесь о моем воспитаннике, я хочу, чтобы психокоррекция была сделана на высочайшем профессиональном уровне».

— Ага! Значит, антикоррупционное расследование назначит все же Нагорный. Против Леонида Аркадьевича. Нагорному по фигу.

— Еще говорят, что Старицын сам очень хотел: интересный случай.

— Ага. Это он мне говорил. Интересовался, нет ли у меня шизофрении от того, что я сын государственного преступника, пасынок одного императора и воспитанник другого.

— И как?

— Теперь точно нет. Возможно, начиналась. Вы за какую версию?

— Наиболее реалистичной мне кажется просьба императора.

— Нет, я за последнюю. Иначе столько хороших людей поедет в ПЦ за коррупцию, а мне сменят психолога.

К себе я вернулся без пяти три. Было душно. Я подошел к окну. Оно преспокойно открылось, но стало только хуже. Конец июня. Самая жара. Во внутреннем дворе ни одного человека.

Раздался звонок. Я привычно открыл дверь сигналом с кольца.

— Артур, что вы здесь устроили? — с порога спросил Олег Яковлевич. — Закройте окно.

— Душно.

— Ну, сделайте на два градуса ниже. Вы в каком веке живете?

Я поискал строчку «кондиционер» в меню кольца «комната». Присутствовала. Скинул два градуса и закрыл окно. Не подходя к нему, с кольца.

— Ну, вот, — сказал Старицын. — Вы что считаете, что вас заперли в подземелье средневекового замка? Или кому-то надо, чтобы вы разучились жить в обществе? Все, как дома.

— Мне отец рассказывал, как он читал книги на планшете…

— Угу, старая репрессивная система. Нет этого давно. Даже в ПЦ внутренняя Сеть со своими кольцами, и все работает, как здесь. Только каждый день домой звонить нельзя. Два-три раза в неделю. И то, по-моему, лишнее мучительство. Почему нельзя? Разговоры можно автоматически мониторить.

Олег Яковлевич подошел к столику у моей кровати и поставил на него полиэтиленовую упаковку с маленькой пластиковой бутылочкой, заполненной некой жидкостью.

— Все, Артур, идите сюда, садитесь.

Я сел на кровать.

— Мы сегодня немного поможем биопрограммеру, — сказал он и открыл упаковку.

Я все понял, у меня мурашки побежали по коже.

— Артур, вы по какому поводу бледнеете? — поинтересовался он.

И поставил на стол бутылочку и положил упакованную в белый пластик таблетку, которую я сначала не заметил.

— Какой это препарат из списка? — тихо спросил я.

Список психоактивных препаратов, применяемых в психокоррекции, в одной из книг Старицына занимал страниц пять. Все я их не помнил. Только самые ходовые.

— Это КТА, — сказал Старицын.

— Катехол-триптамин-активатор, — вздохнул я.

— Ну, замечательно. Вы все знаете. Вашу генетическую карту в больнице мы запросили. Я посмотрел. Ни аллергии, ни гиперчувствительности к КТА у вас быть не может, так что берите таблетку, в бутылочке вода обыкновенная артезианская — запить.

— КТА еще шизофрению лечат, — заметил я.

— Артур, я вам сейчас переэкзаменовку устрою, — улыбнулся Старицын. — Шизофрению лечат дофамин-контроллерами. Нам не только дофамин нужен, но и еще несколько нейромедиаторов.

— Адреналин, норадреналин и серотонин, — сказал я.

— Приятно иметь дело с подкованным человеком.

— Я где-то читал, что КТА тоже можно использовать при лечении шизофрении.

— У меня вы это читали. Но, видимо, поверхностно. Можно, но не нужно. Зачем из пушки по воробьям?

Мысль о том, что для КТА шизофрения — это воробей, а сам препарат — пушка, меня не успокоила.

— Их еще нейролептиками называют, эти препараты, — заметил я.

— Угу! Народное название. Был бы вашим профессором — влепил бы пару. Нейролептики почти восемьсот лет не применяют. Это вообще другая группа препаратов.

— А в чем разница?

— Нейролептики были тупы как бревно. Например, ту же шизофрению лечили препаратами, которые блокировали дофаминовые рецепторы. Причем, все. Везде. На всех дофаминовых путях. О том, что при шизофрении вообще-то в одних зонах мозга избыток дофамина, а в других недостаток, тогда уже знали, но ничего сделать с этим не могли, не умели. Для избирательного действия моды нужны. В результате с бредом и галлюциациями, которые возникают из-за избытка дофамина, успешно справлялись, а вот с прочим… Побочные эффекты могли быть такими, что не дай боже. Нет этого сейчас! Вы думаете, Хазаровскому КТА не давали? Чтоб Ройтман да без КТА обошелся?

— Леонид Аркадьевич мне об этом не рассказывал.

— Не обязан рассказывать. К тому же мог и не знать. В ПЦ могут и в еду подмешать. Это здесь мы считаем, что вы у нас все сознательные. Мне, кстати тоже давали КТА, когда я проходил курс в ПЦ. И всем будущим психологом дают КТА в Центре. Самый распространенный препарат, и совершенно безвредный.

— Вы пишете, что после приема КТА клиентом на его душе можно играть, как на пианино…

— Можно, — сказал Старицын, — но я ведь ничего плохого не сыграю. Я умею. Знаете, как это работает?

— Примерно.

— Ну, давайте я вам напомню. Мы сейчас подстроим ваши моды, они абсорбируют препарат из крови, но работать с ним не начнут без команды с биопрограммера. Потом, во время очередного сеанса, биопрограммер будет управлять тем, сколько должно выделиться того или иного нейромедиатора, где, в какой зоне мозга, на каком дофаминовом пути, и в какой момент времени. Так что все, Артур, давайте не капризничайте, берите таблетку, запивайте и ложитесь. Кольцо мне давайте.

Таблетка оказалась пестрой, с вкраплениями всех цветов радуги, и совершенно безвкусной. Даже у воды по сравнению с ней был вкус.

— Ну, и все, — сказал Старицын. — Час потеряли на разговоры.

Я отдал ему кольцо, лег и прикрыл глаза.

Не почувствовал абсолютно ничего.

— Все в порядке, моды на препарат не жалуются, — сказал Старицын минут через пять, — теперь можно пойти погулять, но немилосердно вас выгонять на такую жару. В общем, как хотите. У вас два часа свободного времени, до шести. Кольцо остается у вас.

И вернул мне кольцо.

Лекция

Я остался один. Идти никуда не хотелось. Погода за окном начала портиться. Небо приобрело лиловый оттенок: шла гроза.

Меня вызывали по кольцу. Хазаровский.

— Привет, злостный нарушитель режима, — сказал император. — Как ты?

— Леонид Аркадьевич, меня кормят нейролептиками.

— КТА — это не нейролептик. А процедура совершенно стандартная и неопасная. Ничего страшного.

Я даже не сомневался, что он скажет именно это.

— Леонид Аркадьевич, могу я вас спросить?

— Спрашивай, конечно.

— Вам давали КТА в Психологическом Центре?

— Давали. Причем внутривенно, и не только КТА. Было еще два вида таблеток: белковые препараты CREBи CPEB. От них даже побочного действия нет. Самое мягкое сочетание.

— А от КТА есть побочное действие?

— Да. В основном, слабость и головокружение. Вполне терпимо.

— А как он действует? Что вы чувствовали?

— Это как внешнее управление, рычаги не у тебя. Все понимаешь, но поделать ничего не можешь.

— В общем, поганое ощущение.

— В основном, не сахар. Но знаешь, не всегда. Периодически понимаешь, что внешний управляющий дело делает.

— Понятно. Леонид Аркадьевич, мне тут про одного следователя рассказали…

И я пересказал Хазаровскому историю Ильи Махлина. Император отнесся серьезно.

— Хорошо, я передам Александру Анатольевичу, — сказал он.

Мне хотелось почему-то связаться с Нагорным и сказать ему про КТА, хотя Нагорный будет издеваться: подумаешь, какие нежности, нейролептики ему не нравятся! Зато над Александром Анатольевичем можно безнаказанно издеваться в ответ. Был бы повод. Кажется, именно такой стиль общения генпрокурор понимает под словосочетанием «мужской разговор». Никто никому не дает скидок, никто ни с кем не церемонится. Мне это определенно нравится. С ним просто. Хотя и лезут в голову поганые аристократические мысли насчет того, что Нагорный прост в силу происхождения из семьи мелких коммерсантов.

Александр Анатольевич связался со мной сам.

— Привет, Артур. Как тяжкая зэковская доля? Холодно в мрачных императорских застенках?

— Восемнадцать градусов, судя по кондиционеру.

— Ты что с ума сошел? Поставь побольше, простудишься!

— Да, ладно, жарко на улице.

— Еще, какие новости?

— Нейролептиками пичкают, — сказал я.

— Ой! Серьезно? А по голосу не похоже.

— Не подействовало еще.

— А это не то вещество, которое Старицын уговаривал тебя принять битый час, как он только что мне нажаловался?

— Надо же! Уже нажаловался!

— Не то, чтобы нажаловался, скорее я из него вытряс.

— Сильно ругался?

— Да, нет. Иронизировал по поводу. Полное впечатление, говорит, что я работаю с юным Анри Вальдо. И портретное сходство, сам понимаешь. И глупое упрямство сравнимой степени. Правда, я думаю, что это не упрямство.

— А что?

— Ты меня откровенно удивляешь, Артур. Никогда не думал, что сын Анри Вальдо может оказаться трусом.

— Это другая трусость, — сказал я.

— А что в ней особенного? Старицын, по-моему, успешно убедил тебя, что психокоррекция нужна, в том числе тебе. Принимаешь это — так делай то, что надо, и все рассуждения о защите личного пространства, особого строя твоей души и твоих драгоценных тараканов в голове уже роли не играют. Все!

— Честно говоря, я не предполагал, что мое плевое дело может привести к тому, что меня заставят глотать КТА.

— Угу! Полоний-210! Аминазин с галоперидолом. Артур! Не смертельно совершенно. Понимаешь, какое дело. Для того, чтобы изменить тебя так, чтобы ты к ним больше не попал никогда, ни при каких обстоятельствах, одних разговоров мало. А они этой цели добиваются с равным успехом, на две недели ты к ним загремел или на десять лет. И добьются.

— Это уже не психология, это психиатрия, — сказал я.

— Все гораздо хуже, — хмыкнул Нагорный. — Это нейрофизиология. Ты этого не понял, когда психокоррекцию сдавал?

— Понял. Но не принял на свой счет. Я бы на вас посмотрел, если бы вы здесь оказались.

Он усмехнулся.

— Между прочим, есть шанс.

— Как! Неужели злые коррупционеры все-таки смогли всучить вам взятку? Как им это удалось? Не иначе под дулом импульсного деструктора.

— Как ты мог подумать, Артур? Не дождутся. Дело совершенно в другом. Ну, да, ладно. Значит, так. Все, что тебе дает Старицын — ты принимаешь. КТА — не опасный препарат.

— Он сказал, что смотрел мою генетическую карту на предмет аллергии.

— Молодец. Я всегда знал, что ты в хороших руках. Правда, степень аллергенности у КТА примерно, как у апельсинового сока. Ну, все. Не подведешь?

— Да, нет.

— За информацию о следователе Жеребкове спасибо. Разберемся. Если еще на что-то нажалуются — я всегда готов тебя выслушать.

— Ладно.

— Ну, пока.

Туча закрыла небо, стемнело, послышались далекие раскаты грома.

Мне хотелось позвонить отцу, он-то скажет что-нибудь новое и интересное, хотя не факт, что радостное.

Понятно, что первый шаг должен сделать я. Он звонить не будет.

За окном сверкнула молния. Горизонтально пересекла темные облака, словно поваленное сухое дерево вдруг все превратилось в раскаленный до белизны металл. Полил дождь. По стеклу вода потекла сплошным потоком.

Я лежал на кровати, слушал, как барабанит дождь и гремит гром и думал о Маринке. Она не звонила. Я ей и хотел позвонить, и не хотел. Не хотел, потому что не хотелось жаловаться, а изображать из себя героя не хотелось тоже. Это было бы нечестно. Она бы почувствовала фальшь. В позиции жертвы есть преимущества: медсестры вечно влюбляются в раненых бойцов, за которыми надо выносить судно. Но говорить из этой позиции с Маринкой не хотелось совсем.

Гроза кончилась быстро, но кончились и два часа. Звонок в дверь раздался как раз в том момент, когда первый луч солнца прорвался через посветлевшие облака и зажег золотом капли на стекле.

Я открыл.

— Никуда не выходили? — спросил Старицын.

— Нет. Сейчас бы вышел.

— Сейчас у нас другие дела. Ложитесь.

Я лег под биопрограммер.

— Буквально два слова о том, что мы сейчас будем делать, — начал Старицын.

— Играть на моей душе, как на пианино, — сказал я.

— Это не самоцель. Это метод. Нам нужно достроить нейронную сеть.

— Я читал, что иногда рвут связи, не только достраивают.

— Бывает. В основном в ПЦ, здесь в меньшей степени. Например, если снимаем с иглы. Избавить клиента от физической зависимости — задача чисто медицинская, даже биопрограммистская. А вот от психологической — это в нашей компетенции. Синапсы разрастаются, запоминая действие наркотика. И в этом случае связи между нейронами действительно приходиться убирать. Но мы очень аккуратно это делаем. В ПЦ встречаются более сложные случаи. Например, криминальные профессии. Тогда нужно, чтобы пациент потерял квалификацию. Чтобы он не только не хотел вернуться к этому виду заработка, но и не мог. Да, рвем связи. Но ничего ужасного в этом нет. У вас каждый день в вашей нейронной сети исчезают тысячи синапсов. Совершенно естественным образом — человек все время что-то забывает. Мы просто берем процесс под контроль.

— Понятно, — вздохнул я.

— Думаю, пока не совсем понятно, — улыбнулся Старицын. — До ОПЦ я стажировался у Ройтмана в блоке «А». И у нас был один очень интересный пациент. Парень, умный, с высоким IQ. Жил тем, что воровал деньги с чужих счетов. В общем, хакер. Высочайшей квалификации. Некоторое время нам понадобилось на то, чтобы убедить его, что он мало чем отличается от воров-карманников древности, которые вытаскивали у людей кошельки, когда еще существовали наличные деньги. Масштабом отличается. Он неплохо этим жил, прямо скажем. Очень неплохо. После того, как он нам со скрипом, но поверил, мы его предупредили, что будем это тереть. И вместо высочайшей квалификации не будет никакой. Нулевая. И тогда с ним началась истерика. Он умолял нас не трогать эту область мозга, чуть не плакал, говорил, что учился десять лет, что больше никогда в жизни, а его искусство можно использовать во благо, например, для защиты тех же счетов.

— Разумно, — заметил я.

— Разумно, конечно. Но мы не можем так рисковать. Если искусство уже было использовано во зло, лучше отобрать кисть и краски. Понимаете, Артур, у нас есть система приоритетов. На первом месте: интересы общества. В нормальной ситуации это не так: интересы личности на первом месте. Но если личность себя дискредитировала, у нас появляется моральное право сменить приоритеты. И здесь вы можете делать все, что угодно: плакать, кричать, валяться у нас в ногах. Мы все равно сделаем то, что должно для защиты общества. Это наша первая обязанность. Но это не значит, что интересы пациента мы не учитываем. Разумеется, учитываем. На втором месте. Не ниже! В средние века за воровство вешали. Это такой предельный случай: общество защищаем, у виновного отнимаем все. Оказалось, что метод не самый эффективный. Хрестоматийные аргументы: во-первых, в толпе, которая собиралась смотреть на казнь, с размахом орудовали воры-карманники, и, во-вторых, общество приучали к мысли о допустимости убийства. Для нас сейчас более актуален другой аргумент, тогда не столь важный. Сейчас человек очень дорого стоит. В него слишком много вложено: воспитание, образование, моды, наконец. Мы не можем так разбрасываться ресурсами. Тем более, что можно обойтись меньшей кровью.

— И что тот хакер? Ему стерли память?

— Нет. Точнее не в той степени, как мы планировали вначале. Мы нашли компромисс. Правда, пришлось вызвать на помощь специалиста по хакерским атакам из СБК, у нас не хватало компетентности. И мы позволили нашему пациенту принимать участие в обсуждении плана психокоррекции. В случае дизайна личности это всегда так, но при психокоррекции — гораздо реже. Напугали мы его сильно, так что он был весьма конструктивен. Некоторые связи все равно пришлось убрать, но по минимуму. Так что учиться еще десять лет чему-то принципиально новому ему не пришлось, он занимается близкой областью, причем весьма успешно. В СБК. И все у него хорошо. По гражданским искам начал расплачиваться. Кстати, рвать связи куда менее неприятно, чем выстраивать. Скорее всего, вы вообще ничего не почувствуете. Максимум: голова тяжелая.

И я живо вспомнил сегодняшнее утро и голову тяжелую, как с похмелья.

И, наверное, побледнел.

— Ну, например, — с улыбкой продолжил Старицын, — пациент волнуется, жутко боится психокоррекции, у него выстроен контур кнута там, где он нам совершенно не нужен. Мы его убрали. Так что вы даже не заметили. Совершенно безболезненно. Но на последнем сеансе мы его восстановим, чтобы вам не хотелось сюда возвращаться. И тогда придется потерпеть. Но мы его хитро восстановим. Знаете, как это работает у тех, кто прошел через Центр? Пока вы ничего плохого не сделали, этот контур кнута вас удерживает, кроме еще нескольких контуров кнута. Если же все-таки нагрешили, этот контур сносит — он так устроен — и вам тут же к нам очень хочется.

— У вас разве не нулевой рецидив?

— Менее одного процента. Но мне известны такие случаи. Чтобы пациент попал к нам опять с тем же самым, такого не было. А вот с другими проблемами бывает. В первый раз был на «А», во второй — на «С». Или наоборот. Точнее, на «С-». Специальный бок для тех, кто у нас не впервые. Лучше не попадать. Зато третьего раза точно не будет. Мы на ошибках учимся. Но люди меняются, и от всех возможных болезней прививки не сделаешь. У него в двадцать лет были зоны риска, скажем, по тематике блока «С», мы их проработали. И других зон риска не было. Не мы не увидели, а реально не было. Но прошло лет десять, у него другая работа, другой круг общения, семья и, скажем, финансовые проблемы. И появляется зона риска по «А». В принципе, он каждые пять лет должен нам показываться, чтобы мы могли отловить изменения и отправить на дополнительную психокоррекцию. В ПЦ есть посткоррекционное отделение. Но это может и быстрее развиться, и тогда мы не отловим. Точнее, не отлавливали. Теперь отловим.

— Как?

— За счет мониторинга. Просто, не теряем наших пациентов из виду. Где он? Чем занимается? Как у него дела? При малейшем подозрении на проблемы тут же вызываем к нам, внепланово. Пока дает результаты.

— Мне тоже это предстоит?

— Конечно.

— Что, до конца жизни?

— Да. Но, думаю, вас трудно будет потерять.

— Понятно. Сейчас будете убирать синапсы.

— Сейчас не будем. Скорее всего, вообще больше не будем. Но если я замечу какую-нибудь явно вредную связь, я ее уберу, конечно. Но в основном будем строить. Сейчас у вас моды запрограммированы на синтез белка CREB. Его доставят в нужные нейроны. И заставят их вырастить новые связи для синаптических контактов. Я вам потом вашу нейронную карту покажу, те участки, которые мы сейчас подкорректируем. До и после. Очень впечатляет. Но на этом этапе придется немного потерпеть.

Я нисколько не испугался. Это «немного потерпеть» даже не вызвало у меня внутреннего протеста. Мне было хорошо. Словно я лежу, греюсь на солнышке, и меня поднимают куда-то в небо, все выше и выше. Я прикрыл глаза.

— Биопрограммер сейчас работает? — спросил я.

— Работает, конечно. И КТА уже работает.

— Дофамин выделяется?

— Пока да.

А потом я начал вспоминать тот день во всех подробностях. Вот я прихожу к Олейникову, мы разговариваем, он представляет меня Кривину… Нет, я не вспоминал, я переживал это вновь. Вот я даю ему пощечину. И тут мне становится плохо. Нет, я не падаю в обморок, мне становится плохо здесь. Словно с той теплой сияющей вершины, на которую поднял дофамин, меня бросили вниз в отвратительную черную тьму. Боль почти физическая. Или действительно физическая? По крайней мере, где-то на грани. Мне хочется кричать. Я чувствую, как сжимается в кулак рука, собирая в горсть простыню.

— Еще немного, — откуда-то издалека говорит Старицын. — Потерпите еще чуть-чуть, Артур.

Я даже не строю предположений о том, как так получается, что за биохимические процессы происходят в моих нейронах. Я уже неспособен строить никаких предположений. Я только кусаю губы.

— Ну, все, — говорит Старицын. — Здесь мы сделали.

И мне сразу становится легче.

И я начинаю строить предположения.

— Это что блокада дофаминовых рецепторов?

— В основном, да.

И меня начинает опять медленно-медленно поднимать вверх, к солнышку.

— Американские горки, — говорю я, и язык слегка заплетается, — что потом опять вниз с высоты стоэтажной башни?

— Нет. Вторая серия, куда менее трагична.

Опять воспоминания. Те же. Только итог другой. Никакой пощечины. Я говорю Кривину что-то холодно-уничижительное. Он бледнеет, отступает на шаг. Я отворачиваюсь, пожимаю плечами. Объясняю Олейникову, в чем дело. Совершенно спокойно и так, словно Кривина здесь вообще нет. Он действительно куда-то исчезает. А я никуда не падаю. Наоборот мы с Олейниковым поднимаемся по лестнице, и выходим на крышу, к солнцу. И мне совершенно классно.

— Собачка Павлова, — говорю я и открываю глаза.

Старицын смеется.

— Ну, что ж поделаешь, все млекопитающие похоже устроены. Только собачке Павлова надо было по десять раз повторять одно и то же, чтобы перевести это в долговременную память, а вам достаточно одного — остальное сделают моды.

— Чем же мы будем остальные девять дней заниматься? — спросил я.

— У нас много работы. Это же не единственно возможная ситуация срыва. Надо проиграть похожие. Выставить планку агрессии. Мы пока этого не сделали.

— Ох! — сказал я.

— Ничего, потерпите. Это необходимо. И нужно решать проблему с дофаминовыми рецепторами. Проблема генетическая, препарат мы ввели, процесс идет, но надо мониторить ситуацию. Для вашей же безопасности… так, на сегодня хватит. Завтра сеанс будет подлиннее. Сейчас семь. Выйдите на воздух, погуляйте, отдохните. Кольцо верну после ужина.

Я вышел во внутренний двор и тяжело опустился на скамейку у стены. Светило солнце, веером пробиваясь сквозь сиреневые вечерние облака. Влажный воздух пах соснами.

— Артур! Идите сюда!

Илья махнул мне рукой. Он стоял рядом со столом для пинг-понга и держал ракетку. Подбросил вверх шарик, поймал, улыбнулся мне.

Вставать и куда-то идти совершенно не хотелось. Я чувствовал себя так, словно лес валил.

— Илья, — слабо сказал я, язык по-прежнему чуть заплетался, — давайте на «ты». Выпьем за ужином на брудершафт апельсинового сока.

Он подошел ко мне и сел рядом.

— Хорошо, на «ты». Под КТА был сеанс?

— Да.

— Заметно. Ничего где-то через полчаса пройдет.

— Тебя тоже им пичкали?

— А как же! Полтора месяца курс.

— Что каждый день?

— Сеансы каждый день, а таблетки на неделю хватает.

— Обрадовал.

— Там вообще-то разная дозировка. У тебя какая таблетка была?

Я отставил большой и указательный палец где-то на сантиметр друг от друга.

— Она, — сказал Илья. — Недельная доза.

— Понятно.

— Серьезно они за тебя взялись, совершенно без дураков. Я, признаться, думал, что в связи с незначительностью причины, обойдутся разговорами.

Я развел руками.

— Как бы ни так.

— Вот, это началась психокоррекция, — заметил он, — а до этого были предварительные беседы.

— Чувствуешь себя крысой в лабиринте, — сказал я. — Сюда крыса иди, здесь хорошо, здесь вкусный сыр, а сюда не ходи, здесь током бьет. Больно. Очень больно.

— В точку. Хотя у меня была другая метафора. Словно тебе делают операцию под местным наркозом. Ты можешь даже с хирургом поболтать, если сил хватит, но сделать ничего не можешь. И не то, чтобы слишком больно, но понимаешь, что тебя режут по живому, и все чувствуешь. Один раз вытерпеть можно. Но если это каждый день по два раза… На вторую неделю, мой психолог еще уговорил меня выпить эту дрянь, воззвав к моей совести: «Из-за вас, Илья, человек погиб, а вы лекарства пропить не можете». А на третий раз я уперся: «Хоть режьте, не буду!» Ну, ввели внутривенно. Действует в десять раз быстрее и в два раза сильнее. Так что я решил, что уж лучше буду таблетки пить.

Вскоре мне действительно стало легче, и мы с Ильей пошли к теннисному столу. И я даже попадал по шарику.

— Артур, а ты точно больше ничего не натворил, кроме той пощечины? — спросил Илья. — А то что-то очень круто. Неделя под КТА!

— Видимо, две.

— Тем более.

— Точно. Ей-богу, больше ничего. Правда, они у меня нашли психологическую травму.

— Ну, это у каждого второго.

— И дурную наследственность.

— А! Боятся воскрешения в тебе Анри Вальдо.

— Я вроде бы не давал повода.

— А как объясняют?

— Говорят, число дофаминовых рецепторов меньше нормы.

— Угу. Тоже частое явление.

На ужин мы пошли вместе и даже заказали апельсиновый сок.

— А на завтрак я не приду, — сказал Илья.

— Выпускают?

— Не совсем. Здесь есть ранний завтрак в семь часов. Для тех, кто уезжает на работу или учебу. Мы с моим психологом едем на работу устраиваться. То есть устраиваюсь естественно я, а он будет убеждать мое потенциальное начальство, что тот факт, что я был в Психологическом Центре — это не клеймо, а знак качества. Но если даже получиться, возвращаться мне надо будет все равно сюда. Так что за ужином встретимся.

— Хорошо, тогда расскажешь.

После ужина Олег Яковлевич вернул мне кольцо, и весь вечер мы проговорили с Маринкой. Было без пяти одиннадцать, когда она дисциплинированно попрощалась. Я только успел раздеться и лечь. Биопрограммер вырубил меня так же быстро, как накануне.

Утром даже не болела голова. И все было совершенно нормально. Ночью мне кажется что-то снилось. И видимо не очень приятное. Вспомнить не получалось да и не хотелось.

Ильи в столовой действительно не оказалось. Тот факт, что в десять мне предстоит очередной сеанс под КТА, ввергал меня в некоторую депрессию. Не слишком суровую, но было неприятно. И возможность поболтать с человеком близким по уровню образования и уже прошедшим через это была бы очень нелишней.

Возможность представилась, хотя и не та, которой бы мне хотелось.

— Доброе утро, Артур!

Возле моего стола с подносом стоял Старицын.

— Можно?

— Конечно, Олег Яковлевич.

— Илья будет сегодня только вечером, — сказал он, садясь.

— Я знаю. Он мне сказал. Вроде неплохой парень, никогда бы не подумал, что он убийца.

— А он и не убийца. Он шалопай. И таких шалопаев к нам попадает по несколько человек в год. А это значит, что из-за них каждый год погибает тоже несколько человек. Зла на них не хватает. И все вроде милые ребята, даже те, кого привозят по приговору. Илья хоть согласие подписал, значит, совесть в некоторой степени присутствует. У него курс окончен, начата реабилитация, и мы за него спокойны. По крайней мере, куда более спокойны, чем за тех, кто к нам не попадал. Он ничего такого больше не сделает. Но человек погиб, его не вернешь. А виновный испортил себе репутацию. И исправить ее будет трудно. И это долгий процесс. Между тем справиться с этим злом легко и просто. Ну, почему у нас никто не умер?

— Ну, к вам же не попадают смертельно больные.

— К нам попадают смертельно опасные. Одно другого стоит. И у нас очень опасные препараты. Я не КТА имею в виду. Есть куда более сильные вещества. Хотя и КТА не все хорошо переносят.

— Я, по-моему, плохо его переношу.

— Вы его просто отлично переносите. Вообще никаких побочных явлений: ни тошноты, ни галлюцинаций, ни судорог. Мы его начали аккуратненько перорально давать, но на следующей неделе прокапаем — это гораздо эффективнее. В желудке некоторые компоненты расщепляются, так что лучше в кровь и полный комплекс.

Я отпил кофе, поставил чашечку, она громко звякнула о блюдце.

— Ничего страшного, — сказал Старицын. — Илья расписал черными красками внутривенное введение?

— Я не испугался, — соврал я.

— Да? Ну, значит, мне показалось.

— Илью четыре недели из пяти таблетками кормили. У меня что ситуация хуже?

— Илье недели внутривенного введения вполне хватило. Вам хватит трех дней. Но три дня надо будет потерпеть.

Я вздохнул.

— Понятно.

— Так все-таки, почему у нас никто не умер, как вы думаете, Артур? — как ни в чем не бывало, продолжил Старицын.

Я заставил себя улыбнуться.

— Потому что вы не какие-то там докторишки, а высококвалифицированные специалисты с высокой степенью ответственности.

— Врачи ничуть не хуже, — серьезно ответил Олег Яковлевич. — И то, что у них неотложная медицина, а у нас плановая тоже не главное. И у нас бывают неотложные случаи, когда действовать надо быстро. А отличие только одно: нас гоняют через ПЦ прежде, чем допустить к пациентам, а их — нет. Хотя степень ответственности примерно одинаковая.

— Вы предлагаете гонять врачей через ПЦ в превентивном порядке?

— Конечно. Мы десятки людей спасем, а то и сотни. Мы наняли юриста, законопроект подготовили, я выступал в Народном Собрании, Ройтман выступал. Была дискуссия. И Леонид Аркадьевич был на нашей стороне. Но как бы ни так! Зарубили. Знаете, на каком основании?

— На каком?

— На том, что врачи, осужденные по статье причинение смерти по неосторожности, составляют доли процента от всех врачей, так что из-за них гонять всех врачей через Центры и тратить на это деньги не выгодно. Угу! Теперь мы статистически к человеческой жизни подходим!

— Экспертов-экономистов тоже надо гонять через ПЦ, — улыбнулся я.

— Золотые слова! Кроме шуток. Их ответственность больше ответственности врача. Врач может одного пациента погубить. А дурной закон повредит миллионам.

— А также через ПЦ надо гонять в обязательном порядке сотрудников СБК, сотрудников прокуратуры, следователей, оперативников, полицейских и еще чертову уйму народа, — заметил я.

— Не помешало бы, — улыбнулся Олег Яковлевич. — Правда, дополнительный корпус придется строить.

— А также всех граждан, имеющих право голоса в Народном Собрании. То есть всех совершеннолетних не осужденных.

— Не потянем, — рассмеялся Старицын. — По деньгам.

— Олег Яковлевич, Илья сказал мне, что бывают отрицательные Психологические Заключения.

— Бывают.

— А как так получается? Ведь можно провести допрос под БП, и все факты будут известны.

— Ну, во-первых, есть легкие случаи, вроде вашего, когда допрос под БП возможен только с согласия обвиняемого или по его просьбе. Понятно, что, если человек невиновен, он, скорее всего, согласится на такой допрос или попросит о нем. Отказать не имеют права. Но, представьте себе, что он обладает некой информацией, которую хочет скрыть. Например, она касается не его. Это причина для отказа от допроса. Или он просто следователю не доверяет. Бывает, что и по этой причине люди отказываются. А потом попадают к нам, и мы пишем отрицательное ПЗ.

— Илью допрашивали под БП без его согласия.

— Если погиб человек — это никак не может быть легким случаем. А почему погиб — это предмет для расследования. Так что все правильно. Здесь допрос обвиняемого под БП обязателен. Между прочим, это не исключает отрицательного ПЗ. Да, все факты известны. Например, известно, что именно действия обвиняемого привели к смерти человека. Но вина — это не только действие, это отношение к событию. Убийство может быть необходимой обороной. Если человек защищал себя или других людей и никакой возможности защитить их иначе у него не было — нам здесь делать нечего. Если он поступил оптимально в данной ситуации — что здесь корректировать? Молодец! А следователь, зная все факты, может считать, что было превышение необходимой обороны, или причинение смерти по неосторожности, а то и умышленное убийство.

— А во время следствия психологическое обследование нельзя назначить?

— Можно и нужно. Большая часть отрицательных ПЗ именно во время следствия и составляется. Все-таки этот первый фильтр от ошибок работает достаточно эффективно. Но не всегда. Дело в том, что следователь обязан назначить психологическое обследование, если обвиняемый не согласен с обвинением. А он может быть согласен. Он может даже согласие подписать.

— То есть человек может сам неправильно оценивать степень своей вины?

— Конечно. Легко! Тем более что не все наши пациенты достаточно юридически грамотны. Чтобы не ошибиться, признавая вину, нужно понимать, что это такое. Вина предполагает умысел: прямой или косвенный, или неосторожность. Если нет ни умысла, ни неосторожности — то нет и вины. А наши пациенты часто оценивают свои поступки чисто фактологически: убил — значит, виновен. Спрашиваю, под биопрограммером спрашиваю: «Вы сделали то-то и то-то?» «Да, я». «Вы это планировали?» «Нет». «Вы хотели, чтобы так получилось?» «Нет». «Вы могли этого избежать?» «Нет». Ну, и что нам здесь делать?

— А следователь этого не спросил?

— Должен был спросить. И профессиональную экспертизу назначить, если непонятно мог ли обвиняемый избежать убийства. Но есть, к сожалению, человеческий фактор. Есть господа, которым очень хочется облегчить себе жизнь и приложить поменьше усилий. Факты налицо? Налицо. Обвиняемый вину признает? Признает. Ну, что здесь еще возиться? В крайнем случае, во время суда психологи все равно будут смотреть и напишут отрицательное ПЗ.

— А это не минус для следователя, если во время суда составляется отрицательное ПЗ.

— Конечно, минус. И более того, основание для дисциплинарного расследования. Но иногда лень сильнее.

Было около десяти. Он допил кофе.

— Ну, пойдемте, Артур. А то я вас сам заговорю, на психокоррекцию времени не останется.

— А вы отберите у себя кольцо, — предложил я.

— Увы! Работать не смогу. БП с кольца управляется.

— На самом деле, спасибо за лекцию.

— Всегда пожалуйста.

Я встал из-за стола.

— А почему вы вчера тут не завтракали? — спросил я.

— Я обычно завтракаю дома. Сегодня приехал пораньше, потому что по моему опыту на второй сеанс под КТА пациента лучше отвести за ручку.

— Мне даже в голову не приходило манкировать.

— Ну и отлично. Это очень глупая мысль. Пойдемте, пойдемте!

Страсть к общению

Второй сеанс под КТА разительно отличался от первого. Главным образом темпом. Проигрывались десятки ситуаций, в основном связанных с агрессией и реакцией на агрессию, и каждая сопровождалась дофаминовой наградой, если я выбирал правильный алгоритм поведения, и наказанием в противном случае. Иногда было откровенно больно. Но боль вспыхивала и проходила практически мгновенно. Как ожог.

Мне словно записывали в мозг инструкции на все случая жизни, связанные с насилием. Впрочем, почему словно? Именно этим и занимался Олег Яковлевич.

— Это и есть выставление планки? — спросил я, когда где-то в середине сеанса он дал мне передышку на несколько минут.

— Да. Я знаю, что больно, но с этим ничего не поделаешь. Все анестетики блокируют нервные импульсы. Нам этого делать нельзя. Потому что эти нервные импульсы нам и нужны. Мозг — это около ста миллиардов нервных клеток. Мы в принципе знаем, в какой зоне нужно достраивать нейронную сеть. Но и в этой зоне сотни миллионов нейронов. И у каждого по десять тысяч синапсов. Поэтому мы проигрываем ситуацию, проходит нервный импульс, моды его фиксируют и достраивают синапсы именно там, где проходит импульс. Вы сами нам показываете точное место. Но чтобы его увидеть, надо, чтобы импульс прошел, и, если его заблокировать — все теряет смысл. Так что боль убрать нельзя.

— Да терпимо, в общем-то, — сказал я.

— Ну, и хорошо. Нам достаточно импульса довольно слабого и кратковременного. Моды зафиксировали? Поняли, что им делать? Все! Наша задача выполнена. Сам же процесс достраивания синапсов совершенно безболезненный. Так что надеюсь, что терпимо. Но, когда нейронный контур кнута активизируется по-настоящему, в реальной обстановке, терпимо не будет. Это как прививка. Ощущения во время психокоррекции так же отличаются от ее последствий, как прививка от оспы от самой болезни.

— Это опасно, когда ваш механизм начинает работать в реальной обстановке?

— Для жизни, в общем, нет. Для психического здоровья опасно. Если вы нарушили наш запрет, то железно надо к нам, вы и сами это поймете. Но я таких случаев не знаю. Все останавливаются на подступах. Разве что нарушение не в зоне риска. Мы же не можем с вами весь уголовный кодекс проработать. А благие пожелания типа «не нарушай закон», «не убий», «не укради», «не бери взяток» работают хуже. Хотя тоже работают. У вас зона риска довольно узкая. Мы ею сейчас и занимаемся. Но всякими экономическими моментами тоже займемся, но на уровне тех самых благих пожеланий. Совершенно не зона риска. Если вы когда-нибудь попадете к нам в блок «А» я очень удивлюсь. В этой области у вас и так все выстроено, все нейронные контуры есть. Усилим чуть-чуть на всякий случай.

Он промучил меня еще около часа.

Наконец сказал:

— Ну, все, идите, пообедайте.

Я с трудом поднялся и сел на кровати. Чувствовал себя совершенно разбитым.

— Хорошо пообедайте, — добавил он. — Бульон возьмите.

— И в три опять сюда?

— Конечно. В три сюда.

Пожалуй, после второго сеанса под КТА я чувствовал себя хуже, чем после первого. Вроде и голова не кружилась, а шел с трудом, как в первые дни в больнице после ранения.

В столовой было много народа. Я потянулся за рекомендованным бульоном. Тарелка покачнулась, так что я чудом не обжегся. Чья-то рука подхватила ее и поставила мне на поднос.

— Спасибо, — сказал я и поднял голову.

Предо мной стоял парень примерно одних со мной лет или чуть старше, и примерно одного со мной роста, но немного шире в плечах.

— После КТА? — спросил он.

— Ох! Настолько заметно?

— Еще бы! В меня, наверное, цистерну его влили. Так что и по стеночке ходил, и чай разливал, и все тридцать три удовольствия: и голова, как чугунная, и тошнота, как с похмелья.

— Давно здесь? — спросил я.

— Два дня.

— За два дня цистерну точно не влили, — заметил я.

— Так я до того в ПЦ был.

— Ого!

— И по сравнению с ПЦ здесь халява полная! Санаторий.

— Как сказал один мой здешний знакомый «пансионат для грешников».

— Во, точно! Красиво завернул.

— И где в ПЦ? — осторожно поинтересовался я. — В каком блоке?

— С1.

— Хулиганство?

— Нет. Подрался я.

— А, понятно.

— Но, ей-богу, все живы, — уточнил он.

— Не сомневаюсь. Если бы были не все живы, то было бы С3.

— Да и С1 — не сахар.

Как-то само собой мы оказались за одним столом.

— Меня Вовой зовут, — представился он, садясь, и протянул мне руку.

Широкую и большую.

— Артур, — сказал я, пожимая ее.

Имя было ему явно незнакомо. Конечно, в ПЦ не до того, чтобы смотреть в Сети дурацкие новости. А до истории с покушением на Александра Анатольевича я не был столь знаменит.

Мой новый знакомый принадлежал к другому кругу. Не знаю, насколько там принято смотреть новости.

— Ты с Тессы? — спросил он.

Я отметил про себя, что мы не договаривались отдельно переходить на «ты», и не выпили на брудершафт даже апельсинового сока, но возражать не стал.

— Неужели акцент? — спросил я.

— Ну, немного картавишь. И Имя. «Артур»!

— С Тессы. Но уже два с лишним года на Кратосе.

— Учишься здесь?

— Да, в Универе.

— Круто! А родители на Тессе остались?

— Нет. Мама умерла, а отец здесь. В Лагранже.

— Ну, там все ваши и живут. А у меня мама жива, а отца нет. Я тоже здесь учусь, в военном училище. Причем я, кажется, даже не вылетел. Когда меня осудили, думал — все — накрылась учеба медным тазом. Ну, месяц я там отсидел, в ПЦ, и Андреев — это мой психолог — мне и говорит: «Знаете, Володя, я основные моменты подкорректировал, так что не вижу смысла вас здесь держать». И отпустил сдавать экзамены. Честно говоря, я вовсе не был уверен, что я их сдам. Мне всегда это так трудно было. Нет, бежать, ползти, стрелять — это у меня всегда хорошо получалось. А эта теория дурацкая — мука смертная. А тут просто все на ура прошло. Я даже не напрягался особо. На меня преподы смотрели глазами по семь копеек. Был троечник — стал отличник. Ну, звоню я Андрееву хвастаться, а он и говорит: «Мы вам, Володя, мозги разогнали немножко. А то вы очень плохо умели просчитывать последствия своих поступков, а это опасно для общества, которое мы должны защищать. То, что вы после этого экзамены с полпинка сдаете — это просто побочный эффект». Это я тебе сейчас все эти словесные выкрутасы слово в слово рассказываю, а до того не запомнил бы ни за что.

— Здорово, — искренне восхитился я. — Может, мне тоже мозги разгонят?

— Ну, куда тебе мозги разгонять, если ты и так в Универе?

— Пределы совершенствования бесконечны, — заметил я.

— Ну, как вы, аристократы, так умеете слова заплетать косичками? «Пределы совершенствования бесконечны»!

— У меня, что на лбу написано, что я аристократ?

— Еще бы! Буквами по семь метров. Хотя здесь по одежде-то не поймешь. Так что, если бы я сразу понял, может, и не полез бы знакомиться. Но быстро понял.

— Хорошо, что полез, — улыбнулся я. — Все совершенно замечательно.

Этот проштрафившийся богатырь мне положительно нравился.

— И в ПЦ все спокойно друг с другом знакомятся, — продолжил он. — И не обижается никто.

— И правильно, — кивнул я. — Правда, я там не был.

— Сразу сюда? Ну, значит, ерунда какая-то.

— Ерунда. За пощечину.

— Бабу что ли не поделили?

— Нет.

— Спьяну?

— Два глотка сливянки.

— Обозвал тебя как-нибудь?

— Не меня. Моего опекуна.

— У тебя есть опекун?

— Да. Это долгая история. Мама разошлась с отцом, когда мне было шесть лет, а потом вышла замуж на Кратос. И мы сюда переехали. У меня появился отчим. Он умер во время эпидемии и завещал позаботиться обо мне моему теперешнему опекуну. Потом умерла мама.

— Твой опекун — хороший человек?

— Да. Хотя между нами нет той душевной близости, которой бы мне, наверное, хотелось. Но я его очень уважаю.

— И раздаешь за него оплеухи.

— Было дело. Знаешь, очень вранья не люблю. Он его не только оскорбил этот гад, он оболгал.

— Я тоже вранья не люблю, — сказал мой новый знакомый. — А виноват-то ты чем? Прав, по-моему.

— Ну, на слово умей ответить словом.

— И сколько за это?

— Две недели.

— Вроде, ерунда. Но я вот месяц отсидел в ПЦ, а кажется лет десять.

— Точно. Я здесь второй день, а кажется год уже. Словно время течет по-другому.

— Знаешь, и меняешься, как за десять лет. Когда я экзамены сдал, мы в общаге отмечали конец учебы, и мне поставили водки. А мне не хотелось совсем. Даже притрагиваться. Отвращение вызывает даже запах. Ну, я и говорю, мол, мне в Центре пить запретили, извините, ребята, хотя понимаю, что не совсем правда, отмазка это. Они на меня посмотрели с жалостью, как на раненого. Но ничего, сбегали, кваса налили. И я с ними остался. Они болтают между собой, я тоже пытаюсь встревать, говорю что-то, а мне скучно. И не потому что они пьяные, а я трезвый, и не потому, что я поумнел, а они, как были, так и остались. Просто, я чувствую себя старше лет на десять, а они — молодняк. Меня Андреев предупреждал, что мне может стать неинтересно со старыми друзьями, что придется менять круг общения: «Будут психологические проблемы, Володя, вы мне сразу звоните». Да я не очень расстроился. Понятно же, что я приобрел от этого, а не потерял, хотя не заслужил этого совершенно. И по поводу пития я его спросил, почему не хочется. Ну, я же спьяну тогда подрался-то. Ну, они и «выставили планку», как они говорят. Можно за раз бокал сухого вина или кружку пива. Крепкое вообще нельзя. Так что я и не соврал почти курсантам-то. И мне Андреев говорит: «Пока, Володя, лучше совсем не надо. После ОПЦ будет немного можно». Потом он мне разрешил мать навестить. Она у меня в Синьозере живет, там у нас ферма.

Я тут же поискал в Сети, и нарыл, что Синьозеро — это небольшое село километрах в семистах к северу от Кириополя.

— Ну, мать мне тоже поставила, — продолжил Володя. — А я отказался, мол, Андреев запретил. На следующий день вся деревня знала, что я не пью. Жалели очень.

— Не жалей! — улыбнулся я. — Невелика потеря.

— Не потеря вообще. Переживу. Слушай, а как у тебя при живом отце опекун?

— Мой отец… понимаешь… он не правоспособен.

— Сумасшедший что ли?

— Да нет. Он был осужден, провел несколько лет в ПЦ, потом его условно освободили, но не восстановили в правах.

— Несколько лет в ПЦ? Круто! Он, что убил кого-нибудь?

— Да.

Я чувствовал себя котом, забавляющимся с мышкой. Ну, когда же он догадается? Тепло, очень тепло, жарко! Иногда мышка, сама того не зная, убегала в не очень приятные места, и игра теряла привлекательность. Я бы предпочел быть разоблаченным в качестве воспитанника императора, а не сына убийцы.

— Ты общаешься с отцом?

— Да. Он мне даже нашел адвоката. Дорогого и знаменитого. Но помогло мало. Сколько попросил психолог — столько и влепили. Так только, моральная поддержка.

— Он богат?

— Пожалуй, нет. Хотя у него дом в Лагранже, но он государственный. Адвоката оплачивал опекун. Мне тут же попеняли, что я его деньги транжирю.

— Он тоже не очень богат?

— Он достаточно богат, просто во всех тратах отчитывается.

— А, большой чиновник?

— В общем, да.

— И тебя не отмазал?

— Нет.

— Не мог?

— Принципиально не стал. Понимаешь, мой отчим завещал ему меня воспитывать, он и воспитывает. Совершенно честно. Но иногда жестко получается.

И тут я услышал сигнал с кольца. Оно проиграло половину четвертого.

Как же я не услышал предыдущие напоминалки? Должно было дернуть меня без десяти три, потом прозвонить в три ровно. Да, кажется, что-то звучало, но я тут же забыл, увлекшись разговором.

Наверное, я побледнел.

— Что с тобой? — спросил Володя.

— Я жутко накосячил. Половина четвертого, а мне надо было в три быть у себя. Все, я до конца недели без кольца. Если конечно в ПЦ не отправят.

— Это я виноват, заговорил тебе зубы. Давай я пойду с тобой и все объясню.

— Да, ладно, сам должен был быть внимательнее. Тебе-то во сколько?

— Неважно, все равно пойдем.

— В три, да? — спросил я уже на ходу.

Он молчал, и отделаться от него не удалось.

Дошли мы минут за пять.

Я открыл дверь.

Старицын сидел у кровати, обернулся, вопросительно посмотрел на меня.

— Простите, ради Бога, Олег Яковлевич, заболтался, — сказал я.

И начал снимать кольцо.

— Это я виноват, — сказал Володя. — Я ему зубы заговорил.

— Кольцо оставьте пока, Артур, — сказал Старицын. — С вами император хотел поговорить.

Я чуть не взвыл.

— Олег Яковлевич, ну зачем же так сразу!

— Вы его воспитанник, и Леонид Аркадьевич имеет право знать, как вы себя ведете.

Я покорно вызвал его по кольцу. Сам.

— Артур, — сказал он. — Это уже второй раз.

— Государь, я…

— Только давай не оправдываться. И меня совершенно не волнует, правду ты мне скажешь или выдумаешь. Думаю, тебе уже много наговорили про то, как круто тебя наказывают. Да, возможно строже любого другого. Но никто из моей семьи не вправе вести себя так, чтобы это вызвало хоть малейшие нарекания. Так что сейчас ты отдашь кольцо Старицыну, и он вернет его тебе тогда, когда сочтет нужным. А если будет хоть еще одно нарушение — любое — ты поедешь в ПЦ. Сам поедешь. К Ройтману. И не надейся, что во мне хоть что-то дрогнет.

— Ну, что сказал император? — поинтересовался Старицын, когда я отключился.

Я снял кольцо и отдал ему.

— Вернете, когда сочтете нужным, — сказал я.

— Понятно. Что еще?

— Еще одно нарушение, и я должен буду поехать в ПЦ.

— Угу. Ладно, мы это с ним обсудим.

Я перевел взгляд на Володю.

Он так и стоял у входа в совершенном шоке.

— Вов, извини, тебе тоже надо идти, — сказал я.

— Я дурак, — сказал он. — Подставил тебя… вас по полной программе.

— Да мы вроде на «ты» перешли…

— Володя, вы идите, — сказал Старицын. — Нам с Артуром надо поработать.

— Извините, — кивнул он.

И вышел.

— Артур, как вы себя чувствуете? — спросил Олег Яковлевич.

— Дерьмово, — честно сказал я.

— В плане моральном, понятно. Но я имею в виду физический.

— Нормально. После сеанса было плохо, но разговор с Володей совершенно все исправил.

— Ну, хорошо. Тогда продолжим.

Сеанс ничем принципиально не отличался от утреннего, но закончился раньше, около шести.

— Пойдите, погуляйте, — сказал Старицын. — Нейроны устали, им нужен кислород. И постарайтесь лечь спать пораньше. Хотя бы на полчаса. Все равно кольца нет. И хорошо, что нет. А то с вашей страстью к общению, вы у меня нервное истощение заработаете.

Часов до семи я отсиживался во дворе на лавочке. Как раз часа мне хватило, чтобы прийти в себя. Потом учил Вову играть в пинг-понг. Сразу заметил, что он тоже без кольца.

— Ничего, я привычный, — сказал он. — В ПЦ вообще разрешают два раза в неделю с родственниками говорить. Зато общаюсь с воспитанником императора. Сказали бы мне об этом полгода назад — ни за что бы не поверил.

— То, что я воспитанник императора не делает меня каким-то особенным, — заметил я.

— Ну, да! Чтоб лично император отчитывал меня за то, что я к психологу опоздал на полчаса!

— Я бы без этого обошелся. Знаешь, когда император тебя отчитывает, чувствуешь себя много хуже, чем, когда тебя отчитывает психолог. Хотя, вроде бы, как сыну Анри Вальдо, мне это должно быть все равно. Теоретически. Не-а, не все равно. Хотя он сказал десять предложений. Но он и одну фразу может так сказать, что мало не покажется.

— Ну, ничего, я прослежу, чтобы ты больше не опаздывал. А то очень не хочется, чтобы ты уехал в ПЦ.

— Давай, — сказал я. — Только сам не прошляпь.

Во время ужина моя страсть к общению получила новое удовлетворение.

К нам с Володей подсел Илья Махлин. Я их представил.

— Ну как? — спросил я Илью.

— Пока никак. Ну, не идти же санитаром. Я полностью потеряю квалификацию за пару лет. Ну, я же хирург! Я все понимаю. Я понимаю, что лицензия сгорела. Но хотя бы ассистентом…

— А психолог что говорит?

— Что надо пытаться еще. Бить в одну точку. Он меня спрашивал, когда мы составляли план реабилитации, хочу ли я остаться в профессии. Я спросил, возможно ли это. Он сказал: «Да, но сложнее». И я решил попробовать. Но все-таки он заставил меня проработать запасной вариант, на случай, если с медициной не получится. И не скажу, что он проще. Дольше точно. Все заново. Все сначала. Новое образование, новый опыт. Я выбрал близкую область — медицинскую журналистику, но все равно большая часть того, что я знаю и умею, коту под хвост.

Я перевел разговор на другую тему. Рассказал об истории моего опознания Володей и его шоке, когда я говорил с Леонидом Аркадьевичем.

— Вов, это не все, — сказал Илья. — Он еще с Нагорным дружит. Они вместе в больнице лежали. Были вместе ранены на ступенях суда.

— Я, кажется, что-то слышал, — сказал Володя.

— Угу! Новости надо читать хотя бы иногда, — наставительно сказал Илья.

— Так что есть еще один воспитатель по мою душу, — заметил я. — Сначала он упрекал меня за то, что я подал апелляцию и отнимаю драгоценное время уважаемых судей на собственное осуждение вместо того, чтобы сразу ехать в Центр. Потом, что трачу императорские деньги на адвоката. Теперь меня видимо ждут упреки за то, что я транжирю госсредства на то, что меня здесь кормят.

— Компенсировать можно, — сказал Илья. — Они потом счет выставляют, сколько на тебя потратили. Считается хорошим тоном оплатить.

— Серьезно? — спросил я. — Не знал. А если не оплатишь?

— Санкций не будет, насколько я понимаю, но это все висит в открытом доступе, так что каждый может посмотреть, оплатил ты или нет.

— Ага! — сказал Володя. — Мне ПЦ уже выставил счет.

— Сколько, если не секрет? — спросил я.

— Восемьсот гео — еда, пять тысяч гео — психолог и лекарства, четыре тысячи гео — охрана и тысяча гео — постой и обслуживание, типа прачечной, а также техническое обслуживание типа контрольного браслета, мониторинга разговоров и видеонаблюдения. Десять восемьсот.

— Обалдеть! — сказал я. — Выгоднее в круиз съездить вокруг внутреннего моря с заходом на все пляжные курорты в высокий сезон.

— Правда, почти три тысячи мне скинули за хорошее поведение, — уточнил Володя. — Так что осталось восемь тысяч.

— Ну, это мне не грозит, — вздохнул я.

— Психолог дорогой, — философски заметил Илья.

— А охрану что тоже сам оплачиваешь? — подивился я. — То есть тебя охраняют, чтобы ты не сбежал, а ты за это платишь из своего кармана.

— А как же! — усмехнулся Илья. — Ты натворил дел, а налогоплательщики должны за тебя отдуваться? Спасибо, что судью оплатили.

— Ну, нам-то легче, — заметил я. — У нас один охранник на входе. Думаю, если раскидать на всю публику, получиться пренебрежимо малая величина. Минус четыре тысячи. Шесть восемьсот. У меня пополам: три четыреста. Тоже не сахар конечно, но подъемно. Нет, не хочу в Закрытый Центр. У меня таких денег нет.

— А они не торопят, — сказал Володя. — Мне Андреев сказал, за десять лет расплатишься — будет хорошо, за пять — совсем хорошо.

— Ты собираешься расплачиваться? — спросил я.

— А как же! Только пока нечем.

— Восемьдесят процентов расплачиваются. По статистике, — заметил Илья.

— Ну, сроки, в основном, маленькие, — сказал я. — А репутация дороже стоит. Ох! Сколько же моему отцу насчитали? Два психолога, шестеро охранников. Там как считают? Четыре тысячи — это сколько тюремщиков?

— Двое, — сказал Володя.

— Понятно. И на девять с половиной лет. Почти три миллиона. Десять тысяч за погибшего. Знаете, по-божески. Интересно, а услуги по организации смертной казни за госсчет? Сбор зрителей, зал, последний ужин, услуги священника, оплата электроэнергии на работу биопрограммера…

— У тебя черный юмор, Артур, — сказал Илья.

— А какой тут еще может быть юмор?

Тессианская кухня

Вечером, ровно в половине девятого, Володя действительно проводил меня до моей комнаты. С одной стороны, ситуация меня смешила, с другой, уехать в Закрытый Центр совсем не хотелось, так что я был ему благодарен.

— Вов, интересно, а я должен оплатить тебе услуги охранника? — спросил я на прощание.

— Смеешься? Кстати, если тебе надо, я бы не отказался.

— Мне вроде нет, а вот Нагорному могу рекомендовать, кроме шуток. Только в него реально постреливают.

— Рекомендуй, буду благодарен.

В среду оберегать меня от возможного отъезда в ПЦ взялся сам Старицын.

Завтракали мы вместе.

— Мы тут с ребятами вчера обсуждали стоимость услуг Психологических Центров, — сказал я. — Интересно, а сопровождение меня на завтрак входит в основной пакет или это за отдельную плату?

Олег Яковлевич рассмеялся.

— Это моя личная инициатива. За мой счет. Просто вам в Закрытом Центре явно делать нечего, а загреметь вполне можете, Хазаровский ведь если сказал, от своего слова не отступится.

— Понятно. А действительно многие потом оплачивают ваши услуги?

— Большинство. Хотя наши услуги оплачивает государство. Вы потом можете только компенсировать государству расходы. Но нам это не безразлично. Премию могут заплатить. Так что, если человек благодарен, скорее всего, заплатит.

— И бывают благодарные?

— Вы просто не поняли, Артур. Поймете. У нас же стратегия «выигрыш-выигрыш». Выиграть от нашей работы должно, прежде всего, общество, но в большинстве случаев выигрывает и наш подопечный. Не потому, что мы такие добрые. Просто эта стратегия наиболее эффективна. Простейший случай, когда мы лечим зависимости: от алкоголя, от наркотиков. Без этого вообще нельзя делать психокоррекцию. Опять-таки не потому что мы такие добрые, просто без этого дальнейшая работа невозможна. Для пациента это благо, и обычно он это понимает. Не всегда сразу.

— И поднимаете IQ…

— Володя сказал? Бывает. Если слишком низкий коэффициент интеллекта является фактором риска. Дело в том, что большинство преступлений совершают люди с коэффициентами интеллекта от 80 до 90. Так что, если к нам попадает человек с таким IQ, мы выводим его из зоны риска. Поднимаем до девяносто пяти — ста.

— То есть огромному большинству тех, кто сюда попадает?

— Да.

— А мне можно?

— Артур! Ну, у вас и так больше сотни. По крайней мере. Даже моды запрашивать не надо, видно невооруженным взглядом!

— Олег Яковлевич, а антикорреляции нет между IQи склонностью к правонарушениям?

— Ну, есть, конечно.

— Значит, поднимать IQна любом уровне полезно и эффективно?

— Для вас это платная услуга.

— Дорого?

— Дорого. И вообще с этим осторожнее. Могут измениться приоритеты. Ко мне на частный прием многие с этим приходят: у меня 120, сделайте мне 140. И я всегда предупреждаю: да, сделаю, конечно, но вы должны быть готовы к тому, что все, чем вы сейчас занимаетесь, может перестать вас интересовать, и вы удалитесь в горный скит доказывать теорему Тракля. Так что десять раз подумайте. У вас с этим и так все в порядке.

— Подумаю.

— А еще мы никогда не мешаем завершить образование, а иногда и помогаем его получить. И на работу помогаем устроиться. Причем на такую, с которой пациент не сбежит сразу, как только мы отвернулись. Хотя он попал к нам потому, что поступал далеко не лучшим образом. Несправедливо? Конечно. Но всегда приходится выбирать между справедливостью и эффективностью. Мы выбираем последнюю.

Была пятница. Около двух.

— На сегодня все, — сказал Старицын.

После сеанса психокоррекции голова была как всегда тяжелой. Я сел на кровати.

— Вы у нас пообедаете или дома? — спросил Олег Яковлевич.

Я даже не сразу понял, о чем он. Я, конечно, надеялся, что на выходные меня все-таки отпустят, но обреченно настроился торчать тут до вечера.

— Дома, — быстро ответил я.

— Хорошо. Руку давайте.

Он достал свой стандартный набор: резиновые перчатки и дезинфицирующее средство. Вынул у меня из вены иглу с металлическим шариком на конце, которая всю неделю работала антенной для связи с биопрограммером, и дезинфицировал место, где она стояла.

— Браслет пока останется, — сказал он. — В воскресенье вечером, к семи, к нам. Приходите сразу в свою комнату. Не опаздывайте. Кольцо берите.

И он вернул мне кольцо, без которого я прожил три дня.

— Спасибо, — глупо сказал я, надевая кольцо и наконец, чувствуя Сеть.

— Не хотите взглянуть на результат нашей работы? — спросил он. — Есть микрофотографии нейронной сети. Можете посмотреть в узловых точках, где наибольшие изменения. Я объясню, что к чему. Скинуть?

— Да, только я потом сам посмотрю. Разберусь, я же все это сдавал.

Честно говоря, смотреть на то, как они меня переделали, было жутковато, так что я отложил это на неопределенное время.

— Ну, как хотите, — сказал Старицын. — Будут вопросы — спрашивайте.

Я кивнул.

— Олег Яковлевич, а мне можно на море съездить?

— Можно. А в какое место?

— В Нептуно.

— Хорошо. Я отметил. Только, Артур, зная ваш характер, я должен вас предупредить. Система контрольных браслетов устроена таким образом, чтобы в случае чего полиции вас долго не искать. Поэтому я не могу задать слишком большой регион, где вам можно находиться. Сейчас у меня проставлено: Кириополь, Нептуно и дорога туда и обратно. Но вы должны помнить, что Нептуно — это Нептуно, а не, скажем, Белый Риф.

— А если я яхту возьму?

— Угу. Хорошо. Нептуно плюс десять километров от берега. Хватит?

— Конечно.

— И все же. На всякий случай, чтобы вам не уехать в ПЦ из-за ерунды. Если вдруг вы летите не в Нептуно, а куда-нибудь еще, связываетесь со мной и говорите, куда. Минутное дело сменить настройки. Договорились?

— Договорились.

— Ну, вот и хорошо. Вас в вестибюле ждет Марина Леонидовна. Мне ее пригласить?

— Да, — чуть не закричал я, но взглянул на свою тюремную одежду, ее пару раз успели сменить за это время, но от этого она не стала изящнее. — Только переоденусь и соберу вещи.

— Переодевайтесь, а вещи собирать незачем. До воскресенья не пропадут.

Переоделся я с какой-то космической скоростью и вылетел в коридор. Марина уже подходила к двери. Я сгреб ее в охапку и прижал к себе. Она была на голову меня ниже и раза в два уже в кости, хотя я вроде бы тоже не Илья Муромец.

Я взял ее на руки.

— Ой, — сказала она.

И обняла меня за шею.

И я понял, что больше ее не отпущу, только еще пять дней в ОПЦ. И все. Больше никогда.

Маринка была легкой, и я донес ее почти до выхода. В десяти метрах от будки охранника она сказала:

— Поставь!

И дальше мы шли, взявшись за руки.

У выхода нас подкараулили журналисты. Так что я уже не сомневался, что фото, где мы с Маринкой держимся за руки, обойдет всю Сеть. Причем ее рука в моей крупным планом.

— Вас освободили совсем, господин Вальдо? — спрашивали меня.

— Нет, отпустили на выходные.

— Собираетесь возвращаться?

— Конечно.

— Как вам Открытый Центр?

— Неприятно, но не смертельно.

— Как ваш отец относится к вашим отношениям с Артуром? — это Маринке.

— Я совершеннолетняя.

— То есть негативно?

— Он не вправе мне указывать.

Мы пробились через толпу и уже надеялись, что оторвались, но тут-то нас и ждало самое интересное.

На стоянке минипланов, опершись на одну из машин, стояла Ромеева собственной персоной. На ней был темно-зеленый бархатный пиджак поверх белой блузы с невероятной пышности жабо и темно-зеленые бархатные же брюки: помесь модерна с барокко.

Рядом с нею возвышался телерепортер, выше ее, по крайней мере, головы на две.

— Добрый день, Артур. С освобождением. Здравствуйте, Марина.

Кажется, мы пересекались на каком-то фуршете, но, по-моему, не так близко, чтобы это давало ей право на фамильярность. Впрочем, она в возрасте Нагорного, то есть годится мне в матери. Я на минуту представил, что она моя мама, и мне стало не по себе.

Видимо, она представила то же самое.

— Артур, вы обедали? — спросила она.

— Нет, Юлия Львовна. Но мы дома пообедаем.

— Зачем же? Здесь рядом замечательный маленький ресторанчик. Буквально в двух шагах. Заодно и поговорим.

— Юлия Львовна, вы немилосердны, — сказал я.

— Почему? Отличный ресторанчик тессианской кухни, повар из Версай-нуво, лучший в Кириополе томатный суп с крутонами. Вы ведь давно не ели томатного супа, Артур? По крайней мере, неделю, да? Или для вас в ОПЦ отдельное меню?

— В ОПЦ нормальное меню. И одинаковое для всех. Сырный суп был.

— Но шашлыки на шпаге точно не подают. Ох, какой у месье Дидье шашлык на шпаге!

Она взяла меня под руку и потянула в направлении шашлыка. Не то, чтобы я сильно сопротивлялся. Но Маринка посмотрела на нее волком. Ага! А как на Нагорного смотрела! Ромеева взяла Марину под другую руку, и движение в сторону тессианской кухни стало еще успешнее. Если до ресторанчика действительно было два шага, половину дороги мы уже прошли.

— Артур, поешь, правда, — сдалась Маринка.

— И обстановка очень спокойная, — продолжала агитировать Ромеева. — Тихая музыка, никакого шума-гама, вам сейчас именно это и нужно.

До ресторанчика было точно не два шага. Шагов этак сто.

— И зачем я вам сдался, Юлия Львовна? — спросил я у входа. — Эти пустобрехи понятно. Они готовы считать, сколько раз мы с Мариной поцеловались, но вы-то серьезный человек.

— А у нас и будет серьезный разговор, — сказала Ромеева.

В ожидании томатного супа, мы с Мариной сели по одну сторону стола, и я взял в ладони ее руку. Марина положила мне голову на плечо, темные волосы коснулись моей щеки, и я не закрыл глаза, как кот на коленях у хозяйки, только потому, что напротив села Ромеева с фотооператором.

Мы были на террасе с крышей из переплетения виноградных лоз и клематисов, которую поддерживали деревянные колонны. И сквозь нее проглядывало солнце, рассыпаясь по скатерти горячими бликами. В центре террасы бил фонтан.

— Вы, по-моему, повзрослели, Артур, — заметила Ромеева.

С чего это она взяла?

— Один день за один год, — улыбнулся я. — Двадцать три. Интересно, меня до срока признают совершеннолетним?

— Так тяжело?

— Не то, чтобы тяжело, но меняет очень сильно. Хотя и тяжело, конечно. Я не жалуюсь, ни в коей мере, но факт.

— Условия тяжелые?

— Нет, условия нормальные. Как в недорогой гостинице. Психокоррекция гораздо тяжелее. Там заставляют переодеваться в форменную одежду. Сначала мне это было очень неприятно, но как только начались полноценные сеансы, я просто перестал это замечать.

— Что значит «полноценные»?

— Под психоактивными препаратами. Начинают с душеспасительных бесед, ты уже думаешь, что это и есть психокоррекция, расслабляешься, и тут-то тебя и начинают пичкать лекарствами, и тогда понимаешь, почем фунт лиха.

— Вам давали препараты?

— Конечно. Как всем.

— И почем он, фунт лиха?

— Не стоит. Цены завышены.

— И в чем это выражается? Как это?

— Иногда плохо на душе. Черная меланхолия, нижняя точка депрессии. Иногда просто больно. Почти физически.

— Это можно назвать пытками?

— Да, нет. Ну, из меня же никаких сведений не вытрясали, не добивались ничего. Это просто методика. Как говорит мой психолог Старицын, это как прививка. Ну, неприятно, конечно.

— Старицын — известный психолог, кажется?

— Весьма. Автор многих книг.

— Меня всегда удивляло, что такие люди соглашаются работать тюремщиками, — заметила Ромеева.

— А они так себя не воспринимают. Самовосприятие совершенно медицинское. Вплоть до того, что они так и называют свою область деятельности: «медицина». Правда, медицина бывает экстренная, а бывает плановая. У них, в отличие от врачей, в основном плановая, но тоже всякое бывает. А уж назвать заключенного «пациентом» — это вообще через слово.

— Вам это не казалось лицемерием?

— Вначале казалось. Но довольно скоро понимаешь, что это очень близко к истине. Когда тебе начинают рассказывать о достраивании нейронной сети. Действительно ведь медицинская операция, причем очень тонкая. А все неприятные ощущения — это только средство, а не цель. По болевому импульсу моды находят нейроны, где нужно выстраивать аксоны, дендриты, синапсы и прочие нейронные связи. Как цель прививки не в том, чтоб вас шприцем уколоть побольнее.

— А вам не кажется, Артур, что это насилие над личностью?

— Ну, чему тут казаться? Насилие, конечно. Просто посадить человека в тюрьму — тоже насилие. Только бесполезное.

Принесли томатный суп. Он был совершенно правильной консистенции и густо пах пряностями. Я разом опрокинул в него кувшинчик с крутонами.

— В тюрьме человек сохраняет свободу воли, — заметила Ромеева.

— Чтобы выйти и продолжить в том же духе. И в чем смысл?

— Профилактика и карантин.

— Ну, давайте соберем в одном месте больных чумой, холерой, туберкулезом, тифом, испанкой… что там еще было… Причем лечить их не будем, а через некоторое время просто выпустим. Вам понравится результат?

— Похоже, Артур, вам виртуозно достроили нейронную сеть на тему полезности психокоррекции.

— Видимо, да. Причем, еще до Центра. Я по ней экзамен сдавал. Честно говоря, это из учебника.

Ромеева рассмеялась.

— Артур, в своей патологической правдивости вы просто очаровательны.

— Спасибо, — сказал я. — Это видимо наследственное. Мой отец по этой причине умудрился загреметь в Центр даже при Данине.

— Ну, по этой, не по этой… А вам-то какая польза от психокоррекции, Артур? У вас, что, чума?

— Леонид Аркадьевич с Александром Анатольевичем так долго убеждали меня в том, что уж легкий насморк у меня точно есть, и в Центр надо обязательно, что… скажем так, для меня дискомфортно было бы разувериться в этом.

— А это не нейронный контур кнута выстроен, который активизируется при попытке критически оценить решение суда?

— Да, наверняка. По крайней мере, ощущение правильности и необходимости происходящего у меня появилось в первый день. После ночи под биопрограммером и первого сеанса. Правда, он был без лекарств. Но потом это убеждение только крепло. Теперь мне просто больно думать в этом направлении. Не хочу! Огорчен ли я тем, что у меня отняли возможность рефлексировать по этому поводу? Да нет, пожалуй. Мне в любом случае было бы психологически комфортнее считать, что все правильно, искусственный это нейронный контур кнута или нет.

— Артур, а санкции были? Кольцо отбирали?

— Отбирали.

— И сколько времени вы были без кольца?

— Мне легче посчитать, сколько времени я был с кольцом. Полтора дня.

— О! Да вы злостный нарушитель.

— Знаете, не умышленно. Никогда не хотел помешать работе психолога или отлынить от психокоррекции. Но там загоняют в такие узки рамки! Я в них просто не могу существовать.

Принесли шашлык. Шпага была совершенно реалистична, сравнима по длине с историческими аналогами, унизана здоровыми кусками мяса и картинно воткнута в деревянную доску с приготовленными разными способами овощами. Смотрелось вполне средневеково.

— Да, такого нам не давали, — признался я, снимая со шпаги первый кусок.

— Кушайте, кушайте, Артур, — сказала Ромеева. — Вам же через два дня опять в Центр.

— Да, — кивнул я.

Но первый кусок ушел Маринке.

— Мне больше не надо, — испуганно сказала она.

И я понял, что не осилю остального.

— Собираетесь туда? — спросила Ромеева.

— В Центр? Что за вопрос, Юлия Львовна? Конечно.

— Голодно там?

— Да, бросьте. На достраивание нейронной сети энергия нужна, так что морить пациентов голодом противоречит целям психокоррекции. Но там как-то не получаешь удовольствия от еды. Как в дешевой столовой. Но я неприхотлив. Моего отца после походной кухни это вообще нисколько не напрягало. Знаете, мне Старицын скинул микрофотографии моих нейронов «до» и «после». Я пока не смотрел, жутковато как-то, но видимо, посмотрю. Это как страсть к психологическим тестам. Желание узнать о себе побольше.

— А сейчас можете посмотреть?

— Угу. Только доем вот этот замечательный кусочек.

Ромеева великодушно отстала от меня и временно переключилась на Марину.

— Марина, вы по собственной инициативе пришли встречать Артура?

— Конечно, — пожала плечами она.

— Как сестра?

— Мы не родственники по крови.

— Ну, может быть, император вам посоветовал?

— Папа бы предпочел, чтобы я вообще сюда не ходила.

— Он против того, чтобы ваши с Артуром отношения переросли во что-то большее?

— К Артуру он нормально относится. Ему не нравится идея породниться с Анри Вальдо, он считает, что это нас позорит. Но это его личное мнение. Меня это нисколько не волнует.

— Свадьба-то когда?

— А это вы у Артура спросите. Он мне предложения не делал.

Кусок чуть не застрял у меня в горле.

— Наглец, — сказала Ромеева. — Что же вы, Артур, не сделали девушке предложение?

Я почувствовал, что краснею.

— Вам надо в свахи переквалифицироваться, Юлия Львовна, — сказал я. — У вас получится.

— Спасибо! А все же?

— Потому что трус, — честно сказал я.

— Ну, это вы выдумываете, Артур. Вы же даже повоевать успели. С Даниным. Если не ошибаюсь, в шестнадцать лет.

— Не ошибаетесь. Но это другое. На самом деле, спасибо, Юлия Львовна. Я бы без вас не решился. Вы сожгли мне мосты. Но мы с Мариной вдвоем об этом поговорим. Наедине. Не здесь.

— Согласие вы, по-моему, уже получили, — заметила Ромеева.

Маринка и не думала возражать.

— Надеюсь, — сказал я. — На самом деле, в этом что-то есть: сначала получить ответ, а потом уже задавать вопросы.

— Ладно, не буду вмешиваться в ваши семейные дела. Артур, вы микрофотографии посмотрели?

— Угу! Залезть ко мне в голову конечно, куда более тактично, чем в семейные дела.

— Работа такая. Посмотрели?

Я вздохнул и загрузил фотографии.

— Мда, — сказал я.

— Можно мне посмотреть? — спросила Ромеева.

— Ну, если не будете публиковать.

— Не буду.

— Тогда ловите.

Фотографии действительно впечатляли. Картинка «до» представляла собой редкую сеть с довольно крупными ячейками, после: густое переплетение нервов, причем очень неравномерное. Словно их тянули в совершенно определенных направлениях. Да так собственно и было.

— А вам не кажется, что эти нервные волокна — путы, которые связывают вас по рукам и ногам? — спросила Ромеева.

— Наверное. Я сам поражен. Это за четыре дня! Что же за девять с половиной лет можно сделать с человеком? Да он физически другой!

— Ваш отец?

— Конечно. Он мне рассказывал, как ему все руки искололи, вводя психоактивные препараты.

— За убийство трехсот человек только исколоть руки — это, по-моему, чистое попустительство, — заметила Ромеева.

— Вы банальны, Юлия Львовна. И мыслите штампами. Я не о том, как страшно его наказали, испортив вены. И даже не о том, какую гадость при этом вводят. От КТА, который считается легким препаратом, по стеночке ходишь, и руки дрожат. Я о том, насколько у него перестроена нейронная сеть. Он вообще другой человек. Его продолжают наказывать за преступления другого человека. Я знал об этом. Мне и он, и Леонид Аркадьевич говорил. Но понял только сейчас, посмотрев на фотографии.

— Артур, а вам не кажется, что без фотографий наши читатели тоже не смогут это понять?

— Идея прощения Анри Вальдо слишком радикальна даже для «Нового Портала».

— Это верно. Но высказаться мы даем всем. Опубликуйте фотографию, Артур, хотя бы одну. Это действительно впечатляет. Аргумент отличный.

— Ну, ладно, — сказал я. — Одну.

Шторм

Близился вечер. Если сейчас взять яхту и выйти в море, можно застать роскошнейший закат.

Мы с Маринкой подошли к стойке фирмы, сдающей яхты в аренду. Меня здесь знают. Я постоянный клиент.

— Двухместки есть? — спросил я.

Парень у стойки уставился на мой браслет. Словно в первый раз меня видел.

— Господин Вальдо, вы уверены, что вам здесь можно находиться?

— Абсолютно, — сказал я.

— Смотрите. Как только я проведу платеж с вашего кольца, информация о том, где вы, тут же появится в Управлении Психологических Центров.

— Думаю, она и так там есть.

— Тревога прозвонит. Я просто видел, как задерживают. Дело двух минут.

— Все в порядке. Я разрешение спрашивал.

— Ладно, сейчас посмотрю, что у нас осталось, — сказал он.

И видимо залез в базу.

— Нет двухместных. Погода хорошая. Остались большие яхты. Вот, например, «Клио», с четырьмя матросами.

Сумма за аренду была кругленькая, но не то, чтобы не подъемная, но мне не нравились два момента. Во-первых, совершенно лишние четыре матроса. И, во-вторых, я живо представил хлесткие заголовки статей по всей Сети: «Как гуляют дети императора». Или что-нибудь в этом роде. И последующее императорское оледенение от Леонида Аркадьевича. Где-то минус десять.

Видимо, Марина представила то же самое.

— Нет, — сказала она. — Нам нужна двухместка.

— Маленькие есть в Белом Рифе. Здесь пять минут лета.

Пять минут, конечно. Но в том, что мне можно в Белый Риф я не был уверен совершенно. Скорее я был уверен в обратном.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, летим в Белый Риф. Можно яхту заранее зафрахтовать?

— Конечно.

— Мне нужно связаться со Старицыным, — шепнул я Маринке, когда мы отошли от стойки.

— Тебе нельзя в Белый Риф, да? — тихо спросила она.

— Ничего, не проблема. Я договорюсь.

У Старицына было прочно занято.

Мы дошли до стоянки минипланов.

Занято было по-прежнему. Консультирует он, что ли через кольцо?

— Ну, полетели, — сказал я.

И мы сели в миниплан.

— Все в порядке? — спросила Марина.

— Не совсем. Но я по дороге свяжусь.

Старицын не отвечал.

Лету действительно было минут пять, и мы приземлились среди кедров и кипарисов на высоком берегу местечка Белый Риф. И мне осталось смиренно ждать, когда меня задержит полиция.

— Ну, пошли к морю, — сказал я.

До пункта аренды яхт спускались минут десять.

Полиции не наблюдалось. Преувеличил он насчет двух минут. Или им подниматься лень?

В воздухе запах можжевельника мешался с запахом олеандров, и уже был слышен прибой.

«Ладно, — сказал я себе, — Будь, что будет. В конце концов, съездить на недельку в ПЦ — это даже любопытно. Не на год же!»

— Давай я оплачу, — предложила Марина, — чтобы сигнал не прошел. Все равно деньги папины.

— Нет, — сказал я. — Думаю, меня там видно уже минут пятнадцать. Просто тревога не звучит.

Яхта была.

Заплатить Маринке я не дал. Транзакция была с моего кольца.

И мы пошли на пристань.

Яхта была самое оно. Маленькая с одной каютой и одной мачтой.

Дул слабый ветер, по краснеющим от заката волнам бежала мелкая зыбь.

Парус похлопал, но быстро наполнился и потащил нас вперед. Маринкина помощь даже не потребовалась. Я справлялся один. Городок Белый Риф стремительно уменьшался и тонул в сиреневой мгле, а в море царствовал закат, и ветер сминал море в складки пурпурного шелка.

Когда мы отошли от берега метров на пятьсот, я уж было решил, что местный шериф совсем мышей не ловит.

Полицейский катер первой заметила Маринка.

— Смотри!

Он шел явно за нами, белый, с красным фениксом на борту и синей звездой шерифа.

Все! Осталось только ждать.

Шальная мысль сбежать, конечно, пришла мне в голову. Но пытаться уйти под парусом от быстроходной полиции, было просто смешно.

Катер стремительно приближался, паря в полуметре над волнами. Я лег в дрейф.

«Да, — подумал я, — погуляли императорские дети!»

Полиция поравнялась с нами… и ушла дальше в море.

— Вот это да! — сказал я.

— Слава Богу! — сказала Маринка.

Меня вызывали по кольцу.

Старицын.

— Артур, вы хотели со мной поговорить?

— Да… дело в том, что в Нептуно не было свободных яхт… Можно мне в Белый Риф?

— Артур, вы уже полчаса в Белом Рифе.

— Я не смог с вами связаться, было занято.

— Я понял. Значит так, Артур, зная ваш характер, я добавил вам пару местечек на запад и восток от вашего Нептуно. Только дальше не убегайте. Если бы Белого Рифа не было в разрешенной зоне, вас бы задержали еще на площадке для минипланов при приземлении, и вы бы сейчас общались с шерифом, а не со мной.

— Спасибо, — сказал я. — Мимо нас только что прошел полицейский катер.

— Никак не связано. У местного шерифа какие-то свои дела. Ладно, Артур, отдыхайте.

В маленькой каюте имелась не очень широкая, но вполне правильная кровать под прозрачным потолком. И это потолочное окно можно было задраить в случае шторма, а можно распахнуть настежь, что мы и сделали. На сиреневом небе выше золотой полосы заката появились первые звезды.

Здесь пахло морем, из окна тянуло прохладой, а на берегу царила обычная душная июньская ночь.

На кровати — одело из белого меха и белое в серебряных разводах белье. Мы очень быстро оказались без одежды и под этим самым одеялом.

И тут у меня просигналило кольцо. Черт! Отключить немедленно!

Я успел понять, что передавали штормовое предупреждение.

Откуда? С какого бодуна? Яхту даже не качало. Полный штиль.

Это просто смешно. Нас уже поженили, а мы еще ни разу сексом не занимались.

— Слышал? — спросила Марина. — Не обращай внимания. Они загодя предупреждают. Десять раз успеем.

Я обнял ее, коснулся губами горячих губ.

— Ты знаешь, Артур, — шепнула она, — я не стала делать эту операцию. Все хотела у тебя спросить, как ты хочешь, но у тебя все время отбирали кольцо, к тому же они слушают все разговоры.

Я не сразу понял, какую из двух операций она имеет в виду. Дошло, когда у меня не получилось сразу и беспрепятственно проникнуть туда, куда мне так хотелось.

Я был почти в шоке. Во-первых, слухи о многочисленных брошенных Мариной любовниках упорно ходили, по крайней мере, с момента нашего знакомства. Подозреваю, что ходили и раньше.

— Понимаешь, — сказала она, — я не хотела слишком подпускать к себе. Человек увлечется, будет на что-то надеяться, а я понимаю, что все равно не тот, а значит рано или поздно укажу ему на дверь. Зачем заставлять его страдать? Мне двое уже пообещали повеситься и один вскрыть вены, хотя между нами не было ничего, кроме разговоров.

— И один, кажется, даже вскрыл, — вспомнил я какую-то желтую статейку.

— Если в больницу успели отвезти и откачали — значит, плохо хотел. Если человек хочет убить себя — он это сделает, несмотря на все усилия модов по его спасению. Мужчины исключительно лживые существа.

— Не все, — заметил я.

— Я знаю. Поэтому ты мне этого никогда не обещай. Никогда!

— Почему?

— Потому что ты сдержишь слово.

Вторая причина моего шока заключалась в том, что Марина решила, что мне, как какому-то древнему варвару, может понравиться причинить ей боль.

— Что касается операции, — сказал я, — мне это совершенно все равно, но тебе будет больно.

— Ну, и что, — сказала она.

— То есть ты не очень обидишься, если я не остановлюсь?

Хрен я мог остановиться! Я был не в состоянии даже тормознуть себя через моды — я не мог им приказывать.

— Я на тебя совсем не обижусь, — прошептала она и закрыла глаза.

Все-таки я не хотел, чтобы эта ночь, такая счастливая для меня, стала не самой приятной для нее. А потому это было постепенно и медленно. И долго. А потом я хотел, чтобы ей тоже было хорошо.

Когда я почувствовал, что все в порядке, и она не уйдет от меня неудовлетворенной, небо над нами уже светлело, звезды блекли и гасли.

А яхту изрядно покачивало.

Послышался шум мотора. Он приближался.

Мы лежали вместе — ее голова у меня на плече — и вовсе не имели желания любопытствовать об источнике шума.

Гул, между тем прекратился совсем рядом с нами.

— Есть кто? — проорал кто-то.

Я нехотя вылез из-под одеяла и встал на кровати, высунувшись в окно.

Рядом с нами покачивался на волнах полицейский катер.

На корме стоял крупных размеров мужик в форме и со значком шерифа.

— Парень, давай к берегу! — прокричал он. — Шторм идет. Вы откуда вышли?

— Из Белого Рифа.

Рядом со мной показалась голова Марины. Я взглянул вниз. Чтобы дотянуться до окна, она встала на цыпочки. И была совершенно прекрасна.

— В Белый Риф не возвращайтесь, — сказал шериф. — Шторм идет с запада. У Нептуно уже болтанка. Идите на восток, в Аркадию. Вас все равно отнесло. И бухта там хорошая.

В Аркадию мне было точно нельзя.

— У нас аренда, — почти не соврал я. — Никак в Белый Риф не попадем? Может, успеем?

— Да плюньте вы на аренду. У них и в Аркадии контора. Сдадите яхту там, они сами между собой разберутся. Не берите в голову. Все, ребята. В Аркадию!

Я кивнул.

— Хорошо.

Шериф включил мотор, и полицейский катер за минуту скрылся из виду.

— Пошел остальных сгонять к берегу, — сказала Марина и изящно опустилась на подушки.

Так изящно, что я подумал, не начать ли сначала.

— Тебе ведь нельзя в Аркадию? — спросила она.

Я вздохнул.

Она тоже.

— Будешь Старицыну звонить?

— Четыре утра, — сказал я.

— И что делать?

— Идти в Аркадию.

— Тебя арестуют.

— Не арестуют, а задержат.

— Не велика разница.

— Совершенно не смертельно.

— Артур, папа, если обещал, сделает. Тебя в ПЦ отправят.

— Ну и что?

— Так, — сказала она. — Ставь паруса. Мы идем в Белый Риф.

— Марин, это опасно!

— Ты что боишься?

— Не за себя!

— А за меня нечего бояться. Спасательные жилеты есть, наденем.

— Но…

— Ты боишься даже попытаться?

— Ладно, — сказал я, — идем в Белый Риф. Но будет болтанка — сразу возвращаемся.

Мы оделись. В том числе в спасательные жилеты.

Я поймал ветер, и яхта очень резво пошла бейдевинд.

До пристани в Белом Рифе было пять с половиной километров.

Мы не прошли и километра, когда яхта начала прыгать с волны на волну и зарываться в воду носом. Ветер бил в лицо, принося мириады брызг. Мы мигом вымокли до нитки.

Балла четыре, наверное. Ерунда, по морским меркам, но не для маленькой яхты. Кольцо докладывало, что в Белом Рифе уже пять-шесть. Может быть, мы до туда и дойдем, но как будем швартоваться?

С запада поднималась огромная черная туча, закрывая рассветное небо и посверкивая белыми молниями. Раскаты грома звучали аккомпанементом к вою ветра.

Волны росли на глазах, каждая следующая выше предыдущей. Становилось все холоднее. Очередной вал обрушился на нас и перекатился через палубу. Яхта накренилась, так что палуба встала под углом градусов в тридцать, я яростно вцепился в снасти и удержал парус. Маринка сползала куда-то вниз, я еле успел схватить ее за руку.

Кольцо истерило, что в течение часа шторм достигнет восьми баллов.

И кто-то вызывал меня.

Я хотел было не ответить, но потенциальный собеседник был более чем настойчив.

— Это компания «Бриг», вы у нас арендовали яхту. Идите в Аркадию! Иначе погубите судно. У нас шесть баллов, не пришвартуетесь.

— Хорошо, — сказал я.

И потихонечку начал поворачивать.

— Марина, пригнись! — крикнул я.

И ее едва не задело гиком.

Яхта накренилась и черпанула воду бортом, я с трудом выправил ее. Снасти скользили в руках и жгли кожу, словно были не синтетическими, а раскаленными на огне железными тросами.

— Артур, что ты сделал? — прокричала Марина.

— Мы идем в Аркадию, — крикнул я. — В Белом Рифе шторм, не причалим.

Зато теперь курс был фордевинд, так что мы летели чуть ли не со скоростью миниплана.

В бухту Аркадии вошли через полчаса.

И сразу стало спокойней. Волнение есть, конечно. Но так, балла три. Язык не повернется назвать штормом.

Только теперь я заметил, что фал, который я держал, почему-то красный. И посмотрел на свои руки. На ладонях кожа была содрана напрочь.

Холодно было совсем. Даже моды не спасали и настоятельно рекомендовали утеплиться во избежание перегрузки системы. Сеть утверждала, что десять градусов.

Я достал из каюты то самое пушистое белое одеяло и накинул Марине на плечи.

На пристани нас уже ждали. Точнее меня. Местный шериф и двое полицейских.

Я подошел вплотную и бросил им швартовы. Качало здорово, так что они то оставались где-то в вышине, то вдруг возникали под нашими ногами. Я подгадал момент, когда палуба яхты оказалась при мерно на одном уровне с пристанью, и мы спрыгнули на твердую землю.

— С вами все в порядке? — поинтересовался шериф.

— Да, — сказал я.

— Господин Вальдо? — спросил он.

— Да.

— Вы пойдете с нами.

— Да, конечно. Только у меня к вам одна просьба.

— Какая?

Шериф чем-то напоминал мне повзрослевшего Володю, с которым мы познакомились в ОПЦ. Повзрослевшего, поумневшего и раздавшегося в плечах.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Вы позволите мне проводить мою невесту? — спросил я. — Это полчаса туда и обратно до Кириополя. Вернусь, куда вы скажете.

Он видимо опешил от такой наглости. По крайней мере, выдержал паузу.

— В полицейский участок, — наконец, сказал он. — Через полчаса. Не заблудитесь по навигатору.

И мы с Мариной пошли на стоянку минипланов.

У ворот дворца Марина отдала мне одеяло, которое надо было вернуть компании «Бриг», мы поцеловались, и я сел в миниплан.

Полицейский участок Аркадии нашелся быстро.

— Вы к кому? — поинтересовался дежурный.

— Я Артур Вальдо. К шерифу, наверное.

— Подождите.

Ждать пришлось минуты две. Шериф вышел ко мне собственной персоной.

— Быстро, — сказал он. — Меня Стасом зовут. Пойдем чаю попьем.

— Спасибо, — сказал я. — Признаться, думал, что вы меня запрете.

— Да ладно! Делать мне больше нечего! Нашли преступника, тоже мне!

Кабинет шерифа был обставлен довольно скромно: простой стол у окна, три стула, шкаф. Но чайник присутствовал. И весело зашумел, как только мы вошли. Было тепло.

Стас окинул взглядом мою совершенно мокрую одежду.

— Есть у меня один парень такой же длинный. Не побрезгуешь обмундированием?

Еще никто не переходил со мной на «ты» так быстро.

— Буду благодарен, — сказал я.

Брюки оказались коротковаты и широковаты, но от последнего недостатка спас ремень. Мои шмотки отправились сушиться.

— С руками что? — спросил Стас.

— Ободрал о снасти.

— Понятно.

Он открыл ящик стола и извлек оттуда аптечку.

— Да, все в порядке, — сказал я. — Моды уже залатали почти.

— На моды надейся, а раны дезинфицируй, — наставительно изрек Стас. — У тебя моды и так перегружены, они же тебя грели. Руки давай.

Он с серьезным видом промыл мои царапины и заклеил их бактерицидной лентой.

— Спасибо, — сказал я.

— Ветром отнесло? — спросил Стас, разливая чай.

— Ну, конечно. Мы из Белого Рифа вышли. Старицын знал, где я.

— Я так и понял. Но Старицын — нормальный мужик. Вряд ли что-то будет. Ты же за ветер не отвечаешь.

— Вы знаете Олега Яковлевича?

— А как же! От меня тоже кое-кто уезжал в ОПЦ.

Чай был жасминовый, и к нему прилагались плюшки с творогом.

— Жена пекла, — похвастался Стас.

«Делать ей нечего», — подумал я.

Но вкус оказался божественным.

— И много народа от вас уехало в ОПЦ?

— Да не очень. Местечко у нас тихое. Но и не за пощечины, конечно. Мелкие кражи, в основном. В ПЦ вообще никто не уезжал.

— А мне предстоит, — заметил я.

— Да ладно? С чего это?

— Хазаровский торжественно обещал: еще одно нарушение — поедешь в ПЦ. А он железный человек.

— Ну, какое нарушение…

Я пожал плечами.

— Формально было.

— Знаешь, как отец я его понимаю. У меня тоже дочь. Соблазнительно конечно будущему зятю заранее как следует вправить мозги, чтобы не было неожиданностей.

Эта мысль мне показалась совершенно свежей.

— Вы думаете это из-за Марины?

— Да к бабке ходить не надо, — сказал он.

Меня вызывали по кольцу.

— Как ты? — спросила Марина.

— Отлично. Сижу в участке, облаченный в полицейскую форму и пью чай с шерифом.

— А почему в форму?.. Ой! Я сейчас тебе одежду привезу.

Мне было чертовски приятно, что сама привезет, а не пришлет.

— Сейчас Марина приедет, — сказал я. — Можно ей будет мне одежду передать?

— Да пусть заходит.

— Вы меня просто холите и лелеете. Вас не снимут за доброту такую? Император меня в ПЦ, а вы меня плюшками.

— Меня так просто не снимешь, я же выборный. А то, что я тебя отпустил, так я пять лет шериф, уж разбираюсь, наверное, кого можно отпустить, а кого нет. А если я тебя буду голодом морить, меня избиратели не поймут.

— Думаю, многие были бы рады поморить меня голодом. Все же знают, чей я сын. На воротах моего отца регулярно пишут «убийца».

— Да, ладно! На твоих воротах, надеюсь, никогда этого не напишут. Ты сам делаешь свою жизнь. Пока тебя считают невинно пострадавшим. Строго говоря, по закону, это не совсем так, но народ воспринимает сердцем. Так что можешь считать, что кормлю тебя, чтобы угодить избирателям. Да и парень ты славный. Не стал выпендриваться: типа я воспитанник императора, а ты мелкий шериф мелкого городишки. Вернулся, как штык. Так что приятного аппетита.

— Мне бы даже в голову не пришло не вернуться, — я развел руками. — Шериф — это же местная власть. Если бы я не послушался, мне бы была от Хазаровского такая головомойка. Точнее холодный душ при температуре близкой к нулю.

— Холодный человек император?

— Иногда. У него гнев холодный. Вот Нагорный совсем другой. Он закипает сразу. Но я бы лучше Нагорному попался под горячую руку, чем Леониду Аркадьевичу под холодную.

— Марина твоя, — сказал шериф, — мне доложили по кольцу.

И на пороге возникла Маринка.

— Тебе очень идет, — бросила она, вручила мне сумку с одеждой и присоединилась к плюшкам.

Моды позволяют не слишком морить себя голодом ради красоты, но Маринка все равно не злоупотребляла, откусывая хлеб малюсенькими кусочками.

Я сходил переодеться, и мы еще, по крайней мере, час занимались питием чая и трепом.

Идиллию нарушил Стас.

— Ну, Артур, мы сейчас едем к Старицыну.

— Вы нас проводите? — поинтересовался я. — Я вообще-то знаю, куда.

— Не факт, что знаешь, — сказал Стас. — Провожу. Марину отвезем домой, а потом к Олегу Яковлевичу.

— Мне еще одеяло надо вернуть фирме «Бриг».

— Оставь, ребята отвезут.

Миниплан приземлился у ворот дворцового парка. Второй раз за сегодня. Было около двенадцати.

Стас терпеливо ждал, пока мы с Мариной закончим целоваться.

— До постели бы подождали, — проворчал он, когда я, наконец, отпустил Маринину руку и вернулся в миниплан.

— Ждать долго, — заметил я.

— Да брось! Спорить готов, что от Старицына домой поедешь.

— Спорить не буду, — сказал я. — Слишком хочу проиграть.

Пейзаж внизу был знакомый, но не тот, который я ожидал увидеть. Мы приближались к университетскому городку, где живут родители Данина. Я почувствовал укол совести за то, что давно у них не был.

Так или иначе, ОПЦ в другую сторону.

— Почему сюда? — спросил я.

— Потому что Старицын так сказал. Он здесь живет.

— Мы домой к нему едем?

— Конечно. Ему тоже не очень-то хочется в выходные на работу мотаться. Сказал, что сам, в крайнем случае, проводит тебя в Центр.

У Старицына

Дом Олега Яковлевича был вполне типичен для университетской профессуры: два этажа, респектабельная отделка под темно-вишневый кирпич, высокие окна, длинный балкон и сад с плетистыми розами.

Старицын открыл сам.

— Вот, сдаю с рук на руки, — сказал Стас.

— Спасибо. Артур, заходите.

Они пожали друг другу руки, и шериф откланялся. В садовой двери щелкнул замок.

— Ну, пойдемте, Артур, поговорим, — сказал Олег Яковлевич.

Мы поднялись на второй этаж.

Кабинет Старицына тоже имел вид вполне профессорский: небольшой мягкий диван, два кресла спокойного бежевого тона, низкий столик, ваза с розами на нем, высокое окно в сад. Уют, покой, свет. В таком месте хорошо сочинять книги, беседовать с друзьями о литературе и философии или размышлять о вечных истинах.

Диссонанс в эту благостную обстановку вносило наличие биопрограммера над кушеткой у стены. Впрочем, даже эта деталь здесь казалась вполне мирной и нестрашной. Меня слегка удивил этот прибор в частном доме, но я догадался, что именно здесь Олег Яковлевич принимает клиентов.

Я кивнул в сторону биопрограммера.

— Мне туда?

— Нет, Артур. Садитесь на диван.

Он сел рядом на комфортной дистанции где-то в метр.

— Ну, рассказывайте, что случилось, — сказал он.

Я рассказал.

— Есть, конечно, к чему придраться, — заметил Олег Яковлевич. — В идеале вам нужно было возвращаться, как только вы услышали штормовое предупреждение.

Я вздохнул.

— Ладно, я не требую невозможного, — улыбнулся он. — Но как только шериф вам сказал идти в Аркадию, надо было тут же поворачивать и идти в Аркадию. И предупредить меня.

— Было четыре часа утра.

— Вы очень любезны, Артур, но можно было послать сообщение.

— Вы бы его раньше восьми все равно не увидели.

— Ну, откуда вы знаете?

— Если честно, сглупил, просто не подумал об этом.

— Ладно. Пойдемте обедать.

Я покосился на биопрограммер.

— Вы не будете меня проверять?

— Ну, что вас проверять, Артур! Вы думаете, я за пять дней плотной работы не понял, надо вас проверять или нет?

Я улыбнулся.

— Мне Стас сказал почти тоже самое: что за пять лет работы шерифом он понял, кого можно отпустить, а кого нет.

— Отпускал?

— Да, Марину проводить.

— Рисковал. В начале своей карьеры он так пожалел одного парня, отпустил. Правда, совсем отпустил вместо того, чтобы отправить в ОПЦ. Была мелкая кража. А потом тот парень убил человека. Ну, теперь, может быть, научился. По крайней мере, понял, что в ОПЦ всегда лучше отправить, чем не отправить. Если бы вы до него не доехали, Артур, думаю, была бы тревога на все побережье.

Столовая располагалась на первом этаже. За столом сидела женщина примерно одних лет со Старицыным. Я бы сказал, что красивая, но на мой вкус полновата.

Пахло борщом.

— Это моя жена, Артур, — представил Старицын. — Алина Николаевна.

— Боже мой! — сказал я. — «Алина Николаевна» — как песня!

Она рассмеялась и стала еще красивее.

— Артур, вы истинный тессианец.

Я пожал плечами.

— Видимо, да.

Борщ пах укропом и перцем, и был просто прелесть.

— Что-то меня последнее время все кормят, — заметил я. — Еще немного, и у меня моды слетят с катушек. Буду как Олейников.

— Не будете, — улыбнулся Старицын. — У вас идет достройка нейронной сети. Еще мало.

— И сейчас идет?

— А как же!

— Это, думаю, древняя программа, кормить молодых людей вашей комплекции, — сказала Алина Николаевна. — Так и хочется.

— У меня просто моды так настроены.

— Понятно. Они у всех у вас так настроены, но это на подсознательном уровне. Хорошо, что там защита от дурака стоит, а то бы у всех диагностировали острый дефицит веса и регулярно откачивали после обмороков.

— Алина Николаевна, вы врач? — спросил я.

— Конечно, — ответил за нее Олег Яковлевич.

У Старицыных было хорошо: уютно, светло, спокойно. Но это вовсе не исключало того, что после столь приятной трапезы меня столь же ласково и любя отвезут, например, в ПЦ. Отвез же Стас к Старицыну после не менее приятного завтрака, причем, не моргнув глазом. В ПЦ ведь тоже гораздо лучше отвезти, чем не отвезти.

Но спрашивать об этом не хотелось. Хотелось вообще об этом забыть.

Спросила Марина. Она вызвала меня по кольцу.

— Артур, ты где?

— У Старицыных. Ем борщ.

— Тебя домой отпускают?

— Не знаю… Меня домой отпускают? — продублировал я для Олега Яковлевича.

— Конечно, — сказал он. — Без вопросов, просто. Завтра к семи в ОПЦ, все по-прежнему.

— Отпускают, — продублировал я для Марины. — Как там Леонид Аркадьевич? Дома не слишком холодно? Иней не ползет по стенам?

— Папа работает, — чуть обиженно сказала Марина. — Так что не трусь.

— Вот еще! — сказал я.

Но про себя подумал, что в том, что император работает в режиме примерно 24/7, есть своя прелесть.

— Как планы на завтра? — спросил Старицын, когда провожал меня до садовой калитки.

— Я хотел предложить Марине поехать в горы и взять планер. Полетать.

— Ага! А ветер там, в какую сторону?

— Он с солнечной пленкой, можно против ветра. Погоду хорошую обещают. В крайнем случае, можно над облаками. Не заглохнет.

— Ну, хорошо. Только вы мне сообщение киньте перед вылетом. Где вы, какая погода, и в какую сторону ветер.

— Обязательно, — кивнул я.

Хазаровского дома не было. Меня встретила Маринка.

— Марин, слушай, — сказал я, — а, может быть, ты часть вещей ко мне перенесешь?

— Я тоже об этом думала, но у меня нет ключа от твоей комнаты.

И мы почти торжественно обменялись ключами: я бросил свой код ей на кольцо, а она мне.

Потом мы собирали вещи в ее комнате, и я перетаскивал их ко мне.

Было четыре часа пополудни. Идти куда-то далеко вроде бы уже поздно, и мы забрались в кровать, что тоже было здорово. Пошел дождь, солнце светило из-под лилового облака, запах роз втекал в открытое окно, ветер шевелил занавески. И я бы чувствовал себя совершенно счастливым, если бы не обязанность завтра вечером ехать в ОПЦ. Это было как заноза. Не смертельно, да. Но очень неприятно.

Близился вечер. Маринку вызывали по кольцу.

— Папа хочет, чтобы я спустилась, — сказала она.

И начала одеваться.

— Артур, чтобы там ни было, я с тобой.

Как и следовало ожидать, где-то час спустя император вызвал меня.

С Маринкой мы столкнулись уже в кабинете Леонида Аркадьевича, у входа.

Она украдкой пожала мне руку и шепнула:

— Выгораживала, как могла.

— Марина, иди! — сказал Хазаровский. — Артур, проходи, садись. Что произошло?

Эту историю я рассказывал второй раз за день.

— Во-первых, ты не должен был покидать Нептуно, — сказал Хазаровский.

— Нам надо было взять яхту с четырьмя матросами? — спросил я.

— Ты не должен был покидать Нептуно. Все. Точка. Нашли бы себе другое занятие.

— Я предупредил Старицына.

— Артур, «предупредить» — значит «пред упредить», а не после. Ты ему из Белого Рифа позвонил.

— Он меня даже не упрекнул. Он же понимает, что я бегать не собираюсь!

— Еще бы ты бегал! Я не знаю, чем ты его купил, но он относится к тебе совершенно попустительски.

— Ничего себе попустительски! Пять дней на КТА! И еще пять дней впереди.

— Угу! Пытки инквизиции. На КТА людей держат месяцами. И не только на КТА.

— Пять дней — тоже не подарок.

— Сядь и успокойся, — сказал Хазаровский.

Я даже не заметил, как встал. И, правда, я стоял возле кресла и опирался о спинку.

Сел.

— Во-вторых, — продолжил Леонид Аркадьевич, — ты должен был вернуться в порт, как только услышал штормовое предупреждение.

— Это было совершенно невозможно.

— Да? Почему?

— Марина бы обиделась.

— И что? Зато ты бы не подверг ее жизнь опасности.

— Я контролировал ситуацию. Все живы.

— Ситуацию там ветер контролировал. Ты попер в открытое море в шестибалльный шторм! На двухместной яхте.

— Как только стало действительно опасно, я повернул.

— Ты повернул, когда тебе хозяева яхты приказали повернуть.

— Я бы и сам повернул. Между прочим, я знал, что меня арестуют.

— Тебя не арестовали, тебя задержали. И, вместо того, чтобы сидеть под замком ты распивал чаи с шерифом Аркадии. Не знаю, чем ты его купил…

— А я знаю. Я знаю, чем я его купил, Леонид Аркадьевич. Честностью! Сказал и сделал.

— Тогда ответь мне честно еще на один вопрос.

— Да.

— Это правда, что Марина тебя уговорила идти в Белый Риф, несмотря на шторм?

— Я сам принимаю решения.

— Это честный ответ?

— Да.

— Что она тебе сказала? Что в Аркадии тебя арестуют?

— Я это и сам знал. И это было совершенно неважно.

— Что ты трусишь?

— Я не трушу.

— Вот именно. И поэтому пошел в Белый Риф, чтобы доказать, что не трусишь.

Я молчал.

— На «слабо» берешься с пол-оборота, — усмехнулся Хазаровский. — Мне конечно приятно, что моя дочь столь виртуозно загнала под каблук сына Анри Вальдо, но мне бы хотелось, чтобы рядом с ней был человек, на которого можно положиться, а не пылкий мальчишка, которым она вертит, как хочет.

— Не вертит, — не очень уверенно сказал я.

Хазаровский пожал плечами.

— Так, о деле. У тебя три нарушения. Поехал в Белый Риф без разрешения — раз, не вернулся в порт после штормового предупреждения — два, пошел в шторм в Белый Риф, хотя тебе шериф сказал идти в Аркадию — три. Для перевода в ПЦ достаточно было одного.

— Старицын сказал мне ехать завтра в Открытый Центр, никаких изменений. А вы некомпетентны в данном вопросе, Леонид Аркадьевич. Здесь Олег Яковлевич принимает решения.

— Наглости у тебя не убавилось после пяти дней на КТА, — заметил император.

— Думаю, что моей «наглостью» Старицын не занимался.

— Правильно думаешь. «Некриминальная особенность личности». Они это бесплатно не лечат. Я поговорил с ним, естественно. Он долго мне рассказывал, как все замечательно, и мы пришли к некоторому компромиссу. Так что завтра ты действительно едешь в ОПЦ. Но там будет ряд сюрпризов.

Эти таинственные сюрпризы здорово отравили мне воскресенье. Точнее мысли о них. Внешне все выглядело вполне радостно. Мы с Мариной полетали в горах на планере, и нас даже никуда не отнесло. Погода была тихой и солнечной, так что пленка на крыльях исправно вырабатывала электричество, мы легко поднимались над облаками и спускались в долины, и даже ветер нам бы не помешал.

Ровно в семь вечера я открывал свою комнату в Открытом Центре.

В шкафу меня ждали мои вещи и чистый комплект местной одежды.

Я переоделся. На этот раз это вышло проще, почти без насилия над собой.

Старицын не заставил себя ждать.

Вошел, посмотрел на меня, улыбнулся.

— Артур, вы меня радуете. Скоро вас надо будет отпускать за примерное поведение.

— Не отказался бы, — заметил я.

— Вы ужинали?

Всеобщий интерес к степени наполненности моего желудка начинал меня смешить.

— Вопрос чисто медицинский, — сказал он.

— Нет, — признался я.

— Хорошо, здесь поужинаете.

Я тогда не осознал, что значит «здесь».

Старицын водрузил на столик прозрачный пакет. Там был не совсем стандартный набор: к «антенне» прибавился катетер, ярко-оранжевый свернутый в рулон жгут с белой пластиковой пряжкой, трубка и пластиковая емкость для капельницы. Это сюрпризом не было. Про «прокапать» он предупреждал.

— Артур, ложитесь, руки давайте. Обе. Через минуту начнем. Ничего страшного абсолютно.

Он ушел в ванную мыть руки. Было слышно, как течет вода.

Вернулся, надел перчатки. Дезинфицировал мне кожу. И игла для связи с биопрограммером вошла в вену правой руки.

Было почти не больно.

С катетером он провозился чуть дольше. Наложил жгут сантиметров на десять выше локтя с другой стороны. Обработал кожу антисептиком. Прижал вену пальцем и ввел катетер. Маленькую прозрачную емкость у конца иглы заполнила кровь.

— Все, — сказал он.

И снял жгут.

— Мне отец рассказывал, что у него все вены исколоты, найти невозможно, — заметил я.

— Показывал? — поинтересовался Старицын, укрепляя бутыль с КТА.

— Нет.

— Угу. Ройтман катетеры не умеет ставить.

Он присоединил трубку к катетеру и что-то повернул у бутылки.

— За девять с половиной лет можно посадить вены и умея ставить катетеры, — заметил я.

— Реально меньше трех. Девять там делать нечего. Даже в случае Анри Вальдо. Лечение заняло меньше трех лет. Остальное время его просто держали взаперти. И не по воле психологов. Так что ситуация с его венами, думаю, далеко не такая аховая.

— Олег Яковлевич, а что за сюрпризы меня здесь ждут, о которых вы договорились с императором?

— Да, ничего страшного: небольшая экскурсия в ПЦ.

— Понятно. Я, признаться думал, что решать эти вопросы не в его компетенции. Даже сказал ему об этом.

— Золотые слова. Совершенно не в его компетенции. А вам, Артур, ничего не понятно. Действительно экскурсия. Мы там ничего делать не будем. Максимум ноотроп прокапаем, под занавес. Одна ночевка и неполный день. Место конечно депрессивное, но вы будете в таком состоянии, что все легко пройдет. Он настаивал, чтобы мы вас туда отправили на неделю. Пришлось убеждать, что это абсолютно неразумно. Все равно, что с легкой простудой отправлять к хирургу. Он не понимает, чем отличается жесткая психокоррекция от обычной, которую делают в Открытом Центре. Я говорил, Ройтман говорил. И о компетенции вспоминали, не беспокойтесь.

— Какая борьба из-за моей скромной персоны! Я бы и на неделю съездил.

— Вы бы съездили, не сомневаюсь. Только это вредно. Представляете, мы вас туда отправляем. Я что вас на неделю должен передать другому специалисту? Да он только неделю будет входить в курс дела! По жесткой психокоррекции специалист, которая вам совершенно не нужна. Или мне с вами ехать? Но я здесь работаю. Там своя специфика. Уже мне надо будет входить в курс дела. Так что экскурсия на один день. Это даже интересно, уверяю вас. Покажем бывшую камеру вашего отца.

— А камеру, где казнили?

— Пожалуйста. Правда, там биопрограммер демонтирован, а так все, как было, как в музее.

— А камеру Хазаровского?

— Не вопрос, конечно. Там у двери мемориальная доска висит.

У меня начинала кружиться голова. Я посмотрел на емкость с препаратом: осталась где-то половина.

— Голова кружится? — спросил Старицын.

— Да.

— Все нормально. Так и должно быть.

— Это КТА или биопрограммер?

— И то, и другое.

Когда препарат вылился весь, комната уже крутилась, не переставая. Я понял, что не смогу встать. Олег Яковлевич отсоединил трубку и закрыл катетер.

— Полежите минут пятнадцать, — сказал Старицын. — Моды абсорбируют препарат, и будет легче. Потом поужинаете.

— Я до столовой не дойду, — проговорил я.

Язык заплетался.

— И не надо. Я же сказал «здесь поужинаете».

— В камере?

— В комнате.

Ужин прибыл минут через двадцать. Старицын открыл дверь, и в комнату вплыл поднос, накрытый прозрачной пластиковой полусферой. Под ней угадывалась чашка чая и тарелка с рисом.

— Артур, садитесь, — сказал Старицын. — Сесть сможете.

Я сел на кровати, и комната покачнулась, как палуба яхты в пятибалльный шторм. Я откинулся назад и прислонился спиной к стене.

Поднос вплыл ко мне на колени и завис в паре сантиметров над ними.

Я снял полусферу, рука дрожала. Олег Яковлевич помог мне и водрузил крышку на столик у кровати.

— А чем отличается жесткая психокоррекция? — стараясь говорить ровно и без запинки, спросил я.

— Тем, что после введения препаратов, применяемых в жесткой психокоррекции, вы бы даже не пытались вести светскую беседу, — заметил Старицын.

— Только этим?

— Нет, конечно. Это чисто внешнее отличие. Скажем так, жесткая психокоррекция — это более неприятный процесс. Но не в этом суть. Там более глубокая перестройка нейронной сети. С вмешательством в зоны, которые мы вообще не трогаем. Но это надежнее. Ко мне, правда, и в ОПЦ никто не возвращался, но там вообще железобетонно.

— Я не хочу есть, — сказал я, равнодушно тыкая вилкой в рис с мясным фаршем.

— Артур, не капризничайте. Не ресторан Версай-нуво, конечно. И даже не дворцовая кухня. Но вполне нормальная здоровая еда.

— Я не капризничаю. Не хочу просто. Мне нейроны надо накормить, да? Чтобы они строили то, что вы хотите.

— Они строят не то, что я хочу, а то, что совершенно необходимо построить.

— Я не хочу, чтобы они это строили.

— Очень зря. Во-первых, ничего плохо мы не строим, во-вторых, построим все равно, хотите вы этого или нет. Все, Артур. Ешьте.

Я погрузил вилку в рис и понес ко рту, она дрожала в руке.

Про себя я отметил, что КТА внутривенно вызывает не только сильное головокружение, но и паралич воли.

— У меня все пять дней будут руки дрожать? — спросил я.

— Гораздо меньше. Завтра будете бегать и играть в пинг-понг. Первый день тяжело.

Я с трудом покончил с рисом и выпил чай.

— Все, — сказал Олег Яковлевич. — Я пойду, а вы никуда не ходите, раздевайтесь и ложитесь спать.

Кольцо услужливо сообщило время: восемь вечера.

— Кольцо перед сном снять не забудьте, — сказал Старицын.

Я не забыл. И тут же провалился в сон.

Народное Собрание

Утром о пинг-понге не могло быть и речи, голова кружилась не меньше, чем вечером. Завтракал я у себя в комнате.

Перед сеансом Старицын уговорил меня принять таблетку. На этот раз бесцветную и полупрозрачную.

— Это белковый препарат, — сказал он. — В вены белок вводить нельзя. Моды в принципе могут и сами собрать из аминокислот нужные белки, но мы им поможем. У них и так сегодня будет много работы.

Зато сеанс оказался далеко не таким жестким, как в первую неделю. Или мне так показалось.

— Мы все пути уже знаем, — прокомментировал Старицын. — Неприятные ощущения связаны с их обнаружением. Сам процесс достраивания сети совершенно безболезненный.

— Значит, процесс идет?

— Идет, конечно. И весьма интенсивно.

Я начал очень спокойно к этому относиться. Может быть, потому, что не обнаружил в себе радикальных изменений.

Обедал я тоже у себя. Голова кружилась меньше, но Олег Яковлевич запретил мне уходить.

Только после второго сеанса я почувствовал себя более или менее нормально.

— Все, — сказал Старицын, — можно идти играть в пинг-понг.

Было около половины восьмого, еще светло, так что пинг-понг вполне возможен.

— Только я должен вас предупредить, — добавил он. — Вам все равно скажут. Сегодня в Народном Собрании начались слушания об амнистии для вашего отца.

— Да?

— Угу. Так что зайдите, посмотрите.

— Я все равно голосовать не могу.

— Пока не можете. Но все материалы для вас доступны. Знаете, кто инициировал?

— Нет…

— Госпожа Ромеева. Так что считайте, что вы. Это после вашего интервью. Тема сразу вышла в топ. Бои нешуточные. Ройтман уже выступал.

— За или против?

— За, конечно. Кстати, очень интересное выступление, философское. О душе и личности. Я сам еще подробно не успел посмотреть, но посмотрю обязательно. Так, до одиннадцати отдыхайте, только поужинать не забудьте. А в одиннадцать я приду и прослежу, чтобы кольцо было на столе, а то, чувствую, вы сейчас уйдете в Сеть и не вернетесь.

До столовой я дошел с некоторым трудом, по стеночке. Но дошел. Мои знакомые уже были в курсе дела.

— Выступление Ройтмана просто прелесть, — сказал Илья. — О том, что личность есть иллюзия и не более. А говорить о вине и ответственности биохимических процессов в нейронной сети — это вообще идиотизм. Все равно, что наказывать миниплан за то, что он сломался и разбился вместе с пассажиром. Или наказывать больного за то, что у него рак. Тоже нарушения, только в другой системе организма.

— Ну, это все для меня слишком умно, — сказал Володя. — Я в душу верю.

И Махлин посмотрел на него тем особым взглядом интеллектуала, который означает: «Ну, что с тебя взять? Простой ты человек, Вовка, и малообразованный».

— Ну, организм — это вообще атомы и молекулы, — вспомнил Вова школьную программу, — но мы же не считаем, что человека нет, а есть только частицы.

— И как ты высказался? — спросил я Володю.

— Мы не имеем права высказываться, — ответил за него Илья. — Я сунулся, конечно, и там замечательная табличка вылезает: «По сведениям системы "Народное собрание", в настоящее время вы находитесь на лечении в Открытом Психологическом Центре. Будем рады вас видеть после окончания курса психокоррекции. Пока система доступна для вас в пассивном режиме: вы имеете право на просмотр всех дискуссий, материалов и решений, но не имеете права принимать участие в обсуждениях и голосовании».

— Понятно, — вздохнул я.

— Я могу сказать, как бы я проголосовал, — сказал Володя. — Понимаешь, там выложены фотографии детей, которые тогда погибли. Ты мне друг, а он твой отец, но, понимаешь, нельзя это прощать.

— Спасибо за откровенность, — сказал я. — Понимаю.

Махлин махнул рукой.

— Вова до сих пор не понял, что есть психокоррекция. Артур, ты прочитай выступление Ройтмана. Он там все очень здорово по полочкам разложил.

Я подумал, что Илья все же убил человека, и ему комфортнее считать себя безответственным набором биохимических реакций. Психологическая защита.

Играть в пинг-понг я не пошел, потому что завалился на кровать в своей комнате и ушел в Сеть.

Для меня система «Народное Собрание» выдала даже две «Замечательных таблички». Первая гласила, что я опознан как несовершеннолетний и посылала меня на молодежную секцию Народного Собрания, которая обладает правом совещательного голоса. Я вспомнил, что на моем восемнадцатилетии Хазаровский что-то говорил на эту тему. Тогда у меня не возникло ни малейшего желания искать политику еще и в Сети, она и так жила со мной под одной крышей в лице того же Леонида Аркадьевича.

Теперь я сунулся на молодежную секцию, и вылезла точно такая же надпись, как для Махлина.

Осталось смириться с пассивным режимом.

Выступление Евгения Львовича, равно как и все остальные, можно было смотреть, читать иллюстрированный текст и активизировать ментальный код. Я бы, наверное, даже посмотрел видеозапись, ради такого случая, хотя это, сами понимаете, для совершенных бездельников, кто время может бочками солить.

Времени у меня не было. Кольцо до одиннадцати.

И я выбрал м-код.

— Когда-то на заре человеческого общества, — вещал Ройтман, — возникла идея наказания преступников и понятие вины. По тем временам, это был важный эволюционный механизм, позволявший обществу защищаться. Сначала все было очень разумно. От провинившегося просто избавлялись: его изгоняли из племени. Психокоррекции тогда не существовало, а значит, не было другого рационального метода борьбы. По мере расселения человечества эта мера стала неэффективной, поскольку диких мест почти не осталось. Тогда система наказаний развивалась сразу в нескольких направлениях. Во-первых, появилась смертная казнь: человека изгоняли не из общества, его исключали из жизни. Решение радикальное, но для нас очень дорогое. Во-вторых, появились телесные наказания. Сейчас это выглядит жутким варварством, но надо заметить, что наши предки тогда впервые поняли механизм формирования контура кнута, хотя и твердили наивно о вине и каре. Телесные наказания были плохи, во-первых, тем, что излишни: человек зачастую считал себя не справедливо наказанным, а обиженным и оскорбленным. И, во-вторых, они не были жестко связаны с тем событием, за которое наступали. Вор, которого выпороли, мог считать, что эта неприятность случилась с ним не потому, что он украл, а потому, что не успел сбежать. В психокоррекции оба эти недостатка устранены.

В исламской традиции пошли немного другим путем. Вору отрубали руку, то есть отнимали у него возможность воровать дальше. Правда, сначала левую, как предупреждение, и правую, если только он попадался не в первый раз. Этот элемент в психокоррекции сохранен. Мы, как правило, стираем память о преступных умениях, если не считаем, что их можно употребить на что-то полезное для общества. Между прочим, без руки жить тяжело, а без умения скачивать деньги с чужих кошельков — вполне возможно. Большая часть общества, к счастью, так и живет. То есть цель у так называемого наказания, на самом деле одна: тем или иным путем не дать повториться преступлению, — резюмировал Ройтман. — Кара, сама по себе, — только средство для этого, а не цель.

И тут следовал кусок об иллюзорности понятия личности и абсурдности понятия вины.

— Теперь о случае Анри Вальдо, — наконец перешел к конкретике Евгений Львович. — Еще во время суда мы с Алексеем Тихоновичем сидели в зале, присутствовали почти на всех заседаниях и наблюдали за ним. Мы сразу поняли, что парень далеко не безнадежен. Он тяжело воспринимал эту историю, хотя очень старательно это скрывал. Говорил, о том, что сделал все, что ему вменяют, но не считает себя преступником. Он не преступник — он военнопленный. И суда нашего не признает, поскольку это суд оккупационных властей враждебного государства. И все это звучало очень красиво и убедительно, пока не начали показывать фотографии жертв, видео взрыва и его последствий, обезображенные трупы и выступления родственников. И тогда наш революционер смотрел в пол, бледнел и кусал губы.

Императрица связывалась с нами, интересовалась нашим мнением. Она была к нему сначала очень жестко настроена. А тогда еще теоретически существовала смертная казнь, хотя не применялась уже лет двадцать. Было понятно, что другого приговора здесь быть не может. «Алексей Тихонович, — спрашивала она Литвинова, — может здесь помочь ваша психокоррекция?» «Конечно, — отвечал Литвинов, — за год справимся. Парень раскаивается, это видно, но категорически не хочет в этом признаваться. Пока. Признается обязательно. Год работы».

Мы пытались уговорить его на психокоррекцию до приговора, но тщетно. Он был настроен умереть. И вполне принимал такую возможность, считал для себя естественной. Что тоже говорило о многом.

После приговора у нас были развязаны руки. Его привезли к нам в Центр. Обратите внимание, именно после приговора. Тогда мнение психологов в определении меры наказания еще не было определяющим. До приговора вообще не спрашивали нашего мнения, и психокоррекция считалась неким приложением к тюремному заключению вроде тюремной библиотеки. Правда, уже обязательным.

Прежде всего, надо было провести психологический опрос и составить психологическое заключение. Тогда рабочий биопрограммер был один на блок, что было жутко неудобно и неэффективно. Анри привели к нам в комнату с биопрограммером. Его водили по блоку шестеро охранников, что было совершенно излишне. Мы с Алексеем Тихоновичем попросили охрану разомкнуть ему наручники и выйти. «Господа, это опасно», — сказали нам. «Ни в малейшей степени, — возразил Литвинов, — Анри вполне адекватный, разумный молодой человек, и он прекрасно знает, что вы останетесь за дверью в полном составе». Анри улыбнулся. Охрана, нехотя, вышла. Он сел на кушетку под биопрограммером. «Господа, — сказал он, — у меня к вам просьба. Ее исполнение не отнимет у вас ни времени, ни сил. Только сэкономит. Дайте мне умереть достойно. Самим собой. Не надо никакой психокоррекции». Литвинов покачал головой: «Нет». «Не дадим, — сказал я, — не достойно, ни недостойно. Никак». «Тяжело с этим жить, я понимаю, — сказал Алексей Тихонович, — но придется. Мы не допустим этого варварства».

В ПЗ мы написали, что психокоррекция нужна несомненно, займет от двух до пяти лет, но необходимости в эвтаназии нет.

Слава богу, этой бессмысленной жестокости удалось избежать.

Он поплакал у нас потом, когда мы начали психокоррекцию. Его к нам привели тогда, надо было в первый раз прокапать препарат, чтобы начать работу. Он увидел капельницу и все понял. Был очень напряжен, так что я даже напомнил ему о шести тюремщиках за дверью. Он улыбнулся опять, сказал: «Мне и двух бы хватило за глаза». Добавил: «Не беспокойтесь, я не сумасшедший». «Господа, вы собираетесь спасти мое тело, при этом медленно убивая душу с помощью вон этого, — он указал глазами на капельницу, — Интересная идея: спасти для того, чтобы убить». «Мы не убиваем людей, — сказал Литвинов, — мы убиваем драконов, которые живут в некоторых людях, а это дело честное, нужное и благородное».

Мы уложили его под капельницу. Он не сопротивлялся. Но когда лекарство начало убывать, и он это увидел, он закрыл глаза, и у уголка глаза набухла и заблестела слеза. При совершенно спокойном выражении лица. «Анри, платок дать?» — спросил Литвинов. Он, молча, помотал головой: «Нет».

— Вы считаете, что это были слезы раскаяния? — спросили Ройтмана.

— Нет, конечно. Это были слезы бессилия. До настоящего раскаяния было еще далеко. Дракон был еще жив. Теперь все иначе. Сделана глубокая психокоррекция. Очень жестко, очень ответственно. Зная, что быстро его не освободят, мы еще страдали перфекционизмом. Три года работы! Можно было в год уложиться, тем более, что он изначально относился к этому эпизоду своей биографии достаточно критически. Сейчас его общественная опасность — ноль! Вероятность того, что он еще раз выкинет что-то подобное — ноль! Зато польза большая. У нас была дискуссия среди психологов Центра надо ли стирать то, что относится к его военному искусству. Собирались стереть. Знаете, сколько я истерик насмотрелся по подобным поводам: «Только не это! Я этому двадцать лет учился!» Анри отнесся совершенно индифферентно, плечами пожал: «Как хотите, не думаю, что мне это еще понадобится». Мы консилиум собирали, и решили все-таки оставить на свой страх и риск. Искусство полководца ведь само по себе не криминально, как применить. И не пожалели. Где бы сейчас был Кратос, если бы мы это сделали?

И последний аргумент, который приводят сторонники теории вины и наказания — продолжил Ройтман. — Это рассуждения о том, что страх наказания может кого-то удержать от преступления. Я не буду сейчас с этим спорить в общем случае, хотя аргумент сомнительный, но в случае Анри Вальдо, он совершенно абсурден. Люди, которые действуют по убеждению, ради идеи, в подобных случаях сознательно жертвуют собой. Чем страшнее наказание, тем героичнее. Хоть на арену цирка Нерона на съедение львам! То, что надо. Чтобы сразу нимб над головой.

Итак, господа, — заключил Ройтман, — бросаю вам вызов. Если я услышу хоть один разумный (не эмоциональный!) аргумент против амнистии Анри Вальдо, я сам возьму его за ручку и отведу в Центр.

Он закончил выступление. Перешли к вопросам.

— Вы говорили, что психокоррекция прошла замечательно и общественной опасности господин Вальдо не представляет. Тогда почему после освобождения он трижды оказывался в ПЦ? — спросили Евгения Львовича. — Причем только один раз он приехал сам по приказу Данина, а дважды вы именно отводили его «за ручку».

— Он не представляет общественной опасности, — повторил Ройтман. — Никакой. И в этих трех случаях не представлял. О первом я даже говорить не хочу. Ну, нахамил императору. У нас, слава богу, нет закона об оскорблении величества. Нет в этом ничего криминального, особенность личности. Тем не менее, мы это слегка подкорректировали с его согласия. Три дня он у нас пробыл, за это время Данин остыл, и все стало совершенно замечательно. В двух последних случаях Анри представлял некоторую опасность для самого себя. Дело в том, что для теперешнего Анри вся эта история с подрывом пассажирского корабля совершенно неприемлема. И, когда ему слишком настойчиво и часто об этом напоминают, у него срывает психологическую защиту. Результат: острая депрессия с суицидальным синдромом.

Он к нам и попал уже с депрессией. Не совсем правильно разглашать его чисто медицинские проблемы, но мы сейчас решаем его судьбу, и для того, чтобы принять взвешенное решение, знать об этом необходимо. Мы первые три месяца занимались чистой психиатрией. Ничего совсем уж серьезного, но депрессия была, был синдром отмены кокаина, на котором он сидел, по крайней мере, полгода перед арестом, было посттравматическое стрессовое расстройство, что понятно. Я бы всех участников боевых действий в обязательном порядке гонял через ПЦ. Не говоря о зачинщиках. Еще после некоторых колебаний мы поставили ему нарциссическое расстройство личности. Положа руку на сердце, довольно легкое. Его окружение закормило его лестью, так что он подсел на это, как на кокаин.

Мы начали лечить депрессию и наткнулись на полный саботаж. Давать что-то перорально мы даже не пытались. Он катетеры сдирал. Так что неделю держали на инъекциях. Хотя вен было жалко. Ситуацию спас Литвинов. Пошел с ним, поговорил. Сказал, что мы ничего страшного не делаем, просто лечим депрессию. Он оказывается, все прекрасно понял и не хотел снимать депрессивное состояние совершенно сознательно. Тогда приговор был только вынесен, шли апелляции, и никто не знал, будет ли хотя бы отсрочка. Он считал, что ему так будет легче умереть. Алексей Тихонович смог его переубедить. Может быть и легче, но, если он хочет красиво, депрессию надо снять. И Анри согласился пропить курс. Чем он мне всегда нравился, так это принципом «сказал-сделал». Если уж он согласился — все, проблемы кончились. Принимал все железно, сколько сказано и когда сказано.

Вообще Анри вежлив, воспитан, очень умен, обаятелен и вполне договороспособен. Конечно, общаться с человеком с психиатрическими проблемами — это чистый альтруизм, но как только мы убрали основные неприятные моменты, я начал получать удовольствие от работы.

После истории с депрессией, он сказал мне: «Евгений Львович, я понимаю, что профессия накладывает отпечаток, вы относитесь ко мне, как к машине: закапали нечто в вены и ждете, что я отреагирую определенным образом. Я все-таки не совсем машина. Будет гораздо лучше, если вы будете объяснять свои действия». «Хорошо, давайте, попробуем», — сказал я. «Что мы сейчас будем делать?» — спросил он. «Снимать кокаиновую зависимость». «Как?» Я рискнул и объяснил ему методику. Хотя это куда более серьезное вмешательство, чем лечение депрессии. Там мы просто нормализуем биохимический обмен между нейронами. При лечении зависимостей приходится убирать синаптические связи и так называемые дендритные шипики — выросты на дендритах нейронов, которые отвечают за запоминание. По сути, нужно стереть память об ощущениях при приеме наркотика. Так что я ожидал бури и очередной кампании саботажа.

И ошибся. «Ладно, — сказал Анри, — буду рад последние полгода моей жизни быть способным думать о чем-то, кроме кокаина». Так что саботажа не было. Вообще. Правда, в какой-то момент он испугался за свой великий IQ, но мы ему подсунули логические тесты, он их прорешал и успокоился.

Саботаж был, когда мы начали лечить расстройство личности и честно ему об этом сказали. Увы, наши объяснения работали не всегда. Так что пришлось делать так называемую «психокоррекцию для психокоррекции», чтобы он нам не мешал. Вмешательство это довольно серьезное и нежелательное, мы решили дать ему шанс и снова объяснили, что делаем. Не пожалели. В полной мере этого делать не пришлось. Как только он понял, что методика работает — сознательно перестал сопротивляться.

Полный курс психокоррекции занял три года. После этого его можно было отпускать. Пока не свободу, но на более щадящий режим: в Реабилитационный центр.

Более того, его нужно было отпускать. Он был обязан пройти курс психокоррекции — он его прошел. Не совсем добровольно, иногда совсем не добровольно, но прошел. Закон был исполнен. Он не бегал и вел себя вполне хорошо, за исключением очень короткого периода в самом начале. В такой ситуации человека надо поощрить.

Но не мы, к сожалению, тогда решали эти вопросы.

Мы подали прощение Анастасии Павловне о переводе Анри в Реабилитационный центр на острове Сосновый. Она с ним встретилась. Без нас. Наедине. Там охрана была где-то рядом, конечно, но за плечи его не держали, как в первый раз, когда она с ним встречалась накануне казни. Подробностей разговора я не знаю, это надо у него спрашивать. Но она потом вызвала нас с Литвиновым и поделилась впечатлениями. «Да, — сказала она, — гораздо лучше, чем в первый раз. Но освободить его я не могу». «Это не освобождение», — заметил Литвинов. «Я прекрасно знаю, что такое остров Сосновый, — жестко сказала она. — Образцово-показательное заведение. Там даже забора нет. Их днем отпускают на материк на работу». «Анри сразу не отпустят», — сказал я. «Сейчас не отпустят, Евгений Львович, а через пару лет отпустят. Вы посчитайте: три года за триста человек — это же меньше, чем по четыре дня за человека!»

Так что на остров Сосновый Анри, к сожалению, не попал.

И тогда вернулись депрессии.

Первый эпизод случился очень скоро. Анри начал постепенно сокращать себе порции, потом перестал есть совсем. Пока это было не опасно для его здоровья, мы не мешали. Ну, хочется ему себя наказать. Пусть, нельзя сказать, что не за что. Но он прекратил пить. И тут уж мы обязаны были вмешаться. Пошли с Литвиновым к нему разговаривать. Он нам и изложил по пунктам: «Господа, это все не потому, что у меня низкий уровень серотонина. Это обдуманное решение. Я взвесил все "за" и "против". У меня слишком мало причин для того, чтобы жить, и слишком много для того, чтобы умереть».

«Анри, на бумажке написал? — спросил Алексей Тихонович. — Табличку сделал? Надо обязательно наглядно». И Литвинов подсунул ему планшет. Мы их держали для пациентов. Им же кольца были запрещены. «Давай, страницу расчерти, слева напиши «Смерть», справа — «Жизнь». Давай со смерти начнем. Пиши: «один». Анри, самая главная причина?» Анри принял игру, сделал табличку со «смертью» и «жизнью». Я поражался его спокойствию. Если бы он был на свободе, никто бы ничего не заметил. Его бы нашли в петле совершенно неожиданно для всех: родственников, друзей, сослуживцев. Все бы были поражены. Слава богу, он был у нас.

Я не буду подробно рассказывать, что он там перечислил, все-таки для Анри это очень личное — тайна исповеди. О том эпизоде, который мы сейчас обсуждаем, писал, что не может с этим жить и что слишком много людей желают ему смерти.

«Анри, ты все равно не сможешь умереть триста раз. Двести девяносто девять уйдут обиженными», — говорили мы ему. А, если смерть — это избавление от страданий, пытаться сбежать от жизни — это просто трусость. И так на каждый его аргумент мы нашли контраргумент и смогли его вытащить. Недели за две. Правда, не без лекарств. Но он согласился их принимать.

Потом был еще один депрессивный эпизод в самом конце его пребывания у нас. Не очень глубокий, без попытки суицида, и мы его очень быстро купировали.

В Центре это нас не особенно беспокоило. Во-первых, он был под полным контролем, во-вторых, депрессия вполне объяснялась долгим пребыванием в ПЦ. Знаете, если здорового человека держать в больнице, он неминуемо будет хватать больничные инфекции, и его придется от них лечить в той же больнице. Но на свободе это не прошло. Так что, когда количество надписей «убийца» на его заборе и других подобных эпизодов достигает некоторого предельного значения, его моды диагностируют депрессию и сигналят мне. И я еду к нему и отвожу его в Центр. За ручку. Только за тем, чтобы снять острое состояние.

— То есть суицидальный синдром во многом следствие вашей психокоррекции? — был вопрос.

— Во многом, да. Но не во всем. У него он и до начала лечения был, подозреваю, что еще до ареста. До приговора точно. Он даже адвоката брать не хотел. Не боролся за себя совершенно. То, что он жив, наша заслуга с покойным Алексеем Тихоновичем Литвиновым, и заслуга Анастасии Павловны, конечно, которая, увидев молодого красивого парня, чисто по-женски решила дать ему шанс.

— Но вы усугубили ситуацию?

— В том, что касается депрессий — да, конечно. Мы бы рады снять этот синдром, что можно сделать двумя способами. Во-первых, стереть память об эпизоде со взрывом корабля. Но не поможет, потому что напомнят. И тогда весь этот прессинг будет восприниматься им как большая несправедливость, потому что сам он этого помнить не будет. Очень опасная ситуация. Острые состояния нам придется снимать по-прежнему, но тогда возможны будут и вспышки агрессии, направленной вовне, которых сейчас нет совсем. И второй метод — несколько приглушить степень эмоционального отношения и к самому эпизоду, и к реакции окружающих на эту историю. Метод не менее опасный. Тогда Анри может решить, что это действительно не так важно и бог знает, какие выводы из этого сделает. Вряд ли конечно соберет очередной повстанческий флот, но человека, который считает, что гибель трехсот мирных жителей не важна, я бы не хотел иметь своим соседом. Так что в итоге, периодически снимать у него острые состояния оказывается наименее травматичным. Мы отловим гарантированно. Ну, правда, приходиться выслушивать вопросы типа: «Евгений Львович, зачем вы одиннадцатый год подряд заставляете меня жить?» Но это недолго, пока лекарство не прокапает. Ведь депрессия — это тоже биохимия и физиология, не более. Биохимия, в основном.

— На Анри Вальдо не распространяется закон о неприкосновенности личности? — спросил кто-то из участников.

— Не распространяется, конечно. Пока есть приговор, этот закон не имеет к Анри отношения.

— Значит, если будет принято решение об амнистии, распространится?

— Да. Хотя есть институт посткоррекционных обследований. Он несколько ограничивает применение этого закона к тем, кто прошел через Центр. Обследования регулярные. Сначала, через полгода, потом обычно через год, через три года, и, наконец, раз в пять лет. Анри я и сейчас раз в полгода гоняю. Если во время обследования мы найдем проблемы, сделаем конечно дополнительную коррекцию. Мы имеем право. То есть ни он не должен согласия подписывать, ни мы просить согласия суда.

— Понятно. Но тогда, может быть, держать господина Вальдо в Центре и под приговором для его же пользы? Видимо, амнистия все же осложнит вам работу.

— Не особенно. Это лицемерие такое. Держать человека под замком для его же пользы! Нет необходимости! Решим проблему.

— Что касается закона о неприкосновенности личности, — продолжил Ройтман, — я уже не один раз высказывался по этому поводу. Кто следит за этой тематикой, думаю, хорошо знают мою позицию. Понимаете, острая депрессия — это такое же неотложное состояние, как предынсультное, например. И куда более неотложное, чем рак. Предынсультное состояние моды могут растянуть на недели, с большинством видов рака они способны справиться самостоятельно, а если человек ищет пропасть, куда броситься — моды ему не указ. И найдет ее он гораздо быстрее, чем умрет от рака. Тем не менее, если состояние предынсультное, моды просигналят его врачу, и человека спасут.

Если острая депрессия, моды просигналят психологу, только если у пациента подписан с ним договор и согласие на экстренную коррекцию, потому что считается, что депрессия — это его личное дело и поиск пропасти тоже. А сознательных таких, оставляющих у психологов подписанные согласия, единицы. То есть если у человека нарушения, например, в сердечно-сосудистой системе, мы помогаем ему в обязательном порядке, а если в нервной — только в некоторых случаях. Если сам обратился или если явные и глубокие нарушения психики вроде шизофрении. Или уже была попытка самоубийства, или угрозы. То есть, если он представляет явную опасность для себя или окружающих.

Но неудавшаяся попытка самоубийства скорее всего была демонстративной, а значит не такой уж опасной. Тем более если человек заявляет, что покончит с собой. Это все равно, что попросить о помощи. Настоящие самоубийства готовятся в тишине и бывают полной неожиданностью для окружающих. Сколько мы людей теряем каждый год из-за этого закона! А ведь моды диагностируют депрессию и вполне способны оценить опасность, причем задолго до события.

— Я прекрасно понимаю, откуда он взялся, — сказал Евгений Львович. — В обществе есть опасения, что психологи, если им позволить корректировать нейронные сети без согласия пациентов и решений судов, начнут творить, что попало: от «промывания мозгов» оппозиционерам до реализации неких личных коммерческих интересов. А лицензия на что? А тот факт, что мы все сами проходим цикл психокоррекции прежде, чем приступить к работе? Обычный врач тоже может убить, несмотря на все клятвы Гиппократа. И ничего. Врачам можно. И если человек ранен или тяжело болен и находится без сознания никто не заставляет его подписывать согласие на медицинское вмешательство.

— Вы за полное прощение господина Вальдо? — спросили Евгения Львовича.

— Я бы не сказал, что это «прощение». Что значит простить? Перестать наказывать? Это вообще бессмысленно после психокоррекции. Перестать осуждать? Его поступок мы будем осуждать все равно, всегда. Он и заслуживает осуждения. Осуждать самого Анри бессмысленно по причинам, о которых я уже говорил. Полностью проведенный, завершенный курс психокоррекции вообще должен снимать все вопросы к нашему пациенту. В случае ненасильственных преступлений общество это принимает, несмотря на то, что виновные проводят в Центре, как правило, меньше года. В случае простого убийства уже возникают проблемы. Чисто эмоционально пребывание в Центре воспринимается как неадекватная реакция на смерть человека. Хотя процесс психокоррекции тот же, и времени для него нужно ненамного больше, чем в случае, например, покушений на чужую собственность. Вы, знаете, иногда меньше. Но убийце, прошедшему курс психокоррекции, всем сердцем хочется осложнить жизнь как-то еще. Если же случай исключительный, как у Анри, общество вообще отказывается считать психокоррекцию достаточной. Я это очень хорошо понимаю. Но это эмоции. Ничего больше!

— Вы считаете, что господин Вальдо раскаивается?

— Раскаиваться — значит, раскаиниваться — переставать быть Каиным. Это давно случилось. С нашей помощью. Восемь лет назад.

Признание

Выступление Ройтмана лежало в разделе «Мнения экспертов». Там же обнаружилось мнение моего знакомого Эриха Павловича Шмидта. К моему удивлению, строгий судья был в общем и целом солидарен с Ройтманом. Только говорил не о биохимии, а исключительно о юриспруденции.

— Господа! Я очень рад, что эта тема поднята в Народном Собрании, — начал Шмидт, — поскольку она выявляет целый ряд проблем и противоречий нашего законодательства. Прежде всего, это вопрос о смертной казни — мере, которая тридцать лет не применялась, да и тридцать лет назад уже была анахронизмом. Потому что не может быть в одном кодексе психокоррекции и смертной казни. Это два совершенно разных подхода к системе наказаний. Либо мы лечим, либо мы караем: что-нибудь одно.

И Эрих Павлович предложил заодно решить вопрос об отмене смертной казни. А также считать психокоррекцию единственной мерой, применяемой к преступникам, кроме штрафов и компенсации ущерба государству, которое в соответствии с законодательством компенсацию жертвам уже выплатило.

— По сути, мы не назначаем наказание, а только контролируем корпорацию психологов, предполагая, что психокоррекция в данном конкретном случае, видимо, нужна и назначая альтернативное психологическое обследование, если курс психокорркции кажется неадекватно длительным или наоборот коротким. Окончательное решение все равно принимает психолог.

И Шмидт принялся защищать закон о неприкосновенности личности, потому что всякая корпорация не безгрешна, в том числе корпорация психологов. Только в закон надо внести изменения и разрешить экстренное психологическое вмешательство без согласия пациента в случае угрозы для его жизни по сигналу с модов.

Я понял, что, если они будут заодно отменять смертную казнь и вносить изменения в закон о неприкосновенности личности, судьбу моего отца решат не скоро.

Кроме «Мнений экспертов», на портале были разделы «Историческая справка», «Материалы процесса», «Форум», «Слово потерпевшим», «Предварительное голосование» и «Новости».

В «Исторической справке» говорилось, что Анри Вальдо — бывший лидер националистического движения за независимость Тессы, предводитель Республиканской армии Тессы. Родился в Версай-нуво в 2980 году. 37 лет. Более шести лет с 3000 по 3006 годы вел так называемую национально-освободительную войну с Кратосом. В ходе операций погибло несколько тысяч человек с обеих сторон. Самой известной и кровопролитной стала одна из последних операций Вальдо. В 3006-м году, чтобы уйти от императорских войск, он спровоцировал взрыв на пассажирском корабле «Анастасия», шедшим курсом Кратос-Тесса. В результате погибло около 300 мирных жителей, в том числе 98 детей.

В том же году он вместе с несколькими сторонниками был арестован. Высший императорский суд приговорил его к смертной казни. Оставшимся в живых участникам его движения были назначены курсы психокоррекции в Психологическом Центре Кириополя. После завершения лечения, они были освобождены. Еще несколько человек эмигрировали на Махди и скрываются там до сих пор. В том числе бывшая правая рука Вальдо и главный финансист повстанческой армии Эжен Добиньи.

Анри Вальдо по указу императрицы Анастасии Павловны получил отсрочку исполнения приговора и провел в Центре девять с половиной лет, после чего был отпущен под домашний арест.

В 3015 году во время войны с Махди на скоростном гравиплане тессианского миллиардера Реми Роше Анри Вальдо совершил побег из-под домашнего ареста, прилетел на базу «Восток» и предложил императору Даниилу Андреевичу Данину услуги по организации тессианского ополчения. Впоследствии получил под командование небольшой флот из пяти кораблей, с которым практически уничтожил вражеский флот, использовав два гиперперехода между Дартом и Тессой и зайдя к нему в тыл с теневой стороны.

За эту блестящую операцию император Даниил Данин сделал его адмиралом императорского флота и разрешил свободное перемещение по Лагранжу и посещение Кириополя. Приговор, однако, отменен не был. Отсрочка действует до сих пор.

Я сделал над собой усилие и вышел из Сети. Было около десяти. До без пяти одиннадцать мы проболтали с Маринкой. И я дисциплинированно отложил кольцо.

Старицын, как и обещал, зашел проверить, посмотрел на кольцо на столике, улыбнулся и пожелал спокойной ночи.

Утром я почувствовал себя гораздо лучше, руки уже не дрожали, и голова не кружилась. И оба сеанса прошли влегкую. А главное я ни разу никуда не опоздал.

Второй сеанс Старицын закончил на час раньше.

— Артур, у меня к вам серьезный разговор, — сказал он.

Я насторожился.

— Вы читали выступление Евгения Львовича? — спросил он.

— Да, м-код.

— Ну, вот и отлично. Обратили внимание на момент, когда Евгений Львович говорит о том, что вашему отцу пришлось делать психокоррекцию для психокоррекции, чтобы он не сопротивлялся процессу?

— Да.

— Это сокращенно называется «ПДП». Там сказано, что это вмешательство серьезное и нежелательное.

— Я помню.

— Так вот. Это не совсем так. Если человек сопротивляется психокоррекции активно и сознательно, конечно, может потребоваться серьезное вмешательство. Но если ему просто трудно взять себя в руки, чтобы подчиняться распорядку — это немного другое. И ему надо только чуть-чуть помочь.

— Вы собираетесь сделать мне ПДП?

— Нет. Мы советовались с Леонидом Аркадьевичем как вашим опекуном. Он дал нам добро. Хотя закон «О неприкосновенности личности» позволяет нам обходиться без такого согласия. Мы не имеем право корректировать нейронную сеть без согласия пациента в большей степени, чем это необходимо для защиты общества, защиты его самого, лечения психических расстройств и его успешной адаптации в обществе. Кроме одного случая. Когда такая коррекция необходима для обеспечения процесса психокоррекции. Как в случае вашего отца. И в вашем.

— Так в чем же дело? — хмыкнул я. — Почему нет?

— Потому что мы это уже сделали.

— Когда?

— Вчера утром, потому что, сколько же можно? Я не хотел говорить об этом сразу, во-первых, потому что вчера вы были слишком взбудоражены, чтобы выслушать это спокойно. Во-вторых, надо было посмотреть, нет ли каких-то побочных явлений. Сегодня уже ясно, что все в порядке. Вопрос вот в чем. В соответствие с тем же законом, после окончания курса мы обязаны убрать эти корректировки, если они не устраивают пациента. У вас осталось три дня. Завтра, послезавтра вы поживите в таком режиме, оцените все плюсы и минусы, а в четверг вечером скажите мне, что вы об этом думаете: убрать или оставить. Вообще-то в жизни пригодится. И Леонид Аркадьевич очень хотел, чтобы мы это оставили. Но окончательное решение за вами. Если вам гораздо приятнее быть неорганизованным шалопаем — нет проблем. В пятницу все уберем. Операция совершенно безболезненная.

— Я должен сказать «спасибо»?

— Это, как вы хотите. Думайте!

В Сети по-прежнему обсуждали отца. Шло предварительное голосование. За прощение было процентов тридцать. Десять считали, что ничего не надо менять: есть приговор и пусть висит. Почти половина считала, что приговор надо отменить, но заменить наказание более легким. И чуть больше десяти процентов выступали за то, чтобы привести приговор в исполнение. Честно говоря, это обнадеживало. Все-таки последние были в меньшинстве.

Я набрал в грудь побольше воздуха и зашел в раздел «Слово потерпевшим». Все оказалось не так страшно. За смертную казнь для отца здесь не выступал почти никто. Но и не простил почти никто. «Я не желаю ему смерти, — писала одна из родственниц погибших. — Он честно старался все исправить. Он много сделал для победы Кратоса в последней войне. Но исправить ничего невозможно. Моя сестра мертва, а ее убийца живет в Лагранже в комфортной обстановке и благожелательном окружении соплеменников, посещает приемы миллиардера Роше и, говорят, встречается с его дочерью Вегой. Это для меня как пощечина. Я согласна, что варварство уподобляться ему и самим становиться убийцами, но недопустимо вести себя по отношению к нему так, словно ничего не произошло».

Одно из имен в этом разделе показалось мне знакомым: Хельга Серхейм. Я не ошибся, о ней писали некоторое время назад. И не пожалел, что зашел. Ее «слово» существенно отличалось от других. «Я смогла его простить», — называлась запись.

«Вскоре после его освобождения, когда он только обосновался в Лагранже, я узнала, где находится его дом, что оказалось не таким уж трудным, он и не скрывался почти.

Этого летнего вечера я ждала почти десять лет. Я шла мимо заборов, увитых глициниями, в желтом свете фонарей. Странно, что я вообще это помню. Я думала только об одном: ноже у меня в сумочке. Обычном кухонном ноже, но с длинным только что заточенным лезвием.

Я позвонила у ворот, где уже кто-то успел написать "убийца".

Он открыл сам и довольно быстро. Элегантен, как черт: белоснежная просторного покроя рубаха, черный широкий пояс черных брюк.

— Мадемуазель, вы ко мне?

— Да, — сказала я и открыла сумочку.

Блеснул нож. Потом была боль. Он вывернул мне кисть руки. Нож зазвенел по тротуарной плитке. Я успела увидеть красное пятно, расплывающиеся по его рукаву, прежде, чем он заломил мне руку и повернул меня спиной к себе.

— На Шарлотту Корде не тянете, — жестко сказал он.

Не выпуская моей руки, подобрал нож и скомандовал:

— Пойдем!

Закрыл дверь — дверной замок щелкнул у меня за спиной — провел в сад.

— Убьете или в полицию сдадите? — спросила я.

— По результатам собеседования.

— Мне не о чем с вами разговаривать.

Он привел меня на кухню, запер дверь, усадил за стол. Бросил нож в ящик. Запер.

Сел напротив и посмотрел мне в глаза.

И я взглянула в глаза убийцы. Голубые с зеленью. Под светлыми бровями. Больше всего меня поразило, что это самые обыкновенные глаза. Наверное, я ожидала увидеть там бездны ада.

Не знаю уж, что он прочитал в моих.

— Кого я убил? — спросил он.

— Меня, — сказала я. — Вы разрушили мою жизнь.

— Как вас зовут?

— Хельга Серхейм.

— А! Помню. Вы с Дарта. У вас погиб муж и двое сыновей.

— Вы их видели, когда закладывали взрывчатку?

— Нет, конечно. Я никого из них не видел. И взрывчатку закладывали мои люди. Не я. Я видел фотографии… потом. И Ройтман заставил выучить. Всех. Поименно.

— Зачем? Вас не хватило даже на извинения.

— Что толку извиняться? Я же понимаю, что это простить нельзя. А милосердие мне не нужно. Я не этой мерой мерил. А отвечать не боюсь. Я всегда брал на себя ответственность. Ну, моя вина. Что мне кулаком себя в грудь ударить? Поможет?

Я пожала плечами.

Он помолчал, потом встал из-за стола.

— Хельга, я понял, как мне попросить у вас прощения.

Открыл ящик, вынул мой нож и подал мне рукоятью.

— Берите.

— Зачем?

— Ну, вы же хотели меня убить.

Я взглянула на него удивленно. Холодная рукоятка легла в ладонь.

Он сел напротив.

— Ну? Я не бегу.

Я покрепче сжала нож, встала, обошла стол.

Он не шелохнулся.

Я видела каждую деталь. Ворот рубахи под прядями светлых волос, широкие плечи, спина, ничем не защищенная, кроме тонкого хлопка. И там под тканью, кожей, мышцами бьется его сердце. У него же должно быть сердце!

— Да вы не медлите, Хельга, — сказал он. — Не бойтесь. Вас поймут. Вас все поймут. В ПЦ загонят, конечно. Но ненадолго. А может и в ОПЦ. Это вообще шоколад. Вы только сдавайтесь сразу. Это лучше всего. Не бегайте. А то полицейские могут стать неадекватны.

Он говорил настолько спокойно, что это ужасало. У меня задрожала рука.

— А я устал с этим жить, — наконец, сказал он.

Я выронила нож и расплакалась.

Он встал, усадил меня на свое место.

— Трудно убить человека. Особенно, когда лицом к лицу. После знакомства и беседы. Дистанционно легче… я сейчас принесу воды.

Потом я с трудом пила, заставляя себя глотать. Меня трясло.

— Вам далеко лететь? — спросил он. — Вас проводить?

— Нет, — прошептала я.

— Ну, пойдемте, — сказал он.

И мы вышли в сад под черное, усеянное звездами небо.

Воздух был холоден и влажен, и пах глицинией. Мне стало легче. Кажется, я даже перестала всхлипывать.

Он открыл калитку, и у меня подкосились ноги. На улице стоял полицейский миниплан, и прямо к нам шли люди в форме и один в штатском — впереди, щуплый и невысокий.

— Добрый вечер, Евгений Львович, — сказал Анри Вальдо. — Что случилось?

— Это у тебя, что случилось? — сказал щуплый. — Адреналин как перед казнью и на мои вызовы не отвечаешь.

— Все в совершенном порядке, — сказал Анри.

— Что у тебя с рукой?

— А что?

— Что? Весь рукав в крови.

— А! Поцарапался чуть-чуть. Даже не заметил.

— Девушка, почему плачет?

— Это между нами.

— Он вас обидел? — спросил меня Евгений Львович.

Я помотала головой. Молча, понимая, что, если скажу что-то вслух — тут же расплачусь.

— Точно нет?

Я кивнула.

— Ладно, — вздохнул он. — А Анри пойдет с нами.

Он пожал плечами.

— Как скажете, Евгений Львович.

Я пошла прочь. Потом оглянулась и увидела, как его усаживают в миниплан.

Меня задержали утром. Часов в шесть. В гостинице.

В тот же день предъявили обвинение в покушении на убийство.

Добровольно Анри ничего не рассказывал, но его допросили под биопрограмером, куда в тот же день положили и меня. Впрочем, я ничего и не пыталась скрыть.

На суде он сказал, что не имеет ко мне никаких претензий и вообще не понимает, за что меня судят.

Меня отправили на три месяца в ОПЦ. Не скажу, что это шоколад, но терпимо.

И там я поняла, насколько меняет психокоррекция. Хотя, наверное, я поняла это раньше, у него на кухне, когда не смогла его убить. Он был другим. Не тем человеком, что дерзил прокурору на суде и нагло и зло высмеивал судей. Он не был убийцей. Убийцы так себя не ведут.

И я смогла его простить».

Анри Вальдо выступал в Народном Собрании на следующий день. Я подивился тому, что у Народного Собрания есть здание, то есть НС — не только портал в Сети. Отец вышел из миниплана у строения по архитектуре напоминающего суд, тоже с колоннами и высокими окнами.

Я не пожалел времени и смотрел видеозапись.

Он взошел на сцену в высоком зале и встал к трибуне.

«Господа, — сказал он. — Вы удивитесь, но я очень рад, что мою судьбу решает народ. Я всегда хотел, чтобы народ был высшей инстанцией в государстве — сам народ без всяких посредников вроде избранных представителей, правильность избрания которых всегда сомнительна. Конечно, мне бы тогда хотелось, чтобы это был народ Тессы. Он и сейчас ко мне более милосерден. На Тессе меня готовы простить 60 процентов граждан, на всех трех планетах — только 30. И меньше всего на Кратосе. Но я давно не отделяю народ Тессы от двух других народов империи, я тессианец, конечно, но я рад, что мы вместе.

Так что ваш суд я признаю. И все будет так, как вы решите. Я не буду подавать ни протестов, ни апелляций, ни прошений императору, что бы вы ни решили.

Что касается моей вины, я никогда и не отпирался особенно. Признаю, конечно. Прощения я уже просил в письме императрице. Мне это тяжело далось. Но я могу принести извинения снова, я приношу их, но понимаю, что это слова в пространство. Я знаю, что простить это нельзя. Хельга Серхейм меня простила, спасибо ей, но вряд ли я смогу у всех попросить прощения таким же образом. Утешаюсь тем, что мне осталось умереть 299 раз. Если кто-то придумает, как это сделать, я это сделаю».

Последовали вопросы.

— Мьсе Вальдо, вы одиннадцать лет назад на суде говорили, что общество Кратоса более отсталое по сравнению с обществом Тессы, а потому, чтобы Кратос не тянул ее назад, Тесса должна быть независимой. Изменились ли ваши взгляды и если да, как на них повлиял процесс психокоррекции?

— Психокоррекция не может повлиять на взгляды, — сказал отец. — Теоретически. Ну, прямо не может. Если быть совсем точным, взгляды бывают криминальными и не криминальными. Не криминальными никакой психолог заниматься не будет. Считать общество Тессы более продвинутым никаким законом не запрещено. Это не криминально. Сделать отсюда вывод, что Тесса должна быть независимой — тоже не криминально. Более того поставить вопрос на Народном Собрании Тессы о ее независимости — тоже не криминально. Современное законодательство позволяет. Одиннадцать лет назад это было невозможно. И я видел единственный выход — войну. Выход, несомненно, криминальный.

— Вы уходите от ответа, — сказали отцу.

— Я не ухожу. Я просто до него не дошел. Да, я и сейчас считаю общество Тессы более прогрессивным. Хотя, если Кратос примет Леонида Аркадьевича в качестве императора, я скажу, что и общество Кратоса прошло большой путь. Возобновлю ли я войну против Кратоса, если получу настоящую свободу — сейчас я ношу контрольные браслеты, если кто не знает, хотя, безусловно, это уже нельзя считать домашним арестом — нет, не возобновлю. Я завязал. Следствие ли это психокоррекции? Это, возможно, да. Хотя я не могу сказать с уверенностью. Очень трудно отделить результаты психокоррекции от своих собственных выводов последних лет. Может быть, я просто постарел и стал мудрее. В 3000-м году, когда все это начиналось, мне было двадцать лет. Все мы были скандально молоды. И тупо радикальны и прямолинейны.

В конце концов, почему обязательно Кратос должен тянуть назад Тессу? Почему собственно Тесса не может тянуть его вперед? Сейчас это вполне возможно. Поставлю ли я вопрос о независимости Тессы на Народном Собрании Тессы, если получу гражданские права? Нет, не поставлю. Просто потому, что считаю это неактуальным. Сейчас единство полезнее, к тому же власть Леонида Аркадьевича меня вполне устраивает.

— Вы говорите, что виновны? — задали вопрос с Тессы. — Но ведь стреляли с императорского линкора, это очень хорошо видно на видеозаписи. Вы не наговариваете на себя?

— Нет, не наговариваю. Стреляли с линкора, конечно. В меня целились. Но я же знал, что они будут стрелять. Я взрывчатку приказал заложить. Если бы не это на «Анастасии» были бы жертвы, конечно, но не столько.

— Угу! Один охотник подстрелил другого, а виноват олень.

— Олени взрывчатку не закладывают. В общем, так, — отец вздохнул. — Виноват я, ну я же знаю. Я спланировал всю операцию, и она прошла точно по моему плану. Для меня и моих людей это был единственный способ уйти.

— Вы бы сейчас поступили точно также?

— Нет, я бы сдался.

— Это результат психокоррекции?

— Не знаю. Может быть, размышлений. Сдаваться не очень красиво. Я тогда считал это ниже своего достоинства. У нас у всех были ампулы с ядом, чтобы не попасть в плен живыми. Моя борьба была для меня важнее жизни. Сейчас не так. Евгению Львовичу, может быть, не вполне удалось убедить меня в том, что жизнь — наивысшая ценность, но, по крайней мере, сейчас она для меня, куда более значимая ценность, чем одиннадцать лет назад. Если бы я сдался, я бы сохранил жизнь не только пассажирам «Анастасии», но и своим людям. Многие из них погибли потом в боях, которые мы начали проигрывать.

— На видеоролике о взрыве есть очень странный момент, мсье Вальдо. Перед выстрелом «Анастасия» вдруг начинает двигаться навстречу огню, буквально за доли секунды. А ваши корабли в противоположную сторону. Если бы не это, выстрел с линкора настиг бы вас, а не пассажирский корабль. Чем вы объясните эту странность?

Отец вздохнул.

— Я ждал этого вопроса. Не один же Леонид Аркадьевич такой внимательный. Он тоже посмотрел ролик, заметил «странность» и отказал мне в прощении. Это было после того как тессианцы собрали подписи в мою защиту. Да, я управлял «Анастасией» с моего кольца. Да, я ими прикрылся. Да, я спланировал это с самого начала. По секундам. И я ничего не могу сказать в свое оправдание. И ничего не буду говорить.

Отец замолчал и так и стоял на трибуне, и лицо его было серым, как у мертвеца. А я смотрел на окошечко с цифрами предварительного голосования: колонка сторонников смертной казни стремительно росла.

Наконец, молчание было нарушено.

— Значит, император знает? — спросили отца.

— Знает, конечно.

— Он отказал вам в прощении, и вы говорите, что его власть вас вполне устраивает?

— На его месте я бы поступил также.

— И вы пришли просить милости у Народного Собрания?

— Слушания инициировал не я. Если вы помните, это госпожа Ромеева. Думаю, она добрая женщина и хотела, как лучше. А я ни о чем не прошу. Тем более о милости. Как решите — так и будет.

Столбик сторонников исполнения приговора подобрался к пятидесяти процентам, замер и даже опустился чуть вниз. Я перевел дух. Вряд ли ситуация ухудшится, самое страшное уже сказано.

Выступление императора

Было около одиннадцати. Я снял кольцо и положил на тумбочку. Начал было раздеваться, но в дверь позвонили. На пороге стоял Олег Яковлевич.

— Можно? — спросил он.

Я кивнул.

— Заходите.

Я сел на кровать, Старицын — на стул рядом — свое обычное место.

— Артур, — сказал он. — Вы не расстраивайтесь из-за вашего отца. Никакой казни не будет, конечно. Почти пятьдесят процентов — это много, но еще Леонид Аркадьевич не выступал. Даже если Народное Собрание решит привести приговор в исполнение, император наложит вето, я в этом абсолютно уверен. И Саша не выступал, а к нему прислушиваются.

Я не сразу понял, что Саша — это Нагорный.

— А что скажет Александр Анатольевич? — спросил я. — Вы же его хорошо знаете.

— Саша — принципиальный противник смертной казни.

— Да? А он говорил, что это Леонид Аркадьевич отправляет воров в ПЦ, а он бы расстреливал.

— Вы его больше слушайте. Это у него полемический прием, фигура речи. Не более. Так что успокойтесь и ложитесь спать. Психокоррекция практически закончена. Биопрограммер ночью поработает, но это буквально последние штрихи.

На следующее утро за завтраком точно также меня подбадривали Вовка с Махлиным. Илья особенно. Поскольку вообще сиял.

— Тебе что урезали срок в два раза? — спросил я.

— Нет, пока. Но меня на работу берут. В частную клинику по программе реабилитации. Правда, ассистентом. Ну, да ладно.

— А что за программа реабилитации?

— А у них налоговые льготы, если они берут человека после курса психокоррекции. Так что меня взяли ради налоговых льгот. Ну, постараюсь, чтобы они об этом не пожалели. С понедельника выхожу. Правда, ночевать пока здесь. Но мой психолог говорит, что, если все пойдет хорошо, отпустит на месяц раньше.

— Удачи, — сказал я.

Я вернулся в свою комнату. Бешено хотелось выйти в Сеть, но сейчас должен был начаться сеанс, и я снял кольцо, чтобы не соблазняться.

Долго мучиться не пришлось, Старицын был как всегда пунктуален.

— У нас сегодня очень короткий последний сеанс, — сказал он. — Буквально полчаса.

Я лег и ничего не почувствовал. Даже голова не кружилась.

Я закрыл глаза. Что он меня усыпит?

Спросил:

— Биопрограммер работает?

— Ну, конечно. Просто лежите, от вас ничего не требуется. Все пути известны, нейронная карта известна, все автоматически произойдет. Мы с вами почти две недели рисовали вашими нейронными связями некий эпюр. Что-то добавляли, что-то убирали. Сегодня картинка станет объемной и оживет.

— Интригует, — сказал я, — но я ничего не чувствую.

— Почувствуете. Потерпите.

Что там делают моды в моей голове? Я дивился собственному спокойствию. Я уже давно не паниковал ни перед, ни во время сеансов, но теперь было ощущение абсолютной правильности происходящего.

— Все хорошо? — спросил Старицын. — Голова не кружится?

— Нет.

— Давайте вернемся немного назад, вспомните тот день, те события, которые привели вас сюда. Просто вспомните. Не надо ничего говорить.

Весна. Дом Олейникова. Запах цветов и вина. Прошло меньше трех месяцев. А кажется, годы. Вот я поднимаюсь по лестнице, беру с подноса бокал, болтаю с экстравагантным поэтом, он представляет мне Кривина, я узнаю его… Дальнейшее некрасиво, излишне, просто отвратительно, я унизил не его, а себя. Мне стало остро стыдно, ком застрял в горле, к глазам подступили слезы.

— Плакать хочется? — спросил Старицын.

— Да.

— Надо выплакаться. Не стесняйтесь. Если хотите, я уйду.

— Да. Это катарсис?

— Почти.

— У отца также было?

— Я не видел, но скорее всего, гораздо острее. Вы же не убили никого, слава богу. У Ройтмана спросите. Мы сегодня едем в ПЦ.

— Когда?

— Через час. Все, я ухожу, и через час мы едем.

Незадолго до возвращения Старицына в моих ощущениях появились новые тона: во мне зажигался, разгорался и рос теплый внутренний свет. Я через все прошел, оставил позади и теперь иду куда-то навстречу солнцу. Поднимаюсь к нему, вхожу в него, пребываю в нем, и оно не обжигает, а обнимает меня.

Вернулся Старицын, посмотрел на меня вполне медицинским взглядом и сказал:

— Вот это катарсис. Пойдемте.

— У убийц круче, да? — спросил я, когда мы шли по коридору.

— Да.

— Я пойду кого-нибудь убью.

— Не получится. Только в случае крайней необходимости: самооборона, защита других, война. Не запутаетесь. Мы установили очень жесткий запрет на убийство. Вообще на насилие. Табу! Вы же все-таки были у нас на «С», хотя и по мелкому поводу. Если не дай бог случиться, сразу к нам. Просто со мной связываетесь.

— Надолго?

— Нет, если все было правильно. ПТСР снять и восстановить контуры.

Я помнил, что ПТСР — это посттравматическое стрессовое расстройство.

Мы миновали проходную с охранником. Совершенно беспрепятственно. Нас даже не остановили, словно ее не было. И сели в миниплан.

— Долго лететь? — спросил я.

— Минут пятнадцать.

Закрытый Психологический Центр расположен километрах в пяти к северу от Кириополя. У входа аллея с кипарисами и можжевельниками. Вдоль аллеи круглые фонари.

Мы прошли метров десять и поднялись по лестнице к стеклянным дверям. У входа табличка: «Кириопольский Закрытый Психологический Центр. Посткоррекционное отделение».

— Я представлял себе все несколько иначе, — заметил я.

— Мрачные средневековые стены, решетки на окнах, темные казематы с плесенью и грибком, — мрачным тоном продекламировал Старицын.

— Ну-у, — протянул я. — Может быть, не настолько.

Вместо стен и решеток был единственный охранник, так же, как в ОПЦ, и арка для обнаружения запрещенных предметов и веществ. Мы со Старицыным прошли через арку и поднялись еще по одной лестнице, ступеней на пять, к лифтам.

— Артур, страшно? — спросил Олег Яковлевич.

— Нет.

— Ну, и хорошо.

— От ОПЦ принципиально не отличается.

— Принципиально отличается. С виду не отличается. Почти.

Мы вошли в лифт. Его почему-то не было в меню моего кольца, однако мы поехали вверх.

— Странный какой-то лифт, — заметил я.

— Просто у вас нет допуска, Артур.

И двери открылись. Судя по времени пути, второй этаж.

— Наша экскурсия начинается с кабинета руководителя этого замечательного заведения, — начал Старицын. — Он должен быть на месте.

Мы подошли к двери с табличкой «Главный психолог. Ройтман Евгений Львович». Рядом с ней был старинный звонок с кнопочкой, как у комнат в ОПЦ. Я не успел им воспользоваться, поскольку дверь открылась, видимо, Старицын позвонил с кольца.

На пороге стоял невысокий человек, щуплый и темноволосый.

— Это Евгений Львович Ройтман, — представил Старицын. — Это Артур, Евгений Львович.

Я, кажется, видел его на каком-то приеме, хотя Евгений Львович слыл человеком не светским и не любящим публичность.

Он окинул меня быстрым взглядом.

— Пойдемте. Ваша комната С-15. Потом все и покажу, и расскажу. Сейчас надо ноотроп прокапать.

Комната С-15 ничем существенно не отличилась от комнаты С-32 в ОПЦ, в которой я провел почти две недели. Такой же узкий коридорчик, дверь налево, видимо, в душ, такая же кровать с биопрограммером над ней, стул, маленький столик и окно без решетки.

Меня положили под капельницу, и я уже приготовился к головокружению и слабости, хотя теоретически ноотроп не должен вызывать такую реакцию. Наоборот его задача активизировать работу мозга.

— Не будет никаких неприятных ощущений, — сказал Старицын. — Просто сегодняшнее ваше состояние и этот день должны стать очень яркими воспоминаниями.

— Второй день рождения, — сказал Ройтман. — Всем рекомендую отмечать.

Я чувствовал себя немного иначе, мысли, ощущения, предметы действительно становились ярче, словно сознание было зеркалом, с которого стирали пыль.

Снова захотелось плакать. Я уже не сдерживался, слезы потекли по щекам.

— Вот так-то лучше, — сказал Ройтман.

— Даже слишком, — сказал Старицын. — В ОПЦ это не бывает слишком глубоко. Это же не Закрытый Центр. Ни истерик, ни психозов.

— Психозы и мы стараемся не допускать, — заметил Ройтман. — И, как правило, получается. Если уж у Анри Вальдо не было психоза! Мы наблюдали очень близкое состояние перед катарсисом, но до психоза не довели. Да и нервы у него крепкие, ничего не скажешь.

— Что сейчас с отцом? — спросил я. — Что там происходит?

— Хазаровский выступал, — сказал Старицын. — Очень доброжелательно. Сказал, что ваш отец — человек, который никогда не врет, хотя и не всегда говорит всю правду. Поэтому, если он сказал, что не будет ни воевать против Кратоса, ни требовать в Народном Собрании независимости Тессы, значит так и будет. Ему можно верить. Сказал, что он категорически против исполнения приговора, то есть против казни, так что, если Народное Собрание примет такое решение, он гарантированно наложит вето. Леонид Аркадьевич также против тюремного заключения и лишения свободы в любой форме, поскольку в кодексе эти меры существуют только как обеспечительные, чтобы пресечь попытки уклонения от психокорррекции, а в данном случае курс психокорррекции пройден, а значит, в изоляции нет никакого смысла. В то же время он считает, что Анри Вальдо не заслуживает возвращения гражданских прав. Поэтому предлагает практически сохранить статус кво, только отменить смертный приговор. Пусть Анри и дальше живет в Лагранже, но не имеет права носить оружие и принимать участие в работе Народного Собрания.

— А вы как считаете, Евгений Львович? — спросил я. — Леонид Аркадьевич, прав?

— Я уже писал, как я считаю, — сказал Ройтман. — Но, учитывая народное желание исполнить приговор, это вполне нормальный компромиссный вариант. Только Народное Собрание все равно не примет Лагранж.

— На самом деле, как бы это назвать… — протянул Старицын. — То, что вопрос о казни вообще обсуждается, говорит о крайне низкой морали в нашем обществе. После всего!

— Чисто эмоциональная реакция, — заметил Евгений Львович. — Узнали, как все было на самом деле, и тут же забыли все, что было потом. Олег, ты знал, кстати?

— Про то, что он использовал пассажиров как живой щит и направил их под огонь? Нет, не знал. Отвратительно, конечно. Но у меня память от этого не отнялась. Он герой последней войны.

— Это потому что у тебя коэффициент интеллекта высокий, и ты сам прошел курс психокоррекции. После этого дурацкие мысли о том, что кого-то можно убить за что-то, а не в случае крайней необходимости, в голову обычно не приходят. Артур, а вы как к этому отнеслись?

— Я знал. Он мне сам сказал почти две недели назад. Я тогда отказался у него остаться, улетел в Кириополь и решил, что больше ноги моей там не будет. Я, наверное, был неправ.

— Ну, естественная реакция, — заметил Старицын.

— Не прав, конечно, — сказал Ройтман. — А естественный человек, боюсь, был весьма отвратительным существом.

— Я съезжу к отцу, обязательно. У меня завтра последний день?

— Да, — кивнул Старицын. — Но у нас еще много работы.

— Еще будет курс реабилитации, — заметил Евгений Львович.

— Амбулаторно, — успокоил Старицын.

— Но с реабилитационным психологом надо будет завтра поговорить, — сказал Ройтман. — Олег, кто будет с Артуром заниматься?

— Шадрин Глеб.

— А, компетентный молодой человек, — сказал Ройтман. — Это хорошо. Артур, вашего реабилитационного психолога зовут Глеб Алексеевич. Запомните.

— Но я, честно говоря, не жду здесь больших проблем, — заметил Олег Яковлевич. — Артур хорошо социализирован.

— Ну, конечно, не беспризорник из семьи алкоголиков! Но, Олег, посерьезнее, не расслабляйся. Ты же Артура домой не отправил со словами «мне здесь делать нечего». Значит, было, что делать. Значит и реабилитация нужна и по полной программе.

— Не беспокойтесь, Евгений Львович, Хазаровского я уже на ковер вызвал. Будем с Глебом общими усилиями его настраивать правильным образом. Он, правда, предпринял попытку зазвать нас на свою территорию, но мы стояли насмерть.

— Молодцы! У него нет никаких особых прав в этом отношении. Но там не только Леонид Аркадьевич.

— Марина тоже будет. И ее мама будет.

— Артур, у вас друг близкий есть? — спросил Ройтман.

Я подумал, что дружу в основном с Мариной.

— Близкий… Ну, может быть, не очень близкий, но надеюсь, что друг… Нагорный. И отец.

— Угу! Значит, нам с Сашей еще говорить, — улыбнулся Старицын. — Ну, Саша — это не проблема. А вот Анри Вальдо… По разным комнатам их что ли развести…

— Не подерутся, — сказал Ройтман. — У них это должно стать общим делом.

— У Анри у самого проблемы.

— Чисто внешние. И, надеюсь, все наладится. Знаешь, Олег, в тех самых случаях беспризорников из семей алкоголиков иногда хочется прогнать через курс психокоррекции еще и всех друзей и родственников, но законных оснований нет. А здесь наиболее проблемный персонаж из ближайшего окружения курс уже прошел. Ну, все отлично!

— Но у господина Вальдо нет гражданских прав. Он не может быть в реабилитационной коллегии.

— Официально не может, но влиянием на Артура обладает. А значит, если мы его не включим, будет хуже. Неофициально включим. На самом деле, Анри совершенно адекватен. Ну, хочешь, я с ним поговорю?

— Не помешает, — кивнул Олег Яковлевич. — Хотя я и сам поговорю, конечно.

— О чем? — осторожно спросил я.

— О вас, естественно, — сказал Старицын. — О том, как вам помочь, и главное о том, как вам не помешать. Вы завтра с Глебом Алексеевичем набросаете жизненный план, приоритеты, дерево целей. А все остальные должны, во-первых, никогда не сомневаться в вас и, во-вторых, всячески вас поддерживать.

— Вот, чего бы я действительно хотел для Анри, так это курса реабилитации, — сказал Ройтман. — Он, к сожалению, его не прошел.

— У него тоже, по-моему, все в порядке с социализацией, — заметил Старицын.

— Нет. Если общество не принимает, значит, все далеко не в порядке с социализацией. После ПЦ это вообще самая острая проблема: сам человек настроен очень конструктивно, а общество не принимает. После Открытого Центра, может быть, не так остро?

— Артуру не грозит, конечно. Но бывает в более сложных случаях.

Он посмотрел на емкость с лекарством, там оставались буквально последние капли. Подождал, пока не останется ничего.

— Все, Артур. Больше не будет никаких препаратов.

Старицын надел резиновые перчатки, отсоединил трубку капельницы и осторожно снял катетер. На тоненькой гибкой трубочке осталась крошечная капля крови. Тампон с дезинфицирующим препаратом коснулся моей руки. Олег Яковлевич прижал его пальцем.

— Все, — повторил Старицын. — Сейчас подождем буквально две-три минуты и пойдем на экскурсию.

— Не тошнит? — спросил меня Ройтман.

— Нет.

— Голова не болит?

— Нет.

— Судя по генетической карте, не должно быть никаких неприятностей, — сказал Старицын.

— А что может произойти? — спросил я.

— Ничего особенного, — сказал Старицын. — Может быть учащенное сердцебиение, и давление может подняться. Но все в порядке.

— Угу, — сказал Ройтман. — Вставайте, только не резко.

Мы вышли из комнаты и пошли по светлому коридору: справа большие окна во внутренний двор, слева — двери с номерами. Потом окна сменил такой же ряд дверей. А литеру «С» на дверях — литера «D», а потом «F».

— Здесь блоки не разделены, — с некоторым удивлением заметил я.

— Конечно, это же посткоррекционка, — сказал Ройтман. — И бояться здесь нечего.

Мы подошли к двери без номера и надписей, которой не было в меню моего кольца.

Она отъехала в сторону, и мы оказались в коридоре без окон. В конце коридора метров через пять за столиком сидел полицейский. Увидев нас, он встал.

— Здравствуйте, Евгений Львович!

Ройтман кивнул.

— Здравствуй, Юра.

Юра подал руку Старицыну, как старому знакомому и поздоровался с ним.

— Это Артур Вальдо, — сказал Ройтман. — Леонид Аркадьевич, просил нас показать ему Центр.

— Запрещенных предметов нет? — спросил меня Юра.

— Нет, конечно, — ответил за меня Старицын.

Честно говоря, я точно не знал, какие предметы запрещенные.

На двери рядом с постом была надпись: «Закрытый Психологический Центр Кириополя. Коррекционное отделение».

— Ну, что, Артур, морально готовы? — спросил Евгений Львович.

— Да, — сказал я.

Экскурсия

И дверь перед нами открылась. За ней был такой же коридор с охранником и еще одна дверь. И за ней снова коридор. И слева — фиолетовая дверь с литерой «F».

— Это блок «F»? — зачем-то шепотом спросил я.

— Да, — сказал Ройтман.

— Их охраняют всего двое полицейских? — удивился я. — Здесь же убийцы!

— И пять сейфовых дверей, — усмехнулся Олег Яковлевич.

— Я насчитал четыре, — сказал я.

— Не все прошли, — объяснил Старицын.

— Здесь очень мощная система автоматического контроля, — сказал Ройтман. — Мы сейчас в запретной зоне, где пациентам Центра находиться нельзя. Если кто-то из них вдруг здесь окажется, система его идентифицирует по внутреннему кольцу, по браслету, даже по модам, и двери будут заблокированы. А потом, уж поверьте, здесь найдутся люди, которые смогут проводить его обратно. Вашего отца конвоировали по шесть человек. У нас за тридцать лет не было ни одного побега.

Дверь с литерой «F» отъехала в сторону так же, как и предыдущие, мы оказались в очередном коридоре, и дверь закрылась. Я чувствовал себя запертым даже не в клетке, а в стальном сейфе. Бешено хотелось на свежий воздух.

Старицын тронул меня за локоть.

— Артур, все нормально. Мы здесь часа на два.

— Конечно, нормально, — сказал я.

И мы остановились у двери с надписью «F5».

— Заходим? — спросил Ройтман.

Я кивнул.

В коридоре, освещенном мертвым белым светом, было десять дверей по обе стороны, начиная с «F5-1». В конце коридора был пост, но почему-то пустой и еще одна дверь.

— Вот комната вашего отца, — сказал Евгений Львович, указывая на дверь с номером «F5-3». — Он здесь провел восемь лет, пока его не перевели на «F+». Там помягче.

— Она занята? — спросил я.

— Нет, и никогда не была занята после переезда мсье Вальдо. Хотите войти?

— Да.

«Комната» была похожа на мою в ОПЦ и на камеру «С-15» на посткоррекционке, но еще меньше. Пожалуй, даже не 3 на 4, а 3 на 3 метра. Окно выходило в маленький внутренний дворик. Я подумал, что не выдержал бы здесь и восемь дней, не то, что восемь лет.

— Можно мне сесть? — спросил я.

— Конечно, — сказал Ройтман.

Я опустился на кровать. Она не была застелена: один матрас.

— Кровать та же? — спросил я.

— Все то же. Ничего не изменилось. Только поставили биопрограммер, раньше к нему водили.

БП висел под потолком прямо надо мной.

— Отцу разрешалось гулять?

— Конечно, — сказал Ройтман. — Каждый день по часу. Вон там во дворе, — он указал глазами на окно.

Я встал с кровати и посмотрел вниз. Внутренний двор был совсем маленьким и там рос единственный куст.

— У меня бы здесь тоже была депрессия, — вздохнул я.

— У вас она и в ОПЦ начиналась, — заметил Старицын. — Но попадать сюда не стоит, конечно.

— Сколько сейчас здесь человек? — спросил я.

— На «F5»? Ни одного, — сказал Ройтман. — Даже пост убрали. Чтобы сюда попасть, надо очень постараться. Так что публика здесь всегда была совершенно эксклюзивная.

— Людоед, да? Мне отец рассказывал.

— Был людоед, — кивнул Евгений Львович, — но его освободили еще раньше, чем Анри.

— Освободили?!

— Ну, конечно, — сказал Ройтман. — Курс психокоррекции он прошел, опасности никакой больше не представлял. Освобождали аккуратно, поэтапно, через Реабилитационный Центр. Сначала посткоррекционный осмотр был раз в полгода, теперь раз в год. Я лично с ним не работал, но, насколько я знаю, там все в порядке. Люди не пропадают.

— У меня тоже будут посткоррекционные осмотры?

— Обязательно, — сказал Старицын. — Через полгода надо будет приехать к нам. Ну, договоримся, я свяжусь. Потом через год, через три и через пять лет. Но при необходимости и чаще.

— Это не страшно, — сказал Ройтман. — Как составление ПЗ примерно.

— Но могут задержать на несколько дней, насколько я понял, — заметил я.

— До месяца, если есть проблемы, — уточнил Евгений Львович. — Если нужно больше времени, надо идти в суд и просить разрешения или уговаривать пациента подписать согласие.

— Часто нужно больше времени?

— В моей практике не было, — сказал Ройтман. — Я даже Анри больше двух недель ни разу не держал на посткоррекционке. Ну, пойдемте? Здесь еще много интересных мест.

Мы вышли из камеры и спустились на первый этаж, лестница оказалась за дверью у поста.

На первом этаже были три такие же сейфовые двери.

— Это кухня, — объяснял Ройтман, указывая на одну из дверей. — Там нет ничего интересного. К тому же она сейчас не работает. Столовой на «F5» нет. Еду приносили в комнаты. Вот это — дверь в прогулочный дворик.

Она отъехала в сторону, и мы вышли на улицу. Вблизи «прогулочный дворик» оказался еще депрессивнее, чем из окна второго этажа. Ненамного больше камеры, где-то три на шесть, единственное растение и даже негде присесть. По сравнению с этим внутренний двор ОПЦ казался роскошным парком.

— Пойдемте назад, — сказал я.

— Угу! — кивнул Ройтман.

Мы вернулись в коридор, и Евгений Львович подошел к третьей двери.

— А вот здесь казнили, — сказал он.

И дверь отъехала в сторону.

Помещение за ней напоминало обычную камеру, но было раза в два больше. И здесь не было кровати, зато стоял круглый стол и казенного вида стулья.

— Здесь можно было проститься с родственниками и друзьями, и сюда приносили последний обед, — сказал Ройтман. — Анри по-самурайски заказал себе стакан воды и пригласил только адвоката Жанну Камиллу де Вилетт и священника отца Роже. И конечно были мы с Литвиновым. От успокоительного он отказался.

— Ему предлагали какой-то транквилизатор?

— Ну, конечно.

— Как он держался?

— Шутил.

— Железный парень, — сказал Старицын.

— Да никакой он не железный, — хмыкнул Евгений Львович. — Он был крайне возбужден. Процесс сочинения острот его просто отвлекал, по-моему.

Было много желающих посмотреть на казнь, а зал там всего на пятьдесят человек, так что даже родственники погибших бросали жребий, чтобы туда попасть. Для остальных была трансляция через устройства связи. Анри сказал, что было бы невежливо разочаровать столько людей, и на этом наш ужин закончился. Он исповедовался, причем нас даже не выгнал, сказал, что ему нечего скрывать. Честно говоря, для нас с Литвиновым он не открыл ничего нового. Думаю, что и для Камиллы тоже.

Вообще, католицизм Анри изначально был вроде тессианской любви к сидру и кованым балкончикам — часть национальной самоидентификации. Хотя после ареста это перетекло в более серьезную больнично-тюремную форму. Это когда в бога начинают верить в больнице или в тюрьме. В ПЦ тоже, кстати, бывает.

— И в ОПЦ бывает, — заметил Старицын. — Более того, иногда спасает. У меня был случай, когда парню ничего не помогало. Я менял препарат за препаратом, и все тщетно. Все пути мы знали, нейронную карту составили, но заставить нейроны образовывать нужные нам связи не могли никак.

— Резистентность, — сказал Ройтман, — случается. В генетической карте это наверняка было прописано.

— То, что было прописано в генетической карте, как препараты, к которым возможна невосприимчивость, я и не трогал, — продолжил Олег Яковлевич, — но я перепробовал еще с десяток лекарств. Новых! Причем упрекнуть его было не в чем, на сознательном уровне он не сопротивлялся. Я ему объяснил ситуацию. Что без успешного, законченного курса психокоррекции я его никуда не выпущу, а пойдем мы в суд просить продления срока. И спросил, верующий ли он. Оказалось, да. Я ему говорю: «Пойдите, исповедуйтесь». И, вы не поверите, Евгений Львович, дело сдвинулось, все начало получаться, и в суд идти не пришлось, мы уложились.

— Ну, почему же я не поверю? — улыбнулся Ройтман. — Препарат-то сменил еще раз после исповеди?

— Да, но…

— Ну, угадал наконец-то.

— А до этого никак не мог угадать!

— Совпадение, — беспощадно резюмировал Евгений Львович.

— Но есть и другие случаи.

— Эффект плацебо тоже никто не отменял, — хмыкнул Ройтман.

Он открыл передо мной еще одну дверь, на этот раз самую обыкновенную, не сейфовую. За ней была еще одна маленькая комнатка с диваном и столом.

— Здесь можно было уединиться со священником, адвокатом или любым из родственников или друзей, если нужно было отдать последние распоряжения.

Все выглядело совершенно буднично и не страшно. Скорее серо и скучно: не на чем задержать взгляд.

— Пойдемте, — сказал Ройтман.

Мы вернулись в зал со столом и стульями, и справа от меня бесшумно отъехала еще одна сейфовая дверь.

— А вот здесь делали эвтаназию, — сказал Евгений Львович. — Хотя Анри больше нравилось слово «казнь».

Передо мной был белый стол, похожий на операционный, но с широкими репсовыми ремнями для фиксации рук и тела. И справа — темное стекло во всю стену.

— А что ближе к истине? — спросил я.

— И то, и то, — ответил Ройтман. — По методу это эвтаназия, конечно. Он бы ничего не почувствовал. Раньше над столом был биопрограммер, который сначала погружал в глубокий сон, потом одновременно отключал легкие и сердце. Хазаровский приказал БП демонтировать — ну и правильно.

— Но мы не можем знать, что человек чувствует в глубоком сне, — сказал я.

— Можем. И более того, точно знаем. Не почувствовал бы он ничего, это физиологически невозможно, сигнал не проходит. Когда БП испытывали, я спросил у Анри после теста: «Почувствовал что-нибудь? Помнишь что-нибудь?» «Нет», — сказал он. Но по социальному смыслу, это, несомненно, казнь. Потому что никаких показаний для эвтаназии не было. У нас спрашивала императрица: «Психокоррекция здесь поможет?» «Да. На сто процентов!» — отвечали мы. Какая тут может быть эвтаназия!

— Что за тест? — спросил я.

— Незадолго до казни для Анри настраивали биопрограммер, чтобы он гарантированно ничего не почувствовал. Проверяли глубину наркоза. Так что его приводили сюда, он ложился, и БП запускали в режиме общей анестезии. Анри буквально на минуту потерял сознание.

— Он знал, что это не казнь?

— Конечно. Камилла все-таки пыталась протестовать, но его предупредили, так что все было законно.

— А что за стеклом? — спросил я.

— За стеклом были зрители, — сказал Ройтман.

И стекло начало светлеть, становясь прозрачным. Вскоре я увидел ряды кресел, поднимающиеся полукруглым амфитеатром.

— В основном, родственники жертв, — уточнил Евгений Львович. — Анри лег под биопрограмммер. Сам, без всякого сопротивления и без малейших признаков страха. Его фиксировали к столу. И, когда ему разрешили говорить, сказал, что ему жаль, что погибло столько людей, что он не хотел этого, но Тесса должна быть свободной. И призвал своих соратников продолжить борьбу без него и ни в коем случае не складывать оружие. «Все, — сказал он, — можете начинать». И закрыл глаза. И тогда объявили о том, что Анастасия Павловна дала отсрочку. Исполнители казни наверняка знали заранее, а для меня, Литвинова и Камиллы это была полная неожиданность. Мы жутко обрадовались. Анри вообще был в шоке. Ему помогли подняться, его покачивало, он даже скрыть это не смог. Отсрочка была на год, хотя, как вы знаете, Артур, она действует до сих пор.

— Почему Анастасия Павловна так поступила? — спросил я. — Чисто по-женски, да?

— Я сам сказал зачем-то про «по-женски», — улыбнулся Ройтман, — но это упрощение, конечно. Ваш отец обаятельный человек, это верно. Тогда, правда, был менее обаятельный, чем сейчас. Слишком много было гордыни, злости и внутренней жесткости. Но не в этом дело. По крайней мере, не только в этом. Анри был единственным человеком, приговоренным к смерти за все правление Анастасии Павловны. Думаю, она просто не захотела омрачать свое царствование исполнением смертного приговора. И она была женщина умная и понимала, думаю, что все эти отговорки про убить по закону, убить в соответствии с процедурой, убить безболезненно — не более, чем лицемерие. Все равно убить!

В зал пройти хотите?

— Да.

Вход в зал был с другой стороны и еще через пару сейфовых дверей.

Мы поднялись по лестнице вдоль кресел, обитых красной тканью и сели ряд на пятый.

Ярко освещенная часть зала со столом для казни напоминала сцену, стекло полукругом выдавалось в зал, так что можно было разглядеть каждую деталь. Словно в театре.

— Когда здесь последний раз казнили? — спросил я.

— Никогда, — сказал Ройтман. — Психологический Центр построили лет тридцать пять назад. А не казнили тридцать восемь лет. На Кратосе. На Тессе — почти сто. Так что рассуждения Анри о более развитой и прогрессивной тессианской культуре имеют под собой некоторые основания. Так что фиктивная смертная казнь Анри, если уж называть вещи своими именами, здесь была единственным мероприятием.

— Психологи Центра были категорически против, — сказал Старицын.

— Да, — кивнул Евгений Львович. — Правда, в первые десятилетия существования Центра они не имели решающего голоса. Центр принадлежал Управлению тюрем, и возглавлял Центр офицер этого ведомства. А главный психолог был так вроде дворецкого — держать престижно, но не обязательно. Это было ужасно! Постоянные разногласия, постоянные споры, постоянные трения с администрацией. Нам для целей психокоррекции нужно одно, им — совершенно другое. Мы хотим человека вытащить, чтобы он больше ничего не натворил, социализировался, смог устроиться в жизни, им все это безразлично, дорого только свое спокойствие: чтобы не убежал никто, и все ходили по струнке. Просто концепции разные! Было архитрудно выстоять и продолжать работать на общество и пациента, а не на тюрьму.

— Я слышал, что вы даже в больницу не могли человека перевести, — сказал Старицын.

— Было такое. Мы говорим: «Психокоррекция — большая нагрузка на организм. Больному человеку ее делать нельзя. Его надо подлечить». В Центре больница есть, но не универсальная. С не очень серьезными проблемами справиться можно, а если у пациента моды диагностировали, например, рак или кардиологические проблемы, с которыми они не могут справиться без оперативного вмешательства, человека надо переводить в соответствующую городскую клинику. Вот с этим были проблемы! Мы забастовки устраивали. Не будем работать, пока человеку не окажут медицинскую помощь — и все. И писали Анастасии Павловне. Это была такая палочка-выручалочка. То, что у нас никто не умер, во многом ее заслуга.

— При Страдине, правда, стало хуже, — заметил Старицын.

— Страдин занял совершенно отвратительную лицемерную позицию, — сказал Ройтман. — Дескать, Психологические Центры у нас независимы, и он не вмешивается в их работу. От кого независимы? От императора, да? Центр возглавлял офицер тюремного управления. Тюремное управление подчинялось министерству юстиции, а министерство юстиции подчинялось императору.

— Я слышал, что Леонид Аркадьевич тоже говорит, что Центры независимы, — заметил я.

— Хазаровский правду говорит, — сказал Ройтман. — Теперь да. Мы теперь, слава богу, к тюремному ведомству не имеем никакого отношения. Теперь здесь я с коллегами все решаю. Для того чтобы перевести человека в больницу или отпустить домой по семейным обстоятельствам теперь нужна максимум моя виза, если это блоки «D», «Е» и «F», а в легких блоках — только разрешение психолога, который с ним работает. Никому в голову не придет к Хазаровскому с этим бегать. Но если мы сделаем что-то явно не то, у Леонида Аркадьевича есть право вмешаться. Правда, он им пока не пользовался. Ну, и в суд можно обратиться, если мы вдруг кого-то будем держать до скончания века или наоборот выпустим слишком быстро.

— А на субботу и воскресенье отпускают? — спросил я.

— В конце курса, — кивнул Евгений Львович. — Если есть куда. Но не каждую неделю. И если блок не тяжелый. Потом на реабилитацию отправляем. Из легких блоков в ОПЦ, из «D», «Е» и «F» — в Реабилитационный Центр. На остров Сосновый, например, куда мы очень хотели отправить Анри, но нам не дали, к сожалению.

— Получается, что «С» — легкий блок? — спросил я.

— Относительно, — сказал Ройтман. — Насильственный, конечно. Начиная с «С3» — убийство. Как правило, бытовое. И до «С5». В последнем случае уже может быть убийство заранее спланированное, а не, например, в драке, или в ссоре. Но без отягчающих обстоятельств. С чем-то более серьезным, обычно, на «D» попадают. Но ничто не догма. Я помню случаи, когда с «С5» на Сосновый отправляли. Если психолог решит, что в данном случае лучше отправить на Сосновый — отправят на Сосновый. Или блок «Е», который считается тяжелым, поскольку должностные и государственные преступления. Но фальсификация итогов выборов, например, или фальсификация результатов голосования на Народном Собрании — это тоже «Е». Не посылать же с этим на Сосновый! В ОПЦ. На ОПЦ, если вы обратили внимание, Артур, только блока «F» нет. Есть даже «D», поскольку, например, если статья «бандитизм», но человек на шухере стоял, никто его в ПЦ не отправит. В Открытый Центр, естественно.

— Я читал, что мсье Вальдо хотел на «Е», — заметил Старицын.

— Да, они с Камиллой долго пытались добиться перевода. В этом была своя правда. Большинство его составов довольно четко проходило по «Е5»: терроризм, организация повстанческой армии, вооруженная борьба против законной власти. Но блок «F» у нас не называется «Серийные убийства». Он называется «Преступления исключительной тяжести». Хотя де факто, да, туда попадают в основном серийные убийцы. Конечно, Анри не хотелось сидеть в такой компании. По степени суровости «Е5» не многим легче «F5», так что мотив облегчить себе жизнь у Анри, если и присутствовал, то в очень небольшой степени. Ему не хотелось позора. Им с Камиллой отказали, поскольку трудно поспорить с тем, что преступление Анри «исключительной тяжести». И я очень рад, что отказали, и Анри остался на «F5», он там быстрее понял, что натворил. И глубже.

— Он что не понимал? — спросил я.

— Не осознавал, скажем так, — уточнил Ройтман. — Что он сделал сам? Только два действия: приказал заминировать корабль и дал команду с кольца, чтобы «Анастасия» подставилась под залп с императорского линкора. Все! В результате погибло триста человек. Но он их даже не видел: ни до, ни после. Он был эмоционально далек от результата собственных действий. Так что спокойно считал их успешной военной операцией. Успешной, Артур! Он же своей цели добился: смог уйти и увести свой флот. А потом от него начали уходить люди, твоя мама, несколько соратников, рядовые бойцы. И тессианская пресса перестала петь ему дифирамбы. Знаете, какие были публикации? До сих пор помню один заголовок: «Тот, кого мы считали героем, оказался отвратительным убийцей». И тогда он понял, что совершил ошибку. Нет, не преступление еще — только ошибку. Выиграл битву и проиграл войну.

Сейчас много говорят о том, что он сражался до конца, пока, наконец, его не захватили императорские войска. Да сдался он! Если бы не это, он мог бы еще годами бедокурить — партизанить с кучкой верных людей, которые с ним остались, несмотря ни на что. Но это было для него слишком мелко. Он хотел исправить ситуацию. Верно, в общем, все рассчитал. Дело резонансное, а значит, он получал трибуну. Получил, все красиво рассказал, попросил прощения у родственников жертв, приобрел сторонников.

Потом он рассчитывал на казнь, которая бы его очистила: сделала жертвой из преступника. Но тут он просчитался. Если бы его тогда казнили, тессианцы бы уже не помнили, что он убийца трехсот человек, он бы снова стал героем, и его портреты висели бы не только в университетских кампусах. Анастасия Павловна, думаю, и это поняла. Гораздо разумнее и поучительнее было поместить его в блок для маньяков и сделать психокоррекцию.

— И небо не упало на землю от несоблюдения закона талиона, — заметил Старицын.

— Здесь было бы сложно его соблюсти, — сказал Ройтман. — Разве что квалифицированное что-нибудь. Скажем, разрезать на триста кусочков. Он психокоррекцию, кстати, примерно так и воспринимал. Судя по реакции. Триста катетеров мы, правда, на него не извели, но тридцать — точно.

— Вот и стало понятно происхождение «запоротых» вен, — сказал Олег Яковлевич.

— Ну, да, — кивнул Ройтман. — Иглы тонкие, конечно. Мы же кровь не переливаем, нам не нужна большая скорость инфузии. Но игла размягчается от температуры, перестает быть острой, превращается в тонкую трубочку и фиксируется к стенке вены с помощью нановолокон. Словно врастает. Кстати поэтому с таким катетером даже в речке купаться можно — инфекция не пройдет. Фиксацией психолог может управлять со своего кольца, отменить, например, если надо снять катетер. А вот если его содрать без отмены фиксации можно, конечно, нанести себе некоторую рану. Если делать это регулярно — можно и вены запороть.

— М-да, — сказал Старицын. — Вообще-то это очень больно сдирать катетер без отмены фиксации.

— Ну, так Анри у нас воин, и не из последних, — усмехнулся Ройтман. — Так что проявлял изрядный героизм. Я ему говорил: «Анри, может, хватит? Зачем вы себя мучаете? Выдумали для себя пытку. Психокоррекция по сравнению с тем, что вы делаете, — это совершенно не больно и не страшно». Он: «Евгений Львович, не говорите со мной, как с ребенком, вы прекрасно понимаете, что страх и боль тут не при чем». «Понимаю, — говорил я. — Конечно, понимаю. Но мы все равно проведем курс, даже если придется менять по два катетера в день». «А я все равно буду вам мешать, — говорил он. — Знаю, что бессмысленно. Но это не причина не бороться. Моя война против Кратоса была не менее безнадежной». Так что пришлось нам сделать ПДП. Так что краски он все равно сгустил про запоротые вены. Не довели мы до этого. Точнее он не успел их запороть окончательно.

— Быстро вы его сломали? — спросил я.

— Артур, давайте поосторожнее с терминами, — в голосе Ройтмана появились жесткие нотки. — Мы никого не ломаем, но то, что необходимо сделать, сделаем. Вас ломали?

— Я не сопротивлялся.

— Угу! Только ПДП зачем-то делали.

— На сознательном уровне не сопротивлялся, — упрямо повторил я.

— Но первую неделю похулиганили.

— И сколько мой отец «хулиганил»?

— Не больше месяца, — сказал Евгений Львович. — Сначала он просто забывал про катетер, потом сознательно перестал сопротивляться. В конце срока мы его уже отпускали со спокойной душой. Сначала на похороны отца, потом матери. С браслетом, конечно, с сопровождающим. Но все обошлось совершенно без эксцессов. Хотя крови нам стоило! Разрешение получали у Анастасии Павловны, естественно!

— Его возили на Тессу? Где были родители?

— Родители переехали на Кратос, в Лагранж, когда его осудили. Везти его на Тессу нам бы не разрешили ни за что. На похороны отца его сопровождал еще Литвинов, на похороны матери возил я. Было очень трогательно. Он встал у гроба на колени, руку ей поцеловал, словно просил прощения. Но все тихо, сдержанно, без слез.

— Он должен был вернуться в Центр после этого?

— Конечно. Вернулся, без звука.

Я смотрел на сцену с белым экзекуционным столом и представлял на нем человека. Просто человека, не обязательно моего отца, может быть, себя самого. Вот он засыпает, мышцы расслабляются, рука, лежащая на столе ладонью вверх, бессильно разжимается. Дыхание слабеет и исчезает совсем. Тело вздрагивает, кожа сереет, синеют губы и кончики пальцев. Черты заостряются. И рука дрожит и замирает.

— Зал был переполнен, да? — спросил я.

— Да, — кивнул Ройтман. — Родственники погибших, журналисты.

— И все ушли разочарованными.

— И, слава богу, — сказал Евгений Львович. — Артур, на «А» пойдем? Тоже место историческое. И там повеселее.

— Пойдем, — кивнул я.

Блок «А»

И перед нами снова отъезжали сейфовые двери и закрывались за нашими спинами, пока мы не попали в основной коридор, и за нами не встала на место фиолетовая панель с черной литерой «F». И мы пошли к началу спектра.

Вот и красная дверь, помеченная буквой «А».

За ней такой же коридор, как на «F». Нам нужна надпись «А3».

Блок А3 больше F5 раз в десять. И в конце коридора действующий пост.

Я примерно представил себе планировку Центра. Мы у внешнего периметра — большая дуга окружности. У камеры «А3-28» мемориальная доска: «В 3014 году в течение двух месяцев эту комнату занимал будущий император Кратоса Леонид Аркадьевич Хазаровский».

— Он сначала попытался возражать, когда узнал о том, что мы повесили мемориальную доску, — сказал Евгений Львович. — Просил не создавать его культ. Но я объяснил, что мы делаем это не для него, не из почтения к нему и не ради его прославления. Это для тех, кто к нам попал и, может быть, утратил надежду. Чтобы привести такого пациента сюда и показать ему эту надпись в доказательство того, что с попаданием в ПЦ жизнь не кончается. Леонид Аркадьевич все понял и возражать не стал. «Ладно, — сказал он, — только без хвалебных эпитетов». Ну, вот, без эпитетов.

— Здесь тоже никого нет? — спросил я.

— Конечно. Можно считать, что музей.

Я подумал, что у бывшей камеры моего отца доски нет и видимо никогда не будет.

— Заходим? — спросил Ройтман.

— Да.

Комната Леонида Аркадьевича была почти такой же, как моя в Открытом Центре. Даже по размеру. Отличалась наличием большого экрана в углу и планшета на столе у окна.

— Тогда внутренней Сети не было, — объяснил Евгений Львович, — и новости можно было смотреть на экране. Ну, или что-то еще, по желанию. Но Леонид Аркадьевич смотрел почти исключительно новости, общественно-политические передачи и экономические обзоры. Ни фильмы, ни развлекательные программы, ни концерты не интересовали его ни в малейшей степени. Мы оставили здесь все, как было при нем. Вон планшет. Он был изолирован от глобальной Сети, но писать и читать можно.

— Можно посмотреть? — спросил я.

— Конечно, можно даже включить.

Я взял в руки эту старинную штуку и задумался, как она включается. В меню кольца планшета не было.

— Там кнопочка, — улыбнулся Ройтман.

Я нажал, экран засветился, и по нему поплыли кучевые облака.

— А что Леонид Аркадьевич писал?

— Статьи, письма, политические манифесты. Все, между прочим, благополучно утекало на свободу, несмотря на отсутствие выхода в Сеть. Через переписку и адвокатов. И благополучно вывешивалось на большинстве новостных и аналитических порталов в глобальной Сети.

— И ему это разрешали?

— Ну, побег не готовит — значит, можно.

— Он говорил, что это была не психокоррекция, а подготовка к миссии…

— Именно так, — кивнул Ройтман. — Правда, он об этом не знал. Догадывался. Можно было понять, что мы зоной риска по «А» почти и не занимаемся.

— Почти?

— Такая психокоррекция была ему не особенно нужна, но в какой-то степени занимались. Слишком много соблазнов на его должности, лучше заранее прописать некоторые запреты. План психокоррекции нам набросала Анастасия Павловна. К сожалению, мы не могли обсудить его с самим Хазаровским. Было бы лучше. Когда будем готовить очередного императора, обязательно надо поставить его в известность о целях психокорррекции и обсудить с ним программу. И добровольно конечно.

— «Когда»? Это что уже решено?

— Мы готовим законопроект, — сказал Старицын. — С Евгением Львовичем. И с Леонидом Аркадьевичем.

— И что там?

— Всякий претендент на малое кольцо и тем более на большое будет обязан пройти специальный курс психологической подготовки в нашем Центре, — сказал Ройтман.

— В Закрытом?

— Да. Но на посткоррекционном отделении, вместе с будущими психологами.

— Вы сказали «добровольно», — заметил я.

— Ну, вы же добровольно учитесь в Университете, Артур, — заметил Старицын, — но без университетского курса юристом вам не стать.

— А Нагорный знает об этом законопроекте? — спросил я.

— Ну, знает, конечно, — сказал Старицын. — И даже принимает участие в его подготовке.

— Да? Он мне говорил, что у него есть шанс загреметь в Центр.

— Есть. И увеличивается ни по дням, а по часам, — улыбнулся Олег Яковлевич. — Но он еще наивно надеется, что его минет чаша сия. На днях буквально говорил мне, что на Кратосе кроме него полно достойных людей, что Леониду Аркадьевичу есть, из кого выбирать, да еще народ должен поддержать. И неизвестно, поддержит ли.

— Не-а, не минет, — сказал Евгений Львович. — Ну, и хорошо. Поработаю с Александром Анатольевичем с большим удовольствием.

Я подошел к окну. Двор внизу был гораздо больше, чем на «F», тоже раз в десять. Там росло несколько деревьев, стояло штук пять лавочек и были дорожки мини-гольфа. Не такие изощренные, как в больнице, и не так красиво оформленные, но поиграть можно. Но никто не играл. Во дворе был только один человек, и он сидел на лавочке.

— Почти никто не гуляет, — проговорил я, — Мне показалось, что в этом блоке много народа. Судя, по числу камер.

— Комнат, — поправил Ройтман. — Да, много. Примерно половина клиентов Антикоррупционного комитета при Прокуратуре попадают на «А». Причем, большинство на «А3».

— А вторая половина?

— На «Е».

— А в чем разница?

— Здесь, на «А3», финансовые махинации, мошенничества, взяткодатели. А вот те, кто брал взятки — на «Е».

— Должностное преступление?

— Конечно.

— «Е» более тяжелый блок, чем «А»? Взять хуже, чем дать?

— Естественно. Особенно за нарушение закона. За исполнение — не так страшно. Можно всего лишь на «Е2» загреметь. А тот, кто дает, иногда вынужден это делать. Хотя, если было явное вымогательство, тот, кто взял, у нас будет гостить на «Е4», а тот, кто дал, получит отрицательное ПЗ и домой поедет.

— Я читал, что взяткодателя могут освободить от ответственности и не в случае вымогательства.

— Ну, что значит «освободить от ответственности»? Что за «ответственность» такая? Психокоррекция либо нужна, либо нет. Если есть проблемы: психологические, психиатрические, физиологические, гормональные, генетические — она нужна. Нет проблем? — можно обойтись без нее. Все-таки юриспруденция хронически отстает от практики Психологических Центров. Мы совсем недавно добились отмены условных наказаний. Несколько лет назад. Что такое условная психокоррекция? Я что должен условно катетеры ставить? Или условно вводить препарат?

— Видимо считалось, что человека достаточно напугать перспективой оказаться в Центре, — заметил я.

— Да, — сказал Ройтман. — Иногда работало. Но после психокоррекции рецидив менее одного процента, а после условного срока — 10–15 процентов. И зачем это надо? Совершенно смысла нет.

— Сейчас рабочее время? — спросил я. — У всех сеансы?

— Да, скоро обед, — кивнул Ройтман. — А тот, кто сейчас гуляет, скорее всего, наказан. Запирают в комнате и не дают общаться с другими пациентами.

— За что?

— Ну, это «А». Так что вряд ли этот парень опасен для окружающих. Скорее всего, какие-нибудь проблемы с психокоррекцией — явный или неявный саботаж: на сеанс опоздал, с девушкой заговорился…

— Здесь что запирают в комнате за то, за что в ОПЦ отбирают кольцо?

— Вполне могут.

— Честно говоря, не хотелось бы сюда попасть, — заметил я, — несмотря на мини-гольф.

— Очень правильный вывод, — улыбнулся Старицын.

— А вы для всех экскурсии по Центру не устраиваете? — спросил я. — Очень поучительно.

— А как же! — сказал Ройтман. — Каждый понедельник с десяти до двенадцати. Добро пожаловать!

— Кстати, уже без пяти два, — заметил Старицын. — Артуру надо обедать.

— Нам тоже не помешает, — кивнул Ройтман. — Здесь есть столовая.

— На «А3»? — спросил Старицын. — Евгений Львович, задергают.

— Олег, меня и на посткоррекционке задергают. На самом деле степень задергивания обратно пропорциональна качеству управления. Если психологи с пациентами не могут разобраться без меня, значит, я что-то плохо организовал. А, значит, сам бог велел отдуваться. Будет стимул исправиться.

Мы вышли из комнаты и спустились по лестнице на первый этаж. Здесь был большой холл с диваном, креслами и стеклянными дверями в столовую.

Ройтмана дернули сразу. В холл вошел тот самый парень, которого я видел во внутреннем дворе. Вблизи он выглядел старше, где-то в возрасте Нагорного. И тут же направился к нам.

— Евгений Львович? — спросил он.

— Да, — кивнул Ройтман.

— Можно с вами поговорить?

— Можно. Что случилось? Долгий разговор?

— Я хотел бы другого психолога.

— Сменить психолога? — переспросил Ройтман.

— Да.

— Понятно, — кивнул Евгений Львович и повернулся к нам со Старицыным. — Вы идите обедать, а мы пока пообщаемся с молодым человеком.

И они остались в холле и сели на диван, а мы со Старицыным прошли за стеклянные двери.

Столовая была почти такой же, как в Открытом Центре. Отличалась только надпись на подносах: «ЗПЦ, блок "А3"».

— Берите бульон, — сказал Олег Яковлевич. — Второе обязательно.

Я выбрал курицу с фасолью и взял сок из черной смородины.

— А что можно сменить психолога? — спросил я, когда мы сели за стол.

— В принципе, да. Но вам уже поздно.

— Я и не собираюсь. Вопрос чисто теоретический.

— Можно в начале курса. Бывает психологическая несовместимость, бывает, что психолог взял неверный тон: надо было пожестче, а он занимался попустительством. Или наоборот: надо было подбодрить, успокоить, а он сразу начал наказывать. Бывает, что просто опыта не хватает: «А3» — сложный блок.

— В Открытом Центре легче?

— Как правило, да. Хотя тоже всякое бывает.

Ройтман смог присоединиться к нам только к концу обеда.

— Как вы так угадали! — воскликнул он. — Именно за этим столом мы сидели с вашим отцом, Артур, когда его сюда послал Данин.

— А я знал, — улыбнулся Старицын.

— Это когда отец сказал, что впредь будет щадить нежные императорские нервы? — вспомнил я.

— Именно, — кивнул Ройтман. — Когда он не предупредил Данина о своем маневре, не сказал, что зайдет к махдийцам с тыла, ушел к Тессе, потом к Дарту, и Даниил Андреевич естественно за эти минуты успел заподозрить его в предательстве. А потом сказал все, что он о нем думает. Причем не публично. Публично наградил. Упрекнул наедине. И Анри Вальдо тут же ввернул остроту про нервы. Думаю, заранее заготовленную. И загремел к нам. Правда, всего на три дня.

— Вы считаете, что отчим был прав? — спросил я.

— Оба были не правы, — сказал Евгений Львович. — Данину бы тоже психокоррекция не помешала. Всем был хорош Даниил Андреевич, но вспыльчив. Хотя абсолютно холодный вариант «Хазаровский» тоже имеет свои недостатки. Леонид Аркадьевич иногда принимает совершенно идеальные решения, но у него рационализм зашкаливает. Для правителя, думаю, это хорошо. Но это я так думаю. А народу бы хотелось более эмоционального лидера. Как Нагорный.

— Ну, что там было? — спросил Старицын. — Сменили психолога пациенту?

— Не совсем. История следующая. Зовут его Роман. Финансовые махинации на электронной бирже. Глава фирмы. Вину в принципе признает, но оправдывается всеми возможными и невозможными способами.

— Угу! Деньги были совершенно позарез нужны на новую яхту, потому что на старой образовалась совершенно ужасающая позорная царапина на обшивке длиной целых три миллиметра, — усмехнулся Олег Яковлевич.

— Недооцениваешь, — сказал Ройтман. — На остров в Центральном море.

— Девушке подарить?

— Гораздо трогательнее. Больной маме.

— Ага! Ну, с этим все ясно.

— С ним, может быть, — заметил Евгений Львович. — Но у него молодой психолог. Антон Венгер. Опыт работы пять лет. То есть он помладше своего пациента тоже лет на пять. Парень достаточно компетентный, но работал в блоке «B». А потому добрый. Там же социальная преступность. Все бедные, больные, с трудным детством, всех жалко. Он несколько устал от беспризорников из семей алкоголиков и хотел поработать с представителями образованного класса. Да и расти надо профессионально. Но все же на «B» сидеть. Вот нас упрекают, что у нас два блока с почти одинаковыми названиями «Корыстные преступления — А» и «Преступления против собственности — B»: один для богатых, другой для бедных. И это единственное отличие. Что совершенно неверно. У человека, который украл курицу, потому что было нечего есть, и у его сверстника, которому не хватало на остров, проблемы разные. И подход нужен разный, и методики разные. Психокоррекция нужна в обоих случаях. Но в случае «B» еще очень серьезная реабилитация. А тот, у кого на остров не хватает, с голоду точно не умрет.

И заявляет мне этот самый Роман Холмский, что психолога ему дали некомпетентного, и он ему не доверяет, что он нашел страницу Антона Венгера на портале Центра, а там среди его пациентов одни мелкие воришки. Я Антона помню, знаю, что специалист хороший, захожу, тем не менее, на страницу. Двенадцать пациентов, которых он вел. Стоят ссылки на их страницы на портале Центра. Да, все мелкие воришки. Рецидивов нет. Сплошные благодарности и перечисления достижений: устроился на работу, дом построил, женился, открыл магазинчик. «Ну, все же отлично, — говорю ему, — замечательный специалист». «Ну, что это, — говорит, — "открыл магазинчик"! Нужен мне магазинчик! Вот у ваших пациентов действительно достижения: один адмирал, другой император».

— Нарциссизм в тяжелой форме, — заметил Старицын.

— На «А3» это у каждого второго, — кивнул Ройтман и продолжил, — «Я сейчас пациентов не беру, — говорю, — к сожалению, проклятая административная работа отнимает слишком много времени. Но повести могу. То есть помочь Антону, проконсультировать, назначить лекарства, провести несколько сеансов, уладить конфликты». Ему явно идея нравится. «Но, — продолжаю, — я ведь в "F" работал, так что привык действовать очень жестко, вы уж не обессудьте. У меня в Центре репутация примерно, как у Синей Бороды. Вы за что наказаны?» «Я отказался принимать таблетки», — говорит. Я развожу руками: «И он вас за это всего лишь запер в комнате и запретил общение! Вы даже гулять ходите без сопровождения. Что он вам назначил?». «КТА». «Ну, самый банальный препарат». «Вот именно, — говорит, — как мелкому воришке». «А что нужно было назначить крупному вору?» — спрашиваю. Он теряется. Наконец, говорит: «Что назначите». «Хорошо, — отвечаю. — Я вас буду вести. Препарат назначу другой, не банальный. Но предупреждаю, что его действие вам может не понравится. Таблетку принимаете сразу и без разговоров. Если потом будет отказ, я поступлю следующим образом: запирать не буду, но вызову конвой, вас фиксируют к кровати, и мы введем то же самое внутривенно. С Анри Вальдо именно так и поступали. Для того, чтобы стать адмиралом, иногда нужно немного потерпеть».

— И он тут же бросился в мягкие объятия Антона Венгера? — предположил Олег Яковлевич.

— Ничего подобного, не тот тип. Чтобы заработать почти на остров надо быть достаточно упертым человеком. «Потерплю, — говорит. — А Хазаровского тоже связывали?» «Нет, он был гораздо конструктивнее. Чтобы стать императором, надо быть очень конструктивным». «Хорошо, — говорит, — я согласен». Так что сегодня вечером я посмотрю его ПЗ и генетическую карту, посоветуюсь с Антоном, подумаю, что назначить Роману вместо КТА, и завтра мы начнем работать. И мало ему не покажется.

— Есть что-то хуже, чем КТА? — спросил я.

— Ну, как сказать… — протянул Ройтман, — КТА — препарат старый, очень надежный, обычно хорошо переносимый, совершенно безопасный, но вызывающий ряд неприятных ощущений и не самый эффективный. Есть гораздо более эффективные препараты, но и с более серьезным побочным действием и хуже переносимые. Есть новые препараты почти без побочного действия, но недостаточно проверенные.

— И что вы ему назначите?

— Что-нибудь эффективное.

— С побочным действием?

— Не буду, конечно, специально такой подбирать. Посмотрю по генетической карте, что ему больше подойдет.

— Вы, знаете, Евгений Львович, для этой породы людей самым эффективным препаратом обычно является самый дорогой, — заметил Старицын.

— Олег, ты гений, — сказал Ройтман. — Все! Я знаю, что я ему назначу. И включу в счет. Пусть оплачивает.

— Думаете, оплатит? — спросил я.

— Даже не сомневаюсь. «А» вообще хорошо расплачивается. В отличие от «B». Но там мы и не требуем невозможного. Если человек вообще начал прилично зарабатывать и хоть частично с нами расплатился — так это хорошо. Если получил высшее образование и расплатился наполовину — вообще блестяще.

— А мне много насчитаете? — спросил я.

— Да не очень, — сказал Старицын. — Завтра посчитаем. Точнее посчитаем стоимость психокоррекции. Реабилитация отдельно. Да вы пока не берите в голову. Пока не окончите университет, не встанете на ноги, не начнете получать приличный доход — никто с вас этот долг не потребует.

— В общем-то, за меня есть, кому расплатиться, — заметил я.

— Не пойдет, — отрезал Олег Яковлевич. — Разве Хазаровский раздавал пощечины? Или мсье Вальдо? Только из своих, Артур. Только из своих.

После обеда мы вернулись на посткоррекционное отделение, и я, честно говоря, вздохнул свободнее, зная, что меня не отделяют от Кириополя пять сейфовых дверей.

— У вас сейчас два часа свободного времени, — сказал Старицын, — потом придет Глеб Алексеевич Шадрин.

— Реабилитационный психолог?

— Угу. Мы все втроем соберемся в вашей комнате и обсудим курс реабилитации. В пять часов.

— Хорошо, — кивнул я.

— Сейчас лучше всего погулять. Пойдемте. Только, Артур, погулять — это не значит все два часа проторчать в Сети. Вам нужно обдумать ответы на вопросы Глеба Алексеевича. Отнеситесь посерьезнее, пожалуйста. Это важно.

И он скинул мне на кольцо список вопросов. Я мельком взглянул. Вроде, не очень большой.

Местный двор для прогулок скорее заслуживал названия парка, если не леса. Был гораздо больше, чем даже в Открытом Центре, снабжен дорожками, лавочками и волейбольными площадками. Здесь росли сосны, липы и несколько яблонь. Забора я не увидел.

— Он не огорожен? — спросил я.

— Огорожен, — сказал Старицын.

И махнул рукой куда-то вдаль:

— Там! Но забор очень несерьезный. Прямо скажем, символический. Так что, Артур, на всякий случай: уходить отсюда нельзя.

Он дотронулся до контрольного браслета на моей руке и постучал по нему пальцем.

— Не забыли о нем?

— Честно говоря, забыл.

— Он еще работает, — заметил Старицын. — Завтра вечером снимем, и поедете домой. А пока уходить нельзя. Помните номер вашей комнаты здесь?

— С-15.

— Ну, вот и прекрасно. В пять.

Планы на будущее

Я пошел в направлении невидимого забора. Никаких дурацких мыслей по его поводу у меня разумеется не возникло, просто в парке был народ, а мне не хотелось ни с кем общаться, целью моей прогулки было какое-нибудь уединенное место, где можно спокойно полазить по Сети.

На вопросы Шадрина я выделил полчаса — успею! И поставил таймер на половину пятого.

Забор обнаружился метров через двести. Он был кованым, как тессианские балкончики, и довольно красивым. В высоту достигал пары метров. Действительно перелезть ничего не стоит. Почти вплотную к забору стояла лавочка, что было просто идеально. Я опустился на нее.

Народное Собрание продолжало обсуждать моего отца. Я зашел в предварительное голосование: число сторонников казни со вчерашнего дня выросло и плавно подбиралось к шестидесяти процентам.

Я, было, подумал, что Хазаровский только навредил своим выступлением, но все же посмотрел графики. До выступления за исполнение приговора было почти семьдесят процентов. После, кривая резко упала до пятидесяти пяти, а потом снова пошла вверх. Я мысленно извинился перед Леонидом Аркадьевичем, но в итоге ему удалось сбросить всего десять процентов.

Не все же безвылазно торчат на портале НС. Вчера народ вернулся с работы и вечером начал голосовать. Вот и семьдесят процентов. А кто-то узнал о выступлении моего отца еще позже и добрался до портала только сегодня утром, и кривая снова пошла вверх.

Я посмотрел распределение по весовым коэффициентам. Ну, конечно! Люди с высокими интеллектуальными и экспертными коэффициентами были куда милосерднее и в основном голосовали за прощение или замену наказания более легким. Последних было больше, но, если бы весовых коэффициентов не существовало, моего отца приговорили бы вне всякого сомнения. Без учета коэффициентов за казнь было процентов восемьдесят.

Я залез на страницу Старицына. Интеллектуальный весовой коэффициент 1,4. Экспертные коэффициенты: психокоррекция: 35, юриспруденция: 24. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: полное прощение.

Страница Ройтмана. Интеллектуальный весовой коэффициент 1,42. Экспертные коэффициенты: психокоррекция: 50, юриспруденция: 30. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: полное прощение.

Страница Хазаровского… Я сначала несколько удивился, увидев на НС страницу императора, но, с другой стороны, почему бы ему не иметь права голоса. Имеет же он право здесь высказываться. Интеллектуальный весовой коэффициент 1,5 — утверждалось на странице. Экспертные коэффициенты: экономика и финансы — 100, юриспруденция: 50, психокоррекция: 10. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: смертный приговор отменить, в остальном сохранить статус кво.

То есть голос Леонида Аркадьевича по вопросам экономики и финансов был равен сотне голосов людей без специального образования в этой области, а по вопросам юриспруденции — пятидесяти. Я подумал, что, если бы у меня было право голоса, я бы уже голосовал с весовым коэффициентом по правовым вопросам: с двойкой. Я же первые три курса окончил. И, наверное, по психокоррекции тоже был коэффициент: полтора. А окончу универ — будет экспертный коэффициент пять по юриспруденции. С опытом работы он растет, но, все равно людей с коэффициентом больше десяти довольно мало.

Свой IQ я не знал, как-то не было случая его протестировать. Если бы я залез на НС, имея право голоса, система бы запросила моды и рассчитала значение. Например, при IQ 120, у меня бы был интеллектуальный весовой коэффициент (IWQ) 1,2. То есть мой голос был бы равен 1,2 голосов людей с IQ 100. А потом это значение надо было бы умножить на экспертный коэффициент по обсуждаемому вопросу. Если вопрос имеет отношение к нескольким областям и по всем есть экспертные коэффициенты, то эти значения складываются. Например, голос Леонида Аркадьевича по вопросу прощения для моего отца равен… пятьдесят плюс десять. Шестьдесят на умножаем полтора. Девяносто.

Я подумал о том, может ли образованный класс забить остальных интеллектуальными и экспертными коэффициентами. Влегкую! Людей с высшим образованием — это примерно две трети населения. Например, голосуют сто человек, из которых шестьдесят с высшим образованием. Ну, сколько из них имеют экспертные коэффициенты в данной области? По-разному, конечно, от законопроекта зависит. Средний IWQобразованного класса где-то 1,15. Получается шестьдесят девять голосов против сорока. Шестьдесят три процента. Вроде бы и небольшой перевес, но есть еще экспертные коэффициенты. А если учесть, что IWQ может быть и меньше единицы, получится, что люди без образования и с низкими IQ у нас вообще ничего не решают.

Я задумался о том, правильно ли это. У них же наверняка есть какие-то свои интересы.

Однако доля желающих убить моего отца все равно приближалась к шестидесяти процентам. Хотя это желание было явно обратно пропорционально экспертному коэффициенту по психокоррекции.

Я хотел было зайти на страничку Нагорного, но система сама напомнила о нем в топовых новостях темы. Там всплыла новая строка: «Выступление Александра Нагорного».

«Дорогие мои, — начал Нагорный, — я все понимаю. Я тоже был шокирован известием о том, как именно и с какой целью Анри Вальдо взорвал корабль "Анастасия". Я не знал. Но после того, что он совершил в последней войне против махдийцев, выступать за исполнение смертного приговора — полное свинство.

Есть еще один момент. Я консультировался у военных экспертов, и мнение одного из них здесь выложено в разделе "экспертные мнения". Все же выстрел был с императорского линкора, и этого никто никогда не отрицал: ни суд, ни мсье Вальдо. Я спросил, насколько точный прицел у иглы Тракля. "Прицел точный, до миллиметров, — сказали мне, — но есть расхождение пучка и есть запаздывание: импульс распространяется не мгновенно. Так что стрелять так, как они стреляли было крайне опасно".

Они могли не стрелять, а просто дать Анри уйти. Они же знали, что "Анастасия" заминирована! И люди бы не погибли. Но поймать или убить террористов для них оказалось важнее, чем спасти людей.

И что мы видим? Анри Вальдо был приговорен к смерти, получил отсрочку по ходатайству психологов, прошел курс психокоррекции, девять с половиной лет провел в Закрытом Психологическом Центре и сейчас готов взвалить на себя всю вину. На суде двенадцать лет назад он говорил иначе. Посмотрите этот ролик. Он говорит в последнем слове, что это императорские войска виновны в смерти мирных жителей, а на него пытаются повесить собственные грехи. Не совсем правда, конечно. Но и абсолютной ложью не назовешь.

Мсье Вальдо виновен, конечно. Конечно, он виновен! Но он стоит перед нами в Народном Собрании, отвечает на наши вопросы и готов принять любое наше решение, а тому, кто отдал приказ стрелять, не было предъявлено обвинение не то, что в убийстве с косвенным умыслом, не то, что в причинении смерти по неосторожности, но даже в халатности. Он был свидетелем на суде!

Анри не должен был нести ответственность один. По крайней мере, он не единственный виновник гибели пассажиров "Анастасии".

Поэтому убивать его — свинство.

Но выступать за его прощение — свинство по отношению к его жертвам.

Я считаю, что смертный приговор должен быть безусловно отменен, но заменен более легким наказанием. Мы не должны его убивать, это было бы вопиющей несправедливостью. Но мы имеем полное право не видеть его в своих рядах и отказать ему в гражданских правах. Тюремное заключение конечно бессмысленно, если нет необходимости в психокорррекции, но в нашей истории есть и другие наказания. В данном случае мне кажется очень адекватной ссылка к границам освоенной части Кратоса. Такое наказание давно не применялось, но в кодексах сохранилось, поэтому не может считаться жестоким и необычным, а потому законно».

Я зашел к нему на страницу.

Нагорный Александр Анатольевич. Интеллектуальный коэффициент 1,45. Экспертные коэффициенты: юриспруденция: 50, экономика и финансы: 25, психокоррекция: 15. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: заменить наказание более легким (ссылка).

Мой взгляд упал на графики предварительного голосования. Кривая сторонников исполнения приговора, достигнув пика перед выступлением Нагорного, резко упала вниз и продолжала падать, зато резко выросло число сторонников замены наказания более легким.

Я подумал, что мне, наверное, надо сказать ему: «Спасибо!» Заглянул в графики с учетом весовых коэффициентов. На Александра Анатольевича в основном реагировала образованная публика. А значит и голосовала с коэффициентами. За пять минут число сторонников казни упало процентов на пятнадцать, и уже было ниже пятидесяти. И ведь не сказал ничего особенного. Выступление-то было на десять минут!

Я успел увидеть информацию о том, что на завтра назначено окончательное голосование и вздрогнул от холодной капли, упавшей мне на руку. Поднял голову. В небе над соснами клубились серые тучи.

Зазвенел таймер на кольце. Половина пятого. Надо было отключаться от Сети, смотреть вопросы и возвращаться в корпус.

Из Сети я вышел, файл с вопросами открыл, но совсем не мог сосредоточиться. Все мысли были заняты выступлением Нагорного и предстоящим голосованием.

В моей комнате уже сидел за столом Старицын.

— Нагорный — монстр! — воскликнул я с порога.

— Кто бы сомневался, — заметил Олег Яковлевич. — Садитесь сюда, за стол, Артур. Сейчас Глеб подойдет. Вопросы смотрели?

— Да.

— Ответы записали?

Я вздохнул. Там была преамбула, которая действительно настоятельно рекомендовала записать ответы.

— Я сейчас запишу, — сказал я, — время ведь еще есть.

— Артур, по-хорошему, вас сейчас надо запереть в комнате и отобрать кольцо. Не делаю этого только потому, что понимаю, как для вас важно то, что сейчас происходит в Народном Собрании. Но курс реабилитации не менее важен. Для вас даже более. Так что давайте, записывайте.

Первый пункт рекомендовал мне подумать, чего я хочу добиться в жизни, причем просил ни в коем случае ничем себя не ограничивать. По максимуму. Это напомнило мне вопрос, которым взрослые мучают детей дошкольного возраста: «Кем ты хочешь стать?» А действительно, кем я хочу стать… Юристом? Я сомневался, что хочу стать юристом. Адвокатом? Судьей? Прокурором? Нет, пожалуй. То есть может быть, но только на некотором этапе. Это точно не максимум, может быть, этапы пути.

Хочу книги писать? Наверное. Даже точно. Но и это не максимум. Возможно, только этап.

Глеб Алексеевич был немного моложе Старицына, худее и ниже ростом. Он вошел, Олег Яковлевич его представил, он кивнул и сел к столу.

— Артур, написали ответы? — спросил он.

— Нет, — честно сказал я. — Я не знаю.

— Ну, давайте зайдем с другой стороны, — сказал он. — Чего вы хотите для себя вы не знаете. А чего вы хотите для других?

— Набор банальностей, — сказал я. — Счастья, справедливости, свободы, мира, самореализации, правды, богатства, успеха, любви, душевного комфорта.

— Кем надо быть, чтобы дать это людям?

— Богом, наверное, — сказал я.

— Хороший максимум, — заметил Старицын. — Только недостижимый. Давайте спустимся с небес на землю и придумаем что-нибудь пореалистичнее.

Я пожал плечами.

— Тогда императором. Всего сделать, правда, не получиться, но в некотором приближении, наверное, можно создать условия. Только я не потяну.

— «Потяну», «не протяну» — нас сейчас не интересуют, — сказал Глеб. — Это совершенно отдельная история.

— К тому же я у вас был. Думаю, это закрывает для меня некоторые пути.

— Да, ладно! — улыбнулся Старицын. — Хазаровский тоже у нас был. Причем в Закрытом Центре, что хуже.

— Но он был невиновен.

— Не все в это верят. А вас общество не осуждает, наоборот. Да и не преступление это, а небольшой проступок. И курс психокорррекции вы у нас прошли. Так что совершенно не помешает.

— И у меня отец… все же знают, кто он.

— Анри Вальдо еще сможет реабилитироваться, — сказал Глеб, — я уверен. Между прочим, мы сейчас вообще не обсуждаем, насколько цель достижима. Мы просто пытаемся ее поставить. Артур, вы хотите стать императором Кратоса?

— Да, — сказал я.

И понял, что это действительно так. Хочу.

— Вы готовы для этого работать? — спросил Глеб.

— Да.

— Ну, вот и отлично.

Он встал с места, подошел к стене между шкафом и окном, оперся на нее ладонью, и стена засветилась. В верхней части экрана была надпись: «Цель: стать императором Кратоса».

— Нервы у вас железные, Глеб Алексеевич, — заметил я.

Он пожал плечами.

— Мы же заговор не составляем. Все совершенно легально. И методы будут легальными. Какая предыдущая цель перед этой?

— Малое кольцо, очевидно, — сказал я. — Стать Принцем Империи.

И на экране высветилось то, что я сказал.

— Я вам потом скину на устройство связи, — сказал Шадрин. — Пока нам надо, чтобы было все наглядно и большими яркими буквами.

— Психологический эффект? — спросил я.

— Именно.

Потом мы выяснили, что перед тем, как стать принцем, надо бы поработать министром. В какой-нибудь серьезной области: юстиции, экономики, обороны. А лучше в нескольких, чтобы набраться опыта.

Ситуация меня забавляла. Ну, как можно это обсуждать на полном серьезе? Но и развлекала. Словно я уже и министр, и принц, и император.

— А кроме опыта нужен еще авторитет в народе, — заметил Глеб. — Вы неплохо начали. Некоторая известность смельчака и правдоискателя у вас уже есть.

— Для императора — несерьезно, — сказал я.

— Конечно, — кивнул Старицын. — Но для восемнадцати лет очень неплохо. Но больше не грешите, к нам, чтоб больше ни ногой. Только на посткоррекционку.

— Ни в коем случае, — сказал я.

Мои психологи, по-моему, сами увлеклись.

И мы начали расписывать, какое образование мне необходимо. Одного юридического оказалось мало. Добавили в план экономическое.

— Психологическое нужно? — спросил я.

— Ну, Нагорный зачем-то получал, — сказал Старицын. — Нужно, наверное.

И мы добавили психологическое.

— Вы спросите у Леонида Аркадьевича, каких знаний ему не хватает, — посоветовал Шадрин. — Возможно, мы добавим что-то еще.

— Дипломатическое нужно явно, — сказал Олег Яковлевич. — И военное.

— Что пять? — я взвыл.

— Передумали? — с некоторым удивлением спросил Глеб. — На самом деле все не так страшно. С современными методиками это занимает не так много времени. Ну, пять лет юридическое вместе с практикой. Это базовое. Причем три курса у вас уже есть. Остальные по два года максимум. Всего десять лет. Нормально.

Я понял, что в ближайшие десять лет о студенческих вечеринках придется забыть напрочь.

— Ни в коем случае, — сказал Глеб Алексеевич, — вам же надо общаться, учиться вести за собой, собирать команду. Кстати, по-моему, интроверсии многовато. Да, Олег Яковлевич?

Старицын кивнул.

— Подкорректировать надо. Хотя это уже явный дизайн личности. Но в рамках курса реабилитации можно провести. С оплатой постфактум.

— И надо почаще заходить на НС, — сказал Глеб. — И не только читать, но и писать, подавать идеи, принимать участие в обсуждениях. В общем, завоевывать авторитет.

Я кивнул.

— Уже хожу.

Таблица на стене была густо расписана разными цветами, снабжена стрелочками и жирными точками с датами. Вот к этому моменту надо сделать это, а к этому то.

— Нет возражений? — спросил Глеб Алексеевич.

— Нет, — сказал я.

— Отнеситесь серьезно, Артур. Это не развлечение. Программу придется выполнять. Сегодня ночью будет работать биопрограммер, и мы вас настроим на ее выполнение. Отступить будет сложно. Хотя возможно, конечно. Если будет очень трудно или вы передумаете, или поймете, что поставили не ту цель, осуществления которой действительно хотите, связывайтесь со мной или с Олегом Яковлевичем. Мы вас пригласим на посткоррекционное отделение, только не сюда, в Открытый центр, и подкорректируем программу. Но, сами понимаете, всегда эффективнее сразу выбрать правильное направление, чем раз за разом возвращаться назад и начинать все сначала.

Я кивнул.

— У меня нет возражений.

— Отлично, — сказал Глеб. — Программа сложная, очень трудоемкая. Так что, Артур… какой у вас IQ?

— Не знаю.

— Тогда сейчас померяем. Нейронная карта у вас составлена, так что ложитесь под БП, и он проанализирует сигналы с модов. Проведет анализ нейронной карты, проходимости и скорости сигналов, эффективности механизмов памяти и ассоциативных связей. Вот сюда выведем значение.

И Глеб отчертил красным верхний правый угол таблицы.

Я лег под БП. Чувствовал себя как на экзамене. Хотя от моих действий не зависело ровным счетом ничего. И покосился на красную рамку.

— Глаза закройте, — сказал Старицын. — Потом посмотрите.

Результат появился минут через десять.

— Есть, — сказал Глеб Алексеевич. — Можно смотреть.

В рамке краснело число 131.

— Ну, все, — сказал я. — Мои амбиции не соответствуют моим возможностям.

— Гораздо выше среднего, — заметил Старицын. — Логика очень высокая, если по параметрам развернуть.

И под красной рамкой развернулась табличка с графами: «логическое мышление», «математический интеллект», «пространственный интеллект», «вербальный интеллект», «память», «скорость нейронной передачи», «эмоциональный интеллект», «социальный интеллект».

Логика действительно была почти на максимуме, был пик на эмоциональном интеллекте и неплохая скорость, зато остальные параметры отставали радикально.

— Я некоторое время работал в «B», там такого даже близко не бывает, — попытался успокоить Глеб. — Это очень много.

— Угу! — хмыкнул я. — Для «B»!

— Да и для «C» много, — сказал Старицын. — Даже для «A» вполне прилично.

— Ну, что вы мне говорите! — вздохнул я. — У Хазаровского 150, и у Нагорного 145. Так что мне остается заткнуться и смириться с какой-нибудь более скромной должностью.

— У Страдина был 125, говорят, — вспомнил Олег Яковлевич. — Поэтому он не держал страничку на НС. И вообще Народное Собрание при нем ничего не решало.

— Ну, я же не хочу быть таким императором, как Страдин, Олег Яковлевич!

— Ладно, разгоним, — сказал Старицын. — Уговорили. Аккуратненько, чтобы шизофрению не спровоцировать. Не заленитесь к нам пару месяцев походить раз в неделю?

— Не заленюсь.

— Включим в счет. Вообще-то дорогое удовольствие.

— Может быть, Леонид Аркадьевич оплатит, — предположил Глеб. — Полезное же дело.

— Уж гораздо полезнее, чем тратиться на дорогого адвоката, чтобы увильнуть от психокорррекции зачем-то, — сказал Старицын.

— Если можно это в курс реабилитации включить, я сам оплачу, — сказал я.

— Ладно, — кивнул Шадрин, — когда станете императором.

— Если разгоните до ста пятидесяти, думаю, что значительно раньше, — заметил я.

— Сто тридцать явно есть, — улыбнулся Старицын. — Кстати, как насчет того, что мы делали для психокоррекции? Помните, чтобы вы были подисциплинированнее?

— Помню. ПДП.

— Убираем или оставляем?

— Оставляем, — вздохнул я.

Последний день

Ужинали мы все вместе на посткоррекционке. Я взял картофельные оладьи с мясом и чай с крекерами. Здесь было гораздо приятнее, чем на «А3» и даже, чем в Открытом Центре. Окна столовой были открыты настежь и выходили в парк, освещенный вечерним солнцем. Пахло свежескошенной травой.

— Кайф, — сказал я. — Вообще ничего депрессивного.

— В посткоррекционное отделение и должно хотеться приезжать, — заметил Старицын. — Вы все равно обязаны это делать. Курс психокоррекции здесь у всех пройден, так что наказывать и создавать депрессивную атмосферу совершенно не за что. Просто плановые осмотры. Совершенно ничего страшного.

— А если есть психологические проблемы, то гораздо лучше, если человек приедет к нам, и мы профессионально с ними разберемся, чем он будет сам пытаться их решить и решит не лучшим образом, — сказал Глеб.

— На самом деле все проблемы психологические, — подхватил Олег Яковлевич. — Финансовые проблемы — тоже психологические. Проблемы в университете — психологические. На службе, на работе, в делах — все психологические.

— Так что к вам? — спросил я.

— К нам конечно, — кивнул Старицын. — Только не надо этой дурацкой позиции «я — мужик, я сам справлюсь, не нужна мне никакая психологическая помощь». Может быть, и справитесь, но с нашей помощью это будет быстрее и эффективнее.

— Кстати в Открытом Центре свое посткоррекционное отделение, — сказал Шадрин. — Вам надо будет приезжать туда. Там тоже неплохо. Мы покажем завтра. Так что, если проблемы — любые, хоть грусть-тоска — связываетесь либо со мной, либо с Олегом Яковлевичем.

— И не ломайте голову, по чьей части проблема: по моей, или Глеба Алексеевича. Смело дергайте любого из нас — мы сами разберемся.

— «Не тяну программу реабилитации» — это видимо к вам, Глеб Алексеевич, а «жить не хочется» — это к Олегу Яковлевичу, — предположил я.

— В принципе, да, — сказал Старицын, — но все взаимосвязано. Если все в порядке с программой реабилитации, жить, обычно, хочется.

Оладьи съелись, я перешел к чаю с крекерами. За окном поднялся ветер, на переднем плане качались ветви яблонь, сосны шумели вдали.

— Меня Ромеева спрашивала, что такие умные, образованные люди, как вы, делают в Психологических Центрах, — сказал я. — Действительно, Олег Яковлевич, Глеб Алексеевич, зачем вы здесь работаете? Есть же более приятные варианты: частная практика, психотерапия, дизайн личности, коучинг.

— Ну, это же кайф людей вытаскивать, — улыбнулся Старицын.

— Здесь настоящее дело, понимаете, Артур, — добавил Глеб. — А частную практику никто не отменял.

После ужина со мной связался Леонид Аркадьевич и сказал, что оплатит мне увеличение IQ. Тон был довольный.

— Можно было включить это в программу реабилитации и сделать все за счет государства, точнее с отсрочкой платежа на несколько лет, но мы же и без этого можем расплатиться, — сказал он. — А финансирование оставим для тех, у кого нет такой возможности.

— Спасибо, — сказал я.

— Я посмотрел то, что вы набросали с Глебом Алексеевичем, мне очень понравилось. Малое кольцо я, правда, пока собираюсь передать другому человеку, но тебе все равно еще рано. Эта программа лет на двадцать-тридцать. Кстати, я обещал Олегу Яковлевичу и Глебу Алексеевичу проследить за ее исполнением.

— Спасибо, — повторил я. — Леонид Аркадьевич, между прочим, я на посткоррекционке, и здесь гораздо приятнее, чем в Открытом Центре.

— Я прекрасно знаю, где ты. И очень хорошо знаю, что такое посткоррекционное отделение. Отдыхай. Все. Молодец. До завтра. Старицын обещал тебя после обеда отпустить.

В комнате на посткоррекционке меня ждали мои вещи, о которых я признаться забыл, когда Олег Яковлевич увозил меня в Закрытый Центр.

Все было на месте, а то, что осталось разбросанным по столу и кровати в моей келье в Открытом Центре, аккуратно сложено в полиэтиленовые пакеты.

Без десяти одиннадцать со мной связался Старицын и напомнил, что ночью еще будет работать биопрограммер и чтобы я не забыл лечь спать как обычно и снять кольцо.

Я не забыл.

Не знаю, чем там занимался БП, но утром я чувствовал себя отлично. Может быть, из-за перспективы скорого возвращения домой. Завтракал я один. Народ в столовой был, но на полдня не хотелось ни с кем знакомиться.

В десять я снова был у себя и ждал Олега Яковлевича. Надо было составить итоговое ПЗ.

Это заняло в два раза меньше времени, чем две недели назад.

— Мы уже почти все знаем, — сказал Старицын. — Нейронная карта есть, и биопрограммер девять дней анализировал ситуацию, так что сегодня только последние штрихи.

Действия БП я почти не почувствовал: голова не кружилась, хотя некоторая слабость была. Ну, психологический опрос, как психологический опрос.

— Все, — сказал Олег Яковлевич после двухчасового разговора. — До обеда погуляйте, а я пока составлю заключение. Хотя уже ясно, что все отлично.

За обедом к нам присоединился Ройтман.

— Артур, я посмотрел ПЗ. Очень хорошо. Но его запросили еще три человека.

— Кто? — спросил я.

— Во-первых, Хазаровский, — сказал Евгений Львович. — Ну, мы не имеем права ему отказать. Он ваш опекун, и он император.

— Я и не возражаю, — кивнул я. — Кто еще?

— Нагорный Александр Анатольевич.

— Не имею ничего против, — сказал я.

— А мы ему тоже отказать не можем, — заметил Ройтман.

— А третий?

— А третьего мы даже назвать не можем, не то, что отказать.

— Я догадываюсь.

— Вы, наверное, правильно догадываетесь, но все равно не можем, — сказал Евгений Львович.

— Артур, субъективно, чувствуете какие-то изменения в себе? — спросил Старицын.

— Знаете, я вспоминаю себя две недели назад. Мне было страшно. Я очень к вам не хотел. Я теперь не понимаю, чего я боялся.

— Стандартный эффект, — заметил Олег Яковлевич.

— Угу! — кивнул Ройтман. — Особенно ярко проявляется, когда наши бывшие пациенты согласия на психокоррекцию подписывают. Не думая, вообще.

— А потом девяносто процентов отрицательных ПЗ, — добавил Старицын.

— Девяносто девять, — уточнил Ройтман.

— А как так получается? — спросил я.

— Ну, очень просто, — начал объяснять Евгений Львович. — Если человек у нас был, он очень хорошо знает, что такое психокоррекция, и не боится. При этом после курса психокоррекции повышается уровень критичности к себе и своим поступкам, то есть человек более склонен размышлять на тему «правильно или не правильно» и приходить к последнему выводу. А если он неправ, то ему надо к нам, и он подмахивает согласие. На автомате. Он к нам приезжает, мы проводим опрос, и оказывается, что была либо самооборона, либо ошибка, либо какой-то мелкий проступок, за который надо максимум на посткоррекционку дня на три.

— А вы им не подсуживаете? — спросил я.

— Боже упаси! — сказал Старицын. — Это же очень опасно, когда человек после курса психокоррекции снова совершает преступление. Это либо мы напортачили, либо у него так мозг устроен, что настройки слетают.

— А бывает такое?

— В моей практике не было. Было пару раз, когда мы отлавливали проблемы в последний момент во время планового осмотра. Но отлавливали.

— В литературе описано несколько случаев, — сказал Ройтман. — Но все старые, последний пятнадцатилетней давности. Думаю, просто методики были несовершенны, и препаратов таких не было. И мы теперь смотрим, насколько человек в группе риска и возможна такая ситуация. Если есть вероятность, просто чаще назначаем плановые осмотры. Пока работает.

— А я в группе риска? — спросил я.

— Нет, конечно, — сказал Старицын. — Хотя через полгода посмотрим. А вдруг?

— Обычно это с плохой памятью коррелируется, — заметил Ройтман. — При IQ сто тридцать один исключено практически. Кстати, у нас недавно был случай, когда мы, было, решили, что действительно рецидив. Причем по близкому блоку. Парень был у нас на «D». Разбой, убийство, два года Закрытого Центра, потом Реабилитационный Центр на Сосновом — все очень серьезно. Имя его я называть не буду — пусть Паша. Он от нас вышел, уехал на север, к границе обитаемой земли, занялся строительством, сам построился, женился, трое детей, с Центром начал расплачиваться — в общем, мы были за него очень рады. Прошел несколько плановых осмотров — тоже все хорошо. Только одна деталь. Дело в том, что в этих краях без оружия нельзя. Там достаточно опасная фауна. Пять лет после психокоррекции ему железно не давали разрешения. Но ему же надо было защищать себя и свою семью. И на шестой год разрешение дали.

И вот где-то через год после очередного осмотра и лет через семь после психокоррекции звонит мне Паша часов этак в восемь утра: «Евгений Львович, у меня проблемы». «Что случилось?» — спрашиваю. «Я человека убил». «К нам немедленно!» — говорю. «Я сейчас в полиции, но я согласие подписал». «Давно подписал?» «Только что». «А убил?» «Ночью. Точнее утром. Я его надеялся до больницы довезти, наверное, зря сам повез, надо было скорую вызывать». «Не довез?» «Довез, в больнице врачи сказали, когда я там сидел ждал». «Врачи полицию вызвали?» «Да». «Были обязаны», — говорю. «Я знаю, они приехали, спрашивают: «Кто в вашего друга стрелял?». Я говорю: «Я стрелял и никакой он мне не друг». Они: «Тогда поедем с нами». Ну, и поехали».

«Паша, — говорю, — а теперь все по порядку, пожалуйста. С чего все началось?» И оказывается, что ночью к нему в дом ворвались трое молодых парней, вооруженных буквально до зубов. Кто-то им сказал, что у хозяина полно денег. «А у меня нет ничего, — рассказывает мне Паша, — все в дело вложено. А они меня подняли, стволами тычут, говорят, мы сейчас тебе номер скинем, а ты на него деньги переведешь. Жена, видно услышала и карабин мне принесла. Кинула мне, я поймал и к ней. Закрыл ее собой, а им говорю: «Убирайтесь подобру-поздорову!» Они смеются только: «Что ты со своим ружьишком против нас сделаешь!» И стреляют мне под ноги. Жена вскрикнула, ну, и я не выдержал. С оружием-то тоже надо обращаться уметь. А они видно и не стреляли никогда.

В общем, я выстрелил. Евгений Львович, я очень не хотел убить. Я же понимаю, что девять лет назад был таким же идиотом, как эти. Я по ногам стрелял. Но они сами обосрались и упали на пол. Одного я ранил в ногу, того, который умер, — в живот, а третий сбежал. И жена у меня ранена. Но легко, врачи говорят, все в порядке будет». «Дети с кем?» — спрашиваю. «Жена соседку просила посидеть». «Понятно, — говорю, — ну, дай мне полицейского, который тебя задерживал».

— Ага! — улыбнулся Старицын. — Полицейского на психокоррекцию.

— Именно, — кивнул Ройтман. — Разговариваю с полицейским. «Какого черта, — говорю, — парня задержали? Чистая самооборона. У него трое детей дома с соседкой и жена в больнице». «Господин Ройтман, — говорит, — ваш парень проходил психокорррекцию на "D" в Закрытом Центре. На "D"! Он в полицейском архиве Кратоса». «Знаю, — говорю, — я его вел. Но сейчас чистая самооборона. Вы же видите! Вы его под БП допросили?» «Нет, — отвечает. — Он сказал, что он виноват и подпишет согласие. Ну, мы и скинули ему форму». «Совсем обленились, — говорю. — Мало ли, что он сказал. Делайте свою работу. Согласие мне, Павла под биопрограммер. Потом домой. Браслет ему наденьте, если вам так спокойнее». И Паше: «Тебя сейчас допросят. Адвокат у тебя есть?» «Нет». «Соглашайся на государственного, сейчас это не принципиально. Потом тебя отпустят домой. Возможно с браслетом, но это ненадолго. И, когда у тебя жена из больницы выйдет, звони мне. Надо будет приехать к нам на посткоррекционку». «На посткоррекционку? — с удивлением так. — А надолго?» «Дней на пять, — говорю. — ПЗ составим на всякий случай. И ПТСР надо снять». ПЗ было отрицательное естественно.

— Вот так получаются отрицательные ПЗ, — подытожил Старицын. — Но вообще для самообороны БПшник ручной надо иметь. Теперь можно получить разрешение. Убить им нельзя, зато отключает на несколько часов. И выстрелить психологически проще.

— Я ему так и сказал на будущее, — кивнул Ройтман, — но, учитывая, что ручного БП у него не было, его действия были оптимальными. Да и против животных БП бессилен, у них модов нет. А на людей он не рассчитывал.

— А как поживает Роман Холмских? — спросил Старицын. — Начали с ним работать, Евгений Львович?

— Да, необычная история. Я вчера вечером связался с Антоном Венгером, чтобы узнать его взгляд на проблему. И оказалось… «Очень сложный случай, — говорит мне Антон, — у меня действительно опыта не хватает, буду рад, если вы мне поможете. Достаточно сказать, что господин Холмских не сам к нам приехал, его полиция привезла». «На "А3"?» — спрашиваю. «Да, — говорит он, — на "А3"».

— В Закрытый Центр тоже надо самому приезжать? — спросил я.

— Как правило, да, — кивнул Ройтман, — если не очень тяжелый блок. Начиная с «четверки» это конечно уже не так. Хотя для «А» — скорее с пятерки. На «А4» тоже обычно сами приезжают. Не убийство же! Зато по «D» могут арестовать, начиная с «D3», а по «F» — в любом случае. Тогда возможно предварительное заключение. А все остальные приезжают сами. Так же, как в Открытом Центре: звонит психолог, говорит, что с собой взять, объясняет, куда ехать и к которому часу.

— И все приезжают?

— Девяносто процентов. Вообще, если человек сам не приехал — это очень плохой симптом. Антон сделал все, как надо: связался с Романом в день вынесения вердикта суда, буквально час спустя, все объяснил и пригласил в Центр через две недели, поскольку ему надо было закончить работу с другим пациентом. От господина Холмских требовалось не покидать Кириополь без разрешения Антона. И все было хорошо. Роман говорил: «Да, да, да. Да, конечно». И обещал сидеть в городе, тем более, что у него здесь тоже есть некоторые дела. А на следующий день в Центре электронного мониторинга полиции Кириополя (сокращенно «ЦЭМПК») вспыхнул красный сигнал с его браслета: «Браслет испорчен». Сотрудники ЦЭМПК тут же связались с Антоном и поставили его в известность, а сами оцепили район, где сигнал был виден в последний момент и отправили наряд за Романом. Антон связался с Холмских, тот не отвечал. В общем, пропавший отыскался минут за пять. Оказывается, он пытался распилить браслет. Холодный нож его не брал, так он нагрел нож зажигалкой.

Браслет-то он распилил, но в случае порчи, эта штука передает два сигнала: во-первых, в ЦЭМПК о том, что браслет испорчен, а, во-вторых, — модам носителя, так что они усыпляют хозяина. Усыпляют не мгновенно, за несколько минут, так чтобы с человеком ничего страшного не случилось, и он не упал в каком-нибудь опасном месте. Но далеко не уйдешь. Пилил браслет Роман в туалете кафе рядом со стоянкой минипланов на окраине Кириополя. Из туалета вышел, дошел до ближайшего столика, сел и уснул. Хозяин заведения решил, что он пьян, но добудиться не смог, заподозрил, что человеку плохо и вызвал скорую. К чести врачей они приехали минуты на две раньше полиции.

— А Роман не знал разве, что браслет портить опасно? — спросил я. — Меня Олег Яковлевич предупредил.

— Да знал, конечно, — сказал Ройтман. — Но в силу авантюризма решил попробовать. Полицейские привели его в чувство, сменили браслет и отправили в тюрьму. В одиночную камеру, где он провел две недели. В принципе, Антон мог бы его подержать взаперти и в Центре, что все-таки полегче, но он был настолько возмущен этим демаршем, что решил действовать жестко. В общем, в этом была своя правда, хотя бы потому, что в Центре ему бы все равно пришлось отвлекаться на Романа, даже если бы он не начал с ним нормальный курс психокоррекции. А у Антона был другой пациент. Двух недель в тюрьме обычно хватает, чтобы мозги у пациента минимально встали на место, и с психокоррекцией не возникало проблем. Спустя две недели Романа Холмских привезли в Закрытый Центр на «А3», и Антон устроил ему выволочку на тему: «Вы образованный человек! Куда это годится? Люди на "B" сами приезжают без всяких проблем. Как вы себя ведете!» И влепил ему строгий режим с запертой комнатой и запретом на общение с другими пациентами. Что было лишне. Роман, и не без основания, считал себя уже достаточно наказанным. А учитывая характерное для нарциссического расстройства личности обостренное чувство собственного достоинства, воспринял это как вопиющую несправедливость и отказался принимать лекарства.

— Вообще-то, я тоже за такое влепил бы строгий режим, — заметил Старицын.

— После тюрьмы? — поинтересовался Ройтман.

— Я бы в тюрьму не отправил. Не люблю шоковой терапии. В малых дозах обычно помогает, но и навредить можно. Не для Открытого Центра методика.

— Но Антона можно понять, — заметил Евгений Львович. — Как человека, который долго работал на «B». Туда люди действительно попадают в основном из-за сложных жизненных обстоятельств, и психолог, начав работать на «А» начинает думать про местных пациентов: «А ты с двумя высшими образованиями вообще, что здесь делаешь, сволочь этакая!» Я сначала думал, что Антон недожал. Нет, он пережал. Ну, ничего. Строгий режим я отменил, и с лекарствами проблему тоже решили. Олег, знаете такой препарат АНДС-10?

— Слышал. Но пока ни разу не использовал. Для Открытого Центра, мне кажется, это излишне. Вы ему АНДС-10 назначили?

— Угу, — сказал Ройтман и довольно улыбнулся. — В полном соответствии с твоими рекомендациями.

Старицын хмыкнул.

— А что здесь смешного? — поинтересовался я.

— Да он дороже того же КТА раза в четыре, — сказал Олег Яковлевич.

— Ну, действительно хороший препарат, — заметил Ройтман, — правда, пока редкий. Я к нему пришел с двумя таблетками на выбор: КТА и АДНС-10. Говорю: «Роман, у нас есть новый препарат, который мы пока мало использовали, но мы его собираемся давать будущему Принцу Империи, когда он будет проходить у нас курс, так что мы бы хотели его лишний раз протестировать. Препарат очень хороший, побочных эффектов не вызывает, никаких неприятных последствий от него не обнаружено, даже голова кружится не будет. Но у него есть один существенный недостаток. Он чрезвычайно дорог». И показываю обе таблетки в прозрачных упаковках. Говорю: «Красная КТА, бирюзовая с золотистыми разводами: АНДС-10. На выбор».

— И он выбрал АНДС-10? — предположил Старицын.

— Конечно, — сказал Ройтман. — И производителям спасибо: постарались. Не таблетка, а кулон для модницы. Используем эффект плацебо на полную катушку.

— Дело в том, что большие красивые таблетки эффективнее маленьких и невзрачных, — объяснил для меня Олег Яковлевич. — Объективный факт.

— Факт объективный, но причины субъективные, — уточнил Ройтман. — Пациент более склонен верить в действенность красивых таблеток.

— Здесь еще словосочетание «Принц Империи» сыграло волшебную роль, — усмехнулся Старицын.

— Ну, конечно, — кивнул Евгений Львович.

— Подкормили Нарцисса, — сказал Старицын.

— Подкормили, конечно, но для нас это сейчас не самое актуальное. Если можно обойтись без ПДП — лучше обойтись. А нарциссизм пролечим чуть позже. Не страшно, не социопатия. Ему Антон десять месяцев прописал. Много, за полгода справимся. Он уже все понял, память хорошая, IQ поднимать не надо. Все-таки срок, чем меньше, тем лучше. Надеюсь, он у нас за полгода не потеряет квалификацию. Ему иск выплачивать на сумму, которой не хватало на остров, так что стоимость курса АНДС-10 для него пренебрежимо малая величина. Равно, как и стоимость всего курса психокоррекции. Но голова хорошая, так что ничего, расплатится. Говорит: «Евгений Львович, а правда, что вы всем после курса психокоррекции бесплатного коуча даете?» «Правда, — говорю, — только не бесплатного, а с отсрочкой платежа, как за психокоррекцию». «А можно мне самого лучшего?» Я говорю: «У нас все специалисты хорошие». Он: «Но у них же разные ставки». «Разные, — говорю. — Ну, посмотрите на сайте, там же ставки прописаны у тех, кто занимается частной практикой». Выберет. Самого дорогого, естественно.

— А Глеб Алексеевич дорогой? — спросил я.

— Средний, — улыбнулся Ройтман, — но хороший, просто молод еще.

После обеда Старицын отправил меня в мою комнату собирать сумку. Дал полчаса.

Я уложился.

Олег Яковлевич вошел, посмотрел на нее и удовлетворенно кивнул.

— Мы сейчас летим в Открытый Центр, я покажу вам посткоррекционное отделение, но сумку оставьте, ее пришлют к вам домой.

— Артур, у нас много всяких курсов и тренингов на посткоррекционке, — сказал он, когда мы уже сидели в миниплане. — Я вам сейчас скину список.

Файл упал мне на кольцо. Я открыл и начал просматривать названия: подготовка в институт или университет по двенадцати предметам, курс «Как открыть свое дело?», курсы «Мебельное дело», «Строительство и ремонт», «Дизайн» и еще десяток специальностей, курс менеджмента, курс для торговцев, тренинг «Как найти работу?», тренинг «Как вести себя на собеседовании?», тренинг «Мирное разрешение конфликтов», тренинг «Говорим правильно».

— Все абсолютно бесплатно, — сказал Старицын. — Никаких отсроченных платежей. Некоторое время назад они были, но в результате наши пациенты старались экономить на курсах и тренингах, чтобы не увеличивать долг Центру, что было совершенно неправильно. И мы выбили финансирование. Конечно, большинство этих курсов вам не нужно, не беспокойтесь, я вас на мебельное дело не отправлю. Этот курс не является необходимым для будущего императора, хотя кое-кто из правителей занимался этим в качестве хобби. Вас не нужно готовить к поступлению в институт или учить правильно строить фразы. Но у вас грядет стажировка, так что курс «Как вести себя на собеседовании?» пройти в обязательном порядке. Это специальный, наш курс. Обычный вам не подойдет. Дело в том, что при приеме на стажировку тот факт, что вы у нас были, всплывет обязательно. Его не надо скрывать, да вам его и не скрыть, но тушеваться от этого тоже не стоит. Вас научат, как объяснить работодателю, что пройденный курс психокорррекции — это очень хорошо, а не плохо. Конечно, на любое собеседование мы с вами съездим: либо я, либо Глеб Алексеевич, либо все вместе — дергайте, не стесняйтесь, но не каждый специалист по кадрам согласится говорить с претендентом в присутствии психолога. В дополнение поговорить с психологом согласится, но не вместе. Так что вам все равно придется оказаться с ним наедине. Конечно, во многие места вас возьмут только потому, что вы воспитанник императора. Но нужны ли вам такие места?

— А есть другие?

— Есть, конечно. Например, в ведомстве Саши Нагорного на это точно не посмотрят. Он фанатик принципов меритократии, и народ у него работает совершенно упертый.

И я понял, что буду пытаться попасть на стажировку к Нагорному, потому что иначе буду думать, что меня взяли из-за Хазаровского.

— Спасибо, Олег Яковлевич, — сказал я. — Я пройду этот тренинг.

— И надо пройти курс «Мирное разрешение конфликтов», — добавил Старицын. — Мы эти ситуации прогоняли на сеансах, но я хочу, чтобы вы это запомнили и на сознательном уровне. Чтобы эти навыки были не только в имплицитной памяти, но и в эксплицитной. Знаете, солдат должен осознавать свой маневр. И конечно все должно быть закреплено в опыте. После имплицитной прошивки это легко. И потом курс шире того, что мы рассматривали, больше ситуаций.

— Хорошо, — кивнул я, — я пройду этот курс.

— И потом надо будет сдать экзамен.

— Сдам, — сказал я.

— А все остальное сугубо по желанию, — заключил Олег Яковлевич. — Кстати, не обязательно сейчас. Если вы потом, например, год-два спустя, решите, что вам нужен такой-то курс — добро пожаловать, всегда рады.

Забор вокруг посткоррекционного отделения Открытого Психологического Центра был совсем символическим: прозрачная сеточка высотой метра полтора. Правда, имелась проходная с охранником и аркой. «Посткоррекционное отделение Открытого Психологического Центра», — докладывала табличка при входе. Корпуса по стилистике напоминали коррекционное отделение, где я провел десять дней, но были светлее, имели больше стеклянных деталей, были соединены прозрачными переходами на уровне второго этажа и не замыкались в круг. Внутреннего двора для прогулок, как в основном отделении, не существовало, а был один сплошной парк с выложенными плиткой дорожками, соснами, можжевельниками и цветущими клумбами. Я уже усвоил, что посткоррекционное отделение и должно быть приятным местом.

Мы подошли к наполовину скрытому соснами зданию, напоминающему торговый центр.

— Это учебный корпус, — сказал Старицын. — Давайте зайдем, посмотрим расписание. И сразу запишитесь на тренинги.

Расписание горело на большом экране сразу перед входом. Под ним располагалось несколько растений в кадках, в том числе туя и цветущая гортензия. Холл был залит светом из огромного с пола до потолка окна во всю стену.

Я нашел расписание в меню кольца, записался в группы, начинающиеся на следующей неделе, и осознал, что приезжать сюда придется минимум два раза в неделю месяца этак три.

Олег Яковлевич повел меня показывать классы. Учебные помещения были в основном маленькие человек на пять-десять, такие же светлые, с окнами во всю стену. Приятно конечно, но я бы предпочел без этого обойтись.

— А по Сети это пройти никак нельзя? — спросил я у Старицына.

— Нет, это же тренинги, а не теоретические занятия. Практика нужна, практика. Вы стажироваться тоже онлайн собираетесь?

Я вздохнул.

И мы пошли в соседний корпус. Выглядел он чуть более по-домашнему и окон имел меньше. Планировка была примерно такой же, как на Посткоррекционном отделении Закрытого Центра: та же столовая на первом этаже, комнаты и кабинеты психологов на втором.

— Я вам сейчас покажу мой кабинет здесь, — сказал Старицын, — и мы закончим кое-какие дела.

Кабинет был таким же, как в основном корпусе, куда я приехал почти две недели назад, только застекленная стена и можжевельник в углу делали его, куда менее казенным.

Мы сели со Старицыным к столу, тоже, как в первый день моего пребывания в Психологическом Центре.

— Дел у нас не очень много, — сказал Олег Яковлевич, — во-первых, мы посчитали стоимость вашего пребывания у нас. Посмотрите.

И мне на кольцо упал файл с расчетом.

«Питание: триста гео; психологи: две тысячи гео; охрана и техническое обслуживание: пятьсот гео. Скидка за хорошее поведение: восемьсот гео. Всего: две тысячи гео».

— Олег Яковлевич, а откуда у меня хорошее поведение? — спросил я.

— Ну, вы же потасовок не устраивали, браслет не портили, бежать не пытались. Хорошее, конечно. А за те мелочи, которые случались, вас уже наказали десять раз. Кстати, за честное и старательное выполнение реабилитационной программы дополнительные скидки по двести гео в год.

— А когда надо начать расплачиваться? — спросил я.

— Не раньше, чем через год. А вообще, как только у вас появится возможность. Перед Глебом Алексеевичем будете отчитываться о ходе выполнения программы реабилитации, он вам объявит о том, что Центр ждет не дождется ваших денег. Мы вам десять лет учебы написали, но сумма небольшая, так что, думаю, даже с зарплаты стажера потихонечку расплатитесь. А может быть, он скажет «учитесь», и мы прождем все десять лет. Как пойдет. Главное не беспокойтесь. Пока сумма будет неподъемной — никто ее не потребует.

Я кивнул.

— Дело номер два, — продолжил Старицын, — я вам сейчас скину анкету, ее надо заполнить. Большинство ответов я знаю, но надо, чтобы все было системно и осталось у нас в базе.

И мне на кольцо упал еще один файл.

Главным образом, вопросы были бытовыми. Нужно ли мне жилье? Нуждаюсь ли я в социальных выплатах? Есть ли у меня источник постоянного дохода?

— Леонида Аркадьевича можно считать источником постоянного дохода? — спросил я.

— Ну, он же вам деньги выделяет? Значит, можно.

— А если кому-то негде жить, что вы делаете?

— Как что? Предоставляем жилье. Правда, очень скромное, небольшую студию: комната плюс кухня в одном помещении, но в том городе, где вы жили до Психологического Центра. Кстати, если вдруг ситуация у вас изменится в течение пяти лет — связывайтесь со мной или Глебом: решим проблему.

— Леонид Аркадьевич, вроде, не выгоняет пока, — улыбнулся я.

— Ну, вот и прекрасно.

Старицын открыл ящик стола и извлек оттуда резиновые перчатки в пластиковой упаковке, ватные тампоны и дезинфицирующее средство.

— И теперь самый радостный момент, — прокомментировал он. — Руку положите сюда, пожалуйста. Ладонью вверх. Правую.

Он извлек из вены иглу-антенну для связи с модами и дезинфицировал кожу.

Вторая операция была совсем безболезненной. Контрольный браслет разомкнулся на моей руке и сам лег в руку Старицына. Я понял, что он просто отключил его. На месте браслета осталась белая полоса.

— Все, — сказал Олег Яковлевич. — Вас проводить до выхода?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Вообще-то я сам дойду.

Старицын все-таки довел меня до проходной. Погода испортилась. Шел мелкий дождь. Точнее даже не шел, а висел в воздухе микроскопическими капельками.

Меня пропустили по сигналу с кольца, вообще без звука.

— На тренинги ходить, на осмотры ходить, перед Глебом отчитываться, — наставлял он меня по пути к стоянке минипланов. — Все, Артур. Больше не грешите.

По дороге я вылез в Сеть. Народное Собрание проголосовало за ссылку и увлеченно обсуждало, куда ссылать отца. Кое-кто из тессианцев тотчас пообещал освободить для Анри Вальдо очень подходящий для отбывания им ссылки губернаторский дворец Тессы. Но решение естественно не прошло.

Его оставляли на Кратосе. Обсуждали только конкретное место. В Сети появились десятки фотографий северных территорий, одна другой неприятнее. Но муниципалитеты не горели желанием принять у себя убийцу. Я уже начал надеяться, что отца все-таки оставят в Лагранже. И подумал, что завтра я просто обязан к нему съездить.

Ужинал я дома. В компании Маринки, Ирины, Хазаровского и его детей. Я так этого хотел, так хотел сюда вернуться, но мне было откровенно неуютно, я ел, опустив взгляд, уставившись в тарелку.

— Артур, все в порядке, — сказал Леонид Аркадьевич. — Все хорошо. Все кончилось.

Я, молча, кивнул.

Часть вторая.

СБК

После ужина случилось событие, полностью выбившее меня из колеи.

Я открывал дверь своей комнаты, когда меня вызвали по кольцу.

— Артур Вальдо? — поинтересовался холодноватый мужской голос. — Вас беспокоят из СБК. Вы должны явиться к нам завтра к десяти утра. Восемнадцатый этаж. Кабинет 18–25.

— А в чем дело? — спросил, было, я, но собеседник успел отключиться, так ничего и не объяснив.

Я вернулся в столовую, но там никого не было, даже посуду успели убрать.

Связался с императором по кольцу.

— Артур, — сказал Хазаровский, — давай так договоримся, если тебя куда-то вызывают, ты не бежишь ко мне, чтобы я тебя успокоил, а едешь туда, куда тебе сказали. Ты уже взрослый.

На сердце было неспокойно. Я вышел на балкон. Прохладно, моросит дождь. Зато дышится легче.

Я сел в кресло и позвонил Нагорному.

— С освобождением! — сказал Александр Анатольевич. — Старицын тобой доволен. Даже скидку за хорошее поведение ухитрился заработать — совсем молодец.

— Чему я очень удивился, — признался я. — Думал, оно у меня отвратительное.

— Олег сказал хорошее, значит, хорошее.

— Александр Анатольевич, меня в СБК вызывают.

— Вот сволочи! Хоть бы недельку дали после ПЦ прийти в себя.

— Это точно.

— А что им надо?

— Не говорят.

— Предположения есть?

— Не-а.

— Заговоры плел против императора?

— Нет.

— Покушение, может быть, готовил на государственного деятеля?

— Нет, ну, что вы!

— Террористический акт планировал?

— Как вы могли подумать!

— А что ты дрейфишь в таком случае?

— У СБК отвратительный имидж, — заметил я.

— Значит, так. Если будут допрашивать под БП, сразу звони твоему Руткевичу. Без адвоката не имеют права.

— Я человек привычный к БП, — хмыкнул я.

— Все равно звони. Адвокат не помешает. Дальше. Если будет что-то незаконное, можно жаловаться в два места: во-первых, в Генпрокуратуру, или сразу мне; во-вторых, в Императорский Контрольный Комитет. Вообще-то, Дауров, вроде, честный мужик, насколько честным может быть начальник СБК. Но у него работа такая.

— А, может быть, мне сразу с адвокатом пойти? — спросил я.

— Давай, идея хорошая.

Было девять часов тридцать пять минут, когда мы с Руткевичем вышли из миниплана на стоянке рядом с додекаэдром СБК. Вблизи он производил совершенно циклопическое впечатление. Цвета дымчатого гипатита, с сияющей гранью, обращенной к солнцу и отполированными до зеркального блеска остальными. Я знал, что где-то на верхних этажах находится тюрьма СБК, на крыше там дворики для прогулок.

Восемнадцатый этаж… Это где-то в нижней половине.

Я понял, что сглупил, надо было спросить у Нагорного, что в СБК на восемнадцатом этаже, наверняка, знает.

Впрочем, еще не поздно. Когда мы шли к входу в здание мимо шарообразных лавров и горизонтальных можжевельников, я вызвал Александра Анатольевича. Но его кольцо не отвечало. Занят, конечно. Скоро десять, уже рабочее время. И я послал ему сообщение: «Александр Анатольевич, что в СБК на восемнадцатом этаже, кабинет 18–25? Артур».

На входе сидел охранник в форме СБК. На белой рубашке слева — красный феникс, возрождающийся из пепла, над ним надпись: «Кратос Анастасис Элевтериос», а под ним «Служба Безопасности Кратоса», на шее у него висел бэйджик с именем и фамилией. Мы скинули ему наши данные. Он проверил по базе.

— На Артура Вальдо есть пропуск, — сказал он, — а на Станислава Давидовича — нет.

— Это мой адвокат, — пояснил я, — и без него я больше шагу не ступлю.

— Ладно, я сейчас посоветуюсь, — вздохнул СБКоид.

Он минуты две говорил с кем-то по кольцу.

Потом кивнул.

— Господин Руткевич может пройти.

Ответ на мое послание пришел, когда мы ехали в лифте: «На восемнадцатом секретариат и кабинет Даурова. Не трусь. Все в порядке. Саша».

— Секретариат, — вслух сказал я Руткевичу. — Зачем я секретариату?

На этаже сидел еще один охранник, и нас снова проверили. По числу фильтров это напоминало Закрытый ПЦ.

В секретариате нас встретил еще один СБКоид в такой же форме и с бэйджиком. Предложил сесть к столу. Окно слева от нас поднималось от пола до потолка и выходило на север или на запад, потому что было в тени. И имело уклон на улицу, что и понятно: нижняя часть здания. За окном сияли на солнце башни делового центра Кириополя.

— Господин Вальдо-Бронте, — обратился ко мне секретарь, — с вами хотел пообщаться один из наших сотрудников. Это не допрос. К вам нет претензий. Поэтому адвокат вам совершенно не нужен. Тем не менее, разговор конфиденциальный. Давайте, я вас провожу, а Станислав Давидович подождет здесь.

Я поднялся с места.

— Пойдемте, Станислав Давидович, — сказал я. — Нам здесь делать нечего.

Руткевич встал и, по-моему, хотел мне что-то шепнуть на ухо, но нас остановил секретарь.

— Подождите. Одну минуту. Мсье Вальдо, с вами сейчас свяжется сотрудник, который вас пригласил.

И меня тут же вызвали по кольцу.

Голос казался знакомым.

— Артур, это Дауров Георгий Петрович, мы с вами, к сожалению, не очень близко знакомы, но встречались точно. Могу я обращаться к вам по имени?

— Да, Георгий Петрович, — сказал я. — Так это вы — «один из сотрудников»?

— Ну, я же сотрудник, — в голосе сквозила усмешка.

— Вы исключительно скромны.

— Будьте так любезны, не отказывайтесь от приглашения. Разговор действительно очень конфиденциальный, а Станислав Давидович вас подождет. Если вдруг что-то будет не так — обязательно забьет тревогу, даже не сомневайтесь.

— Ладно, — вздохнул я.

С меня взяли подписку о неразглашении и проводили к начальнику СБК.

Кабинет Даурова напоминал светскую гостиную: черный кожаный диван, черный низкий столик с инкрустацией и такое же огромное окно с видом на деловой центр. Возможно это только часть кабинета, слева и справа от окна я заметил две двери темного дерева.

Сам хозяин был высок ростом, сед и имел крупный нос и глаза на выкате. Пожалуй, не красив, но обаятелен.

Он встретил меня улыбкой и пожал руку.

Мы сели на диван.

— Чай? Кофе? — спросил он.

— Кофе.

Я подумал, что уже больше двух лет на Кратосе, но все никак не привыкну к чаю. На Тессе пьют кофе.

— Я посмотрел ваше итоговое ПЗ, — начал Дауров, — оно очень хорошее. И учитесь вы хорошо. У вас с осени начинается стажировка, а СБК — это хорошее начало карьеры, к тому же при ваших амбициях.

— Про амбиции вы тоже знаете?

— Конечно. Ну, зачем адвоката притащили? Как в пасть ко льву, ей-богу! Я вам предлагаю пройти стажировку у нас. Тем более что вам все равно придется учиться взаимодействовать с нашим ведомством. Лучше увидеть все изнутри.

— Придется из-за моих амбиций?

— Именно. Леонид Аркадьевич весьма успешно взаимодействует. У нас лучшая техника, лучшие специалисты.

— Я подумаю, — сказал я.

Принесли кофе. Чашечки с красным фениксом. Как дома. Только под фениксом эдакая каллиграфическая витиеватая надпись: «СБК».

— Вы подумайте, конечно, — кивнул Дауров. — я предлагаю вам поработать у нас в третьем управлении. Это антитеррор.

Я отпил кофе. Он был неплох, но откровенно обжигал.

— Неплохое направление, — заметил я. — Отец был террористом, сын займется борьбой с терроризмом. Не было бы конфликта интересов.

— Вы знаете, что вашему отцу казнь заменили ссылкой? — спросил он.

— Ну, конечно.

— Вы собираетесь к нему ездить?

— Мы с ним слегка поссорились, но, думаю, это поправимо. Так что да, собираюсь.

— Нам бы не хотелось упускать его из виду. В Лагранже мы могли легко его контролировать, где-то на границе обитаемой части планеты это будет куда сложнее. Я был категорически против ссылки, но, увы, победило мнение Александра Анатольевича.

Я, молча, пил кофе и ждал продолжения.

— Вы же не хотите, чтобы ваш отец совершил что-то непоправимое? — спросил Дауров.

— Он не совершит. Он прошел курс психокоррекции.

— Вы тоже его прошли. И это было настолько громко, что вам будет очень трудно устроиться куда-то еще. А мы предлагаем вам сотрудничество. Сами!

— Вы предлагаете мне следить за отцом?

— Мы предлагаем его оберегать. Отчасти от самого себя, а, в основном, от тех людей, которые, возможно, захотят воспользоваться его именем, его славой, его авторитетом в определенных кругах для своих, не самых чистых целей.

— Против воли не оберегают, Георгий Петрович, — сказал я и поставил на блюдце недопитый кофе.

Поднялся с дивана.

— Вы меня с кем-то путаете, господин Дауров. Счастливо оставаться.

— Видимо, да, — сказал он. — Я спутал вас с человеком, который действительно хочет добиться своего. Вы сейчас сделали минимум два шага назад. А, может быть, и десять.

Дома я рассказал все Маринке. Черт с ней, с подпиской. Пусть хоть вешают!

— Ты прав, — сказала она. — Карьеру императора не стоит начинать с роли мелкого шпиона.

— Да я сотру этот дурацкий файл, — воскликнул я. — Если для этого надо следить за собственным отцом — я лучше займусь чем-то другим.

— Не стирай, — сказала Маринка, — или ты сдаешься при первых трудностях?

— Дело не в трудностях. Дело в совести и чести. Твой папа, кстати, все знал. Я уверен!

— Проверь. Просто спроси у него.

— Я спрошу, но, если это так, в этом доме не останусь. Марин, ты поедешь со мной, если я найду другое жилье?

Она вздохнула.

— Поеду.

После обеда стало известно, что отца ссылают далеко на север в маленькую деревеньку Чистое. Его долго не хотел принимать ни один муниципалитет, но ситуацию исправил (ну, или испортил) Александр Анатольевич. Он написал в экспертных мнениях, что не понимает позиции муниципалитетов. После психокоррекции Анри Вальдо опасности не представляет, зато его пребывание на территории поселка сулит неплохие перспективы. Во-первых, наплыв журналистов, которые наверняка захотят пообщаться со знаменитым преступником, а для них нужна гостиница, кафе, продукты. А все доходы — в местный карман. И, во-вторых, у мсье Вальдо интересные связи, которые тоже могут принести селению определенные дивиденды. Например, его сын Артур — воспитанник императора, а его друг — тессианский миллиардер Реми Роше.

Муниципалитеты вняли, и возник конкурс. Выбирало Народное Собрание. Тщательно выбирало, ничего не скажешь. Из всех холодных северных мест было выбрано, по-моему, самое северное и холодное. По крайней мере, фото и видео не радовали: свинцовое небо над почти безжизненной землей.

Хазаровский вернулся в районе одиннадцати. После ужина я попросил его уделить мне пять минут и задал только один вопрос:

— Леонид Аркадьевич, вы знали, о чем со мной собирается говорить Дауров?

— Артур, СБК — это скальпель. Сам по себе он не хорош и не плох. Результат зависит от тех рук, в которых он находится. Тебе действительно надо учиться с ними взаимодействовать.

— Путем слежки за своим отцом?

— Артур, давай только не эмоционально реагировать, а рационально анализировать ситуацию. Ты действительно наилучшая кандидатура для того, чтобы уберечь Анри Вальдо не столько даже от его собственных необдуманный поступков, сколько от тех людей, которые могут им воспользоваться. Отец тебе доверяет.

— И я должен растоптать это доверие?

— Артур, поменьше эмоций. Я думаю, ты не хочешь, чтобы возродилась Республиканская Армия Тессы, и залила кровью всю страну. Я этого не хочу. Думаю, что и Анри этого не хочет. Но необдуманное, слишком эмоциональное, решение НС делает вероятность такого развития событий далеко не нулевой. Тебе просто предложили помочь.

— Знаете, как это называется, Леонид Аркадьевич?

— Ну, формулируй.

— Лицемерие. Обыкновенное, но от этого не менее отвратительное. Давайте назовем слежку защитой, а предательство — заботой об общественном благе. И все отлично!

— Артур, тебя никто не заставляет. Ну, отказался и отказался.

— Леонид Аркадьевич, я завтра ухожу. Найду, где жить.

Хазаровский вздохнул.

— Ты свободен.

В районе полуночи я собирал сумку.

— Мне тоже собирать? — спросила Марина.

— Давай, я сначала найду жилье, а потом сразу с тобой свяжусь.

— У тебя есть идеи?

— Есть, только боюсь, там будет не очень роскошно.

— Переживу, — сказала она.

Утром я позвонил Старицыну.

— Олег Яковлевич, у меня изменились некоторые обстоятельства, мне нужно жилье.

— Понятно. За полчаса доедите до меня?

— В Открытый Центр?

— Артур, сегодня суббота. До моего дома. Найдете?

— Устройство связи запомнило. Доеду.

Старицын принял меня в том же кабинете с БП и цветами на столе, что и неделю назад. Хотя мне казалось, что прошел, по крайней мере, год.

Пожал мне руку. Как равному. В ОЦ он никогда этого не делал.

— Быстро у вас обстоятельства меняются, Артур, — заметил он.

Я вздохнул.

— Ну, выкладывайте, что случилось, — сказал Олег Яковлевич.

— Я поругался с Хазаровским.

— Ох! Без мордобоя обошлось?

— Естественно. Ни одного грубого слова. Все совершенно мирно. Но в его доме я не останусь.

— Чем он вас так обидел?

— Меня вызывали в СБК. С его ведома вызывали. О чем шла речь, я сказать не могу, подписку давал.

— Но причина конфликта именно эта беседа в Службе Безопасности?

— Да.

— Понятно, — вздохнул Старицын, — сейчас посмотрю по базе.

— Только мне нужно на двоих. Чтобы хотя бы кровать широкая.

— Ну, кровать — это самое главное…

Олег Яковлевич нашел для меня студию недалеко от университетского кампуса. Я уж потом сообразил, что университетский кампус — это тоже вариант. Но не пожалел. Студия оказалась довольно приличной: раза в два больше камеры в ОЦ и примерно такая же по площади, как моя комната в императорском дворце. Обставлена дешевой, но функциональной мебелью, тоже примерно такой же, как в камере Психологического Центра. То же светлое дерево без всяких украшений.

Имелся даже балкончик с кованой оградой, столиком и двумя стульчиками.

В тот же день ко мне переехала Маринка.

Критически осмотрела наше новое жилище.

— Ну, как? — спросил я.

— Да, нормально.

Еду можно было заказать из ближайшего кафе, которое естественно тут же прорекламировалось на наших устройствах связи, или из магазина (он тоже не упустил новых клиентов и прислал рекламу).

Почти одновременно с местной рекламой пришло письмо от Хазаровского: «Если захочешь вернуться — я всегда тебе рад. Деньги буду перечислять тебе на счет, как раньше. Плюс то, что уходило на тебя, когда ты жил у нас. Береги Марину».

Честно говоря, деньги были очень кстати, но я пообещал себе, что как только начну получать зарплату стажера, перестану их тратить. За студию не надо было платить в течение года. Потом полагалась арендная плата, но и этого можно было избежать. «Если будете учиться, можно сделать отсрочку на получение образования», — обещал Старицын.

Вечером мне позвонил Олег Яковлевич.

— Артур, вас ищут журналисты. Давать им координаты?

— Смотря кому. «Новому порталу» давайте.

Сеть пестрела публикациями на тему: «Артур Вальдо ушел из дома Хазаровского и увел с собой его дочь». Леонид Аркадьевич уже успел дать комментарий: «То, что случилось между нами, трудно назвать даже конфликтом, скажем так, небольшие разногласия. Артур слишком эмоционально среагировал, но, с другой стороны, он очень повзрослел и, возможно, ему стоит пожить самостоятельно. Хотя я буду рад, если он вернется».

В шесть часов вечера мы ждали Ромееву, водрузив на стол чай в пакетиках и торт из ближайшего магазина. Я предположил, что так как Ромеева с Кратоса, то наверняка любит чай.

Она была одета столь же экстравагантно, как и неделю назад, только не в зеленое, а в вишневое, и жабо на блузке было черным с большой агатовой брошью. С ней был неизменный телеоператор.

Мы сели за стол, и Маринка разлила чай. Не очень умело, но ничего, получилось.

— Неплохое жилье предоставляет Управление Психологических Центров, — заметила Ромеева. — Убийцам тоже?

— Насколько я понял, да, — сказал я. — Всем, кто нуждается.

— Неплохой стимул для того, чтобы кого-нибудь убить.

— Не стоит, — возразил я. — Это не самый дешевый вариант. Оно же не в собственности, социальный наем, как социальный наем.

— Весь дом принадлежит УПЦ? — поинтересовалась Ромеева.

— Мы еще не знакомились с соседями, — сказала Марина.

А я впервые задумался о том, что здесь возможно обитает не самая приятная публика.

— Не знаю, вы у Старицына спросите.

— Так почему вы ушли из дома, Артур? — спросила Юлия Львовна. — А то Леонид Аркадьевич не говорит ничего конкретного.

— Я тоже ничего конкретного не скажу. Скажем так, при его попустительстве, а, может быть, и с его благословения, мне было сделано предложение, для меня неприемлемое и оскорбительное.

— Это связано с вашим вчерашним визитом в СБК?

— Вы и об этом знаете?

— Работа такая.

— СБК отдыхает, — усмехнулся я. — Связано. Но ничего больше не скажу, подписку дал.

Я проводил гостей до выхода во двор.

— Еще немного, и мне надо будет нанимать пресс-секретаря, — заметил я, вернувшись.

— А я на что? — возмутилась Маринка.

Статья на «Новом портале» появилось в тот же вечер. Кроме моего кратенького интервью, она была снабжена комментарием: «Управление Психологических Центров разъяснило для нас порядок предоставления жилья пациентам Центров. В собственности УПЦ Кириополя находится несколько сотен студий разной площади в разных районах города. Не боле одной студии на многоквартирный дом. По мнению психологов, такой порядок позволяет избежать стигматизации пациентов и помещает их в обычную среду, чем способствует процессу реабилитации».

Честно говоря, от сердца у меня отлегло, хотя ни от общения с Ильей Махлиным, ни с Вовой у меня не осталось никаких неприятных воспоминаний. Вова, конечно, был человеком другого круга, хотя и не из другой галактики, а Илья так вообще мог учиться со мной в универе на одном курсе. Но мало ли еще, какие личности водятся в ведомстве Евгения Львовича и Олега Яковлевича.

Около десяти меня вызвал по кольцу Нагорный.

— Ну, что, блудный сын? Как устроился?

— Отлично. Даже лучше, чем в Открытом Центре.

— А знаешь, что Старицын настоящую ноту протеста в СБК написал?

— Что за ноту?

— Ну, как? «Сотрудники Психологических Центров Кратоса просят СБК не мешать их работе, и не беспокоить пациентов в сложный период реабилитации». И добрая сотня подписей. И копия мне и в Императорский Контрольный Комитет. Мне скидывал лично.

— И все из-за меня?

— Про тебя есть отдельная приписка: «Особое беспокойство вызывает тот факт, что у психологов Центра нет возможности оказать квалифицированную психологическую помощь пациентам, попавшим в сферу интересов СБК, поскольку в Службе Безопасности берут подписки о неразглашении, и психолог не может адекватно оценить ситуацию, а задавать вопросы на эту тему под биопрограммером не имеет права. Это особенно опасно, когда есть подозрение на психологическую травму, и помощь нужна немедленно, как в случае Артура Вальдо, который после вызова в СБК ушел из дома и практически разорвал отношения со своим опекуном».

— Ну, они несколько преувеличили, — заметил я. — Леонид Аркадьевич мне пишет.

— А ты ему?

— Пока нет.

— Значит, не преувеличили. В общем, думаю, Старицыну дадут допуск. Так что готовься к разговору.

— А вы знаете, о чем был разговор в СБК?

— Нет, конечно. С кем, кстати?

— Не уверен, что имею права назвать имя…

— Не называй. У Даурова спрошу. До понедельника они, конечно, ничего не решат, но в понедельник, видимо, придется тебе ехать к Олегу Яковлевичу.

— А у меня все равно тренинг.

— Ко мне забежишь до тренинга? Вроде договаривались.

— Забегу, конечно.

Еще одно предложение

Было около одиннадцати, когда я, наконец, позвонил отцу. Он не отвечал. Странно. Обычно он ложился спать далеко за полночь.

Утром я позволил себе выспаться, все-таки воскресенье.

Позвонил еще раз в начале двенадцатого. Глухо. Отец не отвечал.

Светило солнце, было тепло, и я только теперь осознал, что это первый день, когда я могу поехать абсолютно, куда угодно, и мне не надо отчитываться перед Старицыным. И чувство это было просто великолепным.

Комната небольшая, но все-таки взгляд не упирается в стену, как в Психологическом Центре, ветер шевелит занавески у балконной двери, рядом дрыхнет Маринка, и я свободен. И я был бы совершенно счастлив, если бы не молчание отца.

Когда ему ехать в Чистое? Уже сегодня?

Если бы он уехал в ссылку, вся Сеть бы уже освещала событие с видео и фото.

Так что вряд ли.

— Марин, — тихо позвал я.

— Угу, — протянула она, не открывая глаз.

— У меня отец не отвечает. Я в Лагранж слетаю, ладно? Это ненадолго, потом поедем на море.

— Хорошо, — сказала она и перевернулась на другой бок.

Улицы Лагранжа были пустынны по случаю лета и воскресенья. Цвели клематисы, глициния отцветала. Ветер гнал вдоль улиц опавшие сиреневые цветы.

Вот и знакомые ворота с черной надписью «Убийца». По-моему, ее не подновляли с моего прошлого визита. И кисть глицинии свисает с забора рядом с уродливыми буквами.

Устройство связи отца по-прежнему не отвечает, дверь заперта. Я нашел ее в меню кольца, позвонил. Долго ждал ответа.

Молчание.

Где его искать? В полиции? В СБК? У Ройтмана? В ПЦ?

У Ройтмана — это мысль.

И я связался со Старицыным.

— Олег Яковлевич, извините, что второй раз беспокою в выходные. У меня отец не отвечает на вызовы. Не знаете, что с ним?

— Артур, вы имеете полное право и даже обязанность беспокоить меня в выходные. Я сейчас свяжусь с Ройтманом, он должен знать. Если знает, могу я послать ему ваш контакт?

— Да, конечно.

Я стоял у запертых ворот, опираясь на размашистую черную надпись «убийца» и ждал звонка.

Ройтман перезвонил буквально через пять минут.

— Да, Артур. Анри у нас. К нему пока нельзя.

— За что он у вас?

— Он у нас ни за что. Просто разбирательство в Народном Собрании достаточно тяжело ему далось, хоть он и пытается с этим спорить. Он на посткоррекционном отделении. Думаю, дня на три, не больше. Вы можете с ним пообщаться с семи вечера до десяти. Кольцо у него, наверное, вы просто попадали на сеансы.

Следующие десять минут я потратил на закрашивание надписи и успокоился, только когда забор обрел ровный зеленый цвет.

На море мы поехали. Оно было совсем теплым, так что мы не стали брать яхту, а пошли купаться.

Отцу я позвонил непосредственно от кромки прибоя, сидя на гальке и позволив волнам ласкать ступни. Было часов девять, когда солнце уже падало за горизонт и окрашивало воду лиловым, и сиреневым облака.

— Да, все в порядке, — сказал он. — Ройтман в очередной раз решил, что у меня депрессия. Почему не знаю. Никаких суицидальных мыслей у меня не было даже близко. С чего он взял? Просто перестраховывается, по-моему.

Отец говорил бодро, явно не под КТА.

— Лекарствами пичкают? — спросил я.

— Антидепрессантами. Да, они безобидные. Я их почти не чувствую.

— В Чистое тебе когда?

— Не прямо сейчас. Для меня там дом собираются строить за госсчет. Проект будет обсуждать НС, и что-то мне подсказывает, что после того, как я увижу результат, Ройтман опять загонит меня в Центр на недельку. Надеюсь только, что, если они выберут из всех вариантов брезентовую палатку, Леонид Аркадьевич наложит вето. В Чистом среднегодовая температура уж очень депрессивная, явно не для палатки. Хотя в остальном жилье для меня привычное. Ты кстати, что с милейшим Леонидом Аркадьевичем не поделил?

— Не могу сказать, я под подпиской.

— Да ладно! Задачка в два действия. Я прессу-то почитал по теме. Последовательность событий совершенно очевидная. Тебя вызывают в СБК, заставляют там общаться без адвоката. Потом ты возвращаешься домой и тут же ссоришься с императором. Я сейчас разглашу секретную информацию. Ну и замечательно. Посижу у Ройтмана на «Е», в тепле, полгодика, вместо того, чтобы ехать на север. За мной уговаривали следить? Я прав? Ну, и молчи. У меня никаких деструктивных планов нет, но все равно спасибо, что отказался.

У Нагорного я был в три часа пополудни. Здание генпрокуратуры обычной цилиндрической формы, и достаточно широкое для того, чтобы окно в кабинете Александра Анатольевича казалось почти плоским. Оно тоже во всю стену, как на Посткоррекционном отделении ОЦ и в СБК.

Комната выглядит менее официально, чем кабинет Даурова, хотя кожаный диван имеется, он светлого песочного цвета.

На этот самый диван мы с Нагорным и уселись.

— Морс будешь?

Я кивнул.

Морс принесли в высоких бокалах с сахарной обсыпкой по краю бокала и разрезанной до половины лимонной долькой, насаженной на край. Между бокалами на подносе стоял заполненный до половины графин. Естественно с морсом. У Нагорного была железная репутация абсолютного трезвенника.

— Артур, ну, во-первых, я в курсе, — начал он. — Мне дали допуск.

— Как генпрокурору?

— Как члену коллегии по реабилитации некоего Артура Вальдо. Состав своей коллегии знаешь?

— Ориентировочно, из разговоров между Ройтманом и Старицыным.

— Леонид Аркадьевич, Марина, Анри Вальдо, я, Шадрин и Старицын.

— Шесть человек по мою душу. Все равны?

— Ни в коем случае. Олег Яковлевич возглавляет сообщество.

— И Хазаровский обязан ему подчиняться?

— А как же? Компетентность Старицына в вопросах психокоррекции несравнимо выше. Приятно слышать, что Леонид Аркадьевич кому-то обязан подчиняться?

— Если честно — да.

— Артур, ты все сделал правильно. Я бы также поступил на твоем месте. СБК — все-таки слишком одиозная организация, чтобы быть хорошим началом карьеры. Я уж не говорю о второй части предложения. Все-таки СБКоиды — люди с вывернутыми мозгами.

— С вывернутой моралью.

— Можно и так сказать. У меня, кстати, тоже есть место стажера. Как ты на это смотришь?

— С большим интересом.

— Только отбираю не я. Так что ничего гарантировать не могу. Отбирает комиссия. Причем на первом этапе анонимно, по резюме. Резюме под номером, без имени. Ты имя вводишь, конечно, но комиссия его не увидит. Анкетку заполнишь на портале. Четверки есть?

— Нет.

— Ладно, просто я с четверками не беру.

— А после Центра берете?

— Артур, по закону пребывание в Открытом Центре до полугода не влечет юридических последствий. Никаких. Так что все нормально. В анкете, кстати, такого пункта нет, чтобы случайно подходящего человека не отсеять. На собеседовании это будет обсуждаться, конечно. Но курс реабилитации — это даже плюс, тебе же помогать надо.

— Ну, что ж, попытаю счастья, — сказал я.

— А теперь о нашем общем оппоненте господине Кривине. Помнишь, я обещал тебе новости?

— Еще бы!

— Фото, правда, не для слабонервных, но, надеюсь, я не нанесу тебе им психологическую травму. Так что лови.

Я открыл фотографию. На ней был человек, точнее его спина с кровавой раной посередине величиной с кулак. А над раной вырезана надпись: «RAT».

— Это Кривин? — спросил я.

— Угу. Что ты об этом думаешь?

Я пожал плечами.

— Очень странно. Зачем тессианским повстанцам кириопольский журналист? Вы у отца спрашивали?

— Спрашивал, конечно. Он сказал, что его высокоморальные последователи никогда такими вещами не занимались, и им бы это даже в голову не пришло. Что это либо попытка запутать следствие, либо какие-то эпигоны. Я подумал, что он может совершенно честно не помнить о некоторых обычаях РАТ. Ему же стирали часть памяти. Спросил у Ройтмана. Он тоже ничего такого не слышал, и ничего такого твоему отцу не стирал.

— Кому же он мог помешать…

— Хороший вопрос. Кроме нас с тобой. Если бы его не убили, мы бы должны были оплачивать ему гражданский иск, как проигравшие дело.

— У нас алиби, мы валялись в больнице.

— Слабенькое алиби. Понятно же, что мы не собственными руками сбросили его в пропасть.

— Александр Анатольевич, если бы это был я, из меня бы давно это вытряс Старицын.

— А тебя никто и не обвиняет. В отличие от меня. Я вспомнил господина Кривина. Мы с ним сталкивались раньше в Сети, еще при Страдине. Он был большим сторонником Владимира Юрьевича. Так что в наших дискуссиях только искры летели. Знаешь, я понимаю прекрасно, что могут быть разные взгляды. Можно быть и этатистом. Я и сам далеко не анархист. Но я не понимаю, какая может быть мотивация защищать вора и убийцу, если ты сам не вор, не убийца и не адвокат на гонораре. Я склонялся скорее к последнему варианту, но это не делало наши споры более политкорректными.

— Но между спором в Сети и убийством оппонента очень большое расстояние.

— Как от Кратоса до Тессы! Я его не вспомнил даже. Зато журналисты нарыли. И вот тогда я вспомнил.

— Вас обвинили в убийстве Кривина?

— Не официально, конечно. Но есть подобные рассуждения в некоторых изданиях.

— Будете в суд подавать?

— Боже упаси! Я бы сам так подумал. Явное добросовестное заблуждение. Я подал в ИКК просьбу о допросе под БП.

— Чтобы вас допросили?

— Ну, естественно. Не самое приятное времяпровождение, но ничего, у них техника хорошая, переживу. Кстати дело об убийстве Кривина у прокуратуры отбирают. Конфликт интересов.

— В ИКК?

— В СБК. В ИКК тоже конфликт интересов. Хазаровский же тоже с Кривиным судился. А Императорский Контрольный Комитет напрямую подчиняется императору. Так что Юридическая Комиссия НС решила, что СБК здесь будет менее ангажирована. Тем более что надпись «RAT».

— RATнаверняка ни при чем.

Нагорный пожал плечами.

— Все надо проверять. Кстати, о твоем отце. Артур, я понимаю, что без ссылки можно было бы и обойтись. Курс психокоррекции пройден. По закону от него больше ничего не требуется. Но если бы я не предложил ссылку, они бы проголосовали за казнь.

— Я понял. Спасибо, Александр Анатольевич.

— Благодарить здесь не за что. Чистое — не самое приятное место. Я вообще-то извиняться собирался. В Сети уже написали, что я дирижирую Народным Собранием. Демагог Нагорный. Я им не дирижирую. Ко мне, конечно, прислушиваются, но я только могу влиять на их мнение в определенных пределах. Слегка сдвинуть не более. Леонид Аркадьевич тоже поверил.

Я потянул морс через соломинку.

— И что?

— И в тот же день предложил мне малое кольцо.

Наверное, мое лицо отразило совершенно щенячий восторг.

— Угу! — мрачно сказал Нагорный. — И, судя по всеобщему экстазу, мне видимо не отвертеться.

— Вообще, это уже не совсем новость, — сказал я.

— Да знаю, разговоры давно идут. Мне конечно и лестно, и приятно, но…

— И от ПЦ не отвертеться, — закончил я.

— Ага! И это уже не новость!

— Со мной Ройтман поделился тем, как бы ему было приятно с вами поработать.

— Ройтман, значит. Честно говоря, я на Старицына надеялся.

— Ради такого случая могут быть и двое.

— Видимо, да. Хазаровский еще интересовался не скажется ли его предложение на моей позиции по закону о психологической подготовке Принца Империи.

— И как?

— Вообще, закон правильный. Я его поддерживал, я участвовал в разработке, но конкретно в моем случае…

— Вы начнете с того, что сделаете для себя исключение?

— Не должен, конечно.

— А на сколько туда?

Он пожал плечами.

— На основании рекомендаций психологов.

— Совершенно не смертельно, Александр Анатольевич. Я даже знаю, какой будет препарат. АНДС-10 называется. Дорогущая голубая таблетка с золотыми разводами. По-моему, специально разработана.

— Меня бы и КТА вполне устроил.

— Ну, вполне, если хочется сэкономить драгоценные государственные деньги. Курс недели три. Придется немного потерпеть, а так — ничего страшного! И никакая неприкосновенность вашего личного пространства, особый строй вашей души и драгоценные тараканы в вашей голове по сравнению с высоким государственным интересом, согласитесь, никакого значения не имеют.

— У тебя исключительная память, Артур. Ни КТА, ни АНДС-10 меня совершенно не пугают. Ни в малейшей степени! Но у меня нет тараканов, понимаешь! Не держу.

— Это вам кажется, что тараканов нет, — сказал я. — Самому не видно. А психологи составят ПЗ, и там их окажется десять видов разной величины, цвета и формы усиков.

— Даже, если есть. Я прекрасно понимаю, зачем это нужно. Леонид Аркадьевич считает, что у меня начнется острый психоз на почве интоксикации властью и хочет сделать мне железобетонную прививку. Не думаю, что начнется, если до сих пор не начался. Но есть народ. Если я начну вести себя не так — он выйдет на улицу и скажет все, что обо мне думает.

— Не надейтесь! Как говорит мой отец, народ долго раскачивается, зато в отставку отправляет сразу на вилы.

— Угу! Мне и император то же самое говорил. Народ способен выйти на улицу, когда его совсем достали, но менять что-либо тогда уже поздно. Только уходить. В лучшем случае в ПЦ лет этак на десять, но скорее — на тот свет. А регулярно, долго и занудно давить на власть народ не способен.

— Именно, — сказал я. — Разве что выдвинуть из своей среды Шарлотту Корде из рода Пьера Корнеля. Но правнучки Корнеля на Кратосе не наблюдается. Была одна Хельга Серхейм, но ее даже на приговоренного государственного преступника не хватило.

— Да и с девственницами напряженка, — заметил Нагорный, откинулся на стуле и сложил руки за голову. — Еще немного, и ты меня убедишь.

— Ка-анечно! Представляете, все вам поют «Осанна сыну Давидову!», все в экстазе, все говорят, что не было, нет и не будет никогда на Кратосе столь прекрасной власти, как власть Александра Анатольевича. И тут на каком-то дурацком либеральном портале какой-то идиот нагло утверждает, что и на солнце есть пятна. И только вы, Александр Анатольевич, решаете закрыть этот явно лживый и бесстыдный портал, как у вас в вашей собственной голове активизируется нейронный контур кнута, и вам становится так погано, что вы думаете: «Ладно! Ладно! Пусть треплются!»

— Да я и так никого не закрою, — сказал Нагорный и отпил морса.

— О! Я рад, что по первому вопросу у нас не возникло разногласий. По поводу осанны вы уже не сомневаетесь.

— Ну, осанна не осанна, но медные трубы. У меня же крышу не сносит.

— Это пока не сносит. Пока над вами Леонид Аркадьевич, а рядом СБК ласково поддерживает под руку и не дает оступиться. А под другую руку бережно поддерживает Императорский Контрольный Комитет, и тоже споткнуться не позволяет. И все мониторят ваши счета. И везде можно на вас нажаловаться. А теперь представьте, что никого над вами нет. И упомянутые ведомства не рядом, а там где-то под ногами.

— Надо мной есть, Артур. И есть, и будет. Тот, по сравнению с которым и император, и упомянутые ведомства — просто ничто. Надо мною Бог.

— Ну, ладно, вы верующий. Я нет. Мне трудно поставить себя на ваше место, но постараюсь. Все-таки божественная власть, она такая, виртуальная. Представьте себе, Александр Анатольевич, сделали вы одну гадость — и ничего, сделали другую — и опять ничего. И небеса не разверзлись, и огнь небесный не упал оттуда, и не испепелил вас. И вы совершено спокойно делаете третью гадость. А потом десятую, двадцатую, сотую. А потом, народ выходит на улицы и смотри выше.

— Артур, только давай не представлять себе, что я сделал гадость. Не сделаю.

— Не обязательно такую уж гадость, Александр Анатольевич. Но представьте себе: рассматривает Народное Собрание ваш новый закон. И все говорят, что закон совершенно замечательный, особенно молодые девушки. А эти долбоебы еще болтают чего-то, в смысле, дискутируют, и норовят закон не принять. А тут еще война не дай бог, или землетрясение, или всемирный потоп в масштабе двух прибрежных деревень, и, скажем, пожар. А они болтологией занимаются. И только вы решаете закрыть портал НС к чертовой матери, а болтунов расстрелять, как у вас активизируется нейронный контур кнута, и вам становится так дерьмово… В общем, «Ладно, ладно! Пусть дискутируют», — сдаетесь вы.

— Знаешь, Артур, бывают обстоятельства, когда работу НС действительно необходимо приостановить. Я этого и боюсь. В ПЦ меня загонят в очень узкие рамки, у меня не останется свободы для маневра.

— Не загонят. Планочку выставят. У них это отработано… ну, не тысячу раз, конечно. Но один раз точно отработано, с Леонидом Аркадьевичем. Так что, если уровень опасности ниже планочки, НС закрывать нельзя, а если выше — то можно.

— Много они понимают!

— Так их Леонид Аркадьевич проконсультирует.

— У него нет опыта правления в чрезвычайных обстоятельствах.

— Ну, вы проконсультируете, пока крыша на месте.

— И у меня нет.

— Тогда лучше подстраховаться от того, чтобы стать тираном.

— Артур! Не стану. Я же знаю себя.

— Да, ну! А Франсуа Вийон не знал.

— Франсуа Вийон был вор, хулиган и пьяница.

— И гениальный поэт.

— Ну, это его потом раскрутили. И до сих пор не могут перевести то, что написано на воровском жаргоне. Неудачный пример, Артур. У меня тормоза крепкие.

— Это вы сейчас так говорите. А вот представьте себе: окажется у одного из ваших военачальников жена красавица. И только вы решите отправить этого совершенно лишнего в вашей жизни Урию на войну, как…

— У меня активизируется нейронный контур кнута, — улыбнулся Нагорный. — У меня есть жена, Артур, и другой мне не надо.

— Это вы сейчас так говорите. А как будут девушки вешаться на шею пачками…

— Уже вешаются.

— Но вы железный?

— Стараюсь таковым быть.

— Старайтесь, Александр Анатольевич. Будем из вас делать гвозди.

— Артур, ну, что ты заладил «Александр Анатольевич» да «Александр Анатольевич»? Я тебе уже сколько времени тыкаю! «Саша» — вполне нормально.

— Ну, как? С будущим императором разговариваю. Да и разница в возрасте лет двадцать.

— Да, ладно. Сыну Анри Вальдо должно быть все равно, с кем он разговаривает с императором, или с последним солдатом повстанческой армии Тессы. За что я тебя и ценю. Давай на брудершафт выпьем.

Он подлил мне морса.

— Я уж надеялся на шампанское, — вздохнул я. — Или сливянку.

— Не держу! — сказал Нагорный.

И мы выпили морс на брудершафт.

И я подумал, что потенциальный будущий тиран скорее выгнал бы меня взашей после всего, что я ему наговорил, чем предложил перейти на «ты». Да и троллил я его скорее из спортивного интереса, чем от реальных сомнений.

— Саш, а когда ты придешь к власти, ты пить совсем запретишь? — спросил я.

— Не совсем. Но ограничу.

Стажировка

Лето подходило к концу. Близилось время бурь и штормов. Мы с Маринкой еще ездили на море или в горы. Я действительно успел отдохнуть, как и обещал Старицын, но не в такой степени, как бы хотелось. Приходилось регулярно ходить к нему на сеансы для увеличения IQ и в ОЦ на тренинги. Некоторые из занятий мне казались даже полезными, некоторые занимательными, но лета было жалко.

Тренеры пожимали руки всем слушателям, а преподаватель «Мирного разрешения конфликтов» еще и повадился использовать меня в качестве учебного пособия: «Вот нам Артур сейчас покажет».

Я заполнил анкету на портале Генпрокуратуры как претендент на работу стажера. Кроме стандартных вопросов там был развернутый психологический тест, и я думал, что на нем точно срежусь. Но мое резюме отобрали, а за тест поставили почти высший балл. И пригласили на собеседование.

В кадровой комиссии было две женщины и трое мужчин. На портале я успел прочитать, что стандартная комиссия состоит из двух психологов, следователя, юриста и специалиста по кадрам.

Собеседование проходило в здании Генпрокуратуры в небольшой комнате с таким же окном во всю стену. Комиссия сидела за подковообразным столом, выпуклой частью к окну. Мне предложили место с другой стороны, в самом центре.

Разговор начал мужчина в середине.

— Меня зовут Валентин Яковлевич, я возглавляю кадровую комиссию. У нас пока есть только номер вашего резюме. Как нам к вам обращаться? Назовите имя, фамилию пока не надо.

— Артур, — сказал я.

Неужели не узнали? Насколько я вообще медиа-персона?

— Прежде всего, к вам есть вопросы у психолога, — он кивнул женщине справа.

Она чем-то напомнила мне жену Старицына: круглое лицо, пухлые руки и внимательный взгляд.

— Артур, меня зовут Анна Анатольевна, — сказала она. — У меня вопросы по вашему психологическому тесту.

Честно говоря, сердце у меня екнуло, но я заставил себя улыбнуться.

— Какие красивые имена у всех на Кратосе!

Анна Анатольевна заулыбалась.

— Вы с Тессы?

— Да. Все никак не избавлюсь от акцента. Это может помешать?

— Ни в коей мере, — сказал Валентин Яковлевич. — Мы бы хотели видеть сигнал с ваших модов во время разговора. Вы нам дадите пароль доступа?

Мне хотелось ехидно поинтересоваться: «А, может быть, сразу под биопрограммер?» Но на тренинге по собеседованиям нас строго настрого предостерегали от таких вопросов. Хотя о подобных проверках предупреждали. Моды передают физические и биохимические параметры: давление, температуру тела, интенсивность потоотделения, пульс, уровень адреналина, серотонина и всего остального. Не так мощно, как биопрограммер, но, если человек врет, боится или волнуется — видно сразу.

— Да, конечно, — сказал я и роздал им пароль.

— У вас очень странный психологический тест, — начала Анна Анатольевна.

И, наверное, у меня скакнуло давление или поднялся уровень адреналина, или и то, и другое, потому что лицо психолога стало очень заинтересованным.

— Честно говоря, обрадовался 95 баллам из 100, - сказал я. — И решил, что все в порядке. А в чем странность? 95 — это разве плохо?

— Артур, это очень хорошо. Слишком. По некоторым параметрам просто идеально. Например, по умению держать себя в руках. Так не бывает. Тест не естественный. И я вижу, что вы знаете причину.

— Не знаю, — сказал я. — Предполагаю. Вы раньше не видели подобных тестов?

На тренинге нас очень убеждали не отвечать вопросом на вопрос, но было любопытно.

— Видела. У меня естественно есть предположение, но я хочу услышать от вас.

— Я прошел курс психокоррекции в ОПЦ, — вздохнул я.

Она кивнула.

— Я так и думала. Сколько месяцев вы там провели?

— Десять дней.

По-моему, она удивилась.

— Вообще, мне сказали две недели, — уточнил я, — но на выходные меня отпустили домой, так что чистого времени десять дней. Ну, и месяц где-то перед Центром я ходил с браслетом, а на тренинги туда хожу до сих пор.

— До ста хотят довести, — усмехнулась Анна Анатольевна. — А кто делал?

— Старицын Олег Яковлевич, — сказал я.

— Ну, он известный перфекционист, — заметил мужчина справа от меня.

— А в каком вы были блоке? — спросила Анна Анатольевна.

— «С».

— Понятно, — кивнул мужчина справа. — Меня зовут Кирилл Юрьевич. Я коллега Анны Анатольевны, тоже психолог.

Кирилл Юрьевич был относительно молод, примерно, как Старицын, но как-то жестче. По крайней мере, по тону.

— «С» — это насильственные преступления, — сказал он, — а в нашем ведомстве люди, задержанные и арестованные, будут полностью в вашей власти. Как вы это себе представляете?

— Кирилл Юрьевич, во-первых, за преступления в Открытый Центр не попадают. В ОЦ попадают за проступки. У нас же три основных уровня ответственности. За правонарушение вообще не назначают психокоррекцию, возможен только штраф; за проступок назначают психокоррекцию в Открытом Центре; а за преступления — в Закрытом Центре.

— За знание азов юриспруденции пятерка, но вы не ответили на вопрос.

— Я только начал отвечать. Во-вторых, стажер такой властью не обладает, решать, по крайней мере, на первом этапе буду не я. И наконец, ваша коллега только что сказала, что у меня почти идеальный тест. Почему вы считаете, что доверить мне людей менее разумно, чем тем, кто не проходил курс психокоррекции?

— У вас были проблемы, и они могут повториться.

— Да, были. И, наверное, до курса психокоррекции мне и не стоило доверять людей. Но какое это имеет отношение к тому, что есть сейчас? Вы что человека, который когда-то переболел гриппом, собираетесь на всю жизнь изолировать от общества?

— Они могут повториться.

— Могут ли они повториться, написано в моем итоговом Психологичском Заключении. Оно у меня есть, и я могу его вам скинуть. Или его можно запросить в ОПЦ. Правда, там мое имя на первой странице. С фамилией.

— Думаю, для нас это не будет новостью, все прессу читают, — заметила Анна Анатольевна, — Так что давайте.

И я переслал им ИПЗ.

— Там в конце есть пункт «вероятность рецидива», — сказал я.

— Мы в курсе, — хмыкнул Кирилл Юрьевич.

Вероятность рецидива у меня была 0,0015 %.

— В пределах статистической погрешности, — прокомментировала Анна Анатольевна.

— Олег Яковлевич говорил мне, что средняя вероятность совершить проступок или преступление для человека, не прошедшего курс психокоррекции в разы выше.

— Ну, не в разы… — заметил Кирилл Юрьевич. — Но выше.

— Почему тогда вы считаете недостатком тот факт, что я прошел курс психокоррекции?

— А вы считаете это достоинством?

— По крайней мере, большим плюсом.

— Есть еще один момент, — вздохнул Кирилл Юрьевич. — У нас вы станете причастны к отправке людей в Психологические Центры. Насколько это для вас психологически приемлемо?

Я пожал плечами.

— Ну, я же знаю, что это необходимо. Совершенно приемлемо.

— Жалеть их не будете? — спросила Анна Анатольевна.

— Буду, — сказал я. — Буду подбадривать и морально готовить. Саша делал то же самое, когда меня приговорили: «Да не смертельно совершенно, да ничего страшного, но, если курс психокоррекции назначен — пройти надо обязательно». Буду брать пример с него.

— Саша?

— Ну, Александр Анатольевич. Нагорный.

— Курс реабилитации у вас не закончен? — спросила Анна Анатольевна.

— Нет пока. Еще где-то месяц.

— А кто в реабилитационной коллегии?

— Леонид Аркадьевич, Марина, Нагорный, мой отец, Старицын и Шадрин, реабилитационный психолог.

— И с Леонидом Аркадьевичем вы поссорились…

— Не совсем, он мне пишет. Просто я уехал. Причину сказать не могу, я давал подписку в СБК. Но Александр Анатольевич знает.

— И живете в студии, предоставленной УПЦ…

— Да. Меня вполне устраивает.

У психологов вопросов не осталось, и слово перешло к юристу. Звали его Марк Захарович.

У него были даже скорее не вопросы, а задачки по юриспруденции. Конечно, по теории спрашивать бессмысленно, можно запросить Сеть и мгновенно получить ответ. А вот применять знания в конкретных ситуациях уже сложнее.

Задачки были простые.

Марк Захарович упорно накручивал сложность, и это было даже увлекательно. Но я замялся только один раз, в самом конце.

— Ладно, — сказал юрист, — у вас опыта не хватает.

Потом спрашивал следователь. Вопросы тоже имели отношение к юриспруденции, но несколько с другой стороны и касались собственно следствия.

Объявить решение мне обещали спустя неделю.

Но в тот же вечер со мной связался Нагорный.

— Артур, в общем-то, тебя можно поздравить, ты им очень понравился.

— Они меня узнали, естественно. Это никак не связано?

— Понимаешь, у тебя на каждый плюс по минусу. Да, пасынок одного императора и воспитанник другого. Зато сын Анри Вальдо, что стоит двух первых пунктов. Да, мы лично знакомы. Зато ты поругался с Хазаровским. Да, у тебя такая коллегия по реабилитации, что, если бы тебя брали на работу за связи и знакомства, можно было бы больше ни о чем не спрашивать. Но реабилитация бывает после психокоррекции вообще-то. Так что кадровой комиссии ничего не осталось, кроме как судить по профессиональным качествам. И потом это моя комиссия. Если бы они судили иначе — я бы их разогнал к чертовой матери. А как у тебя впечатление от комиссии?

— Трехчасовой допрос с пристрастием. С анализом сигналов с модов. У них, что у всех программы расшифровки стоят?

— Конечно.

— А мне можно такую, я хочу в этом разобраться.

— Нужно. Лови! Первый допрос всегда снимают таким образом. Под БП кладут только, если первый допрос показывает, что человек врет или недоговаривает. Или, чтобы уточнить какие-то моменты. Или по его личной просьбе.

— И не имеют права отказать.

— Совершенно точно.

— А почему моего отца под БП допрашивали, когда была история с Реми Роше?

— Потому что они, покрывая друг друга, наврали с три короба. Да и обвинение было очень серьезным. Я перед ними извинился, но, честно говоря, врать надо меньше.

Через неделю мне официально сообщили, что я принят, и в тот же день позвонили с посткоррекционного отделения ОПЦ и попросили выступить на семинаре «Как вести себя на собеседовании». Это была традиция. Каждый, кому удалось устроиться на работу, должен был рассказать другим, как это у него получилось.

После моего рассказа мне задали традиционный вопрос:

— Артур, а вам не кажется, что ваш опыт для нас бесполезен, поскольку не у всех же такие родственники?

— Анри Вальдо вы имеете в виду? — поинтересовался я.

В понедельник с утра я отправился на работу. Кабинет следователя, к которому меня направили на стажировку, был на тридцать четвертом этаже.

Хозяин открыл дверь и пожал мне руку. Он мне скорее понравился: высокий, поджарый с тонким носом и усами с проседью. Его возраст я определил для себя, как где-то за шестьдесят. Хотя здесь легко ошибиться. Звали следователя Руслан Каримович Салаватов.

— Проходите, Артур, теперь это и ваши владения.

«Владения» состояли из двух столов, четырех стульев и БП с креслом под ним, напоминающим зубоврачебное.

От вида биопрограмера мне стало не по себе.

По-моему, Руслан Каримович заметил мою реакцию.

— В Открытом Центре я десять дней провалялся под такой штукой, — объяснил я.

— Не под такой. Это не психокоррекционный биопрограммер, он нейронные сети строить не может. Это следственный БП, для допросов. Но, на самом деле, мы его не так уж часто применяем, только если человек уж совсем заврался. Это Александр Анатольевич свято верит в технику, а мы все больше по старинке, разговорами. На самом деле достаточно того, что он здесь стоит. И потом опасная для здоровья штука. Не всякий врач не всякого обвиняемого разрешит так допрашивать.

— Опасная? Я слышал, что только давление может упасть.

— Вот именно. Так что, если у клиента проблемы с сердцем, лучше не рисковать. Нам за это по шапке дают.

Он сел за стол и указал мне место за соседним.

— Теперь это ваше рабочее место.

Справа от меня из такого же огромного окна, как у Нагорного открывался вид на Кириополь. Окна на север, и само здание Генпрокуратуры на севере города, и вдали, почти у горизонта, я рассмотрел корпуса Закрытого Психологического Центра.

— Тоже для психологического эффекта? — спросил я, кивнув на корпуса.

— Не специально, просто так построили. Да и вид у него нестрашный.

— А окно открывается?

— Нет. И не разбивается. Во избежание эксцессов. Артур, у нас сейчас в работе очень сложное экономическое дело, так что не ознакомившись с ним, вам нет смысла участвовать в следственных действиях, тем более, что сейчас ничего интересного у нас не планируется. Давайте я вам сброшу материалы, а вы дома почитаете. Да и последний месяц лета, на море съездите, с девушкой погуляйте, чем в офисе под кондиционером торчать. Я же все понимаю. Сам был студентом.

— Спасибо, — сказал я, — и на устройство связи мне упал весьма объемистый файл.

Вечером, сидя на песке у кромки прибоя и обнимая Маринку, я делился впечатлениями с Нагорным.

— Гулять отпустил, значит, — проговорил Александр Анатольевич, — а к какому сроку надо прочитать материалы дела сказал?

— Нет. Я так понял, что он не хочет отнимать у меня последние летние деньки.

— Скорее думает, что ты блатной императорский отпрыск, и тебя к нему устроили балду гонять, а он потом просто подпишет, что ты прошел стажировку.

— Он ошибается, — сказал я.

— Надеюсь. Ты начал читать?

— Конечно. Валяясь на пляже и обсуждая с Мариной прочитанное. Ничего, что я с Маринкой обсуждаю?

— Ничего, если Марина не будет об этом кричать на каждом углу.

— Не будет. Так вот, Александр Анатольевич…

— Саша, — поправил Нагорный.

— Саша, — кивнул я, — дело очень странное.

— Много прочитал?

— Страниц двести из полутора тысяч…

— И что тебя удивило?

— Так, по пунктам. Дело коррупционное о краже денег из бюджета. Сумма двенадцать миллионов гео.

— Не слабо, — заметил Нагорный.

— А обвиняемый один.

— Странно, но вообще-то бывают умельцы.

— Причем этот обвиняемый проработал главой фирмы, на которую перевели деньги, ровно две недели.

— Подозрительно, но тоже бывает. Дорвался до нужного места человек.

— Дальше, там материалы его первого допроса: протокол, коды сигналов с модов плюс расшифровка. Я пока не научился в этом толком разбираться, так что посмотрел только выводы. Там утверждается, что человек лжет. Причем вины он не признает.

— Глупо, но бывает. Надо под БП допрашивать.

— Вот именно. И дальше там лежит медицинская справка, что в связи с плохой кардиограммой допрос под БП не рекомендуется.

— Тоже бывает. А дальше?

— А дальше ему надевают браслет и отпускают домой.

— Совершенно нормально для А3. Даже для А4 вполне приемлемо. А дальше?

— А дальше я еще не прочитал.

— Так, Артур, дочитывай и связывайся сразу со мной, а с Русланом Каримовичем подожди пока. Понимаешь, по отдельности все эти ситуации возможны, но то, что они в одном деле несколько противоречит теории вероятности. Может, там и впереди ждут чудеса. Мне пока скинь материалы допросов с кодами и выводами. Я посмотрю.

«Чудеса» ждали. Причем процесс вылавливания «чудес» оказался настолько увлекательным, что я читал всю ночь, а потом еще полдня.

С Нагорным связался в среду утром, но он был занят, так что разговор состоялся только около двенадцати.

— Ну, как насчет «чудес»? — спросил он.

— Полная кунсткамера. Итак, что было дальше. Обвиняемый, зовут его, кстати, Федор Геннадиевич Привозин, честно просидев дома три дня, вдруг сорвался с места и был пойман в провинции в пятистах километрах от Кириополя. Часто так бывает?

— Не часто. Но бывает. Семейные обстоятельства, скорее всего: мама заболела, жена сбежала, дочка пропала. Вообще-то, хороший следователь должен разрешение на поездку дать в таком случае. Этот Привозин не просил Руслана Каримовича его отпустить по семейным обстоятельствам туда-то и настолько-то?

— В деле нет.

— Ладно. А что есть?

— Решение суда об аресте.

— А материалы суда есть?

— Нет, только решение.

— Это вообще незаконно. Хотя то, что его закрыли вполне понятно.

— Защита подавала апелляцию, но ее отклонили.

— Бывает. Он до сих пор под арестом?

— Да. Уже почти три месяца.

— Круто! По А3?

— Квалифицировали как А4.

— Имели право, бюджет же пострадал.

— И теперь самое интересное, — сказал я. — Буквально на следующий день после ареста Федор Геннадиевич признал вину.

— Тоже бывает, тюрьма бьет по мозгам не хуже биопрограммера.

— Дальше. Ему предложили подписать согласие на психокоррекцию и поехать в Центр. Так вот, в деле лежит его отказ.

— Эксклюзивное дело, прямо скажем. Допрос, на котором он признается, что он виноват, с кодами модов в деле есть?

— Да.

— Скинь, пожалуйста. Я первый допрос посмотрел, скажем так, есть вопросы.

Я послал файл.

— И приезжай ко мне, — сказал он. — Будет интересно.

— На работу?

— Естественно.

Допрос

В Генпрокуратуре я был около трех.

В кабинете Нагорного дверь слева у окна, которую я запомнил еще в прошлый раз, была открыта.

— Нам туда, — сказал Александр Анатольевич.

За дверью была комната очень похожая на кабинет Салаватова: с такими же столами, стульями и биопрограммером. За столом сидел врач в светло-зеленом халате.

— Дмитрий Николаевич, — представил Нагорный и кивнул в мою сторону, — это Артур Вальдо.

— Я узнал, — улыбнулся врач.

— Ты садись, — сказал Александр Анатольевич, — сейчас твоего Привозина привезут. Допросим.

— Честно говоря, я думаю, что допрашивать здесь надо Салаватова, — заметил я.

— Руслан Каримович от нас никуда не денется. Он уже два дня под наружкой. С того самого момента, как ты мне высказал свои первые подозрения. Так что, Дима, — он обернулся к врачу, — это по милости Артура у нас сегодня сверхурочные, и нас будут распекать наши жены.

Врач пожал плечами.

— Я уже позвонил домой.

— Артур, кстати, Марине позвонил? У нас надолго мероприятие. До полуночи точно.

Я вздохнул и предупредил Марину.

— Что думаешь о твоем Привозине Федоре Геннадиевиче? — спросил Нагорный.

— Думаю, что он невиновен.

Нагорный покачал головой.

— В деле несомненные ляпы и нарушения. Но отсюда еще не следует, что Федор Геннадиевич невиновен. Возможно, простое головотяпство, разгильдяйство или желание облегчить себе жизнь.

— Салаватов тридцать лет работает, — заметил Дмитрий Николаевич, — вряд ли здесь разгильдяйство.

— Угу, — усмехнулся Нагорный, — страдинской закалки человек.

— А вы его допрашивать не хотите, — вздохнул я.

— Почему не хотим? Всему свое время. Но начнем мы с Привозина, потому что, если он действительно невиновен, каждый его час в тюрьме — это преступление. Наше преступление.

— Саша, а тебе не кажется, что наш Внутренний Контрольный Комитет мышей не ловит? — спросил врач. — Человек два с половиной месяца в тюрьме по экономическому делу, признал вину, а согласие на психокоррекцию почему-то не подписал. Только два этих факта должны были заинтересовать.

— Не то слово! — сказал Нагорный. — Посмотрим, усидит ли Артемьев на своем месте после этого дела. Это начальник ВКК на данный момент, — пояснил для меня Александр Анатольевич.

— А ты Венгера поставь, — сказал Дмитрий Николаевич. — Совершенно честный парень. Просто никогда и ничего, даже по мелочи.

— Я думал об этом, но там может быть конфликт интересов, — заметил Нагорный. — У него брат работает в ЗПЦ психологом.

— Он на «B» работает, а все подопечные ВКК проходят по «Е».

— Венгер сейчас на «А», — сказал я. — Мне Ройтман о нем очень хорошо отзывался.

— А вот это уже конфликт интересов, — сказал Дима. — Один брат по «А» расследует, а другой занимается психокоррекцией тоже по «А». Надо нашего Венгера с «А» убрать как раз в ВКК самое оно. А Ройтмана попроси брата Венгера на «Е» не ставить.

— Ладно, подумаю, — кивнул Александр Анатольевич. — Но все равно, мне видимо придется время от времени работать контрольным комитетом для контрольного комитета, и пусть Хазаровский сколько хочет распекает меня за управление в ручном режиме.

— Император будет за это распекать? — удивился я.

— Конечно, — сказал Дима. — Система должна быть выстроена таким образом, чтобы она могла сама исправлять свои ошибки.

— И в принципе это правильно, — кивнул Нагорный, — но не всегда получается, и тогда лучше подкорректировать в ручном режиме.

— Это он заранее оправдания придумывает на случай головомойки, — прокомментировал врач.

— Так, — сказал Александр Анатольевич, — к делу. Я вам сейчас раздам пароль от модов господина Привозина. И Дмитрий Николаевич посмотрит физическое состояние, а Артур загрузит ту программку, которую я ему скинул три дня назад.

— Детектор лжи?

— Да. Так, Артур, краткая инструкция для чайников. Если ты видишь пик, по какому-то параметру, значит, наш подопечный либо боится, либо волнуется. Это еще не значит, что лжет, но стоит обратить внимание. Запись беседы ведется синхронно с записью сигналов с модов и переводится в текст и ментальный код, так что потом это можно будет послушать, посмотреть и проанализировать не один раз. И есть так называемая «спокойная запись». Грубо говоря, запись сигналов с модов, когда с обвиняемым говорили о погоде или еще каких-то совершенно нейтральных вещах. Она у нас, правда, от Салаватова, которому я не очень верю, но другой нет.

— Да вряд ли кто-то будет фоновую запись подделывать, — заметил Дмитрий Николаевич.

— Будем надеяться. Сейчас мы все равно спокойную запись не сделаем, в кабинете генпрокурора спокойные записи не получаются. Так что ловите эту.

И мне на УС пришел очередной файл.

— Артур, программу загрузил?

— Да.

— Открывай файл. У тебя будет картинка с графиком и бледно-зеленой заливкой под ним.

— Вижу, — кивнул я, — написано «фон».

— Угу, и по этому фону и пойдет новый график. Обращай внимание на те пики, которые выше фона. Там сначала графики по параметрам. Видишь?

— «Адреналин», «серотонин», «артериальное давление», «температура кожи»…

— Да, но ты у нас человек неопытный, так что по параметрам потом посмотришь, там есть свои сложности, например, по серотонину надо не пики, а провалы смотреть. Спустись вниз по странице, там последний график «Сводные данные по эмоциональному фону». Пока его смотри.

— Даже я в реальном времени смотрю в основном на СДЭФ, — заметил врач.

— Более того, даже я в реальном времени смотрю в основном на СДЭФ, — улыбнулся Нагорный. — И, Артур, когда будешь задавать вопросы, помни об этих данных.

— Я смогу задавать вопросы?

— Ну, конечно, не зря же я тебя позвал. Историю сигналов можешь посмотреть в любой момент, там можно текст наложить, уменьшить, увеличить и отследить эмоциональные пики не только по фразам, но даже по отдельным словам.

— Даже по отдельным звукам, — уточнил Дима.

— Да, — кивнул Нагорный, — только это обычно не информативно. А справа у тебя картинка, она пока серая.

— Изображение мозга…

— Угу.

— Детектор фиксирует возбуждение в различных зонах. Увидишь потом цветные пятна. Чем ближе к красной части спектра — тем сильнее. По тому, в какой зоне возбуждение, мы можем судить о том, что человек чувствует, и даже с некоторой вероятностью, о чем думает. Там будут пояснения. Потом это все можно будет увеличить, детализировать и уточнить выводы.

— Разберусь, — сказал я. — А откуда везут Привозина?

Нагорный указал пальцем на потолок.

— У нас на последнем этаже тюрьма, как в СБК.

— Через Тессу, видимо, везут, — предположил я.

— Просто ждали адвоката. Привезли давно.

Дверь открылась, и на пороге появились четверо. Первый был невысок ростом, черноволос, немного грузен. Прямые волосы зачесаны на косой пробор, прямой нос, темные усталые глаза смотрят из-под слишком высоких бровей, придающем лицу удивленное выражение, на руках такие же белые пластиковые браслеты, как у моего отца. Браслет на правой руке жестко присоединен к браслету на руке полицейского. За спиной — еще один полицейский. И слева — адвокат: длинный, худой и одетый с иголочки, хотя, пожалуй, победнее Руткевича.

— Добрый день, Федор Геннадиевич, — сказал Нагорный, — садитесь, пожалуйста.

Он опустился на стул напротив нас, а рука, по-прежнему, прикованная к руке полицейского, повисла в воздухе.

— Отсоедините, — приказал Александр Анатольевич.

Полицейский послушался, но кивнул на браслеты.

— Замкнуть?

— Он у вас что по «F» проходит? — поинтересовался Нагорный. — Маньяк, убийца, людоед, террорист? Или в тюрьме безобразничал, буянил, бросался на охрану, кусал тюремщиков?

Привозин печально улыбнулся.

— В деле нет, — заметил я.

— Да что вы, ей-богу! Ничего не надо замыкать естественно, — подытожил Александр Анатольевич.

И обратился к адвокату:

— Роберт Наумович, вы тоже садитесь, конечно.

И адвокат сел рядом с клиентом.

А Нагорный махнул полицейским.

— Вы пока свободны, ребята. Подождите в соседней комнате, там диван, располагайтесь.

И мы остались впятером.

— Федор Геннадиевич, наденьте пожалуйста, — сказал Нагорный и выложил на стол кольцо темного металла, похожее на те, что выдают в Закрытом Центре.

— Детектор? — спросил Привозин.

— Конечно.

— Я не очень в это верю.

— Это не икона, чтобы верить. Очень хорошая техника.

— Она меня уже подводила. Я ни разу не соврал на первом допросе, а Руслан Каримович сказал, что все неправда.

— В частности, о Руслане Каримовиче и поговорим. Надевайте, надевайте, у нас все будет в порядке.

Привозин послушался и надел кольцо вместо устройства связи, которое у него отобрали, видимо, еще при аресте.

Александр Анатольевич внимательно смотрел на него, думаю, изучал эмоциональный фон. Я тоже взглянул на графики. Федор Геннадиевич сильно волновался. Но что это за волнение? «Эффект близости генпрокурора»? Я взглянул на другие графики. Серотонин выше адреналина, то есть человек скорее рад, чем боится. Хотя и страх есть. Справа на изображении мозга вспыхнуло зеленое пятно. Программа услужливо выдала подсказку: «Эмоциональная картина свидетельствует о надежде на благополучный исход дела и доверии к собеседнику».

— Любопытно взглянуть на человека, которому у нас нравится настолько, что он даже, признав вину, никак не хочет нас покидать и ехать в ПЦ, — наконец сказал Нагорный.

— Вы просто смотрели СДЭФ, — улыбнулся Привозин.

— Ну, смотрел, конечно, — кивнул Александр Анатольевич. — В общем и целом неплохо. Так почему, Федор Геннадиевич, вы рады мне, как родному?

— Потому что у вас репутация честного человека.

— Очень хорошо. Лестно. Тогда давайте сразу о главном. Федор Геннадиевич, виновны?

— Нет.

— Замечательно. Второй раз меняете показания, — заметил Нагорный.

— Я знаю, — сказал обвиняемый.

Он был совершенно спокоен, графики практически на уровне фона. Вероятность того, что он говорит правду, программа оценила в 92 %.

— Тогда давайте вы нам просто расскажете по порядку, как все было на самом деле, — предложил Александр Анатольевич.

— Я архитектор, — сказал Привозин, — и сначала работал с частными заказами: спроектировать, построить, перестроить. А год назад меня позвал в свою фирму один мой бывший однокурсник Эдик, сказал, что ему очень нравятся мои проекты. Я согласился, поскольку фирма была немаленькая и занималась госзаказами. Министерство просвещения совместно с министерством электронных коммуникаций объявили конкурс на проект научно-учебного центра в Кириополе: там была математическая школа, физико-химическая, химико-биологическая, медицинская школа, бизнес школа, музей истории науки, технологический университет. Я проект сделал, он понравился, и мы выиграли и получили госфинансирование.

— Федор Геннадиевич, одно уточнение, — прервал Нагорный, — когда это было?

— Десять месяцев назад.

— Угу, продолжайте.

— В принципе, это все есть, я говорил на первом допросе.

— Не все, продолжайте. Я молчу.

— И сначала все шло хорошо, — продолжил Привозин, — мы начали строить. Котлован вырыли, фундамент начали, сразу под пять корпусов. Но месяца четыре назад начались проблемы с поставками, и строительство практически остановилось. А мой бывший сокурсник говорит: «Федор, спасай, у меня в другой фирме еще большие проблемы, я отсюда уволюсь, а займусь ею. А тебе мы предлагаем место генерального директора». Мне было очень лестно, но в то же время, я, во-первых, боялся брать на себя ответственность в тот момент, когда дела явно пошли под откос. И, во-вторых, я же архитектор, а не финансист, и считал, что для управления мне не хватит опыта. Но Эдик сказал: «Все будет нормально, тебе придет очередной транш от государства: двенадцать миллионов. Поставщиков мы сменили, договорились с новыми, так что ты им под договоры деньги перечисли». И он скинул мне на УС список новых поставщиков с подписанными договорами. Я тогда согласился. Деньги действительно пришли, и я их перечислил, куда мне сказали. Я их даже в руках не держал, Александр Анатольевич! Они никогда не были на моем личном счету.

— А потом они оказались на Анкапистане, — заметил Нагорный.

— Да, — кивнул Привозин, — но об этом я узнал уже от Салаватова.

— Артур, — обратился ко мне генпрокурор, — следишь за графиками?

— Очень внимательно, — сказал я.

— И как?

— Я в шоке.

Дело в том, что текст допроса практически совпадал со снятым Салаватовым сразу после задержания Привозина два с половиной месяца назад. Зато графики сигналов с модов отличались разительно. Сейчас программа оценивала правдивость нашего собеседника в 80 %-90 %, тогда: в 10–15 %.

Привозин вопросительно посмотрел на меня.

— Рассказывайте, рассказывайте, — вмешался Нагорный, — мы сейчас до этого дойдем.

— А потом снова не было поставок. Все сроки были нарушены. Я пытался с ними связаться, но они либо не отвечали вообще, либо оказывалось, что абонент не существует, либо отвечала секретарша, обещала передать начальству, и потом мне никто не перезванивал. А потом и эти номера перестали отвечать.

— И вы написали заявление в полицию?

— Да, но не успел отправить. Честно говоря, все надеялся на благополучный исход. Эдик же друг мне, понимаете?

— Угу, — кивнул Нагорный, — этого заявления нет в архиве вашего устройства связи. Сняли же архив, он в базе генпрокуратуры лежит.

— Мне и Салаватов говорил, что его там нет, но я не знаю, как так получилось. Я его не стирал.

— Ладно, — вздохнул Александр Анатольевич, — дальше.

В его голосе появились жесткие нотки. Я не понимал, почему. Программа по-прежнему оценивала правдивость Федора Геннадиевича под 90 %.

— Вы мне не верите? — спросил Привозин.

— Да верю я вам, — возразил Нагорный, — не в том дело. Рассказывайте дальше, я потом объясню.

— А потом была госкомиссия, они увидели, что у нас кроме котлована ничего нет, и написали на меня заявление.

— Понятно, и вас задержали…

— Меня вызвали к следователю, к Салаватову, я честно приехал. Рассказал все тоже самое, что и вам. Он сначала нормально отнесся. Но это была просто беседа, без адвоката и без детектора.

— Ох! — сказал Нагорный. — Просто беседа! Ну, дальше…

— Потом он куда-то вышел, мне сказал подождать его возвращения. Я ждал где-то час. Уже даже хотел уйти, но полицейский меня остановил, сказал, что уходить нельзя. Я послушался.

— Он вернулся и…

— Попросил меня позвонить адвокату и рассказать все еще раз под детектор. Но я как-то не позаботился об адвокате. И потом у меня все деньги связываются, нет сбережений. Так что мне дали государственного.

— Класс! — сказал Нагорный. — Похитителя 12 миллионов защищает государственный адвокат.

— Александр Анатольевич, — вмешался Роберт Наумович, — да, в этом деле мою работу оплачивает государство, но у меня есть и частные клиенты. И не скажу, что я к ним как-то иначе отношусь. Да и гонорары частные и государственные у меня пока не особенно отличаются. Я же не Руткевич! И даже не Камилла де Вилетт.

— А вас не удивило, что человек, укравший сумасшедшие деньги не может позволить себе оплатить адвоката?

— Нисколько. Я сразу понял, что он невиновен.

— Ладно, не будем отвлекаться, — вздохнул Нагорный. — Федор Геннадиевич, давайте дальше.

— И я рассказал все еще раз под детектор. Руслан Каримович выслушал, потом сказал, что я вру, что у меня вероятность правдивых ответов не выше 10 % практически по всему рассказу. У меня сейчас тоже так?

— Да девяносто у вас, — сказал Александр Анатольевич.

— Может быть, он перепутал? Или программа у него не работала? — предположил Привозин.

— Да совесть у него не работала, — отрезал Нагорный. — Продолжайте!

— Я возразил, что не вру, — продолжил Федор Геннадиевич, — и сказал, что, если он мне не верит, я готов пройти через допрос под БП. Он кивнул, сказал: «Ладно, только вас врач должен посмотреть. Если нет противопоказаний, будет вам БП». Было уже поздно, около восьми вечера, и он сказал, что сегодня мы уже ничего не успеем, и он меня на сутки задерживает. Тюремный врач посмотрит, если все в порядке, завтра будет допрос под БП. А там по результату. Спросил еще, признаю ли я себя виновным. Я сказал: «Нет, конечно». И скинул ему на протоколы мою электронную подпись, как он просил. Потом он дал полчаса на общение с адвокатом. Я сказал Роберту Наумовичу, что говорил правду, что вообще не понимаю, в чем дело. Он сказал, что верит мне. Спросил, были ли у меня проблемы с сердцем. Я сказал: «Никогда». Он: «Ну, тогда все в порядке. Это единственное серьезное противопоказание против допроса под БП. Не волнуйтесь, завтра все выяснится».

— И вас отвели в тюрьму?

— Да. Обыскали там, все отобрали, и меня действительно осмотрел врач, потом в душ отправили, потом надели контрольный браслет…

— Врач про сердце говорил что-нибудь? — поинтересовался Нагорный.

— Нет. Сказал, что у меня, возможно, начинается депрессия. Спросил, в чем меня обвиняют. Я сказал. Он: «Угу, ну, это "А". Вас завтра отпустят, скорее всего. Через месяц где-нибудь, если будете на свободе, покажитесь психологу. Если будете в ПЦ, они там сами все увидят».

— Так, про депрессию сказал, а про сердце нет? — переспросил Александр Анатольевич.

— Да, — кивнул Привозин.

— А не спрашивали его, можно ли вам под БП?

— Нет. Честно говоря, я не услышал ничего про сердце и успокоился. А на следующее утро меня отвели к Салаватову, и он показал мне медицинскую справку, где было сказано, что у меня больное сердце, и под БП нельзя ни в коем случае.

— Дима, — обратился Нагорный к Дмитрию Николаевичу. — У тебя уже есть результат? Можно Федору Геннадиевичу под БП?

— Можно. Даже под обычный. А под это чудо техники вообще без вопросов, — и он кивнул в сторону биопрограммера у противоположной стены.

БП действительно выглядел не совсем обычно: более блестяще, более дорого, и излучатель не прямоугольный, как везде, а овальный.

— Ну, десяточку может и не стоит выставлять, — продолжил врач. — Но ее никому не стоят выставлять. Откуда они взяли проблемы с сердцем, ума не приложу. Все совершенно в норме. А вот депрессия есть. Клиническая депрессия. Не лечили, Федор Геннадиевич?

— Нет, но я не жаловался.

— Психолог смотрел хотя бы?

— Да, где-то через месяц после ареста. Он про депрессию сказал. Сказал, что может выписать мне лекарства, если я хочу, но пока можно обойтись. Я сказал: «Обойдусь».

— Дим, это большой косяк со стороны психолога? — спросил Нагорный.

— Да, нет. В принципе, если явного суицидального синдрома нет, человек сам решает, принимать ему лекарства от депрессии или нет. Но я бы настоял.

— Так, Дим, еще вопрос. Ты знаешь этого Андрея Кравченко, который медицинскую справку подписал?

— Да, знаю. Нормальный парень вроде. Скорее всего, служебный подлог.

— У тебя все врачи нормальные парни. Ладно, допросим. Федор Геннадиевич, продолжайте. Салаватов показал вам липовую справку, и что дальше?

— А вы меня будете допрашивать под БП? — спросил Привозин.

— Посмотрим, — сказал Нагорный. — Вы рассказывайте дальше.

— Салаватов вернул мне устройство связи и отпустил. С контрольным браслетом, конечно. Сказал, чтобы я из Кириополя ни ногой, иначе браслет тут же просигналит в полицию. И чтобы я являлся на все следственные мероприятия, иначе меня опять отправят в тюрьму. Я так обрадовался, что не стал спорить со справкой. Полетел тут же домой. И два дня все было спокойно. А на третий выхожу я из дома, и прямо у ворот садится гравиплан небесно-голубого цвета. И человек на месте рядом с местом пилота обращается ко мне: «Федор Геннадиевич, садитесь, у нас к вам важный разговор». А на лице у него маска с прорезями для глаз.

— Не узнаете? — спросил Александр Анатольевич.

— Нет, конечно. Разве что голос, но и то вряд ли. Не уверен, что я его хорошо запомнил. Я не спешил лезть к ним в машину, разумеется, но растерялся. Пока я раздумывал, оттуда выпрыгнули еще двое, тоже в масках, и меня затолкали в гравиплан. Отобрали кольцо. И мы полетели куда-то на север в горы. Я говорю: «Мне нельзя из Кириополя». Они смеются. Говорю: «Меня арестуют». А тот первый: «А что ты хочешь за кражу двенадцати миллионов? Конечно, арестуют». Я говорю: «Я невиновен». Они: «Как только арестуют, тут же во всем признаешься, а иначе: смотри!» Мы летели уже над горами и спустились ниже к полонине. А там несколько провалов, как дырки в земле. «Там пещеры, — говорят они, — вглубь идут на несколько километров, а на дне сталагмиты. Если сбросить туда человека, никто никогда его не найдет. А Салаватов с нами в доле, не надейся на него, и адвокат твой государственный в доле с Салаватовым».

Нагорный жестко посмотрел на адвоката.

— Роберт Наумович…

— Неправда, — сказал тот.

— Вы дадите согласие на допрос с детектором?

— Хоть под БП.

— Значит, допросим. Позвоните вашему адвокату сразу, пока еще не очень поздно.

— Хорошо.

— Вы уже слышали эту историю?

— Частично, на суде по аресту. Он рассказывал, что его захватили неизвестные и увезли за пределы Кириополя.

— И что судья?

— Не поверил. Федор Геннадиевич попросил допросить его с детектором, но Салаватов подсунул судье результат обработки его первого допроса с графиками, где вероятность правдивых ответов менее десяти процентов, и судья отказал.

— Федор Геннадиевич, все так и было? — спросил Нагорный.

— В общем, да.

— Судье двойка, — прокомментировал Дима.

— Ну, история действительно фантастическая, — вздохнул Нагорный, — судью можно понять. Хотя конечно, по-хорошему, надо было перепроверить.

— Я составил на него жалобу в Императорский Контрольный Комитет, — сказал адвокат, — но без консультации с моим подзащитным подать не мог. А в тюрьме мне ответили, что он не хочет со мной разговаривать.

— Это правда, Федор Геннадиевич? — спросил Нагорный.

— Да. Я, честно говоря, поверил, что он в доле.

— Понятно. Вообще-то могли написать заявление, что хотите сменить адвоката.

— Салаватову? — поинтересовался Привозин.

— А Салаватову заявить отвод.

— Я не так хорошо знаю законы, — вздохнул Федор Геннадиевич.

— Ладно, мы вас прервали. Рассказывайте дальше. Что вам еще наговорили эти люди в гравиплане?

— Сказали, что, если я возьму вину на себя и не поеду в Центр, не подпишу согласие, а останусь в тюрьме, они меня не тронут. Иначе у них и в тюрьме есть свои люди. Могут лекарство какое-нибудь дать или в еду отраву подсыпать, и никто концов не найдет.

Нагорный слушал и мрачнел все больше.

— Саш, да вранье, наверное, — предположил врач.

— Поглядим, — проговорил Александр Анатольевич.

— И вы поэтому отказались принимать лекарства от депрессии? — спросил Дмитрий.

— Да, — кивнул Привозин.

— Дальше, — сказал Нагорный.

— Еще они сказали, что мне надо продержаться три месяца, за это время они успеют доделать свои дела и покинуть Кратос. Через три месяца, самое позднее, будет суд, а в суде дело все равно рассыплется.

— Деньги предлагали? — спросил Александр Анатольевич.

Привозин молчал, но на графике СДЭФ вверх выплеснулся протуберанц. На изображении мозга один из участков вспыхнул красным. Я посмотрел другие графики. Главный пик был по адреналину.

— Мне повторить вопрос? — сказал Нагорный. — Вы не расслышали?

— Да, предлагали. Но для меня это было неважно. Себя бы спасти!

— Сколько?

— Миллион.

— Угу, — кивнул Нагорный, — авансы были?

— Не знаю. Ну, как я мог это из тюрьмы увидеть? Кольцо у меня отобрали, а с адвокатом я не встречался.

Но графики говорили о другом. На второй фразе вылетел протуберанц с локальным пиком на слове «мог».

— Федор Геннадиевич, — сказал Нагорный, — ну, исповедь, так исповедь. Так хорошо начали! И давайте продолжать в том же духе. Вы бы видели сейчас свои графики.

— Программа мне не верит?

— Не то слово, Федор Геннадиевич. Пять процентов. И эмоциональный максимум, он же минимум правдивости на слове «мог». Так что давайте сразу о том, как именно вы могли это видеть.

— Мне показывал Салаватов. Они переводили деньги по частям на специальный счет. Не мой. Но у банка якобы было поручение перечислить мне деньги через три месяца после ареста.

— Ну, и все! Нетрудно совсем было сказать. Салаватов поручение показывал?

— Да, на планшете.

— Ну, хорошо. Мы все вперед забегаем. Давайте немного назад вернемся. Как вас арестовали?

— Меня высадили там же, на плато, и бросили. Минут через пятнадцать прилетели полицейские минипланы, и меня задержали и отвезли прямо к Салаватову. Мы были одни, без адвоката. Руслан Каримович сначала говорил дежурные фразы про то, как я нехорошо поступил, нарушив условия меры пресечения, и что меня придется арестовать, а потом сказал, что для меня есть послание, загрузил файл на планшет и показал мне. Там было письмо, где говорилось, чтобы я молчал и соблюдал договоренности. И была приписка: «Помни о северных пещерах». Это убедило меня, что Салаватов действительно с ними в доле. А потом был суд, ну, вы уже знаете.

— Что он решил? Подробно.

— Арестовать на месяц, с возможностью продления ареста по решению следователя на срок до трех месяцев.

— Надо отменить это положение, — сказал Нагорный, — чтобы судья не имел права больше, чем на месяц арестовать. Тогда бы через месяц был другой судья, и есть надежда, что он бы отнесся к делу более ответственно.

— Все это костыли, — заметил Дима, — костыли для совести.

— Костыли, конечно. А что делать? Всех через ПЦ не прогонишь… Федор Геннадиевич, продолжайте.

— После суда Салаватов показал мне еще одно послание. Я даже его помню: «Все бесполезно. Судья наш. Еще одна байка о захвате, и в дело вступит тюремный доктор». И, в общем-то, это и все. Салаватов меня почти не вызывал. Ну, кроме тех случаев, когда он показывал счет.

— Вы действительно признали вину после ареста?

— Да, я решил, что это единственная возможность сохранить жизнь.

— И никто не удивился тому, что вы не подписали после этого согласие на психокоррекцию?

— Меня даже об этом не спрашивали.

— Понятно, — сказал Нагорный. — У нас сейчас половина восьмого. Как, господа, готовы еще поработать пару часов?

— Я, да, — сказал я.

— Ну, ты понятно. Дима?

— Ладно. Все равно ночь пропала. Если завтра в шесть часов не поднимешь.

— Тебя не подниму. Роберт Наумович?

Адвокат тяжело вздохнул.

— После восьми вечера допросы запрещены.

— Это в интересах вашего подзащитного, — сказал Александр Анатольевич. — Я очень не хочу возвращать его в тюрьму, так что лучше договорить сегодня. Домой поедет.

— Ну, хорошо, — сказал адвокат. — Я не возражаю.

— Федор Геннадиевич, — Нагорный внимательно посмотрел на Привозина, — Нужно ваше согласие на допрос после восьми вечера. За полчаса точно не успеем. Подпишите?

— А потом?

— Домой, я же сказал.

— Точно?

— Абсолютно.

— Ладно.

Нагорный подождал электронной подписи и скомандовал:

— Федор Геннадиевич, под БП.

И я увидел крутой протуберанц на графике СДЭФ.

— Саш, ну, зачем? — протянул Дима. — Ну, все же ясно.

— Дима, не занудствуй, — отрезал Нагорный, — я не хочу уподобляться тому судье, которому тоже, видимо, было все ясно, и он запихнул на три месяца в тюрьму человека, которому там явно делать нечего.

— Саш, ты болен перфекционизмом.

— Даже спорить не буду. Но не считаю, что это требует лечения. Между прочим, я по закону обязан это сделать, Федор Геннадиевич несколько раз менял показания.

Нагорный поставил ладони ребром на стол, параллельно одну другой, словно показывал габариты некоего предмета.

— Так, — сказал он, — Федор Геннадиевич, во-первых, не страшно. Вон сидит Артур Вальдо, — он повернулся в мою сторону, — который проторчал под эти прибором десять дней, включая время сна, и ничего жив, здоров и весел.

— Не совсем под этим, — заметил я. — В ОЦ был коррекционный биопрограммер.

— В режиме психологического опроса принципиальной разницы никакой, — возразил Александр Анатольевич. — Как это было? Успокой человека.

— Голова здорово кружилась и подташнивало, а так нормально, — сказал я.

— Успокоил, — хмыкнул Нагорный. — Федор Геннадиевич, под этой моделью даже голова кружится не будет. Их на империю три всего: в ИКК, у Даурова и у меня. Совершенно безопасная вещь, и при этом очень эффективная.

— Это тот, который «выпотрашивает на раз»? — спросил я.

— Отец рассказывал? — догадался Нагорный. — Угу, он самый. Так что, Федор Геннадиевич, если вы еще что-то хотите мне сказать — говорите сейчас.

— Я все сказал, — вздохнул Привозин.

— Тогда просто уточним некоторые моменты. Так, как мы это оформим? Вы писали официальное заявление о том, что просите о допросе под БП?

— Нет. А надо было?

— Надо. Можно сейчас написать. Или я напишу постановление.

— Вы, — сказал Привозин.

— Ну, хорошо. Вы куртку снимайте пока, Рукав на левой руке заверните выше локтя, нам вены нужны. Вся эта бюрократия займет буквально две минуты.

Биопрограммер

Федор Геннадиевич снял тонкую летнюю куртку и повесил ее на спинку стула. Под ней оказалась рубашка с короткими рукавами.

— Совсем хорошо, — прокомментировал Нагорный.

Задумался буквально на минуту, наконец, поднял голову.

— Роберт Наумович, ловите постановление. Артур, ты тоже посмотри, как такие вещи оформляются.

И мне на кольцо упал файл.

В документе, подписанном Александром Анатольевичем, говорилось, что в связи с тем, что Привозин Федор Геннадиевич неоднократно менял показания, ему назначен допрос с помощью биопрограммера.

— Дима, ты тоже посмотри, — сказал Нагорный, — тем более, что у меня к тебе просьба.

— Догадываюсь, — сказал врач.

— Понимаешь, я очень не хочу дергать Геру в конце рабочего дня, он дома уже. Гера — это специалист по работе с этой моделью БП, — пояснил для меня Нагорный, — Тем более, что я справлюсь и сам. Единственное, что я делать не умею, это вены прокалывать. Дим, поможешь иголочку поставить?

Дима поморщился.

— Это противоречит врачебной этике? — поинтересовался Александр Анатольевич.

— Да, нет. Это же не казнь. Мы же вреда не причиняем. Так что не противоречит. Просто, по-моему, необходимости нет.

— Дим, но я же тебя не учу геморрой лечить.

— Ладно, поставлю. Где у тебя можно руки помыть?

Нагорный указал глазами на узкую дверь справа от БП, которую я даже не сразу заметил.

— Там все, что нужно, — пояснил он.

Дима встал с места и направился к двери. По пути тронул Привозина за плечо.

— Федор Геннадиевич, давайте, давайте, в кресло.

Привозин послушался, но ему было страшно. Пики на графике шли один за другим и были стабильно выше фона.

Врач вернулся с таким же пластиковым пакетиком в руке, с какими ко мне приходил Старицын в Открытом Центре. Я знал, что там игла-антенна, дезинфицирующее средство и резиновые перчатки.

Он подсел к креслу под БП на такой же, как в ОЦ вращающийся стул, спросил:

— Федор Геннадиевич вас обедом кормили?

— Да.

— Ну, про ужин не спрашиваю.

Дима надел перчатки. Как он дезинфицировал кожу и ставил иглу, я не видел за ним, но операция заняла две секунды.

— Все, — сказал он. — Федор Геннадиевич, руку не сгибайте пока.

И вернулся за стол, на свое прежнее место.

— Саш, выстави безопасный режим, ладно? — сказал он. — Федор Геннадиевич очень устал и не ел с двух часов.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Нагорный.

Я следил за графиками, как сглаживается СДЭФ. Наконец, линия почти совпала с границей фона, и мышцы Привозина тоже расслабились, рука бессильно лежала на подлокотнике. Он закрыл глаза. Зоны на изображении мозга сменили цвет с красного и оранжевого до голубого и синего.

— Он спит? — шепотом спросил я Александра Анатольевича.

— Нет. Ну, ты же не спал во время психологического опроса. Это состояние ближе к опьянению, чем ко сну.

Тем временем спинка кресла медленно опустилась, а опора для ног поднялась, так что Привозин уже полулежал, а не сидел в нем.

Мне было не по себе. Я вспоминал собственный опыт общения с БП и представлял себя на месте Федора Геннадиевича.

— А зачем действительно? — очень тихо спросил я. — Все же было видно на графиках.

— Не все. Допрос с детектором это такая разведка боем. Мы видим, что человеку страшно или он пытается нас обмануть, или то, что он говорит, для него эмоционально значимо. Но почему страшно, что он скрывает и почему значимо, мы можем только предполагать.

— Можно у него спросить.

— Так мы сейчас этим и будем заниматься. Грубо говоря, детектор только подсказывает нам, о чем спрашивать. Спрашиваем под БП.

— Саш, — также тихо сказал врач, — можно начинать.

— Федор Геннадиевич, — громко сказал Нагорный, — кто пригласил вас в компанию «Строй-полис»?

— Эдуард Валевич, — он говорил очень тихо, но в изголовье стоял микрофон, и все было прекрасно слышно.

— Он предупреждал вас о том, что в перспективе собирается назначить вас генеральным директором?

— Нет.

— Расскажите подробно о вашей работе.

Привозин рассказывал очень подробно с именами и деталями. Но принципиально его рассказ не отличался от того, что мы уже слышали. Зато здорово отличались графики. Они были пологими, без резких всплесков, и вместо горных пиков и провалов шли цепи пологих холмов.

— Эдуард объяснил вам, что это за поставщики? — спрашивал Нагорный.

— Он сказал, что очень надежные поставщики.

— Вы их проверяли?

— Нет.

— Такая проверка входила в ваши обязанности как директора?

— Не знаю.

— Вы знали, куда на самом деле пойдут деньги?

— Нет. Я думал, что это поставщики.

— Артур, смотрите, — шепнул мне Дима, — это эмоционально значимый вопрос, видите максимум?

— Да.

— Но он пологий. Если бы беседа была не под БП, после максимума шел бы резкий спад — так называемый, «вздох облегчения». Под БП все вопросы равнозначны.

— «Тормоза сносит», мне отец рассказывал.

— Можно и так сказать. Самоконтроль отключается. И не только. Человек вообще перестает понимать, какие вопросы для него опасны.

— Федор Геннадиевич, вы понимали, что вам не хватает компетентности, чтобы выполнять обязанности директора? — спросил Нагорный.

— Да.

— Что вас заставило все-таки согласиться?

— Меня очень просили помочь. И Эдик мой друг.

— А деньги это сулило?

— Да. Зарплата директора выше.

— И все?

— Мне обещали процент акций. В случае успеха брали партнером.

— Какой процент?

— Десять процентов.

— А что считалось успехом?

— Завершение строительства.

— Вы могли отказаться от должности?

— Да.

— Вам было страшно брать на себя ответственность?

— Да.

— Вы ожидали дурных последствий?

— Предполагал.

— Вы ожидали их избежать?

— Да.

— Почему?

— Все принципиальные решения были приняты Эдиком, я, по сути, был только техническим исполнителем.

— Вы верили, что Эдуард Валевич предпринял правильные шаги?

— Да.

Я не понимал этого разговора. Мне казалось, что Нагорный спрашивает какую-то ерунду, но Роберт Наумович кажется все прекрасно понял, и вопросы ему не нравились, адвокат становился все мрачнее.

Александр Анатольевич сменил тему.

— Расскажите о вашем задержании и первом допросе.

Федор Геннадиевич рассказал. Все то же самое, только чуть больше деталей. Нагорному очень хотелось выяснить, к кому и куда уходил Салаватов во время допроса, но Привозин явно не знал.

Потом была история освобождения и голубого гравиплана. Нагорный хотел подробностей. Какого роста были эти люди, как говорили, принадлежали ли к образованному классу, о чем говорили между собой. Куда конкретно летали. Привозин почти ничего не помнил, кроме разве что места и то приблизительно. Точно горы на севере от Кириополя. Недалеко от хрустальных пещер. Эти места любят спелеологи. Он сам там лазил в юности. Да, он узнает место, если его туда привезут.

— Вы были очень напуганы? — спросил Александр Анатольевич.

— Да, — ответил он.

— Когда вы приняли решение взять вину на себя?

— После суда. Когда судья мне не поверил. Я решил, что все бесполезно.

— Вы надеялись получить деньги?

— Да.

— Вы получали деньги за самооговор?

— Только на депозит.

— Сколько туда упало?

— Триста тысяч.

— Депозит можно было отозвать?

— Да, если я нарушу договоренности.

— А если не нарушите?

— Не знаю. Видимо, да.

— Вы верили, что с вами расплатятся?

— Надеялся. Это не было главным.

— Что было главным?

— Спасти свою жизнь.

— Вы верили, что тюремный врач в сговоре с Салаватовым?

— Да.

— Он плохо к вам относился?

— Нормально, как ко всем. Но я ему не верил.

— Сколько раз вы с ним встречались?

— Два. После задержания и после ареста.

— Вы могли отказаться от осмотра?

— Да, кроме этих двух раз. Я дважды отказывался.

— Как же тогда он смог бы вас убить?

— Не знаю.

— Вы не доверяли вашему адвокату?

— Да.

— Вы знали, что можете его сменить?

— Да, но на платного. У меня не было денег.

— Вы могли найти деньги?

— На свободе — да, в тюрьме — нет.

— Вы знали, что можете пожаловаться во Внутренний Контрольный Комитет Генпрокуратуры?

— Да, но я не смог бы составить жалобу без адвоката.

— В свободной форме можно было писать.

— Я не знал.

— У вас планшет был в комнате?

— Да.

— Там была «Памятка для арестованных»?

— Да.

— В ней был раздел «Что делать, если ваши права нарушаются»?

— Да.

— Вы его читали?

— Да.

— Там были образцы жалоб в ВКК, Императорский Контрольный Комитет, СБК?

— Да.

— Вы поняли, что их можно отправить в автоматическом режиме по защищенному каналу?

— Да.

— Почему вы этого не сделали?

— Не верил в эффективность.

— Еще?

— Я бы гарантированно потерял деньги.

— Ну, наконец-то!

— Саш, ну зачем ты так? — тихо спросил Дима. — Он два с половиной месяца был в тюрьме.

— Так надо, — отрезал Нагорный. — Там психокоррекцию не делали.

Адвокат Привозина был мрачнее мрачного.

— Все, — сказал Александр Анатольевич, — я отключаю, сейчас он придет в себя.

— Можно мне будет с моим клиентом наедине поговорить? — спросил Роберт Наумович.

— Я не возражаю, — кивнул Нагорный, — я, в общем, представляю, о чем будет разговор. И у меня нет ни малейшего желания навесить на вашего клиента что-то лишнее.

Он сделал ударение на слове «лишнее».

Дима встал с места, подошел к Федору Геннадиевичу, сел рядом с ним.

Тихо спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — сказал Привозин.

Но язык слегка заплетался.

— Голова не кружится? — спросил врач.

— Нет.

— Тогда руку давайте.

И Дима снял иглу-антенну и дезинфицировал кожу.

— Федор Геннадиевич, вставайте, идите сюда, — сказал Нагорный и указал глазами на стул напротив своего стола, — садитесь.

— Что я там наговорил? — спросил Привозин, садясь, — я почти ничего не помню.

— Ох, — вздохнул Александр Анатольевич, — давайте по порядку. Во-первых, Роберт Наумович просил у меня разрешения поговорить с вами наедине. Как вы на это смотрите?

— Нет. Не надо.

— Ладно, — кивнул Нагорный, — понятно. Роберт Наумович, чтобы человек не остался без защиты, если вы захотите что-то сказать во время моей речи, пожалуйста, просите слова, я не возражаю.

— Хорошо, — сказал адвокат.

— Так, во-вторых, — продолжил Нагорный, — никакого хищения здесь нет, конечно. Это обвинение я снимаю. Точнее снял, мое постановление уже в архиве прокуратуры. Когда вы сегодня будете отсюда уходить, вам вернут устройство связи, и там оно тоже появится сразу, как только вы наденете кольцо.

Привозин заулыбался.

— Спасибо, Александр Анатольевич.

— Благодарить меня не за что, — вздохнул Нагорный. — Мне приходится исправлять сейчас то, что натворили мои подчиненные. От имени генпрокуратуры я приношу вам извинения за их действия. Вы имеете право на компенсацию за незаконный арест и содержание под стражей. Так, два с половиной месяца… я сейчас точно не скажу, но это где-то порядка десяти тысяч гео, если не было ущерба для здоровья. Дим, как ты оцениваешь состояние здоровья Федора Геннадиевича?

— Все в порядке, — сказал врач, — за исключением депрессии.

— Депрессия — следствие тюрьмы? — спросил Александр Анатольевич.

— Не только, предшествующих событий тоже. Но в большой степени.

— Заключение мне скинешь?

— Конечно.

— Дополнительное лечение нужно господину Привозину?

— Такие вещи обычно на свободе сами проходят. Но, — он взглянул на Федора Геннадиевича, — если симптомы сохранятся — к психологу в обязательном порядке.

— Хорошо, — кивнул Привозин.

— Так, Федор Геннадиевич, — продолжил Нагорный, — мы, похоже, десятью тысячами не отделаемся. Будет больше. Тысяч на пять. В течение недели перечислим. Если вы будете не удовлетворены суммой, у вас будет возможность подать на нас в суд.

— Спасибо, — улыбнулся Привозин, — думаю, мне хватит.

— Это было «во-вторых», — сказал Александр Анатольевич. — В-третьих, от трехсот тысяч на депозите вам придется отказаться. Не ваши деньги, не праведные.

— Я сказал, сколько…

— Вы много всего сказали.

— Я на них особенно и не рассчитывал, — вздохнул Привозин, — счет арестуют?

— Уже арестовали.

— Понятно.

— В-четвертых, — продолжил Нагорный, — мы вас берем в программу защиты свидетелей, поскольку вам грозит опасность, и предоставляем вам охрану. С другой стороны, мы ждем вашей помощи. Надо будет слетать с нами в горы и опознать место, над которым вы летали, и опознать ваших похитителей, если мы их поймаем.

— Хорошо, — кивнул Привозин, — я постараюсь.

— И в-пятых и шестых. Есть два неприятных момента. В-пятых, то, что вы согласились на должность генерального директора, не имея знаний и опыта, называется «преступная самонадеянность». Это наказуемо.

— Минуту, — вмешался адвокат, — могу я сказать?

— Да, конечно, — кивнул Нагорный.

— Александр Анатольевич, некомпетентность исключает вину по статье «халатность».

— Это правда? — спросил Привозин Нагорного.

— Такое положение есть, но я ставлю вам в упрек именно момент вашего согласия. Вы согласны с такой оценкой?

— А как это наказуемо?

— Открытый Центр. Месяц максимум. Вон Артур. Он там был, и все у него замечательно. Абсолютно ничего страшного.

Привозин задумался.

— Признаете свою вину? — спросил Александр Анатольевич.

— Да. Да, пожалуй.

— Ну и хорошо.

— Мне прямо отсюда туда ехать?

— Да бросьте! Не раньше понедельника. С вами свяжутся, пригласят.

— Мне согласие подписать?

— Угу.

— Не торопитесь, — вмешался адвокат. — В вашем случае суд может принять решение вас простить, даже если ПЗ будет положительное. Проступок небольшой, а вы уже два с половиной месяца провели в тюрьме.

— Есть такая вероятность, — кивнул Нагорный. — И даже довольно большая. Но я не считаю, что психокоррекции следует избегать любой ценой. Я бы прислушался к психологу. Если он скажет, что психокоррекция необходима — лучше пройти курс. К тому же у нас есть еще один неприятный факт. История с вашим самооговором подпадает под статью «укрывательство».

— Угроза жизни исключает виновность по этой статье, — заметил Роберт Наумович.

— Это так? — спросил Привозин Нагорного.

— Это так, — кивнул Александр Анатольевич, — но не в вашем случае. У вас было несколько возможностей изменить ситуацию, но вы ими не воспользовались, потому что надеялись получить деньги. Это так? Или мне запись с БП поднять?

— Чем это грозит?

— Да, то же самое, где-то до месяца Открытого Центра. Всего два.

— С двумя с половиной месяцами тюрьмы получается уже четыре с половиной, а это откровенно много, — вмешался адвокат.

— Много, конечно, — согласился Нагорный, — но тюрьма — не Психологический Центр. Бывает, что человек делает после нее весьма правильные выводы, но далеко не всегда. В любом случае психолог должен смотреть.

— Согласен, — кивнул Роберт Наумович, — но и в этом случае, даже если будет положительное ПЗ, в чем я сомневаюсь, есть вероятность прощения судом. Так что, Федор Геннадиевич, не стоит торопиться с подписанием согласия на психокоррекцию.

— Вероятность прощения есть, — подтвердил Александр Анатольевич, — но небольшая. Все-таки два эпизода. И для того чтобы рассчитывать на прощение, надо признать вину.

— Прежде чем признавать вину, надо пройти психологическое обследование, — заметил адвокат. — Такая возможность есть в рамках следствия. Если ПЗ будет отрицательное, все вопросы отпадут.

— Так, — перехватил инициативу Нагорный, — у нас господин Привозин будет решать. Итак, Федор Геннадиевич, у вас есть несколько вариантов дальнейших действий. Первый, самый простой. Вы сейчас признаете вину по обоим эпизодам и подписываете согласие на психокоррекцию. После чего едете домой. Где-то в течение недели, скорее всего, в понедельник вас вызывают в ОЦ. Психолог в любом случае начнет с психологического опроса и составления ПЗ. Если Психологическое Заключение будет отрицательным по какому-либо эпизоду, мне эта информация придет, и я закрою дело. Ничего перепроверять и гонять вас в другой Центр не буду, заведению Старицына я доверяю на девяносто девять процентов. Если будет отрицательное ПЗ по двум эпизодам, значит, к вам вообще никаких претензий.

— А бывает отрицательное ПЗ после признания вины? — спросил Привозин.

— Бывает, конечно. У нас же признание не «царица доказательств». У нас «царица доказательств» Психологическое Заключение. Если ПЗ будет положительным — значит надо пройти курс. Если вы выберете этот вариант, вот сидит Артур Вальдо, он провел в ОЦ десять дней и, думаю, с удовольствием вас проконсультирует: что, где, как это происходит и как лучше себя вести. Да, Артур?

— Конечно, — сказал я. — Давайте мои координаты, без проблем. На самом деле это очень помогает. Я сам с отцом консультировался.

— Ну, вот, — кивнул Нагорный. — Второй вариант. Вы признаете вину по двум эпизодам, но согласие не подписываете, надеясь на прощение суда. На самом деле, отличия в деталях. В этом случае я отправляю вас на психологическое обследование в рамках следствия. Сейчас вы все равно едете домой, а в ОЦ где-то в понедельник. На составление ПЗ уйдет около суток, и вы опять вернетесь домой. Скорее всего, обойдется даже без ночевки в Центре. Если ПЗ отрицательное — все то же самое, я закрываю дело. Если положительное — ваш выбор: либо подписать согласие, либо ждать суда. Суд может простить, а может и не простить. И тогда все равно придется пройти курс. Перед этим Артур к вашим услугам. Второй вариант плох тем, что вы теряете где-то месяц на ожидание: волнуетесь, мучаетесь, мечетесь между отчаяньем и надеждой. К тому же суд — это отдельная нервотрепка. Вон Артур знает. Но ваше право, конечно.

— Я подумаю, — сказал Привозин. — Есть третий вариант?

— Есть. Вы вообще все отрицаете. Вину не признаете.

— Я по первому эпизоду уже признал.

— Ничего страшного. В любой момент можете отказаться, хотя смотреться будет некрасиво. Далее, смотрите второй вариант. Психологическое обследование, потом в зависимости от результата. Отличие от второго варианта в том, что без признания вины суд прощает туго. Зато может повнимательнее посмотреть на обстоятельства, исключающие виновность. Так что, если Роберт Наумович убедит их, что в деле именно такие обстоятельства, вообще-то, могут и оправдать. Хотя при положительном ПЗ оправдывают крайне редко.

— А я могу после ПЗ, если оно будет положительным, признать вину и идти с этим в суд?

— Конечно. Тоже вариант.

— Тогда я выбираю вариант три.

— Хорошо, договорились. Тогда удачи. Мы с вами сейчас расстаемся, на выходе вас будет ждать охрана. Там вам вернут кольцо, но один браслет пока оставят. Они вас проводят до дома, проверят дом и останутся у ворот. А Роберт Наумович у нас задержится.

Дверь открылась, вошли полицейские, видимо, Нагорный вызвал их по кольцу.

— Ребята, — сказал он, — пусть кто-то из вас проводит Федора Геннадиевича до выхода, он едет домой. А двое пусть останутся в соседней комнате, подождите еще пару часов.

«Ребята» обреченно послушались. За окном стояла ночная тьма.

Утренний кофе

— Ну, теперь с вами, — сказал Александр Анатольевич адвокату, когда Привозин и полицейские ушли. — У меня сложилось, конечно, определенное мнение. Время у нас позднее, без пяти одиннадцать, так что дальнейшие мероприятия только с вашего согласия. Роберт Наумович, так сейчас под БП или навестите нас завтра утром?

— Это надолго?

— Не думаю.

— Мой адвокат…

— Пусть заходит.

Через пару минут на пороге появился Руткевич собственной персоной. Кивнул Роберту Наумовичу и шагнул к Нагорному. Протянул ему руку.

— Добрый вечер, Саша.

Александр Анатолевич встал с места и руку пожал.

— Добрый вечер, Станислав Давидович.

Руткевич улыбнулся мне.

— Привет, Артур. Рад видеть. Все у тебя хорошо?

— Да, вроде, — сказал я.

— Надо было соглашаться тогда со Старицыным, он предлагал очень хорошее решение. Теперь понял, что хорошее?

— Ну, в общем, да.

— Садитесь, Станислав Давидович, — предложил Нагорный.

И Руткевич сел рядом со своим клиентом.

— Саша, чем Роберт вам не угодил?

— Вы это говорите таким тоном, что после этого должно следовать: «Саша, этот экзамен вам придется пересдать», — улыбнулся Александр Анатольевич.

— Да что вы, когда пересдавали, Саша? Вы же были лучшим на курсе! Что я не помню?

— Я у Станислава Давидовича учился, — объяснил Нагорный.

— Я тоже, — сказал я.

— Роберт тоже у меня учился, — заметил Руткевич. — Так, в чем дело?

— Против Роберта Наумовича выдвинуто обвинение в сговоре со следствием, — пояснил Нагорный, — я не очень в это верю, но проверить обязан. Поэтому будет допрос под БП.

— Саша, без разрешения адвокатской палаты не имеете права допрашивать.

— Это не по делу клиента, — сказал Нагорный, — это по делу следователя.

— Все равно. А следователю обвинение предъявлено?

— Предъявим обязательно. И куда более серьезное. Там явная фальсификация доказательств и незаконный арест. Как минимум!

— Уф! — выдохнул Руткевич.

— Роберт Наумович не возражал против БП, — заметил Нагорный.

— Да, Роберт? — спросил Станислав Давидович. — Возмущаться будем?

— Нет, — сказал его клиент, — за мной ничего нет, а я не хочу, чтобы волна пошла.

— Двенадцатый час, — заметил Руткевич.

— Лучше сегодня отделаться, — вздохнул Роберт Наумович. — У меня завтра суд.

— Согласие подпишите на допрос? — спросил Александр Анатольевич.

— Да.

И последовал безмолвный обмен файлами.

— Ну, все, — сказал Нагорный. — Давайте-ка под БП.

Роберт Наумович расстегнул манжету и завернул рукав на левой руке. Он был совершенно спокоен.

— Не в первый раз, — заметил Нагорный.

— С адвокатами это бывает, — пожал плечами Роберт Наумович.

— Салаватов не заставлял?

— Нет. При Страдине в последний раз было.

Нагорный промолчал.

— У вас кофеин есть? — спросил адвокат. — А то у меня от этой штуки давление здорово падает.

— Не упадет. Это новейшая система. И я поставлю безопасный режим.

— Смотрите, — сказал адвокат.

Он встал с места и подошел к БП, опустился в кресло под ним.

Дима отправился мыть руки.

Роберт Наумович оказался чист, как стеклышко. Нагорный вздохнул и, видимо, выключил БП, потому что адвокат Привозина начал приходить в себя.

— Как ваше давление? — спросил Александр Анатольевич.

— Вроде нормально, — сказал Роберт Наумович, садясь в кресле.

— Я приношу вам свои извинения, — сказал Нагорный.

— Александр Анатольевич, а вы это запишите на какой-нибудь электронный носитель и просто воспроизводите в случае необходимости.

— Не пойдет, — сказал Нагорный, — превратится в пустую формальность, а сейчас я каждый раз делаю над собой усилие.

— Роберт, Саша сделал то, что должен был сделать, — вступился Руткевич, — просто обязан.

— Да я понимаю, — кивнул адвокат, — но чувствуешь себя после этого так, как будто по тебе катком проехались.

— А ты знаешь, что Саша попросил о допросе в ИКК, чтобы оправдаться в убийстве Кривина? — спросил Руткевич. — И мы завтра туда идем. Так что он действует вполне в соответствие с категорическим императивом. Каждый поступок можно возводить во всеобщий закон.

— Ну, вы мне льстите, — покачал головой Нагорный. — Пойдемте лучше кофе попьем. Все устали до смерти.

— А Салаватова не будем допрашивать? — спросил я.

— Ну, ты даешь, Артур! — хмыкнул Нагорный. — У тебя еще есть силы кого-то допрашивать? Половина третьего ночи.

— Подумаешь! — сказал я. — Мы в колледже, еще на Тессе по три ночи подряд гуляли.

— А мы работаем, — заметил Александр Анатольевич. — Салаватов не на Кратосе. Увы!

Мы вышли в соседнюю комнату, и Нагорный первым делом отпустил полицейских и предложил адвокатам сесть на диван.

— Я секретарш отправил домой естественно, — сказал Нагорный, — еще вечером. Не буду же я девчонок мучить непонятно зачем. Здесь есть автомат для завтраков, сами справимся. Дима, Артур, мы здесь вроде хозяева.

Завтрак (точнее ужин) состоял из кофе и круассанов с шоколадом, которые мы и поставили на стол перед адвокатами. И сели сами.

Кофе был очень кстати.

— При Стардине меня вечно подозревали в том, что я дал взятку следователю или судье, — заметил Роберт Наумович, попивая кофе, — теперь в том, что я вступил в сговор со следователем в ущерб клиенту.

— Если бы все было законно, никаких бы претензий не было, — сказал Нагорный. — Но в деле фальсификация доказательств. Это Закрытый Центр. Е3!

— Угу, — проворчал Роберт, — а Салаватов не на Кратосе.

— Достанем Салаватова, не беспокойтесь, — пообещал Нагорный.

— У Привозина наверняка будет отрицательное ПЗ, — сказал Роберт Наумович.

— Ну, по халатности, может быть, — согласился Александр Анатольевич. — Даже если будет положительное, суд, скорее всего, простит. И я даже возражать не буду. Но не по второму. При Страдине, столь часто нами поминаемом, меня оговорил такой же тюлень. Из страха, не из корысти. Точнее из менее злокачественной корысти, чем в данном случае: его сделали моим сообщником и пообещали освободить от наказания. А здесь вообще за деньги.

— Не только, — возразил Роберт Наумович. — Все-таки главным был страх.

Нагорный пожал плечами.

— Психолог будет смотреть. Я думаю, что ОЦ здесь совершенно необходим. Для его же пользы. Чтобы он сам не попадал в такие ситуации, и люди от него не страдали… Знаете, когда я соглашался на эту должность, я поклялся себе, что при мне дела фабриковаться не будут. Но дела фабрикуются.

— Саша, — сказал Руткевич. — На самом деле прогресс огромный. При Страдине это бы вообще никто расследовать не стал. Твоего Привозина как миленького отправили бы в Закрытый Центр, и Ройтман бы ничего не смог сделать. А следователей, фабриковавших дела, Владимир Юрьевич имел обыкновение защищать до последнего и несмотря ни на что. А их обличителей обвинять в клевете и отсутствии патриотизма. Я уже походил в его времена во врагах империи и сочувствующих тессианским террористам. Хотя ни с какого бока, как ты понимаешь. Так что, Саша, так держать, мы тебя любим.

— Это как остаточный кашель, — заметил Дима. — Не все болезни лечатся сразу, даже при наличии модов. Неприятно, но не опасно. Справишься.

— Не опасно, да… — вздохнул Нагорный.

Адвокаты откланялись, а мы с Димой и Александром Анатольевичем взяли еще по чашечке кофе.

За окном занимался рассвет.

— Я откажусь, наверное, — сказал Нагорный, — я ведь не согласился еще окончательно.

— От чего откажешься? — поинтересовался Дима.

— От предложения Хазаровского.

— Это еще почему?

— Потому что у меня бардак в ведомстве. Вы же не хотите, чтобы в стране было то же самое.

— Бардак у него! Да по сравнению с тем, что было до тебя, это только на выставке показывать — витрина! До тебя эти господа с двенадцатью бюджетными миллионами даже бы задницы не подняли. Забрали, распилили, по карманам разложили и сидели спокойно. И никто бы их не упрекнул даже. Страдина кроме личной преданности ничего не интересовало. Не бунтуете, против меня ничего не имеете — воруйте, сколько влезет. А будете против — вот тогда я вас и прищучу, благо есть за что. И чем больше тех, кого есть, за что прищучить, тем легче управлять империей. А теперь они такие многоходовки выстраивают, что диву даешься! Парня подставили и чуть не подкупили, следователя подкупили, судью, видимо, тоже подкупили, деньги на Анкапистан перевели и сами сбежали. На Анкапистан! Они там головой рискуют с такими деньгами.

— Головой они не рискуют, — сказал Нагорный, — охрану наймут. Но с Анкапистана мы их достанем.

— Анкапистан не выдает.

— Зато очень охотно продает.

— Двенадцать миллионов пойдешь просить к Хазаровскому?

— Ну, зачем двенадцать?

— Так против меньшей суммы они выкупятся.

— Дим, знаешь, я думаю, что из этих двенадцати миллионов одиннадцать давно на Кратосе, и их хозяева сидят спокойненько и задницы не поднимают. Но придется поднять.

— Вот! Такое боевое настроение мне гораздо больше нравится. А по поводу предложения Хазаровского тебя вообще никто не спрашивает.

— Хазаровский спрашивает.

— Это он из вежливости. Народ хочет, чтобы это был ты, а значит, ты должен взять под козырек и ответить: «Есть!»

— Народ пока не спрашивали.

— Да? А то не видно после чьего выступления сразу меняются все расклады на НС.

— Ну, выступление это одно, а малое кольцо совсем другое… Чего я им сдался? Вон Артур хочет.

— Артур, заткни уши, — сказал Дима.

— Не буду, — улыбнулся я.

— Тогда давай договоримся без пощечин.

— Да вы что? — хмыкнул я. — После психокоррекции? К тому же я отличник курса «Мирное разрешение конфликтов». Меня тренер на каждом занятии вызывает в центр круга: «Вот нам сейчас Артур покажет».

— Молодец. Ладно, тогда рискую. Саш, ты бы еще кого-нибудь из детского сада порекомендовал.

Я, наверное, покраснел. Глубоко вздохнул и быстро взял себя в руки.

— Артур, не обижайся, — сказал Нагорный.

— О! — отреагировал Дима. — Любо-дорого посмотреть, как человек успешно применяет на практике посткоррекционный курс.

— Все нормально, — кивнул я. — Уже нормально. Кстати, я бы точно отказался, если бы мне сейчас это предложили.

— Ну, значит, Саш, никуда не денешься, — заключил Дима.

— Сами не понимают, на что нарываются, — проворчал Нагорный. — Ночами заставлю работать.

— Себя в основном, — заметил Дима. — Мы-то сейчас с Артуром спать пойдем, а ты ведь наверняка останешься.

— А чего уходить? — сказала Нагорный. — Светло уже. Скоро начало работы. Доктора надо допросить, который справку подписывал. Или подпись его подделали. Андрея Кравченко.

— Саш, да вряд ли. Мы же все проходили специальный курс психологической подготовки у Ройтмана. Так же, как психологи Центров. Нас бы иначе не допустили к работе с заключенными.

— Похоже, из нас только Александр Анатольевич не прошел курс, — заметил я.

— У него все впереди, — улыбнулся Дима.

— Следователей через это надо прогнать, — заметил Александр Анатольевич. — И судей. А господина Кравченко все равно надо проверить.

— Ну, проверяй, — пожал плечами Дима. — Геру позовешь?

— Позову, иди спи. У тебя отгул.

— Ну, тогда я откланиваюсь. Артур, остаетесь?

Я вопросительно взглянул на Нагорного.

— Силы есть? — спросил он.

— Конечно.

— Тогда задержись еще на часок.

— Хорошо.

Мы остались вдвоем с Нагорным и взяли еще по чашке кофе.

— Александр Анатольевич, а вы обратили внимание на голубой гравиплан и карстовые пещеры? Помните, как умер Кривин?

— Помню, конечно. Обратил. И «Саша» — это совершенно нормально. У нас достаточно неформальная обстановка. Я вообще не ощущаю себя чиновником. Просто мы здесь собрались, потому что определенные вещи нам не нравятся, и мы хотим, чтобы так не было, а было по-другому. Мы же здесь не потому, что нам деньги платят, или мы хотим выслужиться, просто считаем, что это нужно делать, и мы хотим этим заниматься. Я и при Страдине занимался тем же самым, только тогда меня пытались за это посадить, а теперь я сам имею право направить человека в Психологический Центр. И это здорово! Эти люди и обязаны быть в ПЦ. А что касается интересных совпадений. Да, совпадения интересные. Но не стоит относиться к ним с излишним энтузиазмом. Голубых гравипланов много. Вот, Федор Геннадиевич нам место покажет, над которым его катали, тогда можно будет более определенно говорить.

— Тяжело просто. Я буду иногда срываться на «Александра Анатольевича». Так, Саша, зачем вы… то есть ты лишил меня еще часа сна?

— Ты вроде не возражал, — улыбнулся Нагорный.

— Я и не возражаю. Просто спрашиваю.

— Артур, у меня к тебе, во-первых, предложение. Так как ты, видимо в силу пройденного курса психокоррекции, нашим подопечным явно сочувствуешь, я думаю, что ты будешь на месте в ВКК. Как раз займешься отловом тех случаев, где мы напортачили. У тебя это очень хорошо получается. Начальником твоим будет Кирилл Венгер. Это уже решено. Он хороший человек. Как ты на это смотришь?

— Гораздо лучше, чем на работу у Салаватова.

— Вот и отлично. Второе. Я составил на судью, который Привозина арестовал, жалобу в Императорский Контрольный Комитет. Необъективное судебное следствие, отказ в повторном допросе под детектором, игнорирование показаний обвиняемого. Подозрение на сговор со следствием и, возможно, получение взятки. Посмотри, как это оформляется.

И мне на кольцо упал файл.

— Что теперь ему будет? — спросил я.

— От работы отстранят немедленно. ИКК назначит расследование. Заниматься этим будут они, мы не имеем права расследовать дела судейских. Но, думаю, если нам понадобится информация, важная для следствия, они нам дадут.

— А потом? Что ему грозит?

— Если все подтвердится, то «Е3». Неприятная штука. Хотя я бы и «Е4» влепил за такие дела.

— «Е4», по-моему, терроризм, — заметил я.

— А что намного лучше терроризма?

— Ну, все живы.

— Все живы, потому что мы вовремя вмешались.

— И сколько это?

— Меньше года. Но при режиме «Е3» это очень немало.

— Это похоже на «F»?

— Помягче, конечно. Но хуже, чем «А». О! Ты уже ему сочувствуешь.

— Да, нет…

— Ладно. И последнее дело. Я должен связаться со Старицыным. Нам надо дать психолога Привозину. Но сейчас половина шестого. Раньше семи совсем не комильфо звонить. Открытый Центр работает с восьми, психологи обычно с десяти, сам знаешь. Хотя Олег, как правило, раньше приезжает. Подождешь еще часа полтора?

— Конечно, — сказал я.

— Потом я включу громкую связь, чтобы ты тоже слышал. Посмотришь, как это происходит с другой стороны. С одной ты уже видел.

— Саша, а может быть не стоит, мне каждый раз об этом напоминать?

— Не буду, если тебе это неприятно. Но вообще не стоит комплексовать по этому поводу. Прошел курс — молодец. Больше никаких претензий.

— Угу! Тренинги до сих пор.

— Ходи, помогает. Кстати, если у тебя какой-нибудь тренинг с работой пересечется: ко мне или к Венгеру. Мы обязаны отпустить.

— А кто Старицыну звонил в моем случае?

— Судья, конечно. И посылал документы.

Еще часа два мы болтали и пили кофе.

— Теперь, думаю, можно, — наконец сказал Нагорный. — Ну, слушай.

Он на несколько секунд сосредоточился, очевидно, вызывал по кольцу Старицына. Потом сказал:

— Олег, я тебя не разбудил?

— Нет, конечно. Уже половина восьмого, — ответил Старицын.

— У тебя свободные психологи на «Е» есть?

— С понедельника.

— Ну, и хорошо. Мы парня только что отпустили, пусть придет в себя.

— Долго держали?

— Два с половиной месяца.

— С ума сошли! И ко мне? Может, к Ройтману?

— К тебе. У него в деле была фальсификация доказательств. На их основании собирались отправлять к Ройтману.

— А теперь, какие к нему претензии?

— Халатность и укрывательство.

— Понятно, ерундистика. Месяц, максимум.

— Возможно, будет отрицательное ПЗ.

— Спасибо. По халатности и укрывательству?

— Да.

— Посмотрим, — пообещал Старицын. — Но не думаю. Там психологическая травма, наверняка, после двух с половиной месяцев вашего замечательного заведения. Ну, сколько раз просил потенциальных пациентов ОЦ не арестовывать!

— Если человек не нарушает правил меры пресечения, никто и не арестует. По закону нельзя.

— Даже если по закону можно. Даже если убегает из города и пилит браслеты. Ну, задержали на пару суток, в крайнем случае. После этого полностью отпадает желание сходить с ума. Проверено неоднократно.

— А Ройтман считает, что иногда полезно.

— У Ройтмана своя специфика. Можно конечно и головную боль гильотиной лечить. Помогает, факт. Но понимаешь, тюрьма бьет по площадям. Да, иногда можно случайно попасть в цель, но при этом разрушив десять соседних селений. Да, иногда человек приходит к совершенно правильному выводу о том, что то, из-за чего он сюда попал, лучше больше не делать. Но при этом он делает еще десять совершенно ненужных выводов, что не надо вообще проявлять какую-либо активность, а правильным является сидеть тише воды, ниже травы. Или еще что-нибудь похуже.

— Ладно, виноваты, — сказал Нагорный, — наша ошибка.

— Это не ошибка, это преступление, — заметил Старицын.

— Преступление, — вздохнул Александр Анатольевич, — расследуем.

— Ладно. Скидывай документы.

— Хорошо, — сказал Нагорный.

И отправил файл.

Салаватов

Весь день я отсыпался. Вечером появились новости.

Во-первых, пока я спал, Нагорный успел допросить врача. Он был невиновен. Справку подделали.

Во-вторых, Кирилла Васильевича Венгера официально назначили начальником ВКК, и он подключился к расследованию. Это выразилось в том, что были задержаны и допрошены чиновники из министерства электронных коммуникаций, которые перечисляли деньги в фирму друга Привозина. Судя по всему, они не знали, что деньги уйдут с Кратоса, выполняли указания начальства. Я подумал, что мы так дойдем до министра. И живо вспомнил день рождения дочки господина Подогаса и его роскошный особняк.

В-третьих, судья Федоркин, который арестовывал Привозина, отказался от допроса в ИКК. Точнее на допрос он пришел, но отказался давать следователям код своих модов для допроса с помощью детектора и отказался от допроса под БП. «Имеет право, — прокомментировал Нагорный, — но говорит о многом. Процедура конечно неприятная, но честь дороже». Теперь разрешение на допрос судьи должно было дать судейское сообщество. «А если не даст?» — спросил я Александра Анатольевича. «Будем обращаться в юридический комитет НС», — сказал он.

На следующий день, пока самого Нагорного допрашивали в ИКК, я знакомился с Кириллом Венгером. Он мне скорее понравился. Спокойный, очень уравновешенный, обстоятельный. Впрочем, мне и Салаватов понравился на первый взгляд.

Правда, Венгер не отправлял домой.

Допрос Нагорного под БП не выявил ничего неожиданного: ни к пропаже, ни к убийству Кривина Александр Анатольевич не имел никакого отношения.

В тот же день Нагорный делился с нами впечатлениями.

— Классная штука. Вообще ничего не чувствуешь. Когда меня допрашивали при Страдине, я после этого три дня в себя приходил. А сейчас нормально. Уже полгода твержу нашим подопечным, что этот ультрасовременный агрегат совершенно безопасен и неприятных ощущений от него никаких, а теперь убедился сам. И это здорово! Когда оправляешь под него человека, всегда испытываешь не то, чтобы муки совести, но некоторую неловкость. Теперь будет легче, чисто эмоционально.

Судьи допрашивать Федоркина разрешили, правда, с перевесом всего в несколько голосов.

Пока шло голосование, у его дома уже дежурила полиция. Так что сразу, как только стал известен результат, его отвезли в ИКК. Взятки не было. Был сговор, но без материального подкрепления. Салаватов с судьей встречался перед процессом и убеждал в виновности Привозина. А самому судье явно не хотелось прикладывать лишние усилия и вникать в дело. Квалифицировали как халатность, и Федоркин отделался Открытым Центром. Суда он ждать не стал и подписал согласие на психокоррекцию. Правда, психолог пообещал много — семь месяцев. Видимо, потому что судья.

Нагорный был не слишком доволен, но оспаривать не стал.

«Никто его конечно там семь месяцев держать не будет, — прокомментировал он, — пять максимум. Но для халатности и сговора это весьма и весьма прилично».

В понедельник вечером стало известно ПЗ Привозина. Сам Старицын писал. По халатности был минус. Причиной неприятностей, по мнению Олега Яковлевича, была недостаточная компетентность и излишнее доверие к старым друзьям Федора Геннадиевича, а не дурное исполнение им своих обязанностей. В идеале надо было вести себя несколько иначе, но мы не вправе требовать от граждан идеального поведения. Мы требуем поведения в границах нормы. Привозин поступил также, как восемьдесят процентов граждан на его месте, а значит все в границах нормы, и психокоррекция не требуется. Если в подобных случаях делать психокоррекцию, это нарушит принцип равенства граждан перед законом. Мы не вправе требовать от того, кто попал в сложную ситуацию, больше, чем от тех, кто в нее не попал.

Укрывательство ПЗ признавало, но основным мотивом считало страх за свою жизнь, а не деньги. Психокоррекция необязательна, но очень желательно пройти месячный амбулаторный курс с посещением психолога два раза в неделю, из-за наличия психологической травмы, вызванной долгим пребыванием в тюрьме при Генпрокуратуре. Амбулаторка. То, чего я безуспешно добивался в своем деле, Привозин получил вообще без помощи адвоката. Я обзавидовался.

«Абсолютно нечему завидовать, — сказал мне Нагорный, — Два месяца тюрьмы — крайне неприятная штука».

Кроме амбулаторного курса психокоррекции ПЗ настоятельно рекомендовало реабилитационный курс. Тоже месяц.

Привозин не стал спорить и подписал согласие.

Я в очередной раз поразился дару убеждения Старицына.

«Так часто бывает? — спросил я Нагорного. — Многие подписывают согласия на психокорркцию?»

«Процентов восемьдесят. Ну, и хорошо. Судьи не перегружены и занимаются действительно сложными, спорными делами. Ну, или упрямцами, вроде тебя».

Салаватова задержали вначале следующей недели на Тессе, сразу после приобретения билета на Анкапистан. Не успев переночевать в гостинице, он оказался в лайнере, идущем обратно на Кратос.

В Кириополь его доставили еще через полторы недели, в четверг вечером.

Была пятница. Около десяти. Мы собрались в кабинете Нагорного. Вчетвером: Александр Анатольевич, Кирилл Васильевич Венгер, я и вместо Димы тот самый Гера — специалист по биопрограммеру. Александр Анатольевич нас познакомил, и мы пожали друг другу руки.

Салаватова ввели и посадили на стул напротив нас. С ним вошла женщина где-то в возрасте Нагорного. Брюнетка, вся в белом. Довольно симпатичная. Интеллект в глазах. Мне это кажется красивым.

Александр Анатольевич улыбнулся ей, встал и пожал руку.

— Рад вас приветствовать, госпожа де Вилетт. Ох! Кого вы только защищаете.

— Всех, кто нуждается в защите, — отчеканила она и опустилась на стул рядом со своим клиентом.

Нагорный отпустил полицейских в соседнюю комнату и держал паузу.

А я наблюдал за Камиллой де Вилетт. Никогда раньше не видел ее так близко.

— Извините, — сказал я, — вы защищали моего отца…

— Да, — вмешался Нагорный, — это Артур. Вы не знакомы?

— Нет, — улыбнулась Камилла, — но рада познакомиться.

И протянула мне руку.

Я встал, и пожал ее.

Злые языки говорили, что отношения Камиллы с моим отцом выходили далеко за рамки деловых. Впрочем, и про Камиллу и Хазаровского говорили тоже самое. Я подумал, должен ли я ее считать родственницей на этом основании. Не пожимал ли я руку своей потенциальной мачехе? Надо сказать, что она мне в общем понравилась.

Я вернулся на место и посмотрел на Салаватова.

На руках бывшего следователя белели такие же пластиковые браслеты, как у моего отца. Они были разомкнуты, но все равно смотрелись неприятно. И сам Салаватов имел вид обреченно-покорный. Наверное, большинство арестованных именно так и выглядят. Интересно, у меня тоже был такой вид после того, как мне надели браслет?

Руслан Каримович поднял на нас глаза, и в них отразился свет из окна. Как-то уж слишком ярко, как в зеркале. По-моему, в глазах стояли слезы. Он это пытался скрыть, казался внешне спокойным, но этот блеск выдал его с головой. И Салаватов опустил взгляд.

— Руслан Каримович, — начал Нагорный, — наденьте, пожалуйста.

И выложил на стол кольцо темного металла. Детектор. Привозина перед допросом просили надеть точно такое же.

— Надевайте, надевайте, — сказал Нагорный.

Салаватов медлил.

— Госпожа де Вилетт, — обратился Александр Анатольевич к Камилле, — все законно?

— Да, — кивнула она.

— Можем мы Руслана Каримовича с помощью детектора допросить?

— Можете.

— Руслан Каримович, в чем дело?

— Да, да, — глухо сказал он и надел кольцо.

Вместо обычного устройства связи, на тот же палец. УС у него не было.

И мне на кольцо упал пароль от его модов.

Салаватов жутко волновался.

— Руслан Каримович, — сказал Нагорный, — я, прежде всего, хочу услышать вашу версию произшедшего. С чего все началось? Кто обратился к вам с просьбой о фабрикации дела против Привозина?

— Вам идет сигнал с детектора? — спросил Салаватов.

— Всем присутствующим, кроме госпожи Камиллы. Но, если хотите, мы можем это исправить.

— Не надо… пока.

— Как скажете. Мне кажется вашему адвокату тоже надо быть в курсе. Впрочем, если вы сочтете нужным, мы потом скинем результат госпоже де Вилетт.

— Я подумаю. Потом будет БП? — спросил Салаватов.

— Скорее всего.

— У меня больное сердце, — заметил Руслан Каримович.

— Гера, посмотри состояние, — повернулся Нагорный к специалисту по биопрограммеру, — на предмет можно ли Руслану Каримовичу под БП. А то у него у каждого второго больное сердце.

— Хорошо, — кивнул «Гера». — Только пара вопросов.

— Угу, — кивнул Нагорный.

— Руслан Каримович, какие конкретно проблемы с сердцем?

— Ишемия.

— ИБС. Понятно. Какая форма?

— Стенокардия.

— Угу. Какая?

— Не знаю. Вроде, стационарная напряжения…

— Понятно. Сейчас сердце болит?

— Да, немного.

Гера кивнул и посмотрел на Александра Анатольевича.

— Саш, значит так. Стационарная стенокардия напряжения не противопоказание. Под нашим замечательным прибором допрашивать можно. Я даже более спокоен за допрос под БП, чем за обычный. БП-115М в случае обнаружения проблем, тут же начинает работать в режиме реаниматора. Да и моды контролируют ситуацию. В наше время стационарная стенокардия — это не очень опасно.

— Безопасный режим ставим? — спросил Нагорный.

— Это конечно. И еще. За допрос под БП я практически спокоен, а вот за допрос под детектором — в куда меньшей степени. У меня был случай, когда человеку стало плохо на допросе, хотя его пальцем никто не тронул, голоса никто не повысил. Я, конечно, рядом сидел, и было понятно, почему я рядом сижу, но мы ничего не делали. Правда, перспектива у нашего подопечного была нерадостной. Грозил блок «D». И все! Эмоциональная перегрузка.

— Откачали хоть? — спросил Нагорный.

— Если бы не откачали, я бы здесь не сидел. Откачали. Втроем: адвокат, следователь и я. Но, если бы присутствовал врач, было бы лучше. Я конечно первую помощь окажу, но на большее у меня квалификации не хватит. Так что давайте врача пригласим от греха. Тем более что ИБС. У нас же серьезный разговор предстоит, насколько я понимаю?

— Не то слово, — сказал Александр Анатольевич.

— Я поддерживаю, — кивнула Камилла. — Без врача мы вообще не будем разговаривать.

— Не вопрос, — согласился Нагорный. — Я сейчас свяжусь.

И, очевидно, включил громкую связь.

— Андрей, доброе утро, — сказал он, — ты сейчас не занят?

— Нет.

Я смотрел на графики с детектора. После совершенного ровного фона предварительной беседы с Салаватовым на графике вверх вылетел протуберанец с пиками на слове «Андрей» и «Нет».

— У нас сидит клиент, — продолжил Александр Анатольевич. — Жалуется на ИБС, а нам надо с ним с помощью БП пообщаться. Гера сказал, что можно, но лучше в присутствии врача. Сможешь спуститься?

— Да, пять минут. На боли в сердце клиент не жалуется?

— Жалуется.

— Тогда надо подготовить. Я лекарства возьму. И как зовут клиента? Мне надо медицинские документы запросить.

— Салаватов Руслан Каримович зовут клиента.

— Ух, ты! А это законно? Я же свидетель.

— Ну, ты же ему смерти не желаешь, я надеюсь…

— Мы протестуем, — вмешалась Камилла. — Участие свидетеля в следственных действиях в другом статусе совершенно незаконно.

— Хорошо, — сказал Нагорный, — он будет участвовать в статусе свидетеля. Против очной ставки нет возражений?

— Нет, — вздохнула Камилла.

— Ну, вот и прекрасно, — кивнул Александр Анатольевич. — А пока Андрей Кравченко к нам спускается, Руслан Каримович, скажите мне, пожалуйста, признаете ли вы вину в подделке документов.

— Каких?

— Ага! Значит, есть еще.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Да? А ваши моды понимают. Такой был замечательный всплеск на имени «Андрей». Так что вас связывает с Андреем Кравченко?

— Мы знакомы естественно. Он тюремный врач.

— И все?

— Все.

— Понятно. А что о Федоре Геннадиевиче Привозине помните?

— Я расследовал его дело. Хищение в особо крупных размерах.

— Замечательно. А почему под БП не допросили?

— У него ИБС, также как у меня. А я, в отличие от вас, под БП с ИБС не допрашиваю.

— ИБС ему сами написали?

— Кравченко ему написал.

Салаватов волновался по графикам бежал протуберанц за протуберанцем, а на изображении мозга, переданным модами, участок, отвечающий за страх, горел ярко-оранжевым.

— Руслан Каримович, мы Андрея под БП допрашивали, — заметил Нагорный.

— На справке его подпись. Не знаю, может быть, не его. Он не при мне подписывал. Мне просто передали справку.

— Кто передал?

— Пришла с адреса тюрьмы. Официально.

— Ладно, под БП мы этот разговор повторим, — заметил Нагорный.

— Смотрите, — сказал Салаватов, — вам отвечать.

— Я и не бегаю от ответственности. Теперь объясните мне, пожалуйста, почему у вас программа детектора по допросу Привозина выдала результат, что он лжет, а у нас совершенно противоположный?

Детектор тут же зарегистрировал всплеск эмоций, который никак не отразился у Салаватова на лице. Внешне он был совершенно спокоен. Вздохнул, пожал плечами.

— Техника несовершенна. Значит, у кого-то из нас барахлил либо детектор, либо программа.

— Допрос господина Привозина под БП подтвердил наш результат, — заметил Нагорный. — БП барахлит?

— Вы и его с ИБС под биопрограммером допрашивали?

— Наш врач не подтвердил диагноз, так что допрашивали. Врач барахлит?

— Не знаю. Почему я должен верить вашему врачу, а не моему?

— Ваш врач — это Андрей Кравченко?

— От него была справка…

В дверь постучали.

— Да, — сказал Нагорный, — заходите, Андрей.

На пороге появился молодой врач в таком же зеленом халате, как у Дмитрия Николаевича.

Кивнул Салаватову. Подошел к нему и протянул таблетку в пластиковой упаковке.

Тот таблетку взял, но пить не торопился.

— Руслан Каримович, под язык, — сказал Андрей и сел рядом с Герой, — я посмотрю состояние.

— Господин Кравченко, вы подписывали справку о состоянии здоровья Федора Привозина? — спросил Нагорный. — Я знаю ответ, но хочу, чтобы вы повторили это в присутствии господина Салаватова.

— Я подписывал справку, но там, кроме подозрения на депрессию больше ничего не было. Никакого ИБС, никакой стенокардии. У меня сохранилась копия. Ну, я вам давал.

— Угу, — кивнул Нагорный. — Так на каком этапе медицинская справка изменила содержание, Руслан Каримович?

— Не знаю.

— А ваши моды знают, — вздохнул Александр Анатольевич.

— Руслан Каримович, — вмешался Венгер, — ну, что вы, в самом деле! Тридцать лет работаете. Мы же видим все. Уже с тем, что сейчас записал детектор, можно к судье идти. А у нас еще экспертизы есть.

На слове «судья» и «экспертизы» детектор выдал пик, и зона страха на изображении мозга загорелась красным.

— Вы вторичные проявления волнения хорошо контролируете: не бледнеете, дышите ровно, но детектор ведь первичные регистрирует, — продолжал уговаривать Кирилл Васильевич, — а мозг реагирует автоматически, вы над этим не властны. Расскажите все просто. И нам поможете, и себе. Было бы из-за чего упираться, в конце концов. Подделка документов. Ну, придется к Старицыну съездить на пару месяцев. Ничего страшного. Вы можете больше вообще ничего не говорить, но все равно же придется.

— Кирилл Васильевич, я вас сейчас уволю, — сказал Нагорный. — Ну, нельзя врать подозреваемому, законом запрещено. Нас с таким допросом судья завернет. Ну, какой Старицын! Здесь не только подделка документов, здесь фальсификация доказательств. Это «Е3». Так что Руслан Каримович к Евгению Львовичу поедет, а не к Олегу Яковлевичу.

— Извините, Саша, старая школа, — сказал Венгер, — никак не привыкну. Но, Руслан Каримович, даже если к Ройтману, есть же разница на год или на три месяца?

— Нет никакой разницы, — тихо сказал Салаватов. — Раньше была. При Страдине судьи хоть что-то решали. Теперь у нас решают психологи. Сколько напишет психолог, столько и будет.

— Ну, мы сейчас скатимся в политическую дискуссию, — заметил Нагорный.

— Психолог не с потолка берет, — сказал Венгер. — И решение психолога очень четко коррелируется с тем, как человек себя вел на следствии. Неоднократно в этом убеждался. Если обвиняемый до суда меняет свое отношение к тому, что сделал, это учитывается на сто процентов.

Салаватов молчал, а детектор выдавал волнение и яркие пятна на изображении мозга. Подсказка утверждала, что бывший следователь обдумывает дальнейшую линию поведения и колеблется.

— Руслан Каримович, чтобы вам легче было принять решение, давайте об экспертизах поговорим, — сказал Нагорный. — Грубо работаете, даром, что тридцать лет. Не проверял раньше никто? Вы, что думаете, если вы подменили данные допроса Привозина на данные допроса пятилетней давности, мы этого не поймем? Элементарный поиск по базе на совпадение образов. Более того, вы даже текст частично оттуда скопировали.

— Ничего я не копировал, — буркнул Салаватов.

— А кто копировал? — поинтересовался Александр Анатольевич.

— Не знаю.

— И вы не заметили, что данные допроса Привозина вдруг резко изменились?

— Нет, они всегда такие были.

Детектор по-прежнему выдавал графики и утверждал, что слова Руслана Каримовича связаны с действительностью процентов этак на пять.

— Случайное совпадение с данными Дениса Осинцева?

— Не знаю, кто это.

— Серьезно? Совсем не помните?

— Нет.

— Это ваш клиент. Пять лет назад вы его отправили в Закрытый Центр.

— Тоже доказательства фальсифицировал?

— Как ни странно, нет. Совершенно за дело. Правда, слишком надолго, на два года. Но это уж не ваша вина, такова была судебная практика. И он все два года провел в блоке «А» заведения Евгения Львовича, несмотря на то, что психокоррекцию ему сделали месяцев за семь. Но тогда психологи не решали. Так вот Денис Осинцев вас прекрасно помнит и, между прочим, зла не держит. Глаза прятал, когда мы ему показали его допрос, но все подтвердил. И вы будете глаза прятать, если вам запись нашего сегодняшнего разговора показать года через два.

— Саша, — вмешался Венгер, — под БП Руслана Каримовича? Ну, уровень правдивости пять процентов. Что у нас Андрей думает? Насколько серьезная ИБС?

— Была когда-то, — усмехнулся Андрей, — диагностировали четыре года назад, моды подстраивали. И они благополучно справляются. Вообще не жалуются на критические сужения сосудов. И на тромбы не жалуются. Сосуды вычищены. Нет опасных зон. Хотя уровень холестерина высоковат, конечно, так что была и может возобновиться. Но это длительный процесс. За время допроса не начнется. Даже без таблетки можно обойтись. Но Руслан Каримович ее и не пил. И не надо. Нет необходимости. У вас были стрессовые боли, от напряжения мышц. Могу дать успокоительное.

— Значит, можно под БП? — спросил Нагорный.

— Без вопросов. Можно, конечно.

— Прямо сейчас? — спросил Салаватов.

— Нет, — сказал Александр Анатольевич, — еще буквально пара слов.

И повернулся ко мне.

— Артур, пообещай, что не уволишься.

— Не уволюсь, — сказал я. — А что?

— Понимаешь, это не простое совпадение, что тебя направили на стажировку к Руслану Каримовичу, и ты тут же нашел нарушения. На него был материал из СБК.

Реакция Салаватова была отчаянной. Можно было даже не смотреть на эмоциональные всплески и красные пятна на изображении мозга. Он побледнел и выронил таблетку.

Программа же выдала подсказку: «Испытуемый может быть причастен к убийству или другому тяжкому преступлению, вероятность 65 %».

— Вот это да! — прокомментировал Нагорный. — Даже не ожидал.

— Что там? — тихо спросил Салаватов.

— Ну, что, — вздохнул Александр Анатольевич, — «Е3», видимо, не обойдемся.

— Руслан Каримович, к какому убийству вы причастны? — прямо спросил Венгер.

— К убийству? — быстро спросил Салаватов. — Ни к какому.

— Тогда к чему? — сказал Нагорный. — Детектор считает, что причастны.

— Саша, — попросил Салаватов, — можно мне с Камиллой наедине пообщаться?

— Прямо сейчас?

— Да.

Нагорный кивнул.

— Да, конечно.

И указал взглядом на дверь рядом с дверью в туалет, куда Дима заходил мыть руки, когда мы допрашивали Привозина.

— И еще, — сказал Салаватов, — я бы хотел, чтобы у Камиллы был пароль от моих модов и запись СДЭФ с начала допроса.

— Хорошо, — кивнул Александр Анатольевич. — Госпожа де Вилетт, ловите файл. У вас полчаса.

Они встали и прошли за дверь, на которую указал Нагорный. Я успел увидеть, что там есть маленькая комната, видимо, без окна.

Обед

— Ну, сдвинулось с мертвой точки, — тихо прокомментировал Венгер, — сейчас торговаться будут.

— А что за материал на него из СБК? — спросил я Нагорного.

— Артур, не сейчас, — сказал Александр Анатольевич. — Я тебе потом объясню. Был материал.

— На БП жестко настаиваем? — спросил Кирилл Васильевич.

— Да, конечно, — кивнул Нагорный. — Вообще без вопросов.

Они вернулись минут через пятнадцать. Салаватов выглядел решительным и более спокойным.

Сели напротив нас.

— Я бы хотел сделать признание, — начал Руслан Каримович.

— Отлично, — прокомментировал Нагорный.

— Но я бы хотел некоторых гарантий.

— Я слушаю, — сказал Александр Анатольевич.

— Если я сейчас все расскажу, я могу надеяться на то, что допроса под БП не будет?

— Нет. Если вы так хотите избежать допроса под БП, я не могу быть уверенным в том, что вы все рассказали. Могу гарантировать, что все будет хорошо. Техника отличная, врач рядом сидит на крайней случай.

— Совсем нет?

— Абсолютно. БП обязателен. Все остальное обсуждается.

— Могу я рассчитывать на Открытый Центр?

— Руслан Каримович, уже то, что установлено, тянет на «Е3». Фальсификация доказательств — раз, незаконный арест — два, сговор с судьей — три, психологические пытки — четыре. Ну, какой может быть Открытый Центр? Даже если я буду у Ройтмана в ногах валяться, он вас к Старицыну не отправит, а Старицын не примет. А я еще не знаю, что у вас там с убийством.

— А вы сейчас чем занимаетесь, Александр Анатольевич? — вмешалась Камилла. — Это что не психологические пытки?

— Ни в коей мере, госпожа де Вилетт. Я что угрожаю Руслану Каримовичу, что Андрей Кравченко даст ему отравленную таблетку? Или что он после БП память потеряет? Или что его в ПЦ убьют? Овердозу КТА вколят? Не даст, не потеряет, не убьют. Я все говорю, как есть.

Так, что я могу сделать. Только то, что и вы, Руслан Каримович, делали неоднократно. Я могу написать Ройтману, что Салаватов Руслан Каримович на следствии вел себя очень хорошо, очень нам помог, выдал тонну неоценимой информации, а потому мы очень просим вас, Евгений Львович, к Руслану Каримовичу быть поснисходительнее и поместить его в наиболее легкий блок из возможных. В комнате не запирать, давать гулять по два часа и как можно раньше разрешить свидания и поездки домой. Ройтман обычно к нам прислушивается, сами знаете.

— Пойдет, — сказал Салаватов. — Меня устраивает. На «Е2» я могу рассчитывать, если все расскажу?

— Руслан Каримович, вы человек опытный и компетентный, оцените себя сами: какой у вас реально блок, если без скидок?

— «Е4»… видимо.

— Понятно. Вы были в том голубом гравиплане?

По графикам СДЭФ вылетел вверх протуберанец, зона страха на изображении мозга залилась красным, и Салаватов стал еще бледнее, полузакрыл глаза, запрокинул голову и схватился за сердце.

— Ну, в точку, — сказал Нагорный.

Андрей встал с места, подошел к Салаватову и сунул ему в руку таблетку.

— Под язык немедленно.

Руслан Каримович послушался.

— Это успокоительное, — сказал Андрей. — Боль невротическая, это не ИБС, но лучше снять.

— Мы можем продолжать? — спросил его Нагорный.

— Саша, буквально пять минут подождите.

— Подождем, мы же не садисты.

— Нет, нет, — с усилием сказал Салаватов, — меня там не было.

И детектор утверждал, что он говорит правду.

— Ну, зачем я там? Я же не снайпер.

— Детектор вам верит, — сказал Нагорный, — все, приходите в себя, я молчу.

Помолчали действительно минут пять.

Салаватов задышал ровнее и отнял руку от сердца.

— Все, — сказал он, — я в порядке.

— Андрей, — спросил Александр Анатольевич, — можно?

— Да. Насколько я понял, самое страшное уже позади.

— Не факт. Руслан Каримович, какова была ваша роль?

— Саша, вы не ответили. Я могу надеяться на «Е2»?

— Я не могу обещать. Все-таки на два блока вниз… с терроризма. Но постараюсь. Просить буду.

— Ваше слово будет очень веским в этом деле.

— Я понял.

— Но вам будет психологически тяжело за меня просить.

— Ни в коей мере. Мне никогда не бывает психологически тяжело просить за кого-либо. Все же, какова была ваша роль?

— Вы обещали.

— Да, я обещал. Вы были организатором покушения на меня?

— Нет, нет. Я подбирал людей.

— Понятно. Знали, для чего подбираете?

— Да. Вы же с Хазаровским уволили стольких! Отличных специалистов, по одному подозрению! Только за то, что они работали при Страдине. Думаете, они вас любят?

— Не думаю, — сказал Нагорный. — Я не для себя это делал. Иначе систему было не изменить. Пришлось менять людей. Люди, которых вы подобрали — бывшие сотрудники прокуратуры?

— Бывшие оперативники. Не только наши. Есть из СБК. Службу безопасности ведь тоже перетряхнули.

— Вы в СБК работали какое-то время?

— Десять лет. Только при Страдине перешел в прокуратуру. Он хотел укрепить ее опытными сотрудниками.

— Понятно, — усмехнулся Нагорный, — укрепил. То есть у вас в СБК остались знакомые?

— Конечно.

— Сколько всего человек вы подобрали?

— Четверо наших и двое из СБК.

— Фамилии назовите, пожалуйста.

Салаватов молчал.

— Руслан Каримович, — вмешался Венгер. — Ну, «А» сказали», надо же и «Б» говорить.

— Вытягивание имен и фамилий с помощью БП конечно отнимет у нас несколько дополнительных часов рабочего времени, — добавил Нагорный, — но я уже не буду за вас просить.

Салаватов вздохнул и начал перечислять:

— Ефимцев Станислав, Горелин Виктор, Николаев Илья, Кан Артем. Это из прокуратуры. Все уволены год назад, после вашего прихода. Из оперативного отдела. Якобы за взятки и фабрикации дел с целью вымогательства.

— Угу! — хмыкнул Нагорный. — А на самом деле абсолютно честные ребята.

— Не иронизируйте! Их уволили в дисциплинарном порядке, приговора не было! Саша! Да вы просто чистили ведомство от людей Страдина.

— Руслан Каримович, во-первых, давайте сменим обращение. Я понимаю, что разница в возрасте, но мы больше не коллеги. Давайте вернемся к «Александру Анатольевичу».

— Хорошо, Александр Анатольевич, — усмехнулся Салаватов.

— И, во-вторых, — продолжил Нагорный, — вас же не уволили, хотя вы никогда не скрывали своих симпатий к Владимиру Юрьевичу. Я сейчас это считаю ошибкой. Надо было всех разогнать. Но факт, не уволили.

— На меня ничего не было.

— Теперь есть.

— Руслан Каримович, продолжайте, — сказал Венгер, — Вы четверых назвали. Еще двое.

— Долгих Алексей и Рябинин Богдан. Это СБК.

— Тоже уволенные?

— Первый. Богдан служит.

— Замечательно служит. Где конкретно?

— В охране Хазаровского.

— Так…

— Саша, надо задерживать, — сказал Венгер.

— Две минуты перерыв, — кивнул Александр Анатольевич. — Никто никуда не уходит. Мне надо сделать пару звонков.

Нагорный тоже не ушел, даже говорил вслух. Назвал кому-то фамилии и имена, сказал, что люди были уволены из прокуратуры и СБК, что Богдан Рябинин работает в охране императора.

— Найти и организовать наблюдение немедленно. С Кратоса не выпускать. Но пока не трогайте. Ждите приказа.

Нагорный отключился и взглянул на Венгера.

— Надо объяснять, почему?

— Нет, я понял.

— Хорошо, — кивнул Нагорный. — Руслан Каримович, теперь с другой стороны. Кто вам поручил набрать людей?

— Никто. У нас никто никому ничего не поручает. Но вашего вора Хазаровского ненавидят все. Равно. И вас вместе с ним.

— О себе промолчу, — улыбнулся Александр Анатольевич, — но Хазаровский не вор. Я интересовался его делом еще, когда был адвокатом. Обычная страдинская фабрикция. Отличается разве что размахом.

— Сами-то верите в то, что говорите? — хмыкнул Салаватов. — Вы хотите убедить меня в том, что Хазаровский не вор?

— Я ни в чем не хочу вас убедить. Убеждать вас будут в Психологическом Центре. А нам нужны фамилии для убеждения их обладателей. Кто состоит в вашем сообществе равных?

— Герман Митте…

— Герман Маркович? — переспросил Нагорный. — Не может быть!

— Честный человек, да? Мы же все должны быть непременно воры и коррупционеры.

— Он был начальником СБК при отчиме… — проговорил я.

— Точно, Артур, — кивнул Салаватов. — Он возглавлял СБК при Данине. И не захотел возглавить при Хазаровском. И Хазаровский поставил своего Даурова, который в его корпорации жуликов ловил и ничего не понимает в охране государственной безопасности.

— Дауров — умный человек, — заметил Нагорный. — И Леонид Аркадьевич переманил его к себе из СБК, еще при Анастасии Павловне. Он разбирается.

— Дауров был мелкий полковничек. Ему генерала дали уже после отставки по ходатайству того же Хазаровского. А какие теплые отношения были у Хазаровского с Анастасией Павловной всем известно. Она бы ему и маршала дала. Но он поумнее, конечно вас, Александр Анатольевич, хоть не всех уволил.

— Руслан Каримович, — улыбнулся Нагорный, — вас послушаешь, можно подумать, что это вы Сергею Кривину тексты писали.

Реакция Салаватова была совершенно неожиданной. После ровного фона СДЭФ и благожелательных оценок правдивости Руслана Каримовича, на графике вверх вылетел пик, и загорелась красная надпись: «Испытуемый может быть причастен к тяжкому преступлению, связанному с насилием. Вероятность 70 %».

— Господи! С Кривиным-то у вас что? — выдохнул Нагорный.

— Сергей входил в наше сообщество, — сказал Салаватов.

И детектор счел это правдой.

Но красная надпись продолжала висеть.

— Почему вы решили его убить? — спросил Кирилл Васильевич.

На графике снова вылетел протуберанц, и оранжевое пятно на изображении мозга стало красным.

Салаватов молчал.

— Руслан Каримович, с Камиллой будете советоваться? — спросил Нагорный. — Я не против.

— Да, — тихо сказал Салаватов, — пять минут.

Когда они ушли, Нагорный вызвал кого-то по устройству связи.

— Герман Маркович Митте, — продиктовал он, — взять под наблюдение. Нет, задерживать пока не надо.

— Чем им это может грозить? — спросил я.

— По паре лет на брата, — сказал Венгер.

— Мой отец почти десять отсидел, — заметил я.

— Два года психокоррекции это много, Артур, — сказал Нагорный. — Это очень много. Ты из-за десяти дней испереживался и рассказывал журналистам, что постарел на десять лет. Забыл уже?

— Нет.

— Ну, так посерьезнее. Салаватов не зря мандражирует, он прекрасно знает, что его ждет. Даже, если Ройтман на последние полгода отправит их на Сосновый, это много. ПЦ даже в легких блоках — крайне неприятная штука. А здесь будет «Е». И боюсь, что даже не «Е3». Заговорщики хреновы! На банальном воровстве спалились!

Камилла с Салаватовым действительно общались минут пять.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась госпожа де Вилетт. Вид она имела более чем решительный. Руслан Каримович возвышался за ее плечом, и тоже выглядел ободренным.

— Мы беседуем шесть часов, — сказала Камилла, — мой клиент не ел с девяти утра. Еще час, и я подам в ИКК жалобу на пытки. И в юридический комитет НС. Параллельно.

— Боже упаси, — улыбнулся Нагорный, — еще час, и мои подчиненные тоже будут жаловаться на пытки. Просто Руслан Каримович такие увлекательные вещи рассказывает, что оторваться невозможно. Все, вызываю охрану, и пойдем обедать.

В комнату вошли двое полицейских и встали по бокам от двери.

— Ребята, — сказал Нагорный, — с Русланом Каримовичем оказалось все гораздо серьезнее, чем мы думали, поэтому глаз не спускать. Но беседуем мы замечательно, так что вежливо, не обижайте. Госпожа де Вилетт, вы будете с клиентом обедать?

— Разумеется.

— Хорошо. С адвокатом пусть общается, сколько угодно, его уже не спасет. «Е4», как минимум, а, возможно, и «Е5».

Один из конвойных присвистнул, а на графике СДЭФ Салаватова возник пик.

Камилла строго посмотрела на Нагорного.

— Александр Анатольевич, не смейте!

— Конечно, конечно. Все после обеда. Но я запомнил. Так, обедаем здесь, на этаже, и вы с Русланом Каримовичем тоже.

Мы вышли в коридор, освещенный длинными овальными лампами. Окон здесь не было.

Салаватова вели метрах в пяти впереди нас. Наручники сомкнули за спиной, и двое охранников держали его за локти, справа и слева. И двое шли следом. Мне показалось это лишним, я вспомнил рассказ Ройтмана о том, как по коридорам ПЦ водили моего отца. Салаватов же не стрелял сам, только людей подбирал, разговаривал. Зачем так?

Я видел его опущенные плечи и руки в наручниках, сложенные бессильно и покорно. Почему-то больнее всего мне было смотреть на эти руки.

Нагорный коснулся моего плеча так, что я вздрогнул.

— Артур, все хорошо, — шепнул он, — мы все абсолютно правильно делаем.

Столовая генпрокуратуры до боли напоминала столовую в ОЦ. Те же подносы, на которые надо набирать еду, легкие стулья и простые столы. Только в ОЦ стулья были оранжевыми, а столы голубыми. Как мне объяснил Старицын, чтобы избежать сенсорной депривации. Здесь стулья голубые, а столы светло-зеленые с разводами. Видимо, и следователей с прокурорами надо беречь от того же, а к созданию местного интерьера руку приложил психолог. Только окна гораздо больше, во всю стену, так же, как в кабинете Нагорного. И мозаики с горными пейзажами на стенах, пожалуй, повеселее, чем в ОЦ. Больше напоминало «посткоррекционаку» в Закрытом Центре.

Справа от входа глухие двери, за которые увели Салаватова, и ушла Камилла.

— Там что отдельная столовая для арестантов? — спросил я.

— Да, — кивнул Александр Анатольевич, — но она ничем не отличается. Стекла здесь везде небьющиеся, а меню общее.

Мы впятером сели за один стол, так что Гера даже позаимствовал стул от соседнего столика.

Нагорный взял борщ, пирог с мясом и морс. Я — сырный суп с крутонами, два маленьких шашлычка с овощами и сидр, который оказался банальным яблочным соком и явно алкоголя не содержал.

— Саш, здесь, что синдр безалкагольный? — спросил я.

— А ты как думал? Здесь сухой закон. Для всех: и для нас, и для арестантов.

— Как в ПЦ, только меню, пожалуй, чуть-чуть разнообразнее, — заметил я.

— Да? Надо поставить Ройтману на вид. Однообразно кормит пациентов. А то придет Камилла проверять обстановку и заявит о пытках.

— Да, не радикально, — сказал я.

— Саша, ты молодец, — сказал Венгер, — научился. Даже придраться не к чему. Здорово мы его раскрутили.

— Ну, во-первых, без тебя, Кирилл, как без рук. Ты очень вовремя вмешивался. И, во-вторых, все-таки адвокату тоже надо разговорить клиента. Так что нельзя сказать, что я никогда раньше этим не занимался.

— Салаватов, по-моему, информацию Камилле порциями выдает, — предположил Кирилл Васильевич, — о Кривине она явно впервые слышала.

— Ну, ему же хуже. Она не может, как следует выстроить защиту, а дама грамотная, хотя и скандальная.

— Ройтман говорил, что она практически спасла моего отца, — сказал я.

— Ну, не она одна. Но руку приложила, — согласился Нагорный.

— Артуру не по себе, по-моему, от того, что мы делаем, — заметил Венгер. — Да, Артур?

— Да, — кивнул я. — Я все время представляю себя на его месте. Как будто это на моих руках наручники, меня допрашивают, меня ведут по коридору. Мне Ройтман показывал зал в ПЦ, где казнили. Там было тоже самое, я представлял себя под тем биопрограммером, который приказал разобрать Хазаровский.

— Зеркальные нейроны хорошо работают, — заметил Гера. — Наверняка в Центре усиливали, чтобы было чрезвычайно трудно причинить боль другому человеку. Как себе. По «С» ведь была психокоррекция?

— Вы психолог? — спросил я.

— Да, — сказал Гера, — кроме того, что оператор одного замечательного прибора. Мои пациенты, как узнают, шарахаться начинают. Приходится убеждать, что без БП я людей насквозь не вижу. И вообще тайна исповеди. Я кстати тоже курс психокоррекции проходил как тюремный психолог.

— Психологической подготовки, — улыбнулся Андрей.

— Ну, какая разница, — сказал Гера. — Зеркальными нейронами занимались. Так что у меня тоже есть такое чувство. Когда я работаю просто как психолог, все нормально. Но во время допроса под БП я же понимаю, что в результате моей работы человеку временно станет хуже. Он должен будет провести некоторое время в ПЦ, и это будет не самый приятный период в его жизни. И может быть, еще несколько человек, которых он назовет, разделят его судьбу. Но, во-первых, потом он поднимется. Потому что психокоррекция нужна объективно, и не только для защиты общества. Она ему нужна. Потому что он не только обществу жизнь портит, он себе жизнь портит. Даже если совесть у него отсутствует полностью, и он никак не переживает по поводу своих поступков, общество будет жестко на них реагировать. Оно и должно защищаться.

— Понимаешь, Артур, — вмешался Нагорный, — восстанавливать справедливость — это кайф. Мы не мучаем бедного Салаватова, мы восстанавливаем справедливость. Думай не только о тех, кого мы обвиняем, но и о тех, кого защищаем. Тем более, что в данном случае это просто. Плечо-то болит?

— Нет.

— Ну, хорошо. Шрам остался?

— Маленький.

— Ты хоть понял, что это он подобрал людей, которые в нас стреляли?

— Ну, что я идиот! Понял, конечно.

— Но увидел его в наручниках, и все простил. А, между прочим, в результате один человек погиб, несколько человек было ранено, ты провалялся в больнице две недели, а я чуть не загремел на тот свет. И никто не дал нам обезболивающее перед тем, как выстрелить, и никто из стрелявших не предоставил нам перед покушением ни врача, ни адвоката, ни психолога. И не накормил борщом.

— Но они преступники! — сказал я. — Мы же не можем им уподобляться.

— А мы и не уподобляемся. Не на гильотину посылаем, в конце концов.

— Сравнение психокоррекции с гильотиной явно имеет под собой некоторые основания, — заметил Андрей.

— Все-таки врачи — циники, — улыбнулся Нагорный.

Дверь у входа в столовую открылась, и к нам направилась Камилла де Вилетт.

— Господа, — сказала она, — могу я ненадолго к вам присоединиться?

— Конечно, — кивнул Нагорный.

Я встал и позаимствовал у соседнего стола еще один стул.

— Вам принести что-нибудь? — поинтересовался Александр Анатольевич.

— Нет, я поела.

— Как борщ Руслану Каримовичу? Не пересолен? А то подадите на нас в ИКК за пытки пересоленным борщом.

— Александр Анатольевич, вы способны разговаривать серьезно? — спросила она.

— Да, конечно. В чем проблема?

— Во-первых, мы бы хотели поговорить с Русланом Каримовичем наедине. Конвой стоит слишком близко.

— Естественно, что стоит слишком близко. «Е4»! Им нельзя стоять слишком далеко. Небезопасно.

— Вы что боитесь, что Руслан Каримович захватит меня в заложники?

— Нет, этого не боюсь. Но в таком состоянии человек не адекватен. Если он с собой что-то сделает, мы потом всю жизнь себе этого не простим: ни вы, ни я.

— Там вся посуда пластиковая и стекла бронированные.

— В таком состоянии люди очень изобретательны. Давайте не рисковать. Я дам вам время. Поговорите в адвокатской комнате у меня в кабинете. Сколько вам надо?

— Два часа.

— Много. Полчаса дам.

— Вы не имеете права ограничивать нам время.

— Во время допроса имею. Потом, пожалуйста, беседуйте хоть весь день.

— Хорошо, ловлю вас на слове.

— Да мы сегодня закончим.

— По закону допрос не может продолжаться больше восьми часов. Все, что сверх того, можете выкидывать на помойку.

— Ага! Теперь понятно, откуда взялись два часа на переговоры с адвокатом. Шесть часов проговорили, два осталось. А мы обойдемся.

— Вы не обойдетесь. Ладно, есть еще один момент. Генпрокуратура вообще не имеет права расследовать это дело. Во-первых, у вас конфликт интересов, вы не можете расследовать покушение на самого себя.

— Формально верно, но сейчас надо действовать быстро, чтобы господин Митте со товарищи не успел нас покинуть. Дело передавать долго. Так что ситуация крайней необходимости.

— Во-вторых, дело вообще в компетенции СБК.

— Передам. Но допрос закончу. Как только всех назовет, передам. Правда, я не уверен, что это понравится вашему клиенту. Георгий Петрович Дауров — верный человек Хазаровского, и не обещал Руслану Каримовичу за него просить. Вы хотите, чтобы дело было передано в СБК?

— Я хочу, чтобы все было по закону.

— Замечательно. Наши желания полностью совпадают.

— Руслан Каримович не видит разницы. Тюрьма СБК ничем не хуже тюрьмы Генпрокуратуры.

— Угу! И в СБК у него осталась куча знакомых.

— И в Генпрокуратуре тоже.

— Честно говоря, я хотел предложить ему другой вариант. А именно, скажите вашему клиенту, что, если он называет имена и подписывает согласие на психокоррекцию, он едет в Центр. Вообще не в тюрьму. В ПЦ. Сегодня. А я прошу за него Ройтмана.

— То есть допрос под БП отменяется?

— Ни в коем случае. БП будет. Камилла, я ему не верю. Вам-то он хоть все рассказал? Вы уверены?

— Хорошо, я передам ему ваше предложение.

— Согласитесь, даже если у нас к нему останутся вопросы, из ПЦ с психологом к нам ездить все-таки приятнее, чем из тюрьмы под конвоем.

— Если это «Е4», конвой все равно будет.

— На первых порах да, а вот Анри Вальдо с «F5» на похороны родителей, насколько я знаю, отпускали с одним психологом.

— Угу, после завершенного курса психокоррекции. Я понимаю, вам, конечно, очень хочется побыстрее запихнуть человека в Центр, чтобы он потом под воздействием лекарств говорил вообще все, что вы хотите.

— Под воздействием лекарств его Ройтман из Центра не отпустит. Между последним приемом КТА и допросом должны пройти минимум сутки. Уж, не говоря о том, что КТА «сывороткой правды» не работает. Они еще на нас бурчать будут, что мы мешаем процессу психокоррекции. Уверяю вас, мне гораздо удобнее его в тюрьме держать, под рукой. Но я обещал облегчить его участь, и я это сделаю. Хотя он не заслуживает. Информацию клещами приходится вытягивать. Это не явка с повинной, ни в коей мере.

— Ладно, — сказала Камилла, — все понятно. Сколько у нас еще времени до конца обеда?

— Руслан Каримович поел?

— Да.

— Вы тоже?

— Да.

— Значит, нисколько. А то мы в восемь часов не уложимся. Вас сейчас проводят обратно, у вас есть полчаса на общение, а за это время и мы подтянемся.

Взрыв

Мы вернулись в кабинет Нагорного где-то в половине шестого.

Конвой дежурил у двери в адвокатскую комнату. Александр Анатольевич связался с Камиллой по кольцу:

— Госпожа де Вилетт, время вышло.

Салаватов на этот раз появился первым, Камилла шла за ним.

— Александр Анатольевич, — сказал он, — я могу вас просить о беседе наедине?

Нагорный задумался.

— Пятнадать минут, — наконец сказал он, — пойдемте.

И они ушли в адвокатскую комнату.

Минут через десять двери в основную часть кабинета Нагорного, ту, где стоял диван, распахнулись, и к нам решительно вошел конвой. Почти одновременно открылась дверь в адвокатскую. На пороге появился Салаватов, которого держал за локоть Нагорный. По-моему, очень крепко держал. Я бы не удивился, если бы остались синяки. Не знаю, насколько сильны мои зеркальные нейроны, но они диагностировали состояние Александра Анатольевича, как еле-сдерживаемую ярость.

— Под БП, — тихо скомандовал Нагорный конвою.

Дальнейшее произошло настолько быстро, что, думаю, Салаватов не сразу понял, что случилось. Его взяли за плечи, молниеносно опустили на кресло под биопрограммером и заставили лечь.

— Фиксировать? — спросил один из конвойных.

— Да, по минимуму, — сказал Александр Анатольевич.

Руки Салаватова разложили ладонями вверх на плоских подлокотниках, обтянутой такой же черной кожей, что и кресло. Конвойный взял его левое запястье и чуть надавил на пластиковый браслет так, что он коснулся такой же пластиковой ленты, пересекающей подлокотник. И браслет намертво сросся с лентой. Второй охранник так же быстро фиксировал правую руку.

Детектор показывал крайнюю степень стресса. Без резких пиков. Просто очень высокий фон.

— Дальше мы сами справимся, — сказал Нагорный конвойным, — спасибо, ребята.

И они ушли.

— Да чего вы так боитесь? — спросил Александр Анатольевич Салаватова. — Я же уже все знаю, хуже не будет, но ваше любезное предложение никак принять не могу.

Детектор показал пик на слове «все».

— Не все? — среагировал Нагорный. — Дальше-то куда? Руслан Каримович, вы, что зарезали сотню девушек, засолили их в бочках и держите в подвале дачи?

Салаватов нашел в себе силы улыбнуться. А эмоциональный фон даже несколько снизился.

— Вот, Артур, обрати внимание, — обратился ко мне Нагорный, — маринованные девушки Руслана Каримовича совершенно не интересуют. Не солил человек девушек. Ну, хоть в чем-то точно не виноват. И то, слава богу. А вот теперь посмотри, Артур, какая сейчас будет реакция.

Салаватов напрягся. Эмоцианальный фон пошел вверх.

Нагорный держал паузу так долго, что Руслан Каримович начал успокаиваться.

— Вы на ступенях суда хотели убить Хазаровского? — наконец, спросил Генпрокурор.

И выше и так высокого эмоционального фона вылетел пик.

Лицо Салаватова исказилось как от боли, он запрокинул голову и сжал зубы.

— Сердце? — спросил Андрей.

— Да, — еле выдавил он.

— Стрессовая боль? — спросил у врача Нагорный.

— Да. Но перед сеансом таблетки нельзя давать. БПшником можно мышцы расслабить.

Гера кивнул.

— Ну, давай, — сказал Нагорный, — иголочку ставь, боль снимай, но больше пока ничего не делай. Я хочу еще буквально пару минут при естественном эмоциональном фоне поговорить, а то ты его сейчас запустишь на полную катушку, и мы вообще никаких эмоциональных реакций не увидим.

Гера пересел на круглый стул рядом с Салаватовым и поставил на столик рядом с креслом до боли знакомый мне пластиковый пакетик.

Достал из пакета резиновые перчатки, надел, дезинфицировал предплечье Салаватова и проколол вену точно такой же золотистой «иголочкой», с которой и я проходил в Центре в общей сложности десять дней. На поверхности кожи остался маленький металлический шарик.

— Все, — сказал Гера, — сейчас будет легче, я включил.

Рука Салаватова расслабилась, и он задышал ровнее.

— Все в порядке? — спросил Андрей.

— Да, — усмехнулся Салаватов, — насколько вообще можно быть в порядке в такой ситуации.

— Начинаем? — спросил Гера.

Нагорный, не поднимая руки, так, чтобы Салаватов не видел, едва заметно поводил ладонью из стороны в сторону, что, видимо, означало «нет».

Но вслух сказал:

— Ладно, запускай потихонечку.

Гера понимающе кивнул.

— Руслан Каримович, — начал Нагорный, — нам пришлось прерваться, к сожалению, на самом интересном месте. Повторяю еще раз: «Вы на ступенях суда хотели убить Хазаровского?»

На графики СДЭФ появился пик, но не такой резкий, как в первый раз.

— Нет, — тихо сказал Салаватов.

И детектор выдал странный результат: вероятность правдивого ответа около пятидесяти процентов.

— Но такой план существовал вначале? — спросил Александр Анатольевич.

— Да, но это все было на уровне кухонных разговоров. Мы даже не были уверены, что он приедет в суд.

— Значит, суд был для меня?

На СДЭФ появился пик, но это уже было не так важно. Салаватова несло.

— Да, — сказал он.

— Кривин именно для этого и подал?

— Да, там место удобное, открытое, и много отражающих поверхностей. Митте сказал, что лучше не найти. Блуждающий луч создаст панику, и наши люди успеют уйти незамеченными.

— Понятно. Почему вы убили Кривина?

— Он понял, что его найдут, и хотел сдаться. Он мало чем рисковал, его участие было на уровне кухонных разговоров.

— Когда иск подавал, он знал о ваших планах?

— Приблизительно. Без деталей. Но всех участников знал.

— Понятно. Значит, мог выдать.

— Да, и обязательно бы выдал, если бы мы дали ему сдаться.

— Сколько вас было?

— Одиннадцать человек.

— Пофамильно.

Салаватов стал называть фамилии одну за другой. В число заговорщиков входил бывший кабинет Страдина почти в полном составе, исключая тех, кого успели уличить в коррупционных преступлениях и отправить на психокоррекцию. Было и несколько относительно новых людей: Герман Митте из кабинета Данина и Максим Подогас — министр электронных коммуникаций в правительстве Хазаровского. Присутствие Подогаса уже не было для меня неожиданностью. Видимо ему и должны были вернуться одиннадцать миллионов из двенадцати. Или не только ему?

— Ну, хорошо, — заключил Нагорный, дослушав список. — Это все?

— Да, — сказал Салаватов.

— Гера, теперь начинай, — приказал Нагорный.

— Что начинать? — переспросил Руслан Каримович.

— Все-таки человек-животное, — заметил Александр Анатольевич, — под БП положили, «иголочку» поставили, запястья фиксировали и понеслось. Руслан Каримович, все это время биопрограммер исключительно хранил ваше сердце от стрессовой боли. Вообще мозг не трогали. А вот теперь начнем.

Салаватов сжал губы.

— Так, Руслан Каримович, — начал Гера, — вы хорошо знаете, как это работает, и, наверное, не раз слышали подобные лекции, которые читали психологи вашим подопечным, прежде чем начать допрос под БП.

— Я его мало применял, — сказал Салаватов, — так что читайте. Она, кажется, такая успокоительная эта лекция.

— Ну, насколько успокоительная… пояснительная. Мы сейчас будем блокировать группы нейронов, которые, скажем так, мешают вам быть откровенным. Больно не будет. Не опасно, процесс обратим. Немного похоже на наркоз, но не вызывает галлюцинаций. И вы остаетесь в сознании, хотя сразу после допроса можете не все помнить. Потом, за пару суток память полностью восстановится. Самооговор маловероятен. Если по картинке с модов и уровню некоторых гормонов, я пойму, что может быть самооговор, мы снизим их уровень и повторим вопрос. Так что ничего страшного. Отнеситесь просто как к медицинской процедуре. Вы уже почти на максимум наговорили, чего вам бояться?

— Почти? — усмехнулся Нагорный.

— Ну, так «F» же еще есть, — заметил Гера.

— А, — сказал Нагорный, — засоленные девушки.

На графике с детектора монотонно снижался уровень СДЭФ, я рассеянно следил за ним, а Нагорный позвонил кому-то и перечислял фамилии.

— Нет, пока, — сказал он. — Держите под наблюдением, и пошлите людей, чтобы всех можно было задержать одновременно и немедленно по моему приказу. Всех, о ком я говорил сегодня, нашли?.. Ну, молодцы. Ищите этих.

— Готово, — тихо сказал Гера, — можно спрашивать.

— Руслан Каримович, фамилии еще раз назовите, пожалуйста, — сказал Нагорный. — Давайте с исполнителей начнем. Те, кто стрелял, захватывал заложников… ну, что вы еще делали?

— Минировали… — монотонно сказал Салаватов.

Детектор показывал совершенно ровный тон.

— Так, — вздохнул Нагорный, — что минировали?

— Гравиплан.

— Какой?

— Реми Роше.

— Господи! Реми Роше-то тут причем?

— Его гравиплан.

— На гравиплане Роше летает мой отец, — сказал я.

И тут же усомнился, стоило ли это говорить.

— Гравиплан, на котором летает Анри Вальдо? — спросил Нагорный.

— Да, — почти прошептал Салаватов.

— Гера, — сказал Александр Анатольевич, — сколько ты выставил?

— Пока троечку.

— Поднимай до восьми, только не резко. Руслан Каримович, вы хотели убить Анри Вальдо?

— Все равно, — сказал Салаватов.

— Что значит «все равно»?

— Не он был целью.

— Саша! — почти закричал я. — С моим отцом иногда летает Хазаровский.

— Артур, звони Леониду Аркадьевичу. Немедленно, — сказал Нагорный и продолжил допрос. — Руслан Каримович, вашей целью был Хазаровский?

— Да.

— Саша, — сказал Гера, — нельзя так формулировать вопросы, подсказываешь. Суд не примет.

— Да черт с ним с судом! — сказал Нагорный. — Хазаровского надо спасать.

Кольцо Леонида Аркадьевича молчало.

— Хазаровский не отвечает, — сказал я.

— Звони до упора. Сообщение пошли. Марине звони, секретарю, Даурову. Пусть людей посылает. Пока не дозвонишься.

Я кивнул и отправил сообщение: «Леонид Аркадьевич, очень срочная информация. Гравиплан Роше заминирован, не подходите. Артур»

— Гера, какой у него уровень гормонов? — тем временем спрашивал Нагорный. — Самооговор возможен?

— Низкий, вряд ли. Но лучше переспросить, как надо. Он сейчас не помнит ни вопросов, ни ответов.

— Кого вы хотели взорвать в гравиплане Роше? — спросил Нагорный.

— Хазаровского, — сказал Салаватов.

— Чего и требовалось доказать, — заметил Александр Анатольевич. — Он и сейчас заминирован?

— Да.

— Богдана Рябинина задержать немедленно, — приказал кому-то Нагорный по кольцу.

Я помнил, что Богдана Рябинина Салаватов назвал, как человека из охраны Хазаровского.

Марина ответила сразу.

— Где Леонид Аркадьевич? — спросил я.

— Папа на работе. Что случилось?

— Я ему дозвониться не могу.

— Совещание, наверное. Он отключается, чтобы не дергали.

— Да знаю я!

— Да что случилось?

— Для него очень срочная информация. От нас. От Нагорного.

— Секретарю звони. Что случилось?

— Ему угрожает опасность. Гравиплан заминировали.

— Гравиплан Роше?

— Да.

— Звони твоему отцу. Они собирались летать сегодня. Секретарю сама позвоню.

Я связался с отцом.

— Да, Артур, — сказал он.

— Пап, не знаешь, где Хазаровский? Я ему дозвониться не могу.

— Леонид Аркадьевич рядом сидит, он отключается, когда летает, все-таки не очень опытный пилот.

— Летает! Вы в гравиплане?

— Да. На высоте метров двести, только взлетели. У тебя голос такой…

— Гравиплан заминирован, — почти выкрикнул я.

— Где взрывчатка? — совершенно спокойно, по-деловому спросил отец, словно прогнозом погоды интересовался. — Под сиденьями? Под днищем?

— Где взрывчатка? — вслух спросил я.

— Как заминирован гравиплан, Руслан Каримович? — спросил Нагорный. — Где мина?

— В топливном баке, — тихо ответил Салаватов.

— В топливном баке, — повторил я отцу.

— Аве Мария! — сказал он и пропал.

— Ну, что? — спросил Нагорный.

— Они молчат, — сказал я.

Повисла пауза.

Тишина стала звенящей.

— Что там? — не выдержал Гера.

— Вы живы? — закричал я в пустоту.

— Да, живы, живы, — весело сказал отец. — Катапультировались. Вовремя, за две секунды где-то. Ты знаешь, какой тут фейерверк!

— Живы, катапультировались, — сказал я вслух. — Потом рвануло.

— Точно не «кухонные разговоры», — заметил Нагорный.

Я залез в новостную ленту.

Новость уже была в топе, но звучала неадекватно: «В нескольких сотнях метрах от императорской резиденции в небе взорвался гравиплан. Предположительно в машине находился император и Анри Вальдо».

Не я один туда залез.

— Хорошо бы пока не опровергать Сеть, — сказал Александр Анатольевич. — Могут они пока не светиться?

— Вы можете не светиться? — спросил я. — Нам надо задержать человека, который это сделал. Видимо, он еще во дворце.

— Полчаса продержимся, — сказал отец.

Нагорный тоже говорил по кольцу.

— Георгий Петрович?.. Слышали новость?.. Оцепите дворец. Мы считаем, что виновные еще там… Уже?.. Знаем одного. Богдан Рябинин. Думаю, он уже задержан. Видимо, есть еще… Дело двух минут… Скажу, конечно.

— Почему есть еще? — спросил я.

— Тебе не кажется странным, что Салаватов назвал исполнителя главной части плана, которую больше всего хотел скрыть?

— Значит, он не исполнитель.

— Или у него есть дублер. Так что продолжим. Руслан Каримович, кто участвовал в операции с гравипланом?

— Время вышло! — перебила Камилла. — Семь часов. Допрашиваете с десяти утра. Восемь часов чистого времени. Продолжение допроса незаконно.

Нагорный посмотрел на нее примерно с таким же выражением, какое у него было после разговора наедине с Салаватовым: еле-сдерживаемая ярость.

— Госпожа де Вилетт, вы можете подавать на меня в ИКК, ваше право, но допрос мы продолжим. Я сейчас ересь скажу, но есть вещи поважнее закона: жизнь, мир, прогресс, справедливость. Вы что хотите, чтобы эти люди к власти пришли? Чтобы вернулась эпоха Страдина? Вы действительно этого хотите? Забыли, каково было адвокатом работать при Владимире Юрьевиче? А я хорошо помню. Сам был адвокатом. Оппонентов наших только рассмешить можно было словом «закон».

Камилла молчала, и он повернулся к Салаватову.

— Руслан Каримович, кто участвовал в операции с подрывом гравиплана с Хазаровским?

— Ярослав Шульга.

— Кто он?

— Из СБК.

— Где работает?

— В охране Хазаровского.

— Кто еще?

— Лопатин Миша. Из СБК.

— Тоже в охране?

— Да.

— Ярослав Шульга и Михаил Лопатин, — приказал Нагорный по кольцу, — сотрудники охраны Хазаровского. Немедленно задержать… Да? Молодцы… Нет, не отдавайте. К нам. Пока дело у нас, всех к нам.

— Что там? — спросил Кирилл Васильевич.

— Рябинина задержали, — сказал Нагорный. — И СБКоиды хотели отнять у нас трофей. Обойдутся.

И он связался с кем-то по кольцу.

— Георгий Петрович?.. Пока дело у нас, задержанные едут к нам… Знаю, что не в нашей компетенции. Передам. А пока к нам. Давайте не тратить время на межведомственные разборки, дело слишком серьезное. Если нам понадобится ваша помощь, я скажу.

И снова повернулся к Салаватову.

— Руслан Каримович, кто еще?

— Митте курировал.

— Понятно. Рябинин участвовал?

— Нет.

— Какова была его роль?

— Он снайпер. Стрелял… в вас.

— Кто еще участвовал в подготовке покушения на императора?

— Все принимали решение.

— Коллегиально, значит, — усмехнулся Нагорный. — Назовите фамилии.

Салаватов назвал те же имена, новых людей не было.

— Хорошо, — продолжил Александр Анатольевич. — Кто участвовал в покушении на меня?

Руслан Каримович назвал тех же людей, что и на допросе с детектором.

— Кто принимал решение об убийстве Кривина?

— Все проголосовали.

— Кто исполнил?

— Ефимцев и Кан.

— Понятно. Кто еще?

— Горелин вел гравиплан.

— Хорошо. Его сбросили с гравиплана?

— Да.

— В пещеру?

— Да.

— Кто захватил Привозина?

— Рябинин, Кан, Ефимцев и Горелин.

— Понятно, Шульгу с Лопатиным берегли, значит.

— Да.

— Куда ушли деньги с Анкапистана?

— На Кратос.

— На чьи счета?

— Было несколько фирм, я не знаю.

— А потом?

— Нам.

— Поделили?

— Нет. Это на борьбу.

— Бессребреники вы наши. Всем поровну?

— Нет. Не знаю.

— Кто ведал кассой?

— Подогас.

— Хорошо. Все. Гера, выводи потихоньку. Пусть приходит в себя.

И Нагорный вызвал кого-то по кольцу.

— Всех, кого я сегодня назвал, задержать немедленно, — приказал он, — и желательно одновременно… Я знаю, что министр. И что?.. Могу прислать в помощь СБКоидов… Людей не хватает? Хорошо, пришлю… Георгий Петрович?.. Помощь нужна. В списке семнадцать человек… Да, скидываю. Рябинин точно задержан. Шульга и Лопатин, возможно, задержаны. Остальных задерживаем.

— Артур, воды принеси Руслану Каримовичу, — сказал Гера.

Облавы

Я вышел в соседнюю комнату, где до сих пор дежурил конвой, и набрал воды из канистры. Понял, что тоже бы не отказался, но не стал терять времени и вернулся к остальным.

Руслан Каримович уже сидел под биопрограммером, руки были свободны.

Я протянул ему воду.

— Спасибо, Артур, — слабо сказал он.

— Руслан Каримович, все в порядке? — спросил Нагорный. — Голова не кружится?

— Нет. Что я наговорил?

— Ничего не помните?

— Нет… почти.

— Вы нам очень помогли, — похвалил Александр Анатольевич.

— Хотя не совсем добровольно, — заметил Венгер.

— Ну, такие вещи очень тяжело добровольно говорить, — сказал Нагорный. — Так, дела такие. У нас закончилось время, мы беседуем больше восьми часов, так что госпожа де Вилетт уже высказывала нам свое возмущение. Если мы будем оформлять вас в Центр, это займет еще час, как минимум. Надо будет тогда вину признавать, подписывать протокол, согласие подписывать. Поэтому у меня компромиссное предложение. Вы сейчас едите в Центр, не в тюрьму, на психологическое обследование. Для этого достаточно моего приказа. Согласие там подпишите завтра-послезавтра. Вы собираетесь согласие подписывать?

— Я подумаю, — сказал Салаватов.

— Думайте, конечно. То есть мне не надо за вас Ройтмана просить?

— А вы будете?

— Ну, я же обещал.

— Хорошо, — сказал Руслан Каримович, — я подпишу согласие… в Центре.

— Тогда у меня к вам еще одна просьба. Руслан Каримович, мы канву событий знаем, состав участников знаем, но нам хотелось бы уточнить некоторые детали. Поэтому, чтобы нам вас больше к нам не таскать или почти не таскать, не напишите ли вы нам сочинение тысяч этак на двадцать печатных знаков?

— Тема сочинения «явка с повинной», — прокомментировал Венгер.

— Нет, Кирилл Васильевич, ну, что вы! — возразил Нагорный. — Какая тут «явка с повинной»! Ну, мы же честные люди. Тема сочинения «чистосердечное признание». Время у вас будет, Руслан Каримович, они никогда сразу психокоррекцию не начинают. Да и обследование тоже. Так что завтра-послезавтра займитесь, пожалуйста. Устройство связи у вас будет, они внутренние кольца выдают. С Генпрокуратурой прямая связь. Ну, что я вам говорю, вы сами все прекрасно знаете. Можете прямо мне отправить, можете через Ройтмана передать. Как хотите.

— Вам мало? — угрюмо сказал Салаватов.

— Руслан Каримович, ну я же не заставляю. Не хотите писать сочинение, ну, приедете к нам еще пару раз. Под конвоем. Евгений Львович, конечно, ругаться будет на то, что мы беспокоим пациентов в сложный период психокоррекции, но что поделаешь: вопросы остались, а спрашивать мы больше не имеем права. Сегодня не имеем. Есть, конечно, вариант не ехать в Центр, не писать сочинение, остаться у нас и продолжить завтра. Как вы на это смотрите?

Салаватов вздохнул.

— Ладно, напишу.

— Хорошо, тогда я звоню Ройтману. Или устали? При вас звонить?

— Звоните, — кивнул Салаватов.

— Только «Е2» не обещаю, это не реалистично. На «Е3» попробую уговорить. Громкую связь включить?

— Да.

— Евгений Львович? — сказал Нагорный. — Вы еще на работе?

— Да, Саша, — зазвучал голос Ройтмана, — честно говоря, ждал твоего звонка.

— Вообще-то, у нас громкая связь. И напротив меня сидит ваш будущий пациент, который нам очень помог.

— Один пациент?

— Пока да.

— А то вся Сеть гремит на тему «облавы в городе». Я ничего лишнего не сказал?

СДЭФ Салаватова впервые ожили после БП. На словах «облавы в городе» вверх взметнулся пик.

— Да, нет, нормально, — сказал Нагорный.

— Ваша работа? — спросил Ройтман.

— Наша.

— Там написано: «Совместная операция Генпрокуратуры и СБК».

— СБК в последний момент подключилась.

— Понятно. Сколько нам ждать пациентов?

— Восемнадцать человек.

— Какой блок?

— «Е5».

— Побойся бога! На «Е5» столько комнат нет. «Е» вообще блок маленький. Они все по одному делу?

— Да.

— Тогда их вообще нельзя в один блок. С сегодняшним взрывом это связано?

— Да.

— Тогда исполнителей можно на «D», — вздохнул Ройтман. — Двух человек разместим: «D4», «D5».

— «D3», — подсказал Нагорный.

— Ну, за очень хорошее поведение. Понимаешь, Саша, у меня же особое отношение к обоим: и к Леониду Аркадьевичу, и к Анри.

— Евгений Львович, наши личные чувства не должны отражаться на работе.

— Да, конечно. Но отражаются. У нас на «F» сейчас свободно. Можно шесть человек разместить.

— Ну, вот. Уже девять. И четыре блока на «Е».

— Какие четыре?

— «Е2», «Е3», «Е4» и «Е5».

— Саша! Ну, о чем ты! Я что их на «Е2» с фальсификаторами голосований помещу? Это абсолютно мирная тихая публика. Затюкают! Все-таки облегчая участь одному, мы не должны отягчать участь другому.

— Да там у многих участие на уровне кухонных разговоров.

— Саша, кухонные разговоры неподсудны. Кухонные разговоры — это вообще не к нам. Это даже не к Старицыну.

— Ну, не совсем кухонные разговоры. Планировали, организовывали, голосовали за теракты, вместе принимали решения.

— У вас, что там заговор с целью свержения власти?

— Да.

— И на «Е2»?

— Ладно с «Е3». На двенадцать человек есть места.

— Остальных придется в другие города отправлять, — сказал Ройтман. — Причем не близко. В маленьких городках «Е» нет. Закрытые Центры и то не в каждом городе. И до «С». Так что километров за пятьсот, а то и тысячу.

— Я давно говорил, что блоки надо разделить на подблоки. Когда большая орггруппа всякий раз у нас проблемы.

— Большая группа — это экзотика. Тем более на «Е». С легкими блоками проблем нет — ну, дома подождут своей очереди. Пригласим. А на «Е5» это не пройдет. Отпускать домой нельзя. Не в тюрьме же держать по несколько месяцев! И делить блоки нельзя. Маленькие помещения очень давят на психику.

— Ну, придется отправлять за тысячу километров.

— Придется. Плохо, конечно. Родственникам-то как ездить? Два часа на дорогу. А их самих на выходные отпускать? Целая история.

— Можно на Рождество, на Пасху.

— Нужно. Но этого мало. Все равно социальная депривация.

— Евгений Львович, давайте так. Тех, кто нам поможет на следствии, оставляем в Кириополе, а самых упрямых — за тысячу километров.

— Саша, такой подход… Я понимаю, что вам хочется облегчить себе жизнь. Но самый упрямый человек — не обязательно самый испорченный. Понимаешь, у человека, который никого не сдает, есть хотя бы варварская мораль. Есть от чего отталкиваться. А те, кто все выкладывают, чтобы вы за них попросили, зачастую не знают ничего, кроме шкурного интереса. С ними работы больше.

— Но должен же у людей быть стимул для того, чтобы нам помогать. Евгений Львович, передо мной сейчас сидит человек, который рассказал очень много, причем девяносто процентов сам…

— И на основании показаний которого сейчас идут облавы в городе.

— Да. Но показания которого только что спасли жизнь двум людям, к которым у вас совершенно особое отношение.

— Как?

— Евгений Львович, это пока конфиденциальная информация, не распространяйте.

— Хорошо…

— Оба живы: и Хазаровский, и Вальдо.

Над СДЭФ Салаватова вылетел вверх протуберанц.

— А я прошу для него только «Е2», — продолжил Нагорный. — Он виноват, но никого лично не убивал, не пытал. Человек мирный, образованный, немолодой и никого третировать не будет.

— Психолог посмотрит. Если ПЗ будет хоть сколько-нибудь приличное, «Е3» обещаю. Но в комнате, возможно, запрем. Посмотрим насколько можно и главное, насколько нужно. Все-таки депривация хороша в малых дозах. Как будет себя вести. Но «Е2» в данном случае невозможно.

— Хорошо. Минут через пятнадцать привезем. Ужином покормите?

— Конечно.

— Евгений Львович, мы с ним под БП последний час общались, и, надо заметить, очень эффективно. Он пока не помнит, но будет постепенно вспоминать. Вы там проследите, чтобы он ничего с собой не сделал.

— Саш, не учи ученого. Проследим.

Нагорный отключился и посмотрел на Салаватова.

— Руслан Каримович, с кровью выбил. Будет вам «Е3». А я жду сочинения.

— Все-таки что я сказал? — глухо спросил Салаватов. — Чтобы в «сочинении» не дублировать.

— Продублируете ничего страшного. Вы рассказали самое главное: про заминированный гравиплан. Причем даже вспомнили, где заложена бомба. За что вам особая благодарность.

— Я не знал, где была заложена бомба, — сказал Руслан Каримович, — я этим не занимался.

— Да? — усмехнулся Нагорный.

— Саш, может быть, — прокомментировал Гера. — Где-то слышал краем уха, а след в памяти остался. У меня не в первый раз такое. С помощью БП иногда можно вытащить информацию, которую человек не осознает. Психологи, кстати, этим пользуются на полную катушку. Во время психологических опросов.

И я вспомнил свой психологический опрос, во время которого ярко, словно наяву, видел моего отца, отдающего приказы перед взрывом пассажирского корабля, унесшего жизни трехсот человек. Я не знал, что я это помню.

— Я действительно их спас? — спросил Салаватов.

— Да. Не переживайте, — усмехнулся Нагорный. — После психокоррекции ваше отношение к этому факту изменится на прямо противоположное. Будете бога благодарить, за то, что мы не допустили их гибели.

— Я своим подопечным всегда тоже самое говорил, — вздохнул Руслан Каримович.

— Все. Руслану Каримовичу надо ехать, ужинать, спать, подписывать согласие, писать сочинение, — сказал Нагорный. — Так что не можем более задерживать.

И в комнату вошел конвой.

Салаватову сомкнули наручники за спиной и вывели из кабинета. Камилла де Вилетт ушла следом.

— Она с ним поедет? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Нагорный. — Надо же проверить, что ужин не пересолен, белье чистое, душ исправен, кондиционер работает, внутреннее кольцо выдали и вообще права клиента не нарушаются.

— Со мной Руткевич не ездил, — заметил я.

— Артур, ну еще в Открытый Центр ездить! Там же всем устройства связи оставляют и отпускают домой на выходные. Можно хоть в юридический комитет Народного Собрания жаловаться, если что не так, хоть в ИКК, хоть по всему свету.

— Вообще-то, нас надо всех разогнать к чертовой матери, — заметил Венгер. — Речь шла о жизни или смерти, а мы эту сволочь обедом кормили и интересовались качеством борща.

— Ага! И меня в первую очередь, — сказал Нагорный. — Я весь день гуманизмом занимался и допрашивал под детектором, хотя было совершенно очевидно, что клиент больше всего не хочет под БП. Но, с другой стороны, ты помнишь, с чего все началось? Смешно сказать! С подделки медицинской справки и фальсификации доказательств.

— Да-а. Я ему еще три месяца обещал, — улыбнулся Кирилл Васильевич.

— А теперь, сколько будет? — спросил я.

— Три года, — сказал Нагорный.

— Только психокоррекция?

— Возможно, с реабилитацией. По крайней мере, с реабилитацией в стационаре. Понимаешь, у них теория, что после трех-шести лет изоляции, пациент практически не в состоянии адаптироваться в обществе. Поэтому они больше трех лет стараются не держать, если только это не «F». Самый длительный курс психокоррекции был у Анри Вальдо. Три года. Остальное, как ты знаешь, не по воле психологов.

— Ладно, — сказал Венгер, — слава богу, наш гуманизм не привел к антигуманным последствиям.

— Ну, все, — кивнул Нагорный. — Половина девятого. Все свободны. Вам тоже надо ужинать, спать, вставать завтра утром и идти на работу.

— Саша, а ты? — спросил я.

— А мне интересно, чем кончится. Сейчас пришло сообщение, что все задержаны, кроме Митте и Подогаса. Первый забаррикадировался у себя в доме, и не пускает ни полицию, ни СБК. Второй пропал.

— Вместе с миллионами, — предположл Венгер.

— Очень возможно.

— Сейчас будем допрашивать задержанных? — спросил я.

— Боже упаси, — сказал Нагорный. — После восьми вечера вообще нельзя допрашивать. Только с согласия клиента и его адвоката и, если до этого допрашивали не более восьми часов. Но здесь не тот случай. Не для добровольных ночных исповедей. Так что ни врач, ни психолог нам точно не понадобятся. Андрей, Гера, идите спать. Завтра можете пригодиться.

— Ладно, — кивнул Гера, — Выгоняете — ничего не поделаешь.

И они с Андреем попрощались и вышли из комнаты.

Я залез в новостную ленту. Тема «облавы в городе» по-прежнему висела на первой строке. Но теперь у нее было уточнение: «Задержано от десяти до пятнадцати человек». А «Новый портал» уже успел выдать статью под названием «Аресты с особой жестокостью».

— Все, — сказал Нагорный, — сейчас вся прогрессивная общественность заклеймит меня «Вышинским».

Откуда очевидно следовало, что он тоже смотрит новости.

Александр Анатольевич, как в воду глядел. Не прошло и минуты, как на «Новом портале» выплыла свежая статья: «Александр Нагорный: совесть нации, демагог или новый Вышинский?»

— Уже, — прокомментировал он, — Про демагога, я, по-моему, где-то слышал.

— Да, плюнь, — сказал Венгер. — На всех не угодишь.

Я посмотрел «Аресты с особой жестокостью». Там утверждалось, что Михаилу Лопатину при задержании сломали руку.

— Ох! — сказал Нагорный. — Обалдуи. Вежливо нельзя?

И связался с кем-то по кольцу.

— Марк, слушай, что у вас твориться?.. Молодцы, что задержали. Что с Михаилом Лопатиным?.. Да?.. Вы уверены?.. Врач будет смотреть.

— Сопротивлялся при задержании, — пояснил для нас Нагорный, — говорят, не сломали, а «немного заломили». Уверены, что кость цела. Сейчас в тюрьму позвоню… Сережа? Кто сейчас из врачей дежурит? Дима? Ну, замечательно… Дима? Ты Лопатина смотрел?.. Нет еще?.. Перезвони. Если на нем хоть царапина, сразу на больничку. А то прогрессивная общественность нас сожрет и не подавится.

Дима перезвонил минут через десять, и Нагорный включил громкую связь.

— Саш, с Лопатиным все в порядке. Перелома нет, вывиха нет. Чувствует себя нормально. Но задерживали жестко, как он говорит. Есть несколько синяков. От пальцев. Вцепились со всей дури. Надо его на больничку с синяками?

— Дим, ну, ты же врач. Не я.

— По-моему, не надо.

— Как скажешь. Медицинское заключение мне скинь.

— Хорошо.

К десяти мы вышли в соседнюю комнату и уселись пить чай.

События продолжали развиваться. Сеть утверждала, что с Митте находятся его сыновья пятнадцати и восемнадцати лет: Никита и Глеб.

Второго я знал, мы вместе учились в Универе.

— Георгий Петрович, — говорил по кольцу Нагорный, — что там с Митте?

— Митте утверждает, что дом заминирован, и, если начнут штурм, они взорвутся, — пояснил он для нас. — Значит, штурмовать нельзя, там же его дети.

— Средневековье какое, — прокомментировал Венгер.

— А из БП? — предложил я.

— Нужна прямая видимость, — сказал Нагорный. — Снайперы держат, конечно, окна под прицелом, но там должен кто-то появиться. Так что ведут переговоры.

— Я Глеба знаю.

— Да? Свяжись с ним.

Я позвонил.

— Глеб? Это Артур. Что там ваш отец с ума сходит? Максимум, что ему грозит, три года психокоррекции.

— Ты от двух недель с ума сходил.

— Не сошел. Сделал все, что было надо. Не умер. Глеб, да все нормально будет!

— Нагорный рядом с тобой сидит?

— Да.

— Передай ему, что мы с отцом добровольно, мы не заложники, как тут пишут некоторые идиоты. И если он знает, что такое честь, пусть подождет десять минут.

— Громкая связь, — сказал я. — Вы, что там до победного конца воевать собрались? Втроем?

— Самураи хреновы, — бросил Нагорный.

— Все гораздо проще, — усмехнулся Глеб. — Десять минут.

— Про взрывчатку правда?

— Конечно.

— Вы что взорваться собираетесь через десять минут?

— Увидите.

— Глеб!..

Но он уже отключился.

— Артур, а Митте ты знаешь? — спросил Нагорный.

— Очень шапочно.

— Я хочу с ним поговорить. Можешь ему позвонить?

— Попробую.

— Минуту. Я должен предупредить Даурова.

— Хорошо.

— Георгий Петрович?.. Артур лично знает и Глеба, и Германа Митте… Да… Уже пытался. Что если мы попробуем держать их на связи? Поможет? В подвале? То есть вы до них не успеете добраться? Понятно… Все слышите?.. Ничего себе!

— Что там? — спросил я.

— Представляешь, у них Митте два года под особым наблюдением. Весь дом напичкан жучками и датчиками. Они в подвале, так что БПшиком их не достать. Было бы хорошо их оттуда выманить. Так что звони. И попробуй на меня перекинуть.

Митте ответил сразу.

— Да.

— Герман Маркович, это Артур. Вы меня помните?

— Помню.

— С вами Александр Анатольевич хочет поговорить.

— Нагорный?

— Да.

— Мне не о чем с ним говорить.

— Буквально минуту, — сказал я, — Герман Маркович, не отключайтесь. Я был в Центре, нет в этом ничего ужасного.

Он хмыкнул.

— Артур, ну причем здесь Центр?

— Тогда в чем дело? Зачем вы заминировали дом?

И я пустил в разговор Нагорного.

— Герман Маркович, — сказал он, — я все понимаю. Но вы зря пытаетесь стереть всю информацию со всех носителей. Мы уже все знаем. Салаватов нам очень подробно изложил.

— Он всего не знает, — усмехнулся Герман Маркович, — и до одного носителя информации, самого полного я не дам вам добраться.

В тот же момент мне на кольцо упало сообщение от Нагорного: «Связывайся с Дауровым и держи его в курсе. Ретранслируй все основные моменты разговора в режиме сообщений».

Я послушался и продублировал Георгию Петровичу начало разговора.

— Я понял, — сказал Нагорный Митте. — Вы стерли все с кольца и теперь собираетесь взорвать себя, чтобы до информации, записанной в клетках вашего мозга, мы тоже не добрались. Это ваш выбор и ваше право. Но причем здесь ваши сыновья? Это не их война. Отпустите.

— Я их не держу. Они выйдут перед тем, как…

— А если не выйдут? В этом возрасте молодые люди склонны к бессмысленному героизму. Артур уже с Глебом разговаривал. Что если они не покинут дома, а вы уже пошлете сигнал на взрывное устройство? Вы хотите их смерти?

— Я проверю. Они мне передадут, что они в безопасности.

— А если не передадут?

— Вы передадите. Вы же человек слова.

— Хорошо, — сказал Нагорный. — Договорились.

А мне пришло сообщение: «Передай Даурову. Сейчас выйдут Никита с Глебом. Пусть стреляют по ним из БП на малой мощности, чтобы потеряли сознание где-то на полчаса. Нам хватит».

Я естественно передал.

— Они пошли, — сказал Герман Маркович.

— Ждем, — сказал Нагорный.

Через пару минут мне пришло сообщение от Даурова: «Ребят отключили. Они еще в доме. Сейчас вынесем и отправим в больницу». И я перекинул его Александру Анатольевичу.

— Что там? — спросил Митте.

— Герман Маркович, они еще в доме, — ответил Нагорный. — Подождите.

Еще минут через десять пришло новое сообщение от Георгия Петровича: «Глеб и Никита едут в больницу. Все тихо. Журналисты не знают». Я перекинул его Нагорному и получил ответ: «Даурову: попытаюсь выманить наверх. Действуйте».

— Какие новости? — спросил Герман Маркович.

— Они не выходят, — сказал Нагорный. — Ждем.

«Наши люди в доме», — написал Дауров.

— Почему так долго? — спросил Митте.

— Возможно, они решили разделить вашу участь.

— Не говорите ерунды.

— Герман Маркович, я не могу утверждать, что они в безопасности, я не знаю.

— Вы лжете!

— Если я буду точно знать, что они в безопасности, я вам тут же скажу. Они с вами связывались?

— Нет.

— Тогда почему вы считаете, что я лгу? Поднимитесь наверх и посмотрите, что происходит.

— Чтоб вы тут же накрыли меня из БП?

— Просто не подходите к окнам.

«Мы заняли все комнаты, кроме одной, той, где Митте. Там бронированная дверь. Он заперся. — сообщил Дауров, — люди наготове».

— А если они еще в доме? — спросил Митте.

— А если в доме ваши сыновья? Выйдите хотя бы в другую комнату, поближе к лестнице наверх. Вы услышите, если они в доме.

— А если ваши люди дежурят под дверью?

— Вы думаете, что для того, чтобы взять вас живым, мы будем рисковать людьми?

— Будете, — сказал Герман Маркович, — вы будете.

«Нам надо, чтобы он подошел к двери и коснулся ее рукой», — сообщил Дауров.

И я скинул Нагорному.

— Подойдите к двери, — сказал Александр Анатольевич, — вы услышите, если там кто-то есть.

— Я уже слышал какое-то шевеление.

— Может быть, это ваши сыновья.

— Скорее кто-то пытается вскрыть ее деструктором.

— Это легко проверить. Она же нагреется. Будете знать точно.

— Пожалуй…

И разговор прервался.

У Даурова

— Молчит, — сказал Нагорный, — все, тишина.

Я залез в новости. О взрыве ничего не было.

Зато пришло сообщение от Даурова: «Нагорный гений. Мы взяли Митте. Живой. Дверь была под током. Через вентиляцию шел усыпляющий газ, и он уже плоховато соображал. Но мог еще догадаться, что происходит. Так что подстраховались».

Было около одиннадцати, когда меня вызвали по кольцу.

Глеб Митте.

— Артур, где отец? Что вы с ним сделали?

— Он жив, — сказал я. — В СБК. Вы в больнице? С вами все в порядке?

— Ну, насколько в порядке можно быть после того, как в тебя залепили из БП. Кого нам благодарить?

— За его жизнь? Нагорного.

— И Даурова, — подсказал Александр Анатольевич.

— И СБК, — сказал я.

— Понятно, — сказал Глеб. — С ним можно будет увидеться?

— Думаю, пока нет. Вопрос к СБК.

— Вопрос к Герману Марковичу, — заметил Нагорный. — В тюрьме СБК во время следствия могут и не дать свидания с родственниками, в ПЦ дадут обязательно. Но мне кажется, что Герман Маркович согласия не подпишет.

Я пересказал это Глебу.

— Я тоже так думаю, — сказал он. — Передай Нагорному, что мы с Никитой благодарны. Отец этого не хотел, но мы предпочитаем видеть его живым. Все, спасибо.

И он отключился.

— Благодарят, — сказал я Александру Анатольевичу. — Правда, холодновато.

— Да я ни на какую благодарность не рассчитывал. Здесь реакция может быть самой неожиданной. Отлично, если благодарят.

В течение пяти минут после звонка Сеть взорвалась новостями: «Задержан бывший начальник СБК в кабинете Даниила Данина Герман Маркович Митте», «Сыновья Митте попали под огонь БП и доставлены в больницу», «Сыновья Митте пришли в себя».

— О! СБКоиды разрешили журналистам писать, — прокомментировал Нагорный. — Как из пушки!

Дома я был в половине первого. Маринка уж спала. Да и мне Александр Анатольевич посоветовал поспать и разрешил не приходить на работу раньше двенадцати.

— Будем передавать дело в СБК, так что вряд ли будет что-то интересное, — сказал он.

Заснуть, правда, я не смог, и часов до двух смотрел новости в Сети.

На следующий день пришел на работу к полудню.

— Артур, тебя Нагорный хотел видеть, — с порога сказал Венгер, — зайди к нему.

Александр Анатольевич сидел на светло-бежевом диване в гостиничной части кабинета и пил кофе.

— Присоединяйся, — сказал он.

Я уселся рядом.

— Дела такие, — начал Нагорный. — Нас с тобой приглашает Дауров.

— Зачем? — спросил я. — Никак подозревают в причастности к заговору, который мы раскрыли вместо них.

— Боже упаси. Полный мир. Им помощь нужна. Митте хочет, чтобы мы присутствовали на допросе. Они его с десяти пытаются разговорить. Совершенно безрезультатно. Немой допрос. Знаешь, что такое немой допрос?

— Нет.

— А это когда, следователь задает вопрос, подозреваемый или обвиняемый молчит, а следователю ничего не остается, как смотреть на СДЭФ. Тоже информативно, конечно. Лучше, чем ничего.

— А под БП? — спросил я.

— Ты обратил внимание, как человек под БП отвечает? Односложно, четко на поставленный вопрос. Чтобы это было эффективно, надо уже немало знать. Есть, конечно, режимы, в которых можно вызвать поток сознания, а потом долго фильтровать информацию. Под детектор, потом опять под БП, потом опять под детектор. Долго, муторно и не очень полезно для клиента. Если есть возможность разговорить — лучше разговорить. Так что сейчас у нас Герман Маркович первый претендент на поездку за тысячу километров.

— Так что летим к Даурову?

— Точно. Я спросил, чего хочет Герман Маркович, придушить нас или в ножки поклониться. «Не знаю, — сказал Георгий Петрович, — придушить не дадим, а в ножки пусть кланяется». Кстати, давно хотел тебе показать. Знаешь, с чего все началось? Почему тебя к Салаватову направили?

— С чего?

— А вот с этого документа.

И Нагорный скинул мне на кольцо маленький файлик. «Служебная записка, — гласил текст. — Просим обратить внимание на деятельность следователя прокуратуры Салаватова Руслана Каримовича, поскольку он замечен в регулярном общении с объектом, находящимся под особым наблюдением СБК». И подпись: «Следователь СБК, полковник СБ Ермилов».

— Это и есть материал из СБК? — спросил я.

— Да, — кивнул Нагорный.

— Я не знал, что ты виртуозно умеешь врать.

— Спасибо за комплимент. Но это бессовестная лесть. Вру я посредственно за отсутствием регулярной практики. Формально я вообще не солгал. Ну, есть же материал.

— На одну страничку, — сказал я.

— Он нам очень помог. Если бы не эта записка, работал бы Салаватов дальше, а твой отец и Леонид Аркадьевич уже взорвались в гравиплане.

— Саш, а что тебе предлагал Салаватов? Что за предложение, которое ты никак не мог принять? — спросил я, когда мы уже летели в СБК.

— О! Это было замечательное предложение. Он предлагал мне трон и корону, то бишь императорское кольцо. Сразу, минуя стадию принца империи. Без психологичекой подготовки в заведении Евгения Львовича. Без одобрения НС. Я заминаю дело, возглавляю их заговор вместо Митте, мы убираем Хазаровского. Ну, он же мне доверяет, и я к нему вхож. Нож, яд, табакерка. И я становлюсь императором. Честно говоря, было большое желание влепить ему пощечину. Или хотя бы наорать. Еле сдержался.

— В этом предложении положительно что-то есть, — заметил я.

— Я тебе сейчас влеплю пощечину, все равно к Ройтману ехать. Так, объясняю по пунктам. Насколько они меня любят, они мне уже объяснили очень доходчиво. На ступенях суда. При помощи лазерного деструктора. И я их люблю примерно в той же степени, только у меня методы помягче. Не скажу, что власть мне совсем неинтересна, это неправда. Интересна. Но не как самоцель, а как средство для того, чтобы что-то сделать. И здесь у меня с Хазаровским полное взаимопонимание. Не единомыслие, нет. Есть разногласия. Но мы оба считаем, что врать нехорошо, а воровать еще хуже. Мы оба хотим идти вперед и тянуть за собой страну, а не пятится назад и тянуть из страны. У Хазаровского и так полно, к тому же для него, по-моему, богатство было не целью, а побочным продуктом его бурной деятельности. Для меня оно вообще не значимо. Денег должно хватать: еда, одежда, крыша над головой, комфорт для семьи и детей. А все, что сверх того, то от лукавого. Никогда не понимал, зачем нужны золотые унитазы. И я знаю, что Хазаровский не будет мне мешать в моей работе. А с этими ребятами у меня взгляды разные. Совсем. Уж, не говоря о моральной стороне вопроса. Все-таки перед Хазаровским у меня есть определенные обязательства.

— Интересно, а он верил, что ты согласишься?

— Не знаю, по-моему, просто шел ва-банк. Пан или пропал.

У Даурова мы были примерно в половине первого.

Картинка, увиденная в его кабинете, удивила меня до крайности. На том самом черном кожаном диване, на котором сидел и я во время памятной беседы в СБК, за низким столиком с инкрустацией, Георгий Петрович и Герман Маркович совершенно мирно пили чай из белых чашечек с красными фениксами. Так что широкоплечий и грузный Митте смотрелся этакой глыбой рядом с подтянутым Дауровым.

Пастораль портили браслеты на запястьях Германа Марковича. Они не были соединены, зато на правой руке посередине белого пластика вдоль всего браслета была вплавлена ярко-красная проволочка. Такой браслет я видел у отца. Называется «с функцией мониторинга»: для особо-опасных, склонных к самоубийству, побегу или еще в чем-либо неадекватных арестантов. Именно с такого браслета Ройтман получал информацию об уровне адреналина в крови моего отца и об уровне серотонина в синаптических щелях и бил тревогу, если первого было слишком много или второго слишком мало. Практически детектор, работающий в круглосуточном режиме.

В кресле рядом с диваном сидел еще один человек лет сорока-пятидесяти с круглым лицом и взглядом врача или психолога. Он поднялся нам навстречу и пожал руки.

— Вадим Ермилов, — представился он.

И я вспомнил подпись под «служебной запиской»: «полковник СБ, следователь по особо важным делам Ермилов».

Дауров чуть приподнялся, чисто символически, но тоже пожал нам руки и предложил сесть.

Мы с Нагорным опустились на диван, Александр Анатольевич с улыбкой посмотрел на Митте и сказал:

— Герман Маркович, как же я рад видеть вас живым!

— Не могу разделить ваших чувств, — сказал Митте.

— Да? На мой взгляд, пить чай с милейшим Георгием Петровичем гораздо приятнее, чем валяться в морге, — заметил Нагорный, — но дело вкуса конечно.

— Вы меня не поняли, Александр Анатольевич, я имел в виду, что я нисколько не рад видеть живым вас, — усмехнулся Митте.

Тем временем мне на кольцо упал пароль от модов Митте, и я подключился к детектору. СДЭФ был стабильно высоким и жутко контрастировал со спокойным тоном и вежливыми выражениями Германа Марковича.

— Прошу прощения, — улыбнулся Нагорный, — но никак не мог явиться к вам мертвым. Так зачем вы нас звали?

— В глаза посмотреть, — угрюмо сказал Митте, — человеку, который приказал стрелять в моих детей, а потом говорил, что не знает, что с ними.

— Сейчас с ними все в порядке. Они, к сожалению, пока не могут вернуться домой, потому что сотрудники СБК, ваши бывшие коллеги, не уверены в том, что разминировали дом полностью. Вы бы подсказали, где была взрывчатка.

— Все уже в порядке, — сказал Дауров. — Герман Маркович показал на плане. Разминируют.

— Ну, замечательно, — кивнул Нагорный. — А когда их везли в больницу, я действительно не был уверен в их безопасности, о чем вам и сказал. Ребята молодые, здоровые, но кто его знает, ручной БП — опасная штука.

— Не ожидал от вас подобного цинизма, — заметил Митте.

— Не буду спорить с вами, кто здесь больший циник, — сказал Нагорный, — только благодаря моему цинизму пять человек спасены, а благодаря вашему двое убиты. Вы ведь возглавляли ваше сообщество? Это вас прочили в императоры. Для вас Максим Подогас закачивал деньги из бюджета. Так?

Митте молчал. СДЭФ был высоким, но довольно ровным.

— Да так, — сказал Дауров, — он уже во всем признался.

— Сам? — спросил Нагорный.

— Под БП, — пояснил Георгий Петрович. — Мы уже там были.

— А немой допрос?

— Два часа был немой допрос. Он нам очень помог кстати. Особенно забавно, когда человек молчит и при этом активируется зона мозга, ответственная за ложь. Вот мы по этим вопросам в основном и гоняли под БП. Во время немого допроса Герман Маркович, правда, упорно пытался использовать шпионские методы и уходить в транс, чтобы не реагировать на вопросы, но знания у него теоретические, практического опыта нет, так что мы легко с этим справлялись. Например, вот так.

Дауров приподнял ложечку над чашкой и резко отпустил, так что она зазвенела о фарфор.

Митте еле заметно вздрогнул.

— С махдийскими резидентами, которых мне приходилось раскалывать еще при Анастасии Павловне, до того, как я ушел к Хазаровскому, было гораздо труднее, — заметил Георгий Петрович. — Но тоже справлялись. Управление модами на браслет и адреналин в кровь. А с Германом Марковичем не понадобилось даже.

— Никогда не думал, что меня будут сравнивать с махдийскими шпионами, — сказал Митте. — Никогда не был врагом своей страны. Единственное, чего я хотел, это чтобы ею не правили вор и легкомысленный мальчишка.

Нагорный приподнял брови.

— Ну, «вор», понятно, Хазаровский. А вот «легкомысленный мальчишка» — это ново. Зачем тогда вы так упорно следили за «легкомысленным мальчишкой»? Я же у вас был под «особым наблюдением», я же ваши жучки в моем офисе горстями собирал.

— Жаль, что только следили, — поморщился Митте, — надо было сразу сажать. А лучше расстрелять, чтобы нам Ройтман кровь не портил со своей психокоррекцией. Я всегда считал, что врага честнее убить, чем перетряхнуть ему мозги. И для себя не делаю исключений. Любой нормальный император послал бы к палачу того, кто пытался его убить. А Хазаровский пошлет к психологу.

— Вам нужно было родиться тысячу лет назад, — улыбнулся Нагорный. — А то и раньше. Когда-то и кодекс Хаммурапи был нормой. А вот Анастасия Павловна, между прочим, уже к психологам посылала.

— Ну, баба, — сказал Герман Маркович, — при всем моем к ней уважении.

— И я пошлю к психологу. Потому что вы мне не враг, вы просто заблуждаетесь. Но надо заметить, что у вас есть реальный шанс загреметь на «F».

— Вы меня «F» хотите запугать?

— Да нет, просто информирую. Народу много, у Ройтмана мест не хватит на «E». Вы согласие собираетесь подписывать, Герман Маркович?

— Нет, — усмехнулся Митте.

— Ваше право, — сказал Нагорный. — Просто, кто раньше подпишет — тот попадет на «Е», кто позже — на «F», а то и уедет в другой город. Такая возможность тоже существует. Вот, Салаватов Руслан Каримович у нас на «Е3» уехал.

— На «Е3»? Он что уже согласие подписал?

— Пока нет, но собирается. Поехал на экспертизу. Но с Ройтманом есть предварительная договоренность насчет «Е3», поскольку помощь Руслана Каримовича была просто неоценимой, хотя и не всегда добровольной.

— Мне «Е3» не светит, — заметил Герман Маркович.

— Не светит, конечно, — кивнул Нагорный, — а вот «Е5» вполне.

— Разница между «Е5» и «F» почти неуловима, — сказал Митте.

— Как сказать! — вмешался Дауров. — На «F» намного больше элементов наказания. Комнаты меньше, прогулочный двор меньше. Никакую технику нельзя включать самостоятельно — все делает только охрана, устройства связи с меньшим набором возможностей, чем даже на «Е», ежедневный полный обыск. На прогулку в наручниках, с прогулки в наручниках.

— Ну, кому вы рассказываете, — хмыкнул Митте. — Если у меня «Е» не имеют право назначить режим, как на «F».

— Это верно, так что ежедневные обыски и наручники вас, скорее всего, не коснутся. Но все остальное в силе. Технику ради вас никто не будет менять.

— Но поместить туда имеют право только, если там никого нет с реальным «F», — возразил Митте.

— А там и нет, — сказал Нагорный.

— Но, если вдруг заведется людоед, будет проблема, — продолжил Георгий Петрович. — Менять психолога нехорошо, значит, перевод в другой город отпадает. И на «Е» к другим фигурантам переводить нельзя, пока у вас психокоррекция не закончена. Так что придется вас на «F» оставить.

— Людоеда в комнате запрут, — сказал Герман Маркович, — так что я его и не увижу. Не говоря о том, что на «F» пять блоков — есть, куда перевести.

— Может быть, — кивнул Дауров, — но все равно неприятно. Мало ли что. Вроде бы мелкие детали, а Анри Вальдо взвыл через три месяца. Я тогда некоторое время вел его дело. На суде он еще хорохорился, пока был в тюрьме — это же только изоляция, а не наказание. А как только приговор вступил в силу, он понял почем фунт лиха. Жаловаться не жаловался, но Ройтман нам рассказывал, как себя чувствует клиент. «Как там Анри? — спрашиваю. — Буянит? Бунтует? Отказывается пить лекарства?» «Да, нет, — говорит Евгений Львович. — Все замечательно. Он серную кислоту готов пить, не то, что КТА, только, чтобы пообщаться хотя бы с психологом».

— Анри Вальдо плохо гнулся, но легко ломался, — заметил Митте, — он слишком привык к болтовне со своими ублюдками и к их восторгам. Мне этого не надо.

— Да, — сказал Дауров, — вы ведь тоже вели его дело.

— В качестве вашего начальника, если помните.

— Ну, как такое забыть? Если бы не вы, я бы, может, и к Хазаровскому не сбежал. Я помню, как начались заказные дела. Сначала ручеек при Анастасии Павловне, а потом и мутный поток. По свидетельству тех, кто остался. Мне и ручейка хватило.

— Не было никаких заказных дел, — сказал Митте, — все это сплетни.

Дауров только вздохнул.

— После психокоррекции ваши оценки, боюсь, изменятся, Герман Маркович, — заметил Нагорный.

Чай был выпит. Дауров аккуратно поставил пустую чашку на блюдце с фениксом.

— Ну, что ж, продолжим, — сказал он, — Герман Маркович попросил у нас тайм-аут для встречи с вами, Алексей Анатольевич и Артур, и я был обеими руками «за», поскольку вы, думаю, знаете несколько больше, чем записано в протоколах допросов Салаватова, и сможете помочь нам правильно сформулировать вопросы.

График СДЭФ Митте резко скакнул вверх.

Сам же Герман Маркович равнодушно пожал плечами.

— Ну, давайте продолжим.

— Тогда я сейчас вызываю вашего адвоката, — сказал Дауров и связался с кем-то по кольцу.

— А сейчас у нас была просто светская беседа? — спросил Нагорный.

— Конечно, — кивнул Георгий Петрович, — Герман Маркович не возражал, и поэтому мы отпустили Ивана Захаровича пообедать.

— Это радует, — сказал Александр Анатольевич, — а то я уже чувствовал себя абсолютным садистом. Я на диванчике не допрашиваю.

— Так и я на диванчике не допрашиваю, — улыбнулся Дауров, — на диванчике я исключительно веду светские беседы. Мы сейчас вон туда пойдем, — и он указал взглядом на дверь слева у окна. Герман Маркович знает, мы там уже были.

И на СДЭФ Митте снова вылетел пик.

А Георгий Петрович связался по кольцу еще с кем-то. Говорил вслух.

— Алексей? Ты пообедал?.. Да?.. Заходи, мы продолжим беседу с Германом Марковичем, так что нужна твоя помощь.

На фоне этого казалось бы невинного разговора график с детектора Митте резко пошел верх.

— Алексей психолог? — спросил Нагорный.

— Да, — кивнул Дауров, — специалист по биопрограммеру. Методика у нас стандартная для таких случаев. Учитывая то, что Герман Маркович совсем не хочет с нами сотрудничать, а дело очень серьезное, у нас есть два пути, как говорит Алексей. Первый: построить нейронную карту и проанализировать связи и сигналы. Так как «Е5», мы имеем на это право без согласия на психокоррекцию и суда. Метод надежный, но долгий. В ПЦ все равно будут делать, и психологи нам спасибо скажут, но, если нам нужна оперативная информация, лучше отфильтровать поток сознания. Так что с этого, и начали.

— Герман Маркович какие-нибудь новые фамилии назвал, кроме тех, кого мы уже знаем? — спросил Александр Анатольевич.

— Нет пока, — сказал Георгий Петрович.

— Герман Маркович обронил замечательную фразу, когда собирался подорвать себя, — проговорил Нагорный, — а именно, что Салаватов далеко не все знает.

— Видимо, это так, — кивнул Дауров, — мы узнали много нового, правда, в основном о планах общества, а не составе участников. В свете последних событий я счел, что это важнее. Но ничего срочного.

— Меры приняли?

— Конечно. Из интересностей: они хотели все свалить на Анри Вальдо и отчасти на Реми Роше. В том числе покушение на вас. Месть тессианского террориста и его спонсора-миллиардера. Поэтому так активно использовался голубой гравиплан, принадлежащий Реми, и еще один такой же.

— А Реми не знал?

— Скорее всего, нет. Но проверим, конечно.

«Новый портал»

Адвокат Германа Иван Захарович Зиновьев и психолог Алексей вернулись почти одновременно. Первый был грузен и высок под стать своему клиенту, а второй молод и изящен, явно моды настроены на тот же режим обмена веществ, что и у меня.

И мы пошли в ту самую комнату.

Герман Маркович подошел к стулу напротив столов и приготовился, было, сесть, но Дауров остановил его.

— Нет, вам туда, — и указал взглядом на кресло под биопрограммером, — мы не будем тратить время на детектор. Нам нужны имена.

Митте послушался и опустился в кресло.

— Фиксировать? — спросил Алексей.

— Угу, — кивнул Дауров.

— Герман Маркович, руки положите, пожалуйста, на подлокотники, — попросил психолог.

Митте подчинился, и его браслеты срослись с пластиковыми лентами на подлокотниках, такими же, как в кабинете Нагорного.

Я подумал о том, что люди, будучи задержанными, вообще редко сопротивляются, в основном предпочитая играть по правилам. Понятно, что сопротивляться глупо, здесь все здание напичкано аппаратурой слежения и охраной, но не только в этом дело. Меня насильно вообще никто никуда не тягал, и в Открытом Центре был один охранник на входе, и все об этом знали. Просто легальная жизнь в обществе для нас важнее некоторых временных неудобств.

— Герман Маркович, — сказал Дауров, — чисто символически, может быть, вы сами назовете имена? Вы, к сожалению, уничтожили всю информацию на вашем устройстве связи, но на кольцах других задержанных большая часть файлов осталась, так что мы по ним работаем. Но информация неполная, так что нам, видимо, придется беспокоить людей, которые совершенно непричастны, вы можете их от этого избавить.

— Не могу, — усмехнулся Митте, — вы все равно будете работать по всем. Кому вы говорите, Дауров? Я что не знаю, как это делается?

— Хорошо, — сказал Георгий Петрович. — Вы знаете, как это делается. Значит, вы знаете, что получить от вас информацию — это вопрос времени.

— Получайте, — сказал Митте, — Помогать вам я не собираюсь.

— Ну, что ж, имеете полное право, — вздохнул Дауров. — Алексей, та же методика?

— Начнем с вопросов, если Георгий Петрович ничего не имеет против, — сказал Нагорный. — Могу я задать пару вопросов Герману Марковичу?

— Конечно, — кивнул Дауров.

— Мне включать? — спросил Алексей.

— Да, — сказал Александр Анатольевич, — пока в обычном режиме.

И на графике с детектора начал медленно убывать и выравниваться уровень СДЭФ.

— Можно? — наконец спросил Нагорный.

— Да, — кивнул Алексей.

— Кого из вашего сообщества не знает Салаватов? — начал Алексей Анатольевич.

И Митте начал называть имена. Большинство из них мне были совершенно не знакомы, человека два были и в списке Руслана Каримовича, то есть он их определенно знал. И наконец, Герман Маркович назвал имя, которое, думаю, мы все меньше всего ожидали услышать.

— Сергей Букалов, — сказал он.

— Не может быть, — прошептал я. — Он герой войны. Он служил отчиму.

— Он военный министр, — заметил Дауров. — Да, неожиданно. Надо доложить императору.

— Надо, — вздохнул Нагорный. — Вы или я?

— Честно говоря, был бы рад уступить вам эту сомнительную честь, — сказал Георгий Петрович. — Как будущему Принцу Империи.

— Лукавый царедворец, — усмехнулся Нагорный.

— Ну, будете звонить?

— Естественно, — пожал плечами Александр Анатольевич.

И связался по кольцу с Хазаровским.

— Леонид Аркадьевич, мы тут беседуем с Германом Марковичем о составе их сообщества. Он очень странное имя назвал… Сергей Букалов… Я тоже думаю, что не может быть, но имя названо под БП… Хорошо… Да, конечно.

— Он сам с ним сначала поговорит, — объяснил для нас Нагорный.

— Герман Маркович, какова была роль Букалова? — спросил Дауров.

— Он участвовал…

— В чем?

— Во встрече.

— Понятно. Еще?

— Он участвовал…

— Голосовал?

— Нет.

— Вносил предложения?

— Нет.

— Обещал поддержку армии?

— Нет.

— А что он делал?

— Он был на встрече.

— На какой?

— В мае.

— Он знал о покушении на Генпрокурора? — спросил Дауров.

— Да.

— О планах убийства императора?

— Да.

— Принимал участие в подготовке?

— Нет.

— Ну, более или менее понятно, — сказал Георгий Петрович, — недонесение о готовящемся теракте точно есть.

— Я сейчас еще с Хазаровским свяжусь, — сказал Нагорный. — Леонид Аркадьевич?.. Да… Он участвовал в одной встрече в мае, но все знал… Да, сейчас скину.

— Допрос запросил? — поинтересовался Дауров.

— Да, — кивнул Нагорный. — Я уже скинул.

Больше ничего нового Митте так и не сказал.

— Алексей, переключай режим, — приказал Дауров, — может, еще что-нибудь узнаем.

Тут мне упало на кольцо сообщение. К шести вечера меня приглашали на «Новый портал» отвечать на вопросы.

— Саша, меня на «Новый портал» приглашают, — тихо сказал я. — Смогу я к шести?

— Прогрессивная общественность вызывает на ковер, — улыбнулся он. — Меня тоже. Вдвоем поедем.

— Втроем, — заметил Дауров. — мне тоже пришло. Но у нас еще часа полтора.

Еще около часа Митте почти непрерывно говорил, не контролируя себя ни в малейшей степени, совершенно самоубийственные вещи. О планах убийств: Нагорного, императора, Даурова, еще нескольких высших чиновников. О своем отношении к первому, второму и третьему, в основном, выраженном солдатской бранью. О том, как будет править, когда придет к власти. И я совершенно четко понял, что я бы этого не хотел, даже почти перестал его жалеть. Это был разворот на сто восемьдесят градусов и путь назад. Полная централизация власти вплоть для введения единого законодательства для всех трех планет. И жесткий консерватизм: вплоть до замены Психологических Центров тюрьмами и восстановления смертной казни. То есть вообще ни в какие ворота! Он бы еще к восстановлению порки призвал!

Дауров с Нагорным почти не вмешивались, только изредка задавая наводящие вопросы, чтобы направить «поток сознания» в интересующее нас русло.

— Ты очень-то не ужасайся, — тихо сказал мне Александр Анатольевич, — здесь половина фантазий. В этом состоянии человек не может отличить то, что он действительно совершил, от того, что хотел совершить. Георгий Петрович еще будет фильтровать.

— Как? — спросил я.

— Ответы изучаются, и на их основе проводят допрос под детектором. На что человек эмоционально реагирует, на что — не очень, и какие зоны мозга при этом становятся активными. В режиме детектора воспоминание от выдумки отличить несложно. Разные зоны головного мозга задействованы. А потом в обычном режиме БП допросят еще раз. Чтобы уж сомнений не было.

— Ермилов будет фильтровать, — заметил Дауров, — это техническая работа. Кстати, мы сейчас заканчиваем. Германа Марковича хотел видеть Хазаровский. Тоже к шести. А нам надо еще покормить нашего подопечного, а то и от императора влетит, не только от адвоката.

Я уже ждал, что меня традиционно пошлют за водой, и радовался тому, что здесь канистра стояла в полуметре от биопрограммера, но Алексей поднялся сам и набрал воды.

Митте начал приходить в себя.

— Все, Герман Маркович, — сказал он, — можете сесть, руки у вас свободны.

Митте действительно легко отсоединил браслеты от подлокотников и сел под БП.

Алексей подал ему воду.

Герман Маркович пил жадно, большими глотками, и опустошил стакан буквально за пять секунд.

— На три года психокоррекции наговорили, — заметил Дауров, — и еще реабилитация на Сосновом года три.

Митте, молча, поморщился.

— Герман Маркович, — продолжил начальник СБК, — по-хорошему вам сейчас надо согласие подписывать.

— Нет, — сказал Митте.

— Ну, как хотите. Заставлять не имеем права. Тогда вам предстоит еще несколько бесед с Вадимом Артемовичем Ермиловым. Думаю, это займет около недели. А потом на психологическую экспертизу, изучать дело и в суд.

— Угу, — кивнул Митте. — Понятно.

— А сегодня вам предстоит, куда более интересная беседа. Вас хотел видеть государь.

— Хазаровский-то? Не вижу темы для разговора.

— Ну, это не вы решаете. Так что сейчас вас покормят, и к императору.

В студии нас посадили за стол на фоне огромного плаката с надписью: «Новый портал». Я оказался справа от Нагорного, а Дауров — слева. Вопросы задавала, само собой вездесущая Ромеева.

— Александр Анатольевич, как вы решились к нам прийти? — начала она.

— Раньше вы называли меня «Саша», — улыбнулся Нагорный.

— Ну, вы же без пяти минут второй человек в государстве!

— Не первый же. И неизвестно, насколько растянутся эти пять минут. «Саша» — это совершенно нормально.

— Ладно, — сказал Ромеева, — Саша, как вы решились к нам прийти?

— Юлия Львовна, ну я же приходил к вам, когда был в оппозиции. Разве что-то принципиально изменилось? Мои убеждения, мои принципы, мои цели — все осталось прежним.

— В оппозиции к нам все приходят. Даже Страдин бывал. Правильные слова говорил, между прочим. Заслушаешься!

— Я попытаюсь вас не разочаровать.

— Уже разочаровали. Саша, сколько человек арестовано?

— Ни одного, — сказал Нагорный.

— Как так?

— Юлия Львовна, когда вы начнете разбираться в юридических вопросах? Арестов еще не было. Были задержания. При моем участии были задержаны семнадцать человек. Потом я передал дело Георгию Петровичу.

— А Салаватов? — поинтересовалась Ромеева. — Он тоже не арестован?

— С Русланом Каримовичем совершенно отдельная история. Сидящий рядом со мной Артур, честно изучил дело, которое вел Салаватов, и у него возникли подозрения, что дело сфабриковано, которые потом оправдались. Так что Руслан Каримович обвинялся первоначально в подделке документов и фальсификации доказательств. Нам, к счастью, удалось его очень эффективно разговорить, и дело оказалось гораздо серьезнее. Сейчас он находится в Психологическом Центре на экспертизе, и обещал мне подписать согласие на психокоррекцию. Так что, если он не передумает, ему сразу назначат курс психокоррекции, и неприятной стадии ареста он избежит вовсе.

— Сколько ему грозит?

— За точными цифрами — это к Ройтману. По моим оценкам, года полтора-два. Возможно, плюс еще реабилитация в каком-нибудь серьезном месте вроде острова Сосновый.

— Он причастен к убийствам?

— Да.

— Какой у него блок?

— Реально «Е5». Но так как он нам очень помог, и без его показаний императора уже бы не было в живых, я очень просил за него Ройтмана. Так что, видимо, «Е3», если только Евгений Львович не найдет у него какого-нибудь уж совсем запредельного морального разложения. Но, не думаю.

— Мне сообщают, что в городе снова аресты, — проговорила Ромеева, — что вы можете сказать по этому поводу?

— Вопрос скорее к Георгию Петровичу, дело у него, в СБК, но я могу предположить, — сказал Нагорный. — Дело в том, что идут допросы, и задержанные называют новые имена.

— Георгий Петрович, это так? — спросила Ромеева.

— Да, — кивнул Дауров.

— Вы ведь у нас тоже не впервые, — заметила Юлия Львовна.

— Бывал, в оппозиции, — улыбнулся Георгий Петрович.

— Это беспрецедентное дело?

— Да, пожалуй.

— Будут еще аресты?

— Аресты будут, безусловно.

— А задержания?

— Будут имена — будут задержания, — отчеканил Дауров.

— Мне передают, что в городе задерживают восемнадцатилетних мальчиков, — сказала Ромеева. — Родители пишут, что они не могут быть ни к чему причастны.

Нагорный расположил руки перед собой так, словно держал воображаемый мяч или еще что-нибудь круглое или цилиндрическое, и слегка рубанул ими воздух (воображаемый мяч летит на пол, отскакивает и к Ромеевой).

— Так, — сказал он, — во-первых, восемнадцатилетние мальчики бывают очень даже причастны. Вот рядом со мной сидит восемнадцатилетний мальчик, который причастен к этому делу, правда, с другой стороны. И если бы не он, Хазаровского бы уже похоронили. Во-вторых, Ройтман предостерегал меня от того, чтобы мы отправляли к нему за кухонные разговоры. Даже если тема кухонного разговора убийство императора, пока участники не начали оружие закупать — это не криминал. И никто естественно за это в ПЦ не отправит. Ну, в клуб походили. Так что, если родители уверены, что кроме клубных бесед их дети ни в чем не участвовали, им не о чем беспокоиться. Отпустим. Ситуация хуже, если участники знали о готовящихся убийствах. Есть такая статья «Недонесение о готовящемся террористическом акте». Это не к Ройтману, конечно. Но это к Старицыну. На месяц где-то. Неприятно, но не смертельно. Тоже, в общем, не повод для истерики.

— Саша, вы действительно считаете, что за «недонесение» надо отправлять на психокоррекцию?

— Да, считаю. И это очень просто. Ситуация понятна, конечно. Если он донесет о теракте, он предаст своих товарищей. А если не донесет, на его совести будут жизни людей. Если бы мы головы рубили, эта моральная дилемма была бы неразрешима. Но мы отправляем на психокоррекцию. Посмотрите, человек, который выбирает не доносить, на самом деле считает, может быть, на подсознательном уровне, что несколько неприятных месяцев для его друзей, это хуже, чем смерть не столь ближних. Неправильно ведь, согласитесь.

— То есть надо пройти курс психокоррекции?

— Просто необходимо.

— Артур, а теперь к вам вопрос, — обратилась ко мне Ромеева. — Это ведь с вас все началось?

— Расследование, — кивнул я. — Пожалуй, да.

— Как это было? Расскажите?

— Саша, — спросил я. — Могу я рассказать? Я тайну следствия не разглашу?

— О Салаватове? Уже не разгласишь. Можешь.

— Думаю, он счел, что я к нему стажировку пришел пересидеть, а не работать, — начал я. — А потому спокойно дал мне читать дело Федора Привозина. А я прочитал. И там такие белые нитки торчали во все стороны, что дальше некуда. Я был в шоке и поделился с Сашей впечатлениями. И мы начали все перепроверять.

— Хотелось вывести начальника на чистую воду? — спросила Юлия Львовна.

— Вообще не так, — сказал я, — хотелось освободить невиновного человека. И я очень рад, что получилось. Правда, ему назначили небольшой курс психокоррекции в ОЦ, но все-таки по сравнению с тем, что ему грозило, это сущая ерунда. Перевели с «А4» на «Е0», причем на амбулаторку.

— А к Салаватову вы что испытывали?

— Жалость.

— И все?

— Вы знаете, оказывается, я вообще не могу видеть руки в наручниках. Меня коробит.

— Не хотите сменить место работы?

— Нет.

— Как так?

— Очень просто. Мы же одного человека освободили и троих спасли. Когда мы смогли вовремя предупредить Леонида Аркадьевича и моего отца и узнали, что они живы, это был просто полет — мне никогда не было так классно. Когда мы вытащили Митте… да, против его воли и довольно жестко, я может быть вначале не был также рад, но потом мне позвонил из больницы его сын Глеб, с которым мы знакомы по университету… я думал, он меня обругает. А он сказал: «Спасибо». Ради таких моментов и стоит работать. А без наручников в большинстве случаев можно обойтись.

— То есть вы вообще не испытываете радости от наказания виновных?

— Да, я знаю, что в норме должен испытывать. В курсе психологии было много на эту тему. Я ее сдавал. Знаю, что это эволюционный механизм, выработанный за миллионы лет. Знаю, что наказание виновных повышает уровень доверия в обществе, и это хорошо и правильно. Знаю, что существуют даже альтруистические наказания, когда человек наказывает виновного в ущерб себе, но потом в результате выигрывает из-за улучшения общественной атмосферы. И на сознательном уровне я конечно рад, что люди, организовавшие покушение на Сашу, из-за которого и я попал в больницу и чуть не убившие моего отца, и Леонида Аркадьевича, отправятся в ПЦ. Я очень рад, что мы уничтожили их сообщество, и, надеюсь, еще долго никто не будет стрелять на улицах из лазерных деструкторов и взрывать гравипланы. Это, в общем. А по отдельности, каждому из них я очень сочувствую. Наверное, мы далеко ушли от обезьяны.

— Письма поддержки не собираетесь писать в ПЦ? — поинтересовалась Ромеева.

— Это хорошая мысль, — улыбнулся я, — подумаю.

— Саша, а вы? — обратилась она к Нагорному. — Тоже не можете видеть руки в наручниках?

— Могу, — сказал он, — иногда даже с удовольствием. Я вообще неандерталец.

— Ужас! — вздохнула Юлия Львовна. — Мы уж надеялись. Все-таки император, который не может видеть руки в наручниках — большое приобретение для «Нового портала».

— Неужели для «Нового портала» император может быть приобретением? — удивился Александр Анатольевич.

— Республика конечно лучше, — серьезно сказала Ромеева, — но это не значит, что мы не видим разницы между Страдиным и Хазаровским. Ладно… а вы не считаете, что ваша кадровая комиссия совершила ошибку, приняв на работу человека, который тут же затеял внутреннее расследование да еще не может видеть руки в наручниках?

— Моей кадровой комиссии надо поставить памятник при жизни. Коллективный. Можно, сколько угодно говорить о том, чей Артур пасынок и чей воспитанник, но достаточно вспомнить, чей он сын, чтобы забыть о первых двух фактах. Так что кадровой комиссии было реально трудно. Всегда трудно брать на работу человека после курса психокоррекции. Особенно в такое специфическое место, как прокуратура. Всегда кажется, что проблемы могут повториться, хотя это в большинстве случаев не так. Здесь конечно был очень незначительный проступок, но ведь после него Артура не отправили из Открытого Центра домой с отрицательным ПЗ, не попросили прийти к психологу два-три раза на амбулаторном режиме. Нет, его оставили в Центре и провели полноценный курс психокоррекции, хотя и короткий. А значит, проблемы были. И я очень рад, что моя кадровая комиссия решилась его принять. Мы приобрели очень доброго, умного, ответственного, абсолютно честного человека с огромным самообладанием, который, по-моему, вообще ничего не боится. А что здесь изначальный Артур Вальдо, и что результат психокоррекции, я даже думать не хочу. За две недели Старицын не смог бы выстроить такое великолепное здание. А значит, оно уже было. Ну, что мы теперь будем сто лет вспоминать о том, что в нем случился небольшой ремонт? Ну, случился и случился. То, что получилось в результате просто здорово.

— Ой! У нас Артур весь красный сидит, — улыбнулась Ромеева.

Щеки у меня действительно горели.

— А с неприятием наручников мы справимся, — продолжил Нагорный. — Мы будем Артура предупреждать: «Артур, вот этому несчастному с большими психологическими проблемами, в которых он, разумеется не виноват, и вообще понятие вины — позапрошлый век, как справедливо считает Евгений Львович… вот этого несчастного нам надо немного подлечить, а сейчас он настолько неадекватен, что даже не понимает необходимость психокоррекции, так что мы вынуждены — Артур, ты закрой глаза — надеть на него наручники». А если серьезно, знаете, такие даже судьи бывают. На самом деле судья, который не может видеть руки в наручниках — это очень ценный судья. Он исправит дело, даже если напортачили все: и следствие, и прокуратура, и психологи. За ним — последнее слово.

— Мне сообщают, что в городе арестовано еще в общей сложности двенадцать человек, — сказала Ромеева. — Вы уверены, что они все виновны?

— Нет, — сказал Дауров.

— Нет, конечно, — согласился Нагорный. — Не уверены. Будем проверять. Но я гарантирую и Георгий Петрович, не сомневаюсь, тоже, что все будет по закону и по справедливости.

— А если не будет по справедливости? — спросила Ромеева.

— А если не будет по справедливости, нас надо гнать взашей, — сказал Александр Анатольевич. — Правоохранители — это иммунитет общества, и если иммунные клетки начинают пожирать здоровые — это серьезная болезнь. Сразу не умрешь, как от инфаркта, но инвалидом стать можно. Поэтому моды в первую очередь жрут такие взбесившиеся макрофаги. И правильно делают. Надеюсь, мы такими не станем. У меня тормоза работают, несмотря на то, что мне иногда приятно видеть наручники на запястьях некоторых не лучших представителей человечества. Но не на запястьях восемнадцатилетних мальчиков, которые из любопытства и для щекотания нервов походили в интересный клуб с беседами об убийствах и покушениях. Так что отсрочку на сдачу экзаменов дадим, и из института-университета никто не выгонит, даже если нужен Открытый Центр. Выгоняли уже: Анри Вальдо со второго курса университета Версай-нуво. Все! Научены горьким опытом, больше не повторим. Но если психолог скажет, что нужен курс психокоррекции — значит надо пройти курс психокоррекции, и никаких разговоров.

— У меня предложение, — включился в разговор Дауров, — во избежание родительских истерик, и чтобы поменьше людей задерживать. Мы рано или поздно будем знать всех, полный список имен — это вопрос времени. Поэтому обещаю, что никого из тех, кто придет сам, задерживать и, тем более арестовывать, не будем. Контрольный браслет — все! Если ничего не было, кроме светских бесед на смелые темы — и контрольный браслет ненадолго. Так что ждем. Будем рады.

Награды

Когда я возвращался домой, по небу разливался закат, в садах цвели гортензии, и теплый ветер нес первый аромат осени. Я оставил миниплан в нескольких кварталах от дома, чтобы прогуляться по бульварам.

По пути я думал о тех, кто не может этого видеть, отчасти по моей милости. Салаватов, правда, видит хотя бы закат. Стоит, наверное, у окна, смотрит на багровое небо и проклинает меня. А Митте не знаю. Я не был ни в тюрьме СБК, ни в тюрьме Генпрокуратуры. Надо Нагорного попросить об экскурсии, чтобы понимать, куда я людей посылаю. По крайней мере, помогаю тому, чтобы они туда попали.

Но все это кончается. Кончилось же для меня. И вот я могу гулять по бульварам, не ставя в известность Старицына о том, в какую сторону я повернул. И для них все это кончится, рано или поздно. Даже для Митте.

У подъезда моего дома ждали несколько человек. В сумерках я не сразу понял, что они в форме, и не понял, в какой.

И тут я вспомнил, что сегодня должен был идти на тренинг на посткоррекционку. Как раз к шести. И этот тренинг я самым наглым образом прогулял.

Эта мысль заставила меня юркнуть в соседний переулок.

Я прислонился к стене и опустился на корточки.

Надо было звонить Старицыну.

Я сделал над собой усилие и позвонил.

— Олег Яковлевич, я дико извиняюсь.

— Да, Артур. Молодец, что позвонил.

— Я тренинг прогулял.

— Знаю, — сказал он. — Плохо. Я понимаю, что у вас с Сашей крайне интересные и увлекательные дела, но надо было предупредить и отпроситься.

— И что теперь делать?

— Позвонить тренеру, извиниться и договориться на другое число, когда будет тот же тренинг у другой группы. Контакты его есть?

— Да.

— Ну, действуйте!

— Олег Яковлевич, меня задержат?

— С какой стати?

— У меня полиция у подъезда.

— Вы уверены?

— Люди в форме.

— В какой?

— Не разглядел, если честно.

— Шарахаетесь от людей в форме, Артур. Это бывает. Почти у всех после Психологического Центра. Можно подлечить, если хотите. Но вообще-то само пройдет максимум через полгода. В Генпрокуратуру-то как ходите?

— Саша форму не любит.

— Я знаю. А охрана?

— Охрана — это привычно. Но около моего дома ее быть не должно.

— Артур, если бы у нас были к вам претензии, за вами бы приехали не полицейские, а сотрудники Центра. Артур, у наших охранников, какая форма?

— Светло-зеленая с фениксом на нагрудном кармане.

— Замечательно. Ну, не бойтесь, подойдите поближе, какая форма у ваших гостей?

Я заставил себя встать, выйти из переулка и направиться к подъезду.

— Белая, — сказал я Старицыну. — С фениксом. Похоже на СБК. Зачем я Даурову? Мы полчаса назад расстались.

— Точно СБК?

Я подошел ближе и присмотрелся повнимательнее. Феникс был покрупнее, чем у СБКоидов, и вышит на фоне желтого круга, а не на белом, как у людей Даурова. Императорская охрана!

— Своих не узнаете, — прокомментировал Олег Яковлевич. — Может, все-таки пролечим. Явная фобия.

— Не надо, справлюсь. А что они тут делают?

— Не знаю. Выясняйте. Может быть, Леонид Аркадьевич прислал вас охранять, вы же целый заговор накрыли!

Императорские телохранители вежливо кивнули и расступились.

Я поднялся к нам на пятый этаж. Из-за двери студии были слышны голоса: мужской что-то рассказывал и женский смеялся. Я открыл, и все понял, потому что первый голос принадлежал Хазаровскому, а второй Маринке.

— Добрый вечер, Леонид Аркадьевич, — сказал я.

— Здравствуй, Артур, заходи, садись, ты же здесь хозяин. Я приехал поблагодарить тебя.

— Я всего лишь делал то, что должно, — сказал я, садясь.

— Это очень много, — улыбнулся Хазаровский, — если бы все делали то, что должно, не было бы нужды ни в прокуратуре, ни в СБК, ни в моей должности. Я, признаться, не одобрял выбор моей дочери. Но теперь понимаю, что был не прав. Хороший выбор.

— Спасибо, — сказал я.

— Артур, чего бы ты хотел?

— Прощения для отца.

— Анри молодец, и, если бы ни он, я бы тут с тобой не разговаривал, но я не могу приравнивать свою жизнь к тремстам жизням граждан Кратоса. Моя жизнь столько не стоит. Так что простить Анри сейчас было бы крайне некрасиво. Мы с ним договорились так: я ограничиваю ссылку десятью годами, и, если Народное Собрание не встанет на дыбы, через десять лет он будет абсолютно свободен и сможет жить, где захочет, хоть на Тессе. Кроме того, у него гражданские иски от родственников погибших. Я их помогаю выплачивать. Из своего кармана естественно, поскольку это долг государству. Компенсации родственникам выплатили сразу из казны.

— У него еще долг перед Психологическим Центром, — заметил я.

— Он тоже перед государством. Но по сравнению с гражданскими исками это копейки. Ну, два миллиона где-то. Сам расплатится. Его «История Тессы» идет влет. Тессианское остроумие, отличный слог, ясный ум и огромный исторический материал. Читал кстати?

— Нет, пока.

— Позорище! Прочитай.

— Хорошо, — улыбнулся я. — У меня тоже долг перед Открытым Центром.

— Тысячи три?

— Две.

— Ну, совсем ерунда.

— Правда, Старицын сказал, чтобы я сам расплачивался.

— А вот это проблема. Дело в том, что никакую официальную премию из бюджета я тебе дать не могу, поскольку ты мой родственник. Конфликт интересов. Может быть, Саша догадается. Но он столько не сможет. Стажерам такие премии не платят. Поэтому придется выносить вопрос на Народное Собрание.

— НС будет решать заплатить или не заплатить мне жалкие пару тысяч гео! — подивился я.

— Будет. Это лучше, чем позволить чиновникам выписывать премии своим родственникам. А согласится НС платить или нет, определяется тем, насколько они рады моему спасению. Боюсь не все. У меня поддержка далеко не абсолютная.

— Да, ладно. Если я хоть что-то заплачу, Олег Яковлевич будет рад до смерти. Они мне сказали, что вообще раньше, чем через год не спросят.

— Знаешь, давай я тебе эти две тысячи перечислю из своих. Потратишь, на что захочешь. Хоть не будет так обидно, если нам откажет Народное Собрание.

— Марин, ты что хочешь? — спросил я.

Маринка усмехнулась.

— Дом с садом в университетском квартале.

— Класс! — сказал я, наши вкусы совершенно совпадали. — Где-нибудь между Старицыным и родителями Данина. Может, Олег Яковлевич тогда не будет меня в Центр таскать на плановые осмотры, а согласиться принимать дома, если, скажем, через дорогу. Только двух тысяч гео на это мало. Тысяч этак двести.

— Артур, ты пойми меня правильно, — сказал Хазаровский, — мне не жалко, но будет ли это справедливо? Средний молодой человек на Кратосе покупает себе такой дом к тридцати-сорока годам, а я тебе подарю в восемнадцать?

— Артур не средний молодой человек, — заметила Марина.

— Но никаких преференций быть не должно, — отрезал Хазаровский. — Если НС решит выделить тебе двести тысяч в благодарность за мое спасение — буду очень рад. А нет — так нет.

— Да, ладно, — сказал я. — Нам и здесь хорошо. Правда, Марин?

— Нормально, — улыбнулась Марина, — с тобой мне везде хорошо.

— Леонид Аркадьевич, как там Митте? — спросил я. — Встретились?

— Встретились. Непримирим. Сказал, что жалеет только о том, что я остался в живых. О согласии на психокоррекцию даже речи не идет. Это такой ультраправый Анри Вальдо. По крайней мере, по степени упрямства. Впрочем, в его позиции есть рациональное зерно. Так как «Е5», будут присяжные. А значит, есть шанс на оправдание, если его взгляды окажутся им близки.

— На оправдание?!

— Да. Хотя шанс небольшой, все-таки убийства. Да и его взгляды, по-моему, для любителей истории. Но это не значит, что у него нет единомышленников. Он и на суд идет ради пропаганды своих взглядов.

— Мог бы на НС их пропагандировать, — заметил я. — Никто не мешает.

— Эффект не тот, — улыбнулся Хазаровский. — На НС не обратят внимания. Мало ли там сумасшедших? А теперь все услышат. Но мне с Митте более или менее все ясно. Он враг, он противник всего, чего я хочу для Кратоса, я тащу страну в одну сторону, а он бы вел в противоположную. Точнее плелся за ней. И, думаю, его бы любили, куда больше меня. А потому у него есть шанс.

— И что будем делать, если его оправдают?

— Под особый надзор СБК. Он под ним уже был. Это же не первое покушение. Его люди еще при Данине в меня стреляли, как в самого ненавистного из возможных претендентов. Даниил Андреевич не дал делу ход. Я знал, но решил не ворошить прошлого и не начинать с этого свое правление. За ним следили, но, видимо, недостаточно. Но больше по закону не могли. Салаватов попал под подозрение только потому, что много общался с Митте. Герман Маркович был крайне осторожен: ни одной встречи не было в его доме. Никаких конкретных разговоров. А за бурчание в мой адрес наказать нельзя: нет состава преступления. Имеет полное право бурчать, хоть на Народном Собрании. Так что тот факт, что вы все-таки их раскрыли — это ваша хорошая работа плюс патологическая нечестность некоторых представителей их сообщества. И теперь, если его оправдают, надзор будет построже. Хотя конечно, если ему сделают психокоррекцию, мне будет спокойнее.

— Психокорекция не занимается убеждениями. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Психокоррекция только запрещает некоторые действия и разрешает другие. Убеждения останутся прежними. Ну, что с ним делать? Психологическая конституция у него такая, что традиционный общественный уклад для него реально комфортнее. За него и борется. Ему бы одеть всех в форму и рассортировать по рангам. Мне ближе активные, деятельные люди, и я делаю среду комфортной для них. Но таких людей меньшинство. А большинство таких, как Митте. И они тоже наши граждане, и нельзя игнорировать их интересы. Я же не могу их уволить. Надо придумать, как сделать и для них среду хотя бы приемлемой, но, чтобы они не мешали активным и деятельным. Это мне звоночек, сигнализация: помни о Митте и таких, как он. Под охраной, как видишь приходиться ходить. Не дело совершенно. Если правитель не может без охраны прогуляться по бульварам своей столицы, гнать надо такого правителя.

— Саша тоже не может без охраны.

— У Саши особая миссия. Я же не отправляю людей в тюрьму. И в конечном итоге в Психологические Центры. Так что придется исправляться. Митте Ройтман поможет, а мне придется самому.

— Ну, есть посткоррекционка, — улыбнулся я.

— Бесполезно. Я же знаю, в какую сторону. Вопрос, как. Я сегодня еще с Букаловым встречался. Вроде бы наш человек: молодой, умный, честный, инициативный. И я вполне доволен его работой. Но, то, что он попал на собрания Митте все равно не случайно. Он военный, и для него комфортна более формализованная среда.

— Он виновен?

— Он бывал на собраниях. По его словам, был на одном и больше не пошел. Мне пока нравится, как он себя ведет. Сразу сказал мне, что да, был на собрании. Но не знал, что его там ждет, просто пригласил Герман Маркович. И при нем никаких конкретных разговоров о планах убийств и взрывов не было. Были абстрактные рассуждения. Ему оказалось достаточно. Первая такая встреча стала последней. Хорошо, если так. Мне было бы жаль отправить его в отставку. Я просил его завтра утром связаться с Дауровым. Ну, посмотрим: позвонит — не позвонит. Не позвонит — задержим.

Дальнейшую историю Сергея Букалова я знаю со слов Александра Анатольевича, а тому, очевидно, рассказывал Дауров.

Сергей Валентинович позвонил в СБК как штык, в десять утра. Представился и позвал Даурова.

— Георгий Петрович, мне велел с вами связаться император. Я был на одном собрании у Митте.

— Угу, — сказал Дауров. — Приезжайте. За полчаса успеете?

— Да. С вещами?

— Вообще-то у нас все есть, мыло, зубную пасту, щетку, смену белья выдадим. Но если очень хочется все свое, можете взять на всякий случай.

Так что Букалов явился в СБК с сумкой.

Допрашивали его по полной программе: детектор плюс БП. Но ничего нового не выяснили. Действительно он был на собрании один раз.

Так что вечером он вернулся домой вместе с сумкой, но на следующий день его вызвали в Открытый Центр на экспертизу. И сумка съездила с ним к Старицыну, который благополучно написал ему отрицательное ПЗ, чему Леонид Аркадьевич был рад безмерно.

И Букалов сохранил должность.

Вообще все оказалось не так страшно, как думали в начале. Арестовали в итоге десять человек, непосредственно причастных к убийствам, считая Митте. Салаватов подписал согласие и ареста избежал. Ройтман, точнее его психологи, прописали ему полтора года психокоррекции плюс столько же реабилитации в стационаре. Видимо, на Сосновом.

Нескольким молодым людям, которые точно знали о готовящихся покушениях, надели браслеты и назначили психокоррекцию в Открытом Центре. В итоге оказалась амбулаторка.

Глеб Митте с братом, как выяснилось, тоже все знали, вплоть до деталей, но обвинение по статье «недонесение о готовящемся теракте» им не могли даже предъявить, поскольку Герман Маркович их отец. Так что они так и проходили свидетелями.

Держатель кассы заговорщиков Подогас и двое сотрудников фирмы, где работал Привозин, обнаружились на Анкапистане. Но Хазаровский не торопился их выкупать. «Подождем, — говорил он, — чем больше они промотают, тем дешевле нам обойдется их выкуп: не откупятся. А потом им все равно расплачиваться придется. После психокоррекции». У них был вариант утечь дальше, на Республиканский Центральный Союз, но как показывал опыт, РЦС, который никого не выдавал Страдину, Хазаровскому выдавал просто без вопросов.

Утром после нашего с Леонидом Аркадьевичем разговора мне позвонил Старицын.

— Артур, мы тут решили за блестящие успехи в выполнении программы реабилитации вам половину долга Центру простить. Опубликовали уже на НС. Так что, если юридический комитет возражать не будет, вы нам тысячу должны, а не две.

— Спасибо, — сказал я.

Возражать никто не стал.

Интересно, что точно также четверть долга сняли и с отца. И НС не возмутилось, несмотря на то, что мне простили тысячу, а ему: пятьсот тысяч.

Саша выписал мне премию «за отличную работу». Пятьсот гео. Так что я тут же радостно отправил их Центру. Ответ пришел где-то через час вместе с деньгами. Суть его сводилась к тому, что пока у меня не закончен курс реабилитации, и я еще обязан ходить на тренинги, Центр не может принять у меня деньги, так как тогда у меня не будет стимула для посещения реабилитационных мероприятий. В общем, меня просили раньше, чем через год не расплачиваться. Деньги я отложил, все равно платить придется. Хотя подозревал, что по ходу дела мне еще что-нибудь простят.

Это были не последние деньги. Леонид Аркадьевич написал в юридический комитет НС, что я заслуживаю награды, но он сам по этическим соображениям наградить меня не может, а потому просит юридический комитет рассмотреть вопрос. Юридический комитет посулил мне пять тысяч, но на всеобщем голосовании сумму снизили до одной. Но и это было здорово. Я сразу решил еще пятьсот гео отложить для заведения Старицына, а на оставшиеся пятьсот съездить с Маринкой на море на недельку.

Но и это были не последние деньги.

На НС нашлись люди, которые решили, что тысяча гео за спасение драгоценного Хазаровского — это вовсе не здорово, а наоборот — полное свинство. И ежели кто считает, что Хазаровский гораздо лучше Митте, неплохо бы ему раскошелится для нас с Нагорным хотя бы по десять гео на брата. А те, кто считает, что Митте лучше Хазаровского, могут, конечно, зажать.

Деньги собирал, как ни странно Никита Олейников. И собрал. Почти пятьсот тысяч за три дня. Откуда следовало, что раскошелились всего-то пятьдесят тысяч человек. Или платили меньше, чем по десять гео. Интереснее количества был состав жертвователей. За спасение Хазаровского были готовы платить университетские кварталы, предпринимательские объединения, журналисты, богема, научное сообщество и часть образованных горожан. Сетевым голосованием жертвователи решили триста тысяч вручить Нагорному и чуть меньше двухсот мне.

Я обалдел. Этого с лихвою хватало на домик в университетском квартале, причем даже не очень маленький.

Нагорный, по-моему, обалдел тоже. Тем более, что в отличие от меня, у Хазаровского не было никаких этических причин отказаться решать вопрос о его награде. И, пока собирали деньги, успел представить Сашу к очередному ордену «За заслуги перед отечеством».

На своей странице в НС Нагорный написал, что дико благодарен, и что эта народная премия для него ценнее, чем все ордена «За заслуги перед отечеством» вместе взятые. И что хорошо бы сделать такую премию традиционной. Совершает человек нечто, что части народа кажется достойным награды, — ему собирают деньги, независимо от того, согласно государство с такой оценкой или нет. Сколько соберут.

По такому случаю, я тоже завел страничку на НС и написал, что вообще в шоке.

Чистое

Через неделю мы с Ройтманом провожали в ссылку отца.

— Ситуация на порядок лучше, чем была, — утешал Евгений Львович еще в гравиплане, когда мы летели до мрачноватого северного города Беринг. — На порядок, Анри! Смертного приговора нет. Ссылка ограничена десятью годами. А ведь по решению НС была вечной. И НС не возражает, заметь!

— У них еще есть время, — заметил отец. — Десять лет могут возражать.

— Ничего подобного, — сказал я. — По закону десять дней могли протестовать. Все! Срок вышел.

— Так то по закону, — усмехнулся отец.

— А что при Хазаровском что-то было не по закону? — спросил Ройтман.

— Было, — возразил я, — в деятельности Салаватова. Но Руслан Каримович сейчас в Психологическом Центре.

— У нас, у нас, — кивнул Ройтман. — Кстати, там все неплохо. Все лекарства принимает. Не вставляет нам палки в колеса, как некоторые, — и он выразительно взглянул на отца. — Возраст, конечно. После шестидесяти пяти память прошивать… Но ничего, справимся. Десять лет назад было бы быстрее.

— На меня сильно в обиде? — спросил я.

— Да, нет. У него этот этап уже прошел. Это быстро проходит. Было бы несправедливо, что-то не так, что-то лишнее… а так все же правильно, на что обижаться?

— Угу, — вздохнул отец, — а у меня, видимо, был подходящий возраст для прошивки памяти.

— Просто идеальный, — сказал Ройтман. — Вообще огромное большинство преступлений совершают мужчины в возрасте от восемнадцати до сорока лет. И в этом возрасте легче всего заставить нейроны отращивать новые связи. Так что психокоррекция обычно очень хорошо помогает.

— Мне, видимо, не помогла, — сказал отец.

— Ну, да? Отлично помогла, — возразил Ройтман. — Я за тебя совершенно спокоен.

— Евгений Львович, я это чертово решение принимал минуту, а отдуваюсь за него двенадцатый год. Потом еще где-то сутки готовили взрыв. Но само решение — минуту! И еще десять лет отдуваться.

— А так обычно и бывает. Иногда даже не за минуту, за секунды человек годы отдувается. Но, с другой стороны, оно же не с потолка взялось это решение. Процессы шли. И это продолжалось долго. Те проблемы, которые были, не за минуту возникли. Только за три года мы смогли привести в порядок нейронную сеть. Конечно, общественное сознание отстает от технологий. Я не один раз об этом говорил. Но Леонид Аркадьевич, учитывая общественную ситуацию, сделал все, что мог, и более того.

— Я ему шкуру спас.

— Конечно. Заодно со своей. В качестве побочного эффекта. Или ты мне будешь говорить, что думал о его шкуре, а не о своей, когда посылал сигнал катапультироваться?

— Не буду, — сказал отец, — о своей, конечно.

— Ну, и все. А он тебе ссылку ограничил, рискуя поссориться с НС.

— Не поссорился. Конечно, что он сумасшедший ссориться с НС перед референдумом.

— А что тебе лучше будет, если его прокатят?

— Нет.

— Анри, Хазаровский тессианец и либерал. Любой другой император на его месте, даже Нагорный, был бы к тебе менее лоялен.

— Да, я понимаю.

— Анри, ко всему прочему он взял на себя выплату твоих гражданских исков астрономических. Мало, да? Да ты на него молиться должен.

— Как скажете, Евгений Львович. Вот сейчас приземлимся, выйдем, куплю портрет, поставлю свечку и буду молиться.

Ройтман вздохнул.

В Беринге мы пересели в миниплан до Чистого.

Приземлились возле маленького неказистого поселка. Спрыгнули на каменистую землю.

— Все обретается по вере, — сказал отец и резко опустил на землю черную дорожную сумку. — Я всегда хотел, чтобы народ решал. Народ решил.

Мы присели на валунах, покрытых заплатами рыжего лишайника. Я, Ройтман и отец между нами.

Было холодно, по нему клочьями летели серые облака над такими же серыми сопками.

— Это лето, да? Здесь солнце вообще бывает? — поинтересовался отец, глядя на небо.

— Анри, — сказал Евгений Львович, — еще раз, с юридической точки зрения положение улучшилось. Грех жаловаться.

— Угу! Зато с фактической…

— Я идиот, — сказал я. — Кто меня за язык тянул!

— Да, ладно. Ты хотел мне помочь. В конце концов, действительно, ситуация теперь совершенно законная, а была непонятно какая. Был формальный смертный приговор — стала фактическая ссылка в место, напоминающее Аид.

— Анри, — утешал Ройтман. — Сеть есть, общаться можно, книги писать можно, будут проблемы… любые — сразу связываешься со мной. А по поводу солнца — возьми, пожалуйста.

Евгений Львович протянул отцу коробку явно медицинского вида.

— Сейчас принимай по одной таблетке в день, с ноября — по две, утром и вечером.

Отец покрутил коробку в руках.

— С ноября здесь полярная ночь? — поинтересовался он.

— Да.

— Антидепрессант?

— Не совсем, — сказал Ройтман. — Солнца здесь действительно мало. Ты к этому не привык. Моды подстроятся, конечно, но с этим препаратом адаптация пройдет легче. Будешь хорошо, ровно себя чувствовать.

— Угу, — сказал отец.

— Анри, на всякий случай, если моды не обнаружат этого вещества в твоей крови, мне пройдет сигнал. Так что принимать обязательно.

— Да я уже одиннадцатый год принимаю все, что вы мне скажете, Евгений Львович.

— Ну, вот и хорошо, — заключил Ройтман.

Отец открыл сумку и бросил туда лекарство.

Встал с валуна.

— Ну, пойдемте с шерифом знакомиться.

Полицейский участок был маленьким и таким же серым, как небо и сопки, хотя, возможно, виною тому было освещение: искусственный камень, которым были облицованы стены, претендовал даже на некоторый эстетизм.

У входа нас встретили журналисты.

— Господин Вальдо, как вам Чистое?

— Название замечательное, — бросил отец.

— Вы считаете решение Народного собрания справедливым?

Отец пожал плечами.

— Я ему подчиняюсь.

— Бежать не собираетесь?

Отец поднял руку, манжета куртки опустилась и обнажила контрольный браслет.

— Не подскажете, как распилить?

— Говорят, есть способы…

— Угу! Нужен специалист из Республиканской армии Тессы, полная фильтрация крови с заменой всех модов и пара пластических операций. Я понимаю, что для вас это был бы замечательный сюжет, но, увы, не в моем возрасте.

— Какие ваши годы, господин Вальдо? Вам сорока нет!

— А это вы у Артура спросите. Он уже говорил Ромеевой, что один день в ПЦ нужно считать за один год.

— Вы считаете, что Ромеева вам отомстила?

— Ни в коей мере. Она просто добрая женщина. Я ей благодарен. Смертного приговора больше нет.

— Анри, играешь на грани фола, — шепнул Ройтман отцу, когда мы заходили внутрь.

— Да где, Евгений Львович? — удивился отец. — Я просто упражняюсь в смирении.

Журналистов дальше порога, слава богу, не пустили. Эта «жизнь под прожектором» уже казалась мне обременительной.

— А что за месть Ромеевой? — спросил я. — Вы были знакомы раньше?

— Были знакомы, — сказал отец. — Она брала у меня интервью во время суда, и я был достаточно язвителен. Потом попросила об интервью перед казнью, и я ее послал.

— Журналисты иногда нуждаются в психокоррекции, — заметил Ройтман.

— Да нет, — пожал плечами отец, — Это у них профессиональное. Я не думаю, что она так злопамятна.

В моем представлении шериф — это такой толстый славный мужик, который поет чаем, кормит плюшками, а потом все равно делает, что должно. И это «что должно» может оказаться не самым приятным.

Местный глава полиции от шерифа курортной Аркадии отличался радикально. В кабинете нас встретил поджарый человек с сероватым лицом и холодным взглядом. Впрочем, холодный взгляд относился к моему отцу. Ройтману он любезно пожал руку.

— Очень рад знакомству в реале, Тихон Савельевич, — сказал Ройтман.

Вслед за ним шериф подал руку мне.

Рукопожатие было сухим и коротким.

Отцу он руки не подал.

И предложил нам сесть. То есть мне и Ройтману. И сел сам.

Четвертого стула в кабинете не было, так что отец остался стоять. Мне было неуютно сидеть, когда он стоит. Ройтману, по-моему, тоже.

Отец снял сумку с плеча и опустил на землю.

— Анри — хороший парень, — сказал Евгений Львович, — не обижайте.

Выражение лица Тихона Савельевича стало кислым, как тессианский лайм. Наверное, он хотел сказать что-то вроде того, что в их деревне убийц не считают хорошими парнями.

Но Ройтман опередил его:

— Все проблемы, которые были, мы сняли восемь лет назад.

— Если согласились принять, не обидим, — сказал шериф. — Все будет строго по закону.

— Ну, и отлично, — кивнул Ройтман.

— Мне большего не надо, — сказал отец.

А мне показалось, что ключевое слово в этой фразе «строго», а не «закон».

— Я вам сейчас покажу ваш дом, господин Вальдо, — сказал шериф, — а в шесть часов в муниципалитете соберется народ. Приходите, вам зададут вопросы.

— Да, конечно, — сказал отец.

«Дом» было слишком громким названием для того жилища, за которое проголосовало Народное Собрание. Маленькое серое строение. Одно окно и три ступеньки перед дверью.

Шериф внутрь не зашел, распрощался у порога.

За дверью была малюсенькая прихожая — только снять обувь и повесить одежду — и одна комната, угол которой занимала кухня. Не дом, а гостиничный номер. Ну, или моя комната в ОПЦ. Душ, слава богу, был. Я уж боялся, что в этой дыре обходятся без водопровода.

Отец приподнялся на носках и легко коснулся рукой потолка. Мне даже приподниматься не пришлось. Ройтману дотянуться не светило, но по причине его роста, а никак не высоты стен.

Всю обстановку, кроме кухни, составляла кровать и простой стол с тремя жесткими стульями.

По сравнению с этим дом отца в Лагранже казался царскими хоромами.

Я чувствовал себя на улице.

— Ты избалован, Артур, — сказал отец. — Не императорский дворец, конечно, но для одного человека вполне достаточно. Садитесь господа, будьте, как дома.

Он сел с нами.

— Выпить ничего нет? — спросил он. — Новоселье все-таки. Мне хоть можно, Евгений Львович? Ваше лекарство с выпивкой совместимо?

— В ограниченных количествах, — сказал Ройтман. — И перед выступлением не стоит.

— Ну, что поделаешь! А то бы я поднял тост за здоровье императора. Еще немного и я окончательно стану монархистом.

Местный муниципалитет действительно существовал в реале, словно был уважающем себя Народным собранием. Но по архитектуре напоминал полицейский участок, только был раза в полтора больше.

Публики собралось не меряно: человек тридцать. Я подумал о том, сколько еще людей следят за действом по Сети. Человек сто? И тут же понял, что ошибся. Миллионы!

Мы с Евгением Львовичем сели в зале, отца пригласили на трибуну.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что согласились принять меня, — сказал отец. — А то я боялся, что придется ставить палатку в чистом поле. Спасибо! Со своей стороны постараюсь никак вас не обременить. Только одна просьба. Когда вы решите написать «убийца» на стене моего дома, пишите по трафарету, пожалуйста. Все-таки аккуратнее. В Лагранж мой сын приезжал закрашивать, а сюда не наездится. А я не буду.

Ройтман метнул на отца строгий взгляд.

Поднялся шериф.

— Зачем? Мы знаем.

— Ну, давайте ваши вопросы, — сказал отец.

Вопросы нашлись, но не к отцу, а к Ройтману.

— Мы согласились принять господина Вальдо, — начал шериф, — но сомневаемся, верно ли поступили. Евгений Львович, насколько он опасен?

— Ни насколько, — с места сказал Ройтман.

Встал, поднялся на трибуну и слегка потеснил отца, который был на голову его выше.

— Ни насколько, — повторил он. — Я об этом говорил на НС и повторяю еще раз. Мозг Анри сейчас анатомически другой, чем двенадцать лет назад. Господа, вы понимаете, что такое глубокая психокоррекция?

«Господа» молчали.

— Тогда, с вашего позволения, я прочитаю небольшую лекцию, — продолжил Ройтман, — кому будет скучно, может нас покинуть, но, уверяю вас, тема интересная, так что постараюсь не усыпить. Мы летели сюда через Беринг, и я знаю, что там есть небольшой Открытый Психологический Центр. Тихон Савельевич, — обратился он к шерифу, — никто из ваших односельчан туда не попадал?

— Нет, — резко ответил шериф.

— Ну, и прекрасно, — сказал Евгений Львович, — а от зависимостей никто не лечился?

— Нет, — повторил шериф.

— С одной стороны замечательно, что Анри попадет в такую здоровую среду, с другой, мне придется подойти к объяснению несколько иначе. Плавать умеет кто-нибудь?

— Да, — раздалась пара голосов.

— У нас холодно, — пояснил Тихон Савельевич, — но река есть, в середине лета можно.

— А на коньках кататься? На лыжах?

— Молодежь катается.

— Ну, вот. Представьте себе, что вы умели плавать, прошли годы, вы снова вошли в воду и… что произойдет?

— Ничего, — сказал кто-то, — поплыву.

— Вот именно! И с коньками тоже самое. Бывает, человек двадцать лет не катается, а потом выходит на лед, и все нормально, словно и не было двадцатилетнего перерыва. А знаете почему?

Публика молчала и ждала продолжения.

— Потому что эти умения записаны в имплицитной, то есть подсознательной памяти. Записаны в нейронных связях. То есть, мозг человека, который умеет плавать, вообще-то отличается от мозга человека, который плавать не умеет. В первом случае у нейронов есть активные окончания, которых нет во втором. И эти анатомические отличия сохраняются на всю жизнь. Так вот сейчас для Анри причинить боль другому человеку, это все равно, что утонуть для умеющего плавать. Должен быть либо камень на шее, либо очень сильный шторм. И то трудно. У него умение избегать подобных вещей записано в имплицитной памяти. В частности. В эксплицитной, то есть сознательной, вообще-то тоже.

Первое, что делают, когда человек попадает в психологический центр, снимают нейронную карту. В мозге около ста миллиардов нейронов, триллионы связей между ними, но за поведение в социуме, с нарушениями которого мы работаем, ответственна не такая большая их часть. Да и картографируем мы не вручную. Моды передают картинку на биопрограммер. А любой психокоррекционный БП обладает достаточно большим объемом памяти, быстродействием и способностью к анализу. И прекрасно помогает нам выявить вредные связи, чтобы мы могли их убрать, и достроить полезные.

— Много у Вальдо убирали связей? — спросили из зала.

— Много, — сказал Ройтман. — И добавляли много. Его нейронная карта изменена очень существенно. Но надо помнить, что мы не ставим перед собой задачу переделать человека, мы только убираем нейронные связи, которые мешают ему жить в обществе и мешают обществу, и добавляем те, которые ему помогут. При этом некоторые особенности личности, которые часто встречаются среди наших подопечных, зачастую остаются при них, но в несколько измененном, обезвреженном виде. Анри это тоже касается. Например, авантюризм, который сыграл не последнюю роль в его проблемах, остался. Мы уверены, что Анри теперь не призовет вас в очередную революционную армию, но в том, что он не будет один гулять по вашим не самым безопасным сопкам, у меня уверенности нет. А носить оружие ему нельзя. Так что большая просьба, Тихон Савельевич, выделите Анри сопровождающего. Какого-нибудь молодого парня с хорошей реакцией. Деньги у Анри есть. У него хорошо продается «История Тессы». Так что Чистое представляет некоторую опасность для Анри Вальдо, а он для Чистого — никакой абсолютно.

Когда мы пришли на стоянку минипланов, погода улучшилась, небо очистилось, и по нему уже разливался закат, окрашивая дальние сопки розовым, багровым и фиолетовым. Над одной из них, правильной конической формы, на фоне бирюзового неба вился лиловый дым.

— Если бы на фотографиях в Сети были местные закаты, НС никогда бы не выбрало для меня Чистое, — заметил отец.

— У нас красиво, — сказал шериф, — иногда очень.

— Тихон Савельевич, да я не убегу, — сказал отец.

Журналисты давно разъехались, и на стоянке мы были вчетвером: отец, Ройтман, я и шериф. Последний, по-моему, увязался за нами из гиперответственности.

Что тут же подтвердилось.

— Если вам надо поговорить без меня, я могу отойти метров на двадцать, — сказал Тихон Савельевич, — но все равно останусь, мне так спокойнее. Я же теперь отвечаю за господина Вальдо.

— Да, нет, — сказал отец, — вроде все уже обговорили. Просто, если у вас есть какие-то свои дела…

На стоянке имелась весьма приличная деревянная лавочка, на которой и расположились мы втроем. Шериф встал поодаль, но хорошо, что не ушел: у нас периодически появлялись к нему вопросы. Так что вскоре двадцать метров естественным образом сократились метров до двух. Чтобы через всю стоянку не кричать.

— Тихон Савельевич, а там вулкан, да? — спросил отец. — Гора коническая с дымом.

— Да, но он далеко. До нас не доходит. Мы его даже не слышим почти.

— Извергается?

— Бывает. Но не опасно. Так чуть-чуть потрясет.

— Понятно, — кивнул отец. — А северное сияние здесь бывает?

— А как же! — сказал шериф. — Но попозже. Сейчас рано еще.

— А что минипланов так мало, три штуки всего?

— Да нам хватает. У многих свои.

Заходящее солнце отражалось в стеклах старых машин, даже краска кое-где облупилась.

— Работают хоть? — спросил отец.

— Работают, но не для вас, — заметил шериф.

— Да, я знаю, — сказал отец. — Мне даже в Беринг нельзя, как я понял.

— Пока нельзя, — кивнул Ройтман. — Но ничего страшного. Здесь неплохой магазин, а если понадобиться что-то особенное, можно и из Беринга заказать по Сети.

— Угу, — сказал отец.

— А через полгода в Беринг будет можно, даже нужно, — сказал Евгений Львович. — Более того, будет нужно в Кириополь. На неделю где-то, наверное. У нас плановый осмотр. Я вызову.

— Да, — улыбнулся отец, — спасибо!

— Что-то раньше я не замечал такого энтузиазма по поводу плановых осмотров в ПЦ, — усмехнулся Ройтман.

Отец промолчал.

Зато тишину нарушил шериф.

— Евгений Львович, а у нас есть парень, который был в Открытом Центре в Беринге. Правда, месяца три всего. Мелкая кража. И было дело пятнадцать лет назад. Он сам не признался, ну, и я решил не напоминать.

— Ну, что он вас сильно достает? — спросил Ройтман. — Вещи пропадают?

— Нет.

— И Анри не будет.

Солнце упало за сопки, лобовые стекла минипланов погасли и сразу показались потрепанными и невзрачными. Только небо еще сияло оранжевым и красным.

— Анри, я тебя умоляю, найми охрану, — уговаривал Ройтман. — Здесь опасно. Да, Тихон Савельевич?

— Не очень, — сказал шериф. — Есть зверушки, но они на сопках, в поселок не заходят. Только если уж совсем голодно.

— Все равно найми, — настаивал Евгений Львович. — Я что зря с тобой возился три года?

— Угу, — сказал отец.

Ройтман вздохнул.

Мы попрощались с отцом и шерифом и сели в миниплан.

Земля начала стремительно удаляться. Я еще успел увидеть, как маленькая фигурка в сумерках встает с крошечной лавочки и ее провожает в поселок другая маленькая фигурка. И солнце вновь вынырнуло из-за сопок и ослепило нас.

Мы летели на юг, в Беринг, потом в Кириополь, где закат на час раньше. Из тихих сумерек Чистого мы спустились в расцвеченную и сияющую огнями ночь Кириополя, которую и сумерками-то не назовешь.

Суд

Середина декабря. Утро. Светит солнце, и я смотрю из окна нашего с Маринкой дома на едва припорошенные снегом опавшие листья в саду, желтые дорожки и поздние хризантемы, мелкие, лиловые со снежинками на листьях и лепестках.

Как же люди любят все тащить за собой со Старой Земли! Растения, стили, архитектуру, привычки, обычаи, имена, семидневную неделю и названия месяцев. В них не по тридцать дней, также как в году не триста шестьдесят пять, но первый месяц зимы называется «декабрь», и в декабре выпадает первый снег в сравнительно теплом Кириополе.

Открытый Центр все не отпускает меня, я хожу на тренинги, хотя и раз в неделю, а не два. И продолжаются сеансы у Старицына по разгону интеллекта. Честно говоря, я не заметил в себе какого-то радикального просветления, только память, кажется, стала чуть лучше.

Сразу после освобождения мне позвонил Вовка, и я приглашал его к нам. У него все в порядке — учится в военном училище. У Ильи проблем больше. Ассистентом хирурга он работает, но сам оперировать не решается даже в легких случаях, говорит: «Руки дрожат». Очень хорошо понимаю: это как управлять яхтой после кораблекрушения. Зато он занялся медицинской журналистикой, рекомендованной ему реабилитационным психологом. И получается неплохо. Я несколько раз видел его статьи на научно-популярных порталах.

Мы с Маринкой хотели сначала ввязаться в строительство, но потом передумали и решили купить готовый дом. Около месяца искали подходящий вариант, точнее искала Маринка. Привела меня сюда, и мне понравилось. Университетский пригород, как мы и хотели. В трех кварталах от родителей отчима, в двух — от Ройтмана. Старицын не через дорогу, но на соседней улице. Зато Нагорный через пять домов.

Я постиг некоторые детали моего положения несовершеннолетнего. Оказывается, дом я купить могу, но только с согласия Леонида Аркадьевича. Хазаровский, впрочем, подписал договор без всяких проблем и никак не комментируя наш выбор.

Для меня странно и то, и другое. Странно, что я несовершеннолетний, я ощущаю себя вполне взрослым. Еще более странно, что я домовладелец. Домовладелец должен быть широкоплеч, солиден и обладать пивным животиком и детьми.

И еще я не могу забыть, что обратной стороной моего успеха является заключение одиннадцати человек: Германа Митте, Салаватова, страдинского министра Середнякова и непосредственных участников покушений и убийств: Ефимцева Станислава, Горелина Виктора, Николаева Ильи, Кана Артема, Богдана Рябина, Ярослава Шульги, Михаила Лопатина и Алексея Долгих. Я помню их всех по именам и фамилиям. Нагорный само собой не устает повторять, что все правильно, что все, как должно, так надо и необходимо, но для меня это горько все равно.

Они в тюрьме СБК и Закрытом Психологическом Центре. Роль остальных была сочтена небольшой, им вменили «недонесение о теракте» и отправили на амбулаторку в Открытый Центр — девять человек, ходивших на собрания и голосовавших за убийства. И еще человек пятнадцать студентов и молодых военных вообще оставили в свидетелях.

Уже месяц идет суд. Судят пятерых: самого Митте, Степана Середнякова и трех участников покушений: Богдана Рябинина, Михаила Лопатина и Станислава Ефимцева. Первый стрелял в нас с Нагорным, второй участвовал в покушении на Леонида Аркадьевича, а Ефимцев — в убийстве Кривина.

В суде самые упертые, хотя не всегда самые виновные, что кажется мне несправедливым. Ярослав Шульга тоже участвовал в покушении на Хазаровского, но подписал согласие на психокоррекцию, и уже более трех месяцев в Центре. На суд его возят из ПЦ в качестве свидетеля.

И Ефимцев — не единственный участник убийства Кривина. Были еще Артем Кан и Горелин, но они тоже в ПЦ. И в гравиплане, из которого в нас стреляли, был не только Рябинин. Согласие на психокоррекцию подписали еще двое: Николаев и Долгих. Всем прописали от полутора до двух лет и курсы реабилитации примерно по столько же.

Так что на скамье подсудимых пятеро из двадцати человек, которым предъявляли обвинения. Это даже много. По статистике, судиться считают нужным не более пятой части обвиняемых.

— Это их выбор, — комментирует мне Нагорный, — они в любой момент могут подписать согласие, хоть во время суда. На присяжных рассчитывают. Зря, между прочим. Во-первых, убийства. Во-вторых, популярность Леонида Аркадьевича не так уж мала, по крайней мере, среди образованной публики. А среди девяти присяжных только двое без высшего образования, я посмотрел. И даже они прошли курс юриспруденции для присяжных и сдали экзамен. Иначе бы их не допустили. А это не хуже высшего образования, причем юридического.

Нас с Нагорным уже приглашали в суд в качестве потерпевших. Для меня это разрыв шаблона. После ареста подсудимых я перестал воспринимать себя как потерпевшего. Потерпевшими сразу стали они — они же терпят.

Сегодня должны огласить вердикт присяжных. В общем-то, главная интрига именно в нем, так что я решил пойти. В основном для проверки тезиса Нагорного насчет нашей правоты. Интересно, я смогу им в глаза смотреть?

У Маринки намечался какой-то локальный экзамен по ее психологии, и она осталась дома. Да и правда суд — не то место, куда стоит ходить под ручку счастливым влюбленным. Не театр.

И вот я иду под утренним зимним солнцем, по едва припорошенной снегом площади, к тому самому зданию с колоннами, на ступенях которого в нас с Нагорным стреляли чуть более полугода назад.

Вхожу, поднимаюсь на третий этаж. Для заседания выделен один из самых больших залов: на пятьсот человек. Тем не менее, почти все места заняты. Хотя и по Сети можно посмотреть.

Нагорный в первом ряду, на местах для потерпевших. Он машет мне, я подхожу и сажусь рядом.

Справа от нас место судьи и скамья присяжных, напротив — места для подсудимых, которых приведут позже. Пока там расположились адвокаты, предусмотрительно оставив несколько свободных мест. Весь цвет адвокатуры. Я не удивился, увидев там и Камиллу, и Руткевича. Ну, и конечно адвоката Митте Ивана Зиновьева. Интересно кто кого защищает? Ну, Камилла, наверняка, какого-нибудь нищего убийцу, или всех трех сразу. А Руткевич — бывшего министра Середнякова. Или Середнякова и Митте.

Слева от нас публика. Там, тоже в первом ряду сидит мой однокурсник Глеб Митте. Никиту не пустили, потому что ему нет восемнадцати, но он наверняка смотрит суд по Сети.

Я встречаюсь с Глебом взглядом. И он первым отводит глаза. По закону он ни в чем не виноват. Сына нельзя обвинить в том, что он не донес о преступлении отца, даже если отец планирует кого-нибудь убить. Так что «отсутствие состава преступления» в СБК ему прописали сразу же, без всяких психологических экспертиз.

Но по совести… Он же знал все. Знал, когда и где будут стрелять в Нагорного, когда собираются взорвать гравиплан с моим отцом и Хазаровским. И даже не попытался предупредить.

К нам подошел Ройтман, поздоровался со мной, пожал руку Нагорному. Сел за нами на следующий ряд. Он не потерпевший, но он психолог, который смотрел Митте, поэтому скорее сторона обвинения. С ним еще двое психологов Центра.

— Сегодня вечером, видимо, уже привезут к нам эту замечательную компанию, — сказал он. — А у нас места только на «F». Пять человек, не считая Руслана Каримовича, подписали согласие. Так что мы заняли «Е3», «Е4», «Е5» и на «D» тоже с третьего по пятый.

— Кому на «D3» повезло? — спросил Александр Анатольевич.

— Горелину. Он сам ни в кого не стрелял, так что сообщничество, и мы сочли возможным быть помягче.

— Значит, те, кого судят сегодня, все попадут на «F»? — спросил я.

— Нет, конечно, — сказал Евгений Львович, — им дадут выбрать «F» в Кириополе или другой город.

— Ближайший Центр с «Е» в Пальмире, — сказал Нагорный.

— Ну, да.

— Пятьсот километров.

— Саш, не сгущай краски. Четыреста пятьдесят. Час пути от порога до порога. Думаю, даже с выездом на выходные проблем не будет. Ну, отпустят в пятницу на час раньше.

— А скоро будут отпускать? — спросил я.

— Где-то через полгода. Все-таки надо, чтобы у них хоть минимально мозги встали на место, во избежание неприятностей.

— А те, кто попал на «D», могли выбрать между «D» и другим городом? — спросил я.

— Конечно, но «D» считается легче, чем «E», так что желающих не нашлось. К тому же там нет сейчас уж совсем вопиющих случаев.

— Я всегда думал, что «D4» и «D5» — это что-то ужасное, — сказал я. — Наемные убийцы, разбойники, бандиты, торговцы оружием.

— Садись, двойка, — хмыкнул Нагорный.

— Ну, почему? — возразил Ройтман. — Твердая троечка. Убийцы, разбойники и бандиты присутствуют. А торговля оружием — это «А5». Равно как и торговля всякими запрещенными веществами. Ненасильственное же преступление. Да, это очень нехороший бизнес. Но бизнес, а не убийство.

— Торговля смертью.

— Угу. Но торговля. Убивают другие люди. Иногда сами себя, и совершенно самостоятельно. А на «D» те, кто убивал сам или помогал это делать. Так что публика не самая приятная. Но сейчас совсем новеньких нет. Все там были не менее четырех-пяти месяцев, когда мы отправили к ним наших заговорщиков. После четырехмесячного курса человек, как правило, уже не опасен, хотя и не готов к тому, чтобы вернуться в общество.

— Руслан Каримович у вас четвертый месяц, да? — спросил я.

— Угу, — кивнул Ройтман. — Все у него в порядке. Дочки к нему приходят. Ведет себя хорошо, так что на Рождество домой отпустим, дней на пять.

— Меньше, чем через полгода, — заметил я.

— В случае Салаватова это допустимо, — сказал Евгений Львович. — И Рождество все-таки, а он верующий.

— Похоже, вера в Бога с нравственностью вообще никак не коррелируется, — заметил я.

— А ты как думал? — усмехнулся Нагорный. — Церковь нужна грешникам. Праведникам церковь не нужна.

— Саша, а тебе тогда зачем? — спросил Ройтман.

— Ну-у, если вы мне три месяца накрутили, наверное, не праведник.

— Не праведник, конечно, — сказал Евгений Львович, — врешь потому что. Кто тебе три месяца накручивал? Мы с Венгером младшим и Старицыным сказали: «Саша, нам здесь делать почти нечего. Все в границах нормы. Так что недельки две ради перестраховки и доведения до совершенства». «Как это нечего? — сказал Саша. — А вот. И еще вот. Недисциплинирован, расхлябан, шнурки развязываются. Не сдержан, ору на людей. Люблю крепкое словцо. Интеллект низкий. Сто сорок пять всего. Способен получать удовольствие от страданий других. Пусть не лучших представителей человечества, но все равно ужас. Так что давайте правьте, господа, и не отлынивайте». Так что получился роскошный дизайнерский проект личности с трехмесячной реализацией. Хазаровский как посмотрел и говорит: «Саша! Я и не знал, что у тебя столько недостатков!»

— Угу, — кивнул Нагорный, — я уж понадеялся, что передумает.

— Знаешь, что будет, если он передумает? — спросил Евгений Львович.

— Ну, найдет другого.

— Не-а, не найдет. Если он передумает, его на референдуме прокатит Народное Собрание. И изберет тебя.

— Да, ладно! У меня поддержка почти такая же, как у Хазаровского.

— Не совсем. Пошире и попроще.

— Ага! То есть для того, чтобы любить Хазаровского нужно три высших образования, а для того, чтобы любить меня, достаточно двух.

— Да меньше, — без тени иронии сказал Ройтман. — Ты-то сам как относишься к такой перспективе? Хазаровского прокатывают, тебя избирают.

— Я плохо отношусь к такой перспективе, — сказал Нагорный, — и устал это повторять. Я конечно жутко безответственный человек, и шнурки у меня развязываются. Но не до такой же степени безответственный! Евгений Львович, у меня управленческого опыта не хватает, причем катастрофически. Мне практика нужна. Вообще, один из вопиющих недостатков демократии — эта вера в то, что симпатичный человек с подвешенным языком сможет эффективно управлять. А он командовал до этого только своим избирательным штабом из пяти с половиной энтузиастов.

— Ну, в общем, да, — сказал Ройтман. — Разные участки мозга отвечают за умение нравиться и умение правильно оценивать обстановку. Хотя корреляция есть. Человек, который нравится, легче поведет за собой людей и добьется своего. Кстати, за мистицизм и альтруизм, с которым связана нравственность, тоже отвечают разные участки мозга. Так что грешники в церкви не удивительны.

Ввели подсудимых, сняли с них наручники, рассадили между адвокатами. Они тут же принялись что-то вполголоса обсуждать со своими подзащитными.

Было десять утра, когда нас попросили встать, и вошел судья. Мой старый знакомый Эрих Павлович Шмидт.

— Сейчас перед присяжными выступит Евгений Львович Ройтман, — начал Шмидт, — потом присяжные удаляться, чтобы вынести решение, а у нас будет перерыв на три часа. А потом мы выслушаем вердикт присяжных, если они будут готовы. Если будут готовы раньше, мы позовем всех в зал. Евгений Львович, пожалуйста.

Ройтман встал к свидетельской трибуне.

— Евгений Львович, суд ставит перед вами следующие вопросы: первое, нуждаются ли присутствующие здесь подсудимые в курсе психокоррекции, второе, сколько продлится курс психокоррекции для каждого из них в случае положительного ответа на первый вопрос, третье, нужен ли курс реабилитации и четвертое, сколько продлится курс реабилитации. По каждому в отдельности.

— Ну, естественно, — кивнул Ройтман. — Во-первых, сразу, чтобы не томить. У всех ПЗ положительные. Для многих это уже не новость, но тем не менее. И еще небольшое предисловие, чтобы избежать возможных упреков в несправедливости. Середнякову Степану Антоновичу пятьдесят пять лет. Митте Герману Марковичу — шестьдесят три года. По нашим временам не возраст, конечно. Для здоровья не возраст, а для нервной системы, увы, возраст: трудно вносить изменения в нейронную сеть. А придется. Нейроны уже не так активно реагируют на гормоны, вырабатывают белки и отращивают новые окончания. Извините за чисто медицинские подробности, но, чтобы было понятно. Нервная система менее пластична, чем у молодых людей, а значит, нам нужны более сильные и дорогие препараты, другие методики и, увы, больше времени. К тому же нельзя забывать, что белок CPEB, с которым мы в основном работаем, обладает прионными свойствами, что достаточно опасно. Прионы, коровье бешенство вызывают, например. А близкое вещество бета-амилоид связано с болезнью Альцгеймера. Другой важный для нас белок CREB (вы его с первым не путайте), который отвечает за рост синапсов, как все белки, заставляющие клетку что-либо отращивать, является онкогеном. Одна из форм CPEB, кстати, тоже стимулирует синтез онкогенов. Мы конечно мониторим ситуацию. Но все равно лучше потратить на психокоррекцию побольше времени, чем навредить пациенту. Так что не удивляйтесь тому, что для Степана Антоновича и Германа Марковича мы просим более длительный срок. Это не потому, что мы к ним пристрастны или они нам меньше нравятся, чем вон те трое молодых людей, которые себя тоже очень нехорошо повели. Это даже не потому, что они организаторы, а эти юноши — исполнители. Они весьма интеллектуальные исполнители и сами планировали детали. Это только физиология и анатомия. Так что для Германа Марковича нам нужно два с половиной года на психокоррекцию и полтора года на реабилитацию в стационаре. Может быть даже меньше. Герман Маркович и Степан Антонович люди взрослые, самостоятельные, обеспеченные, и длительная реабилитация здесь не нужна. Для Степана Антоновича мы просим два года на психокоррекцию и столько же — полтора года — на реабилитацию.

— Понятно, — кивнул судья, — а до какого возраста к вам лучше попадать, Евгений Львович?

— До тринадцати лет, — совершенно серьезно ответил Ройтман.

— Ну, это только в Воспитательный Центр, — сказал Шмидт.

— Угу! Всегда им завидовал. До тринадцати лет нейронная сеть — воск. До двадцати пяти еще достаточно пластична. До тридцати тоже жить можно. По крайней мере, с Анри Вальдо все отлично получилось. После тридцати и до сорока пяти — возможно, но лучше, чтобы была мотивация. Так что за успех психологической подготовки Нагорного Александра Анатольевича я не особенно беспокоюсь. Там с мотивацией все в порядке. Но после сорока пяти мы мучаемся. Тяжело прошивать память в таком возрасте. Все равно сделаем, но что камни таскать: и для нас, и для пациента.

— Так, — сказал Шмидт, — с Германом Марковичем и Степаном Антоновичем понятно. А для остальных?

— Угу, — кивнул Ройтман. — Для остальных будет обратное соотношение. Психокоррекции будет меньше, зато курс реабилитации длительнее, поскольку люди молодые, и им после Центра практически придется начать все сначала. Сменить профессию, поскольку с таким бэкграундом их ни в СБК, ни в прокуратуру, ни даже в полицию никто не возьмет. Возможно, получить новое образование, адаптироваться в обществе в другой роли. Так что, по порядку. Богдан Рябинин. Подготовка покушения на императора и непосредственное участие в нем. Подготовка покушения на Нагорного и непосредственное участие. Снайпер. ПЗ плохое. Откровенно. Там еще маскированная депрессия ко всему прочему. Но двадцать семь лет. Мы просим для него год и десять месяцев на психокоррекцию и два года на реабилитацию.

— Понятно, — кивнул судья. — Дальше.

— Лопатин Михаил, — продолжил Ройтман. — Участие в покушении на императора. ПЗ получше. Вообще, человек убежденный. Двадцать пять лет. Никакой серьезной психиатрии нет. Так что нам хватит на психокоррекцию года и пяти месяцев. Реабилитация — тоже два. Ефимцев Станислав. Участие в покушении на Нагорного, участие в убийстве Сергея Кривина, участие в захвате Привозина. За год до событий уволен из прокуратуры за взятку, правда, мелкую. Так что даже без Открытого Центра обошлись. А зря! Сейчас бы проблем не возникло. Была взятка, перепроверили. Стажером был. Так что даже исполнить не мог то, за что деньги брал. ПЗ… Ну, при таких обвинениях хороших ПЗ не бывает. Расстройство личности. Зависимое, как ни странно. Легко попадает под влияние, тяжело принимает решения без посторонней поддержки. Не очень ярко выраженное и компенсированное, но есть. Двадцать два года.

— Двадцать один, — тихо поправил Ефимцев.

— В конце декабря день рождения? — спросил Ройтман.

— Да.

— Значит, почти двадцать два. Мы просим на психокоррекцию год и восемь месяцев, на реабилитацию — два года. И еще один неприятный момент. У нас в Кириопольском Центре фигуранты этого дела, подписавшие согласие на психокоррекцию, уже есть во всех тяжелых блоках, кроме «F». Вместе в один блок двух фигурантов одного и того же дела мы поместить не можем, это незаконно. А потому подсудимым придется выбирать между «F» в Кириополе и другим городом. Там будет все, как надо: «Е5».

— В Пальмиру? — спросил судья.

— Да, это ближайший город с Психологическим Центром, где есть полный набор тяжелых блоков. Четыреста пятьдесят километров. Час лета. Центр хороший, специалисты отличные. Другой вариант Новая Прага. Подальше. Шестьсот километров. Но по времени это лишние двадцать минут. Новый большой Психологический Центр. Возглавляет мой ученик. Так что на выбор. Государство естественно будет оплачивать дорогу родственникам на свидания, поскольку это не их вина. И дорогу пациенту домой на праздники и выходные, поскольку не его вина, что он должен будет тратить время на дорогу, а не останется в Психологическом Центре родного города. И компенсировать эти деньги не нужно. Естественно из Центров в Пальмире и Новой Праге домой будут отпускать на час раньше, чтобы компенсировать время, потерянное на дорогу. И про «F» не стоит забывать. Это не такой плохой вариант. Вообще, мистический ужас перед блоком «F» ни на чем не основан. Там сейчас никого нет. То есть никакого неприятного общения. Весь блок в вашем распоряжении. Общаться только с психологами и адвокатами, но мы обязательно компенсируем неприятные моменты. Свиданий разрешим больше, выход в глобальную Сеть не два раза в неделю, а, скажем три, домой пораньше отпустим на выходные. Будет «F1», «F2» или «F3». Более тяжелые блоки оставим свободными на всякий случай. Вряд ли у нас в ближайшие два года появятся трое серийных убийц одновременно, но вдруг да коллективное сумасшествие. Даже если появятся, к вам не подселим ни при каких обстоятельствах. И вы остаетесь в Кириополе. Так что вы своим адвокатам напишите ваши пожелания, только не менее двух альтернативных вариантов. Мы постараемся все учесть.

— Спасибо, — кивнул судья. — Слово предоставляется подсудимым. Герман Маркович, пожалуйста.

Митте поднялся с места.

— Я хочу сказать одно: все, что мы делали, мы делали для блага империи. Все, чего мы хотели, это отстранения от власти вора Хазаровского и вора Нагорного — либералов, ведущих Кратос к гибели. И мы надеемся, что народ на нашей стороне.

— Ну, — шепнул мне Нагорный, — коротко и ясно. Замечательно просто. Совершенно в духе Владимира Страдина.

— Спасибо, — кивнул судья. — Степан Антонович?

Середняков выглядел куда менее брутально, чем его босс: был стройнее, элегантнее и многословнее.

— Господа, — сказал он. — Герман Маркович назвал наши цели, я только немного добавлю подробностей. Хазаровский — конечно вор, но не это самое страшное. Гораздо ужаснее, что не он правит империей. Два года назад на Кратосе был осуществлен государственный переворот, которого никто не заметил из-за внешне законной процедуры передачи власти. Только она была передана не Хазаровскому. Все мы помним, что Леонид Аркадьевич два месяца провел в Закрытом Психологческом Центре Кириополя, будучи осужден за финансовые махинации. Он может сколько угодно врать, что дело против него сфабриковали, и никаких махинаций не было. Если бы это было так, психологи Центра написали бы отрицательное Психологическое Заключение. Но оно было положительным.

Теперь они говорят, что главной целью пребывания в Центре Леонида Аркадьевича была его подготовка к власти. И это отчасти правда: они выпестовали своего императора, который теперь слепо выполняет их волю. Последние два года империей правят психологи, господа. И лично Евгений Львович Ройтман. Именно его идеологию последовательно воплощает в жизнь Хазаровский. Достаточно почитать книги Ройтмана, чтобы в этом убедиться.

Испокон веку стержнем человеческого общества была иерархия, на ней все держалось. Равенство противно человеческой природе. Испокон веку власть была сакральной и закрытой. Хазаровский ходит в суд по требованию (требованию! даже не приглашению) судьи, отчитывается перед Народным Собранием о своих расходах, позволяет дочери жить с сыном убийцы трехсот человек и называет себя «просто антикризисным менеджером». Все поставлено с ног на голову! Но это не Хазаровский. Вряд ли миллиардер и сподвижник императрицы Анастасии Павловны опустился бы до такого. Он был и тогда достаточно аморален и бесстыден, но не достаточно лишен самоуважения. Это Ройтман, который говорит и действует через него.

Ложная идеология, навязываемая обществу психологами Центра, — это идеология подмен, где свобода — подчинение догмам и правилам, совесть — бессовестность, а право — бесправие. Ее ложь очевидна. Ее лицемерие беспредельно. Это путь в никуда: к загниванию, упадку, разложению. К превращению человека в животное, у которого нет других потребностей, кроме естественных. Это возвращение к естественному человеку. Это полная утрата духовных ориентиров и высших ценностей.

Адепты этой ложной идеологии, проводящие свои бесчеловечные эксперименты в Психологических Центрах, не успокаиваются на достигнутом. Им мало! Они пытаются расширить свое влияние. Они смогли протащить через Народное Собрание закон о психологической подготовке Принца Империи. Даже еще не императора! Они смогли убедить еще одного вора, человека против которого при Владимире Юрьевиче было возбуждено пять (пять!) уголовных дел о хищениях и мошенничестве, Александра Нагорного пройти у них курс так называемой психологической подготовки, чтобы сделать из него еще одно послушное орудие, — заключил Середняков и сделал паузу.

Нагорный слушал его в позе мыслителя, подперев рукой подбородок, словно увлекательную лекцию, но внутри, по-моему, закипал.

— Это у них все поставлено с ног на голову, — тихо сказал он.

— Эка меня в должности-то повысили, — шепнул Ройтман.

— Не то слово, Евгений Львович, — сказал Александр Анатольевич, — заметили «Ройтман говорит и действует через него»? То есть Хазаровский — это ваше воплощение. Христос типа, а вы — бог-отец.

— Прекратите разговоры в зале суда! — строго приказал Эрих Павлович. — Еще раз услышу, и я удалю вас из зала. Сейчас говорит Степан Антонович.

— Молчим, — одними губами шепнул Нагорный.

— Итак, — продолжил Середняков, — для того, чтобы понять смертельную опасность для империи власти Хазаровского, достаточно понять бездуховность и лживость их идеологии. Их цель не свобода для всех, их цель — равенство в рабстве. Их цель — общество биороботов, которых создают в Психологических Центрах, через которые прошли уже тысячи людей. Их цель — уничтожить те духовные скрепы, которые связывают народ и удерживают его от духовной гибели и разложения. Достаточно сказать, что Евгений Ройтман открыто говорит, что он атеист.

Евгений Львович явно хотел что-то сказать, но поймал суровый взгляд судьи и промолчал.

— Либерализм — это идеология позорной середины, — продолжил Середняков, — он ни в чем не идет до конца, запрещая только крайности. По сути это не убеждения, а отсутствие убеждений, подаваемое под соусом стремления к прогрессу. Куда можно прийти, не имея духовных ориентиров? Либерализм — враг духа. Он счел совесть человека мерилом всех вещей и дал ему право самому решать, что хорошо и что плохо. Но человек не компетентен в таких вопросах. Их может разрешить только высшее начало. И от послушания этому высшему началу нас сейчас приговорят отвратить. Нас приговорят стать другими людьми с другими убеждениями, сохранив только внешнюю оболочку. Лживая власть Хазаровского и его подручных декларирует свою приверженность внешней свободе, полностью отказывая гражданам в свободе внутренней.

— Да никто в Центрах идеологией не занимается, — очень тихо сказал Ройтман, так что услышали только мы с Нагорным. По крайней мере, судья не отреагировал и не удалил его из зала.

— Господа присяжные, — сказал Середняков, — только к вам здесь имеет смысл обращаться, только на вашу независимость есть надежда. Не на судью, утвержденного Хазаровским. Не на психологов, исполняющих его волю. В вашей власти сейчас решить останемся ли мы самими собой, сохраним ли себя как личности или будем переделаны в психологическом Центре под вкусы Хазаровского и его клики.

— Просто великолепно! — шепнул Нагорный. — Сразу ясно, кто у них серый кардинал.

Встретил строгий взгляд Эриха Павловича и проложил палец к губам: «Молчу. Извините. Больше не повторится».

— Богдан Рябинин сейчас? — спросил судья. — Пожалуйста.

Богдан был высок и широкоплеч. Я даже помнил его смутно, только раньше не знал, как зовут.

— Я хочу сказать о справедливости, — начал он. — Хазаровский не знает, что это такое. У него эффективность вместо справедливости. Я разделяю взгляды Германа Марковича и Степана Антоновича, но у меня были и личные причины для того, чтобы к ним присоединиться. Каждый мой рабочий день в охране императора мимо моего поста проходил человек, который сейчас находится в этом зале. Он проходил и смотрел сквозь меня, хорошо, если удостаивая кивком. А ведь я окончил Высшую школу СБК. И я знал, что это сын тессианского террориста и убийцы. А сам этот террорист жив и на свободе. Сейчас он и вовсе отделался десятилетней ссылкой. Благодаря Хазаровскому отделался. Вот такая справедливость. И сейчас Ройтман попросил для Германа Марковича два с половиной года психокоррекции, всего на полгода меньше, чем для убийцы трехсот человек. И полтора года реабилитации. Всего четыре. Вальдо отсидел десять. Это справедливо? Это адекватно? Это человеческая жизнь для них высшая ценность? В общем, решать вам. Я все сказал.

— Депрессию надо подлечить, — шепотом прокомментировал Ройтман, — мешает парню самореализоваться.

— Я бы на их месте не стал апеллировать к закону талиона, — шепнул Нагорный в другое ухо, — два трупа на них.

И судья дал слово Михаилу Лопатину.

— Я полностью поддерживаю все, что сказали мои товарищи, — сказал он. — Готов разделить их судьбу и ни от чего не отрекаюсь. Надеюсь, что народ с нами и поддерживает нас, а не тех, кто нас сейчас судит.

— Хороший парень, — тихо сказал Ройтман, — ну, запутался немного.

Ефимцев от последнего слова отказался.

— Мне нечего добавить, — сказал он.

— Перед присяжными поставлены следующие вопросы, — сказал судья. — Отдельно по каждому подсудимому. Доказано ли, что деяние, в котором обвиняется подсудимый, имело место? Доказано ли, что деяние совершил подсудимый? Виновен ли подсудимый в совершении преступления? Подробно всем раздаю на устройства связи. Присяжные могут удалиться в совещательную комнату. Подсудимых проводите обедать. Все остальные свободны. Перерыв: три часа.

Вердикт

Мы с Нагорным и Ройтманом тоже пошли обедать, по дороге бурно обсуждая выступления подсудимых, благо Эрих Павлович теперь не имел права нас заткнуть.

— Евгений Львович, я так и не понял, психологи исполняют волю Хазаровского или Хазаровский волю психологов? — спросил Нагорный.

— Саш, ну пропаганда, как пропаганда: каждое следующее утверждение противоречит предыдущему. И ничего, кроме деклараций и страшных слов. Никаких доказательств! Не передумал к нам ехать, кстати?

— Ни в коей мере. Напротив, укрепился в решимости. Если десять раз подряд назвать истину ложью, она ложью не станет.

— Не станет, но народ может повестись, — заметил Евгений Львович. — Гипноз работает.

— У судьи нервы железные, — сказал я.

— Работа такая, — кивнул Ройтман.

— Признаться, у меня было острейшее желание влепить пощечину Середнякову, — сказал Александр Анатольевич, — так что явно надо в Центр.

— Но не влепил же, — сказал Евгений Львович. — Влепить пощечину лжецу — естественное человеческое желание. Но в современном обществе не считается правильным воплощать это желание в жизнь. Есть другие методы.

— Это мерзейшая полуправда такая, — сформулировал Нагорный. — Сказать о том, что против меня было пять уголовных дел, и забыть сказать, что все закрыли за отсутствием состава преступления.

— Ну, так при Данине же закрыли, — хмыкнул Ройтман, — а не при их любимом Владимире Юрьевиче. Значит, неправильно закрыли.

— На отчима они, вроде, не жаловались, — заметил я.

— Артур, вы что? — усмехнулся Евгений Львович. — Ваш отчим ужасен. Даниил Андреевич ведь был путешественник и ученый, что в переводе на их язык означает: авантюрист и богоборец.

— Воровать им не дают, они и бесятся, и тоскуют по коррупционному чиновничьему раю имени Владимира Страдина — вот и вся их идеология, — сказал Нагорный. — Мы бездуховные почему-то не воруем и не врем, а они возвышенные при Страдине только тем и занимались.

— И продолжают заниматься, — заметил Ройтман, — воровство остановили, а врут дальше. Одна надежда на психокоррекцию.

— В одном они правы, — сказал Александр Анатольевич, — мы действительно не идем до конца. Явно же деструктивная идеалогия, а мы позволяем им проповедовать на всю империю.

— Саша, — сказал Евгений Львович, — верить в то, что земля плоская, есть неотъемлемое конституционное право каждого гражданина Кратоса.

— Но она же не плоская! Зачем позволять им заблуждаться и вводить в заблуждение других?

— Саша, тебе действительно к нам надо. Чтобы дурацкие мысли в голову не лезли. Потому что сначала мы запретим теорию плоской земли, потом религии, а потом докатимся до того, что какую-нибудь идеологию признаем единственно верной. И тогда все: смерть, остановка, стабильность гнилого болота, разложение и распад. Я, кстати, действительно атеист. Это чистая правда, и я этого никогда не скрывал. Но Анри Вальдо у нас читал религиозную литературу, молился, сколько влезет, и к нему ходил священник. И никто ему этого не запрещал.

— Ну, так он же католик, — заметил я. — Он читал неправильную религиозную литературу, неправильно молился, и к нему ходил неправильный священник. И поэтому вы ему это позволяли.

— Ох! — сказал Ройтман. — Никогда не видел большой разницы между версиями заблуждения о существовании высшего начала. Тем более между христианскими конфессиями. Для меня это слишком тонко.

Столовая суда мало отличалась по планировке от столовых в Психологических Центрах и прокуратуре: то же самообслуживание с подносами. Но была, пожалуй, посолиднее: стулья с мягкими сиденьями, столы с белыми скатертями, стены, отделанные светло-серым камнем и картины с натюрмортами в весьма неплохом исполнении.

Я определил для себя ее место над колоннадой суда. Как раз четвертый этаж. И это выпуклое, полукруглое окно во всю стену хорошо видно с фасада. Там, за окном солнце уже клонится к закату, но еще ярко освящает едва припорошенные снегом улицы, деревья в садах и скверах, частные и многоквартирные дома и небоскребы делового центра Кириополя. Те же, что видны из СБК. Только оттуда мы смотрим на них с востока, а из суда — с юга. И потому они сияют на солнце, словно золотые иглы.

Нагорный опирался на спинку стула и смотрел на ту же картину.

— Загниваем, да? — улыбнулся он. — Цветем, по-моему.

— Вообще-то я думал, что у нас меритократия, а не либерализм, — сказал он, когда мы сели за стол.

— Меритократия с сильным влиянием либерализма, — сформулировал Ройтман.

Я взял томатный суп с крутонами, блинчики с мясом, взбитые сливки и грепфрутовый сок.

Возле стеклянных дверей в столовую, через которые прошли мы, я заметил еще пару дверей: глухих и закрытых.

— Саш, а подсудимых где кормят? — спросил я.

— Там, — и Нагорный кивнул на стену, за которой должно было находиться то самое помещение, в которое вели глухие двери.

— Им тоже дают взбитые сливки?

— Ну, конечно, кухня же общая.

— И блинчики с мясом?

— Конечно.

— Мясо, между прочим, белок, — заметил Ройтман, — очень полезно при психокорркции.

— Люди несчастные, убийцы, — прокомментировал Александр Анатольевич. — Что же их еще голодом морить?

— И по закону невиновны, — уточнил Евгений Львович.

— Мне кажется, что психолог не должен выступать предпоследним, перед обвиняемыми, — сказал я. — Очень давит на присяжных.

— У психолога наиболее адекватное представление о том, что нужно делать, — возразил Ройтман. — Как правило. Если он хороший психолог. А неопытного психолога не пустят в суд. Как видишь, выступал я, хотя не я один смотрел эту замечательную компанию. Я Митте смотрел, остальных — другие психологи Центра, но я перепроверил ПЗ. Так что знаю, что говорю. Психолог, конечно, давит, Артур. И на присяжных, и на судью. Но он давит в правильном направлении.

— Не прокурор же, — сказал Нагорный. — Психолог — не сторона обвинения. В идеале он нейтрален.

— Я читал, что до эпохи Психологических Центров последним выступал адвокат.

— Подсудимый с последним словом, как и сейчас, — уточнил Нагорный. — Адвокат предпоследним. Имелось в виду, что лучше отпустить виновного, чем наказать невиновного. Но психокоррекция не наказание. И для психокоррекции это неверно. Психокоррекцию делают множеству совершенно невиновных людей, тем же психологам. И никакого вреда от нее нет. Если конечно грамотно сделать.

К нам подошел Эрих Павлович.

— Разрешите?

— А это законно? — спросил я Нагорного.

— Законно, законно, — сказал Александр Анатольевич, — присяжные же решают. Садитесь, Эрих Павлович.

— Вот, если бы я с присяжными сейчас чай пил — тогда да, отставка гарантирована, — сказал судья, садясь рядом со мной.

— Но ведь, если вердикт будет обвинительным, окончательное решение выносите вы, — заметил я.

— От меня уже почти ничего не зависит. Если психологи ничего явно неадекватного не просят, я обычно соглашаюсь с психологами.

Он тронул меня за плечо.

— Артур, ну, ведь надо было пройти курс? Сейчас уже очевидно, по-моему. Результат блестящий.

С одной стороны, мне было лестно такое соседство, с другой, жест уж очень покровительственный.

— Ну, может быть, — сказал я.

— Он не связывает, — улыбнулся Ройтман.

— А что связано? — угрюмо спросил я.

— Еще бы! — сказал Евгений Львович. — Вообще-то, приличные люди в таких случаях благодарности пишут. Заходишь на страничку Старицына на портале ОПЦ — и вперед.

— Угу! Приличные воры и убийцы пишут благодарности, я помню.

— Бывшие воры и убийцы, — уточнил Ройтман.

— Да, — сказал Эрих Павлович, — частная превенция у нас очень хорошо работает. Чего нельзя сказать об общей.

— Общая превенция вообще плохо работает, — заметил Евгений Львович. — Нормальному человеку свойственно поступать хорошо. А если это для человека несвойственно, значит, у него проблемы: социальные, психологические, а то и психиатрические. И получается, что нормальным людям общая превенция не нужна. Нормальный человек вообще не ассоциирует себя с преступником, он ассоциирует себя с жертвой. И любое ужесточение законодательства воспринимает положительно, поскольку чувствует себя в большей безопасности. Его бесполезно пугать ответственностью, он это на свой счет не воспринимает. А больного человека лечить надо, а не запугивать. Так что решение социальных проблем плюс обнаружение психологических проблем до того, как человек совершит что-то непоправимое — вот и вся общая превенция.

— Не всегда получается, — сказал Эрих Павлович.

— Увы! — кивнул Ройтман. — Кстати, для блоков «А» и «Е» общая превенция работает вполне традиционным образом.

— Угу, — сказал судья. — Интеллект высокий.

— Именно. Люди боятся за целостность и неприкосновенность своей личности. До истерики иногда. А для «B» это почти не значимо. Для остальных: по-разному. Там разные люди. Хотя для большей части тоже не очень значимо. Кормят хорошо — ну, и слава богу.

— Эрих Павлович, а как вы думаете, какой будет вердикт? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами судья. — Мой был бы обвинительным. А тут может быть, мне придется освобождать их в зале суда. Хотя, по-моему, большой трагедии не случится. Не думаю, что они выйдут и тут же примутся за старое. Все-таки не настоящие преступники. Знаете, как, со злой волей, с антисоциальными установками. Просто ребята в политику заигрались.

— Ну, очень заигрались, — сказал Ройтман. — Анри Вальдо тоже в политику заигрался.

— Конечно, — кивнул Эрих Павлович. — Безусловно, просто.

— Но психокоррекция там была необходима, как воздух, — заметил Евгений Львович.

— Так я не спорю, — согласился судья. — В этом случае мне тоже будет спокойнее, если они пройдут курс.

— Евгений Львович, — спросил я, когда мы возвращались в зал, — могу я чем-то помочь Богдану?

— Снайперу, который в вас стрелял? — уточнил Эрих Павлович.

— Да, я помню. Но он прав ведь. Я действительно охраны никогда не замечал, смотрел сквозь них и до сих пор, кроме него, не знаю никого по имени. Не думал, что это может кого-то обидеть.

Ройтман не удивился.

— Можете помочь. Конечно, Артур. Хотя бы морально. Все-таки ситуация пребывания в Психологичском Центре достаточно тяжелая. Да не вам мне объяснять. Здесь даже доброе слово — помощь. Не знаю, куда он поедет, но в любом случае дам вам контакт его психолога.

Зал суда уже был забит до отказа. По-моему, народу даже прибавилось.

Присяжные были на месте.

— Вы готовы? — спросил их судья.

— Да, — кивнул староста присяжных. — Мы передаем вам наш вердикт.

Решение тут же возникло на портале суда и, очевидно, упало судье на устройство связи.

Эрих Павлович встал. Мы тоже поднялись с мест.

Он читал, а я слушал и следил по тексту.

Вердикт для всех был обвинительным, но голоса разделились. По всем, кроме Михаила Лопатина за виновность было шестеро, против — трое. По Лопатину за виновность пятеро и четверо — против. Голоса не хватило. Думаю, дело было в словах Ройтмана о том, что ПЗ получше, и человек убежденный.

Нагорный вздохнул с облегчением.

У меня жалость мешалась с пониманием правильности происшедшего.

После оглашения вердикта судья практически повторил то, чего просил Ройтман: те же сроки и психокоррекции, и реабилитации.

— Скорее всего, будет немного меньше, — шепотом прокомментировал Евгений Львович, — мы всегда с запасом просим, чтоб потом к судье не бегать, если вдруг будут непредвиденные сложности с психокоррекцией: невосприимчивость к препаратам какая-нибудь или патологическое упрямство.

— Господа, — обратился судья к осужденным, — в течение трех дней вы обязаны выбрать Психологический Центр из предложенных Евгением Львовичем Ройтманом и сообщить решение вашим адвокатам.

И закрыл заседание.

Когда мы выходили из зала, я протиснулся к Глебу Митте, который понуро плелся к дверям.

— Глеб, — сказал я, — если что-то понадобится, тебе или твоему отцу, ты обращайся.

— Да, что ты можешь! — хмыкнул он.

— Я, может быть, и немного, но есть Нагорный, есть Леонид Аркадьевич. Попрошу.

— И они будут нам помогать?

— Я буду просить.

Нагорный завис где-то позади, видимо, с Евгением Львовичем.

Но мы вышли за двери, и он догнал нас.

— Артур, вообще-то все правильно, — сказал он.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Глеб, — сказал он, — все правильно. Решение абсолютно адекватное, но, если что-то понадобится вам или вашему отцу — жалобы, просьбы, пожелания — обращайтесь. Знаете, как со мной связаться? Ловите контакт.

Глеб ушел к лифтам, а мы спустились по лестнице. У входа нам кивнул охранник, и стеклянные двери суда закрылись за нами. Вот и колоннада, и ступени за колоннадой, вот и площадь, где в нас стреляли полгода назад.

Я вдохнул морозный воздух и взглянул вверх. Красное закатное солнце висело уже над домами и окрашивало розовым ветви деревьев, колонны, ступени и снег.

— Артур, ты понимаешь, какой это кайф, вот так выйти из суда и искренне считать, что решение судьи совершенно адекватное, — сказал Нагорный. — При Страдине такого не было. Вообще никогда!

Последний вечер декабря, предновогодний вечер. Главная площадь университетского квартала. Конечно, громко называть площадью этот пятачок. Не главная площадь Кириополя в ста метрах от императорского дворца, где сейчас тоже собрались люди у огромной новогодней елки. Не главная площадь делового центра в окружении сияющих витрин магазинов, роскошных отелей и круглосуточных ресторанов. Не крыша двухсотэтажного небоскреба «Кратос», откуда лучше всего виден новогодний фейерверк.

У нас почти скромно. Елка высотой всего метров пять. Правда, наряжена профессиональным дизайнером, переехавшим к нам с Тессы. Не Бенедиктом Шенье. Некой Изабель Ланьес. Но тоже дико красиво: золото и серебро — тончайшее кружево огоньков. И деревья вокруг пяточка украшены гирляндами и светятся золотом и серебром, и сияют огнями ограды садов.

В университетском квартале в предновогодний вечер принято собираться вместе. Потом все разойдутся по домам и продолжат праздник в кругу семьи, но провожаем старый год здесь. Мы с Маринкой, Нагорный с детьми, Старицын с женой, Ройтман один, родители отчима с приемными детьми Далией и Винсентом. Все-таки, они приходятся мне тетей и дядей, хотя в два раза младше. Троллить меня по этому поводу им не дает возможности только недостаточное знание языка. Два года на Кратосе, а все еще говорят с жутким дартианским акцентом. Впрочем, я тоже в этом не идеален.

Мелюзга, понятно, бесится у елки и с нетерпением ждет начала фейерверка. Отсюда, говорят, тоже неплохо видно, хотя и не так здорово, как с вершины башни «Кратос». Зато все свои.

— С наступающим, Артур, — говорит мне Старицын, — у вас все в порядке?

— Странно слышать «вы» от человека, который знает твою нейронную карту, — говорю я. — Давайте уж на «ты», Олег Яковлевич? Сколько же можно…

— Тогда «Олег», — улыбается он. — На «ты» — так взаимно.

— Отец говорит Ройтману «вы», а он ему «ты».

— Значит, им так удобнее.

— Мне, наверное, тоже так удобнее.

— А мне нет.

— Ладно, — киваю я. — Приучился же я как-то Нагорного «Сашей» называть.

Хотя в моих мыслях он все равно «Александр Анатольевич».

— Ну, и хорошо, — говорит Олег Яковлевич. — У тебя все в порядке, Артур?

— Да… пожалуй.

— Артур, только не ври, пожалуйста, человеку, который знает твою нейронную карту. Что не так?

— Да, ерунда. Я сегодня достал гитару. Полгода не притрагивался. А у нее струны расстроены так, что дальше некуда, и все в пыли. Я не стал мучиться настраивать и убрал обратно. И стихов я не пишу. Тоже полгода.

— Считаешь, что это последствия психокоррекции?

— Я подумал, что да. Разве не так?

— Абсолютно не так. Мы это не трогали. Ну, зачем? Это же не криминально!

— Тогда почему?

— Так дети бросают игрушки, когда взрослеют. Другие интересы, впечатления, занятия. Но, если ты считаешь, что это для тебя потеря, просто выделяй на музыку хотя бы два-три часа в неделю — и все вернется. Все это только нейронные связи в твоей голове. Тебе дорог этот участок мозга, он доставляет тебе удовольствие — так нарасти. Все же в наших руках.

— Мне, наверное, на осмотр скоро? — спросил я. — Полгода прошло.

— Да, недели через две. Не хотел тебе напоминать в праздник. Я вызову, договоримся.

— Угу, — кивнул я, — приду.

— Все будет хорошо, — сказал Старицын.

Когда мы только переехали сюда с Маринкой, ко мне приходил знакомиться местный шериф. Это был третий шериф в моей жизни после шерифа Аркадии и шерифа Чистого. И этот был похож на своих избирателей, как и двое первых. Местный шериф был в высшей степени вежливым, интеллигентным, похожим на профессора, оказался бывшим преподавателем права и звался Артемием Красовским. Впрочем, другого шерифа университетский квартал никогда бы и не избрал. Было непонятно, зачем здесь вообще шериф: преступность в университетском квартале существовала только теоретически, либо была не местного происхождения.

— Вы со всеми новичками знакомитесь или только с прошедшими курс психокоррекции? — нагло спросил я.

— Если бы я знакомился только с бывшими пациентами центров, мне бы не с кем было знакомиться, — заметил он, — так что со всеми.

— Я один такой, да?

— Есть еще два профессора, которых штрафовали за участие в митингах при Страдине, — гордо сказал Артемий Сергеевич. — Впрочем, и меня при нем за митинги штрафовали.

— Ну, это правонарушение, — сказал я. — Это же не Центр. Порчу местную идиллию?

— Нисколько. Почему портите? Старицын о вас очень хорошо отзывался. Нагорный вообще в восторге.

— Поговорили уже?

— А как же! — улыбнулся он.

Как потом выяснилось, местное население именовало шерифа исключительно «Тёмой». Сейчас Тёма стоял по другую сторону от елки, заметил меня, помахал мне рукой.

К нам приближался Александр Анатольевич с бутылкой шампанского в руке и бокалом в другой. Что было для меня некоторым разрывом шаблона: я был уверен, что Нагорный не пьет вообще.

— Тёма разрешил, — сказал он. — Вообще-то правонарушение пить на улице, но в честь праздника есть высочайшее позволение местной власти. Есть, куда налить?

Мы со Старицыным и Марина подставили бокалы. Александр Анатольевич щедро плеснул нам и налил себе на донышко, так что словом «пить» это вряд ли называлось.

— Саш, когда же мы, наконец, услышим твое новогоднее обращение? — спросил Олег Яковлевич.

— Ох! — сказал Нагорный и закатил глаза. — Мне лично нравится, как Хазаровский поздравляет. Душевно. В прошлый раз призвал любить друг друга и заботиться о детях и стариках. В этом будет призывать быть милосердными к тем, кто оказался в Психологических центрах.

— Откуда знаешь? — спросил Старицын.

— Я черновик видел.

— Предатель.

Мы выпили за старый год.

— Ну, так, когда? — протянул Олег Яковлевич.

Нагорный улыбнулся и развел руками.

— Всему свое время.

Снег засверкал и вспыхнул отраженным светом, огни на елке, деревьях и садовых оградах померкли. Зато небо вспыхнуло тысячей огненных цветов. Дети завизжали от восторга, и от центра города донесся отдаленный гул.

Небесные узоры сияли, меняли цвета и формы, перетекали друг в друга, рассыпались миллионами искр.

— Здорово, — сказала Маринка, — и прижалась к моему плечу.

Конец

Content

Книга вторая. Пасынок империи (Записки Артура Вальдо-Бронте)

Часть первая

Императорский завтрак

Во славу примаверы

Лагранж

Интервью

Суд

Больница

Апелляция

Психологический опрос

Психологическое заключение

Отец

Опознание

Психологический центр

Новый знакомый

Лекция

Страсть к общению

Тессианская кухня

Шторм

У Старицына

Народное Собрание

Признание

Выступление императора

Экскурсия

Блок «А»

Планы на будущее

Последний день

Часть вторая.

СБК

Еще одно предложение

Стажировка

Допрос

Биопрограммер

Утренний кофе

Салаватов

Обед

Взрыв

Облавы

У Даурова

«Новый портал»

Награды

Чистое

Суд

Вердикт