Берроуз Эдгар Райс

Лансдейл Джо Р.

Забытое приключение Тарзана

Забытое приключение Тарзана

Эдгар Райс Берроуз и Джо Ричард Лансдейл

Перевод с английского: Иван Лысаковский

Глава 1

Нума-лев бесшумно двигался по следу человека, которого он преследовал. Нума старел. Упругость покидала его мышцы. Слишком часто хищник не успевал схватить свою добычу и поэтому голодал. Пакко-зебра ускользнула от него с легкостью, так же как и Бара-олень. Только самые медленные и слабые существа становились его жертвами. И таким образом Нума стал людоедом. Но он был все еще мощным двигателем смерти и уничтожения.

Мужчина, почти обнаженный, если не считать набедренной повязки, и с оружием: копьем, луком и стрелами, ножом и мотком веревки; двигался через лес так же тихо, как и людоед позади него. Он двигался против ветра, и запах хищника не доносился до него. Но у незнакомца было другое острое чутье — всегда бывшее на страже и сумевшее предупредить его о надвигающейся опасности, и когда одна из лап Нумы слегка задела ветку, человек развернулся и оказался лицом к лицу со львом. Человек сбросил веревку, лук и колчан со своего плеча, отложил копье, и вытащил большой нож.

Вооруженный только ножом, человек схватился с царем зверей, на такой короткой дистанции он предпочел именно это оружие.

Обнаруженный, Нума зарычал и бросился вперед. Когда он поднялся на задние лапы, чтобы схватить добычу, человек отскочил в сторону, развернулся и прыгнул на спину Нумы. Со скоростью света правая рука человека обвила шею зверя, а ноги сжали его тело.

Ревя от гнева, Нума поднялся на дыбы, а нож с изогнутым лезвием погрузился по рукоять прямо под его левым плечом. Человек ударял снова и снова, и ярко-красная кровь Нумы заблестела в солнечном свете. Лев бросался из стороны в сторону, подскакивая в бесполезных усилиях сбросить это существо со своей спины. А нож непрерывно поднимался и опускался; человек вцепился в Нуму крепко, словно лоза вьющегося плюща.

Лев повалился на бок и покатился по земле джунглей, разбрасывая сухие и заплесневелые листья, пытаясь вдавить своего врага в грязь и сбросить, но человек удержал нож и продолжал наносить удары.

Внезапно, лев обмяк и безжизненно упал на землю. Человек, покрытый брызгами запекшейся крови убитого Нумы, выпрямился, и, поставив ногу на тело своей жертвы, поднял лицо к небу, а затем издал долгий ужасающий крик, который издают обезьяны, перелетающие над верхушками деревьев. Спустя пять лет Тарзан из племени обезьян снова вернулся в свои джунгли.

Он путешествовал по территории, которая была родной ему с детства. Ведь именно здесь он добывал пропитание с племенем Керчака — вождя обезьян. Здесь была убита его приемная мать — обезьяна Кала — Кулонгой, сыном Мбонги, вождя местного негритянского племени. И здесь Тарзан отомстил за ее смерть, убив Кулонгу.

Это и многие другие воспоминания, сладкие и сладостно-горькие, пронеслись в голове Тарзана, когда тот остановился, чтобы стереть листьями кровь с лезвия и своего тела.

В большей части этой области, далеко в глуши, обитали только животные и дикие, примитивные племена аборигенов, живущих так же, как жили их предки в течение веков. Дикая местность изобиловала жизнью. На равнинах паслись травоядные животные, и в соответствии с законами природы хищники охотились на них ночью…

Но Тарзан улавливал и запах существ, печально известных как разрушители мира и спокойствия; одна вещь, что нарушала теперь природное равновесие, Уша — ветер доносил до его до чувствительных ноздрей запах человека. И Тарзан собирался исследовать это.

Тарзан всегда с подозрением относился к людям в этой области, поскольку здесь располагались более благоприятные охотничьи угодья, чем где-либо ещё; а, также тот факт, что некоторые из местных племен здесь были опасны, о чем Тарзан знал из прошлого опыта, и те, с которыми он столкнулся, демонстрировали минимальное либо вообще никакого уважения к его образу жизни или естественным законам Джунглей.

Тарзан не мог представить уважающего себя проводника, ведущего сафари в такой опасности; любой надежный следопыт или охотник знали, что посторонние не пользуются уважением у туземцев, и что вести иностранцев в эту часть джунглей означало верную смерть.

Когда запах незваных гостей усилился, указывая на то, что человек-обезьяна приближается к ним, Тарзан вскочил на дерево и стал передвигаться по среднему уровню джунглей. Так мягко и естественно двигался он среди ветвей и вьющихся растений огромного леса, что не потревожил даже птиц. Это безмолвное движение по деревьям давало ему преимущество, когда его жертвой становился человек, так как предполагаемый противник с гораздо меньшей вероятностью способен обнаружить опасность сверху, нежели ту, что находится на одном с ним уровне.

Некоторое время спустя охотник добрался до места, с которого мог видеть тех, кого искал. Он посмотрел на небольшую и жалкую охотничью группу, разбившую лагерь на свободном от деревьев и кустарников участке джунглей. Острый взгляд и сообразительность Тарзана ухватили каждую важную деталь лагеря и его обитателей.

Четверо крепких на вид мужчин двигались по лагерю с уверенностью, которая рассказала Тарзану, что они были бванами (бвана — «господин» на языке суахили) этой охотничьей группы. Двое из них были белыми, а двое других — чернокожими. Все четверо носили на бедрах пистолеты 45-го калибра. Каждый был одет в потрепанную военную форму, относящуюся, вероятно, к Французскому Иностранному Легиону, хотя вся одежда была в таком жалком состоянии, что невозможно было определить это с первого взгляда. Исходя из этого, Тарзан предположил, что они дезертиры. Они походили на истощенную, плохо оснащенную группу, бредущую по джунглям на пути к побережью.

Кроме четырех человек в военной форме, среди них было еще с десяток носильщиков и двое главных аскари. Тарзан отметил, что в лагере отсутствовал какой-либо намек на наличие в нем слоновой кости. Это отводило от них все подозрения в браконьерстве, которое было тяжким преступлением, и которое человек-обезьяна всегда стремился пресекать любыми методами.

Какое-то время он наблюдал за их усталыми передвижениями, затем оставил их, но с намерением время от времени следить за ними, пока они не окажутся за пределами его территории.

Не зная, о перемещениях рядом над их головами Тарзана, четверо бвана, которые готовились разбить лагерь, откупорили флягу и передавали ее по кругу. Аскари и носильщики позади них внимательно наблюдали за ними, готовые взяться за свои тюки в любой момент.

Когда фляга уже сделала два круга, один из белых мужчин, небольшой, жилистый, с неприятным лицом, которому, казалось, все не нравилось, повернулся к большому чернокожему мужчине, который проходил рядом, и сказал:

— Их только двое, Уилсон. И они фотографы, одна из которых — девушка. Они заполучили много припасов, а мы не получили ничего.

Другой белый человек, большой и потный, из-под подмышек которого проступали большие пятна пота, а большое пузо подпирали короткие ноги, кивнув, сказал: — Громвич прав, Уилсон. С другой стороны, они заполучат массу боеприпасов. Мы не должны остаться ни с чем и должны это использовать.

Уилсон Джонс, чье черное лицо в свое время с большой страстью получало удары, сказал:

— Да, они получили еду, и боеприпасы, Кэннон, но они также получили и то, что стреляет пулями. Понимаешь о чем я?

— Я понимаю, — сказал Кэннон, — но если мы не получим того же, что и они, то вскорости станем здесь мясом для червей. Нам нужны боеприпасы и продовольствие, чтобы выжить.

Уилсон посмотрел на другого негра, Чарльза Талента. Это был высокий человек в рваной форме со слишком короткими рукавами и слишком короткими брюками. Голенища его сапог начали лопаться. Он стоял, прислонившись, недалеко от тропы, к дереву. Негр не выглядел слишком впечатляюще, но Уилсон знал, что это был человек удивительно быстрый и намного более сильный, чем могло казаться при его худобе.

Как и всегда Талент не смотрел прямо на Уилсона, да и вообще ни на кого. Однажды он по секрету рассказал Уилсону, что это привычка, из-за своего старика, который бил Чарльза палкой из сахарного тростника, когда тот был еще юношей; он бил его каждый день, заставляя парня смотреть себе в глаза и отвечать, за что его бьют, даже если тот не знал причины, кроме того факта, что старик наслаждался самим процессом.

Старик Талент сменил ряд тростей, пока Чарльз рос, но последняя, которую он срезал, была последним разом, когда он вообще делал что-либо. Чарльз вонзил нож для тростника в него, разбросал его кишки по тростниковому полю, счастливо втаптывая ногами внутренности старика в грязь, и ушел, никогда не оглядываясь назад.

С той поры Чарльз никогда не был более в состоянии глядеть человеку прямо в глаза. За исключением того случая, когда убивал его.

Уилсон изучал согнутую осанку Чарльза, его склоненную голову и спросил: — У вас есть, что сказать мне, Чарльз?

Ответ пришлось довольно долго ждать, но, в конце концов, он услышал: — Мне не остается ничего, кроме того, чтобы сделать то, что должно. Мы должны были сделать это тогда, когда наткнулись на них. Но или тогда, или теперь — все равно. Это все, что я хочу сказать.

Уилсон знал, что это значило. Чарльз любил убивать. Чарльз всегда нуждался в этом. Это был единственным временем, когда он чувствовал себя сильным и контролирующим все.

Оба других были не намного лучше. Громвичу, хотя и бандиту, может быть, не нравилось убивать настолько сильно, насколько Таленту, и он не соглашался с этим так же быстро, как Кэннон, но и тот был не против. Да и Уилсон знал, что и он сам был едва ли лучшим, чем любой из них. Он любил думать, что разница делала его немного выше, но на самом деле плохо себя чувствовал от того как жил, и какой выбор сделал.

Кэннон сказал: — Мы заполучили патроны, и с нашим провиантом не все так уж плохо. Кроме того, мы можем охотиться на животных. Если мы не поймем этого, то долго не продержимся. Кто-то постоянно обкрадывает нас, скоро нечем будет наполнить и табакерку. Некоторые уже грызут кости. Я говорю, что мы должны сделать что-то, даже если это будет неправильно.

Уилсон ощерился гнилыми зубами: — Черт возьми, ребята, мы всегда что-либо делали неправильно, не так ли?

— Это, правда, — сказал Кэннон, — но теперь мы должны поступить правильно для самих себя, даже если это будет нехорошо для этих паломников.

— Они говорили с нами, и не единожды, — сказал Громвич. — Я не думаю, что они так уж ничего и не подозревают, но если это так, им, похоже, совершенно наплевать. Они будут рады избавиться от нас. Ты же видел, какими нервными они были? Особенно, эта девка.

— Я думаю, что они размышляют, а если бы мы собирались что-то сделать, то уже бы сделали это, — сказал Кэннон. — Таким образом, мы можем застать их врасплох. Накинемся на них, как ястребы… Кроме того, я бы хотел немного пообщаться с этой девчонкой. Посмотреть, хорошо ли она сформирована.

— Звучит неплохо, и я бы тоже не отказался, — сказал Громвич и потряс фляжкой. — К тому же, возможно, у них где-то припрятано еще немного виски. Меня уже тошнит от воды.

Уилсон на минутку задумался, изучая своих товарищей, сейчас он ненавидел их, как никогда раньше. Он не мог представить, что позволит втянуть себя в такой беспорядок. Ему хотелось, чтобы он никогда не оставлял бокс. Чтобы никогда не было того боя, который изменил бы его жизнь. Он не должен был этого делать. Не ради денег. Не ради любого иного повода. Он должен был драться, прилагая все усилия. Ему нужно было стать тренером, или даже секундантом. Он должен был сделать очень много вещей, но не сделал ничего из этого.

Уилсон подумал: — Если бы я только мог начать все сначала… Но затем взял себя в руки: — Да, если бы, да кабы сивому коню, да чёрную гриву, был бы тот буланый.

Уилсон повернулся в Громвичу:

— Ты останешься здесь, а мы пойдем.

— Я? — спросил Громвич. — Но почему я?

— Потому что я так сказал, — ответил Уилсон. — Если же этого не достаточно, может быть, мне нужно напомнить тебе, кто здесь главный. Без меня ты до сих пор был бы легионером и глотал бы песок в пустыне.

— Нет, — сказал Громвич. — Мне не нужно ничего напоминать. Но эта девушка…

— Выбрось это из своей головы, — сказал Уилсон. — Мне не до этого. Если мы должны убить их, то сделаем это быстро и уберемся оттуда. Мы сделаем только то, что должны сделать, и никаких развлечений.

— Что ж, — сказал Громвич. — Как тогда насчет виски?

— Просто, приглядывай за лагерем, — сказал Уилсон, после чего вернулся к остальным сообщникам. — Ну что ж, давайте приниматься за дело.

Юджин Хенсон встал со складного стула, поправил накинутый на шею ремень фотокамеры, вытер с лица пот, положил руки на бедра, потянулся спиной и принялся изучать джунгли. Они были темными и зелеными, были наполнены звуками животных и жужжанием насекомых. Были влажными и неуютными. Ноги Хенсона болели. Насекомые искусали почти все части его тела, он устал и его лихорадило. Несмотря на это, Юджин любил джунгли. Его профессия и красоты джунглей загнали его в эту фотографическую экспедицию. Он жаждал заполучить фотографии, которые никогда до этого не делал: фотографии обезьянолюдей, которые, как считалось, обитали в этой части Африки.

Если отбросить все легенды, то доказательства этого были весьма незначительными, но Хенсон был уверен, что эти обезьянолюди существуют. Обезьянолюди, скорее всего, были родственниками йети и сасквача. Он исследовал тех уже на протяжении многих лет. Делал гипсовые слепки их следов. Разговаривал с очевидцами. Но, благодаря этой поездке в Африку, фотограф решил доказать их существование, решил окунуться в среду, где пока не ступала нога ни одного белого известного ему человека, и, в конце концов, при помощи своей фотокамеры засвидетельствовать раз и навсегда, что обезьянолюди из Африки — это больше, чем просто легенда, и что эти существа жили рядом с руинами древнего города, называемого Ур, затерянного где-то на развалинах некогда величественного, черного королевства.

Хенсон сверкнул зубами в улыбке, рассуждая про себя: — К тому же это, черт подери лучше, чем аудитория. Во всяком случае, он никогда не чувствовал себя доктором философии. И с тех пор, когда он заинтересовался такими вещами, как сасквач, йети и обезьянолюди из Африки, его коллеги из техасского университета не всегда были склонны думать о нем, как о докторе философии. Он, безусловно, и не был похож на такового. На самом деле Юджин даже тайно гордился этим. В свои сорок Хенсон был уже в несколько худшей форме, чем ещё каких-либо пять лет назад, но до сих пор являлся крепким и сильным, и до сих пор имел те особые качества, благодаря которым стал отличным защитником футбольной команды Лесорубы из государственного университета имени Стивена Ф. Остина. Он до сих пор мог так же хорошо сделать бросок, как и тогда, когда был игроком-любителем в средней весовой категории из Сан-Антонио.

Он обернулся, выискивая свою дочь — Джин. Она была рядом, инструктировала четырех аскари и носильщиков, указывая им, где хочет разбить лагерь. Это было так на нее похоже. Она всегда командовала. Один из ее преподавателей — кстати, сам Хенсон отказался, чтобы дочь занималась в его классе — профессор антропологии Чад Оливер охарактеризовал ее, как имевшую голову быка, при том, что голова эта была сделана из стали.

Он смотрел на нее, размышляя: — Боже мой, до чего же она похожа на свою мать.

Ее светлые, волосы, до плеч длиной, потемнели от пота, а рубашка прилипла к спине. Ее мешковатые штаны цвета хаки были все в репейниках, колючках, и прочих маленьких прилипчивых растениях, на поясе висел патронташ с патронами, а на бедре красовался в кобуре револьвер 38 калибра в стиле Энни Оукли (* американская женщина — стрелок, прославившаяся своей меткостью), но, однако, при всем этом и, несмотря на свою незначительную худобу и угловатость, девушка была красива.

Когда она отдала все надлежащие распоряжения и носильщики приступили к работе, девушка обернулась и увидела улыбавшегося ей Хенсона. Джин неспешным шагом подошла к нему и сказала:

— Ты выглядишь счастливым, отец, я бы обняла тебя, но я так вспотела.

— Просто ты так напомнила мне твою мать, — ответил он.

— В самом деле?

— О, да. Однако я не могу сказать, что ты выглядишь счастливой. Жалеешь, что отправилась со мной?

— О, нет. Это все из-за тех мужчин. Мне не понравились их взгляды. Они заставляют меня нервничать. И выглядят они, как преступники.

Хенсону также не нравился их внешний вид. Все время, когда они находились рядом, фотограф держал руку у своего револьвера 38 калибра. Слова, с которыми они обращались к нему были достаточно дружественными, но ему не нравились манеры, с которой они изучали его и его припасы, и особенно взгляд, которым один из мужчин — толстяк — смотрел на Джин, словно она была аппетитной отбивной, а он голодным волком.

— Они выглядят вместе, как одна шайка преступников, — сказал Юджин. — Я предполагаю, что они дезертиры. Наиболее вероятно, из какого-то иностранного легиона.

— Я тоже так подумала, — сказала Джин.

— Мудро, что ты не сказала этого им, — ответил Хенсон. — Если бы ты это сделала, они могли бы стать для нас проблемой. Но теперь они уже в прошлом и направляются на юг.

— Я знаю, — сказала Джин. — Но я волнуюсь.

Отец похлопал ее по плечу:

— Не нужно.

Вдруг затрещали кусты. Хенсон повернулся. Два негра дезертира и белый толстяк вышли из зарослей. Каждый из них держал в руке пистолет 45 калибра.

— Я считаю, что теперь пришла пора начать волноваться, — сказал Уилсон, — это ограбление.

Худощавый негр подошел к носильщикам. Не глядя на них, он навел свое оружие. Свою голову он держал странным образом, словно пес, постоянно прислушиваясь к звукам.

— Скажи своим носильщикам, чтобы не доставали никакого оружия, — приказал Уилсон, — иначе мы наделаем в них дыр.

Хенсон обратился к аскари, которые понимали английский, а те на своем языке передали сообщение носильщикам. Хенсон снова повернулся к Уилсону:

— Главное — не горячитесь, — сказал он. — Нам не нужны неприятности.

— Как и нам, — ответил Уилсон. — Из всех вещей больше всего я не хочу неприятностей. Забери их оружие, Кэннон.

С оскаленным лицом Кэннон двинулся в их направлении.

— Поднимите свои руки вверх и никаких фокусов.

Он снял их револьверы, потратив на расстегивание кобуры и пояса с патронташем Джин гораздо больше времени, чем было для этого необходимо.

— Ты и я, мы могли бы немного позабавиться, крошка, — сказал Кэннон и обхватил рукой талию Джин, после чего прошептал ей что-то на ухо.

Девушка влепила ему пощечину. Это был быстрый, тяжелый удар, который оставил большой красный отпечаток на его лице.

— Ах ты, ведьма, — зарычал тот и замахнулся рукой, чтобы ударить ее.

Хенсон, не обращая внимания на нацеленные на него пистолеты, вмешался и всадил короткий правый хук в подбородок Кэннона так, что тот упал на землю, выпустив свой револьвер 45 калибра.

Кэннон забарахтался на земле, дотягиваясь до своего револьвера, схватил его и обернулся, чтобы нацелить его на Хенсона.

— Прощай, здоровяк, — сказал он.

Но в этот момент вмешался Уилсон и ударил ногой по руке Кэннона, пистолет выстрелил, выпустив пулю, которая просвистела между деревьями. Закричали и зашумели обезьяны, а листья посыпались с них, как разноцветный снег.

— Нет нужды никого убивать, — сказал Уилсон. — За убийство вешают даже в Африке.

Потирая запястье, Кэннон медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на Уилсона недоверчивым взглядом.

— Мы натворили уже достаточно, чтобы быть подвешенными. И два или десять дополнительных убийств не сделают особой погоды.

— Тогда не делай этого, потому что я говорю не делать этого, — сказал Уилсон и повернулся к Хенсону и Джин. — Мы заберем ваших носильщиков и ваши припасы. Также эти фотокамеры. Такие вещи можно выгодно выменять или продать. Я оставлю вам немного еды и воды.

— Мы должны закончить начатое, и просто убить этих ублюдков, — сказал Кэннон, покачивая своим револьвером перед лицом Хенсона. — Хотя, для девушки мы смогли бы найти применение.

— Нет, — сказал Уилсон. — Оставь их.

Уилсон с оскалом улыбнулся Хенсону.

— Я скажу тебе, что это был неплохой удар. Я видел немало хороших ударов, и этот был неплохим.

— Ну что же, это очень радует, — ответил Хенсон.

— Можешь и дальше напрягаться, — сказал Уилсон, — меня это не волнует, но все, же это был искусный удар.

Хенсону не нужно быть доктором философии, чтобы понять, что это за люди, и он знал, что бы он ни сказал, это ничего не изменит. Уилсон, похоже, не хотел убивать их, но в некотором смысле именно это он и делал, оставляя их в джунглях безоружными. Теперь для них, чтобы выбраться из этого района Африки в более безопасное место, было нужно нечто большее, чем некоторая сопутствующая удача. Возможно, вариант, который предложил Кэннон, был бы лучшим. По крайней мере, смерть была бы мгновенной.

Через несколько минут Хенсон и Джин стояли рядом, фляга с водой и пища лежали у их ног, и наблюдали, как отобранное у них сафари растворяется в джунглях.

— Вот же твари, — сказала Джин.

— Ты обижаешь божьих тварей, — ответил Хенсон.

После минуты молчания Джин спокойно сказала:

— В этом инциденте была одна приятная деталь.

Хенсон уставился на нее. — И что же это могло быть?

— Большой, чернокожий был прав: тот удар был очень умелым. Это и была единственная приятная деталь во всей ужасной истории.

Хенсон потер свои сбитые костяшки пальцев. — Мне тоже понравилось, — сказал он. — Но я должен сказать тебе, что пощечина, которую ты выписала ему, также не была второсортной. Ты хорошо заехала по зубам тому молодчику.

— Хорошо, — согласилась Джин.

Глава 2

Прошло четыре дня. Хенсоны быстро истратили свой скудный паек и начали питаться какими-то фруктами и орехами, увидев, как их ели обезьяны, безо всякого для себя вреда. Но голод они утоляли только отчасти. Будущее выглядело зловещим. Отец и дочь пробирались обратно в направлении, откуда они пришли, но преодолели только незначительное расстояние, все силы оставили их, и к тому же были задержки, необходимые для сооружения платформ на деревьях, чтобы избежать львов, которые всю ночь напролет блуждали в поисках добычи. Хенсон не мог отделаться от мысли о том, что изменение направления ветра может отнести их запах вниз, и если это произойдет, львы могут с легкостью взобраться наверх, в их не слишком высокое убежище и превратить людей в свой ужин. Конечно, и леопард мог бы сделать это. И это была не та мысль, что способствовала глубокому и комфортному сну.

Однако сейчас был день, и настроение Хенсона несколько улучшилось, хотя и не особо, о нем вряд ли можно было с гордостью писать домой. Он сидел на поверженном бревне рядом с Джин, отгоняя кусачих насекомых и обдумывая сложившуюся ситуацию. Они признавали необходимость делать привалы чаще, так как, оказалось, что с каждой милей уставали все быстрее.

— Я оказался круглым дураком, потому что взял тебя с собой, — сказал Юджин Хенсон. — Было бы опасно, даже если бы мы не встретились с теми вороватыми уродами. Мы можем никогда отсюда не выбраться.

— Конечно же, мы выберемся, — ответила бодро Джин. — И не вини себя. Я сама настаивала на этом до тех пор, пока ты не сдался. Я осознаю опасность, как и ты. Но ведь есть ещё Хант и Смолл. Мы с ними уже довольно скоро встретимся.

Хант и Смолл возглавляли группу, к которой Хенсоны надеялись вскоре присоединиться, но в данный момент, они с таким, же успехом могли находиться на другой стороне земного шара. И, к тому же, Джин просто пыталась поднять своему отцу настроение. Девушка не сомневалась ни в Ханте, ни в Смолле, особенно в Ханте, потому, что она выросла вместе с этим мальчиком, который был безумно влюблен в нее. Но Хенсон знал, что она считала, Ханта и Смолла слабаками, а собранными вместе, слабаками вдвойне, и в моменты отчаяния, и Хенсон боялся, что она могла быть права. Юджин осознавал, что должен был выбирать себе спутников больше по способностям и умениям пересекать джунгли, чем по пониманию природы человекообразных обезьян или культуры исчезнувших цивилизаций. Очевидным было то, что мужчина или женщина со знанием леса и умением находить дорогу, возможно, были бы более мудрым выбором.

Но теперь все это не имело никакого значения. Ничего нельзя было изменить. Они были в плохом положении, с любой точки зрения, Хенсон попытался улыбнуться Джин, но дочь посмотрела мимо него и побледнела.

Хенсон развернулся и увидел почти обнаженного великана, который приближался к ним. Лук и колчан со стрелами были переброшены за спину через его правое плечо. Опасный по виду нож висел на его бедре, а в руке было копье с кожаной петлей на рукоятке. Через левое плечо и под правой рукой была намотана грубая веревка. Незнакомец был одет лишь в набедренную повязку из мягкой кожи антилопы. Его черные волосы были длинными и спутанными, а кожа очень загорелой и оплетенной множеством тонких, белых шрамов.

Хенсон встал и сделал попытку заслонить Джин. Мужчина наблюдал за ним, но, ни замедлил движения, ни ускорил его. В конце концов, он остановился в десяти футах перед ними. Его проницательные глаза оценили Хенсона и девушку: — Где ваша экспедиция — сафари? Как вы оказались здесь без сопровождения, еды и оружия?

Хенсон слегка расслабился. Он подумал, что тон этого человека был командным, но не агрессивным. Его английский, достаточно хороший, был необычным. Не совсем американский или британский вариант. Формальный и жесткий. Со странным акцентом, но без отчетливо влияющих факторов, которые Хенсон мог бы распознать. Этот человек мог стать их спасением. Тем, кто мог отвести их в безопасное место. Его манера, его голос, даже его внешний вид вызывали доверие. И, кроме того, им было нечего терять. Хенсон ослабил бдительность, но остался мысленно настороже в, то время, когда объяснял, кто они и что с ними случилось.

— Я видел этих людей, — сказал великан. — Я предположил, что они могут быть опасными. Оставайтесь здесь, я достану вам пищу, а потом пойду за вашим сафари.

— У них есть оружие, сказал Хенсон.

— Я знаю, — заметил человек, и переместил кожаную петлю на копье, закрепив ее вокруг шеи, схватил низко висящую ветку дерева, качнулся среди густой листвы, и исчез. Верхушки деревьев зашелестели впереди и позади Хенсона и Джин, и через мгновение человек совершенно пропал в листве. Его не было.

— Ну, — сказала Джин, — я никогда не видела ничего подобного.

Хенсон, потрясенный, кивнул: — Похоже он довольно скуп на слова?

— Думаешь, он сможет достать нам еду? — спросила Джин.

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — сказал Хенсон, — Но, я думаю, что мы видели его в последний раз. Человек, который таким способом передвигается по деревьям, наверняка пару раз ударился головой. Вероятно, это один из тех немного «тронутых» чудаков, о которых ты читала — дикарь из леса.

— Разве это не то, что мы ищем? — спросила Джин. — Дикий лесной житель?

— Те были покрыты шерстью, Джин. Покрыты мехом. Ты видела, как он поглядел, когда я коснулся темы того, что мы делаем? Я думаю, что он был удивлен. Или поражен. Мне показалось, что мы показались для него парочкой идиотов.

— Ну, — сказала Джин, — учитывая то, что мы стоим здесь без нашей сафари-экспедиции и у нас при себе есть лишь немного больше, чем одежда, то он может быть прав.

— Именно.

— Ты видел, как он взобрался на деревья? — спросила Джин. — Ловко, как обезьяна… и он, безусловно, красив как демон, и не показался мне немного «того». И это оружие на нем, вряд ли было просто для вида.

— Я признаю это, — сказал Хенсон. — Но что, же теперь? Неужели мы ему доверимся? Мы пробуем двинуться дальше или останемся здесь?

— Давай немного отдохнем, посмотрим, вернется ли он, — предложила Джин. — Если нет, то, думаю, стоит соорудить платформу на ночь и отправиться в путь уже завтра.

— Я не уверен, что у меня хватит сил сделать платформу, — сказал Хенсон.

— Мы сможем сделать это, — сказала Джин, — с помощью или без.

Хенсон обнял дочь и улыбнулся. — Всё верно, дочка. Не обращай внимания на мои слова. Я просто устал. Будь сильной. Мы сделаем это.

Тарзан, пересекая среднюю террасу леса, уловил запах следов антилопы Ваппы, а через мгновение увидел, что она стоит под ним, напряженная и настороженная. Тогда человек-обезьяна увидел, что насторожило небольшое животное — леопард украдкой подползал к антилопе на животе.

Тарзан схватил свой лук и приладил стрелу. Всё оказалось делом нескольких мгновений, сначала мощная стрела попала в сердце антилопы, и почти одновременно, человек-обезьяна быстро спрыгнул на землю между телом своей добычи и зверем, который пытался отнять её.

С кашляющим криком, леопард атаковал. Тарзан уклонился от удара, схватил раздраженного леопарда за загривок шеи и хвост, раскрутил над головой, и отшвырнул зверя, как мягкую игрушку. Леопард покатился в кусты, приземлился, выпустив когти и задрав хвост, перевернулся, взбежал на дерево, присел на покачивавшейся ветви и уставился на Тарзана. Человек оставался на месте, припав к земле, как будто мог передвигаться по ней словно Гиста-змея.

Леопарду еще не приходилось видеть никого столь быстрого. Ведь это был человек, слабое существо из джунглей. Леопард издал вызывающий вой, и Тарзан рассмеялся: — Беги прочь, друг мой, — сказал он на языке высших приматов. — Сохрани мне стрелу. Эта антилопа моя.

Леопард повернулся, нырнул в кусты, и исчез.

Тарзан вырвал стрелу из туши антилопы, забросил животное на плечо, и взобрался на деревья.

Хенсон и Джин сидели на поваленном дереве, ожидая, но, почти не надеясь на то, что дикарь, который обладал столь высокопарным английским, вернется.

— Если он вернется, — сказала Джин, — То думаю, что принесет нам фрукты и орехи. Я сыта по горло фруктами и орехами, хотя у нас их не было слишком много, чтобы насытиться.

— Он принесет фрукты и орехи, — сказал Хенсон, — и я буду, есть фрукты и орехи. Вот только я думаю, что он, вероятно, забыл о нас.

— А может, и нет, — сказала Джин.

Хенсон бросил взгляд вверх и увидел Тарзана, который раскачался на ветви дерева, вместе со своей добычей, и приземлился менее чем в трех метрах от них. Хенсон и Джин встали. — Это не заняло много времени, — сказал Хенсон.

Тарзан буркнул что-то и бросил антилопу на землю. — После того как вы разделаете тушу и вырежете то, что захотите съесть на ужин, поднимите остальную часть на дерево, где звери ее не достанут. Вы можете развести огонь?

— У меня осталось несколько спичек, — сказал Хенсон.

— Приберегите их, — сказал Тарзан. Он вынул из ножен свой охотничий нож и извлек из туши внутренности. Затем повернулся к ним с вопросом: — Сколько вы сможете съесть этим вечером? Я разделаю ее, а затем разводите свой костер.

— Как насчет всей туши? — сказала Джин. — Я бы могла съесть ее сырой.

Намек на улыбку промелькнул на губах человека-обезьяны, когда он отрезал щедрую порцию от бока. Затем собрал сухие листья и траву, сухие ветки и большие куски древесины, и сложил все это на некотором расстоянии от внутренностей.

— Сегодня у вас будут гости, — сказал Тарзан, — но к утру все внутренние органы антилопы исчезнут. Это отвлечет их, и вами они будут заинтересованы меньше. Я думаю, мне не нужно рассказывать вам, о том, чтобы вы заблаговременно забрались на дерево и оставались там.

Тарзан упорядочил листья, траву и сухие ветки, и разжег костер по обычаю жителей джунглей, после чего выпрямился в полный рост.

— Теперь я пойду за вашим сафари, — сказал он. — Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

— Почему ты делаешь это? — спросила Джин. — Не то, чтобы я отговаривала тебя, но почему?

— Потому что это нужно сделать, — сказал Тарзан. — Вот, сохрани это до того, как увидишь меня снова, — сказал он и вручил ей свой огромный нож. Затем подпрыгнул, вверх и исчез на дереве.

— Как, черт подери, он это делает? — удивился Хенсон. — Я бы и с лестницей на это дерево не залез, не говоря уже о том, чтобы прыгать по нему.

— Кто он такой? — спросила Джин, словно бы требуя ответа.

— Я не знаю, — сказал Хенсон, — но наверняка его нам послал Господь.

— Как он сможет вернуть наше сафари в одиночку? — спросила Джин.

Хенсон покачал головой: — Он и не сможет.

— То же самое мы думали, о его способности достать для нас пищу, — возразила Джин.

— Иметь дело с теми людьми — это совсем другое дело. На самом деле, я чувствую себя ужасно из-за того, что он хочет сделать это. Если с ним что-то случится в ходе событий, я буду чувствовать свою ответственность.

— Учитывая все обстоятельства, сейчас мы ничего не можем с этим поделать, — сказала Джин. — Давай поедим, я так проголодалась, что мой желудок уже думает, что мое горло перерезано.

— Ты приготовь мясо, а я построю платформу, — сказал Хенсон.

Мясо было частично подгоревшим и почти сырым, но они уминали его, словно голодные волки. Пальцы и лицо Джин были измазаны жиром от пригоревшего мяса, но её глаза заблестели, когда девушка подняла взгляд на своего отца и улыбнулась с неким задором.

— Сейчас мы, как те львы в зоопарке в период кормления, — сказала она, вытирая свое лицо рукавом.

— Ну и вид у тебя сейчас, — сказал Хенсон, — последний раз такое лицо у тебя я видел, когда тебе было двенадцать или тринадцать, и ты украла из буфета джем.

— Все, что я знаю, это то, что это лучший ужин, который я когда-либо ела.

Солнце было уже низко, и Хенсон знал, что надвигались короткие экваториальные сумерки, которые обычно пробегали с потрясающей скоростью. Он подгреб костер в кучу, в надежде сохранить золу, тлеющий до завтрака. С расстояния заревел лев.

Хенсон и Джин влезли на дерево, где отец построил примитивную платформу из ветвей, лиан и листьев. Они сели на ее краю, свесив ноги и глядя вниз, в растущую темноту. Ощущался легкий, теплый ветерок, были слышны запахи из зарослей джунглей, и еле слышимый одор от гнилых листьев.

Опять проревел лев, но уже значительно ближе.

— Как ты думаешь, где он живет? — спросила девушка.

— Кто? Лев? — переспросил мужчина.

Джин рассмеялась: — Да нет же, дурачок, — сказала она, — наш дикарь.

— А, вероятно, в пещере, вместе со своей самкой и полудюжиной голых, чумазых детенышей, и раздраженной, одноногой собакой.

— И почему бы это он держал у себя собаку с одной ногой?

— Потому что остальные три он съел.

— Это не очень вежливо, папа.

— Оставь свои мысли, о той набедренной повязке, дорогая.

— Папа!

— Спокойной ночи, дорогая. Постарайся не думать о своем человеке из джунглей слишком много.

— Мне было просто любопытно, и всё.

— Конечно, — сказал Хенсон, укладываясь на платформе. — Спокойной ночи.

Вдруг стало совершенно темно, и где-то там снизу были слышны многочисленные звуки, шорохи и рычание, а затем еще и странный, жуткий лай гиен.

— Они грызутся из-за внутренности антилопы, — заметил Хенсон.

— Как приятно быть здесь наверху, в безопасности, — сказала Джин.

Хенсон подумал о питоне и леопарде, но не обмолвился о них. Лев заревел снова. Теперь он был очень близко, почти прямо под ними. А затем с рычанием двинулся дальше. Хенсон мог слышать, как гиены бросились врассыпную.

Пришел король.

Глава 3

Тарзан отправился к лагерю, в котором обнаружил Уилсона и его банду. Оттуда он легко мог двигаться за охотничьей группой по их отчетливому следу, даже если и перемещался по деревьям. Через некоторое время он почувствовал запах льва Нумы, а несколькими мгновениями позже увидел внизу на тропе крупное плотоядное животное — величественного черногривого зверя.

Тарзан спустился на землю позади льва, и зверь, услышав это, повернулся к нему с диким рычанием. Тарзан же стоял совершенно неподвижно, с легкой улыбкой на устах.

Лев приблизился и, вздыбившись на задние лапы, положил передние на плечи человека обезьяны. Это был Джад-бал-джа, Золотистый Лев, которого Тарзан подобрал еще детенышем и воспитал.

Тарзан подергал его за уши, и огромный кот прижался носом к его плечу. Через мгновение Тарзан скинул лапы льва со своих плеч.

— Идем, — сказал он, — Нам с тобой нужно кое-что сделать.

После тяжелого перехода четверо мятежников выбрали место для лагеря. Оно находилось у тропы, рядом с редколесьем. Носильщики разбивали лагерь. Кэннон с хлыстом в руке погонял не только носильщиков своей группы, но и работников Хенсона.

— Шевелитесь, ленивые ублюдки, — крикнул Кэннон. — Хорош бездельничать. Если я говорю прыгать, вы спрашиваете, как высоко. Вы работаете на Людей. Он опустил плеть на спину усердно работающего носильщика и с радостью наблюдал, как тот запрыгал от боли.

Получив удовлетворение, Кэннон остановился. Его рука устала, а живот вздымался под рубашкой, покрытой пятнами пота. Бичевание доставило ему удовольствие. Он задумался об ударах кнута, которые сам получал в гарнизоне легионеров. Получал ни за что — за кражу еды. Боже, как же он любил, есть, но там еды никогда не было в достатке. И была жара. И ещё постоянные марши, и муштра. Что за бесы толкнули его вступить в этот Иностранный Легион?

Когда Кэннон наносил последний удар, из-под покрова джунглей возвратился Уилсон, который спрятал там оружие, боеприпасы и немного провианта. Он взял себе в привычку делать это перед наступлением ночи, опасаясь, как бы их носильщики не утащили запасы. Увидев, чем занимается Кэннон, он с еще большей, чем всегда, убежденностью понял, что предательство со стороны членов сафари неизбежно. Аскари и носильщики были молчаливы и угрюмы, но он видел в их лицах ненависть и жажду убийства. Он поманил к себе Кэннона.

— Отвали от этих ребят, Кэннон, — сказал Уилсон, — или однажды утром мы проснемся с перерезанными глотками. Или, в лучшем случае, без припасов и оружия. У меня такое чувство, что ты слишком уж любишь полосовать их черные шкуры.

— Это не так, — сказал Кэннон.

— Может, и нет, я не уверен, — сказал Уилсон. — Но прекращай это.

Кэннон собрался было ответить, но его челюсть отвисла. — Кто это, черт возьми?

Уилсон обернулся и удивился, увидев приближающегося Тарзана в сопровождении Джад-бал-джа. Эти двое выглядели так, будто совершали послеобеденную прогулку.

— Берегись! — воскликнул Уилсон.

— Лев! Сзади!

Но Тарзан продолжал двигаться к лагерю. Он подходил все ближе, лев двигался уже слева от него и пальцы Тарзана ухватились за черную гриву. Тарзан и лев остановились перед четырьмя мужчинами, отпрянувшими от страха.

— Это твой лев? — спросил Уилсон.

— Да, — сказал Громвич. — Он кусается?

— Он друг, — ответил Тарзан. — И да, он кусается. Я обеспечу это вам быстро и точно. Мне нужна группа сафари, которую вы украли.

Кэннон немного выдвинулся вперед, внимательно следя за львом.

— Что сделали?

— Я не в настроении отвечать на вопросы, — сказал Тарзан. — На самом деле у меня злой характер. Вы меня слышали.

— Можешь скакать отсюда, приятель, — сказал Кэннон. — То, что ты приперся сюда в трусах и со львом, не делает тебя сильнее нас. Я сверну твою чертову шею, застрелю льва и впихну тебя в него.

— Это так, — сказал Уилсон. — У тебя есть две минуты, чтобы свалить отсюда. И кошку свою забирай. Если сделаешь так, то никто не пострадает.

— И надень какие-нибудь штаны, — сказал Кэннон. — Терпеть не могу смотреть на мужика без штанов. Это не цивилизованно.

Тарзан не шелохнулся.

— Часы уже отсчитывают две минуты, — сказал Громвич, отщелкивая крышку кобуры своего сорок пятого.

Талент, хоть и не смотрел прямо на Тарзана, медленно двинулся вперед, держа руку у кобуры. Мгновенно Тарзан почувствовал, что, хотя и все они были беспощадными, но именно Талент был самым опасным, решительным и больше других любил убивать. Он встречал прежде таких людей и знал язык их телодвижений. Знал и не давал им никаких поблажек.

— Что у нас со временем? — спросил Тарзан.

Кэннон не выдержал.

— Время вышло! — он выхватил револьвер из кобуры и направил его на сердце человека-обезьяны.

Вспышка! Только так можно описать движения Тарзана. Или сказать, что он ударил так быстро, как Ара-молния. Но и это не будет правильно. Даже двигаясь, он произнес несколько слов Джад-бал-джа на понятном льву языке и одновременно схватил руку Кэннона, держащую пистолет и его горло, в то время как Джад-бал-джа прыгнул на Громвича.

Тарзан швырнул Кэннона так же легко, как пантеру. Но не так аккуратно. Кэннон резко и высоко отлетел назад и ударился головой о ствол дерева, издав звук, как будто гнилая древесина упала в воду. Он ударился о дерево, а потом о землю и больше не вставал.

В то же время Уилсон и Талент двинулись к человеку-обезьяне с двух сторон, вытягивая пистолеты. Они двигались быстро. По-настоящему быстро. Но Тарзан был быстрее. Правой ногой он ударил Талента в живот. А когда Талент склонился вперед, Тарзан выхватил из его руки пистолет сорок пятого калибра с легкостью кобры, атакующей парализованного грызуна. Затем Тарзан провернулся в сторону Уилсона и ударил его ладонью по правой стороне головы, прямо за ухом. Это был жуткий удар, сделанный слегка повернутой ладонью; этому приему Тарзан обучился на Востоке. Уилсон повалился на колени.

Талент достаточно оправился, чтобы вытащить нож из сапога и теперь он бросился к Тарзану, нанося удар. Тарзан отступил в сторону, схватил его за кисть и, проскочив под рукой и вывернув её за спину, поднял кисть кверху, захватив Талента в замок. Он изменил хватку и отпрянул от Талента, по-прежнему держа его за руку. Внезапно Тарзан дернул ее, будто рука чернокожего была вещью, которую можно выбросить через плечо. Движение было настолько быстрым, резким и жестоким, что локоть Талента треснул, а его плечо выскочило из сустава, и ключица раздробилась на кусочки. В тот же миг Тарзан отпустил его и повернулся, чтобы ударить Уилсона — тот пытался встать — подъемом стопы по лицу. Талент мешком лежал на земле, его поврежденная рука изогнулась, словно змея, пронзенная копьем. Пока, в конце концов, человек не прекратил движения. Талент умер от шока, а Уилсон потерял сознание от удара по лицу.

Тарзан обернулся и увидел, что Джад-бал-джа стоит передними лапами на руках Громвича, пришпилив его к земле. Испуганный человек дрожал, смотря на рычащую морду Джад-бал-джа, а львиная слюна капала на него.

— Не дай ему сожрать меня, — взмолился он.

Тарзан бросил взгляд на членов сафари, потрясенно глазеющих на него. Все произошло гораздо быстрее, чем кто-либо мог себе представить. Сейчас, когда все закончилось, Тарзан пристально посмотрел на них, а лев удерживал свою добычу, как бы решая, который из кусков мяса он поглотит в первую очередь, и тогда носильщики, подумав, что теперь пришла их очередь, начали исчезать в джунглях.

— Остановитесь, — приказал Тарзан. — Я не враг вам. Я пришел от Хенсона и его дочери Джин.

Носильщики остановились, но было видно, что они готовы раствориться в джунглях в мгновение ока.

— Хенсон, — произнес один аскари.

— Да, — сказал Тарзан. — Хенсон.

Тарзан наклонился и вытащил оружие из руки Громвича, с лапами Джад-бал-джа, удерживающими его руки прижатыми к земле. Тарзан снова заговорил с аскари и носильщиками, произнося слова на их языке.

— Носильщики Хенсона должны забрать все вещи, принадлежащие им. Я поведу вас обратно в его лагерь. Аскари Хенсона подойдите сюда и охраняйте этих двоих.

Носильщики зашевелились с энтузиазмом, все, кроме четырех аскари Хенсона. Они подходили медленно, боясь льва. Тарзан понял это и сказал что-то Джад-бал-джа. Лев удалился на короткое расстояние и сел на корточки, наблюдая и ожидая приказов хозяина.

Тарзан перевернул Громвича, отдав его одному невысокому аскари со сломанной и неправильно сросшейся челюстью. На лице его была шишка, размером с лягушку, спрятавшуюся под одеялом.

— Если будет доставлять неприятности или попытается сбежать, убейте его, — сказал Тарзан.

— Я надеюсь, один он попытается сбежать, — сказал аскари. — Сначала я его изобью кнутом, отстрелю пальцы, затем буду медленно резать его руки, снова и снова и, может быть, когда вся кровь вытечет из него, я перережу ему горло.

Тарзан шагнул в сторону Кэннона. Тот все еще дышал. Он еще долго не придет в сознание.

— Свяжи его, — сказал Тарзан аскари с шишкой. — Убедись, что он полностью разоружен, — Тарзан потряс Уилсона за руку. — И этого тоже свяжи, побыстрей. Он скоро очнется.

— А как насчет еще одного? — спросил другой аскари.

Тарзан бросил взгляд в сторону Талента.

— Быть связанным или нет, для него уже не важно.

— Нам закопать его? — спросил аскари.

— Животные увидят, что у него есть похоронная команда, — сказал Тарзан.

Аскари, задавший вопрос, ухмыльнулся, затем повернулся и увидел Джад-бал-джа, наблюдающего за ним. Ухмылка исчезла с его лица.

— Не бойтесь льва, — сказал Тарзан аскари. — Пока я не прикажу, он не нападет ни на одного человека в этом лагере. Заберите все оружие у носильщиков и аскари этих людей. Скажите им, что они могут остаться здесь или пойти с нами, если хотят. Передайте, что я убью всякого, кто, оставшись предан хозяевам и отказавшись, идти с нами, попытается преследовать нас или освободить этих людей.

— Кто остался и предан этим людям, должен поберечься уже сейчас, — сказал аскари.

— Нет, сделаем, как я сказал, — произнес Тарзан.

Разочарованный аскари кивнул и стал выполнять приказание Тарзана. Носильщики Хенсона быстро переупаковывали грузы и освобождали сафари Уилсона от оружия и боеприпасов, но, когда они закончили работу и выстроились в колонну, готовые к переходу, солнце опустилось уже очень низко. Никто из сафари Уилсона не остался, верен прежним хозяевам.

— Мы должны будем идти всю ночь, — сказал Тарзан. — Я пойду впереди со львом. Аскари Хенсона возьмут винтовки и пойдут в арьергарде. Начинайте движение. Я вскоре догоню вас.

Носильщики Хенсона были счастливы. Они болтали и шутили. Иногда пели. В конце концов, поняв, что их не собираются убивать, носильщики Уилсона также присоединились к торжеству; они достаточно долго страдали от кнута Кэннона, чтобы вдвойне оценить гуманное обращение Тарзана из племени обезьян — живой легенды джунглей. Вместе они двинулись вниз по тропе.

Уилсон, Кэннон и Громвич остались сидящими посреди тропы со связанными руками и ногами. Уилсон и Кэннон пришли в себя, но в их глазах все еще читалось замешательство.

Тарзан присел рядом с ними. Он вытянул копье из-за спины и использовал лезвие наконечника, чтобы освободить их.

— Двигайте к побережью, и убирайтесь прочь из Африки, — сказал он. —

И не возвращайтесь.

— Но у нас не осталось людей, — сказал Громвич. — Ты должен оставить нам еду и немного оружия.

— Нет, не должен, — ответил Тарзан.

— В следующий раз, — сказал Уилсон, потирая запястья, затекшие в тех местах, где они были стянуты веревкой, — может быть, мы станцуем танго чуть дольше. Мне хочется думать, что тебе просто повезло.

— Думай, что хочешь, — сказал Тарзан. — Но не встречайся больше мне на пути, иначе я убью тебя.

Тарзан повернулся и стал догонять группу сафари.

Голова Кэннона болела. Он встал и потер затылок.

— Такое ощущение, будто он придавил меня целым деревом… Знаете, есть парни, которые просто не нравятся вам, а есть те, кто действительно вам не нравится. А этот мне нравится меньше, чем любой из них.

— Ага, — сказал Громвич, вставая и потряхивая ногами. — Мне тоже. Как мы будем закапывать Талента? У нас нет ни лопат и ничего подобного.

— Вы слышали дикаря, — сказал Уилсон, уходя в джунгли. — Звери позаботятся о нем. Сейчас мы займемся тем, что достанем оружие, которое я припрятал. А потом вернем наших людей назад.

— О да, — сказал Кэннон с улыбкой. — Уилсон, я снимаю перед тобой шляпу. Ты все продумал наперед… А этот дикарь не такой уж и умный, как ему кажется, точно ведь?

Огромные обезьяны племени Зу-яда, короля, бродили ранним утром в поисках пищи. Личинки. Орехи. Ягоды. Годилось все, что попадалось на пути. Они бесшумно двигались сквозь джунгли, проверяя дупла в деревьях, ворочая бревна, рыская по веткам, в поисках гнезд с птичьими яйцами.

Зу-яд пировал яйцом, которое ему принес один из членов племени, когда почувствовал запах, похожий на запах тармангани. Его темные ноздри расширились. Да, он почувствовал запах тармангани. Самец и самка. Он облизнул свои губы и издал короткий, негромкий лай, подавая знак своему племени, чтобы они тихо продолжили движение. Все, за исключением Го-лота. Го-лот, молодой самец племени, намеренно пошумел немного, прежде чем пойти за остальными. Зу-яд посмотрел на него долго и сурово.

День ото дня Го-лот становился всё сильнее. Зу-яд понимал, что придет время и ему нужно будет разобраться с ним, иначе Го-лот займет место короля. Но разбираться с Го-лотом, это не та мысль, о которой Зу-яд сейчас хотел размышлять. Го-лот был моложе и сильнее его. В конце концов, сила, а не мудрость, решит, кому быть королем.

Но сейчас, в этот день и в этот момент, Зу-яд был королем.

Зу-яд пробрался сквозь кусты словно тень, залез на дерево с толстыми ветвями и стал наблюдать за двумя тармангани. Племя Зу-яда осторожно продвигалось дальше, невидимое из-за кустов.

Хенсон возвращал к жизни костер. Джин вырезала кусочек плоти из туши антилопы ножом, который оставил ей Тарзан. Она морщилась и отодвигалась подальше от мяса, в то время как резала.

— Это штука начинает пахнуть, как твои носки, — сказала она. — Опять же, тебе всегда нравилось старое мясо, не так ли? Пап?

— Не старое, — сказал Хенсон, кидая маленькие палочки в костер. — А вяленое. Если наш дикарь не вскоре не вернется, нам придется снова перейти на орехи и фрукты.

— Согласна, — сказала Джин. — Еще один такой денек и мы отравимся.

Он ушел неделю назад, — сказал Хенсон. — Эти мерзавцы наверно убили его.

Джин отделила полоску мяса от туши и сказала:

— Я думаю, что он окажется для них задачкой посложнее, чем ты думаешь. Он очень быстро передвигался по деревьям. Как обезьяна. Если он возвращается с группой сафари пешком, вынужденный передвигаться медленно, чтобы привести их сюда, ну да, это займет какое-то время.

Возможно, — сказал Хенсон, кашляя от дыма. — Но я сомневаюсь. Мне кажется, что теперь, когда мы восстановили наши силы мясом, которое он оставил, мы должны закоптить немного и отправляться в путь.

— У нас и вода почти кончилась, — сказала Джин.

— Думаю, мы сможем найти ручей, — сказал Хенсон. — Будет только хуже, если мы останемся здесь. Не произойдет же такого, что вода сама придет к нам, пока мы ждем.

Зу-яд, наблюдая с дерева, оценивал их. Он потянул носом воздух. Они были одни и он не видел и не чувствовал запаха палок, которые изрыгали дым, гремели и убивали. Обезьяны Зу-яда не были наивны. Они встречали тармангани прежде.

Скрытый кустами, Го-лот рассматривал с любопытством тармангани. Он знал о них, но прежде видел их только на большом расстоянии. Сделать тармангани рабом было бы большой наградой, и повысило бы его статус. Такое случалось лишь несколько раз — Зу-яд имел двух рабов и, конечно, они не протянули долго, — но это было все, же престижно и Го-лот возжелал сделать эту самку своей рабыней. Рабыня тармангани повысит его авторитет, что подкрепит его постоянные попытки стать королем. Но он все еще немного боялся старого Зу-яда. Он чувствовал, что его молодость дает ему преимущество перед старым королем, но он не мог заставить себя бросить вызов Зу-яду. Возможно, если он подождет, то более благоприятный момент сам придет. Уже многие из племени присматривались к нему, следовали его примеру и в нужное время, когда он полностью завладеет их доверием, тогда и только тогда, он сможет напасть на Зу-яда и объявить себя вожаком племени.

Го-лот двинулся вперед и, это являлось некоторым сигналом, потому, что и другие обезьяны сделали так же. Впервые они издали отчетливый шум — шелест подлеска, сквозь который они двигались. В тот момент, когда Зу-яд злобно посмотрел на Го-лота и остальное племя, этот звук привлек внимание Джин. Она оглянулась, надеясь обнаружить Тарзана. Но увидела она продирающегося сквозь кусты Го-лота, а следом за ним и все племя Зу-яда.

— О, черт, — сказала Джин. — А мы без фотокамеры.

Но когда обезьяны бросились вперед, она подумала: — О, черт, у нас нет и оружия.

Глава 4

В тот миг, когда обезьяны вырвались из кустов, а Джин говорила, Хенсон оторвал взгляд от костра и увидел тех, кого он разыскивал. Человекообразные обезьяны Африки. Огромные звери, больше похожие на горилл, чем на человека, но не совсем. Если вообще существует прямая связь между человеком и обезьяной, то она была перед ними. Хенсон, имея антропологические познания, определил это на взгляд; развиваясь, некоторые из них научились стоять на ногах, увеличили и сформировали более выпуклые черепа. Сотни маленьких изменений.

Но, глядя на них и понимая, кто они такие, его энтузиазм по поводу такого открытия исчез. Человекообразные обезьяны бросились вперед, колотя себя по груди, несясь на задних ногах, а когда Хенсон схватил Джин за запястье и стал оттаскивать её от туши, которую она резала, а существа опустились на четвереньки и, вскакивая, продолжили преследовать их.

Го-лот, двигаясь впереди стаи, сначала преследовал обоих, но потом решил, что Джин — единственная, кого он хотел поймать. Было что-то притягательное в солнечном блике, вспыхнувшем в ее волосах, да и тот факт, что ее легче поймать, чем Хенсона, определил его решение.

Хенсон обернулся и увидел, как Го-лот схватил Джин. Он прыгнул за ее спину и нанес мощный удар прямо в челюсть Го-лота. Это был хороший удар, и Го-лот это почувствовал, но с тем, же успехом его могло бы атаковать жалящее насекомое. Он ударил Хенсона в ответ, сбил с ног, заставив его слететь с тропы и покатиться сквозь кусты, словно перекати-поле.

Джин обернулась с выражением лица, которое было точно таким же, как у дикого зверя. Она все еще держала огромный нож Тарзана и ткнула им в Го-лота. Но Го-лот в это время поворачивался и лезвие полоснуло по его твердому животу. И хотя даже выступила кровь, это была не глубокая рана; она только разозлила зверя. Он выбил нож из руки Джин и схватил ее. Потом перекинул ее через плечо, как мешок с мукой, и бросился в джунгли.

Племя Зу-яда неистово кинулось за ним следом, желая рассмотреть добычу. Сам Зу-яд, злой и медлительный, отставал. Он пробрался мимо Хенсона, внимательно осмотрев его, но оставив лежать нетронутым. Если добыча не столь хороша для Го-лота, тогда и он не тронет её. Чтобы укрепить положение в стае, он должен отобрать самку тармангани у Го-лота. Если не отберет, то расстанется с положением короля. И с жизнью.

Хенсон вскочил на ноги. Удар, который нанес ему Го-лот, едва не свернул ему шею, настолько он был хорош. Ученый почувствовал головокружение и боль в животе. Он посмотрел в направлении обезьян и увидел, как один из самцов потащил Джин, перекинув ее через плечо, а потом заскочил в кусты, преследуемый ордой других обезьян. Один из них, приподняв зад, бежал, едва поспевая за ними. Мгновением позже обезьяны и Джин скрылись из виду.

Сердце Хенсона сжалось. Он огляделся в поисках какого-нибудь оружия, схватил сломанную ветку и пустился в погоню за Го-лотом.

День был еще в разгаре, когда Тарзан вместе с сафари прибыл в то место, где оставил Хенсона и Джен. Пока Джад-бал-джа рыскал вокруг, взволнованно нюхая землю, Тарзан узнал все, что здесь случилось утром, с помощью носа и глаз. Запах Хенсона и Джин был все еще свеж, точно так же, как и запах больших обезьян.

Неподалеку от края тропы Тарзан нашел свой нож и следы больших обезьян, мужчины и женщины. На лезвии были следы засохшей крови. Тарзан понюхал кровь. Она принадлежала обезьяне. Поскольку он не обнаружил ни лужицы, ни следов крови на земле и кустах, он определил, что рана была незначительной, а по следам выяснил, что нанесла эту рану, скорее всего женщина, Джин.

Тарзан обнюхал все вокруг, пока не нашел место, в которое был отброшен Хенсон. Он понял, что Хенсон погнался за обезьянами, очевидно следуя за захваченной дочерью. Тарзан фыркнул. «Молодец». Но у него против обезьян столько, же шансов, сколько у младенца, бросившегося на крокодила.

Тарзан сунул свой мощный нож в ножны и отозвал в сторонку одного из аскари. Того, у которого была шишка на челюсти. Человека, откликавшегося на прозвище Билли, потому что его настоящее имя для иностранцев было слишком сложным. А так как он зарабатывал на жизнь, нанимаясь проводником или аскари, он хотел, чтобы его запомнили, даже если это означало, что ему придется сменить имя.

Тарзан доверял ему. Доверие основывалось на том, как Билли справлялся со своими обязанностями на маршах и в лагере, а также просто на инстинкте Тарзана. Прожив большую часть жизни среди зверей, а не людей, Тарзан научился внимательно подмечать все их особенности и порой знал людей лучше, чем их товарищи.

— Билли, оставайся здесь и организуй лагерь, — сказал ему Тарзан. — Я точно не знаю, когда вернусь. Если я не вернусь через пару дней, возвращайтесь домой и разделите все вещи и продовольствие. Пусть это будет платой за службу тебе и носильщикам — носильщикам Хенсона и другим тоже. Если ты решишь уйти, как только я скроюсь из виду и сразу же поделить вещи, то я найду тебя и сделаю так, что тебе эти вещи никогда уже не понадобятся.

— Я так не сделаю, — сказал Билли.

— Я и не думал, что сделаешь, — сказал Тарзан. — прости меня за мои подозрения. Я редко бываю среди людей, а когда оказываюсь рядом с ними, мне всегда кажется, что мы слишком долго пробыли вместе.

— Я не обиделся. Пока вы не пришли в этот лагерь, я думал, что вы не более чем легенда. Но как только я увидел вас с этим львом, я сразу понял, кто вы такой. Я знаю людей, утверждавших, будто они видели вас, но я всегда думал, что они лжецы. Теперь и обо мне будут думать, что я лжец.

Тарзан улыбнулся.

— Будь осторожен, Билли.

Тарзан повернулся и вместе с Джад-бал-джа побежал в джунгли, по горячему следу Хенсона, Джен и больших обезьян.

Джунгли, кусты, ветви, лианы, казалось, все работает против Хенсона. Колючки рвали его, лианы путались под ногами, а ветки били по лицу. Внезапно он почувствовал, что сзади него кто-то есть. Он круто повернулся вместе с палкой, готовый ударить, и был очень удивлен, увидев огромного льва. А затем он заметил стоящего позади льва Тарзана.

Хенсон снова посмотрел на льва, а потом на Тарзана. Тарзан сказал:

— Не бойтесь его. Это друг. Мы здесь, чтобы спасти вашу дочь.

— Хвала Господу, — сказал Хенсон.

— Возвращайтесь в лагерь.

— Нет! — ответил Хенсон.

— Вы должны, — сказал Тарзан. — Я более быстрый. Вы будете задерживать нас. Возвращайтесь в лагерь. Там есть ваш носильщик Билли и остальные. Возвращайтесь, а через какое-то время я присоединюсь к вам вместе с Джин.

— Но…

Тарзан не собирался больше обсуждать этот вопрос. Он быстро прошел рядом с Хенсоном, сопровождаемый львом. Хенсон обернулся, решив поначалу пойти за ними, но человек-обезьяна и его лев так быстро окунулись в джунгли, что уже исчезли из виду.

Хенсон задумался. До этого момента дикарь делал все, как обещал. Не было никакого способа угнаться за ним и львом. У него не оставалось выбора, кроме, как вернуться к охотничьей группе и ждать.

Остальные обезьяны догнали Го-лота на краю маленькой поляны, где тот остановился отдохнуть. Они тянули лапы к Джин и дотрагивались до нее, чтобы убедиться, что эта, почти безволосая тармангани существует на самом деле. Она отбивалась и дралась, как только могла, но эти её усилия были тщетны против мощи больших обезьян. Они так настойчиво проявляли свое любопытство, что Го-лоту пришлось бросить ее и перешагнуть, чтобы встретиться с обезьянами. Он зарычал на них и ударил себя в грудь и стал ругать их на языке больших обезьян. Он поворачивался в одну сторону, потом в другую, лая и сотрясая воздух, разбрызгивая пену изо рта.

Но Го-лот не мог одновременно смотреть во все стороны. Зу-яд приблизился, дотянулся до Джин и, схватив ее за ногу, протащил ее между ног Го-лота. Он ударил себя в грудь и зарычал. Джин все еще лежала на земле, ожидая удобного для побега момента.

Она видела, что все обезьяны лают и рычат, но не знала, что так они разговаривают между собой.

— Я король, — сказал Зу-яд. — Добыча моя.

Го-лот прорычал и обнажил клыки.

— Ты слаб. Я буду королем. Самка тармангани моя!

— Тогда возьми ее, — сказал Зу-яд.

Го-лот бросился вперед. Они сошлись с диким ворчанием и ударом грудных клеток, а затем схватили друг друга и стали кататься по листве. Члены стаи образовали круг, ожидая развязки.

Го-лот был силен, но Зу-яд имел больше опыта. Не в первый раз защищал он свой статус. Он лучше знал, как схватить Го-лота. Как скрутить ему голову, чтобы можно было бить его по спине и шее.

В одно мгновение Го-лот почувствовал, что проигрывает. Его шея болела от ударов Зу-яда. Он решил подчиниться, надеясь на милосердие. Но внезапно он почувствовал, что Зу-яд ослабел, почувствовал, как его пасть ослабила хватку — это было все, что ему требовалось. Го-лот пригнулся и схватил одну из ног Зу-яда, и перекинул его вокруг шеи, подняв, вместе с другой лапой, над своей головой, а потом бросил лицом вниз на свое выставленное колено. В груди Зу-яда что-то хрустнуло. Го-лот завел свое предплечье за шею Зу-яда. Сдавил. Еще немного. На этот раз треск был еще громче. Зу-яд сполз по колену Го-лота и упал на спину. Его ноги дернулись, а на губах вспенилась кровь. На некоторое время все вокруг замерло. Муха, прилетевшая из джунглей, уселась на открытый глаз Зу-яда. Самец не моргнул.

Внезапно Го-лот подпрыгнул в воздух, приземлился на задние ноги и, ударяя себя в грудь, выкрикнул:

— Я Го-лот, я король!

Другие обезьяны согласились с этим и стали похлопывать его.

— Я Го-лот, — продолжил огромный самец, снова перешагивая через Джин. — Я самый сильный. Я лучший.

— Тебе повезло.

Го-лот обернулся. Бронзовотелый человек и огромный лев обошли кусты и вступили на поляну. Джин повернулась и увидела, что это был тот самый дикий человек, но он лаял и рычал, как обезьяны. Она подумала, что лучше всего ей будет осторожно уползти, покинув их всех. Мир сошел с ума.

Го-лот не мог поверить своим глазам. Кто был этот человек, умеющий разговаривать на языке обезьян? Кто был этот человек, гуляющий по джунглям вместе с самым страшным убийцей? Го-лот не мог понять, что он чувствует в этот момент: удивление, вызванное человеком, или страх, вызванный львом? В конце концов, удивление одержало верх, а потом превратилось в злобу, но Тарзан снова заговорил на языке обезьян:

— Тебе просто повезло убить старика, которому в любом случае оставалось не долго. Я удивлен тому, что он не умер в твоих руках еще до удара.

Челюсть Го-лота опустилась.

— Кто ты? Почему тармангани разговаривает на языке нашего племени?

— Я Тарзан. Тарзан из племени обезьян.

Го-лот обнажил зубы.

— Я слышал о тебе. Я думал, что старики выдумали тебя.

— Люди тоже считают меня выдумкой, — ответил Тарзан. — А сейчас отпусти женщину или я убью тебя.

Го-лот зарычал.

— Хочешь сказать, ты и твой зверь убьете меня?

— Нет, — ответил Тарзан. — Это удовольствие я оставлю себе. Стой, Джад-бал-джа.

Тарзан вытащил свой нож, двинулся в сторону круга, образованного обезьянами. Джад-бал-джа сел и стал ждать. Он думал, какую обезьяну позволит съесть ему Тарзан, ту, что была мертва или ту, которую Тарзан собирался убить. Он надеялся, что разрешит. Мясо больших обезьян ему очень нравилось.

Внезапно Тарзан бросился вперед с криком: — Крииг-гаа! Тарзан убьет тебя. Его тело согнулось, он побежал вперед, опустившись костяшками пальцев на землю, рыча и ухая.

Джин сильно удивилась, увидев это. Мужчина стал больше похож на зверя, чем на человека. Она не знала, что чувствовать. Снова ей показалось, что лучше ей ускользнуть отсюда. Но у нее не было такой возможности. Невозможно пробраться сквозь кольцо обезьян незамеченной. Ей ничего не оставалось, как заворожено, смотреть.

Го-лот ударил себя в грудь с вызовом, а затем, опустившись на четвереньки, бросился навстречу. Он был на удивление быстр. Го-лот прыгнул, как пантера, его длинные лапы дотянулись до шеи Тарзана и стали сжимать ее.

Но Тарзана там уже не было. Он низко пригнулся и ударил плечом по ребрам Го-лота, быстро поднял нож и утопил его в животе обезьяны. Атака Го-лота захлебнулась, он повернулся и начал валиться спиной на Тарзана. Тарзан отошел. Снова мелькнуло лезвие ножа. Го-лот сделал два широких шага, споткнулся, остановился, закружился, рана на животе открылась, и его внутренности стали выпадать, образуя смердящую и дышащую паром кучу.

Го-лот посмотрел на свои внутренности. Инстинктивно схватил их, будто собрался запихнуть обратно. Потом посмотрел на Тарзана, недоуменно повернул голову и упал вперед, с громким хлюпаньем придавив свои сочащиеся желчью внутренности.

Большие обезьяны сидели молча. Они были поражены. Они посмотрели на Го-лота, лежащего в своих кишках. Потом на Тарзана, пригнувшегося, готового к драке, на его большой коготь в одной руке, кровавый от самого кончика до локтя человека-обезьяны.

Пока обезьяны удивленно созерцали его, Тарзан быстро сунул нож в ножны, метнулся к Джин, поднял ее на ноги.

— Идем. Прямо сейчас, — сказал он.

Но быстрее, чем Тарзан исчез вместе с Джин в зарослях, держа ее за талию, обезьяны, застывшие от произошедшего, вдруг, очнулись, закричали и скопом кинулись за ними. Когда Тарзан пронесся мимо Джад-бал-джа, лев зарычал.

— Их слишком много, — сказал Тарзан льву на языке обезьян. Он сильнее прижал к себе Джин за талию и прыгнул на деревья.

— Держись крепче, — сказал он.

Но Джин не нужно было этого говорить. Она и так прижималась к нему изо всех сил. Когда они взлетели на деревья с помощью сильных рук и ног Тарзана, Джин вскрикнула, но мгновением позже замолчала. В ее легких не было воздуха. Она слишком сильно испугалась, чтобы кричать.

Ветви проносились мимо, а Тарзан хватался за них, раскачивался и прыгал. Когда уже казалось, что они вот-вот упадут на землю, вдруг появлялась другая ветвь. Он двигался таким образом, что иногда оказывался высоко в деревьях, примерно на высоте пятидесяти футов, а затем, пролетев огромное расстояние, схватившись за ветку и качнувшись с ее помощью и прыгнув, оказывался всего лишь в десяти футах от земли. Это было похоже на американские горки, пока они не достигли скопления больших деревьев, с которых свисали толстые лианы. Он ухватился за одну из них, пролетел какое-то расстояние, зацепился за другую и продолжил движение; верхушки деревьев встречали их, затем они приближались к земле, а потом снова возвращались к самым макушкам. Мартышки разбегались по деревьям от них, бранясь и трезвоня от страха. Птицы разлетались. Один раз Джин заметила огромного питона, поднявшего голову с ветки и проводившего их холодным темным взглядом.

Внизу на земле Джин видела большого льва, бежавшего сквозь деревья. Когда Джин оглянулась в первый раз, она увидела на земле и обезьян, следящих за ними и старающихся не упустить их из виду. В следующий раз, когда она оглянулась, обезьяны были уже на деревьях, но даже если джунгли, в которых они родились, были созданы специально для них, они не могли сравниться с её диким человеком.

По мере продвижения сквозь верхушки деревьев, уверенность Джин росла, пока она не почувствовала, что начинает получать удовольствие от этого странного приключения. Конечно, не совсем так она бы предпочла провести это яркое, солнечное утро, но понимала, что это было гораздо лучше, чем находиться в плену у обезьян. И зачем она нужна была этой обезьяне? Должна ли она быть польщена этим?

Неделю назад в её жизни было меньше замешательств.

Наконец, девушка увидела внизу своего отца и его сафари. Тарзан отпустил лиану, за которую держался, и стремительно прыгнул в кусты. Ветки заскребли по ней, стали рвать одежду, и когда стало казаться, что они будут разорваны на кусочки, которые упадут к ногам ее отца, Тарзан ухватился за нежную ветку, качнулся, схватил другую, и, наконец, опустился на землю рядом с Хенсоном.

Когда они приземлились, Хенсон отпрянул, подняв обе руки, готовый к драке. Но потом он увидел, кто перед ним. Джин шагнула в его объятия, и Хенсон прижал ее к себе. Он сказал Тарзану через ее плечо:

— Спасибо тебе… Кем бы ты ни был.

— Меня называют Тарзаном, — сказал человек-обезьяна.

— О, Боже, — сказал Хенсон. — Я думал, это всего лишь легенда.

Джин обернулась и улыбнулась своему спасителю.

— Спасибо, Тарзан.

— Джин, ты можешь в это поверить? — спросил Хенсон. — Я приехал в Африку, чтобы доказать существование человекообразных обезьян, а они украли тебя. А потом тебя спас человек из легенды, в которого я даже не верил. Тарзан — человек-обезьяна.

— А обезьяны не придут за нами? — спросила Джин.

— Нет, — ответил Тарзан. — Здесь у вас есть ружья. Они знают, что это такое. Поэтому быстро потеряют интерес. Теперь они будут драться между собой, чтобы выбрать нового короля.

Джин обдумала то, что сказал Тарзан. Она начала понимать, что значили все драки, которые девушка видела. Один правитель захватил власть, чтобы быть тут же побежденным Тарзаном.

В этот момент в лагере появился Джад-бал-джа. Он мягко подошел к Тарзану и, улегшись у его ног, положил голову между лапами.

— Он выглядит расстроенным, — сказала Джин.

— Он хотел подраться с большими обезьянами, — сказал Тарзан. — А еще съесть одну из них. Он голоден.

— Тогда потискать его сейчас — это не самая хорошая идея, — сказала Джин.

— Потискать его — всегда плохая идея, — ответил Тарзан. Он лев, а лев всегда остается львом.

— Никогда не видела ничего подобного, — сказала Джин. — А вы на самом деле общались с этими обезьянами, ведь так?

— Да, — ответил Тарзан. — Я вырос среди таких обезьян, но в другом племени.

— Вас украли, — предположил Хенсон.

— Нет, — сказал Тарзан. — Не украли.

Одно мгновение Хенсон изучал Тарзана.

— Нет. Все понял, вас не крали.

— А вы ведь и со львом общались, — сказала Джин. — Он действительно полностью вас понимает?

— Понимает, — сказал Тарзан. — Я говорю с ним на языке больших обезьян. Это мой родной язык.

Хенсон подумал, что это объясняло натянутое, почти официальное произношение Тарзана. Его странный акцент был акцентом зверя.

Джин была взволнована этим разговором.

— А как насчет других животных? — спросила она. — Вы и с ними можете разговаривать? Они… ваши друзья?

— Животные в обычных условиях, — отвечал Тарзан, — могут иметь только несколько друзей, в том представлении, которое есть у людей, даже среди зверей своего собственного вида. Но у меня есть друзья среди них. — Тарзан потряс лапу золотого льва. — Джад-бал-джа ради меня будет драться до смерти. А я ради него. Тантор — слон тоже друг мне, и Нкима.

— Нкима? — спросила Джин.

— Маленький самец мартышки, который обычно вертится рядом со мной, — сказал Тарзан. — Где он сейчас я не знаю. Он часто бродяжничает. Но как только он испугается чего-нибудь, то тут, же бежит ко мне, ища защиты. Он труслив и возмутительно хвастлив, но я люблю его.

— Кажется, вы предпочитаете людям зверей? — спросила Джин.

— Да.

— Это потому, что у вас был плохой опыт общения с людьми, — сказал Хенсон. — Я прав?

— Правы, — ответил Тарзан. — Но позвольте напомнить, что и вы совсем недавно имели очень плохой опыт в общении с людьми.

— Это верно, — сказала Джин. — Но не скажу, что опыт общения с обезьянами был для меня пикником.

Тарзан улыбнулся.

— В конце концов, не так уж много отличий в людях и животных.

Хенсон произнес:

— Это удивительно. Все, что о вас говорили… эти легенды… все это, правда.

Тарзан улыбнулся, и на этот раз он казался добрее: — Легенды никогда не бывают правдивыми до конца, — сказал он.

Глава 5

Уилсон положил сверток на землю перед Громвичем и Кэнноном и снял промасленную ткань с оружия, боеприпасов и провианта. Там было четыре винтовки, два пистолета, небольшое количество боеприпасов, немного простой еды и фляга с водой.

— Мы немного поохотимся, найдем воду, а боеприпасов здесь достаточно, чтобы добраться до побережья, — сказал Громвич.

— Я не собираюсь на побережье, — сказал Уилсон. — Делай, что хочешь. А я пойду за этим малым, который надрал мне зад. Я этого ему с рук не спущу. Я был супертяжеловесом. Полагаю, что в следующий раз я задам ему жару.

— Ну, не знаю, — ответил Громвич. — По мне так, какого черта нам не хватает? У нас есть еда и пушки. Не для того мы убежали из Легиона, чтобы скакать туда-сюда по джунглям.

Уилсон ответил: — Мы собирались проверить историю, которую рассказал Блумберг, помнишь? Найти деньжат, пополнить наши запасы. Только так, когда мы покинем Африку, у нас с собой будет нечто большее, чем просто драная униформа.

— Да-а, — протянул Кэннон. — И теперь нам не нужно ничего делить с Талентом.

Уилсон взглянул на него.

— Смотрю, это слишком радует тебя.

— Хорошо, не будем, — сказал Кэннон. — Но ведь не я убил его. Так случилось, что он мертв и теперь все принадлежит нам. Так что разделим на троих. В любом случае, я его недолюбливал. То, как он вел себя, вызывало у меня мурашки.

— Говорю тебе, нам нечего делить, — ответил Громвич. — Пока слова Блумберга не больше, чем ветер. То, что интересно звучало на заднем дворе форпоста легиона, сейчас, когда он мертв и мы знаем лишь приблизительное направление, при этом, мы в настоящих джунглях, то, в конце концов, сейчас я даже и не знаю…

— Он убит, потому что был дураком, — сказал Кэннон.

— Он убит, потому что Талент убил его, — сказал Громвич. — Порезал его, как индюшку.

— Просто не повезло, — сказал Уилсон. — Но я все еще верю в историю Блумберга.

И он действительно верил. В форпосте легиона Уилсон слышал, как Блумберг рассказывал истории о затерянном городе. Блумберг утверждал, что бывал там, прежде чем стать легионером. Он хотел сбежать и вернуться туда, ограбить то место и стать богатым. Он утверждал, что там жили люди, добывающие золото уже пару сотен лет.

Блумберг говорил, что он был в охотничьей экспедиции за слоновой костью, заблудился и набрел на город, где его захватили в плен местные жители, добывающие золото, но потом он убежал. И в доказательство взял с собой горсть самородков.

Поэтому и Уилсон загорелся желанием покинуть гарнизон легиона. Блумберг собирался отвести их всех в это место, и они вместе могли бы стать богачами. Но затем Талент и Блумберг подрались из-за банки фасоли — из-за долбаной банки фасоли! И Талент в приступе ярости вонзил нож в живот Блумберга и выпустил ему кишки. Их живая карта залила своей кровью знания скрытые джунглями.

— Ты должен был подумать об этом, — сказал Громвич. — Об этой его истории. Затерянный город золота, которое добывают туземцы. Как часто ты слышал такое? Должны ли мы поверить в его историю? Блумберг не показался мне человеком, который чувствовал бы себя плохо от вранья.

— А как насчет его самородков? — спросил Кэннон.

— Разными способами можно добыть золото, — ответил Громвич.

— Я верю ему, — повторил Уилсон. — Я ничего не заработал до прибытия в Африку, да и здесь пока тоже. Хотелось бы покинуть Африку, имея немного деньжат. Если я не найду никакого города, то может быть поохочусь за слоновой костью. Набрать нужно столько, чтобы хватило перебраться в Штаты, и чтоб в кармане еще немного осталось. Я выхожу прямо сейчас, ведь все что у меня есть — только мои лохмотья. А еще, мне нужно вернуться в Легион.

— Думаю, меня повесят сразу же, надумай я вернуться, — сказал Громвич. — Поэтому я пас. Но мое мнение таково, что вернувшись туда, мы ничего не получим. Там ничего нет. А если поделить это на четыре части или три или две, то все равно, будет то же самое — ничего. Ничего плюс ничего три раза, это все равно ничего. А сейчас у нас есть немного пищи и оружия, с помощью которого мы сможем добыть еще. Мое слово — мы отправляемся к побережью.

— Я говорю не только о золоте, — сказал Уилсон. — Меня интересует тот малый, что начистил мне лицо. Я хочу как следует наподдать ему. Может быть, попинаю немного.

— Не обижайся, — ответил Громвич, — но побывав в такой передряге, я не хотел бы снова встретиться с этим малым. Он раскидал нас, как куски бумаги, и я даже не уверен, что он был зол.

— Я с Уилсоном, — сказал Кэннон. — Этот чертов дикий человек и его лев. Что он о себе думает, приказывая нам в Африке, как, будто единолично владеет ею? К тому же, мне не нравится парень в нижнем белье, который смог побить меня. Так или иначе, это не слишком-то порядочно, знаете ли?

Уилсон достал немного сушеного мяса из клеенчатой обертки, и передал сверток другим по кругу. Он сказал: — То, что я знаю, это одно. Все основные признаки, о которых говорил Блумберг… Насколько я помню. Мы пришли сюда. И эта пологая земля, как он сказал. Местность здесь постепенно понижается, но если ты смотришь на неё, то можешь не заметить этого сразу же. Все так, как сказал Блумберг.

— Может быть, — сказал Громвич.

— Прошлой ночью, — сказал Уилсон, — прежде, чем все эти сложности начались, я забирался на дерево и смотрел, и я говорю вам, что земля понижается. Она опускается на севере. Это заставляет меня думать, что Блумберг просто не говорил нам о подъемнике, и я не думаю, что он бы болтался здесь вокруг с нами всё, то время, если бы не говорил правду.

— Я не знаю, — сказал Громвич.

— Вот тебе и сделка, — сказал Уилсон. — Это не подлежит обсуждению. Ты хочешь идти своим собственным путем, Громвич, и мы дадим тебе ружье, патроны, ведь мы сохранили большую часть боеприпасов и всю жратву. Мы снабдим тебя, а ты возьмешь себе винтовку и пойдешь. Удачи тебе.

Громвич рассмотрел предложение. Он удивился, действительно ли Уилсон имел это в виду. И если он сделает это, было интересно, оценит ли Кэннон это. А что, если он согласится, и тогда Кэннон задумается о том, что ничего деленное на два было даже лучше, чем ничего деленное на три?

Нет. Громвич полагал, что он не должен рисковать. И, кроме того, Уилсон был прав. Что ждало бы его там, на побережье — даже если бы он и добрался до берега сам? К тому же, он не был уверен, что сможет. Уилсон был, кроме прочего, хорошим руководителем.

— Я пока остаюсь, — сказал Громвич. Уилсон кивнул, а вместе с ним и Кэннон, но Громвич заметил, что выражение лица Кэннона было разочарованным.

Тарзан и отряд Хенсона, впервые после момента воссоединения, начали двигаться. Они шли быстрым шагом, что хорошо сокращало время, направляясь на север. Тарзан решил оставаться с ними до тех пор, пока он не почувствует, что они оставили человекообразных обезьян далеко позади. Не то чтобы он думал, что те будут их преследовать, и не из-за запаха оружия в лагере, но перестраховка была бы тут лучшей политикой. Также, он сам и Джад-бал-джа были хорошей страховкой.

Через некоторое время они остановились, чтобы передохнуть. Тарзан присел на землю, а Джейн подошла, чтобы присоединиться к нему. Девушка сказала: — А где твой лев?

— Он сам себе хозяин, — сказал Тарзан. — Он ушел на охоту. На кого-то из приматов, скорее всего. Он подумывал об их плоти уже давно. Он любит ее. Он говорит, что это очень вкусно.

— Ой, — только и сказала Джейн.

— Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Иногда я не вижу его месяцами. На этот раз, он ушел, потому что он не одобряет моего общения с незнакомыми людьми. Джад-бал-джа считает себя чем-то вроде нобиля.

— Наверное, это результат влияния его королевской крови, — сказал Джейн. Затем она добавила: — Я знаю, что не поблагодарила вас должным образом. Без вас, и Джад-бал-джа… я правильно говорю?

— Достаточно близко, — сказал Тарзан.

— Без вас и него… ну, я могла бы стать подругой обезьяны.

Тарзан улыбнулся. — Скорее рабыней. Вы бы собрали личинки для племени, чтобы они ели их.

— Рабыней?

— Они более похожи на людей, чем на обезьян. У них есть много вредных человеческих привычек. Рабство, например.

— Я не думаю, что хотела бы собирать и есть личинки, — сказал Джейн.

— Они на самом деле очень вкусны, — сказал Тарзан. — Наполнены протеином. Но вы бы все равно их не ели. Они бы заставили вас отдавать их царю, а вам бы давали только листья. Вы можете жить на листьях, некоторые из которых довольно сочные, но ими нельзя хорошо наесться. Человекообразные обезьяны не понимают людей. Они иногда берут в рабы людей, но эти люди долго не живут. Они не понимают, чего от них хотят, их плохо кормят, и если они не умирают в скором времени от недостатка питания, то кто-то из обезьян может вдруг разозлиться и убить их.

— Я полагаю, что должна поблагодарить вас дважды, — сказала Джейн. — Не за что. Я должен спросить. Куда вы идете? Что вы делаете в этой части джунглей?

— Всё так, как отец рассказал вам. Он пытается доказать существование тех, кто, как мы теперь знаем, существуют. Человеко-обезьян.

— Мы уходим все дальше от них, а не к ним.

— Это правда. Но это только потому, что папа собирался встретить нескольких других членов его экспедиции, идущих с другой стороны Африки, продвигаясь, чтобы встретить нас в месте, где, как отец считает, находится древний город. Мы надеемся вернуться сюда, сделать фотографии человекообразных обезьян или человеко-обезьян. Какими бы они ни были.

— Я не знаю ни о каком городе, — сказал Тарзан.

Хенсон, пережевывая кусок сушеного мяса, подошел и присел рядом с ними. Тарзан сказал: — Джин только, что рассказывала мне о своих планах.

— И что вы думаете? — спросил Хенсон.

— Я думаю, что если вы получите доказательства существования больших обезьян, фотографии, тогда охотники придут и убьют их, — сказал Тарзан. — Вот что я думаю, и я не хотел бы этого. Я не хотел, бы быть какой-либо частью всего этого.

— Мы научная экспедиция, — сказал Хенсон.

— Это не имеет никакого значения, — сказал Тарзан.

Хенсон промолчал одно мгновение. А затем сказал: — А Джин рассказала вам об этом затерянном городе? Легенды называют его не иначе, как Ур. Если он существует, то это была бы замечательно находка.

— Я слышал о городе Уре, — сказал Тарзан, — но это легенда. И опять же, я не знаю ни об одном подобном городе в этой части джунглей.

— У меня был коллега, еще в университете, — сказал Хенсон. — Профессор Барретт. Во время войны он был штурманом на тяжелом бомбардировщике, который пролетал над этой местностью несколько раз. Дважды он видел руины, как показалось ему, древнего города. Позже он вернулся в Штаты, и получил ученую степень в области археологии, а, в конце концов, защитил докторскую диссертацию, но никак не мог выбросить этот город из своего мозга. Он начал исследовать этот район, обнаружив существование легенд о затерянном городе в этой части Африки. Городе Ур. Предположительно, городе золота. Конечно, в легендах, это всегда были города золота, не так ли?

— Существуют легенды о затерянных городах по всей Африке, — сказал Тарзан. — Некоторые из них являются правдой.

Тарзан думал о городе Опаре, когда говорил это. О земле Онтар и городах-близнецах Катне и Атне — один город золота, а другой — слоновой кости. Человек-обезьяна обнаружил и затерянный осколок Римской империи. Это, как и многое другое, но он не позволил своему лицу показать все его мысли.

— Есть все больше оснований, чтобы исследовать его, — сказал Хенсон. — Мой коллега, профессор Барретт был уже слишком стар, чтобы поехать на его поиски, но я был его учеником, и хочу отыскать этот город не только из собственного любопытства, а потому что хочу проверить работу всей его жизни. А человекообразные обезьяны — это моя личная страсть. Моя вторая экспедиция направляется в город с другой стороны. Мы надеемся встретиться в середине. Похоже, что это верный путь, по крайней мере, одна из наших групп достигнет этих руин.

— Но, не с Хантом во главе, — сказала Джин.

— Хант — хороший парень, — сказал Хенсон.

— Может быть, — сказала она, — но он не сможет прочитать и карту метро, не говоря уже о джунглях.

— Смолл с ним, — сказал Хенсон.

— Смолл может читать карты, — сказала Джин, но он не отличает север от юга.

Хенсон посмотрел на Тарзана. — Хант работал моим помощником, когда я был профессором в Университете штата Техас. А Смолл — мой талантливый студент. Они оба хорошие парни. Хант немного увлечен Джин, я думаю.

— Немного? — переспросила Джин.

— А она — им.

— О, ради бога, папа. Я нахожу Ханта таким же интересным, как и математический анализ — а вы знаете, какие оценки у меня по математике.

— Они знают друг друга давно, — сказал Хенсон, и у них уже перемешалась, вся эта любовь и ненависть. Еще несколько месяцев, я думаю, что вся ненависть уйдет полностью. Теперь, когда они оба выросли и уже переполнены гормонами.

— Папа, ты ставишь меня в неловкое положение.

— Я сожалею, — сказал Хенсон, но он не выглядел так, как будто это было на самом деле.

Какую прибыль вы ожидаете от этой экспедиции? — спросил Тарзан. — Ожидаете ли вы найти золото в городе?

Хенсон улыбнулся. — Это может показаться вам фальшивым, но цель этой экспедиции является именно такой, как я и говорил. Чисто научная. Мы будем беднее, когда вернемся в Техас, чем тогда, когда уплывали в экспедицию — беднее в финансовых ресурсах, но богаче в научных знаниях и опыте.

Тарзан не сочувствовал людям, которые прибывали с других континентов, чтобы убивать животных, которых он любил, и он не сочувствовал тем, кто хотел грабить богатства Африки. А Хенсоны, казалось, не попадали ни в одну из этих категорий.

Тарзан произнес: — Вы сказали, что у вас есть карта?

— Да. Мой старый профессор, доктор Барретт, сделал её много лет назад, по памяти. Она может быть немного не точной, но он считал, что в целом карта была правильной.

— В Африке, — сказал Тарзан, — простая ошибка может привести к большим разночтениям.

— Я принесу карту, — сказал Хенсон и ушел.

Вдруг в деревьях раздался громкий крик обезьян. Джин и Тарзан подняли голову, а в следующее мгновение маленькая обезьянка выпрыгнула в поле зрения, что практически летя сквозь деревья, преследуемая одной большой и очень злой обезьяной.

— Нкима, — сказал Тарзан. — Он снова в беде. Как и обычно.

Нкима бросился прямо с дерева, приземлившись на плечо человека-обезьяны, легко тряхнув его руку, и начал воинственно визжать на обезьяну, что преследовала его. Преследователь, увидев Тарзана и Джин, остановился на конце качающейся ветви и начал что-то злобно бормотать, обнаружив, что его добыча нашла себе убежище.

После минутной свирепой ругани преследующая Нкиму обезьяна повернулась, прыгнула в сторону, и было исчезла в листве.

Хенсон вернулся с картой, когда Нкима бормотал что-то на ухо Тарзану и прыгал по его плечу. Хенсон спросил: — А что это у нас здесь?

— Нкима, — сказал Тарзан. — Он говорит мне, что другая обезьяна ужасно испугалась его, что объясняет, почему та сбежала. Нкима не хотел обидеть ту обезьяну.

Джин засмеялась. — Он ужасно милый.

— В нем нет ни унции правды, — сказал Тарзан, поглаживая голову Нкимы. — К счастью для других животных он не так велик, как сам об этом говорит. Не так, как он сама думает об этом… Мы как раз обсуждали вашу карту.

Хенсон присел на землю, развернул карту, чтобы показать её Тарзану. Тарзан изучал её мгновение. Он сказал: — Это не очень хорошая карта. Я знаю часть этих областей весьма хорошо. Тарзан положил палец на карту. — Здесь расположена гора. Потухший вулкан. Я никогда не был там, но я видел его на расстоянии. Тарзан снова прикоснулся к карте. — Лес, который изображен здесь, очень густой. Почти непроходимый.

— Это делает тем более вероятным предположение, что город может быть там, — сказала Джин. — Он может быть спрятан под покровом густой листвы.

Тарзан изучал Хенсона в течение долгого момента. — Интересно, а вы осознаете, куда вы пытаетесь пробраться. Даже если это и не город, там есть, конечно же, дикие животные и дикие люди. Сам лес и местность, могут убить вас. Ни один из вас не кажется мне достаточно хорошо подготовленным.

— Я бывал в Африке и раньше, — сказал Хенсон. — Мы только недавно испытывали тяготы судьбы.

Тарзан показал. — Вы пойдете на север, и тогда сможете добиться большего.

Хенсон сложил карту. Он был очень спокойным и вежливым, но Тарзан мог бы сказать, что он был зол. — Вы, наверное, правы. Но мы продолжим двигаться вперед. Мы не можем разочаровывать наших друзей.

Потом Хенсон резко смягчился. — Но вы могли бы сделать мне одно одолжение. Я не имею права просить. Не после того, что вы уже сделали. И у меня нет никакой возможности заплатить вам. Но не могли бы вы взять Джин обратно к цивилизации.

— Отец! Не относитесь ко мне, как к маленькой девочке. Я уже взрослая женщина.

— Ты моя дочь.

— Все может быть, но я уже достаточно взрослая, и я буду принимать свои собственные решения. Я иду. Независимо от того, что говоришь ты, или говорит Тарзан. Я ухожу.

Хенсон вздохнул. Он знал, что бесполезно заниматься этим вопросом. После того, как Джин вознамерилась сделать что-то, она собиралась достичь этого, пойдя сквозь пламя ада и всемирный потоп. Как сказал профессор Оливер, у нее была голова, как у быка, если бы эта бычья голова была выкована из стали.

— Я пойду с вами, — сказал Тарзан.

— Я не смогу вам заплатить, — сказал Хенсон.

— Я не нанимаюсь за деньги, — сказал Тарзан. — Не оскорбляйте меня.

— Простите, — сказал Хенсон. — Но почему вы поменяли свое мнение?

— Я полагаю, я пробыл среди людей слишком долгое время, — сказал Тарзан. — Я сокращаю духовный разрыв между людьми глупыми и плохо подготовленными.

Хенсон и Джин поглядели в лицо Тарзана, чтобы увидеть, есть ли там хоть капля юмора. Но его там, похоже, не было.

— Если вы пойдете на север без провожатого, то умрете, — сказал Тарзан. — Вы не являетесь человеком, который замыслил сделать что-то для того, чтобы причинить вред здешним животным. Вы, кажется, действительно заинтересованы в научных исследованиях. А я нет. Но меня интересуют, как я уже сказал ранее, только приличные люди.

— Я полагаю, — сказал Хенсон, — что это своего рода комплимент. Можно быть глупым, но приличным.

Глава 6

Хант и Смолл отбивались от москитов, в то время как заканчивали свой обед. Бледная и белая кожа Ханта была загорелой лишь на шее и предплечьях, а укусы комаров сводили его с ума. Смолл, будучи негром, не был таким обгоревшим, но комары, казалось, полюбили его. Он уже давно слышал шутки о том, каким сладким было его темное мясо. Через некоторое время, комариные укусы уже перестали казаться ему смешными.

Хант, закончив, есть свои сухари и мясные консервы, поднялся со своего складного стула и покинул лагерь, чтобы облегчиться. Он вошел в палатку, достал свой автоматический пистолет 45 калибра и нацепил его на пояс, и прошел мимо носильщиков, которые сидели в кругу за обедом. Они холодно посмотрели на него. То, как негры посмотрели на него, вызвало у Ханта тошноту. Не то, чтобы они ненавидели его, а скорее, просто не уважали. И он не винил их в этом.

Хант вошел в кусты. Когда он почувствовал, что он зашел достаточно далеко от лагеря, то оперся в дерево и заплакал. Тихие и беззвучные рыдания, пролились горячими и влажными слезами, которые он сдерживал все эти дни.

Он попал, как тот самый пресловутый гусь. Он и Смолл оказались в немного лучшем положении, нежели экспедиция Лорела и Харди[1], при том, что ни один из них не напоминал юмористов. Хант решил, что если сможет отсюда выбраться, то немедленно вернется назад в Техасский университет, откуда и началась вся эта заваруха. Он не хотел идти в джунгли. Там было жарко. Он лишь хотел быть рядом с Джин, но только потом узнал, что профессор Хенсон решил разделить экспедицию, так как не был уверен, что в долину, где предположительно находился затерянный город, можно будет легко добраться с обеих сторон. Он подумал, что будет лучше, если хотя бы одна маленькая группа сделает это и произведет научные исследования, нежели одна большой общий отряд попросту не дойдет до места. Хант вызвался возглавить вторую группу, и Хенсон охотно согласился.

Хант только сейчас понял, что доверие Хенсона в его силы было значительно переоценено, потому что у него это определенно не получалось. Он уже практически решил, что они должны повернуть назад, но не знал и сам, как повернуть назад. Их карта превратилась в бред. В ней ничего не соответствовало действительности. Не похоже было, что здесь существовали дорожные знаки или тому подобные вещи. И Смолл, который, в свою очередь, читал и пользовался картами достаточно хорошо, ничего в ней не понимал. Ни один из них ранее не имел дел с джунглями, и Хант теперь понял, что Джин все время была права, говоря о нем. Он же был идиотом. А он сам был прав относительно Смолла. Тот был идиотом, также. Они оба были идиотами. И они потерялись.

Хант вытер глаза, нашел тропу, и собирался уже вернуться в лагерь, когда он увидел трех мужчин с винтовками, идущих к нему. Они дернулись, когда увидели его, как сделал и Хант, увидев незнакомцев.

Один из них, большой черный человек с лицом, которое выглядело, как если бы его пожевали и выплюнули, сказал: — Это должны быть всё же джунгли, а не Центральный вокзал…

— Кто вы? Кто вы такие? — спросил Хант.

Уилсон принялся изучать Ханта. Тот был мужчиной среднего роста, лет двадцати пяти. Очень светловолосым. С очень гладким лицом. И довольно загорелым.

— Наша группа сафари сбежала, — сказал Уилсон. — Пара аскари убедила наших носильщиков ограбить нас. И мы преследуем их.

— Для того чтобы застрелить их? — спросил Хант. Вся перспектива этого возбуждала и ужасала его.

— Нет, если нам не придется, — сказал Уилсон. — Мы просто хотим вернуть наши вещи обратно. Мы охотники.

— А я не охочусь на животных, — сказал Хант. — Разве, что для еды, но у нас есть много пищи.

— У нас? — переспросил Громвич.

Хант изучал Громвича. Он пожелал вдруг ничего больше не произносить. У Громвича было маленькое, похожее на хорька лицо, а упоминание о еде, казалось, весьма возбудило его. Конечно, это могло быть просто потому, что он был голоден. Опять же, все эти люди, совершенно не были похожи на миролюбивых компаньонов. А этот толстяк Ханту не понравился больше всех остальных. Он не был столь жестким и самоуверенным, как большой черный человек с изжеванным лицом, но в нем было что-то, вызывающее мурашки на коже Ханта.

Затем Хант подумал: давай же, парень. Ты предосудителен. Если и была одна вещь, которую он узнал в воскресной школе, так это было то, что никто не должен заранее осуждать других. И что нельзя судить о книге по её обложке. Эти люди потерялись, они, вероятно, голодны, что и объясняет их дикий внешний вид.

— Мой спутник, Альберт Смолл, — наконец, ответил Хант. И наши десять носильщиков.

— У вас есть аскари? — спросил Уилсон. — Провожатые?

— Они, кажется, сбежали, — сказал Хант.

— «Кажется», сбежали? — переспросил Уилсон.

— Им не нравилось то, как мы руководили ими, так что они, вроде как, убежали.

Уилсон подумал об этом одно мгновение и пришел к выводу, что этот человек был, скорее всего, глупцом. Он потерялся, но не признавал этого. Носильщики легко могли бы вывести этого молодого человека из джунглей, если бы решили сделать это, но, возможно, они просто проводили время, следуя за этим идиотом. А, в конце концов, когда припасов будет мало, они просто дезертируют, забрав то, что осталось, или же отведут юношу в свою деревню и заставят его оплатить втрое за возвращение путешественника к цивилизации. Уилсон видел такого рода вещи и раньше, когда он еще охотился на крупную дичь. Еще до Иностранного Легиона.

— Если вы не охотничья экспедиция, — сказал Кэннон, — то, кто вы?

— Научная экспедиция, — сказал Хант. — Мы должны были встретиться с некоторыми нашими товарищами. Он хотел было признать, что они заблудились, но сдержался.

— Что ты делаешь тут вдали от своего сафари? — спросил Кэннон.

— Внемлю зову природы, — сказал Хант.

— Мы голодны, — сказал Уилсон, — Мы были без еды большую части дня, и уже думали, что если не подстрелим хоть какую-то дичь, то снова останемся голодными. Я бы предпочел не ждать, пока мы добудем хоть что-нибудь, если вы сможете поделиться с нами некоторым количеством пищи.

Хант не был уверен, что он сможет поделиться хоть чем-нибудь. Он не знал, как выбраться из джунглей, и как далеко находится побережье. Пустыня. Цивилизация. Он мог быть также выброшен с завязанными глазами на парашюте в эти джунгли, будучи в таком замешательстве, в каком находился сейчас. Но Хант просто сказал: — Пойдем в наш лагерь и поедим.

Смолл сидел на своем складном табурете, наклонившись над складным столиком, вертя карту и так и сяк. — Теперь все в порядке, — подумал он. Верхняя часть карты — это север, а низ — это юг. Но где я на этой карте, и, даже если бы я знал это, хотел бы при этом понимать, стою я лицом к нижней части карты, или к верхней? Или у какого-то из краев? А можно ли будет пройти через центр карты?

Он вытащил из кармана свой Справочник Бойскаута. Затем перечитал часть про то, что солнце заходит на западе, а восходит на востоке, будучи прямо над головой около полудня. Но там ничего не говорилось о том, как солнце резко садится за джунгли, когда становиться поздно, или, как нужно действовать в случае, когда человек думает, что он двигается по прямой, только для того, чтобы обнаружить себя снова на том, же месте, откуда он начинал свой путь день или два тому назад. Справочник не упоминал и об этом. Это было своего рода тайной, которую он хранил лишь для себя. Часть про хождение по кругу.

До сих пор им удавалось сделать только это, и, по крайней мере, уже с полдюжины раз. Смолл не мог решить, были ли они ближе к пункту их назначения, или ближе туда, где они начали, или же прямо посередине, просто двигаясь по кругу, или же они оказались прямо в эпицентре всего этого кошмара.

Что он знал точно: у них было много еды, воды и боеприпасов, но аскари дезертировали с парой их тюков, оставив лишь группу носильщиков, которые знали английский настолько плохо, что Смолл не был уверен, как с ними правильно общаться. Он мог заставить их двигаться, но они просто слепо следовали за ним и Хантом.

Смолл отложил справочник подальше и сложил карту. Он повозился с сухарями и тушенкой, нашел, что был не очень голоден. А затем достал колоду карт. Смолл неплохо играл в пасьянс. Ему нравилось эта игра. Это было одна из немногих вещей, которые он делал в жизни, что в итоге приводила его к победе. По крайней мере, иногда. И, насколько бы Смолл не был обеспокоен всеми подобными обстоятельствами, иногда он бывал достаточно хорош.

Смолл только выложил ряд карт на стол, когда поднял голову на звук шагов возвращавшегося Ханта. Он увидел троих мужчин, идущих с ним, и сначала подумал, что это Хенсон и его группа, но его надежды были тут, же разбиты, когда Смолл понял, что это были не они.

Он медленно встал со складного стульчика, изучая троих мужчин, которые приближались вместе с Хантом. Они не были похожи на излишне дружелюбных индивидов.

— Я нашел этих людей в джунглях, — сказал Хант.

— И не говори? — сказал Смолл. — Этот мир так мал.

— Да, разве это не правда? — сказал толстяк.

Хант рассказал Смоллу все то, что они поведали ему, и про их носильщиков, что убежали. Уилсон изучил их лагерь и сказал: — Мне кажется, что вы, ребята, немного заблудились.

— Сбиты с толку, — сказал Хант.

— Потерялись, — сказал Смолл. — А вы ребята случайно не знаете эту часть страны?

Уилсон наклонился и начал есть то, что осталось от сухарей. Он принялся обмакивать куски сухарей в открытую банку с тушеным мясом. И стал поедать с жадностью. — Как насчет того, чтобы получить какой-нибудь продуктовый подарочек от вас, ребята?

— Ну, да, — сказал Хант. — Полагаю, что да.

Хант вошел в шатер, и вышел с рюкзаком. Затем открыл его, доставая провизию. Уилсон взял складной стульчик Ханта, и, усевшись за стол, принялся есть. Громвич и Кэннон присели на корточки рядом, и, зачерпывая из мясных консервных банок своими пальцами, ели причмокивая.

— Так вы знаете эту местность? — спросил Смолл. — Да, — сказал Уилсон. — Мы знаем её. Немного. Но у нас нет никаких припасов. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я так полагаю, — сказал Хант.

— Вот, что я думаю, мы должны сделать, — сказал Уилсон, — нам стоит, я думаю, объединиться. Вы разделите с нами ваши припасы, амуницию и прочее, а мы укажем вам правильное направление. Куда вы хотите пойти? К побережью?

— Нет, — сказал Хант. — Не совсем. Как я уже сказал. Мы научная экспедиция. Мы должны встретиться с другой группой, и, ну, я думаю, что мы с ними один раз разминулись.

— Может быть, больше, чем один раз? — сказал Громвич. Хант попытался улыбнуться, но лишь уголки его рта шевельнулись. — Несколько раз, на самом деле. Громвич усмехнулся.

— У вас есть что-нибудь выкурить? — спросил Кэннон. — Сигареты? Сигары? Трубка?

— Нет, — сказал Хант. — Мы не курим.

— Жевательный табак? — спросил Кэннон

— Нет, — сказал Хант. — Мы не делаем чего-либо подобного.

— А как насчет кофе? — сказал Кэннон. — Вы же его употребляете, не так ли?

— Да, — сказал Хант. — Мы пьем кофе… Подождите минуту. Мне не нравится ваш тон. Мы не работаем на вас, ребята.

Уилсон поднялся очень быстро, и у него был его 45 Кольт в руке. Ни Смолл, ни Хант не увидели, когда он выхватил пистолет. Он двинулся быстро и, взмахнув оружием, ударил Ханта за ухом, и Хант опустился на одно колено. Смолл поднялся на ноги. Ему не очень хотелось доставать свой пистолет, и он почти что рад, что все-таки не сделал этого. Если бы он попытался использовать его, то эти люди наверняка бы убили его. Негр почувствовал руку на своем плече. Смолл повернулся, чтобы увидеть толстяка, стоящего за ним, улыбаясь, с тушенкой на зубах.

— Почему бы тебе просто не посидеть смирно, — сказал Кэннон. — Просто так будет для тебя лучше всего. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

Смолл сел. Уилсон вытащил пистолет 45 калибра из кобуры Ханта, и нисколько не спеша в этом. Удар чрезвычайно ошеломил Ханта. Хант лежал, уткнувшись вперед, головой в землю. Кровь стекала с волос на его лицо.

Громвич подошел к носильщикам, которые выглядели готовыми бежать при первом признаке смятения. Он указал винтовкой на них и заговорил на их языке. Они сели обратно в круг.

Громвич вернулся. Он сказал: — Их вполне устраивают наши методы, парни. Им также понравилось, что я предложил большие деньги. Конечно, они не получат их. Вообще ничего. Но я думаю, что я был по-настоящему щедр, сделав такой жест, и было очень приятно видеть, что они сразу, же стали покорными, как овцы.

— Это теперь наши люди, без сомнения, — сказал Уилсон. Затем он обратился к Смоллу: — Может быть, ты смог бы поставить компресс на голову твоего приятеля. Ладно, не переживай ты так. Его кровотечение остановилось довольно быстро, так как он упал вон там, прямо в грязь. А грязь затыкает все хорошо. А теперь, о чем мы говорили? Ах, да, твой приятель говорил, что вы, парни, не станете работать на нас. Но знаешь что? Мы начинаем считать, что вам вполне подойдет эта роль. Это может стать началом прекрасных отношений. Крайней мере, мне видится это с нашего конца палки. А по поводу этой вашей научной экспедиции. Я думаю, что, возможно, вам придется немного с ней подождать. Что это вообще такое? Поиски какой-то редкой бабочки или что-то подобное? Каталогизация личинок червей?

Смолл покачал головой, но так ничего и не объяснил. Хант, немного придя в себя, задумался: «Я обязательно выберусь из этого. Я вернусь к цивилизации. И собираюсь отыскать свою старую учительницу воскресной школы, и сказать ей, что иногда вполне можно судить по внешности, а затем собираюсь ударить её прямо в нос».

Уилсон протянул руку и взял карту, которую Смолл свернул и положил на складной столик. Он открыл её. А затем сказал: — Ну вот, а кто говорил, что нет такой вещи как совпадение?

— Что это? — удивился Громвич.

— Наши потерявшиеся парни здесь, — сказал Уилсон. — И у них есть карта города Ура.

— Мы не нашли никакого города, — сказал Кэннон. — Мы не добрались до города, — сказал Уилсон. — А это карта местонахождения Ура. По крайней мере, так здесь указано.

Уилсон изучал темные линии, которые были нарисованы на карте, указывая план пути Ханта и Смолла. Он смог сразу же понять, где они потеряли правильное направление.

— Эти дураки были прямо на вершине города все это время и не знали об этом. Я полагаю, что они всегда ходили вокруг него.

— А разве он близко? — спросил Кэннон.

— Я должен изучить её, чтобы сориентироваться, — сказал Уилсон. — Мы не только заполучили сафари сейчас, но и достали карту того места, куда хотели пойти. Нам просто осталось позаботиться о том дикаре. — Мне наплевать на него, — сказал Громвич.

— Ты все продолжаешь говорить это, — сказал Уилсон. — Больше не говори этого. Я смотрю на это так — мы знаем, что этот дикарь, профессор и его дочь впереди нас. Они не будут ожидать, что мы пойдем за ними, к тому же, полностью вооружившись. Теперь мы получили оружие и все необходимые припасы. Я так понимаю эти люди и есть те, с кем те ослы собирались встретиться. Правильно?

Вопрос был адресован Смоллу. Смолл задумался на мгновение. Кэннон ткнул кончиком ствола 45-го в ухо Смолла. — Позволь-ка мне вставить слуховой аппарат тебе в уху, господин путешественник. Мужчина и женщина, очень симпатичная женщина. С которой ты захотел бы познакомиться?

Смолл не ответил и Кэннон слегка ударил его в бок головы своим кольтом, но этого было достаточно, чтобы потекла кровь. Струйка побежала с головы Смолла вниз по его щеке.

— Может быть, я должен перефразировать свой вопрос, — сказал Кэннон. — Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Смолл опустил голову. — Похоже, что это они… Я полагаю, что это так.

— И теперь этот дикий человек с ними, — сказал Уилсон. — Который, к тому же, хорошо владеет своим луком.

Хант и Смолл были вынуждены нести припасы, идя в авангарде носильщиков. Уилсон, который был излишне мягким со своими прежними носильщиками, что принадлежали и Хенсону, растерял всю свою доброту, и теперь был весьма груб со своими вновь приобретенным сафари. А все, о чем мог думать Уилсон, был этот дикий человек. Само по себе, получить взбучку, было уже достаточно плохо, но то, что это произошло на глазах Кэннона и Громвича, являлось совершенно непростительным. Итак, поздно вечером, когда они напали на след группы Хенсона, Уилсон остановил свой отряд сафари.

— Вот, как мы поступим, — сказал Уилсон, — я собираюсь взять с собой двух этих городских мальчишек и Кэннона. Громвич, ты останешься здесь, и будешь охранять носильщиков с припасами. Пусть они разобьют лагерь. Не будь больше мистером Добряком. Выбей все дерьмо из этих парней, заставь их быть послушными. Стреляй по ногам, если придется. Убивай их медленно, если захочешь. Таким образом, остальная часть этих парней будет знать, что мы люди серьезные и деловые.

Уилсон знал, что Громвич не будет делать ничего подобного. Это было не для него. Кэннон сделал бы так, не моргнув глазом, но не Громвич. Он мог бы застрелить одного из них только, если бы пришлось, но у него обычно не хватало смелости для такого рода вещей. Уилсон хотел, чтобы Громвич знал, что такое настоящий бизнес. Ему не хотелось никакой болтовни или нытья.

Уилсон нагрузил Ханта и Смолла несколькими тюками, а затем он и Кэннон толкнули их на след, в погоню за сафари Хенсона.

Была уже середине дня, когда Уилсон пришел к выводу по признакам, что они нашли, что менее чем за пятнадцать минут их отряд сможет догнать Хенсона. В соответствии с планом, Уилсон должен был двинуться прямо в джунгли, и, сделав широкий круг, напасть на преследуемых из засады. Он собирался застрелить дикого человека в первую очередь, так как решил не бороться с ним один на один, полностью осознавая, что это может привести к самым негативным последствиям. Он решил также, что убьет Хенсона и отдаст женщину Кэннону и Громвичу. Это не являлось его предпочтительным выбором, но если он хочет, чтобы эти два клоуна были счастливы, он должен был знать, как прикормить их, а эта женщина была именно тем, что нужно.

Уилсон думал обо всем этом, когда, внезапно, на некотором расстоянии от них, через тропу прыгнула антилопа. Они остановились в изумлении, услышав звук хрустящих листьев. Тарзан вместе со Нкимой, которая цеплялась за его плечо, не чувствуя запаха выслеживавших его врагов, уносимого от него ветром, был озабочен тем, что мчался сквозь джунгли по тропе, с луком и стрелами в руках, в быстрой погоне за антилопой, которая должна была стать ужином для отряда Хенсона. Он оставил их ждать десять минут назад на тропе, и отправился за добычей, которая теперь была на расстоянии вытянутой руки.

Человек-обезьяна резко замер в середине тропы и быстро натянул свой лук. Но в тот момент, когда он собирался выпустить стрелу, чтобы отправить её в полет в сторону антилопы, которая через несколько секунд будет вне поля зрения в кустарнике, ветер изменился.

Запах Уилсона и его отряда заполнил его ноздри, и Тарзан развернулся. Но как раз перед тем, как Тарзан почувствовал их, Уилсон поднял винтовку, взял на мушку голову Тарзана и выстрелил.

И это произошло именно в тот момент, когда Тарзан обернулся.

Выстрел нанес Тарзану скользящий удар по лбу и отбросил его, но не раньше, чем он рефлекторно заметил отблеск винтовки, и выпустил стрелу в полет. Нкима, верный своей природе, прыгнул на Тарзана и испуганно вереща, умчался в джунгли.

Уилсон увидел, как дикарь свалился вниз, а когда опустил винтовку, то заметил, что стрела, выпущенная человеком-обезьяной, вошла прямо в ствол его ружья по самое оперение. В тот момент, когда Тарзан учуял их запах, он уловил блеск ствола и выпустил стрелу прямо в цель, которую заметил. Уилсон почувствовал, как холодный озноб прошел сквозь него. Было просто удивительно, что пуля и стрела не столкнулись. Если бы этот человек засек свою истинную цель раньше, или если бы он не прицелился именно в проблеск винтовки — Уилсон знал, что стрела вошла бы прямо в его лицо.

Даже Кэннон был в ужасе. — Этот парень, — сказал он, — я уверен, что это не обычный парень.

— Конечно же, обычный, — сказал Уилсон, выдергивая стрелу из ствола винтовки. — Теперь уже.

Хант и Смолл, свидетели этого печального зрелища, двинулись вперед, туда, где лежал Тарзан. Кэннон приложил ствол винтовки ко лбу Тарзана. — Я просто разбрызгаю сейчас его мозги.

— Нет, это слишком просто, — сказал Уилсон. Он указал своей винтовкой на Ханта и Смолла. — Вы двое. Заберите оружие у него и выбросьте подальше в кусты. А потом… как там ваши имена, притащите его сюда.

Хант и Смолл, напрягаясь под тяжестью человека-обезьяны, понесли его за Уилсоном. Кэннон замыкал, подгоняя их ружьем. Они прошли по тропинке в кустах, подойдя к листве, которая выходила на красивую зеленую поляну, протянувшуюся на довольно большое расстояние. Неподалеку росло большое дерево. Оно было мертвым и расколотым, как будто его когда-то ударило молнией, но древесина все еще была твердой. Уилсон заставил их поднести Тарзана к подножию дерева и бросить его там. Затем Уилсон открыл свой рюкзак и достал кожаный патронташ. Он вынул оттуда боеприпасы, взял нож и нарезал из него полоски кожи. А после поручил Смоллу и Хант поднять и прижать Тарзана спиной к дереву.

Уилсон использовал полоски кожи, чтобы связать руки Тарзана сзади, и привязать его к дереву. Он взял также полоски ремня, чтобы связать его ноги, а затем стянул и лодыжки, плотно привязав их к стволу. А затем использовал длинный жгут вокруг шеи Тарзана, обвязав его вокруг дерева, чтобы окончательно безопасно обездвижить человека-обезьяну.

— Так в чем же идея? — сказал Кэннон. — Почему бы просто не выстрелить в него?

— Тебе понравится это, — сказал Уилсон. — Я хочу, чтобы он страдал.

— Теперь ты разговариваешь по-взрослому, — сказал Кэннон.

Уилсон открыл свою флягу, налил воду на кожаные ремни на ногах Тарзана, а затем и на те, что были закреплены на его руках и шее.

— Эта вода впитается внутрь хорошо, и они начнут затягиваться, когда она высохнет, а потом затянется ещё немного. Ты меня понимаешь, Кэннон?

— Ага, — сказал Кэннон, — я понял.

— Это перекроет ему кровообращение и задушит его до смерти, — сказал Уилсон. — Меня весьма веселит, когда я думаю об этом. Я говорю тебе, Кэннон, в последнее время все казалось, что все идет из рук вон плохо, чем я был весьма обескуражен, но сегодня мой счастливый день, о чем я и пытаюсь сказать тебе. Мы заполучили отряд сафари, карту, и этого дикого человека, который пришел прямо ко мне в руки. Это ведь все не случайно! Разве здесь нет справедливости?

Уилсон встал перед человеком-обезьяной и нанес жесткий удар правой в бессознательного Тарзана. Это был хороший правый, что влетел в челюсть Тарзана и отбросил его голову настолько, насколько позволила полоска мокрой кожи. Любой другой, получивший этот удар, уже имел бы сломанную челюсть. Но для Тарзана удар послужил в качестве звонка будильника.

Первое, что увидел Тарзан, был ухмылявшийся Уилсон.

— Здорова! — сказал Уилсон. — Ты помнишь меня?

Тарзан ничего не ответил. Он охватил взглядом все. Кэннона. Ханта и Смолла, которые, судя по манерам и отсутствия оружия, явно были пленниками.

— Я просто хочу пожелать тебе удачи, — сказал Уилсон. Выражение лица Тарзана не изменить, что несколько разозлило Уилсона. Но только на мгновение. Затем его хорошее настроение вернулось. Улыбаясь, Уилсон взял свой рюкзак и направился через кусты к тропе.

— Очень плохо, что твой большой котенок с тобой, — сказал Кэннон Тарзану, а потом ткнул Ханта и малый своей винтовкой. — Вы, двое дебилов, двигайтесь дальше.

Хант и Смолл мельком бросили на Тарзана беспомощный взгляд, а потом, повесив головы, побежали через кусты под прицелом винтовки Кэннона.

Поздний вечер в Африке еще не время прохлады. Воздух становится все жарче почти до самого заката, и пока солнце припекало, Тарзан почувствовал давление на своих щиколотках, запястьях и шее. Узлы были тугими с самого начала, но постепенно они стали высыхать. Еще через два часа, прежде чем стало темно, они уменьшились до половины своих размеров. Ремни буквально резали плоть человека-обезьяны.

Тарзан был зол на самого себя. Он стал излишне самоуверенным. Возможно, он был далеко от джунглей слишком долгое время. Он так занялся выслеживанием антилопы, что не был как настороже, как ему следовало бы. Все выглядело так, как если бы сейчас он не имел никаких шансов воспользоваться своими многочисленными способностями. Вот так всегда и происходит в джунглях. Эта ошибка неумолимой и фатальной.

Прошел час, а Тарзан все продолжал напрягаться в своих путах. Он весьма успешно уперся пятками к дереву и одного натяжения кожаных ремней было достаточно, чтобы разорвать их и освободить лодыжки, но он не мог найти рычаги влияния на те ремни, что связывали его запястья. Уилсон заставил Ханта и Смолла вытянуть его руки слишком высоко и закрепить их слишком туго. Бороться же против удавки на шее было совершенно бесполезно. Малейшее движение душило его.

Тарзан посмотрел через вельд, наблюдая за стадом буйволов, которые паслись и медленно приближались к нему. Он надеялся, что они пройдут рядом с ним. Водный буйвол — Горго, был, вероятно, самым опасным животным во всей Африке. Самым непредсказуемым, и тем, кто ненавидел человека больше всего.

Тарзан наблюдал, как в один громадный бык отделился от остальных, двигаясь в его сторону и вдруг с тревогой начал нюхать воздух. Тарзан знал, что Уша — ветер принес его запах в ноздри быка.

Горго фыркнул, роя землю. Его глаза еще не нашли Тарзана, но человек-обезьяна знал, что мощное чувство обоняния животного запаха ведет Горго к нему.

Тарзан мог видеть, что бык был старым ветераном. На его боках красовались большие отметины от когтей львов, рогов других быков. Тарзан не мог не восхищаться силой и мощью Горго. Бык был великолепным животным.

Горго потрусил вперед, раздувая свои ноздри. Он повернулся боком, побежал направо, снова развернулся и побежал влево. Бык размахивал своей головой из стороны в сторону. Он выискивал запах Тарзана, ибо его обоняние было гораздо лучше, чем его глаза.

Внезапно бык остановился. Он учуял Тарзана. Тарзан подумал, что, по крайней мере, его смерть будет быстрой.

Горго опустил свою большую голову. Он принялся рыть землю. Солнечный свет отразился от кончиков рогов и отбросил сияющие лучи в небо.

Затем, с ревом, огромный бык атаковал.

Глава 7

В тот момент, когда Тарзан был захвачен врасплох, Нкима сбежал, маленькая обезьяна мчалась сквозь деревья в поисках помощи. Он подумал о Хенсоне и Джин, но Нкима не доверял в тармангани, которые были настолько глупы, что не могли даже понять его. Он искал кого-то другого, и, наконец, нашел его — большой лев спал под деревом на краю поляны. Джад-бал-джа.

Крича, Нкима спрыгнул на землю рядом с большой головой, где, громко тараторя, он принялся подпрыгивать. Джад-бал-джа открыл глаза и посмотрел на Нкиму, пытаясь понять, почему это еда пришла к нему добровольно, но вскоре осознал, что эта конкретная обезьяна была вовсе не едой, а тем, кого он знал. Не тем, кто ему особенно нравился, но кого он явно знал. Тот, кто любил того, кого любил и сам лев — Тарзана. Если бы не это, хищник съел бы эту мартышку, и быстро. Обезьянья плоть была хороша.

Нкима продолжал болтать, размахивать руками и дергать хвост Нумы, и внезапно лев все понял, вскочив на ноги с низким рычанием. Нкима запрыгнул на спину Джад-бал-джа и прижался к черной гриве, воплями указывая направление, двинувшемуся вперед льву. Джад-бал-джа не бежал. Инстинкт подсказывал ему, что он не сможет поддерживать высокую скорость, за исключением забега на короткие расстояния. Инстинкт и опыт.

***

Но было уже слишком поздно. В то время как Нкима и Джад-бал-джа пытались прийти другу на помощь, водяной буйвол из вельда, наклонив голову и нацелив рога, ринулся прямо на Тарзана.

Человек-обезьяна рассматривал положение, в котором он очутился холодным взором реалиста. Слюна, летящая изо рта Горго, грязь и трава, брызгавшие из-под его копыт — каждое движение огромного тела буйвола, было замечено Тарзаном. У человека всего несколько секунд, прежде чем Горго набросится на него, а бороться с путами было бесполезно. Он задушит себя до смерти, или сломает себе шею.

Даже если рога буйвола пройдут мимо его плоти, мощный удар жесткой головы расплющит его о дерево, к которому человек-обезьяна был привязан с такой силой, что ему едва не раздавили внутренности. Был только один шанс, и лишь самый слабый.

Когда Горго был менее чем в нескольких футах, Тарзан глубоко вдохнул, плотно прижался спиной к дереву и поднял вверх пятки. Тарзан поднял ноги повыше, чем опущенная голова Горго. Как только он это сделал, кожаный ремешок на его шее натянулся и врезался в плоть Тарзана. Кровь побежала вниз по шее на плечи и грудь, и в тот же миг, когда ноги Тарзана взлетели в воздух, Горго ударил дерево своей тяжелой головой, и оно содрогнулось. Бык отшатнулся, ошеломленный. Ноги Тарзана спустились к концам рогов Горго и обхватив их и сомкнувшись. Тарзан застонал громко, как ревущий буйвол, скрутив ноги изо всей сил, что мог собрать. Огромные мышцы Тарзана напряглись и натянулись. Тарзан чувствовал, словно его тело вот-вот разорвет пополам.

Тарзан вызвал в себе каждую каплю энергии, которую смог собрать. Он использовал свои нижние конечности, чтобы вывернуть голову Горго таким образом, что заставил ноги буйвола подвернуться в сторону. Горго рухнул на землю, прямо на бок.

Но его голова не опустилась. Тарзан зажал ее ногами, словно в тиски. Тарзан сжал изо всех сил. Мышцы, в его бронзовых ногах свернулись и скрутились, как канаты. Звук ломаемой шеи Горго эхом пронесся через вельд и заставил стаю гиен, скрывающихся в высокой траве, заметаться в поисках укрытия, думая, что это был удар молнии, и что вскоре сухая трава будет пылать от того, чего они боялись больше всего. От огня.

Горго попытался снова реветь, но единственный звуком, что издал бык, был кашель. Тарзан продолжал скручивать. Он крутил до тех пор, пока не раздался еще один щелчок и буйвол не упал, задрожав в агонии у его ног.

Тарзан закашлялся, а его рот хватанул воздух, пытаясь вобрать кислорода в грудь. Действие, что он совершил, спасло его жизнь, но это едва не заставило его самого задохнуться до смерти. А теперь, когда Горго был мертвым, ему не стало лучше. Может быть, даже хуже. Кожаный ремешок был затянут плотнее, чем раньше, и, как только солнце взойдет, тот станет еще жестче, как уже произошло с ремнем, что связывал его руки за спиной. Возможно, для человека-обезьяны было бы лучше позволить Горго сделать свою работу и закончить ее побыстрее, но это не было в природе Тарзана. Он никогда бы не сдавался, независимо от обстоятельств. Никогда, пока он жив.

Несколько мгновений спустя Тарзан увидел смешную и такую желанную картину. Выбравшись из джунглей, по направлению к вельду, появился огромный Джад-бал-джа с Нкимой, который цепляется за его гриву. Обезьяна что-то тараторила и скакала верхом на большом льве, словно наездник.

Огромный лев зарычал, когда увидел Тарзана, и прыгнул на мертвого буйвола и так сильно ударил мертвое животное лапой, что его голова, крутанувшись, почти обернулась вокруг своей поврежденной шеи.

Джад-бал-джа ударил так быстро, что Нкима потерял равновесие и был брошен со спины льва. Нкима покатился, кувыркаясь по земле, все время негодующе тараторя.

— Все в порядке, — сказал Тарзан на языке джунглей, но голос его был слабым и хриплым. — Эта кожа удерживает меня сейчас, Джад-бал-джа. Освободи меня. Я с трудом могу дышать.

Лев поднялся на задних лапах, упершись передними по обе стороны от головы Тарзана. Джад-бал-джа потерся об Тарзана, облизал его лицо, а затем, деликатно воспользовавшись своими зубами, перекусил кожаный ремешок вокруг шеи Тарзана.

Когда ремень порвался, Тарзан упал с придыханием. А когда Джад-бал-джа сумел перекусить кожу, которая удерживала руки Тарзана привязанными к дереву, Тарзан, уже не ограничиваемый ремешком на своем горле, собрал все свои силы, и, прижав пятки к дереву, расширил свою грудь, и сердитым рывком разорвал свои путы.

Когда Тарзан очистил остатки кожи со своих запястий, Нкима, прыгая вверх и вниз и дико жестикулируя, высказал ряд неприятных вещей о Джад-бал-джа и его родословной. Джад-бал-джа заревел на маленькую обезьяну, и взбежал вверх по дереву, словно пуля, и продолжил ругаться уже оттуда, укрываясь за толстой веткой.

Тарзан медленно вытянул шею. Он посмотрел на сердитого Нкиму и рассмеялся. — Храбрая обезьянка, — сказал он.

Лев зарычал. Тарзан посмотрел на Джад-бал-джа. — Я понимаю, старина. Я тоже голоден. Ешь.

Джад-бал-джа склонился над трупом буйвола. Он схватил его за голову со своими большими челюстями и начал поедать мягкие и сладкие части его морды, вскоре повернувшись уже к нежному подбрюшью, которое лев вскрыл и выпотрошил своими острыми клыками.

Непосредственно перед тем, как солнце опустилось в джунгли, и наступила ночь, Тарзан сам, словно демон, понюхал воздух. Пахло сыростью и угрозой. Тарзан обратил свое внимание на деревья. Верхушки качались, хотя там не было видно никаких животных. Нигде не было даже птиц.

Приближался шторм. Плохой.

Тарзан решил перекусить. Он опустился на колени рядом с Джад-бал-джа, зачерпнул пригоршню теплых внутренностей из распоротого чрева буйвола, и принялся жевать, смакуя теплую кровь. Когда он наелся досыта, то поставил ногу на труп Горго, схватил одну из его ног, и начал тянуть и выкручивать. Потребовалось некоторое время, но, в конце концов, кость треснула, а сухожилие порвалось, и Тарзан рывком вырвал ногу зверя. Это было грубое, кровавое оружие, но он будет служить, пока он не сможет сделать что-то лучшее. И здесь всегда было дополнительное преимущество. Это было мясо.

Тарзан снова принюхался. Влажный аромат пропитал джунгли, скрывая большую часть запаха Уилсона и других, но для Тарзана этого было достаточно, чтобы выяснить, что они направлялись в сторону отряда Хенсона.

— Вперед, — Тарзан призвал Нкиму и Джад-бал-джа, и, не дожидаясь подтверждения их ответа, сам перешел на бег рысью.

Джад-бал-джа оторвал последний кусок от буйвола, а затем, с мордой, красной от крови, и языком, облизывавшим усы, последовал за ним. Через мгновение и Нкима, помчался с воплями вслед за ними, протестуя из-за того, что он так ничего и не смог поесть.

***

Уилсон сделал паузу и вытащил фонарик из своего мешка. Он посветил им вниз по тропе. — Мне не нравится это, — сказал он Кэннону. — Как-то слишком темно. Начинается буря. Я думаю, что мы сбились с пути.

— Разве я не говорил об этом, — сказал Кэннон. — Мы потерялись, как гусей.

— Гуси, — сказал Уилсон.

— Что?

— Неважно.

Хант и Смолл стояли близко друг к другу в темноте, наблюдая, как Уилсон светит вокруг фонариком. Хант подумал, что теперь могло быть самое время, чтобы прыгнуть на Уилсона и Кэннона. Если бы он только смог подать Смоллу знак, чтобы тот понял то, что они должны сделать.

Он вспомнил, как ранее легко Уилсон сбил его с ног ударом кольта 45-го калибра. Даже внезапное нападение не было бы достаточным, когда самый трудный бой, что он когда-либо проводил, проходил на теннисном корте. И даже тогда он проиграл. Что касалось Смолла, ну, тот был не намного лучше, если вообще был лучше хоть кого-то.

Возможно, для борьбы с этими скотами это был не такой уж и хороший план, в конце концов.

«Господи», — подумал Хант, — «жизнь это ад, когда вы живешь как слабак и трус. Что бы Джин подумала о нем?»

Скорее всего, она была бы той, кто прыгнул бы на них, выиграв или проиграв. Это было в её характере. Твердолобая. Уверенная. Красивая.

И она думала, что он идиот.

Он был рад, что она не могла его видеть сейчас. Хант опустил голову, сдаваясь.

— Если мы окажемся, застигнуты штормом, то и они будут, — сказал Кэннон. — Я думаю, что мы должны вернуться в лагерь, укрыться в палатках и переждать его. Мы можем добраться до них вместе с этими клоунами, когда захотим. К тому же, я не в настроении встречаться с этой женщиной прямо сейчас, и я хочу видеть её, когда пожелаю сам. Я голоден и устал, и я не люблю сырость, а все вокруг собирается промокнуть. Я не в настроении, когда голодный и мокрый.

— Ты говоришь так, словно идешь на свидание, — сказал Уилсон.

— У тебя ведь должны быть хоть какие-то романтические понятия, — сказал Кэннон.

Слушая их разговор, Хант почувствовал, как огонь прошел сквозь него. Они обсуждали Джин, словно она была куском мяса, что они собирались купить. Сволочи!

Уилсон задумался, а затем сказал Кэннону: — Хорошо, но какой путь ведет обратно?

Кэннон повернулся и принялся изучать джунгли. Было так темно, что он не мог видеть даже собственной руки перед своим лицом. Он достал фонарик и переместил его луч вокруг. Это не помогло. Деревья. Ни следа.

— Я знал, что мы шли неправильно, — сказал Кэннон.

— Ты ничего не знал, — сказал Уилсон.

— Нет, знал. Я знал, что мы шли не так.

— Заткнись, — сказал Уилсон. — Заткнись и дай мне подумать.

Дождь начал хлестать сквозь деревья. Разряд молнии расколол небо и сделал все ярким, попал в верхнюю часть большого дерева и разбил его на куски. В тот же миг, подстегиваемый гневом на то, что они говорили о Джин, Хант схватил Смолла и толкнул его в сторону джунглей, крикнув: — Беги!

Хант сорвался с места жестко и быстро, но Хант, помчавшийся вслед за ним, упал, поднялся на ноги и продолжил двигаться. Уилсон, поводя светом вокруг, увидел обоих мужчин, когда те бежали, но когда он опустил свет, чтобы прицелиться из своей винтовки, то потерял их из виду и выстрелил вслепую. Выстрел, кажется, разорвал воротник рубашки Смолла, но беглец был в этом не уверен. Он только знал, что пуля прошла очень близко. Она прогудела у его головы, как шершень мимо улья.

Смолл споткнулся и покатился, кувыркаясь, вниз по склону. Он хотел позвать Ханта, но знал, что это самоубийство. У него оставалось хоть какое-то преимущество здесь в темноте.

Воздух был разорван еще двумя выстрелами, бешено сверкнувшими, затем по теням и деревьям побежал фонарик, а Смолл вжался сильнее в землю и замер неподвижно.

Вдали он смог услышать сокрушительный шум, и он знал, что это был Хант. Он слышал, как тот кряхтел и ругался, когда ветви ударяли его, ставили подножки и тыкали. Если Уилсон и Кэннон был умны, они могли бы последовать за ним по тропе, оглашаемой его сквернословиями.

Пока Смолл лежал ничком, вдыхая запах гниющих листьев в свои ноздри, он почувствовал какое-то движение через заднюю часть ноги. Инстинктивно, парень осознал, что это была очень большая змея. Питон, скорее всего. Вероятно, он еще не заполз в убежище, которое должен был иметь, или же был на охоте. Возможно, его живот был полон мышей или обезьян, и поэтому рептилия двигалась медленно.

А может быть, змея была так голодна, что отправилась за едой прямо в дождь. Может быть, глупый исследователь был самой подходящим продуктом для мистера Питона. Этаким идеальным завтраком по требованию.

Смолл укусил себя за руку, чтобы не закричать. Он подумал, что если отдернет ногу и быстро откатится в сторону от направления движения змеи, то мог бы быть в состоянии пробраться вниз по склону и найти новое место, чтобы спрятаться. Он не хотел делать этого, не с Уилсоном и Кэнноном рядом, но в ожидании, пока вес этой тяжелой змеи проползет по его ногам. Все это было для него слишком много, чтобы вынести.

Когда он уже собирался удрать, луч фонарика заплясал прямо над ним. Смолл повернул голову в сторону и посмотрел вверх. Позади света была фигура. Уилсон. Бандит стоял на краю пологой ямы, куда упал Смолл, мигая светом на джунгли.

«Боже, только не смотри вниз», — подумал Смолл. «Не смотри вниз». Свет падал вниз, а затем взлетал вверх. Смолл услышал потрескивание кустов, а затем голос Кэннона: — Есть что-нибудь?

Смолл зарылся лицом в грязь.

— Держи свет ровно, — сказал Уилсон.

— Они нашли меня, — подумал Смолл. — Они видели меня.

— Посмотри там, — произнес Уилсон.

— О, да, — подначил его Кэннон. — Пойди и выстрели.

Смолл ожидал, что кроме этого выстрела, он ничего никогда больше не услышит. Но он услышал. Винтовки щелкнула, и парень слегка дернулся. Затих. Как, черт возьми, они могли бы промазать с такого расстояния?

— Самый большой питон, которого я видел за свою жизнь, — сказал Кэннон.

Да, но я достал его.

— Что на счет этих идиотов?

— А что насчет них? — удивился Уилсон.

— Я смог услышать, как один из них рухнул где-то там. Это не так далеко.

— Да, ну, но не так уж и близко. Мы могли бы найти его легко, а могли и не отыскать. Но мы наверняка можем пораниться там, ведь уже темно, а буря усиливается. Джунгли позаботятся о них обоих, особенно сегодня. Я заполучил главное, что хотел, того дикого человека, парень.

— А мы? — спросил Кэннон. — Что мы будем делать?

— Мы найдем этот след и начнем снова. Вот именно то, что мы будем делать. В дальнейшем, мы получим все то, что хотим, от этого сафари.

— Как, например, девушку, — сказал Кэннон.

— Да, я думаю, — ухмыльнулся Уилсон. — Вы хотите её так сильно, ты и Громвич, что можете поделить ее.

Смолл услышал, как они двинулись прочь. Он снова начал дышать. Они не увидели его с расстояния в несколько дюймов, заметив змею, ползущую прочь, и сосредоточились на этом.

Чудеса случаются.

Смолл подождал еще некоторое время. После того, как начался дождь, падавшей большими тяжелыми каплями, он поднялся со своего места и двинулся дальше в джунгли, пытаясь идти в направлении, в котором в последний раз слышал Ханта, продиравшегося сквозь листву.

Глава 8

Тарзан, Нкима и Джад-бал-джа не успели отойти далеко, когда на них обрушился шторм. Он ударил с огромной яростью. Дождь, сильный ветер. Даже Тарзан не мог держаться следа при такой погоде, как эта, и знал, что они должны отыскать убежище и укрыться в нем. Единственным утешением было знание того, что большому чернокожему и его партнерам также придется искать себе укрытие, а также то, что буря будет держать их подальше от Хенсона, Джин и их сафари.

Внезапно кусты затрещали, и в них показалось движение, а Тарзан, даже не задумываясь, повернулся в ответ на звук и, взмахнув ногой, которую он вырвал у Горго, ударил ей движущееся на него тело, отбрасывая его назад.

Тарзан прыгнул на фигуру и пригвоздил её к земле, с диким рычанием, вырывавшимся из его горла. Понимая, что его жертва была человеком, Тарзан отбросил ногу буйвола и его мощные руки нашли горло человека.

— Не убивайте меня, — произнес Хант, но его голос был искажен под давлением пальцев Тарзана на шее.

Было слишком темно даже для Тарзана, чтобы распознать черты этого человека, голос которого также не был ему знаком.

— Кто ты? — спросил Тарзан, ослабляя свой захват.

— Вы вышибли из меня весь дух, — сказал Хант. — Мои ребра… они, я сейчас умру.

— Кто ты? — снова спросил Тарзан, и на этот раз в его голосе не было места на задержку с ответом.

— Хант. А вы тот, кого они называли диким человеком.

Тарзан хмыкнул, понимая теперь, кем был этот человек. Он сказал: — Ты был с теми, кто привязал меня к дереву. Ты и молодой черный человек.

— Смолл, — сказал Хант. — Но у нас не было ничего общего с этими. Мы не хотели, чтобы все произошло таким образом.

— Я знаю, — сказал Тарзан. — Вы должны были встретиться с Хенсоном и Джин. Они рассказывали мне о вас.

— Это верно. Смолл и я. Послушайте, у меня не было ничего общего с тем, что произошло там. Я не хотел, чтобы это происходило.

— Ты уже говорил это.

— Я просто не знал, что делать. И даже если бы знал, не знаю, смог бы я сделать что-нибудь, чтобы остановить их. Слушая Уилсона и двоих других, я узнал, что они уже сталкивались с вами раньше. А также с Хенсоном и Джин. О, боже! Вот куда они идут. Для того чтобы захватить сафари Хенсона. Для того чтобы убить его и других и схватить Джин.

— Я знаю, — сказал Тарзан. — Но я сомневаюсь, что они далеко продвинутся в этом. Мы же должны найти укрытие. И быстро.

— Мы должны помочь Джин. И Смоллу. Смолл и я сбежали от них во время шторма. Я не знаю, жив ли он или нет. Уилсон и Кэннон пытались убить нас.

— Укрытие в первую очередь. Мы ничем никому не поможем, если мы сами будем убиты.

— Уже темно и дождливо, — сказал Хант, — но это не причина, чтобы отказываться от поисков Джин.

— А ты то, оказывается, храбрец.

— Я вовсе не храбрый.

— Дело вовсе не в дожде, — сказал Тарзан. — Несмотря на то, что и это достаточно плохо. Скоро будет ужасный шторм. Торнадо. Никто не может противостоять силе ветра — Уша, когда тот сходит с ума.

— Как вы его называете?

— Уша.

— Что же это?

— Ветер, — сказал Тарзан, как будто обращаясь человеку большого невежества.

— А разве в Африке бывают торнадо? — спросил Хант. — Я думал, что они есть только в Техасе.

— Сюрприз, — сказал Тарзан.

Тарзан подхватил ногу буйвола, схватил Ханта, и рывком поднял его на ноги. — Ты должен будешь держаться рядом со мной, или же ты потеряешься.

— Как же вы освободились? — спросил Хант. — Я думал, что вы уже мертвы к настоящему времени. Задохнулись от этого высушенного ремня из кожи.

— Это не имеет значения. Важно лишь то, что я сбежал.

Тарзан повернулся ко льву и позвал: — Джад-бал-джа.

Лев взревел в ответ. А Хант сказал: — Боже мой, там зверь. Он напрягал глаза, силясь рассмотреть фигуру огромного льва в темноте.

— Не бойся, — сказал Тарзан. — Он съест тебя, только, если я скажу. И если ты продолжишь болтать, я сделаю это.

— Я буду держать рот на замке, — сказал Хант, осторожно ощупывая свои ребра, чтобы понять, ничего ли не было сломано.

Тарзан начал говорить на языке джунглей. Он спросил у льва: — Ты знаешь это место?

Лев тихо зарычал и пустился рысью. Тарзан напряг ноздри на запах льва и насторожил свой слух, чтобы слышать движение огромного зверя. Он сказал Ханту: — Положи руку мне на плечо и держи её там.

Хант сделал это. Нкима, который сидел, укрывшись на соседнем дереве, спустился вниз, спрыгнул на другое плечо Тарзана и затараторил.

— Тихо, обезьянка, — сказал ему Тарзан на языке обезьян.

Нкима затих, а Хант произнес. — Вы говорите со львами и обезьянами?

— Да, — сказал Тарзан. — Я считаю, что с ними иногда следует разговаривать. Ни один из них не умеет читать.

Тарзан помчался вперед за большим львом, нюхая воздух. Хант крепко удерживал руку на плече человека-обезьяны. Тарзан двигался быстро, но Хант знал человек из джунглей бежал медленнее, чем обычно, чтобы он мог удержать свою руку на плече дикого человека. Тем не менее, ему было трудно бежать с ним в ногу. Этот человек, казалось, никогда не уставал, и даже в темноте, он двигался с большой уверенностью.

— Мы следуем за львом? — спросил Хант.

— Помолчи, — сказал Тарзан. — Я должен слышать.

Хант прислушался. Все, что он мог услышать, было лишь проклятым ветром и дождем. А дикий человек был прав. Дождь шел все быстрее и сильнее. Капли и в самом деле больно били, когда ударяли его.

— Мы должны двигаться быстрее, — сказал Тарзан.

— Я не могу бежать с вами в ногу, — сказал Хант.

Тарзан прекратил свой бег и развернулся так быстро, что Нкима полетел вперед. Тарзан нанес Ханту один твердый тычок в подбородок, мгновенно нокаутировав его. Перед тем как Хант упал, Тарзан подхватил его, швыряя на свое широкое плечо, и помчался вперед. Нкима сердито понесся за ним, громко жалуясь на потерю своего места.

Затем так, как будто был выключен кран, дождь прекратился. Ветер прекратился также. Стало мертвенно тихо. Даже Нкима, который наконец-то догнал человека-обезьяну и уселся на свободное плечо Тарзана, больше не суетился и ругался. Одна его рука была вокруг шеи Тарзана, и он использовал другую, чтобы прикрыть свои глаза.

В настоящее время тишина внезапно была нарушена мрачным шелестом. Деревья согнулись, как будто их толкнула вниз гигантская рука. Затем, совершенно неожиданно, весь ад вырвался на свободу. Сверкали молнии, грохотал гром, ветер выл, словно раненая пантера. Ветви огромных деревьев отрывалась и, вращаясь в воздухе, врезались в деревья или разбивались об землю с ужасным треском. Деревья были вырваны с корнем, их засасывало вверх и расшвыривало вокруг.

Через мгновение, джунгли поредели, местность стала грубой и каменистой, а деревья меньше и тоньше. Тарзан следовал за запахом Джад-бал-джа, пока они не добрались до скалистого, покрытого кустарником бугра. На вершине холма торчали обнажение скалы, и там же располагалась большая плита из кремня, выступающая из холма, а под плитой находилось наклонное отверстие в пещеру.

Тарзан стащил Ханта с плеча и опустил его на землю. Нкима, тихий и мокрый цеплялся за шею Тарзана, когда человек-обезьяна встал на колени и заглянул внутрь. Запах Джад-бал-джа был силен в пещере, так что Тарзан знал, что там не было никакой опасности, или они бы уже слышали шум сражения льва. Тарзан прорычал в отверстие. Джад-бал-джа зарычал в ответ.

Тарзан забросил грязный кусок ноги буйвола вперед, схватил Ханта за штанину, и потянул его в пещеру.

Пещера была большая, и светились зеленоватым светом. Небольшой водный поток сочился через её центр, и Тарзан смог увидеть проторенную дорожку рядом с потоком, которая вела глубже в пещеру, вокруг ряда странных скальных образований, заполненных тем, что выглядело как черное стекло и мраморные камни. По-видимому, эоны лет вода, просачиваясь через известняк, оставила отложения кальцита, а кремень над известняком был расколот в результате эрозии и пробил свой путь в пластах наряду с черным стеклом, которое Тарзан определил вероятнее всего, как обсидиан. Все это было покрыто со своего рода фосфоресцирующей слизью. Возможно, кристаллами кальция. Тарзан никогда не видел ничего подобного в Африке, а он видел многое.

Джад-бал-джа лежал у стены пещеры рядом с ногой буйвола, поглядывая на неё с голодной напряженностью.

— Оставь ногу в покое, — сказал Тарзан. Джад-бал-джа испустил недовольный рокот, отошел от мяса, и прилег на другой стороне у стены пещеры. Нкима издал писк, затих, и плотно прижался к Тарзану. А снаружи ветер кричал и стонал и рвал на части джунгли. Дождь стучал по земле так, как будто она была истязаема богами при помощи кошки-девятихвостки.

Хант застонал и перевернулся. Он медленно сел и ощупал свой подбородок. — Вы ударили меня, — сказал он.

— Если ты хотел мне пожаловаться, то я могу сделать это и снова.

— Нет, никаких жалоб. Но почему?

— Ты слишком много говоришь.

— Что это за место?

— Пещера. Логово старого льва. Я предположил, что Джад-бал-джа знает подобные места.

Хант заметил льва и стал нервничать. — Вы уверены, что этот лев не опасен.

— Он довольно безопасен.

— Это не тот ответ, который я искал.

— Жизнь полна разочарований, мой юный друг. Побудь в джунглях некоторое время, и их там будет намного больше. Что есть, то есть.

— О, боже, — сказал Хант. — Послушайте, какой ветер. Уша. Он так и хочет все поломать… О, как мне холодно. Я не могу в это поверить. Я в Африке, но мне холодно.

— Как я уже сказал, ты слишком много болтаешь. Оставайся там, где находишься. Джад-бал-джа защитит тебя.

— Лев?

— Да.

— А вы уверены, что он не подумает, что вы оставили ему меня в качестве горячего ужина? Он ведь может неправильно понять, вы же знаете? Вы уйдете, а он подумает — «о, да этот парень теперь мой». Может быть, я должен пойти с вами. Или вы возьмете с собой льва и оставите мне обезьянку.

Тарзан не ответил. Он произнес пару слов льву, взял ногу буйвола, и с необычно молчаливым Нкимой, все еще цеплявшимся за его шею, пошел по тропе вдоль ручья.

Хант сидел на корточках в своем месте и смотрел на Джад-бал-джа. Джад-бал-джа положил голову между лапами и смотрел на Ханта. Ханту показалось, что он увидел искру в глазах льва. Или, возможно, это были отблески голода.

— Тихо, киса, — произнес Хант.

Лев продолжал смотреть, не отрывая глаз от Ханта. А Хант решил не смотреть на льва. Он изучал стены пещеры и все эти странные образования, задаваясь вопросом о Смолле. Он чувствовал себя виноватым за то, что сбежал и оставил Смолла там, но это не было преднамеренным. Он просто убегал и не хотел, чтобы они разделились. Он надеялся, что эти две гориллы, Уилсон и Кэннон, не поймали Смолла. Он слышал выстрелы, но ему хотелось думать, что как и выстрелы, которые были направлены на него, они прошли мимо.

Опять же, если выстрелы не убили Смолла, шторм мог проделывать эту работу прямо сейчас. Дикий человек был прав, что они сбежали от него, найдя укрытие. Хант потер подбородок, куда его ударил Тарзан. Дикий человек был прав, саданув его. Он был близок к панике.

Кто же был этот дикий человек? Казалось, он знал джунгли так же, как и животных, и он говорил с животными. Разве такое было возможно? Это, конечно же, ему показалось.

Хант бросил взгляд на Джад-бал-джа. Он надеялся, что, если дикий человек действительно разговаривал с животным, его слова обладали определенным весом. А что, если лев все равно решит ослушаться дикого человека и съесть его?

«Господи», — подумал Хант. — «Не думай про это. Только не думай обо всем этом».

Истощение внезапно охватило Ханта. Он растянулся на земле, настолько далеко ото льва, насколько это было возможно, и под звуки шторма, кричащего снаружи, и мягкого дыхания льва, заполняющего пещеру, Хант заснул.

Глава 9

Тарзан еще не ушел далеко за пределы этого странного и блестящего образования, когда он вошел в огромную светящуюся палату. Почти что прозрачные сталактиты из сверкающего кальция свисали с крыши. Пол пещеры наклонялся вниз, и ниже Тарзан смог увидеть штабеля черепов по обе стороны от стен пещеры, выложенные от пола до потолка. На самом деле, стены сами, казалось, тоже были сделаны из черепов. Черепа, словно провалы в стене, светились зеленым свечением, и на них также присутствовали пятна красной охры и линии, нанесенные древесным углем.

Когда Тарзан подошел ближе, и свечение стало ярче, он увидел изображения, что были нарисованы на многих черепах с помощью охры и древесного угля. Нет, при ближайшем рассмотрении, они не были изображениями, а казались схематичными чертежами, казалось, каких-то насекомых. Возможно молящихся богомолов. На каждом из черепов насекомое появлялось в каком-то другом положении. Кое-что похожее на боевые позы почудилось Тарзану во всем этом, но он не мог определить что именно. Все черепа обладали отверстиями в верхней части черепа. Это выглядело так, как будто что-то маленькое и острое прошло через кость.

За черепами, что были аккуратно выстроены, находились штабеля из костей ног и рук, а в еще одну груду были свалены кости ребер. Тарзан прикоснулся одной из костей. Она окаменела и была пронизана светящимся кальцием. Рядом с костями лежали груды керамики и сколотые фрагменты кремня.

Путь вгрызался все глубже в пещеру, и на некоторое расстояние за её пределы, но везде человек-обезьяна мог видеть груды из светящихся черепов и костей. Посреди костей было сложено оружие. Наконечники копий. Ножи. Тарзан наклонился, чтобы изучить оружие и был удивлен, увидев, что ножи были сделаны из металла, а не из кремня. Металл оказался бронзой. Лезвия были огромными, почти как охотничьи ножи. Деревянная или костяная оплетка на рукоятках давно сгнила. Тарзан поднял два ножа, погладил головку нервного Нкимы, и двинулся назад, чтобы присоединиться к Ханту и Джад-бал-джа.

Он нашел Ханта спящим. Тарзан наклонился, зачерпнул воду из ручья и вымыл лицо, удаляя засохшую кровь со своей шеи и груди. Он прилег напротив огромного льва и обнял Нкиму в своих руках. Несмотря на все то, что произошло, он чувствовал себя хорошо, вернувшись в джунгли. Здесь каждый момент был заряжен волнением и опасностью. Это заставило его чувствовать себя живым. В цивилизации были свои хорошие моменты, но, в конце концов, она ослабляла и развращала.

Он знал, что время, однако, меняло все. Вскоре эти джунгли исчезнут. Изъеденные человеческими термитами в поисках древесины. Промышленность. В некоторых районах, лесов уже не хватало. Даже по самым далеким тропам джунглей люди путешествовали в настоящее время. Вскоре больше не останется приключений. И теперь ничего не оставалось делать, кроме того, как вернуться в Пеллюсидар. Затерянный мир в центре Земли. Там, под вечным полуденным солнцем, до тех пор, пока не было практически никакого контакта с внешним миром, все изменения были постепенными. Это был мир, который он знал и понимал.

В конце концов, Тарзан знал, что он отправился бы туда с Джейн, своей женщиной. И он просто мог там остаться.

Тарзан решил поспать, чтобы сберечь свои силы. Все его инстинкты говорили ему, что он еще будет нуждаться в этом. Он задался вопросом о Джин и Юджине Хенсонах, прежде чем задремал, но с присущим ему чувством реализма, человек-обезьяна решил, что в данный момент не было ничего, что он мог сделать, кроме как отдохнуть и сохранить свою энергию, и подождать. Он вспомнил о своей ранней встрече со львом. А затем с людьми Уилсона, и буйволом. В подобные моменты он никогда не чувствовал себя более живым.

***

В то время как Тарзан и Хант спали в пещере, произошло несколько маленьких драм. Смолл скрывался под стопкой поваленных деревьев, которые он сам собрал и переплел таким образом, чтобы сделать своего рода закуток. Он нашел это убежище случайно. На самом деле, он обнаружил, что часть убежища уже сделана. Ветер бросил дерево прямо перед ним, несколько ветвей хлестнуло его по лицу, порезав щеку, а когда большое дерево врезалось в другое, и снесло его вниз, ветви упавшего гиганта скрутились наподобие некоторого деревянного лабиринта. Смолл стремглав бросился к нему и нашел место, где смог бы проползти под ветками и спрятаться.

Он не был укрыт от ветра и дождя здесь, но все, же тут было лучше, чем на открытом пространстве. Он сидел на корточках в своей маленькой берлоге и слушал, как шумит ветер и хлещет дождь. Дождь проникал через ветки упавшего дерева и стегал его, заставляя замерзать. Ветер заставлял трястись. Смолл опасался, что какие-нибудь дикие животные также выберут это место, чтобы прятаться от шторма. Он читал, что во время шторма, наподобие этого, животные, иногда и хищники и жертвы заключали своего рода негласное перемирие. Они укрывались вместе, по крайней мере, до того, пока шторм не проходил. Это звучало как неправда, но в данный момент, Смолл думал, что это была именно та ложь, в которую он хотел бы верить, и бедняга цеплялся за неё изо всех сил. Конечно, существовало и еще одно соображение. Когда именно перемирию, подобному этому, приходит конец? Было ли время на спасение? Но неужели через десять минут после шторма все негласные договоренности аннулировались?

Пять минут?

Две?

Или же когда ветер переставал дуть, все были сами за себя?

Смолл решил, что лучше не следовать этой линии размышлений. Он растянулся на мокрой земле под толстыми ветвями и попытался заснуть. Ночь выла, словно демон.

***

Когда шторм ударил, Уилсон и Кэннон изо всех сил пытались найти след и едва справлялись с этим. Но буря была яростной. Они пробились сквозь ветер и дождь на некоторое расстояние, но затем разгул стихий стал слишком интенсивным, деревья начало швырять вверх и в стороны, крошась в щепки. Одна из щепок вонзилась Кэннону в руку, и удар был как от кольта калибра 45. Единственное преимущество заключалось в том, что она полностью прошла сквозь его плоть и рукав рубашки и продолжила свой полет.

Уилсон и Кэннон нашли укромное место позади вырванного с корнем дерева, приткнулись спинами прямо в грязь и корни и прислушались к водовороту шторма, что ревел повыше и вокруг них. Они страдали от дождя, который стегал их так сильно, что на коже вздулись настоящие рубцы. Вода стекала в яму, где они присели на корточках, уже промочила все ноги. Они обхватили себя руками и, удерживая себя, содрогались.

— Похоже, будет долгая ночка, — сказал Уилсон.

— Да, а у меня ни капли виски, — добавил Кэннон.

Кэннон расстегнул рубашку и посмотрел на рану. Он сжал горсть грязи и заплесневелых листьев, поднятых с земли, и приложил этот холодной компресс прямо к своей ране и прикрыл её рубашкой. А затем ухмыльнулся Уилсону. — Эй, сказал он. — Я думаю, что, наверное, поймал несколько заноз в свою руку. Ты бы не хотел вытащить их?

— Иди к черту, — сказал Уилсон.

***

Вернувшегося назад в лагерь Ханта и Смолла, Громвича охватила паника, когда ударил шторм. Прежде чем он осознал, что происходит, добрая половина носильщиков растворилась в джунглях. Громвич погнался за парочкой из них с палкой, но носильщики были слишком напуганы бурей, чтобы бояться простых побоев.

Несколько из них бросилось в панике в джунгли, тогда Громвич отбросил палку и поднял свою винтовку. Негодяй выстрелил одному из дезертиров в спину и мгновенно убил его. Прежде чем он успел перевести ствол на другого, освещавший лагерь костер был задут ветром и погашен дождем.

Как только Громвич остался в полной темноте, остальные носильщики рванули прочь во всех направлениях, взорвавшись, как семена переспелого граната. Громвич выстрелил вслепую, наугад на звук их движения, а потом шторм сошел вниз, как демон и опустился на лагерь. Громвич, напуганный и растерявшийся, сразу же укрылся в палатке Ханта и Смолла. Шторм подхватил палатку и смял её и понес над деревьями, взметнув высоко в небо, и оставив Громвича сидеть на корточках на земле. Шторм здорово угостил Громвича складным столиком, лишив едва ли не половины зубов. Затем он подхватил его в вихре ветра и воды, вместе с мусором и парочкой медленных носильщиков. Их потащило сквозь листву так сильно и быстро, что убив, измельчило, словно сыр, проходящий через терку.

Со времени, как обрушился шторм, к тому моменту, когда Громвич и два носильщика стали не более чем влажными, кожистые декорациями, ошметками висящими на деревьях, прошло менее тридцати секунд.

***

А в лагере Хенсона, прямо перед приходом шторма Джин выразила озабоченность по поводу Тарзана. Он вышел на охоту за мясом, но так и не вернулся. Они прибегли к лагерным припасам, чтобы подкрепиться, поужинав сухарями и сушеным мясом, а сейчас все небо было черным, словно звезды и луна были спрятаны в гигантском мешке какого-то великана.

Хенсон, Джин, и предводитель их аскари, Билли, стояли снаружи палатки Хенсона, глядя на небо. Керосиновый фонарь, который свисал с переднего шеста палатки, трепыхался на ветру, угрожая оставить их в полной темноте.

— Мне все это очень не нравится, — сказал Хенсон. Нам стоит лучше забить все колышки и привязать наши палатки получше.

— Бвана, прошу у вас прощения и извинения, пожалуйста, — сказал Билли. — Но вам лучше сделать большее, чем связать несколько узлов. То, что идет сюда, называется «плеть ветра».

— Плеть ветра? — переспросила Джин.

— Он вышвырнет вас отсюда и унесет вас далеко за реку Конго. Он утащит вас в Сахару. Выбросит вас прямо в большую воду. Он схватит вас быстрее, чем лев хватает мышь.

— Ты имеешь в виду торнадо? — понял Хенсон.

— Называйте это, как пожелаете, — сказал Билли. — Но я говорю вам, что это. Много ветра. Много дождя. Он разорвет вас на куски. Он скрутит вас, как веревки или свяжет вас в узел. Бросает все и стегает, как кнутом. Бросает вокруг деревья. Он заставляет и слона и бегемота прятаться в страхе. Билли он тоже заставляет чувствовать себя очень плохо.

— Бедный Тарзан, — произнесла Джин.

— Ему не хуже, чем нам, — сказал Билли. — Может быть, лучше. Он знает, что надвигается. Он найдет убежище. Он человек леса, он тот, кто он есть. Он живет в джунглях. Он часть джунглей.

— Палатки не смогут защитить нас? — спросила Джин.

— Палатки? — сказал Билли. — Вы шутите, барышня. Ветер завернет вас в палатку, как сосиску в блин и скормит вас шторму.

— Это не очень хорошо, — сказала Джин.

— Не хорошо, — сказал Билли. — Это серьезно самое худшее, с чем мы можем столкнуться.

Ветер поднялся и застонал. Фонарь погас. Воздух стал влажным.

— Есть предложения? — спросил Хенсон, повторно зажигая фонарь.

— Сваливаем, — сказал Билли.

— Это старое африканское выражение? — спросил Хенсон.

— Нет, — сказал Билли. — Американское. Один человек сказал это мне на сафари однажды. Он хотел поохотиться на льва. Лев бросился на него. Он выстрелил. Лев не упал. Охотник бросил ружье и крикнул мне: — «Сваливаем!» и побежал. Билли был быстрым, он сваливал действительно хорошо. А охотник не был. Лев съел его. Или большую его часть. Я говорю, что мы должны быстро сваливать, прежде чем этот ветер-лев явится сюда и сожрет всех нас. Вот, что мы сделаем — возьмем эти палатки и положим в них все наши пожитки, тщательно привязав их пониже, близко к земле. Тогда мы помчимся прочь, как гиены, у которых подожгли кончики их хвоста.

— Просто бежать? — переспросила Джин.

Фонарь вновь погас.

— Мы побежим в ту сторону, — сказал Билли, осторожно повторно зажигая фонарь. — Земля там идет вниз. Мы должны находиться ниже, чем шторм. Это единственный шанс.

Фонарь задуло снова. Билли отстегнул свой фонарик от пояса и включил его. — У нас как раз достаточно времени, — сказал Билли. Если мы затянем наш разговор еще на пару минут, то лучше будет уйти, бросив палатки и все вещи. Поговорим еще минуту, и можем расцеловать друг друга на прощание. Будет слишком поздно, чтобы начинать сваливать.

— Хорошо, Билли, — сказал Хенсон. — Давайте приказ начинать. Давайте двигаться!

Хенсон и Джин принялись снимать свою палатку, но когда они начали работать, небо потемнело, и они едва могли хоть что-то увидеть, чтобы выполнить поставленную задачу. Они только, что закончили привязывать её, когда подбежал Билли, фонарик, которого подпрыгивал в темноте. — Хватайте фонарики и давайте убираться отсюда. Ни одна из этих вещей не понадобится нам, если мы окажемся мертвы, чтобы использовать их.

— Хорошо, — сказал Хенсон, отсоединив свой фонарик от пояса. — Давайте, как сказал тот несчастный охотник, сваливать отсюда!

Глава 10

Все сафари Хенсона пустилось бежать. Они побежали прямо за Билли, что мчался, подпрыгивая со своим фонариком, вперед, но при таком свете было мало что видно. Хенсон надеялся, что Билли знал, куда он направляется. За ним торопились носильщики, неся только несколько основных вещей.

Свет фонарика Билли опустился вниз, и сафари опустились вместе с ним. Земля резко наклонилась. Ноги Хенсона выскользнули из-под него, но Джин дернула отца за руку и помогла ему подняться. И они снова побежали прочь, несясь под гору.

Шторм был уже за спиной, он несся прямо за ними и выл, тогда Билли закричал, — Падайте в грязь! — а затем отдал ту же команду на своем родном языке и носильщикам.

Хенсон и его группа попадали ничком, а ветер кричал над ними и бил в спины дождем. Хенсон мог фактически почувствовать, как ветер засасывает его, поднимая с земли и пытаясь утащить прочь. Он забросил свою ногу на ногу Джин, удерживая её внизу, и толкнул рукой голову дочери, заставляя ее прижать лицо близко к земле. Сам профессор вжал свое лицо во влажную почву и молился.

Шторм тяжело нагрянул на них и, казалось, что он длится вечно, но, в конце концов, он двинулся дальше, по крайней мере, самая худшая его часть. За ним пришла ярость дождя.

В конце концов, Хенсон и его люди поднялись, отплевываясь от грязи, и проверили обстановку, подсвечивая фонариками. Двое носильщиков пропали без вести. Они были последними в группе, возможно, находясь на вершине подъема, когда ударил шторм. Был сделан вывод о том, что их унес торнадо.

Дождь потрепал и совершенно измучил путников, когда они проследовали обратным путем в лагерь. В лучах фонарей, они могли увидеть, что ураган проделал настоящую просеку через джунгли тридцать футов в ширину и неизвестно, как далеко. Деревья были переломаны так близко к земле, что это выглядело так, как, будто здесь поработали лесорубы.

Когда они прибыли в лагерь, ветер был по-прежнему свирепым, так что было решено оставить палатки привязанными, создав лишь достаточно места, чтобы заползти прямо под них, для спасения от дождя. Хенсон и Джин, извиваясь, заползли под одну из палаток и устроились, как могли на земле, попытавшись заснуть.

Ночь казался бесконечной — настоящая вечность страданий и ужаса. Хенсон и Джин съежились под шатром в немых страданиях. Хенсон подумал о потерявшихся носильщиках, унесенных штормом и заброшенных неизвестно куда. Хенсон понял, что он даже не знал их имен. Он понял, также, если бы не его настойчивость в поисках затерянного города, эти люди были бы живы. Он задавался вопросом о Тарзане, но беспокоясь о нем менее всего. Если и был кто-то, кто мог позаботиться о себе, то это Тарзан.

За час до рассвета, буря закончилась так же внезапно, как и началось. Облака разошлись прочь, и все озарил свет луны. Хенсон выбрался из-под палатки, и Джин выползла вслед за ним.

Когда Джин поднялась на ноги, она сказала: — Мои ноги стали жесткими, как проволока.

— Тебе стоит поразмять их, — сказал Хенсон. — Тогда кровообращение вновь восстановится. А потом давай поставим палатку и доберемся до нашей сухой одежды.

Джин согнула колени несколько раз и потопала ногами. — Ничего себе, это причиняет мне боль. Это действительно помогает, но это больно.

— Боже мой, — сказал Хенсон. — Ты не посмотришь на луну?

Луна стояла полная, будучи золотой и яркой. Легко видимая, потому что ураган снес все деревья, которые могли закрывать её от хорошего обзора.

— После этого ужасного шторма, — сказал Джин, — все еще есть что-то красивое.

— Мы воспримем это как хорошее предзнаменование, — сказал Хенсон. — Уже случилось достаточно много плохого, нам нужно и хорошее.

Хенсон потряс своими ногами, затем крикнул Билли. Билли поспешно вылез из-под палатки и подбежал к Хенсону.

— Одна из адских плетей ветра, Бвана, — сказал Билли Хенсону.

— Я во что скажу, — начал Хенсон. — Люди, которые были им унесены. Я должен буду дать что-то для их семей, конечно же.

— Это хорошо, Бвана. Но они знали свою работу. Они знали, что это было рискованно. Это не ваша вина.

— Собери людей, чтобы поставить палатки. Мы должны немного просохнуть.

— Это хорошо, Бвана, но я бы сказал, что мы идем дальше.

— Разве мы не должны ждать Тарзана? — просила Джин.

— Я думаю, что он нас легко найдет, — сказал Билли. — Я думаю, что мы должны двигаться дальше. Мне не нравится оставаться здесь. Это заставляет меня испытывать зуд.

— Зуд? — переспросила Джин.

— Я думаю, что плохие люди могут вернуться, — сказал Билли.

— Полагаю, что Тарзан позаботился о них, — сказал Хенсон. — Если эти мерзавцы взяли курс на побережье, как приказал Тарзан, то нам не о чем волноваться.

— Если, — сказал Билли. — Вот именно, что «если». Если бы Тарзан вырезал их кишки и скормил львам, то они бы позаботились о его приказах. Я думаю, что Тарзан был далеко от джунглей слишком долго. Когда лев нападает на вас, вы не ударяете его. Вы убиваете зверя, или вы убегаете далеко. Я говорю вам, что нам следует убежать далеко.

— Конечно же, без оружия, эти люди не слишком опасны, — сказала Джин.

— С оружием, или без оружия, — заметил Билли. — Плохой человек всегда является плохим человеком. Мне не хотелось, бы быть рядом, когда они решат быть плохими. Не имея ружья, чтобы застрелить вас, они выбьют вам глаз остроконечной палкой. Плохо это всегда плохо.

— Хорошо, — сказал Хенсон. — Мы поедим, упакуем вещи и начнем двигаться, когда настанет рассвет.

— Спасибо, Бвана, — обрадовался Билли.

— Папа, — вскинулась Джин, — мы же не можем просто уйти и бросить Тарзана.

— Билли сказал, что Тарзан сможет догнать нас, — заметил Хенсон.

— Догнать или выйти к нам спереди, — сказал Билли, — для него все равно.

Хенсон поразмыслил долгое мгновение и сказал: — Билли прав. Мы действительно должны двигаться дальше. У нас уже заканчиваются припасы, и немного поохотиться не было бы плохой идеей. Я устал от сухарей и вяленого мяса. Я приехал сюда, чтобы найти затерянный город, что я и собираюсь сделать. Тарзан, безусловно, сможет позаботиться о себе сам.

— Мне это не нравится, папа.

— Все будет в порядке, малышка. В самом деле.

— Беспокоиться о Тарзане не стоит, — сказал Билли. Лучше побеспокоиться о нас самих. Это нам нужно некоторое беспокойство.

— Собери людей вместе, — сказал Хенсон. — Мы выступаем.

К тому времени, когда завтрак был готов, Джин и Хенсон переоделись в сухую одежду. Испарения поднимались над дымящейся зеленью, пели птицы и болтали обезьяны. Все в мире было хорошо. Когда все пожитки были упакованы, Хенсон отдал приказ Билли, а Билли крикнул носильщикам, и колонна снова была на ходу. Путь, по которому они следовали, был легким, так как большая просека была прорезана сквозь джунгли штормом.

Когда они шли, Билли двигался рядом с Хенсоном и Джин. — Я чувствую себя намного лучше, когда мы двигаемся вперед. Каждый раз, когда мы останавливаемся, кажется, происходят плохие вещи. Тарзан, будучи здесь, конечно, не стал бы так волноваться. Он сможет завязать уши бантиком на голове бегемота, если ему будет нужно. Но и без него, мы пойдем дальше.

— Все в порядке, Билли, — сказал Хенсон. — Ты убедил меня.

— А вас, барышня? — обратился Билли к Джин.

— Мне не нравится это, — сказала Джин. — Но я, же иду… Папа, я продолжаю думать о Тарзане и тех обезьянах. Мог ли он на самом деле быть воспитан ими?

— Ну ты же не думаешь, что он лжец, — сказал Хенсон.

— Нет, — покраснела Джин. — Но это просто так фантастично.

— Прежде всего, — сказал Хенсон, — они не являются по-настоящему приматами. Это просто удобная трактовка. Они значительно более гоминиды, чем гориллы. Ближе к австралопитекам. Я полагаю, что они имеют рудиментарный язык. Если же нет, то Тарзан никогда бы не научился говорить. Если после определенного момента в развитии ребенка, он или она не научится говорить, ребенок никогда более не сможет этого.

— Я знаю, что все это такое, — заметила Джин. — Вы же знаете, что это так. Просто так трудно принять все это.

— Вот, что я думаю, — сказал Хенсон, улыбаясь, — ты скорее очень заинтересована в самом Тарзане, а не только в его прошлом.

— Папа!

Вскоре после рассвета, солнце ярко осветило джунгли, которые исходили паром, в то время как жара все увеличивалась, а вся вода от дождя выпаривалась. Птицы начали щебетать на деревьях, а обезьяны залопотали и зашумели в ветвях. Билли предложил подстрелить одну из обезьян для еды, но, ни Джин, ни Хенсон не согласились на это, полагая, что зверушки были слишком милы.

— Они милые, это нормально, — сказал Билли, — но их также хорошо готовить, если насадить их на вертел. Это обезьянки Тарзана. Они, несомненно, хорошо выглядят. Вкусные и жирные. Я хотел бы насадить одну из них на вертел.

— Я не думаю, что Тарзану понравилась бы эта идея, — усомнилась Джин.

— Вы правы, — сказал Билли. — Мы не будем говорить, что я сказал это. Но я говорю вам, когда вы будете достаточно голодны, обезьянки будут выглядеть для вас менее мило и более упитанно.

Вскоре носильщики, молчавшие всю ночь, начали шутить и смеяться. Они рассказывали истории о двух своих погибших товарищах. Истории их жизни и подвигов. Они сказали все, что они могли бы сказать хорошего в их честь, и старались не грустить. Мертвые люди жили своей жизнью, как могли, и теперь они пошли в другую сторону, куда в конечном итоге уходят все люди.

В полдень они наткнулись на дикого вепря, и Билли выстрелил в него. Путешественники разбили лагерь, а вскоре после этого уже жарили свинину на вертеле над крупным костром. Мясо было хорошим и сладким, и вскоре все стали чувствовать себя отдохнувшим и свежими.

Хенсон, с животом, полным жареной свинины, считал, что худшее уже позади, и что они постепенно и гладко выбрались из передряги.

Конечно же, он был неправ.

***

А в лагере предателей все было не так хорошо. На самом деле, лагеря больше не было, и, когда Уилсон и Кэннон подошли к нему, они нашли Громвича.

Часть его, в любом случае. А на самом деле, лишь голову. Она была зажата между низкими ветвями деревьев примерно на высоте их роста. Остальной части его тела нигде не было видно.

Кэннон хмыкнул. — Громвич, кажется, потерял голову.

— Твоя сентиментальность ошеломляет меня, — съязвил Уилсон.

— Глянь-ка сюда, — сказал Кэннон, вынимая свой нож из ножен и тыча им в рот Громвича. — Он не выжил, но оставил здесь парочку своих зубов, а они оказывается золотые.

Кэннон использовал острие своего ножа, чтобы выковырять зубы. А затем положил их в карман.

— Конечно же, ты не захочешь выварить его голову, — сказал Уилсон, — и сохранить её на память?

— Кабы я знал, равно, как и имел время, — вскинулся Кэннон, — то сделал бы это.

— Ты неисправим, Кэннон. Неужели в тебе нет ничего святого.

— Я беспокоюсь только о практических вещах, — сказал Кэннон, — таких, как, допустим, хватит ли нам припасов? Патронов. Оружия. Посмотри на это с другой стороны, Уилсон. То, что Громвич мертв, имеет и свою хорошую сторону. Теперь нам придется просто разделить то, что мы заполучим только на двоих.

Кэннон поднырнул под ветви, которые удерживали голову Громвича, и последовал в направлении лагеря.

— Эй, — окликнул его Уилсон. — Если бы Громвич нашел наши головы, висящие здесь, то он бы похоронил нас. Разве ты так не думаешь?

Кэннон повернулся и посмотрел на Уилсона. — Да. Он перерезал бы горло за доллар, но он был таким. Но то, что сделал бы Громвич в отношении нас это одно. А то, что я буду делать, это совсем другое. Ты и копай яму, если чувствуешь себя таким уж христианином. Моя точка зрения такова, что он не заслуживают ничего не большего, чем Талент, а Талент не получил ничего, и ты сам не хотел давать ему ничего. С чего это внезапно стал таким сентиментальным?

— Просто говорю, что Громвич бы сделал это и все.

— Похорони его башку, если так хочешь. Как по мне, то пусть черви позаботятся о нем.

С этими словами Кэннон продолжил свое движение в то место, что осталось от лагеря.

Уилсон бросил долгий твердый взгляд на голову Громвича. На лице Громвича осталось выражение. Не ужаса. А просто удивления. Его почти беззубый рот отвис, как будто в идиотском удовлетворении. Казалось, как будто он только, что открыл подарок и нашел именно то, что так сильно хотел.

Уилсон нырнул под ветви и последовал за Кэнноном к лагерю. Он понял, что теряет контроль над Кэнноном. Кэннон постепенно начинает видеть себя старшим псом из пары, и Уилсон был уверен, что ему придется устранять Кэннона в какой-то момент времени, или, по крайней мере, научить его манерам. Но сейчас Уилсон нуждается в нем, по крайней мере, пока они не найдут город, и не отыщут клад, который там был. Затем, когда Кэннон поможет ему вынести сокровища, он убьет его. Быстро и безболезненно. Выстрелом в затылок.

С равным успехом, Уилсон осознавал, на самом деле, если это не он убьет Кэннона, то тогда уже Кэннон убьет его самого.

Глава 11

Когда Хант пробудился, солнце уже ярко светило через отверстие в расщелине, которая вела в пещеру. В воздухе пахло прохладной и сладостью. Он увидел, как Тарзан спит, по всей видимости, совершенно расслабленно, на неровной каменистой земле, с Нкимой, обняв его в своих руках. Огромного льва нигде не было видно.

Тарзан открыл глаза и посмотрел на Ханта. — Не смотри в упор, если ты смотришь на кого-то. Я смог почувствовать тебя. Всегда старайся бросить быстрый взгляд, захватив то, что видишь, но удерживайся от пристального взгляда. Если человек достаточно чувствителен, он может чувствовать взгляд других людей

— Прости… А где ты взял эти ножи?

— Я нашел их. В углу одной из пещер находилось захоронение и оружие.

Сердце Ханта начало биться быстрее. Его любовь к антропологии и археологии вспыхнула ярким пламенем. — Неужели, а можно мне на это взглянуть?

— Взгляни. Но не уходи далеко.

— Но льва, же там нет, не так ли?

— Он ушел на охоту. И нет никакого способа узнать, когда он вернется.

— Да, хорошо, а то это разбивает мое сердце, — сказал Хант. Но он хотя бы не считает меня едой. А я думаю, что это плюс.

— Ты можешь быть уверен, что это так, — сказал Тарзан.

Хант проследовал вдоль ручья, пойдя, чтобы посмотреть на то, что обнаружил Тарзан. Он был ошеломлен. Многие из черепов оказались довольно примитивными, окаменевшими от капающего со скального потолка воды, богатой кальцием. Но, когда Хант проследовал ещё дальше вдоль стены пещеры, он был поражен, обнаружив, что некоторые из черепов были не такими старыми. На самом деле, они могли быть доставлены сюда не позднее прошлой недели. Хант испытал жгучее волнение. Как ему хотелось бы рассказать все своему наставнику, профессора Хенсону.

Здесь таилось невероятное открытие. На первый взгляд, казалось, эта пещера была священным местом погребения для некой примитивной расы здесь, в джунглях. Возможно, даже была какая-то связь между ней и затерянным городом, что они искали. Но даже если бы и не было никакой связи, данное открытие означало, что это злополучное путешествие в Африку могло, конце концов, иметь счастливый конец.

Это снова привело Ханта к мыслям о Смолле и Джин. Он поспешил обратно к Тарзану. Но, ни Тарзана, ни Нкимы нигде не было видно. Хант внезапно ощутил чувства беспомощно тонущего человека, но вскоре Тарзан вновь заполз в пещеру и втащил кучу ветвей вслед за собой. Затем он снова выбрался наружу, принеся еще больше веток, вернувшись назад.

— А где обезьянка? — спросил Хант.

— Он отправился поискать плоды, — ответил Тарзан. — У него слишком короткая память. Ведь Нкима любит мою компанию больше всего, только, когда боится чего-то. Теперь же, когда буря закончилась, он снова храбрец.

— Я знаю, как он чувствует себя, — сказал Хант, — хотя я и не такой храбрый.

Тарзан начал ломать ветки в щепки.

— Вы хотите развести костер, — заметил Хант.

— От тебя ничего не ускользнет, не так ли? — съязвил Тарзан.

— Вы не должны быть таким ехидным, — обиделся Хант. — Разве эти ветки не слишком мокрые, чтобы жечь их?

— Некоторые из них влажные, но большинство из них я вытащил из нижнего слоя, поэтому они суше. К тому же, этот вид ветвей быстро сохнет, и они хорошо горят.

— Как долго мы спали? — спросил Хант.

— Большую часть дня.

— Но разве мы не должны помочь Джин и найти Смолла?

Для Тарзана это было само собой разумеющимся.

— Отдых и еда сейчас наши самые большие союзники. Нам уже помогло первое, а теперь мы должны воспользоваться и другим.

Тарзан открыл небольшую сумку, прикрепленную к его набедренной повязке, и достал оттуда кусок кремня и стали. Он использовал их, чтобы высечь искру, заставив ветки заняться пламенем.

— Как хорошо, — сказал Хант. — Я замерзаю.

— Это из-за твоей влажной одежды, — сказал Тарзан. — Сними её.

— Что?

— Раздевайся.

Хант подумал над этим некоторое время. Для цивилизованного человека было трудно путешествовать нагишом, но, в конце концов, он снял все, кроме трусов, обуви и носков.

— Используй несколько этих веток, чтобы сделать развесить на них одежду, — сказал Тарзан. — Пусть она высохнет над огнем. После того, как поешь, выйди на улицу и постой на солнце, пока не просохнешь. Но, со своей белой кожей, ты должен будешь надеть свою одежду, прежде чем пройдет слишком много времени, или ты сгоришь, как муравей под увеличительным стеклом.

Когда огонь разгорелся, Тарзан хорошо раздул его и добавил больше веток. Он использовал один из ножей, чтобы вырезать мясо из грязной ноги буйвола. А затем бросил мясо в огонь.

Хант использовал пару ветвей, чтобы сделать сушилку для своей одежды у костра. Когда он увидел, как мясо зашипело, то сказал: — Вы случайно не ожидаете, чтобы я стал, есть это, не так ли?

— Я ничего от тебя не ожидаю, — сказал Тарзан. — Ты можешь есть это, а можешь и не есть. Это твой выбор.

— Но это мясо… протухло.

— Еще один день, и твой желудок не сможет вытерпеть его вообще, — сказал Тарзан. Оно просто отравит тебя. Возможно, даже сейчас. Я не могу сказать наверняка. Еще два дня и я не смогу есть это мясо. Только животные смогут съесть его потом. Но сейчас, это наша пища.

— А мы не могли бы отыскать что-то свежее?

— У меня нет времени.

Когда мясо обуглилось дочерна, Тарзан использовал нож, чтобы вынуть его из огня. Он разрезал его пополам и предложил половину Ханту. — Ешь или не ешь. Это твой выбор.

Хант поморщился, но протянул руку и взял мясо. А затем понюхал. Пахло горелым и ничем больше. Он осторожно укусил. Это было не самое лучшее мясо, что он попробовал. На самом деле, оно было довольно ужасным, но Хант был голоден, и в течение нескольких минут жадно пожирал его, облизывая жир с пальцев.

Тарзан также закончил есть. Он вытер жирные руки о бедра, наклонился, и попил воды прямо из ручья.

Насытившись, Тарзан сказал: — А теперь, я должен идти.

— Идти?

— Чтобы найти Хенсона и Джин, а, возможно, и того человека, который был с тобой — Смолла.

— Но, я еще не готов.

— А тебе и не надо. Ты не сможешь путешествовать так, как я. Я буду следовать по их последнему направлению, пока не отыщу их след. Оставайся здесь и жди меня. Когда я буду уверен, что Уилсон и его спутники не причинят им вреда, я вернусь к тебе. Ты в большей безопасности, чем они. Я был неправ, что не убил тех людей, когда у меня был шанс. Цивилизация как болезнь. Он заражает тебя глупой сентиментальностью. Если я увижу их снова, то убью.

Хотя Хант был осведомлен о том, что Тарзан прекрасно ориентируется в джунглях, он до сих пор не знал о сверхъестественных чувствах Тарзана, его зрении, обонянии, и слухе. Для него Тарзан был простым человеком, с лучшим знанием жизни джунглей, чем он сам. Он не понимал, что этот человек, соперничающий с детства со зверями джунглей, был вынужден приобрести чувства и хитрость, чтобы быть надо всеми из них, чтобы выживать.

— Послушайте, как вас там, — сказал Хант.

— Тарзан.

— Хорошо, Тарзан, вы можете ходить без штанов и бегать быстрее, чем я, и я не чувствую себя таким великим и могучим. Хотя я смогу угнаться за вами. И смогу оказать посильную помощь.

— Нет, ты останешься здесь. Я не хочу разыскивать потом уже тебя. Остерегайся больших кошек. Заделай чем-нибудь вход в пещеру, чтобы не впускать сюда животных извне, или найти дерево и сделай на нем платформу.

— Вы можете поберечь ваши советы, — сказал Хант. — Я иду, и этим все сказано.

— Очень хорошо, — сказал Тарзан. — Я предупреждал тебя, чтобы ты оставался здесь. Но я думаю, что мужчина должен делать то, что он хочет, даже если это глупо. Ты говоришь ребенку не совать руку в огонь или он обожжет её, и ребенок либо поверит в это и не сделает этого, или же он не поверит, и засунет свою руку в огонь и обожжется, не став делать этого впредь. Ты похож на ребенка, который собирается сунуть свою руку в огонь. Я даже не уверен, что ты достаточно умен, чтобы вытащить её, если она загорится. Выйди на солнце, надень свою одежду, и следуй за мной, если сможешь. Вот. Возьми это.

Тарзан отдал Ханту один из ножей. Хант надел свою частично сухую одежду и сунул нож за пояс, и они оба вышли наружу и оказались под жарким солнцем.

— Будете ли вы искать Смолла, тоже? — спросил Хант.

— Джин и Хенсон моя первая забота, — сказал Тарзан. — Я обещал провести их в этой экспедиции, но сдуру позволил себе быть захваченным, оставив их на сомнительную милость Уилсона и его приятелей. Я чувствую, что их безопасность является моей ответственностью. Когда я найду их, то смогу отыскать и Смолла.

— Он там совсем один, — заметил Хант.

— А в ближайшее время, — сказал Тарзан, — такое же случится и с тобой.

— Я мог бы вас удивить, Тарзан, — сказал Хант. — Я очень упорный, и у меня больше выносливости, чем вы думаете.

— Хорошо. Тебе понадобится и то и другое. Теперь послушай. Если ты отказываешься оставаться здесь, как я предлагал, то, когда мы разделимся…

— Если мы разделимся, — перебил Хант.

— Когда мы разделимся, и если ты почувствуешь, что должен все же найти Хенсона и Джин, я могу сказать тебе только одно. Иди на север. Смотри за солнцем. Обращай внимание на то, что оно садится на западе, а поднимается на востоке, а ты должен идти на север. В ночное время найди дерево и поднимись на него, а еще лучше, сделай так, как я впервые предложил и останься здесь.

Тарзан подошел к низкому кусту и сорвал с него красную ягоду. — Они съедобны. Они растут в изобилии. Они не очень питательны, но имеются здесь в изобилии. Птичьи яйца тоже хороши, если ты готов разбивать их и пить в сыром виде. Смотри выше себя на деревьях, и ты увидишь гнезда. Но будь осторожен, когда полезешь наверх или ты сломаешь себе шею. И не борись со змеей, или даже с обезьяной за яйца. Ты проиграешь.

— Вы пытаетесь напугать меня?

— Я пытаюсь подготовить тебя. Ты не будешь в состоянии идти в ногу со мной, Хант. Я буду путешествовать по деревьям.

— Деревьям?

— На это требуется очень много практики. Я был воспитан обезьяной. Её звали Кала. Она усыновила меня, когда были убиты мои родители. Она научила меня двигаться по деревьям, когда я был еще ребенком. Я цеплялся за ветви, поднимался на деревья, даже прежде, чем научился ходить.

— Да ладно, — усмехнулся Хант. — Вы были воспитаны человекообразной обезьяной? Да, а меня воспитала свора собак под крыльцом Белого дома.

— Думай, как считаешь нужным, — сказал Тарзан, и вместе с этим он запрыгнул на дерево и начал подниматься. К тому времени, когда Хант понял, что происходит, человек-обезьяна нашел толстую лозу и качнулся на ней сквозь обширное пространство джунглей.

Хант вскочил, схватился за ветку и поднялся на дерево, куда перед этим взобрался Тарзан, вскарабкавшись вверх, цепляясь обеими руками, и перебирая ими по очереди. Когда он достиг достаточной высоты, он начал искать подходящую ветку, с помощью которого собираться перебраться на ближайшее дерево, но не увидел ни одной. Он решил, что ему придется перепрыгнуть на ветку, что росла на некотором расстоянии. Хант оттолкнулся ногами и прыгнул. Его ботинки скользнули по ветвям, и человек промахнулся по своей цели.

Он упал с небольшой высоты, прежде чем небольшая отломанная ветка ударила его, проткнув пояс и оставив человека болтаться вниз головой, словно игрушку на рождественской елке.

Когда Хант забился изо всех сил, он решил, что это путешествие по дереву только с виду выглядело значительно легче, чем было на самом деле. Он почувствовал себя очень глупо, висящим, словно огромный фрукт, и парень попытался отыскать опору. Он трудился так в течение некоторого времени, и пока он барахтался, орда любопытных обезьянок, что пришла сюда поесть фруктов, с напряжением наблюдала за ним.

Через некоторое время, обезьяны начали болтать и прыгать вверх и вниз, явно в восторге от его затруднительного положения. Весь этот эпизод заставил Ханта огорчился и почувствовать себя неловко. Ведь не было ничего хуже, чем банда обезьян, что высмеивает вас.

Или, возможно, было.

Обезьяны, устав от его выходок, начал бросать в него фрукты, и, наконец, все больше обезьян включилось в игру, а некоторые из них принесли тяжелые орехи, чтобы бросать их. Они швыряли их в голову и тело Ханта. Обезьяны оказались очень хорошими стрелками и обладали сильными руками.

Хант стал настолько разъярен, что снова начал дико бороться. Он был поражен тем, насколько быстро мог проклинать обезьян. Слова вылетали из его рта и неслись вместе в уникальных комбинациях.

Обезьяны, однако, не были впечатлены. Они посылали свои собственные проклятия, и если бы Хант понимал язык обезьян, он нашел бы их столь же изобретательными, как его собственные.

Ветка, зацепившаяся за пояс Ханта, треснула и сломалась, и бедолага полетел вниз в хоре крика обрадованных обезьян.

Он ударился о землю, но, к счастью, дерн был устлан перегнившей листвой, и Ханту удалось отделаться лишь царапинами. Когда он поднялся на ноги и огляделся в поисках признаков Тарзана, вокруг никого не было. Человека-обезьяны не было уже давно.

— Да, как он это делает? — громко произнес Хант.

Вокруг раздавались только звуки птиц и визг обезьян, которых, как решил для себя Хант, он ненавидит. Он подумал, не было ли обезьянки Тарзана посреди них. Может быть, та даже спровоцировала остальных в деле швыряния плодов.

Потом он подумал о льве. Что делать, если лев вернется, а Тарзана не будет рядом? Будут ли в силе все договоренности, тогда?

Если не одна вещь, то другая. Или третья.

Раздраженный, Хант решил закончить сушку своей влажной одежды. Он снял её и растянул на камнях, и вновь одетый только в свои трусы, носки и обувь. А затем начал срывать и есть ягоды, на которые указывал Тарзан.

Теплое солнце заставило его почувствовать себя хорошо, и пока он ел, Хант попытался определить свой следующий план действий. Одно было ясно. Деревья не для него.

Проклятые обезьяны.

***

Когда буря закончилась, и дождь прекратился, Смолл был слишком измучен, чтобы двигаться. Он лежал, пока солнце не взошло высоко, задремал и, затем, проснулся — несчастный в своей мокрой одежде.

Смолл выполз из своего укрытия и огляделся. Никто не пытался больше стрелять в него. Никто не пытался съесть его. Он решил, что начало было хорошим.

Джунгли были густыми, поэтому солнечный свет давал мало тепла. Смолл снял одежду и отжал из нее воду, развесив её на ветвях и оставшись лишь в мокром белье и обуви.

Он прошел короткое расстояние, пока не нашел брешь в листве над головой и постоял там, пытаясь осмотреться, глядя вверх через ветви при ярком свете полудня. Затем, на одной ветке, он увидел то, что заставило его желудок сжаться.

Пантера медленно и скрытно двигалась вниз, слезая с высокого дерева.

— О, Боже, — подумал Смолл. — Она заметила меня!

Смолл рванулся в дикой побег через джунгли, оставив свою одежду позади. Он не осознавал, что был почти голым, пока не промчался, продираясь сквозь густые джунгли, расстояние в пол мили. К тому времени он был исцарапан, истыкан и усеян синяками и кровью.

Но в, то, же время, пантера, совершенно не подозревая о Смолле, прыгнула на реальную цель своей охоты. Большую и красочную птицу, сидящую на гнезде с кладкой яиц. Птица была быстро проглочена в вихре криков и дикого шелеста красных и желтых перьев.

Пантера взобралась на ветку, чтобы насладиться птицей, перьями и всем остальным. Она ел медленно, поглядывая и на второе блюдо. Покрытые пухом птенцы яркой птицы аккуратно лежали в гнезде, не обращая внимания на свою судьбу.

***

Когда партия Хенсона двинулась по пути великого торнадо, прорезавшего растительность, джунгли снова стали полны жизни и движения. Особенно заметны были птицы и обезьяны. Но одно движение было не замечено путешественниками. Самое опасное движение из всех, прошло незамеченным. Сами джунгли, казалось, двигались. Кусты и небольшие деревья. Они ползли, как инопланетные существа, так незаметно, что ни одна ветка не шевельнулась и ни один лист не зашумел. Когда группа смотрела в их сторону, они не двигались. Когда люди отворачивались, они скользили сквозь джунгли, смешиваясь с настоящей листвой.

Один раз Билли, обученный передвижению в джунглях, быстро повернул голову, но увидел только то, что и должен был видеть.

Неподвижную растительность.

Если бы он только посмотрел повнимательнее. Гораздо ближе. Или если бы он обладал настоящими способностями дикого животного, или Тарзана, то смог бы заметить, что у многих из растений были глаза. Или, казалось, что они их имели. Ибо замаскированные в кустах и деревьях, находились живые существа с темными лицами, что были покрыты ритуальными шрамами путем размещения их раскаленными лезвиями на своей плоти. Их лбы были отмечены белыми полосами краски, изготовленной из белой глины и яичного белка птиц, что завершало их дикое украшение.

Когда замаскированные воины следовали за партией Хенсона на расстоянии в четверть мили, внезапно среди них раздался сигнал приказа, и все ложные растения и деревья, вырвавшись из леса, бросились вниз на ничего не подозревающее сафари.

Билли был первым, кто им ответил. Он повернулся, поднял свою винтовку наизготовку и выстрелил в один из живых кустов, отбрасывая его назад. Затем остальные кусты облепили их, и Билли был поражен ударом древка копья прямо в голову. Он согнулся вниз, попытался встать, но копье опустилось на его спину, прямо через заплечный мешок. Удар был невероятным. Таким интенсивным, что позвоночник Билли, казалось, переломился и несчастный рухнул к земле со стоном.

За этим последовал удар дубинки прямо в его голову.

Билли едва ли мог двигаться. Ему удалось открыть глаза и увидеть, как сафари было разбито воинами в одеяниях, покрытых листвой. Он услышал выстрелы Хенсона и носильщиков. И сразу же увидел, как Хенсон доблестно борется с воином, а потом заметил вспышку бронзового меча, и Хенсон согнувшись пополам, упал вниз лицом.

Билли попытался подняться. Но не смог.

Он успел увидеть так же, как Джин открыла огонь из своего пистолета прямо в куст, в упор, увидел, как этот куст упал, но потом и ее захлестнула орда одетых таким же образом воинов.

Билли закрыл глаза. Он почувствовал тепло, и, как ни странно, какой-то уют и комфорт.

Звуки выстрелов и крики заставили его через силу открыть глаза снова. И этого делать не стоило. Подкравшиеся воины напали и полностью разметали сафари. Все было кончено уже через несколько минут.

Билли заметил, что Джин увели прочь вместе с захваченными носильщиками. Ее голова низко повисла, а руки были связаны за спиной, поводок из кожи был прочно закреплен на шее, и абориген, теперь лишенный своего костюма из листвы, высокий и царственный, с большим количеством шрамов и лицом, украшенным полосами белой краски, увел ее прочь с тропы вне поля зрения.

— Сукин сын, — выругался Билли.

Затем на него упала тень, и высокий туземец воткнул копье в плечо Билли. Но Билли не почувствовал боли. Теперь он ничего не чувствовал. Он подумал о Хенсоне, Джин, своих друзьях. Он хотел бы смочь сделать хоть что-то. Он хотел бы остался дома. Несчастный снова закрыл глаза и почувствовал, как мир закачался вдали от него, как будто вися на веревке.

— Ну, вот и конец, — подумал Билли, это была его самая последняя мысль.

Глава 12

Когда его одежда стала сухой, Хант оделся и попытался продумать план дальнейших действий. В конце концов, он решил, что для него лучше всего было бы ждать здесь, как и предлагал Тарзан, но человек обнаружил, что не может набраться терпения, чтобы сделать это. Он не мог перестать думать о Джин и тех двух страшных людях. Он решил снова попробовать двинуться по деревьям, несмотря на все то, что произошло, но это была мысль, которая быстро прошла.

Хант не был человеком, который любил оружие, но сейчас он хотел бы, чтобы у него сейчас было ружье. Это заставило бы его почувствовать себя немного в большей безопасности, и он мог бы, возможно, обеспечить себя мясом вместо ягод, питаться которыми ему быстро надоело. А с винтовкой, идея пойти на помощь Джин была бы более реалистичной. Чего он мог бы надеяться достичь с одним ножом?

Хант схватился за тяжелую ветку на дереве, качаясь на ней, пока она не треснула и не сломалась, а затем использовал свой нож, чтобы заострить один конец так, чтобы она могла послужить ему копьем. С этим новым оружием и ножом, он определил свое местоположение на тропе, и пошел вперед, пытаясь держаться северного направления.

Когда он выступил, то не забыл совет Тарзана полностью. Он держал глаза открытыми на разные ориентиры и деревья, на которые мог бы подняться, потому что он знал, что после охоты и кормежки львы лежат где-нибудь по соседству. Даже с полными животами, они могли бы сделать исключение в его случае, и решить сожрать немного свежего мяса.

Однако, к полудню не увидев никаких признаков львов, Хант испытал чувство облегчения и безопасности. Чувство безопасности, тем не менее, сдерживал факт отсутствия у него винтовки. Его заостренная палка придавала путнику немного мужества, но теперь, путешествуя в одиночестве и слыша движение животных в кустах, он чувствовал себя гораздо менее храбрым. В конце концов, палка, острая или нет, это просто палка. Кроме того, он чувствовал голод, но не был достаточно знаком с плодами джунглей и не рисковал, есть ничего, кроме ягод, что показал ему Тарзан, а они уже не были доступны.

Во второй половине дня, Хант заметил изменение в характере леса. Его быстрое восприятие этого изменения стало результатом того, что он провел день, двигаясь и визуально разыскивая деревья, на которые он смог бы подняться, но Хант обнаружил, что в поле зрения не было никаких деревьев, которые могли бы послужить его цели. Стволы всех близлежащих деревьев были очень большими, и ни единой ветви не росло вблизи земли, равно как и никаких лиан не свисало в пределах досягаемости.

Он ускорил немного свой шаг, надеясь вскоре найти более радушные и гостеприимные растения. Но вдруг, в дальнем конце прямого участка тропы Хант увидел льва, и что было еще хуже, лев увидел его. Зверь медленно двинулся в его направлении. Затем он остановился. Так же сделал и Хант.

Лев дернул хвостом и зарычал. Хант медленно наклонил свое копье, а затем передумал и вытащил нож. Он решил, что не будет полностью полагаться на оружие, поэтому, зажав нож между зубами, человек поднял копье наготове. Он был полон решимости, дорого продать свою жизнь. Либо так, либо просто лечь, и пусть зверь съест свой бесплатный обед.

Лев тихо зарычал и выгнул тело, но Хант стоял на месте. Несмотря на свою готовность бороться, Хант знал, что имеет столько же шансов, как майский жук в курятнике. Даже если бы он побежал, через несколько секунд лев настигнет его, и он будет повержен, даже не защищаясь. Если же он станет бороться, его копье не сможет даже проколоть толстую шкуру льва. Если он использует нож, что же, и тогда шансы окажутся не намного лучше.

Лев не торопился. Он неуклонно двигался вперед. Когда животное было примерно в двадцати футах от Ханта, оно упало на живот, судорожно дергая со свистом своим хвостом и подобрав задние ноги под себя.

«Вот и все!» — подумал Хант. Внезапно большой, круглый плод ударил льва сбоку в голову и разлетелся, лопнув в красных мясистых брызгах. Лев вздернул голову, оскорбленный. Его ударил другой плод. Потом еще один.

Плоды падали сверху, как дождь. Ливень. Они врезались во льва от головы до хвоста. И, наконец, испытывая боль и унижение, великий зверь повернулся и бросился под прикрытие джунглей.

Хант выпустил нож изо рта, поднял глаза и рассмеялся. Деревья были полны обезьян. Один из маленьких самцов, казалось, был их лидером. Он соскочил на нижнюю ветку и потряс обеими руками так, как будто те были не более чем огромными волосатыми полосками спагетти.

Мартышка медленно спустилась с дерева, и подошла, что-то тараторя, к Ханту. Хант понял, что это должно быть обезьянка Тарзана, Нкима. Он понял также, что ранее именно этот зверь был зачинщиком нападения на него, а теперь, используя ту же тактику, Нкима и его друзья спасли его ото льва.

Хант рассмеялся: — Спасибо, Нкима.

Он сомневался, что обезьяна могла понять, что он говорит, но надеялся, что его вид показывал искреннюю благодарность. Конечно, Тарзан оставил обезьяну здесь, чтобы приглядеть за ним. Так и должно было быть. Тарзан не оставлял его в полном одиночестве, в конце концов.

Нкима издал кудахчущий звук, обнажил зубы в выражении, которое могло бы расцениваться, как обезьянья улыбка, а потом вдруг прыгнул на дерево и исчез в листве.

Когда Хант взглянул вверх, пытаясь высмотреть Нкиму, ни одной из обезьян не было видно. Хант опустил голову и рассмеялся.

Большой, спелый кусок фрукта ударил его тяжело в заднюю часть головы.

— Эй! — закричал Хант, но его крик заглушила насмешливая болтовня сотен обезьян, скрывающихся среди африканской зелени.

Хант вытер остатки плода со своей шеи и облизал пальцы. Сок от фрукта был сладким. Он решил, что это съедобно и попробовал кусочек. Это было восхитительно. Путник стал собирать куски фруктов, которые разбились о тело льва, и перекусил. Когда он наелся до отвала, то сел на землю и задумался над своей ситуацией.

Она изменялась от плохой до худшей. Он не только не выполнил приказ Тарзана о том, чтобы оставаться на месте, но не смог даже найти деревья, чтобы подняться на них, и был спасен от свирепого льва лишь стаей обезьян, бросавших в того плоды.

Кроме того, если бы его не стукнули в затылок, и он не попробовал бы сок из плода, то вполне мог оставаться до сих пор голодным. Хант был столь же ловким для джунглей, как борец сумо, исполняющий балет.

Ханту не нравится идея отказа от поисков Джин, но он столкнулся с тем, что Тарзан был гораздо более подходящим в качестве спасателя, чем он. На самом деле, Хант не мог определить, для чего он подходит вообще. Он стал большой мишенью даже для обезьянок. Может быть, это чего-то стоило. Вернувшись, домой, возможно, он смог бы найти работу в зоопарке в качестве мишени для разгневанных обезьян. Что-то наподобие субботнего послеобеденного шоу для детей. Он мог бы подзаработать даже какие-то деньги на этом.

Вздохнув и используя свое копье, чтобы подняться на ноги, Хант двинулся назад в направлении, откуда пришел, пытаясь попасть в пещеру черепов до наступления ночи.

Хант чувствовал лишь некоторую неуверенность. Когда он вышел из пещеры, то обращал внимание на определенные ориентиры — отдельные деревья, муравейник, ростом почти что с него, необычные возвышенности и низины на местности, и, ориентируясь на них, смог вернуться к своему первоначальному убежищу.

Неудавшийся путешественник нашел мертвую антилопу у входа в пещеру. Её голова была сильно изжевана и частично отсутствовали внутренности. Хант сразу же решил, что мясо было оставлено для него нарочно львом Тарзана. Лев сначала насытился сам, но, при этом оставил и ему большую порцию.

Хант был благодарен за это, но идея есть сырую антилопу, не казалась ему привлекательной. Он втащил тушу в пещеру и оставил её, положив в ручей, а сам пошел на поиски какого-нибудь камня, который мог бы использовать, чтобы высечь искру при помощи ножа.

Вскоре путешественник оказался в пещере черепов. Хант проследовал вдоль груды костей дальше, чем заходил ранее, и через некоторое время добрался до того места, где заканчивались останки костей, рано как и освещение. Камни позади него отсвечивали фосфоресцирующим сиянием, а пещера впереди была погружена в абсолютную темноту.

Хант обнаружил старый факел, что был вставлен между двумя рядами черепов, сложенных у стены неподалеку. Он потянул его вниз, но тот рассыпался в бесполезную труху прямо в его руках. Даже если бы факел не был гнилым, Хант понял, что он должен был быть оставлен здесь сравнительно недавно. Никакое дерево не смогло бы сохраниться с доисторических времен.

На данный момент, однако, он позволил себе не думать над этой загадкой. Хант продолжил свои поиски чего-нибудь, с чьей помощью он смог бы высечь искру, когда во рту одного из черепов, он обнаружил два небольших куска кремня, то вдруг понял, что это и был примитивный выключатель света. Нужно было использовать камни, чтобы вернуть факел к жизни. Конечно, факел стал теперь не более чем древесной пылью.

Хант вернулся к входу в пещеру, вышел наружу и собрал сухого трута и дров, а затем вернулся в уже свою, такую уютную пещеру. Он ударил кусками кремня друг о друга, и после нескольких неудачных попыток высек искру в трут и осторожно подул на неё, в результате чего разгорелся огонек.

Парень постепенно добавил древесины, пока не разгорелся приличный огонь, а потом отрезал часть мяса от туши антилопы, и начал жарить его на палке, которую держал над костром. Когда мясо стало чем-то средним, между полусырым и сожженным до углей, он съел его.

Закончив, Хант почувствовал новые силы и более стойкое чувство целеустремленности. Его единственная проблема заключалась в том, он не был уверен в своем успехе. Он хотел бы спасти Джин, или, возможно, найти Смолла, но до сих пор лишь обнаруживал, что его искусство выживания в лесу находилось где-то на уровне каменного чурбана, и, следовательно, ему, как камню, было бы лучше оставаться на одном месте.

Но Ханту, наконец, стало скучно просто сидеть и ждать. Его археологическое любопытство взяло над ним верх, и он почувствовал, что лучше было бы занять свое время этим, чем думать о Джин, Хенсоне, Смолле и их возможных затруднениях. Он вволю напился из ручья, и, использовав полосы сырой шкуры от туши антилопы, привязал свой нож к длинному и крепкому куску дерева. Затем он использовал пару палок в качестве факелов, обернув их мхом и высушенными лозами, которые он использовал, чтобы привязать трут.

Хант зажег один из факелов, потушил свой костер, разбросав его по сторонам палкой, и, взяв свое копье и самодельные факелы, пошел на разведку. Вскоре он достиг конца освещенной пещеры и решил двинуться дальше, освещая себе путь факелом. Путешественник не отошел далеко, когда его факел осветил какие-то рисунки и картины на стене. Рисунки были сделаны углем, а картины при помощи какого-то рода красной и желтой охры. Хант поднес факел близко к стене пещеры и осмотрел их.

Там были нарисованы гигантские звери: львы, буйволы и существа, которых он не смог определить. Не идентифицируемые существа выглядели более похожими на насекомых, чем на животных. Сцены изображали доисторических людей, сражающихся с ними копьями. Хант попытался решить, что напоминают ему эти создания, и, наконец, пришел к выводу, что если богомолы могли вырасти и стать от шести до семи футов в высоту, имея при этом усиленное строение тела, это было бы тем, что эти рисунки больше всего напоминали.

Что еще более любопытно, на некоторых рисунках богомолы находились в странных и экстравагантных позах. Существовало что-то в этих позах, что звенело далеким колоколом тревоги, но Хант не смог распознать их.

Хант подумал, что обнаружил доисторическую хронику ранее неизвестного существа, или, возможно, рисунки представляли их преувеличенные фантазии. Повествование. Придуманные монстры. Возможно, рисунки носили символический характер. Они могли изображать и настоящую саранчу, а могли изображать чуму, поразившую сельскохозяйственные культуры, причем, воины с копьями были представителями человечества, что сражались с этой отвратительной язвой.

Чума, коснувшаяся чего?

Только ли зерновых культур?

Нет. Эти доисторические люди были охотниками и собирателями, а не фермерами, и у них было довольно мало времени для такого глупого символизма. Лучше оставить этот материал для профессоров, которые преподавали роман Готорна «Алая буква»[2] при помощи символов и диаграмм, нарисованных на полях издания своего учителя.

Хант продолжил свой путь в темноту, держа мерцающий факел перед собой. Исследователь решил продвинуться лишь еще на несколько футов, а затем вернуться в безопасную и ярко освещенную пещеру позади, но рисунки и картины становились все более частыми, и он был очарован ими. Это было даже большей археологической находкой, чем он сначала ожидал. Это было феноменально, на самом деле. После того, как он сообщит об этом Хенсону, пещера даже может быть будет названа в его честь.

Разве это не будет здорово? Доисторическое место, названное в его честь.

Пещера Ханта.

Да. Пещера Ханта. Это звучало весьма заманчиво. И ему это определенно нравилось.

Следуя вдоль стены пещеры с факелом и пытаясь разглядеть содержание рисунков, видя все больше и больше изображений похожих на ветви или деревца насекомых, Хант продолжал свои исследования, не задумываясь, как долго он шел, пока его факел начал потрескивать и дымиться.

Приостановившись, чтобы зажечь свой запасной факел, Хант был поражен, обнаружив, что он окружен полнейшей темнотой. Факел давал ему яркий свет, но когда он повернулся, чтобы посмотреть позади себя, протянув факел в этом направлении, то больше не мог видеть светящихся стен. Он определил, что, занятый картинами, он сам, скорее всего, повернул за угол и сошел с тропы.

Хант попытался вернуться назад и почувствовал ужас, когда подошел к твердой скале. Он повернул направо и прошел вдоль стены пещеры, используя свой факел, чтобы изучить картины, надеясь увидеть уже знакомую, но все картины выглядели иначе. Некоторые из них выглядели так, словно были нарисованы совсем недавно.

Хант проверил несколько других направлений, но результаты были всегда одинаковы.

Он потерялся.

Как же такое случилось?

Он был на тропе в одно мгновение, а в следующее уже целиком и полностью запутался. Хант решил попробовать снова вернуться назад по своим следам.

Он изучил свое положение, определил проблему, убедился, где именно сделал свой неправильный поворот, и тут же вознамерился исправить эту оплошность.

Не успел исследователь сделать свой первый уверенный шаг в правильном направлении, как пол ушел из-под его ног, и бедняга полетел вниз в пустоту, в полнейшей темноте, а факел, понесся впереди него, словно горящий метеор.

Глава 13

Тарзан быстро путешествовал сквозь деревья, и вскоре наткнулся на пристанище предателей — бывший лагерь Ханта и Смолла.

Буря разорвала его на части. Припасы были раскиданы во всех направлениях, застряв в кустах и деревьях. Тарзан ходил по лагерю, принюхиваясь к запахам. Его ноздри привели его к разлагающейся голове Громвича, застрявшей на дереве. Она воняла и вся была покрыта мухами. Вскоре голова станет домом для тысяч извивающихся личинок.

По запаху гниющей плоти и по количеству мух на голове, Тарзан определил, сколько времени прошло с тех пор, как умер Громвич. Это было просто, так как казалось очевидным, что он умер во время шторма. Ни один зверь не сделал этого. Человек был разорван бурей, будто бумажная кукла, разодранная рассерженным ребенком. После этого голова пробыла в сырости, а затем один день под раскаленным солнцем, и после появились мухи. Они были настолько толстыми, что голова выглядела, как идол для мух; Меккой для насекомых, куда они явились, чтобы пасть ниц и помолиться.

Тарзан заметил, что уголки рта Громвича были повреждены. Он использовал свой нож, чтобы исследовать рот изнутри. Мухи взлетели сине-черным смерчем, окружив руку и голову Тарзана. Человек-обезьяна проигнорировал их. Он осмотрел рот Громвича и увидел, что кое-где зубы были выдраны. Это не было работой шторма. Это была заслуга человека в её худшем проявлении. Скорее всего, золотые коронки или золотые зубы были удалены.

Тарзан вернул нож в петлю у набедренной повязки, а мухи возвратились к своей молитве.

Тарзан осмотрел голову и отсутствующие зубы, и это расследование дало ему более полную картину событий. По крайней мере, один из ренегатов пережил шторм после того, как тот застал его за пределами лагеря. Он вернулся, нашел здесь голову и забрал себе зубы.

Тарзан определил, что он не был чернокожим, а одним из оставшихся белых людей. Это было только предположение, но это так походило на манеры белого человека, что казалось, вполне соответствует им. Это предположение не являлось бы своего рода аргументом, который принял бы суд или закон, но здесь Тарзан был законом, а он доверял своим инстинктам.

Тарзан тщательно осмотрел землю вокруг головы. Отлично. Оба отступника выжили. Следы их сапоги были ясно заметны, особенно после того, как буря, промочила землю, а солнце уже начали подсушивать отпечатки их следов в грязи и заплесневелой листве. Носильщики не носили сапог. Они либо ходили босиком, либо носили сандалии, как правило, последнее, так что это были отпечатки ног ренегатов.

Кроме того, один ряд следов был глубже, чем другой, а Тарзан знал, что это был Кэннон, белый человек. Отпечатки сапог Кэннона остановились прямо перед головой, и Тарзан мог сразу сказать, что ноги Кэннона смещались из стороны в сторону. Это было связано с тем, что Кэннон использовал свой нож, чтобы выковырять зубы изо рта Громвича. Дело требовало немного характерных телодвижений, так что были оставлены и своеобразные отпечатки.

Тарзан вернулся в лагерь, и, оглядевшись, определил, что многие из носильщиков сбежав во время шторма, вероятно, сейчас были уже на пути домой, при условии, что они не столкнулись с проблемами с дикими зверями. Тем не менее, некоторые из носильщиков не спаслись. Он нашел их останки.

Свежие следы в лагере рассказали Тарзану и другую историю. Оба негодяя вернулись сюда и запаслись тем, что они смогли найти здесь, в плане оружия, боеприпасов и продовольствия, и двинулись дальше. Тарзану было ясно, что они будут преследовать сафари Хенсона, ибо оно являлось источником не только продовольствия и припасов, но также и носильщиками, чтобы нести их. Именно так могли бы подумать эти люди. Они хотели бы, чтобы кто-то другой обеспечивал их, а кто-то еще тащил их груз.

Тарзан нашел баночку консервов, которая закатилась под куст, и, используя нож, открыл ее и съел, зачерпывая оттуда пальцами. Это было мягко сваренное мясо, на вкус как заплесневелая листва под его ногами. Тарзан предпочел бы поохотиться и попить крови животного для получения энергии, но до поры до времени, поесть из жестянки, было самым простым и быстрым способом насытиться и вернуться к погоне. Была большая вероятность того, что отступники уже настигли партию Хенсона, а если даже нет, то, путешествуя налегке, как и было на самом деле, они быстро приближались к ней.

Тарзан закончил, есть и молча, направился к деревьям.

***

Когда Смолл испугался пантеры, он ринулся бежать лишь в одной обуви и нижнем белье, и мчался до тех пор, пока его бок не заболел. Наконец, когда он сел на бревно, чтобы передохнуть, его вновь перепугала маленькая черная змея, что вылезла из-под него и проползла между ногами.

Смолл вскочил на ноги, снова побежал и врезался головой прямо в дерево. Удар был не очень сильным, но этого было достаточно, чтобы опрокинуть беглеца навзничь и заставить его скользить в полу сидячем положении, обжигая обнаженную спину о кору.

В этом положении, измученный, он понаблюдал за небольшой змеей, с припухлостью в середине, которая скользнула прочь. Под бревном находилось птичье гнездо. В гнезде лежало одно треснутое яйцо. Там было, скорее всего, раньше лежали и другие, и именно поэтому змея и была раздутой. Она воспользовалась своей возможностью перекусить, когда гнездо упало на тропу после шторма прошлой ночью.

Смолл внимательно осмотрел яйцо. Он был зверски голоден. Человек стремглав подбежал к гнезду и взял треснувшее яйцо, поднес его ко рту и, разломав пальцами, выпил желток. Вкус оказался довольно хорошим.

Смолл разглядывал бревно, на котором сидел. Оно был гнилым и полным пухлых, белых личинок насекомых. Смолл понаблюдал за личинками, копошившимися в древесине одно мгновение, а затем схватил одну из личинок большим и указательным пальцем, бросил её в рот и начал жевать.

Это была пища с песчаным привкусом, но не такая плохая, как он ожидал. Правда и не такая хорошая, как можно было бы надеяться, но все, же пригодная для утоления голода. Кроме этого, Смолл остался почти голым, потерялся в джунглях, а более того, он был усталым и грязным, и только убежал от пантеры, проведя ночь под упавшими деревьев во время шторма. Не говоря уже о том, что до шторма за ним гнались и в него стреляли, а огромный питон прополз прямо по его ногам. Учитывая все эти события, а также время и место, обед из птичьего яйца и личинок был довольно космополитичным.

Смолл принялся, есть личинки, как попкорн. Он ел их, пока не очистил бревно полностью. Затем он нашел дерево с низко опускавшимися ветвями, и забрался так высоко, как только посмел, найдя скопление пересекающихся сучьев, веток и виноградных лоз, и растянулся на них. Радуясь горячему золотистому солнечному свету, который просачивался через просветы в листве, Смолл уснул.

Пока Смолл спал, поднялся ветер, и дерево загрохотало так, как будто оно было высохшим скелетом. Смолл сел. Он чувствовал себя странно. Он спустился с дерева и начал идти, а когда вышел вперед, джунгли разверзлась перед ним. По обе стороны от себя путник увидел большие черные стены, а внутри этих черных стен двигались какие-то фигуры, как если бы они оказались в ловушке из смолы. Смолл наблюдал за ними со странной отчужденностью. Но даже под густой черной смолой их формы были узнаваемы.

Джин. Хенсон. Хант. Дикий человек, которого он видел привязанным к дереву. Там были также Кэннон, Уилсон и Громвич. Покрытые смолой фигуры, корчились, прилипали и скручивались в большой черный узел, а из узла, сочилась и капала из извивающихся черных стен кровь, такая красная, что даже лучшая из роз показалась бы бледной рядом с ней. Смолл посмотрел на кровь — когда она стекла к земле, то собралась внизу на куске древней каменной стены, а в верхней части стены кровь собралась, набухла и приняла форму сердца, исходящего паром и пульсирующего.

Смолл чувствовал оттенок ужаса, но не более того. Все это он посчитал очень странным, потому что знал, что это его собственное сердце. Он прикоснулся к своей груди. Там не было никакой раны, но он знал, что это пульсирующее перед ним сердце принадлежало именно ему.

А потом он увидел, что сердце стало мягким, и вскоре превратилось в красную лужу, и эта лужа стекла на камень, а затем на стену и побежала вверх, пока не достигла большого черного человеческого клубка. Она впиталась в этот узел. Узел расплющился, прилегая к стене, и Смолл дернулся во сне. Он открыл глаза, моргнул, и обнаружил, что все еще находится на дереве. Это был сон. Мгновенный трепет возник в его груди. Его матери когда-то снился сон о её собственной смерти. Она рассказывала ему, что видела, как ее собственное сердце, лежащее на столе, исходило паром и билось. Потом сердце перестало биться, и она проснулась.

Она рассказала ему это, а потом умерла через неделю. Она сказала, что знала о том, что вскоре умрет. Это была унаследованная им от неё способность. Его дед предвидел свою смерть в подобной же манере. Их предки, которые некогда продавали белым других африканцев, были потомками могущественного шамана, что мог предсказывать будущее. Такова была вера его матери, что эта черта передавалась всем последующим поколениям, по крайней мере, одному из рода. Способность ощущать свою собственную кончину.

Смолл проигнорировал это видение. Просто сон. Это было не более чем его естественные страхи, возросшие внутри него. Он будет в порядке. С ним будет все в порядке.

Может быть.

Его тревога не смогла перебороть истощение. Он спал, несмотря на это сновидение, и спал глубоко, крепко, и хорошо.

***

Джин чувствовала себя опустошенной. Её больше не интересовало, что случилось с ней. Воины, теперь выбросившие свой камуфляж из растительности, быстро подталкивали ее вдоль неровной тропы. Они молчали, когда шли, и девушка заметила, что среди воинов были как мужчины, так и женщины. Благодаря их размерам, она сначала предполагала, что они все были мужчинами, но теперь, когда они оказались лишены своего древесного и лиственного покрова, Джин увидела, что, по крайней мере, треть из них составляли женщины.

Многие из воинов были довольно молоды. Все были очень высокими с классическими негроидными чертами и с кожей, черной, словно мокрое черное дерево. Они были хорошо сложенными и мускулистыми и наносили белую краску на лоб и щеки, чтобы дополнить шрамы, впечатанные в плоть. Некоторые из них носили султаны из перьев. Те, кто не имел таких плюмажей, носили длинные волосы, что были обильно смазаны маслом. Некоторые держали короткие, толстые дротики, в то время как другие несли длинные и весьма гибкие копья. У нескольких были луки и колчаны с длинными стрелами, привязанные к их спинам. У всех были огромные ножи-мечи, висящие в петлях на их талиях, или в ножнах, перекинутых через плечо. При других обстоятельствах, Джин, возможно, нашла бы их привлекательными. Но теперь все, о чем она могла думать, касалось только её отца, который упал под их натиском. Девушка была счастлива увидеть тело воина, которого она убила, которое несли на носилках. Она никогда не думала о том, что смерть человека доставит ей удовольствие, но была рада, что убила этого человека. Это бы не вернуло ее отца назад, но это было хоть чем-то, и она была рада этому.

Человек, который вел девушку, не был доволен ее успехами. Он дергал и тянул за поводок, в результате чего пленница спотыкалась. Когда Джин восстановила равновесие и обрела под ногами опору, стрела гнева пронзила ее. В тот момент, она чувствовала, что лучше всего для нее было бороться. Сражаться, пока ее похитители не станут настолько сердитыми, что убьют ее. Таким образом, ей не придется думать о своем отце, о бедном Билли и других людях, которые были убиты или захвачены в плен.

Но нет, это был не выход. Это не было бы тем способом, которому учил ее отец. Это был не путь Хенсонов. Нужно бороться до конца. Этим самым и являлась жизнь, разве отец не говорил ей об этом?

Нужно прожить жизнь, независимо от того, как трудно. И если она умрет в руках этих людей, то пусть так и будет. Она умрет со временем в любом случае, так что девушка решила, что будет продавать свою жизнь дорого, и встретит лишь хорошую и благородную смерть.

Это и будет верный путь. На данный момент она затолкнет свой страх, гнев и боль глубоко внутрь. Будет выжидать и смотреть. А когда настанет момент, она попытаться бежать, и если побег окажется невозможным… ну, она еще посмотрит. Но она обязательно будет что-то делать. Она не будет просто лежать, как репа в земле, ожидая пока её вырвут.

Она будет делать что-то, даже если это окажется неправильным, но ее первым планом действий будет, если это вообще возможно, сделать что-то правильное. Для этого ей надо быть спокойной и наблюдать.

Они прошли некоторое расстояние, а затем, к удивлению Джин, выбрались на дорогу. Настоящую дорогу! Он был выстроена из темных, высушенных блоков, залитых бетоном, и была шириной в двенадцать футов. Джин предположила, что дорога была построена способом, аналогичным тому, который использовали еще римляне при строительстве своих дорог. Слой за слоем. Не смотря ни на что, это был невероятный инженерный подвиг.

Дорога тянулась на большое расстояние, а затем, повернувшись, исчезала из виду за большой группой деревьев. Дорога находилась в хорошем состоянии, а по бокам джунгли были подрезаны сверху так, чтобы ветви не перекрывали ее. Ряд повозок и колесниц стоял на стоянке рядом с дорогой.

Рядом с ними находилось несколько мужчин и женщин, никто из которых не был одет в воинское облачение. Они вышли вперед, ведя на поводу зебр. На зебрах были надеты уздечки и поводья, и животные казались вполне ручными. Слуги запрягли зебр в колесницы.

Большой воин потянул поводок Джин и заставил ее войти в одну из колесниц. Женщина мощных пропорций встала впереди рядом ними, взяла вожжи, и колесница двинулась вперед.

Оглянувшись, Джин увидела, что другие колесницы следуют за ними, а позади шли все оставшиеся воины и слуги. Это было красочное шествие.

Экваториальное солнце раскалилось и стояло уже высоко, когда извилистая дорога вырвалась из джунглей на обширную поляну, где на расстоянии Джин увидела большое количество измученных рабочих, боровшихся с огромными блоками из обтесанного камня. Они вытаскивали камни из карьера при помощи толстых веревок. Хлысты блестели в солнечном свете, опускаясь на спины трудившихся рабов.

Через час после прохождения мимо карьера, девушка была очень удивлена, увидев стены большого города. Они были высокими и толстыми. На их вершинах сверкал солнечный свет, отражаясь от наконечников копий. Джин смогла разглядеть многочисленные караулы, патрулирующие стену.

Когда колесница подъехала ближе, пленница заметила, что стены были сделаны из глины, соломы и камня. Смесь дерева, глины и камня было странным, но искусным. Здешний народ прагматически использовал материалы, находившиеся под рукой, а использование этих веществ показало, что это место было чем-то большим, чем простая деревня грубых дикарей. Скорее наоборот.

Город Ур. Она нашла его.

Вернее, это он сам нашел ее.

На мгновение Джин забыла свой гнев и ненависть, поддавшись удивлению; здесь было то, ради чего пришел сюда ее отец, чтобы отыскать, но сам не выжил, чтобы увидеть его. Как ни странно, те самые люди, которых он так желал исследовать, убили его.

Ворота, которые вели в город, были огромными и казались изготовленными из закаленного черного дерева, и как средневековый подъемный мост, который был сделан, подвесным на цепях надо рвом, бывшим шириной не менее тридцати футов.

Страж протрубил в рог, и подъемный мост был опущен. Пока они проезжали по нему, Джин посмотрела на темную воду, заполнившую ров, и увидела плавающий там мусор, а также редких белых крокодилов. Ров, очевидно, служил как свалка, канализация и кормушка для крокодилов, которые предоставили собой дополнительную защиту от захватчиков.

Внутри города казался, подобен улью из хижин из соломы и травы, а в центре города находилось открытое пространство. За всем этим вырастали сложные структуры из глины и камня. Стены были украшены искусно подобранными росписями, представлявшими повседневную деятельность, а также изображения воинов, сражающихся друг с другом, или с дикими животными.

Одно изображение смутило и очаровало Джин. Это был человек с копьем, который, казалось, сражался с каким-то насекомым. Насекомое было выше, чем человек, и стояло в странном положении, на одной задней ноге, подняв другую, как будто собираясь нанести удар; обе его передние лапы были подняты, чтобы защитить свою верхнюю часть тела от нападения. Существо выглядело похожим на богомола, хотя оно казалось более мускулистым и человекоподобным. Джин мгновенно решила, что эти украшенные здания были местом обитания королевской семьи.

Женщины, дети и старики, столпились вокруг заключенных, когда тех вывели на открытое пространство. Дети выказывали особое любопытство, будучи настолько смелыми, чтобы ринуться вперед, взобраться на верхнюю часть колесницы и прикоснуться к Джин. Девушка не могла решить, являлись ли их действия своего рода физическими упражнениями, или это ее белая кожа так заинтриговала их. Они не смеялись, когда выполняли этот подвиг, будучи и на самом деле, странно молчаливыми для детей и слишком серьезными в своих манерах.

Они подъехали прямо к изображению молящегося богомола, и когда остановились напротив него, рог зазвучал громче, и поверхность, что поначалу казалось бесшовной стеной, разъехалось, позволяя им войти.

Когда они проезжали внутрь, Джин заметила, что стена раздвигалась при помощи устройства с большой цепью и шкивом на противоположной стороне от лестничной площадки, где работала орда выглядящих оборванцами людей, с лодыжками, закованными в цепи. Люди были явно из племени, отличного от воинов. Некоторые из них были пигмеями.

Джин начала понимать цель нападения на их сафари. Рабы.

На небольшом расстоянии от входа, из стены торчали толстые стержни и свисающие с них на высоте шести футов от земли на цепях металлические клетки, а в этих клетках находились скелеты и гниющие трупы, а также живые люди. Некоторые трупы были пронизаны стрелами.

Одна старая и голая черная женщина с волосами белыми, словно свежесобранный хлопок, едва живая, и почти уже скелет от голода, протянула руку и жалобно обратилась к вознице колесницы Джин. Возница проигнорировала ее. Человек, который вел Джин на поводке, повернулся и ударил по вытянутой руки, в результате чего женщина закричала от боли, а клетка яростно закачалась взад и вперед.

Джин повернулась на подушечках ног, дернула рукой в коротком боковом размахе, и ударила своего похитителя прямо в голову. Это был чистый и резкий удар, хук левой, как научил её отец, и девушка вырубила воина так чисто, что тот выпал из колесницы, но привязь, прикрепленную вокруг горла Джин и тянувшаяся к его запястью, заставила ее вылететь на землю вместе с ним.

Он тут же схватил ее, начав бороться, и вскоре оседлал пленницу. Меч сверкнул в его руке. Но прежде чем воин успел опустить его вниз, возница колесницы рявкнула на него, и тот заколебался. Он посмотрел на женщину, которая нахмурилась и быстро заговорила.

Фыркнув, тот вернул меч на свое место и рывком поднял Джин на ноги. Он улыбнулся ей, но в этом жесте не было никакой радости. Позади них за этим наблюдала вся процессия, которая остановилась, когда началась борьба. Джин поняла, что она совершила ошибку. Она заставила этого воина потерять лицо. Простая пленница сбила его, повалив в пыль прямо на ягодицы.

Воин дернул за поводок и рывком вернул Джин обратно в колесницу, а мгновение спустя они покатили снова.

Джин посмотрела на старуху. Та вцепилась в прутья до сих пор качавшейся клетки. А затем она кивнула Джин, и Джин кивнула ей в ответ. Девушка знала, что женщине осталось совсем мало времени жить. И учитывая все обстоятельства, может быть, это было хорошо.

Они подъехали к арке, выложенной золотом, и проехали сквозь нее на массивный двор. Здесь был расположен дворец, выстроенный из ярко-красной глины, золота, драгоценных камней, коряг и черепов людей и животных. Мавританские архитектурные особенности смешивались с каким-то стилем рококо, которого Джин никогда раньше не видела. Дизайн был искореженным и гениальным. Это было красиво, но заставляло Джин чувствовать мурашки, бегущие по коже.

Тем временем колесница объехала дворец, где на заднем дворе находилось лишь пустое поле, и на расстоянии Джин смогла увидеть заднюю стену города. Она рассудила, что за стеной наверняка находились села, которые платили дань этому величественному городу, обеспечивая его воинами, продуктами питания и товарами. Это была настоящая империя.

Слева и справа от поля располагались длинные бараки, и колесницы и воинов разъехались влево и вправо, проезжая внутрь. Возница Джин повернула направо, и когда зебры были доставлены и размещены в стойлах, она взяла поводок из рук мужчины и грубо потащила Джин прочь.

Девушка решила не шутить с ней. Не сейчас. Она будет ждать подходящего момента, когда женщина меньше всего этого ожидает. А еще лучше, она подождет, пока не сможет продумать полностью свой план побега.

Пленница огляделась, чтобы посмотреть, куда повели других пленников, но насколько она могла судить, все они были размещены в бараках. Её единственную провели через задний двор в сторону дворца.

Задней дверью во дворец оказались большие ворота, и они были открыты, когда её провели через них. Оказавшись внутри, Джин испустила вздох ужаса.

Здесь находилось множество голых туземцев, не носильщиков, которые работали на сафари Хенсона, но представителей племени, которых девушка никогда не видела раньше. Одиннадцать из них выстроились в ряд между ордой вооруженных воинов. Все одиннадцать плакали и вопили, заламывая руки, падая на колени и умоляя.

На переднем плане у ряда стоял огромный чурбан из дерева, и на глазах у Джин одну из женщин рывком потащили вперед за волосы, заставив положить голову на плаху. Из толпы воинов появился высокий мускулистый мужчина с большим мечом. Он был покрыт ритуальными шрамами и носил тонкую маску, выкрашенную белой краской вокруг глаз.

Женщина завизжала, но в середине плача свистнул меч, и ее голова отлетела в ярких брызгах крови. Голова покатилась в пыль и остановилась, слепо глядя в пылающий небосвод. Пленники закричали, а воины ответили радостными воплями.

Женщина, ведущая Джин повернулась и улыбнулась ей. Джин почувствовала, как ледяная змейка побежала по ее спине. Женщина, все еще улыбаясь, дернула Джин к линии пленников. А затем закричала палачу, таща Джин вдоль всего ряда на передний край. Джин посмотрел вниз на окровавленный кусок дерева, а затем на отрубленную голову женщины. Девушка подумала, или, возможно, ей показалось, как она увидела, что веки несчастной задергались, а затем замерли, прекратив движение.

Женщина с поводком обратилась к палачу, и тот улыбнулся. Он подошел, взял поводок и сильно рванул его. Джин опустилась на колени, задохнувшись, а её лоб стукнулся прямо о кровавый кусок дерева. Женщина наступила на одну из согнутых ног Джин и надавила. Джин застонала от боли.

«О, черт», — подумала Джин. — «Я должна была сделать свой ход. Я должна была воспользоваться своим шансом. Сейчас уже слишком поздно. Не такая уж храбрая и благородная смерть».

Палач поговорил с толпой воинов, и один из мужчин выпрыгнув вперед, взял поводок Джин из рук палача. Он натянул его так крепко, что шея Джин растянулась над чурбаком, как у индейки, что сейчас зарубят для Дня Благодарения.

Приговоренная девушка слегка повернула голову, увидев улыбающегося палача, поднявшего меч. Она подумала о дергающихся веках мертвой женщины. Девушка когда-то читала, что мозг живет еще некоторое время после того, как произведено обезглавливание, и что глаза и чувства жертвы были на мгновение живы. Так что в теории, глаза обезглавленной головы могли смотреть на кровь, брызжущую из её собственного тела, и могла осознавать, что случилось.

Джин надеялась, что это была лишь сказка престарелых женщин.

Джин закрыла глаза, услышав свист падающего меча, надеясь, что удар будет быстрым, чистым и верным.

Глава 14

Когда Хант полетел вниз, факел, который упал перед ним, ускоряясь, понесся яркой звездой в темную бесконечность. Хант, видя, что факел быстро исчез вдалеке, понял, что ему конец. Потом он ударился обо что-то твердое так, что из него вышибло дух.

Когда он лежал там, ощущая боль, то все еще мог видеть, как факел продолжает падать, на мгновение Хант растерялся, а потом понял, что случилось.

Он шагнул в пропасть и приземлился на выступе, с которого сейчас свисала его голова, благодаря чему Хант мог видеть падение факела. Тот все падал. И падал. А потом он исчез. Либо пропал из поля зрения, либо достиг дна. Хант подозревал первое.

Хант полежал там же, где упал, еще некоторое время, пытаясь восстановить дыхание и решить, что делать теперь. Он оказался в полной темноте и боялся сделать какой-либо шаг, что мог бы отправить его прямо за факелом в бездну, но он не мог также и оставаться здесь.

Осторожно, Хант приподнялся на колени. Его ребра болели, но, ни одно, казалось, не было сломано. Он попятился вдоль выступа, пока не натолкнулся на каменную стену. На ощупь исследователь наткнулся на свое копье и поднял его.

Хант положил копье на колено и принялся давить на него руками, пока древко не треснуло. Проделав все это, он снял ремешки и осторожно обмотал их вокруг сломанной палки. Используя нож, ранее служивший наконечником сломанного копья, Хант отрезал кусок ткани от своей ватной рубашки, разлохматив ее. Он извлек кремень из кармана и принялся высекать искры. Так как Хант делал все это в темноте на ощупь, это занимало много времени, но, в конце концов, искра пропала на ткань рубашки и занялась огоньком. Хант подул на искру, и он погасла. Он попробовал еще раз, и был, наконец, вознагражден родившимся огнем. Хант понял, что его факел не будет гореть долго, так что он поднял его высоко, чтобы постараться увидеть, как глубоко он упал.

Двенадцать футов!

Ему очень повезло. Также было чудом, что удар не сломал ему ребра, хотя, конечно, чувствовал боль и получил глубокие кровоподтеки.

Хант попытался найти способ, чтобы подняться вверх, но стена была прямой и гладкий, как стекло. Проверив слева от себя, он увидел, что его выступ выходил прямо рядом с каким-то отверстием в скале. Он продолжил двигаться в этом направлении. Как только путешественник сделал это, пламя факела затрепетало. Шел сильный ток воздуха, исходящий из этой шахты.

Шагнув в туннель, Хант остановился на мгновение, собираясь с духом. Жизнь уходила из его маленького факела. Он мог теперь либо вернуться к выступу и попытаться взобраться по этой гладкой стене, или же мог посмотреть, куда ведет этот проход. Последнее показалось ему единственным логичным решением.

Юноша прошел всего несколько шагов, когда блеск факела осветил водостоки, сделанные из глины, бегущие по бокам туннеля в виде искусственных настенных желобов. Он подержал факел над одним из желобов. Тот была полон какой-то черной жидкости. Стоячая вода возможно. Кроме этого желоб был забит тысячами насекомых. Хант сунул палец в эту черноту, протер его между большим и указательным пальцами другой руки, понюхал.

Нефть. Водосточные желоба были заполнены маслянистой жидкостью. Внезапно он понял их назначение. Хант сделал глубокий вдох, вонзил свой факел в желоб. Языки пламени взметнулись вверх, и коридор осветился, словно фонарь из тыквы. Его тень задергалась на противоположной стене.

Хант зажег канал и на другой стороне. Его путь был теперь хорошо освещен. Он отбросил факел прочь, взял покрепче в руки свое, теперь укороченное копье и продолжил свой путь вперед.

***

Когда Смолл открыл глаза, на него смотрело лицо человека. Оно так поразило его, и он яростно покатился налево от него и упал с дерева.

Или едва не упал, потому как чья-то сильная рука схватила его и втащила обратно.

Тарзан, а это был он, сказал: — Успокойся. Я не съем тебя.

— Это вы, — выдохнул Смолл. — Слава Богу. Я думал, что вы мертвы… э-э-э, это не я сделал это с вами. Я был не причем. Я и другой парень, Хант, мы не имели ничего общего с ними. Мы и сами были пленниками.

— Я знаю, — успокоил его Тарзан. — У меня есть много дел, так что заткнись, и позволь мне рассказать тебе обо всем, что произошло.

Когда Тарзан закончил, Смолл сказал: — А как насчет Ханта?

— Мне нужно было двигаться быстро, так что я оставил его.

— А что насчет меня?

— Ты моя проблема, — сказал Тарзан. — У меня было хорошее место, чтобы оставить Ханта. Нкима и Джад-бал-джа могли оказать ему помощь, если он сам не решит поступать глупо. А я боюсь, что он может.

— Эй, — сказал Смолл, — Я должен сказать вам, что начинаю думать, что и Хант, и я не делаем ничего, что не являлось бы глупостью.

— Я надеюсь, что ты не гордишься этим.

— Едва ли. Но вы говорили обо мне. Это то, что касается меня. Именно меня, имею в виду.

— У меня нет места, чтобы оставить тебя, которое я бы счел безопасным. Я полагаю, что должен буду взять тебя с собой. Единственное преимущество состоит в том, что, как я считаю, мы не отстаем далеко от Хенсонов. Их признаки и следы весьма сильны.

— Как вы меня нашли?

— Я учуял тебя. От тебя воняет.

— Да, здесь не будешь пахнуть розами. Я здесь, один в джунглях, приятель. За мной гналась пантера, я прятался на дереве, ел личинок червей, и, конечно же, немного вспотел.

— Я лишь имел в виду, что твой естественный запах тела является зловонным. Все люди пахнут для меня сильно. Я был воспитан животными. У меня нет их высокоразвитого чувства обоняния, но разницы между ними и мной не более чем в унцию.

— Как вам удается жить среди людей, тогда? Э-э, других людей? Я имею в виду, что мы так сильно пахнем для вас, и, похоже, вы будете все время ощущать эти запахи.

— Если я живу среди цивилизации, я привыкаю к этому со временем. Но теперь, обратно в джунглях, я нахожу, что мои чувства являются более острыми. И поэтому ты воняешь.

— Могу я спросить про аромат животных? Являются ли их запахи пахучими, как духи?

— Нет, — сказал Тарзан, — но они не вызывают тошноты.

Тарзан помог Смоллу сойти вниз с дерева. Смолл попытался очистить свое нижнее белье от грязи и коры, но это оказалось невыполнимой задачей.

Тарзан улыбнулся. — Ты выглядишь очень глупо.

— И это говорит мне человек в одной набедренной повязке.

Тарзан расхохотался.

— Может быть, мы могли бы найти мои штаны и рубашку? — поинтересовался Смолл.

— Нет времени, — возразил Тарзан. — Пойдем. Мы должны сегодня преодолеть весь путь. Я собираюсь выслеживать не только сафари Хенсона, есть и другие следы, что перекрывают их. Они принадлежат вашим бывшим тюремщикам.

— Эй, — сказал Смолл, — позвольте мне рассказать вам про этих двоих, они хуже и злее, чем змеи.

— Я уже почувствовал их гостеприимство, — сказал Тарзан.

— О, да, это верно. Но поверьте мне, они никогда не смягчатся вообще. Они всегда останутся нашими врагами. То, что они сделали с вами, они могли бы делать ежечасно. Может быть даже и хуже.

— Ты их боишься? — спросил Тарзан.

— Да, — признал Смолл. — Я боюсь. Я не буду пытаться обманывать вас. Я боюсь до смерти всего. Боюсь джунглей. Боюсь их. Даже вы заставляете меня немного нервничать.

— Ты идешь?

— Конечно. Я не говорил, что не пойду. Что я буду делать здесь в одиночестве? И я хочу остановить этих ребят в любом случае. Они идут за Хенсонами, и явно не для того, чтобы выпить вместе чашечку кофе.

— Да, я знаю.

— А этот третий парень, который был с ними, — вспомнил Смолл. — Вы говорите, что он мертв?

— Мертвей не бывает, — сказал Тарзан.

— А наше сафари исчезло?

— Либо они все мертвы после шторма, либо сбежали. Теперь пойдем.

С этими словами, человек-обезьяна пустился рысью по тропе, а Смолл сделал все возможное, чтобы без отставания последовать за ним.

***

Билли очнулся и был удивлен ярким солнцем. Сильный шторм проделал такую полосу в джунглях, что небо было хорошо видно. Выросший в джунглях, Билли редко видел такое обширное пространство неба. Иногда в саванне он мог взглянуть на небо в страхе, но его естественной средой обитания были джунгли, хотя, конечно же, он видел солнце и раньше, но сейчас и здесь оно было, словно большое, пылающее страусиное яйцо, а вокруг него раскинулось лучистые и голубые небеса.

Сначала Билли подумал, что он должно быть мертв. Что это были красоты потустороннего мира. Потом он почувствовал боль от ран и осознал, что и на самом деле был жив. Билли медленно сел, оглянулся, увидел тела двух носильщиков, своих друзей. Тело Хенсона лежало рядом.

Билли с трудом, в конце концов, после нескольких неудачных попыток поднялся на ноги и проверил носильщиков. Абсолютным образом мертвые. Хенсон, напротив, застонал, когда негр прикоснулся к нему.

— Бвана, — прошептал Билли. — Я подумал, что вы мертвы.

— Помоги мне, Билли.

Билли перевернул Хенсона на спину. Хенсон был весь окровавлен, но дышал достаточно глубоко. На его губах не было кровавой слюны, так что Билли пришел к выводу, что никаких серьезных внутренних органов повреждено не было.

— Усади меня, — попросил Хенсон.

— Я не уверен, бвана.

— Все нормально. Я буду в порядке.

— Это касается меня. Не уверен, что я достаточно силен, чтобы усадить вас. Я и сам с трудом поднялся.

— Да, конечно. Мне жаль.

— Все в порядке. Если вы дадите мне немного времени, то, возможно, я запрыгаю вокруг, как лягушка, проломлю голову крокодилу, и усажу вас. А прямо сейчас, я чувствую себя, словно с похмелья. Думаю, что лучше мне прилечь рядом с вами.

И Билли практически рухнул рядом с Хенсоном.

— Билли? — снова позвал Хенсон.

— Да, бвана.

— Мы сделаем это, выживем?

— Я не предсказатель. Не могу сказать. Я думаю, что и старики в деревне, которые читают будущее по дымящимся кишкам животных, вероятно, тоже не знают. Хотя все, что они делают, это просто ковыряются в горячих внутренностях. Как по мне, я могу соврать и без кишок. Но я предпочитаю не делать этого. Слишком устал, чтобы делать что-нибудь еще. Может быть, мы выживем. А может быть и умрем.

Хенсон не был уверен, каким образом его простой вопрос привел рассуждениям Билли о чтении будущего по курящимся внутренностям животных, и все, что он смог произнести в ответ, стало вопросом: — А Джин?

— Они забрали ее, бвана. Живую.

— Слава Богу!

— Они забрали всех остальных прочь, за исключением двух мертвых. Удало и Юдени. Оба мои друзья. Они хорошие люди. И оба мертвы.

— Да, они хорошие люди.

— Я не думаю, что древесные люди хотели убить кого-нибудь.

— Приятно узнать, что все это было лишь несчастным случаем.

— Они не планировали убийство. Билли думает, что они предпочитали брать всех живыми, по какой-то причине, и у меня есть ощущение, что я знаю — эта причина не сделала бы нас очень счастливыми. Они бы забрали и нас, если бы думали, что мы остались живы. Они атаковали и убивали нас только потому, что мы сами устроили им серьезные неприятности.

— Они оставили оружие?

— Нет.

— По крайней мере, Джин жива. Я должен пойти за ней, Билли.

— Я знаю это.

— Боже, я так хочу спать.

— Потеря крови. Мы оба протекаем, как гнилая лодка.

— Но я ведь не кровоточу, не так ли?

— Нет, у вас нет таких хороших ран, но нет и таких плохих… бвана, должен вам сказать, не знаю, когда или если буду… чувствовать себя, как лягушка.

— Надо… они схватили Джин и твоих друзей.

— Прямо сейчас, бвана… прямо сейчас, думаю, может быть, я должен вздремнуть немного.

Хенсон не ответил.

— Бвана? — позвал Билли.

Затем Билли услышал глубокое дыхание Хенсона. Боль и потеря крови заставила того упасть в обморок.

«Отдохните немного», — подумал Билли. «Это все, что нам нужно. Немного отдохнуть, а потом мы будем в порядке. И отправимся сразу после этого за Джин и моими друзьями. Мы вернем их обратно».

Но едва Билли собрался закрыть глаза, он понял, что все изменилось от плохого к худшему. Человек, вышедший прямо в его поле зрения, встал над ним. Билли узнал его лицо.

Уилсон.

— Вот черт, — выругался Билли.

***

Когда большой меч опустился. Джинн закрыла глаза, надеясь, что не будет никакой боли.

И её не было.

Меч упав, ударил со звоном.

Джин открыла глаза. Она все еще могла видеть. «О, нет», — подумала она. Голова действительно живет в течение некоторого времени после того, как её отрубили. Но, по крайней мере, она не чувствовала боли.

Раздался смех.

Джин попыталась двинуться. Её шея поворачивалась.

Её головы находилась на плечах.

Она подняла подбородок. Смех доносился от воинов, палача и женщины, которая привел пленницу в здание. Им было очень весело.

Меч, который должен был отрубить ее голову, вонзился рядом с шеей в чурбан. Все оказалось шуткой.

Палач подергал своим мечом назад и вперед, пока ему не удалось вытащить его из бревна. Когда это было сделано, женщина дернула поводок, вновь бросив Джин в грязь. Она снова дернула, и Джин поднялась на ноги.

«Так», — подумала Джин, — «прежде всего, эта женщина заставила того воина мужчину оставить ее в покое, очевидно для того, дабы упростить все дело, и не имело ничего общего с чувствами человечности».

Джин внимательно изучила лицо женщины. Она не хотела позабыть его. Ее время еще придет, и когда это случится, эта женщина умрет. И это не будет смешным.

Когда девушку вновь повели прочь, один из мужчин пленников был силой брошен на колени, а его голова толкнули вниз на плаху.

Джин отвернулась, услышав свист, а меч крепко вошел в дерево. Потом раздался плач других осужденных и радостные крики похитителей.

Глава 15

Хант перемещается вдоль туннеля в свете пылающих желобов, чувствуя, что сквозняк становится все сильнее. Это был длинный туннель, из которого ответвлялось множество других боковых проходов, но все они вели в темноту. Хант же решил остаться при свете. Может быть, другие туннели также были снабжены желобами с нефтью, но он решил придерживаться лишь этого коридора, и увидеть, куда тот ведет. Судя по тому, как горел огонь, было ясно, что там было еще много воздуха для дыхания, и пламя, казалось, тянулось в направлении, откуда поступал кислород. Хант был настроен оптимистично.

Этот оптимизм вскоре поутих. Теперь, идя вперед, Хант часто оборачивался, как будто ожидая чего-то, что собиралось прыгнуть на него сзади. Он чувствовал присутствие кого-то, или чего-то, следовавшего за ним. Он подумал, что, возможно, это было лишь его воображение, но также полагал, что его чувства сейчас стали более острыми. Может быть, как и Тарзан, хотя на гораздо более низком уровне, он постепенно терял некоторые из своих цивилизованных покровов, и более примитивные аспекты мозга рептилии в его голове включились в работу, позволяя ему использовать свои способности в большей степени, чем когда-либо прежде.

А, возможно, он был напуган совершенно нелогично, и единственное, что следовало за ним, была лишь его тень. Тем не менее, мужчина не мог отделаться от ощущения, что что-то преследует его. Хант крепко сжимал короткое копье и продолжал бросать случайные взгляды через плечо.

Потом послышалось нечто, заставившее его волосы встать дыбом на затылке. Это был звук, шедший по одному из длинных, темных туннелей. Это оказался своего рода шелестящий звук, словно кто-то полз, стуча и цокая; и звук этот, достигнув самых глубин его мозга, резко пробудил похороненные древние воспоминания предков его расы. Это был безымянный ужас, который гремел, стучал и полз позади него.

Хант сделал паузу, глубоко вздохнул, и прислушался.

Ощущение было другое, чем он ощущал раньше. Перед этим путник чувствовал, что за ним следят, и это было раздражающим, но это… это было хуже. Что-то ждало подходящего момента.

Жуткие звуки прекратились. Чувство страха уменьшилось, но теперь Хант был уверен в своем первоначальном предположении, в том, что его преследуют. Все усугублялось и тем, что теперь он мог слышать мягкую поступь своего преследователя. В настоящее время она доносилась из-за поворота в проходе, и вскоре преследователь должен был стать видимым.

Хант сжал короткое копье изо всех сил.

И стал ждать.

***

Джад-бал-джа, после своего, довольно продолжительного сна, проснулся и помчался к пещере, где человек должен был находиться человек, которого Тарзан приказал ему защитить.

Джад-бал-джа понюхал вход в пещеру, но запах человека был слабым. Джад-бал-джа вошел в пещеру и удостоверился в том, что предположил его нос. Человек ушел. Но его запах, хотя и слабый, все еще присутствовал; и он вел вглубь пещеры. Лев последовал за ним.

Джад-бал-джа вскоре определил, что этот человек был также глуп, как и Нкима. А возможно, даже тупее. Он даже не мог залезть на дерево или найти себе пищу. По крайней мере, маленькая обезьянка могла сама сделать это. А теперь этот глупый человек побрел прямо в темноту грота.

Джад-бал-джа следовал по извилистому следу мужчины и, в конце концов, пришел туда, где Хант упал. Джад-бал-джа легко спрыгнул на уступ ниже, увидел пламя внутри пещеры, и пошел туда. Огонь был теплым, и здесь, в прохладе пещеры это было хорошо. Джад-бал-джа не любил холод. Когда шел дождь, для него было слишком холодно. Когда сырой ветер дул ночью, тоже было слишком холодно. И также было слишком холодно в пещере. За исключением этого места. Здесь было хорошо. Тепло как вельде в середине лета.

Джад-бал-джа последовал за запахом этого человека.

Но через какое-то время лев учуял и другой запах, и Джад-бал-джа чувствовал то, чего он никогда не ощущал раньше. Ужас. Страх проникающий глубоко до костей. Здесь было что-то еще, кроме этого человека, и оно двигалось в манере, совершенно не похожей на любого человека или животного.

Джад-бал-джа тихо зарычал, заставляя себя продолжать идти. След твари был силен сейчас, и он перекрывал запах человека, которого Нума должен был защищать. Ему был дан приказ защищать человека, и он будет защитить его; и умрет, если будет необходимо, чтобы выполнить просьбу Тарзана.

Когда Джад-бал-джа приблизился к тому месту, где находился человек, другой запах исчез. Уши кошки джунглей уловили движение создания в одном из дальних туннелей пещеры. Она двигалась прочь. Джад-бал-джа запутался, ведь тварь точно знала, что он и человек были здесь, что ее отступление не имело ничего общего ни с одним из них. Оно не боялось их. Оно ничего не боялось.

Как только Джад-бал-джа свернул за поворот, он увидел человека в свете костров. Тень человека перепрыгнула через туннель и танцевала на стене. Человек дрожал, но стоял на месте, держа острый предмет в своей руке. Джад-бал-джа зарычал, и человек задрожал еще больше, но по-прежнему стоял, не двигаясь.

Этот человек имел мужество. Он был глуп, но у него было мужество.

Хотя Хант уже ждал внезапной и верной смерти, он узнал зверя. Это был лев Тарзана. Он разыскал его. Но какова была его цель? Для того чтобы защитить или уничтожить? Возможно, лев устал от своих игр, и больше не чувствуя приказов Тарзана, или не признавая их действительными, был более заинтересован в еде. И, конечно же, Хант знал, что его будет легче поймать, он мягче и будет более приемлем в качестве пищи, чем большинство других животных в джунглях.

Зверь со свистом взмахнул хвостом и двинулся к Ханту. Но теперь поведение огромного льва изменилось. Он подошел медленно и мягко, но положение его головы указывало на его абсолютно безразличное отношение к Ханту. Когда лев был в шести футах, он сел и повернул голову набок, рассматривая Ханта. Его язык вывалился, и лев запыхтел, как собака.

— Хороший лев, — сказал Хант, и понадеялся, что его тон не был слишком снисходительным. Могут ли львы ощущать подобного рода вещи? Чувство опеки?

Хант опустил копье вниз, набрался храбрости, и протянул свободную руку ко льву.

Джад-бал-джа понюхал её. Он сделал это так важно и брезгливо, как будто почувствовал какой-то неприятный и гнилой запах, который ему категорически не понравился.

— Тихо, малыш, — произнес Хант.

Хант протянул руку к морде льва. Джад-бал-джа тихо зарычал. Хант отдернул руку. Хорошо, подумал Хант. Хватит, так хватит. Нет смысла пытаться превратить зверя в домашнее животное. Вполне достаточно, что он не собирается меня есть.

По крайней мере, не в данный момент.

Джад-бал-джа повернул свою царскую голову к одному из темных коридоров. Это был туннель, где Хант услышал шум; тот, откуда доходили странные ощущения ужаса, звук, что охлаждал его внутренности замораживающим и необъяснимым страхом.

Хант заметил, что грива на шее Джад-бал-джа поднялась дыбом, как если бы она состояла из игл черного дикобраза, и Хант осознал причину этого. Лев также почувствовал тварь в пещере. Тот факт, что царь зверей заволновался по поводу того, что затаилось там, вновь воспламенил страх в Ханте. Человек посмотрел в сторону мрака, и теперь, когда его глаза успели приспособиться, он увидел, что проход в этот туннель был ложным. Между этим туннелем и следующим располагался большой провал; разлом в скале шириной возможно в сорок футов, а за его пределами тянулась узкая дорожка. Хант решил, что существо, должно быть, стоит на этой дорожке, сейчас наблюдает за ними. И так как оно не могло совершить такой большой прыжок, то двинулось дальше.

Джад-бал-джа подошел к Ханту, посмотрел на него, затем взмахнул своим хвостом и прошел мимо. Хант смотрел на него, замерев на мгновение, а затем дикий кот повернулся и взглянул на него так, что Хант мгновенно понял, что это был взгляд удивления. Джад-бал-джа зарычал, вновь подергал своим хвостом, прошел по тоннелю несколько футов, вновь остановился, повернулся, и опять посмотрел на Ханта.

— Я понимаю, — сказал Хант. Он двинулся вслед за львом, и вскоре зверь так ускорил свой темп, что Ханту пришлось нестись вприпрыжку, чтобы не отставать. Но он не возражал. Он не мог не чувствовать, как что-то бесчеловечное и ужасное следовало за ним позади.

Хант вздрогнул, задаваясь вопросом, имел ли этот туннель выход, или впереди был тупик. Он также задавался вопросом, будет ли масло в канавах гореть достаточно долго. Идея оказаться в ловушке в темноте с этой тварью не казалось чем-то, над чем ему бы хотелось размышлять.

Они оба, и Джад-бал-джа и Хант увеличили темп.

***

Внутри большого города Ура, находился город меньшего размера, а внутри этого города располагался дворец. Джин провели через весь дворец, и она не могла понять, почему. Все было так, как будто ее похитители проводили ей экскурсию, чтобы показать все великолепие Ура.

Внутри находились большие комнаты, декорированные золотом, серебром и яркими гобеленами. Её ввели в большую палату. Пол был устлан фиолетовым ковром, огромные окна прикрыты желтыми шторами, а каменный трон инкрустирован бриллиантами и рубинами; он сверкал в свете многочисленных свечей, зажженных и размещенных в тронном зале. Прикованными к обеим сторонам трона, стояли два огромных, черных как смоль льва.

Джин никогда не видела ничего подобного. Они были даже больше, чем лев Тарзана. Когда они приблизились, звери принялись со свистом хлестать хвостами, как будто готовые к прыжку. Женщина толкнула Джин ко львам, а затем, когда один из котов выстрелил своей лапой, полной когтей, женщина отдернула Джин со смехом назад.

Джин подумала, что у женщины явно было чувство юмора. Настоящая юмористка. Такая смешная, что девушке захотелось проломить ей череп. Джин улыбнулась ухмыляющейся женщине, а затем быстрым движением она ударила коленом свою мучительницу.

Женщина слегка приподняла ногу, вывернула стопу наружу и блокировала атаку подошвой сандалии. Потом она скользнула вперед и с молниеносной скоростью ударила Джин тыльной стороной руки, заставляя ее споткнуться и упасть.

Джин медленно встала. Кровь потекла с ее губ. Она вытерла их своей ладонью. Теперь она поняла, что одолеть эту женщину не будет столь легко, как она думала. Независимо от того, какой безумной она была, женщина всегда знала, что делает. Но Джин поняла кое-что еще. Женщина не только защитила ее от мужчины раньше, потому, что хотела просто ускорить дело; это должно быть произошло из-за его неспособности справиться с атакой Джин. Женщине было стыдно за него. И Джин знала, что глубоко внутри была и другая причина. Эта женщина приберегла её для чего-то мрачного и особенного.

Иначе, зачем бы она делала ей экскурсию по дворцу? Она хотела, чтобы Джин увидела эту роскошь и узнала, что здесь есть люди, живущие в комфорте, с избытком. Это делало то, что должно было произойти с ней, еще более худшим, и Джин был уверена, что это было сделано намеренно.

Но почему женщина выбрала именно её среди всех остальных?

Что такого особенного было в ней? Если «особенное» было правильным словом. Почему эта женщина решила сделать ее жизнь несчастной?

В конце концов, они вышли из дворца, и двинулись прямо вдоль длинного прохладного коридора, вниз по пролету из широких каменных ступеней, и в промозглую темноту, освещаемую лишь зловонными факелами, расположенными через каждые восемь футов или около того, в металлических держателях вдоль стен. Несколько потных мужчин и женщин, бродили вокруг, все они были вооружены кнутами и короткими мечами. Они посмотрели, когда Джин вошла внутрь, пораженные белизной ее кожи. Если это был, как предполагала Джин, город Ур, то вряд можно было наблюдать большое количество белокожих людей в этом городе. Но это было также очевидно, что любые местные жители, живущие поблизости, становились постоянной добычей для этих мародеров.

Джин привели к каменной двери, когда огромный человек в потной набедренной повязке вышел вперед, вытащил засов, взялся за тяжелое кольцо и потянул его, открывая. Вонь донеслась из комнаты и окружила Джин. Ее желудок скрутился, а запах человеческих экскрементов, пота, и страданий был настолько сильным, что на мгновение девушка подумала — ее сейчас вырвет.

Женщина что-то сказала, но Джин не смогла понять, а в следующий момент поводок был отвязан от ее горла, и ее затолкали в яму. Дверь захлопнулась, свет пропал, а тьма и вонь окружили нее так, словно это какой-то вонючий и грязный шерстяной носок был натянут ей на голову.

Затем Джин услышала движение в темноте. Что-то стремительно приближалось к ней.

***

Кэннон проворчал: — Теперь, на этот раз, мы должны отрезать еще один палец и прижечь углями другую ладонь. Как тебе такое предложение?

Билли лежал на спине, его руки и ноги были связаны, а ладони насильно раскрыты, причем их удерживали широкие кожаные ремни и глубоко вбитые в землю деревянные колышки. Кровь свободно текла из его недавно ампутированного кусочка мизинца. Он рефлекторно попытался столкнуть тлеющий уголь из ладони другой руки, но так и она была привязана и обездвижена, бедняга не смог сделать этого. Ему наоборот удалось лишь согнуть мышцы в руке так, уголь перекатился немного левее, где он коснулся свежего мяса, чтобы обжечь ладонь и здесь.

Билли закусил губу, чтобы не доставлять им удовольствие от своего крика.

Когда Уилсон и Кэннон нашли Юджина Хенсона и Билли, они сразу же приступили к допросу последних в своем собственном и неповторимом стиле. Они хотели знать, куда ушла остальная часть сафари.

Хенсон, зная, что как только информация будет выявлена, у них останется примерно столько же шансов на спасение, как у клещей в ведре дегтя, сказал: — Они пошли, чтобы найти клад затерянного города Ур.

При этих словах глаза Уилсона и Кэннона загорелась, и Хенсон осознал, что это был его козырь. Уилсон и Кэннон были приличными следопытами, но они не бывали в окрестностях Ура, и вскоре после того, как Хенсон и Билли были захвачены в плен, ренегаты, связав их и допросив в попытке разузнать путь, которым ушли местные воины, попробовали отыскать след самостоятельно, но не смогли. Аборигены Ура, благодаря превосходному знанию своего леса, успешно скрыли свои следы. Если бы Хенсон просто указал направление, по которому угнали сафари, этим двоим, они могли бы вскоре наскучить, и, убив их, негодяи пошли бы по своим делам, лишь предположительно догадываясь о местонахождении города. Но теперь, думая, что они были близки к истинному пути к золоту, они были непреклонны в своем стремлении придерживаться указанного направления. Конкретного направления.

Так что теперь Хенсона и Билли допрашивали. Во вполне садистском стиле. Это был не самый простой способ существования, но Хенсон чувствовал, что этим они украли для себя немного времени.

— Смотри сюда, — сказал Уилсон, склонившись над Билли.

— Этот парень, Кэннон, не против делать это весь день. Меня же это совершенно не заботит. Но это не мой путь. Просто скажите нам, куда они пошли.

Билли понял хитрость Хенсона и делал все возможное, чтобы оказать ему поддержку. Также и Хенсон потерял часть пальца, а обе его руки были обожжены, но он не выдал никакой информации, которую бандиты хотели вызнать. Боль была настолько интенсивной, что Хенсон дважды падал в обморок. Билли хотелось, чтобы и он мог упасть в обморок, но что-то казалось, удерживало его в сознания. Его боль была ужасной; почему же он просто не мог лишиться чувств?

— Я могу сделать это быстро, — сказал Уилсон. — Перерезать тебе горло. Или пустить пулю. Все кончено, ты же знаешь, что я имею в виду? Сейчас ты ничего не говоришь нам, но ты сделаешь это так или иначе, пусть и по прошествии некоторого времени. У тебя ведь есть целых десять пальцев. К тому же у нас достаточно горячих углей, чтобы прожечь тебе ладони до костей. Так же есть другие места, которые мы можем отрезать и сжечь. Я могу огласить тебе целый список.

— Спасибо, — сказал Билли. — Но мне не нужен список.

Уилсон улыбнулся. — Так ты храбрая маленькая обезьянка, не так ли?

— Не могу сказать, что чувствую себя таким храбрым, — сказал Билли.

— Да, ну, тогда позволь мне рассказать тебе об этом, — сказал Кэннон, стряхивая погасший уголь с руки Билли. — Я добавлю еще один уголек сюда, и также собираюсь вложить такой же в другую руку. А может быть и на голую ногу, или прямо в штаны. Тебе нравится такая идея?

— Она не очень-то привлекательна, — сказал Билли. — Нет, сэр.

— Послушай, — сказал Уилсон, — ты и твой босс, вы должны заговорить. Мы уже получили некоторое представление о том, куда идти, во всяком случае, мы просто хотим сделать наше путешествие полегче. У нас не так много запасов, чтобы носиться по всем направлениям, видишь ли. Но мы знаем, что они пошли куда-то наверх.

— Нет, — возразил Билли, они не пошли наверх. В этом я могу помочь вам.

— Я принесу еще один уголь, — пригрозил Кэннон.

Кэннон вернулся от костра, балансируя угольком, что плашмя лежал на лезвии его ножа. Он улыбнулся, Билли и сказал: И куда ты собираешься положить его, мой дорогой?

— Мы получим от вас все, что мы хотим, — сказал Уилсон, — мы найдем это место с легкостью и быстро покончим со всем этим делом. А ты просто умрешь. Ты не будешь страдать, и умирать, а просто умрешь.

— Я не думаю, что это так, — сказал Хенсон.

— Эй, посмотри-ка, кто тут такой смелый, — сказал Кэннон. — Может быть, я должен скормить ему уголь.

— Ты пощадишь нас, — сказал Хенсон, — а мы не только проведем вас в направлении, куда они пошли, мы отведем вас прямо в город. Я знаю, где он. Его точное местоположение.

— Ага, — сказал Кэннон. — Давай ты просто скажешь нам, а мы пойдем туда без тебя.

— Если вы пойдете без нас, — возразил Хенсон, — может, вы найдете его, а, возможно, и нет. А может быть, к тому времени используете все свои припасы. Или у вас кончатся боеприпасы. Я расскажу вам, как попасть туда, а вы за это возьмете меня и Билли с собой.

— Я не знаю, — сказал Кэннон. — Мне уже надоело тратить горячие угольки.

— Хорошо, — сказал Уилсон. — Давай возьмем их с собой.

Кэннон усмехнулся. — Нам не нужно брать их с собой. Они дадут нам то, что мы хотим, если ты позволишь совершить мне все расспросы самому.

— Мы зря потратим время, — сказал Уилсон. — К тому же, мой желудок не для этого.

— Твой желудок смог выдержать, когда мы привязывали того дикого человека к дереву.

«Тарзан», — подумал Хенсон. «Они говорят о Тарзане». Хенсон надеялся, что человек-обезьяна вскоре объявится. Теперь же он должен был оставить эту надежду. Придется подумать о других альтернативах.

— Я не присматривался, чтобы увидеть, что именно ты там делал, — огрызнулся Уилсон.

— Тогда уйди пока в лес, — сказал Кэннон. — Я же позабочусь об остальном.

— Дикий человек, — сказал Уилсон. — Это было личное. Вот почему это было по-другому, это было личным. А здесь только бизнес. Пусть они идут с нами. Мы будем следить за ними. Так проще.

— Как скажешь, — сказал Кэннон. Разочарованный, он позволил горячему угольку скатиться с его ножа в грязь.

Уилсон встал. — Освободи их.

Кэннон посмотрел на него снизу вверх. Уилсону это понравилось. Ему нравилось стоять над Кэнноном, чтобы тот глядел на него вверх. Заставить Кэннона сделать это, было очередным шагом в правильном направлении. Шагом к восстановлению контроля.

— Возьмите нас с вами, бвана, — сказал Билли. — Вам не нужно будет нести ваши вещи. Мы сделаем это.

Кэннон, задумавшийся об этом, улыбнулся Уилсону. — Хорошо, Уилсон. Я устал таскать все припасы. На этот раз мы делаем это, по-твоему.

Кэннон использовал свой нож, чтобы разрезать веревки на руках Билли. Он сказал Билли: — Подумай, может быть, ты хочешь свой мизинец, что я отрезал? Как своего рода сувенир?

— Нет, спасибо, — сказал Билли. — Я бы лучше сохранил все остальные пальцы. Я стал как-то сильно привязан к ним.

— Эй, да это смешно, — сказал Кэннон, резко освободив ноги Билли. — Мне нравится, что парни так забавны. Девчонки ничего для меня не значат, но мне нравится такие забавные парни.

Через пятнадцать минут, когда их израненные руки были забинтованы ветошью, Хенсон и Билли были вынуждены нести тюки Уилсона и Кэннона. Это было весьма болезненное испытание, принимая во внимание их раны, потерю крови, и истощение. Но у них и не было особого выбора. Они стиснули зубы и двигались вперед. Два негодяя шли за ними со своими винтовками, бок обок, не позволяя пленникам слишком отставать.

Глава 16

Прямо, перед тем как опустилась ночь, Уша ветер сделал Тарзану подарок.

Смолл этого не заметил, конечно же, весьма маловероятно, чтобы любой обычный человек мог бы учуять то, что почувствовал Тарзан. Запах множества людей, некоторые из которых были носильщиками Хенсона, и самое главное для Тарзана, запах женщины — Джин.

Она были уведена весьма далеко от того места, где, как он ожидал, находилось сейчас сафари, и нигде не было никакого запаха самого Хенсона или Билли. Запах тех людей, с которыми была девушка, весьма отличавшимся и пропитанным запахами, не похожими на носильщиков. Тарзан мгновенно сделал вывод, что она была взята из сафари силой.

Тарзан остановился и принюхался.

Смолл спросил: — Что такое?

Смолл понюхал тоже, но не пахло ничем другим, кроме того, чем пах он сам. Его собственный запах тела.

— Ну же, — сказал Смолл. — Что там?

— Джин.

— Вы нашли их?

— Нет, я нашел ее. И она совсем не рядом, девушка ушла дальше. Ветер принес её запах ко мне, и это был старый запах. Ветер донес мне лишь запах ее следов.

— Ушла дальше. Отошла. Вы же не имеете в виду… что он мертва… не так ли?

— Она была жива, когда ветер украл ее запах, но это был угасающий запах. Она находилась в этой области, два-три часа назад.

— Вы уверены?

— Я уверен.

— Как далеко отсюда?

— В нескольких милях от места, откуда исходил её запах.

— А как насчет остальных?

— Я не знаю, но если Джин сейчас не с ними, возможно, что они мертвы.

Тарзан бросился бежать через джунгли, а Смолл попытался не отставать. Тарзану приходилось делать паузы, чтобы не потерять своего спутника. Раздраженный, Тарзан остановился и в очередной раз дождался Смолла, чтобы тот догнал его.

— Послушай, — сказал Тарзан. — Я должен торопиться. Я собираюсь оставить тебя здесь, на этом дереве. Тарзан указал на большое дерево с низко склонившимися ветвями — Ты останешься здесь, и я вернусь за тобой. Если меня не будет здесь до наступления ночи, не спускайся вниз. Я приду за тобой утром. Но если я не вернусь, действуй по своему усмотрению. Значит, так и должно быть.

— Я лучше пойду с вами.

— Я не могу ждать. Поступай, как хочешь, но я предупредил тебя.

С этими словами, Тарзан умчался вперед. Смолл следовал за ним еще некоторое время, но человек-обезьяна опередил его спустя уже несколько мгновений. Смолл опять почувствовал себя несчастным; в очередной раз он остался один в джунглях. Он не знал, следует ли ему быть разозленным на Тарзана, или же благодарным, за готовность того помочь Джин.

Он полагал, что должен быть благодарен. Она была в более непосредственной опасности, чем он сам, но ему хотелось быть там, чтобы помочь. О боже, разве это не прекрасно. Он смог выжить, оставшись в одних носках, обуви и нижнем белье, встречая все проблемы с голыми руками, и борясь и пробивая свой путь через джунгли, поедая яйца птиц и личинки червей, идя к побережью.

Смолл нашел дерево похожее на то, что указывал Тарзан, забрался высоко, насколько смог, и окинул взглядом джунгли.

Тарзан понял уже слишком поздно, когда все закончилось, что Уша ветер наградил его подарком, но он также и предал его.

Ветер донес запах Джин, носильщиков Хенсона и их похитителей до Тарзана, но кроме этого воины из Ура находились позади него самого, а их запах не доходил до человека-обезьяны, не приносимый ему ветром.

Они являлись частью небольшого отряда, которым было приказано пройти по окрестным тропам. Если судьба бывала, благосклонна к обитателем Ура, то на охотничьих тропах они могли отыскать не только пропитание или источники воды, но также и людей, которые могли бы обеспечить город будущими рабами, гладиаторами и жертвами.

Воинов было четверо, и они брели по тропе весь день, подстрелив только, что дикую свинью и антилопу. Путники были возбуждены своим предстоящим возвращением в Ур. Они являлись частью отряда воинов, которые помогли захватить Джин и носильщиков Хенсона. Они знали, что в последующие день или два будут проводиться большие состязания на арене. Жертвоприношения Ходячему Древу.

Простая мысль о Ходячем Древе вызвала у людей озноб. Они видели его время от времени, когда приносилась очередная жертва, но независимо от того, сколько раз они видели его, каждый последующий, раз это зрелище было столь, же увлекательным, как и впервые.

Ходячее Древо являлось Неумирающим Божеством Ура.

Воины обсуждали это, пока шли и говорили о том, сколько раз они видели своего бога, о том, как он двигался, о его странных позах. Воины останавливались, чтобы продемонстрировать эти определенные позы друг другу. Они отложили свое оружие, играя и имитируя Ходячее Древо, нападали и хлопали друг друга ладонями и запястьями, пинали ногами, награждали друг друга короткими и резкими тычками колен.

По прошествии некоторого времени воины прекратили свой смех, подобрали туши животных и пошли быстрее. Было почти темно. Они подошли к краю джунглей и выбрались на поляну, вдоль которой тянулась большая дорога. Там стояла их оставленная ранее повозка, а стреноженные зебры паслись неподалеку в траве. Так распорядилась судьба, а также благодаря тому, как дул ветер и тому факту, что теперь они двигались в молчании, а Тарзан был занят поисками следов Джин и её воинов, то человек-обезьяна поначалу даже не заметил их.

Тарзан находился сейчас рядом с тем, что оставалось от старого навеса. Навес был построен в качестве укрытия для воинов Ура. Место, где они могли бы отдохнуть перед возвращением в город после налета, или охотничьей экспедиции, но соломенное покрытие навеса уже давно обсыпалось, и теперь оставались только столбы. Оттуда Тарзан и наблюдал за зебрами, что были стреножены путами и паслись на лугу среди диких трав. Он сразу же распознал, судя по тому, как они проигнорировали его, что эти животные были одомашнены. Он знал также, что эта местность не должна привлекать к себе много диких животных. Запах человека была слишком привычен здесь, если даже такие пугливые животные, как зебры так спокойно щипали траву. Это означало, что по этой тропе часто путешествовали люди, поэтому Тарзан пришли к выводу, что должно быть и большое скопление людей где-то рядом. Он остановился на предположении, что это и был город, который искали Хенсоны. Город Ур.

Тарзан увидел что-то, торчащее из высокой травы рядом с местом, где паслись зебры. Это был каменный обломок, и он пошел осмотреть его. Обломок оказался частью того, что когда-то было стеной. И когда-то, возможно было так, что город Ур простирался вплоть до этого места. Или, возможно, город был перенесен в более удобную местность. Возможно, когда иссяк источник для полива.

На камне находились странные иероглифы. На первый взгляд Тарзану показалось, что они изображали людей, но при ближайшем рассмотрении он увидел, что они показывали какое-то похожее на палку или деревце существо в различных позах. Позы были знакомы Тарзану. Он уже видел подобные. Когда изучал китайские боевые искусства на окраине Пекина под руководством бывшего монаха из Шаолиня. Они не были совсем точными движениями в сравнении с теми, что осваивал Тарзан, но эти иероглифы, конечно, имели нечто большее, чем мимолетное сходство с боевым стилем Семизвездного Молящегося Богомола. Тарзан нашел это весьма странным. Конечно же, существовало несколько африканских боевых систем, так почему бы людям в Африке не принять китайскую систему? Могли ли китайцы привезти с собой свои методы сюда в Африку в древние времена? Возможно, но…

Что ж, теперь, когда он изучил камень поближе, человек-обезьяна понял, что система изображений была не совсем китайский. Рисунки напоминали китайские движения, но многие из позиций не представлялись возможными для человеческого тела; анатомия человека не действовала таким образом.

Тарзан отметил для себя камень, как загадку, которую он, возможно, мог бы исследовать позже. А после того, как он отвернулся от камня, один из четырех воинов взял Тарзана на прицел и выпустил стрелу. Стрела понеслась так стремительно и быстро, что казалось неизбежным, что она найдет свою цель.

Или так было бы в случае, если бы на месте Тарзана оказался любой обычный человек, но в тот момент, когда стрела была выпущена из своего лука, ветер переменился, донеся щелчок тетивы и запах воинов. Тарзан, ушами уловив звук, повернулся, и ноздри его заполнил запах воинов. Даже сейчас, когда стрела помчалась к своей цели, человек-обезьяна, как будто ловя овода, схватил стрелу в прямо полете, и, перевернув её в руке, швырнул изо всех сил обратно в воина, который выстрелил в него.

Воин не был столь же быстр, как Тарзан. Стрела попала ему в правый глаз и вышла из затылка с такой силой, и неровный кусок черепа улетел назад перед брызнувшим потоком крови и серого вещества.

Остальные воины испустили вопли удивления, страха и гнева. Сжимая свои копья, они атаковали Тарзана.

Тарзан повернулся набок и глубоко присел. Когда первый из нападавших подбежал к нему, воин подпрыгнул высоко в воздух и бросил копье. Тарзан увернулся. Копье засело глубоко в земле рядом с человеком-обезьяной, и когда воин приземлился на ноги и попытался выхватить меч, Тарзан бросился вперед, схватил затылок воина с одной стороны, и ударил другой рукой воина в подбородок. Одновременный рывок и удар сломали шею человека. Кость щелкнула, как глиняный черепок под сапогом.

Оба оставшихся воина напали одновременно. Они были быстрыми, обученными, и очень опытными. Но они не были столь, же хороши, как Тарзан. Он рванулся вперед, позволяя им пробежать мимо него. Человек-обезьяна выбросил ногу, о которую и споткнулся один. Другой промчался мимо, в недоумении. Куда же пропал этот человек? Как он мог так быстро двигаться? Никто не двигался так быстро.

Тарзан вдруг оказался позади запутавшегося воина. Руки его сомкнулись вокруг горла человека, и, опустившись на одно колено и дернув, он переломил шею мужчины так же легко, как обычный человек мог сломать карандаш.

Воин, который споткнулся, был теперь на ногах, и, несмотря на то, что он не потерял своего копья, негр бросился бежать. Он побежал к старому навесу. А Тарзан поднял на копье одного из воинов, сделал глубокий вдох, и бросил оружие.

Это был хороший бросок, но цель Тарзана слегка споткнулась, и был спасена, благодаря лишь слепой удаче. Копье просвистело как раз над его головой и вонзилось в землю перед ним. Воин восстановил равновесие и достиг одной из вертикальных стоек навеса, как раз, когда Тарзан схватил другое копье.

Воин выглянул из-за стены. Рядом паслись зебры. Беглец подумал, что если он смог бы добраться до одной из них, то сумел бы ускакать даже на неоседланном животном, используя свои пятки, чтобы управлять им.

Он сделал паузу, чтобы поразмыслить над своим планом еще мгновение, и это его погубило. Тарзан швырнул копье. Воин, выглядывая из-за столба, увидел бросок, и скрылся прочь из виду.

Копье ударил в бревно с такой силой, что тот затрясся и раскололся, а лезвие прошло сквозь столб и тело воина. Это было проделано так аккуратно и чисто, как будто копье было горячим ножом, прорезающим масло. Колени мужчины подломились, и он повис на столбе, поддерживаемый лезвием копья.

Тарзан утащил тела с открытого пространства, взял одно из копий воинов, забрал лук и стрелы у первого нападавшего, и направился на поимку одной из зебр.

За короткое время все это было проделано. Используя свои колени, чтобы управлять зверем, и сжимая гриву, которую он заплел в подобие импровизированной уздечки, Тарзан поехал вниз по дороге к городу Уру, и Джин.

***

Со своего насеста в дереве, Смолл мог видеть большую часть местности в красном свете умирающего вечернего солнца, но он не мог видеть Тарзана. Он услышал что-то внизу, но сомневался, что это был Тарзан. Слишком много шума. Это было похоже на гиппопотама, шагающего через джунгли. Птицы взлетели в небо в волнении, а на расстоянии обезьяны промчались прочь сквозь деревья.

Смолл поднялся повыше и стал смотреть. Вскоре он увидел причину шума, но не смог распознать, что это было. Оно двигалось через кустарник, и он мог видеть лишь шевеление растительности то там, то здесь, но не совсем ясно. Как бы то ни было, они двигались в его направлении.

Спустя несколько мгновений, он понял, что это было. Люди. Четыре человека. Два спереди шли бок обок впереди, а двое так же, сзади. Он внимательно пригляделся. Вскоре Смолл признал одного из мужчин. Своего босса, Хенсона. Через мгновение, он узнал и двоих других.

— Ой-ёй, — тихо сказал Смолл.

Смолл с удивлением наблюдал, как четверо мужчин подошли прямо к его дереву. Было очевидно, что Хенсон и черный человек, вероятно, один из носильщиков Хенсона находились в плену.

Уилсон и Кэннон держали винтовки, и они шли с той властной манерой, которую он заметил в момент, когда они впервые появились в его с Хантом лагере. Праведный гнев захлестнул его.

Смолл пришел к выводу, что, если негодяи и их жертвы продолжат свой путь, то, по всей вероятности, так как везде джунгли были покрыты густым подлеском, через нескольких минут они усядутся прямо под его деревом. Он мог оставаться спокойным, позволив им уйти, или подождать пока Тарзан не явится к нему на помощь, или мог бы сделать что-то прямо сейчас.

Но что делать, если Тарзан не вернется? И тут было кое-что еще. Если он позволит всем четверым пройти мимо, и что-то случится с Тарзаном, у него не останется никаких шансов выжить здесь в одиночку без оружия и припасов. Ему было бы лучше остановить Уилсон и Кэннона, или даже убить их, разделив свою судьбу с Хенсоном и другим парнем.

«И, может быть,» — подумал Смолл, — «я могу отыскать здесь какие-нибудь штаны, ведь здесь может быть хоть какая-то чистая одежда в одном из тюков, а если нет, ну, один из ренегатов может обойтись без своих».

Но, как он сможет справиться с двумя вооруженными людьми?

Смолл отметил, что ни Хенсон, ни носильщик не были связанными. Уилсон и Кэннон очевидно чувствовали, что их винтовки, это все, что было необходимо, чтобы держать Хенсона и чернокожего в узде.

Но что, если он удивит Уилсона и Кэннона? Они ведь не ожидают нападения сверху. Что, если на мгновение их оружие будет выведено из строя? Он становился все более уверен, что если бы так произошло, то он смог бы обеспечить достаточно времени на отвлечение негодяев. А Хенсон и его спутник бросились бы на Уилсона и Кэннона и помогли ему избавиться от них. Это бы подняло их шансы, трое против двух — шансы в их пользу. Добавьте к этому элемент неожиданности… ну, это было равносильно еще одному человеку.

Четверо против двоих.

Смолл осмотрелся, нашел лиану, за которую мог бы зацепиться. Это было идеальным планом. Его план был превосходным. Все, что он должен был сделать, это раскачаться на ней. Подождать, пока они не окажутся нужном месте и раскачаться.

Берясь за лиану и освобождая её от ветви, Смолл дернул за нее. Она казалась крепкой и способной выдержать его вес.

Он посмотрел вниз на четверых мужчин.

Неужели он сможет это сделать?

«Конечно», — сказал он себе. — «Конечно, я смогу. О, боже, какой это будет прыжок. А если лоза не выдержит или ветка сломается… плохо дело. А бандиты, у них есть оружие, и они абсолютно не прочь использовать его».

«Да, но они не будут ожидать меня», — сказал про себя Смолл, — «неожиданность на моей стороне».

И если он только чуть-чуть промахнется…

«Не думай об этом», — Смолл себе сказал. «Не думай вообще. Просто сделай это».

Смолл сделал глубокий вдох и затаился.

«Один…»

«Два…»

«Три…»

«Три с половиной…»

«О, боже ты мой», — подумал Смолл. — «Это будет что-то, если я буду прыгать по деревьям в своем нижнем белье. Почему я должен ходить лишь в одних своих панталонах?»

«Четыре…»

«На шесть я должен сделать это. Я считаю до шести, я прыгаю».

«Пять…»

«Нужно сделать это правильно…»

«Шесть!»

Смолл схватился за лозу, прошептал молитву, оттолкнулся ногами и полетел вниз.

Глава 17

Смолл слишком поздно понял, что он рассчитал время неправильно, и что его лоза достигнет земли прямо перед Уилсоном и Кэнноном. И на самом деле, он, качнувшись, пролетел между Хенсоном и Билли и одной из своих ног ударил Хенсона, сбив того с ног. Смолл завертелся на лиане, в результате чего потерял над ней контроль, упал на землю и покатиться вперед.

Импульс падения отправил его кубарем к ногам Кэннона с достаточной силой, чтобы сбить того навзничь. Кэннон ударился о землю и выронил из рук свою винтовку. Смолл поспешно навалился на него сверху и начал использовать свой кулак, как молот, разбивая нос Кэннона.

Уилсон прыгнул вперед, опуская приклад винтовки вниз на затылок Смолла и сбивая его с Кэннона. Билли бросился на Уилсона и свалил его на спину. Они принялись бороться за винтовку.

Хенсон вскочил на ноги, подхватил винтовку Кэннона, развернулся и закричал: — Ни с места!

Уилсон прекратил бороться с Билли, но оба они держались за винтовку.

— Отдай ему винтовку, — приказал Хенсон Уилсону. — Дай ему её, и никаких уловок.

Уилсон неохотно позволил Билли забрать ружье.

— Хорошо, — сказал Хенсон. Теперь роли поменялись.

— Не совсем, — проревел Кэннон.

Хенсон повернул прицел на Кэннона, и его сердце упало.

Кэннон сгреб лежащего без сознания Смолла и удерживал его под подбородком одной рукой, оторвав его ноги от земли. В другой руке у него был нож, приставленный к горлу Смолла. Кровь текла из сломанного носа Кэннона по его губам. Его дыхание вырывалось из груди с пыхтением, как шум локомотива.

— Если у меня будут какие-либо проблемы, — сказал Кэннон, — я проделаю ему в шее еще один рот.

Уилсон ухмыльнулся. — Ты мог бы также сдаться, Хенсон, — сказал он. — Вы двое не справитесь со мной. Ты ранен, и у тебя кишка тонка для этого.

— Мы не сдадимся тебе, — огрызнулся Хенсон. — Отпусти его, толстяк.

— Я так не думаю, — ответил Кэннон. — Уилсон, пойди-ка сюда.

Уилсон уверенно встал и двинулся к Кэннону. А Билли быстро занес приклад захваченной винтовки и нанес Уилсону достаточно сильный удар в лоб, чтобы сбить того с ног снова. Уилсон приподнялся на локте и потер шишку размером с гусиное яйцо, которая уже появилась на его лбу.

— Ты, сукин сын, — захрипел Уилсон.

— Ну-ка, ты, — сказал Билли. — Нет смысла говорить плохие слова. Лежи теперь и тогда Билли не придется проделывать дыру в твоей голове.

Уилсон откинулась на спину, но его глаза засверкали.

Глаза Смолла моргнули и широко открылись, когда он понял, в каком положении оказался.

— Тихо, — сказал Кэннон Смоллу, — если я занервничаю, у тебя, наверняка, появится где-нибудь порез. Ты меня слышишь?

— Слышу, — прошептал Смолл.

— Отпусти его, — велел Хенсон.

— Я отпущу его, а ты выстрелишь в меня, — не согласился Кэннон.

— А если ты этого не сделаешь, мы все равно будем стрелять в тебя, — сказал Хенсон. — Отпусти его, и мы позволим тебе жить. Свяжем тебя, но позволим жить.

— Я так не думаю, — сказал Кэннон, и он снова прижал нож плотно к горлу Смолла. Ожерелье из крови появились на шее Смолла, и побежало на его голую грудь. — Я мог бы просто зарезать его прямо сейчас. К чертовой матери. Я смотрю, что уже два парня в нижнем белье доставляют мне неприятности. Первый, тот дикий человек — но Уилсон и я, мы разделались с ним. А этот, он умрет также.

— Человек-обезьяна жив, — прохрипел Смолл.

— Вот дьявол, — выругался Кэннон.

— Я был с ним сегодня утром. И он очень живой.

— А это подстегивает, — сказал Кэннон. — Я не собираюсь ждать, пока он здесь не покажется.

Быстрым движением запястья, Кэннон перерезал горло Смоллу и побежал прочь от тропы вглубь джунглей.

Смолл сломался, как если бы он был марионеткой, у которой перерезали нитки. Он упал на колени, а затем опрокинулся назад, а его ноги подломились под ним, как будто его собирались сложить и поместить в баул.

— Смолл! — закричал Хенсон.

Билли быстро сделал два торопливых выстрела, но эти выстрелы прошли мимо, а толстяк Кэннон метнулся еще глубже в подлесок и пропал из поля зрения.

Хенсон бросился к Смоллу, бросил винтовку, и пытался зажать рану на горле Смолла своими руками. Но это было бесполезно. Разрез был слишком глубоким. Кровь хлестала сквозь пальцы Хенсона, словно молоко через сито.

Смолл попытался заговорить, но в горле только заклокотало. Хенсон опустил ухо ко рту Смолла, чтобы расслышать, что тот скажет. Он подумал, что услышал, как Смолл проговорил: — И все-таки без штанов.

Тело Смолла обмякло. Хенсон осторожно опустил его на землю, а затем посмотрел на Уилсона. Он взял ружье и направил его на бандита. Пот высыпал бисером на лбу Хенсона, а его зубы сжались. Он едва смог выдавить из себя слова. — Одно слово. Только одно. И я расплескаю по грязи твои мозги.

Уилсон посмотрел на него, но удержал язык за зубами. Он сфокусировал свой взгляд на пальце Хенсона, на курке винтовки. Тот дрожал.

Билли сказал: — Смотри за ним, бвана. Я пойду за другим гадом, — и Билли отправился в джунгли за Кэнноном.

Ночь опустилась вниз, покрыв всю землю мраком. Луна поднялась вверх блестящим шаром. Хенсон присел рядом с телом Смолла, его винтовка была направлена на Уилсона.

В джунглях, в темноте, Билли преследовал Кэннона.

***

Как только Джин услышала движение в подземелье, она не задумываясь, спросила: — Кто там?

Последовал долгий момент тишины, а потом донеслось: — Ньяма. Я Ньяма и я скоро умру.

Джин покосилась, глядя в темноту. Ее глаза сфокусировались, и девушка смогла увидеть фигуру говорящей. Девушка.

— Вы говорите по-английски, — спросила Джин.

— Миссионеры, — сказала Ньяма. — Я могу и читать также. И цитировать стихи из Библии. Вы хотели бы их услышать?

— Нет, только не сейчас, — сказала Джин. — Может быть, вы можете поведать их мне позже… Как вы сюда попали? Какие миссионеры? Миссионеры в этом городе?

— Нет, — сказала Ньяма. — Конечно же, нет. Я из большой лесной земли. Однажды эти люди из Ура совершили набег на нас, а я была одной из тех, кого они угнали прочь. Я не знаю, живы ли до сих пор кто-либо из других наших людей, которые были привезены сюда. Думаю, нет.

— Как давно вы здесь?

— Я не знаю. Я уже долгое время в городе Ур. Но здесь, в этом месте… Не долго… С тех пор, как Куруванди устал от меня.

— Куруванди?

— Он правитель Ура. Один из длинной череды царей Куруванди. Меня привезли сюда, чтобы сделать одной из его жен, и он заставил меня… Но я сделала его несчастным. Наконец, он отправил меня сюда. Вскоре я умру. Но, я сделала бы это снова…, я бы снова сделала его несчастным. Я предпочла отвергнуть его, чем делить с ним ложе в спальне. Я не хочу, чтобы со мной обращались как с племенной коровой. Вам повезло, что ему не понравилась ваша внешность.

— Я не знаю, заставит ли это меня чувствовать себя оскорбленной или счастливой.

— Дайте-ка, я на вас гляну, — сказала Ньяма.

— Это не так-то просто в темноте, — ответила Джин.

— Я привыкла к темноте. Вот здесь, подойдите, — женщина взяла Джин за локоть и подвела ее к закрытой двери.

По краям вокруг двери просачивалась немного света, и Джин смогла почувствовать свежий воздух дующий снаружи. Воздух не был прохладным, но, конечно, он пах лучше, чем воздух в камере. Свет и воздух немного воодушевили ее.

— Вы весьма хорошенькая, — сказала Ньяма, приблизив свое лицо к Джин.

— Вы тоже, — сказала Джин. Это была честная оценка. Ньяма была действительно очень красива.

— Я удивлена, что он не захотел вас в качестве одной из своих женщин, — сказала Ньяма. — Возможно, это потому, что он видит, что ваша бледная кожа не так красива.

— Почему он хочет меня убить? — сказала Джин. — Я не пришла сюда по собственному желанию. Я не сделала ничего людям Ура. Правда, я бы пришла сюда и по своей воле… почему они должны убивать меня? Убивать нас?

— У него есть свои причины, — сказала Ньяма. — Но и без объяснения причин, он убьет нас в любом случае. В конце концов, он убивает всех. Он сумасшедший. Они все безумны. Гордящиеся славой своего величественного города и своих богов… хотя есть одна вещь. Их бога, в отличие от христианского бога, вы можете увидеть. Я видела его. Он так же безумен, как Куруванди. Это ужасное божество.

— Вы видели их бога?

— Да.

— Эта статуя… оракула?

Ньяма вздохнула. За этим последовало долгое молчание. И, наконец, она продолжила: — Нет, я не верю ни во что из этого. Статуи это лишь статуи, а оракулы это всего лишь старики и старухи, копошащиеся своими пальцами в кишках птиц. Я верю в то, что вижу. А я видела этого бога.

— Двигающегося и дышащего бога?

— Не поправляйте меня, — сказала Ньяма. — Это правильное слово, разве не так? Опекать?

— Простите меня, — ответила Джин. — Я не это имела в виду.

— Да, вы именно это имели в виду.

— Но бог двигался и дышал?

— Миссионеры верили в бога, которого я не могла видеть. Они хотели, чтобы я поверила в него. Я не могла. Но здесь, в Уре, жители верят в бога, которого вы можете увидеть. Я видела его. В этом больше смысла, чем в боге, которого вы не можете увидеть. Но все-таки, бог он или не бог, мне плевать на него. Это божество смерти и разрушения. Он очень злой.

— Вы утверждаете, что этому богу нас принесут в жертву?

— В той или иной форме. Они убивают в честь своего бога и его движений, и они отдают богу его жертвы, которых тот убивает сам для себя.

— Вы сказали — «в честь его движений». Что это значит?

— Он, двигаясь, принимает разные позы тела, — сказала Ньяма. — Всякое его движение и поза приносит смерть. Он танцует танец смерти, и когда он танцует, люди умирают. Очень плохой смертью. Очень плохой. А тех, кого не своему отдали богу, они убивают в его честь.

Джин и Ньяма отошли от света к каменной скамье. Запах был не таким уж плохим в этом углу, а Джин осознала, что ей нужно было посидеть. Она была истощена. Печаль и страх заставил ее изнеможение стать еще более сильным.

Джин и Ньяма присели рядом друг с другом и разговаривали. Английский Ньямы был очень хорошим, и вскоре Джин уже имела некоторое представление о том, чем являлся затерянный город Ур.

Оказалось, что люди города Ура произошли от великой и славной культуры. Ур был величественным городом, еще, прежде чем Великий Соломон стал царем. Это был город довольства и богатства, и однажды практически вся Африка находилась под его правлением.

Но царская семья Ура, не желая загрязнять свою кровь смешением с чужаками, постепенно ограничивая появление в городе «чужестранцев», и во все времена, чтобы держать кровь чистой, члены царской семьи вступали в брак лишь между собой. На протяжении поколений использование этой практики привело к генетической неполноценности. К безумию.

За последние несколько лет, несмотря на то, царь сошел с ума, он понимал, что для продолжения рода, для того, чтобы Ур восстановил свою славу, он должен был выбираться за пределы своих владений и приводить рабов и женщин для своего гарема. Женщин, которые могли бы родить ему детей. Таким образом, он надеялся, освежить кровь своего рода.

И была еще одна причина — Бог Эбопа, Ходячее Древо. Легенды говорили, что Эбопа явился из центра Земли через подземные пещеры под городом и что Ур, превратился в ловушку для него на все времена. Такова была вера обитателей Ура, что до тех пор, пока Эбопа не сможет вернуться к центру Земли, его могущество будет приносить городу большую удачу. Несколько раз в год, больше лет, чем Ньяма знала, этому божеству приносились жертвы. И какое-то время все было хорошо.

Но в последние тридцать лет, посевы не давали такого урожая, как раньше. Охота была не столь обильна. Многие дети рождались с уродствами. Большие металлические птицы пролетали над головами жителей все чаще и чаще. Обитатели Ура видели их и ранее на протяжении многих лет, когда те с гудением пролетали, опираясь на свои серебряные крылья, но теперь их становилось все больше и больше. Все больше огромных птиц. Они летали все выше, оставляя след из дыма. Джин решила, что Ньяма имела в виду самолеты, но аборигены Ура не понимали, что это. Они думали, что это были крылатые посланцы бога Эбопы, и послания Эбопы не были радостными. Он был зол.

Таким образом, было принято решение о том, что Эбопа сошел с ума, и он должен получить больше славы. Жертвы приносились богу как прямо, так и косвенно. Как и у римлян с их хлебом и зрелищами, это стало стандартом. И каждый новый правитель Куруванди принимался более усердно искать кандидатов для жертвоприношений. Джин, Ньяма, носильщики сафари, люди, которых Джин видела в шеренге для обезглавливания, были самым последними из чужаков.

Это был не тот вопрос, что Джин хотела задать, но она не могла ничего с собой поделать: — Как же мы умрем?

— О, это может быть осуществлено многими способами. Одним из способов является обезглавливание, но если бы они планировали сделать это, то уже бы совершили. Это самый простой путь. Так как нас разместили здесь, я считаю, что мы этого избежали. Наверняка нас готовят для крокодилов.

— Они кормят крокодилов заключенными?

— Да. Крокодилы, которые живут в воде вокруг города. Но это еще не самое плохое. Нет, туземцы очень тщательно готовят своих жертв. Они кладут их на землю и, взяв большую боевую палицу, медленно ломают каждую кость в руках и ногах. Разбивая их на маленькие части.

— Боже, — проговорила Джин, — как это ужасно.

— Это только начало. Они делают это, чтобы приготовить мясо.

— Для крокодилов!

— Крокодилы эти белые, и, следовательно, они священны. Они должны есть приготовленное мясо. Которое будет легко пережевывать. Чтобы приготовить его, мясо делают нежным, ломая пленникам кости. Затем они погружают жертвы в лужи из грязи и воды до подбородка. Но они не дают своим жертвам умереть. Они оставляют их там до тех пор, пока вода не размягчит мясо. Когда жертвы уже близки к смерти, дикари вытаскивают их и, привязав веревками за ноги, опускают с подъемного моста, прямо над водой. А когда священные крокодилы приплывают, они бросают жертвы в воду.

— И они сделают это с нами? — ужаснулась Джин.

— Если Куруванди не приберег для нас что-то особенное.

— Я полагаю, что гарем также входит в этот набор? — сказала Джин.

— Стать одной из жен Куруванди будет судьбой гораздо хуже смерти, — вздохнула Ньяма.

— Я бы предпочла лично проверить это, — возразила Джин. — Это гаремные дела зачастую имеют весьма неожиданные последствия.

— Если же не крокодилы, — продолжила Ньяма, — тогда это будет арена, или… Эбопа. По крайней мере, если это Эбопа, все произойдет быстро.

— Спасибо Эбопе за его небольшое одолжение, — сказала Джин.

***

Хант подошел к развилке в туннеле. Проход, по которому они двигались, вел вдоль главной стены пещеры. Там оказались неиспользованные факелы, торчащие из розеток, пробуренных в породе, и все так же, вдоль стены располагались рисованные картины. Это были недавние рисунки созданий, которые Хант видел раньше.

Джад-бал-джа тихо зарычал.

— Знаю, — ответил Хант, — я нервничаю тоже.

Хант двинулся к туннелю на левой стороне. Он посмотрел в темноту. Затем вернулся к декорированной стене, снял факел и опустил его в один из пылающих желобов и помахал им сначала в туннеле справа, а потом слева.

— Каким путем? — он сказал он, обращаясь ко льву.

Джад-бал-джа повернул головой из стороны в сторону.

Хант сказал: — Да, я тоже.

Хант использовал факел, чтобы осмотреть левый туннель. Он сначала проверил, был ли этот туннель оснащен водостоком с нефтью. Его тут не было. Туннель был широким, и Хант мог видеть, что через несколько футов он обрывался. Но здесь находился и какой-то деревянный каркас, лежащий на краю пропасти. Хант продвинулся вперед, а Джад-бал-джа, тихо рыча, последовал за ним.

— Да, я тоже, — согласился Хант в ответ на рычание Джад-бал-джа.

Хант держал факел так, чтобы была возможность изучить деревянный каркас. Он немедленно опознал, что это было. Куча узких секций для моста. Они были сделаны из светлого дерева и казались недавно собранными.

Вблизи края обрыва находились две вмятины в грязи. Хант заключил, что опоры моста должны были как раз вписаться в них. Он высоко поднял свой факел. Свет не был слишком хорош, но через обрыв, на расстоянии примерно сорока футов, он смог увидеть, где мост должен был вписаться в две другие глубокие канавки.

Рассматривая мост поближе, Хант увидел, что его секции были соединены вместе, и что они раскладывались в один длинный пролет с перилами, которые соединяясь вместе грубыми петлями, делали мост жестким. Он нашел место в горных породах, чтобы вставить туда факел, и, работая при его свете, начал раскладывать мост и продвигать рукава перил над привязанными шарнирами. Вскоре он разложил цельный мост длиной чуть более сорока футов.

Когда Хант закончил, он засомневался в своей способности самому поднять мост и перебросить его через обрыв, но вскоре обнаружил две длинные палки. Они были длиной более пятидесяти футов, и можно было вставить их концы в дальние концы моста, где были предусмотрены кожаные петли. Теперь, оказалось, довольно легко поднять заднюю часть моста, и, стоя все время у его передней части, двигать всю конструкцию по горизонтали и опустить в конечном итоге дальний конец моста в имеющиеся пазы. На этой же стороне пропасти, вставить концы моста в проемы было еще проще.

— Туда, — указал Хант. — Черт, а они умны, кто бы это ни был, ты не думаешь, так, лев?

Джад-бал-джа промурлыкал. Он внимательно наблюдал за всеми этими действиями. Лев не знал, что сделать с этой человеческой тропой, но в одном был уверен. Джад-бал-джа не нравилось, куда ведет этот мост.

— Я не знаю ничего другого, кроме как пройти по нему, — сказал Хант, разговаривая с львом, как если бы он был его излюбленным спутником. — Если это не сработает, мы испробуем другой туннель.

Хант сделал глубокий вдох и шагнул вперед на соломенной настил моста. Тот слегка завибрировал.

— Не переживай ты так об этом, — сказал Хант и продолжил идти. Когда он был на полпути, Джад-бал-джа последовал за ним, ступая легко, будто домашняя кошка.

Когда они достигли другой стороны моста, прохладный ветер пронесся через пещеру, а вместе с ним пришло и зловоние, сопровождаемое ужасным звуком. Тот же самый пугающий звук Хант уже слышал раньше. Еще раз он почувствовал невыразимый ужас, что клубком пауков прополз в его мозг.

Джад-бал-джа тихо зарычал.

— Я знаю, — сказал Хант. На мгновение Хант собрался вернуться, пройдя обратно через мост, и вытянув его назад так, чтобы то, что обитало здесь, не смогло бы пересечь его. Хант решил в любом случае избавиться от этого моста. Там было что-то, притаившееся в ловушке, что-то весьма неприятное.

Звук затих вдали. Может быть, монстру было еще не известно о них. Хант почувствовал некоторое утешение от такой возможности. С факелом и копьем, что он крепко сжимал в руках, Хант выбрал направление прочь от звука, и они вместе с Джад-бал-джа пошли в этом направлении, не глядя на то, какая бы опасность не скрывалась за их спинами.

***

Тарзан, верхом на зебре, подъехал к каменоломне вскоре после наступления темноты. Джунгли раздались вширь, как разлом во вселенной, и уступили место большому карьеру. Луна поднялась над выработкой, полная и яркая, такая массивная, что выглядела как бронзовый щит, вмороженный в небо.

В карьере не было ничего кроме строительного камня, и в лунном свете камни окрасились золотистый цвет, в тот момент казалось, как будто земля отдала все свои богатства, выплеснув их из открытой раны.

Тарзан проехал мимо карьера, и в это время перед его глазами показался сам величественный город Ур. Тарзан осадил в зебру и залюбовался городом. Город был так похожна сказочный мир, залитый лунным светом. Высокий, обширный и золотой. Город лежал в конце этой большой дороге, словно Изумрудный город из Страны Оз.

Были времена, когда весь Африканский пейзаж был пронизан такими чудесами, но теперь эти пути древних и магия джунглей медленно умирали. Иногда Тарзан чувствовал, что мир, который он знал, уползает прочь, как ослабевший старик, в надежде найти место, чтобы лечь и умереть.

Тарзан решил, что он уже достаточно близко подошел к городу, двигаясь по дороге. Он хотел пробраться в Ур и найти там Джин, будучи незамеченным и как можно тише. Человек-обезьяна спешился, отвел зебру в джунгли, и без колебаний, вытащив нож, перерезал ей горло. Зебра упала и задергалась, полилась кровь. Тарзан склонил лицо над гейзером крови, позволив ей попасть в рот. Теплая и жидкая энергия оживила его. Он отрезал кусок мяса от ляжки зебры и съел его в сыром виде. Затем снял шкуру с зебры в рекордно короткие сроки, и заплел влажные полоски кожи в крепкую веревку длиной около десяти футов. Он привязал веревку к дереву, взялся за нее и потянул, пока не выжал большую часть остатков крови и жидкости из сплетения, а потом, свернув веревку и повесив ее над рукоятью ножа, человек-обезьяна начал двигаться через джунгли. Он поднялся на дерево, и помчался вперед, перепрыгивая с ветки на ветку, с лозы на лозу, больше пользуясь инстинктами и чувствами, чем зрением.

Когда он достиг края джунглей, то остановился в ветвях дерева и снова оглядел Ур. Вокруг города протянулся большой ров, а подъемный мост был поднят вверх. На вершине стены стояли часовые. Тарзан мог видеть, как их копья мигают в лунном свете, когда те проходят вдоль зубцов.

Тарзан определил, что, скорее всего, еще несколько воинов будет спрятано где-то на окраине города, расположенные там, чтобы сообщать о любой приходящей опасности. Тарзан, также предположил, что они наверняка будут довольно расхлябанными в своих обязанностях.

Такова человеческая природа. Ур, за исключением его коренных жителей во всем регионе был относительно неизвестен. Или был, пока Хенсон и его сафари не решили отыскать его местоположение. Ур обладал также невиданной силой, и аборигены, скорее всего, будут чувствовать себя там, в полной безопасности, чтобы бояться какого-либо врага, который мог бы знать о существовании города. И они не ожидали, что один человек смог бы преодолеть его часовых, его ров, его масштабные стены и войти внутрь.

Тарзан почувствовал моментальный гнев. Тот был направлен на него самого. Он никогда не должен был предполагать, что для Хенсонов было правильно и хорошо продолжать их охоту за Уром. Он знал, в глубине души, что позволил им это по своим личным причинам.

Тарзану просто хотелось приключений. Он хотел того дикого крещения, что смывало зловоние цивилизации с его сердца и души. Он подумал немного и о Джейн, его жене, что вернулась в Англию. Ей там очень удобно. Он подумал о вещах, которые они сказали друг другу. Поразмыслил и об огромном, затерянном мире в ядре Земли, его следующем возможном убежище. Но пришла бы туда Джейн? Это не было похоже на старые времена. Время меняет все. Время меняет людей. И Тарзан и Джейн также изменились, независимо от того, насколько сильно они пытались отрицать это.

Но он не будет думать о таких вещах. Это были вещи цивилизации. Чтобы выжить в джунглях, нужно было бы выбросить мысли о вчерашнем и завтрашнем дне прочь из своего разума, и придется отложить в сторону сентиментальность. Для такого рода мышления здесь не было места.

Выживание. Это было единственным, о чем он должен был думать, об этом и о спасении Джин, и оказании помощи сафари Хенсона. О Ханте и Смолле. Все было как в старые добрые времена.

Или, должно было быть, но Тарзан был совершенно не доволен своими успехами. Это была не его вина, и он это знал, но не хотел, чтобы такого рода вещи случались с теми людьми, кого человек-обезьяна поклялся хранить и защищать. Это заставило его чувствовать себя некомпетентным. Это заставило его чувствовать себя таким же, как другие люди.

Он почувствовал также и другие ощущения. Двойственные ощущения.

Чувство гнева.

И жажду мести.

Они оба горели в груди Тарзана, как глаза дьявола. Сжигая его так яростно, что прошло долгое мгновение, перед тем как кровавое бешенство вышло из его разума, и он снова стал собран.

Гнев и месть: его учили цивилизованные люди, что они были двумя самыми низменными инстинктами, но сейчас они были его друзьями. Они были огнем в его сердце и душе, топливом для того, что он должен был сделать.

Тарзан спрыгнул с дерева, а затем лег на живот. Он выбрался из линии джунглей и по высокой траве, медленно пополз, как охотящийся лев, в сторону города Ур.

Дозорный пост находился в небольшой лачуге из ветвей и с крышей из глины с камышом. Стены были в основном открыты, так что двух часовых, занимавших её, человек-обезьяна мог видеть со всех направлений. Один охранник собрался пройти по пути от хижины ко рву и обратно. Затем другой охранник займет его место. Так они и будут меняться, раз за разом.

Были и другие дозорные хижины вдоль берега рва, построенные в высокой сухой траве, которая выглядела белой в лунном свете. Хижины располагались в трехстах футах друг от друга, размещаясь по всему периметру города. В случае нападения или опасности, караульные должны были сигнализировать друг другу рогом. Они являлись первой линией обороны.

Никто не сигнализировал никому уже в течение длительного времени. Если на то пошло, караульные довольно редко ходили от хижины ко рву. В дневное время, когда их могли увидеть, или же царь мог услышать об этом, они делали это. Но ночью они этого не делали. Они сидели в хижине и играли в азартные игры. Бросали глиняные кости и играли в плоские глиняные карты с точками, нарисованными на них.

***

Сегодня вечером в одной из хижин Джирума и его партнер Мередонлени играли в азартную игру, в которой использовались вместе и карты и маленькие черные камни. Они играли в эту игру в течение всего нескольких минут, когда Джирума, который проигрывал, решил, что ему было скучно.

— Ты не заскучал, — уличил его Мередонлени. — Тебя бесит то, что ты проигрываешь. Ты и так уже должен мне много.

— Мне скучно, — возразил Джирума. — Каждую ночь. То же самое. Азартные игры.

— Верно. Я люблю играть в азартные игры.

— Ну, а я нет.

— Когда ты проигрываешь, ты всегда так делаешь, — сказал Мередонлени, а потом фыркнул.

— Не делай этого, — сказал Джирума.

— Что?

— Этот шум. Это фырканье. Я ненавижу, когда ты делаешь это.

— А что такого не так с моим фырканьем?

— Это своего рода смех.

— Нет, это не так.

— Да, это так. Ты насмехаешься. Ты притворяешься, что играешь хуже меня, чтобы я с тобой играл. А я ненавижу поддаваться.

— Ты ненавидишь проигрывать.

— Мне не нравится, что надо мной смеются.

— Это не смех. Это фырканье.

— Я не буду обсуждать это больше.

Джирума взял трубку из глины и тростника, вышел наружу хижины и двинулся вниз по тропе в сторону рва, где и остановился, не дойдя несколько футов, а затем вложил трубку в рот, взял высушенной травы из своего мешочка и забил трубку. После этого он извлек кремень из своего мешочка и, присев на корточки, выбил искру в сухую траву. Трава запылала, а Джирума придвинул пылающий пучок и сунул пламя в свою трубку.

— Ты продолжаешь делать это до тех пор, пока однажды не предашь все пастбище огню.

Джирума повернулся и посмотрел на Мередонлени. — Я знаю это и без тебя. Я никогда не позволил бы этому случиться.

— Ветер поднимается, и не имеет значения, что ты не позволил бы такому случиться. Ветер разнесет огонь, а ты и я будем обезглавлены за то, что вызвали его. Я умру, только потому, что ты глуп и беспечен, хотя я сам ничего плохого не сделал.

— Иди и играй в свои азартные игры сам с собой, — сказал Джирума, попыхивая трубкой.

— Ты даже не взял копья, — проворчал Мередонлени.

— С каких это пор тебя так волнует?

— А вот мое копье со мной. У меня оно прямо сейчас.

Джирума оглянулся на Мередонлени, пыхтя своей трубкой. Пламя в курительной чашечке трубки было красный, как вишня.

— А меня не удивляет, что у тебя есть копье, ты боишься как всегда, — сказал Джирума.

— У некоторых из нас просто есть чувство долга.

— Каким было бы твое чувство долга, если бы я решил продолжать играть? Взял бы ты свое копье тогда?

— Я бы не стал играть в азартные игры с тобой вообще. Никогда.

Джирума повторил фыркающий звук, что Мередонлени издал ранее, а затем повернулся к нему спиной.

Мередонлени выпустил дым. Он повернулся к джунглям, пытаясь придумать, что бы ответить. Джирума начал утомлять его. Он должен поговорить с начальником часовых. Он должен найти другого человека, в качестве спутника в хижине. Он должен…

Мередонлени сузил глаза. Он подумал, что увидел, как что-то пошевелилось среди высоких трав. Стражник сделал шаг вперед и наклонил свое копье. Холодный ветер шевелил колосья злаков, тряс и раскачивал листья и ветви деревьев в джунглях.

Мередонлени показалось, что он увидел какое-то движение снова.

Что-то белое и гладкое, прильнув низко к земле, двигаясь по развевающейся на ветру траве.

Белая пантера?

Если существуют белые крокодилы, почему бы не быть и белой пантере?

Он увидел его снова.

— Джирума!

Джирума повернулся и посмотрел в направление Мередонлени. Мередонлени стоял лицом в противоположном направлении, а его копье его наготове. Джирума крикнул: — Что?

— Там что-то есть!

— О, Мередонлени. Ты все не можешь признать, что был побежден. Так что теперь ты говоришь, что там что-то есть.

— Там что-то есть.

— Неужели это армия врагов, ползущая по траве на своих животах?

Мередонлени не ответил. Послышалось только шипение. Мередонлени сделал один шаг назад, и замер.

В лунном свете, Джирума увидел, что позади голой спины Мередонлени в темноте поднимается какая-то фигура. Джирума сначала не мог понять, что это, а затем и сам Мередонлени медленно распрямившись, повернулся к нему. Длинная стрела вибрировала в его груди. Лицо его выражало глубокое разочарование. Лунный свет блеснул на его зубах и заставил кровь на них засиять, как густой ягодный сок.

Трубка Джирумы выпала из его рта. Он побежал к Мередонлени; но стражник совершил только один шаг, когда воздух снова свистнул, и стрела вонзилась в его слегка открытый рот, выйдя из задней части шеи.

Он повернулся и побежал назад, стиснув зубы вокруг стрелы. Воин бежал, пока не достиг хижины. Потом он споткнулся. Бедолага схватился за столб, удержав себя в вертикальном положении. Он поднял голову, схватился за древко стрелы в своем рту, пытаясь вытащить его наружу, но это было адски больно. Когда раненый дернул её, он почувствовал, как будто вся его голова отрываться.

К нему в лунном свете шагал гигантский человек. Лунный свет заставил его бронзовую кожу выглядеть белой. В одной его руке был лук, а в другой копье. Колчан со стрелами висел на спине. Он носил нож на поясе, и грубая веревка была накинута на его рукоять. Человек целенаправленно шел к нему. Он приближался ни медленно, ни быстро. Просто неумолимо. Джирума знал лишь то, что это был человек, которого Мередонлени видел, ползущим по траве.

Джирума пытался что-то сказать, чтобы попросить за свою жизнь. Но Тарзан не понимал его языка, и, кроме того, стрела сделала невозможной попытку Джирумы говорить ясно.

К тому же, это не имело бы никакого значения.

Джирума соскользнул со столба, его рот заполнила кровь. Он поднял голову, когда Тарзан схватил его за волосы.

Человек-обезьяна отбросил копье и выхватил нож. Одним быстрым движением ножа он перерезал Джируме горло.

Покончив с этой задачей, Тарзан увидел, что трава занялась огнем, из-за упавшей в неё курительной трубки Джирумы. Он поставил ногу на трубку и раздавил ее. Мозоли на его голой ноги были настолько твердыми, что он даже не почувствовал тепла. Он мог бы пройти и по разбитому стеклу этими ногами.

Затем человек-обезьяна наступил на пламя, которое занялось от трубки, и посмотрел во всех направлениях. Он понюхал воздух. Прислушался. Тарзан сделал вывод о том, что он убил обоих мужчин почти бесшумно.

Пока что всё шло хорошо.

Тарзан двинулся, пригибаясь сквозь траву, вперед, ко рву.

Когда он дошел до рва, то присел на корточки в высокой траве, раздвинул ее руками и смотрел на воду. Это была грязная и вонючая вода, он чувствовал её смердящий запах, но при лунном свете поверхность рва выглядела как серебряная вымощенная улица.

Тарзан изучил ширину рва и осмотрел городскую стену. Стена была составлена из всякого рода мусора, и по ней было на самом деле довольно легко подняться наверх. Не для обычного человека, но Тарзан знал, что он бы сделал это без особых усилий.

Он решил оставить свое копье, лук и стрелы. А с собой взять лишь нож и веревку. Человек-обезьяна обвязал веревку вокруг талии, прополз на брюхе ко рву, и соскользнул в воду, тихо, как питон.

Он не проплыл далеко, когда почувствовал движение в воде. Тарзан повернул голову. К нему, длинный, белый и такой смертельно опасный в лунном свете, скользил самый большой крокодил, которого он когда-либо видел.

Крокодил поплыл быстрее, и Тарзан сначала подумал, что он сможет попытаться обогнать его. Но внезапно человек-обезьяна увидел еще одного белого крокодила прямо перед собой. Как и его собрат, вторая рептилия также заметила Тарзана.

Первый крокодил набросился на Тарзана, но человека-обезьяны уже там не было. Он нырнул под воду и, проплыв прямо под брюхом крокодила, нанес страшную и глубокую рану своим ножом.

Крокодил практически выпрыгнул из воды и опустился назад с огромным всплеском. Он повернулся к Тарзану, а Тарзан вытолкнул свою ладонь в сторону головы неистовствующего крокодила, сбивая того с пути. Тарзан снова ушел вглубь под рептилию, и снова использовал свой нож на его мягком подбрюшье.

Желудок и кишечник крокодила вывалились из раны. Вода помутнела от крови. Теперь и другой крокодил добрался до места схватки. Взбесившись от запаха внутренностей и крови, второй крокодил со слепой яростью принялся атаковать своего раненого кузена.

Тарзан поплыл вниз, в сторону города. Когда он подплыл поближе, то оказался прямо напротив стены. Он услышал, как сверху над ним закричали. Человек-обезьяна рванулся вперед и плотно прижался к камням. Туземцы говорили на языке, который он не мог понять, но быстро осознал по их возгласам, что они говорили о крокодилах, а не о нем. Тарзану удалось скрыться, прежде чем его заметили. Возможно, что они делали ставки, какое из животных выиграет.

Тарзан смотрел на кипящую воду. Два крокодила сцепились в яростной схватке. Раненый крокодил быстро терял последние остатки сил. Они катались, скручиваясь и взметая брызги. Вода покрылась кровавой пеной.

Тарзан смотрел, как глаза других крокодилов показались из воды. Два. Три. Полдюжины. Крокодилы плыли в сторону двух бойцов, готовые урвать свою долю плоти у проигравшего.

Тарзан вернул свой нож в ножны, очень осторожно взялся за камень, и, медленно вытаскивая себя из воды, начал взбираться по стене.

Сильные пальцы Тарзана удерживались за камни даже там, где было очень мало места, чтобы ухватиться. Даже у обезьяны были бы проблемы с тем, чтобы взбираться по этим камням, но Тарзан поднимался на стену, как ящерица.

Когда он был уже рядом с его вершиной, то внимательно прислушался, а затем, перемахнув через верх стены, приземлился на корточки на сторожевой тротуар. Пригнувшись, Тарзан посмотрел направо.

Стражник как раз удалялся от него.

Слева от него разговаривали еще двое часовых. Тени здесь были густыми, так что Тарзан оставался незамеченным.

Человек-обезьяна спрыгнул вниз на землю. Это было долгое падение, но его великолепные мышцы и большое мастерство позволили ему выполнить этот прыжок без травм. Но, в тот момент один из свободных стражников остановился, чтобы опорожниться прямо под городской стеной, и, как только он закончил и вышел из-под перекрытия верхнего настила, Тарзан упал прямо на него.

Когда Тарзан врезался в него, человек закричал. Тарзан зарычал от гнева, вскакивая на ноги. Караульный также поднялся на ноги и стал звать на помощь. Он посмотрел на бронзового гиганта перед собой и закричал еще громче. Большой человек был больше похож на зверя, чем на человека: его зубы обнажились, а звуки, исходящие из его горла, звучали так, как если бы они были нечеловеческого происхождения.

Крики стражника оборвалась, когда Тарзан вскочил, а его нож оборвал голос часового.

Но было уже поздно.

Тарзан посмотрел вверх. Часовые бросились к краю помоста. Они закричали на него и начали бросать копья и пускать стрелы. Тарзан отбил одно из копий прочь, уклонился от стрелы. Другие защелкали у его ног.

Двор стал наполняться воинами. Они атаковали его. Тарзан бил направо и налево своим ножом. Умирающие мужчины и женщины падали под жестоким натиском Тарзана.

В связи с тем, что воины были очень близко друг к другу, стрелы были бесполезны, поэтому они нападали на Тарзана всей массой, вооружившись своими лезвиями и копьями.

Звон ножа Тарзана, отбивавшего прочь наконечники копий и лезвия меча, наполняли воздух. Воины валили на него, как муравьи на гусеницу. Первые, кто подходил, умирали первыми тоже. Нож Тарзана сплел паутину из стали настолько сложную и быструю, что в лунном свете все выглядело так, будто он был шестируким богом, державшим оружие в каждой руке.

Они пытались прыгнуть на него все сразу, но вся толпа была отброшена назад. Тарзан двинулся на них, рыча, как дикий зверь, и сжимая в зубах остатки горла какого-то несчастного. Тарзан выплюнул плоть воина, поднял голову и заревел: — Крига! Тарзан убийца!

Воины снова вспенились над ним, и в очередной раз человек-обезьяна отбросил их обратно, стряхивая врагов с себя, как собака отряхивает воду из своего меха.

Но вскоре прибыло все больше воинов, десятки из них, и даже сам Тарзан со всем своим мастерством, не смог бы долго удерживать их. Они вздымались над ним, словно большая штормовая волна, смывая его на землю под градом ударов кулаков, ног и оружия.

Глава 18

В подземелье, не зная о бедственном положении Тарзана, или его товарищей, Хант и Джад-бал-джа двигались вперед. Хант заметил, что большие, гниющие древесные столбы были расставлены по всей пещере. Многие из деревянных балок давно рассыпались, но другие сохранились. Казалось, что в какой-то момент те, кто бы ни использовал эти пещеры, оставили их, страшась того, что обитало здесь. Мост, который они использовали, чтобы пересекать пропасть, указывал на то, что этот район еще периодически посещался, но казалось, ремонтные работы здесь больше не проводились.

Причиной отсутствия ремонта было постепенное ослабление самой пещеры. Столетиями она опускалась вниз, а те, кто были хранителями этих пещер, пытались сохранить её, подпирая брусьями и усиливая, как шахту. Поскольку затем эта миссия была прекращена, все древесные подпорки начали гнить. И Хант пришел к выводу, что со временем вся эта пещера попросту обвалится.

Факел все еще ярко горел, но Хант знал, что в скором времени он погаснет. Он знал также и то, что Джад-бал-джа почувствовал задолго до него — загадочная тварь вновь преследовала их сейчас, почти играючи. Хант чувствовал её запах. Это была вонь. Странный запах. Словно нечто высохшее и древнее. Время от времени Ханту казалось, что он мог расслышать что-то большее, чем просто шаги, своего рода хрипы и шелест пергаментной кожи, но, в конечном счете, это был лишь неясный шум, который достигал самых глубоких и забытых частей его мозга и пробуждал тревогу. Ад приближался.

Даже огромный лев, что брел рядом с ним, часто оглядывался через свое рыжеватое плечо, словно ожидая появления чего-то неназываемого. Хант и Джад-бал-джа, вошли в поворот туннеля, но вскоре после этого они оказались в тупике.

Хант почувствовал, что его грудь сдавило. Разве было не достаточно, что их преследовала эта безымянная тварь, но теперь даже некуда было бежать. Он и Джад-бал-джа оказались в ловушке.

Возвращаться по пути, которым они пришли бесполезно. Создание будет блокировать их путь. Оно знало, что загнало их в этот угол, и теперь Хант мог слышать этот дребезжащий и шелестящий звук еще громче, чем раньше. На самом деле, единственным, что оказалось громче этого шума, был стук его сердца.

Туннель наполнился неприятным запахом существа, а Джад-бал-джа присел, подергивая хвостом, больше не нервничавший, но готовый к бою, когда наступит момент.

Хант обвел факелом вокруг туннеля и поднял его вверх. Над ними находился разлом в горных породах. Это не был большой раскол, но его было достаточно, что, если бы они сумели взобраться туда, то могли бы проскользнуть через него дальше вперед.

Хант закрепил факел между двумя камнями, засунул копье сзади за пояс, а затем попытался отыскать опору для рук и ног. Это оказалось относительно легко. Большое количество скальных обломков торчало из стены туннеля. Хант начал подниматься. Он двигался быстро. Когда человек достиг вершины в стене туннеля, он повернулся и посмотрел на дыру, которая, как он мог видеть с этой точки зрения, вела в узкий туннель. Это был немного опасный прыжок, но это был прыжок не на такое уж большое расстояние.

Хант, затаил дыхание и прыгнул, ухватившись за внутреннюю поверхность туннеля, и подтянулся внутрь. Он посмотрел вниз. Джад-бал-джа не двигался. Хант не был уверен, что лев поймет его, но он знал, что он должен был поговорить с ним и попробовать хоть что-то. — Давай!

Лев поднял голову и посмотрел на Ханта, сидящего над ним. Нума мгновение изучал Ханта, а затем взглянул на стены. Он взбежал на большой кусок скалы, и, когда Хант отошел в сторону, лев легко прыгнул в открытый проем.

Мгновением позже факел начал мерцать, и что-то шевельнулось в туннеле ниже. Его тень подползла к стене пещеры. Колотящееся сердце Ханта яростно забилось, стуча в его виски, как барабаны бонго. Он не мог видеть ничего ясно в тени умирающего и мерцающего факела, но то, что он увидел, буквально проморозило его до костей.

На самом деле, мерцание умирающего факела придавало существу еще более странный внешний вид, как будто его изображение было нарисовано на картах в различных позициях, а невидимый игрок перетасовывал сейчас эти карты, придавая зверю иллюзию движения. Это должно было быть лишь иллюзией.

Потому что Хант никогда не видел, чтобы кто-то так двигался.

Мгновение спустя, Хант решил, что его движения все же были похожи не на сменяющиеся карты, а скорее, на старый фильм, только быстрее. Тварь щелкала и грохотала, как заводной пудель на кафельном полу, но это существо имело такой вид, как будто оно было создано из одних палок, приклеенных к одному более крупному бревну. Эти палки заменяли созданию руки и ноги. Палки были обернуты в мумифицированную кожу, с узлами, расположенными там, где должны были быть мышцы. Подобная палке или деревцу тварь обладала большими крюками на своих «руках», словно богомол, и головой, напоминающей большая гниющую тыкву, полную очень неприятных, изогнутых зубов, созданных явно не из кости, а какого-то темного хитинового материала, подобного скелетной структуре насекомых.

В мозгу Ханта не было никаких сомнений, что это было то, что он видел изображенным на наскальных рисунках. Но рисунки, которые заставляли это создание выглядеть, как бешеный богомола, не показывала его мерзостную истинную внешность.

Это было чудовище из бездны. Оно передвигало свое тело, как будто то не подчинялось естественным законам работы мускулатуры животного или насекомого. Оно поворачивало свою голову почти полностью вкруговую. Тварь забрела в тупиковый коридор, как избалованный ребенок, который потерял свою игрушку.

Существо подняло голову и увидело Ханта и Джад-бал-джа, глядящих вниз. И тварь улыбнулось. Если почерневшую тыкву, с пастью, полной корявых, хитиновых зубов можно было назвать улыбающейся. Факел, мерцая над этой улыбкой, придавал зубам красноватый отблеск.

Затем факел погас.

***

Солнце поднялось розовой сферой на поразительно голубом небе, и день сразу же стал жарким. Всю ночь Хенсон просидел над телом Смолла, наставив свою винтовку на связанного Уилсона. Ни он, ни Уилсон не говорили и не спали. Уилсон был не в состоянии сделать почти ничего, связанный Хенсоном так туго, как только это было возможно, а сам Хенсон находился в такой черной и яростной лихорадке, что все, что он мог сделать — это сдержаться не опустошить весь заряд винтовки в человека, хотя Уилсон находился в беспомощном положение.

В течение ночи Хэнсон прислушался, ожидая возвращения Билли, или скрытного повторного появления Кэннона. Для подготовки к таковому, он развел небольшой костер в середине тропы и окружил его со всех сторон грязью, так чтобы тот не распространялся, потом оттащил тело Смолла и Уилсона в джунгли, где они сейчас и сидели. Хенсон, пылая местью и пульсирующей болью от ран, и ожидая возвращения Билли или нападения Кэннона, расположился таким образом, чтобы он мог видеть огонь, и если Кэннон собирался вернуться с убийственными намерениями, то будет явно виден в свете костра, Хенсон надеялся заметить этого человека в пределах досягаемости и убить его. Это было все, о чем он мог думать. Кэннон и Уилсон были ответственны за множество страданий, они заслуживали того, чтобы умереть.

Джин была потеряна, а теперь и Билли был в джунглях, ища Кэннона, а возможно даже мертв от руки Кэннона, как Кэннон умертвил Смолла. Уилсон и Кэннон — это они инициировали все дела, что пошли не так.

Смолл. Да благословит его Бог. Без его вмешательства, он и Билли все еще были бы заложниками. А возможно, и мертвыми. Кэннон был, конечно, более склонен к убийствам, но Уилсон был лишь незначительно лучше него.

Эти, так сказать, заметки на полях были всем, что удерживало Хенсона от того, чтобы выпустить пулю в сердце Уилсона и поведать Богу, что тот умер.

Так что, когда настала глубокая ночь, Хенсон в темноте, время от времени слышал какое-то движение, а также и несколько винтовочных выстрелов. Несмотря на то, что у Билли была винтовка, Хенсон боялся за него. Он ждал, что Кэннон вот-вот вернется, но тот не появлялся. А однажды леопард прошел очень близко к нему.

Хэнсон смог увидеть его желтые глаза, светящиеся в темноте, как демонические лампы. Глаза наблюдали за ними в течение длительного времени, и Хэнсон стал настолько встревожен под их пристальным взглядом, что уже собрался пустить пулю между ними, но не смог заставить себя убить животное, даже если это была самой большой угрозой — пристально глядящий желтоглазый демон. Он смог бы более легко убить Кэннона и Уилсона, чем животное, которое он не собирался есть.

Всю ночь Хенсон боялся заснуть, в ожидании, что враг может подкрасться к нему и уложить его, но он зря беспокоился. Ученый был настолько заряжен страхом, ненавистью и разочарованием, что не чувствовал себя сонным вообще.

Он часто думал о Джин. У него было мало надежды, что она осталась жива. Если бы она была захвачена, а не убита сразу, то у её похитителей для нее полагалось что-то особенное, и Хэнсон обнаружил к своему ужасу, что мог представить себе множество вариантов, ни один из которых не был утешительным.

Он никогда не должен был позволять ей приезжать сюда. Это была его вина. Все это. Смерть Смолла. Вероятная смерть Ханта. Носильщики, умерщвленные штормом или захваченные в плен. Билли там, в джунглях, возможно, тоже уже мертвый от руки Кэннона.

И Тарзан. Смолл сказал, что Тарзан был жив, но, возможно, он сказал это, чтобы позлить Кэннона. Для того чтобы заставить его думать, что вещи происходят не совсем по его плану.

Это было ошибкой. Тарзан, живой или мертвый, был больным местом Кэннона, и вероятность того, что он мог быть жив, загнала Кэннона в гнев. Бешенство, ставшее результатом того, что он перерезал Смоллу горло.

При мысли об этом сейчас, палец Хенсона вспотел на спусковом крючке винтовки. Он хотел, чтобы Уилсон заплатил. Ему также хотелось, чтобы и Кэннон заплатил. И Уилсон, хотя тот и так был здесь. Это было бы так легко. Одно маленькое нажатие. Один выстрел. И все было бы кончено. Человек выбыл из популяции.

Это было так заманчиво.

Хенсон посмотрел на бедного Смолла. Ранний утренний свет усилился, и ученый смог увидеть ужасную рану в горле Смолла. Рана была покрыта мухами, каждая из которых боролась за свое место. Муравьи ползали по лицу Смолла и его открытым глазам. Хенсон вспомнил последние слова Смолла и вдруг понял их.

Смолл не хотел умирать, или оставаться здесь, в джунглях, в одном нижнем белье. В каком-то смысле, это была глупая вещь, о которой не следовало беспокоиться, но в другом, это являлось последним желанием умершего сохранить свое достоинство.

Хенсон встал, возвышаясь над Уилсоном, и винтовкой ткнул в его голову. Уилсон посмотрел на него.

— Хорошо, — сказал Уилсон. — Продолжай. Ты ждал всю ночь. Продолжай. Брось уже размышлять и просто сделай это.

Хенсон помолчал в течение долгого момента. — Это слишком легко, — сказал он наконец. — Это то, что я хочу, но это слишком просто. Я собираюсь освободить тебя, и хочу, чтобы ты отдал свои штаны Смоллу поносить.

Уилсон внимательно поднял взгляд на Хенсона. — Чего-чего?

— Ты слышал меня, — сказал Хенсон. — Я собираюсь развязать тебя. Снимай штаны. Если ты попытаешься бежать, я наделаю в тебе полно дыр. Мне бы это только понравилось. Понял?

— Этот мужик уже мертв. Для чего ему нужны штаны?

— Потому что он не хотел умирать так, и я не хочу, чтобы он лежал в таком виде.

— Он уже покрыт муравьями. Эта вещь не для него. Голос Хенсона был столь же резким, как бритва. — Это важно для меня. Перевернись на живот.

Уилсон перекатился на живот. Хенсон использовал нож, который он взял из поклажи, и освободил руки и ноги Уилсона. Он отступил назад и указал своей винтовкой. — Ты снимешь их, или нет, — сказал Хенсон. — Так или иначе, я надену их на Смолла.

— У меня есть дополнительные штаны в той поклаже, что ты нес, — вспомнил Уилсон. — Возьми ему эту пару. Я думаю, что, возможно, они и так принадлежали ему или тому второму парню. В любом случае. Как там его? Хант?

— Нет, — сказал Хенсон. — Ты снимешь свои. Снимай рубашку, тоже.

Уилсон снял штаны и рубашку и бросил их Хенсону.

— Хорошо, — сказал Хенсон. — Теперь сядь.

Уилсон, одетый только нижнее белье и обувь, сделал так, как ему было приказано. Хенсон собрал разрезанные части веревки. Их было еще достаточно, чтобы связать Уилсона снова. Он бросил Уилсону длинный кусок веревки. — Свяжи себе ноги. Я проверю, чтобы ты сделал это правильно. Если ты этого не сделаешь, я не буду доволен.

— Ну, если есть в мире одна вещь, которую я хочу, — сказал Уилсон сквозь стиснутые зубы, так это сделать тебя счастливым. Я живу только лишь для того чтобы сделать тебя счастливым.

— Хорошо, — сказал Хенсон. — Это действительно хорошо.

Уилсон связал свои ноги вместе. Хенсон приказал ему, перевернуться на его живот, что тот и сделал. Хенсон тщательно связал руки Уилсона за спиной, а затем поднял Уилсона на ноги и привязал их к его рукам.

Хенсон очень осторожно смахнул мух и муравьев прочь со Смолла, натянул штаны на неподвижное тело, и закрыл его глаза с применением значительных усилий. Он отнес тело к низкому дереву и поместил в нем Смолла, согнув его ноги как у трубочиста, словно бы отдыхающего там.

Хенсон встал и посмотрел на свою работу. Мухи и муравьи еще доберутся до Смолла, но таким образом, сейчас он выглядел так, будто просто отдыхает на дереве. Это было отчасти глупо, но Хенсон почувствовал себя при этом как-то лучше. Это было, конечно же, лучше, чем оставлять тело Смолла на земле и раздетым. Ведь в этом просто не было никакого достоинства. Вовсе никакого.

Хенсон вскрыл один из тюков, нашел тушенку, открыл её, и съел при помощи пальцев. Уилсон принюхался и заметил: — А я могу получить что-нибудь из этого?

— Я подумаю об этом, — сказал Хенсон.

***

Перед тем как наступил следующий день, а Хенсон одел Смолла в рубашку и брюки Уилсона и расположил его на дереве, другой уникальный сценарий развернулся в джунглях. Билли, ослабевший от ран, начал уставать. Он следовал за Кэнноном сначала по звуку, а затем инстинктивно. Но к полуночи чернокожий парень был совершенно измотан. Раны, недостаток пищи, все это давало свой отрицательный результат.

Билли присел на корточки с винтовкой и попытался услышать, как Кэннон бешено продирается через кусты и ветки, но Кэннон, наконец, стал мудрым и либо начал обходить густую растительность, или, же нашел место, чтобы пересидеть. Билли продумывал свой следующий план, когда что-то услышал, а потом понял, что услышал это слишком поздно.

Кэннон спрыгнул с ветки и навалился на негра сверху, размахнувшись ножом, но сила нападения была такова, что сбросила их обоих, и они покатились под дерево. Билли было больно, но и Кэннон сам получил часть удара, так что силач потерял равновесие и сцепление с землей, а Билли, упав на четвереньки и потеряв винтовку, метнулся в тень кустарника в то время, как Кэннон вскинул свою винтовку и выстрелил в Билли.

Выстрел опалил воздух над головой Билли, но Билли пригибался к земле оставался на четвереньках. Он нырнул в кусты, а Кэннон, с разгоряченной кровью, принялся его преследовать.

Лежа внизу, Билли увидел сквозь листву, как ноги Кэннона протопали мимо него. Билли был зол на себя. Он позволил своим ранам отвлечь себя, и вместо того, чтобы быть преследователем, стал жертвой. Он попал в эту ловушку, как идиот. Он понял теперь, что Кэннон шумел нарочно, заводя его в засаду, и к тому времени, когда Билли понял план игры большого человека, было уже слишком поздно.

«Нет», — подумал Билли, — «Я слишком щедр с самим собой. Я не знал планов его игры, или то, что у него они были до тех пор, пока он не исполнил их. Я идиот. Он не только перехитрил меня, теперь у него и винтовка и нож».

Чувствуя себя слабым и глупым, и потирая шишку размером с куриное яйцо на своей голове, Билли сидел неподвижно и ждал. Ночь ползла дальше, и через некоторое время он услышал, как Кэннон с треском пробирается обратно. — Выходи, ты мелкий сопляк. Выходи и получи свою пилюлю. Ты получишь её в любом случае, так что просто выходи и получи её. У меня лекарство как раз от того, что беспокоит тебя, мальчик. Выходи.

Осторожно, Билли отполз от звука голоса Кэннона, и после того, как, опираясь на руки и колени, он поднялся в положение стоя и бесшумно двинулся сквозь кустарник. Он подумывал вернуться назад, чтобы найти Хенсона, но идея о возвращении без ружья и без Кэннона не взывала к его гордости.

Парень нашел дерево, с которого свисало несколько лиан, и вдруг ему пришла в голову мысль. Билли залез на дерево и нашел место, где он мог взгромоздиться на ветку, открутить лозу и распутать её. Это была тяжелая работа, что заставила его пальцы кровоточить, но ему это удалось, то парень проделал это, же самое с другой лианой, и еще одной, все три лозы он сплел вместе. И три лианы стали крепким лассо. Билли сделал петлю на одном конце, спустился вниз, и начал кричать.

— Приди и достань меня, здоровяк. Попробуй достать меня.

Выстрел пронесся сквозь кустарник возле Билли, и тот понял, что Кэннон стреляет на звук его голоса. Он снова закричал, и нырнул низко в траву. Еще один выстрел посвистел сквозь кустарник. Он продолжал кричать, а в конце прибег к брани. Ему казалось, что Кэннон, так ловко перехитрив его раньше, наверняка догадывался, что его самого сейчас заводят в ловушку; но ему также пришло в голову, что Кэннона это могло совершенно не заботить. Тот был злобным человеком, который чувствовал, что имеет преимущество. У негодяя было и ружье, и нож, и он был крупнее, чем Билли.

Билли подумал об этом, осознавая, что Кэннон явно имеет преимущество. По крайней мере, для этого было полное основание. Но, чтобы получить преимущество над превосходящим его во всем противником, Билли должен был использовать свою голову. Билли низко склонился и завязал маленькую петлю в противоположном конце лозы, а затем, продолжая кричать, принялся зазывать Кэннона подойти ближе.

Когда звук приближения большого человека прозвучал, чуть ли не над ним, Билли повернулся и двинулся к дереву, с которого он заполучил лозу. Он взобрался на большую ветку и вытянулся там, как большой питон. Билли попытался выбрать время своего отступления на дерево правильно, и был успешным. Тень Кэннона пробилась через кусты и продвинулась под ветку, где лежал Билли.

Билли почти позволил ему пройти, а затем замер. Его сердце колотилось. Сейчас или никогда. Он позволил петле своего самодельного лассо зависнуть над головой Кэннона, и в то время, когда человек сделал шаг, он метнул петлю, чтобы поймать того под подбородком и затянуть. Билли добавил к этому усилия, подцепив своей ногой и меньшую петлю, спрыгивая при этом со своей ветки, что позволило благодаря его весу рывком затянуть веревку туго вокруг шеи Кэннона. Кэннон захрипел и дернулся вверх. Он бросил винтовку и схватился за веревку из лиан обеими руками. Когда он повернулся, он увидел тело Билли, скользнувшее вниз мимо него на другом конце веревки.

— Здравствуй, большой бвана, — прокричал Билли.

Кэннон молотил конечностями и извивался, как рыба на крючке. Он продолжал хвататься за веревку над головой, но это ничего не дало. Узел затянулся, вгрызаясь в его плоть.

Билли, наблюдая за дикими конвульсиями Кэннона и ударами его ног, вспомнил, как тот перерезал горло человеку Хенсона по имени Смолл. Он подумал о том, как Кэннон клал горящий уголь на ладонь его руку и смеялся над этим. Он думал обо всем этом, пока Кэннон вертелся и дергался на конце веревки. Затем Кэннон с трудом повернулся, а его телодвижения становились все тише и медленнее.

Билли, с ногой все еще в петле, смотрел и ждал. Даже после того, как Кэннон перестал вращаться и дергаться, и теперь язык торчал изо рта, как черный дерн, покрытый хлопком. Негр прислушался к звукам животных в джунглях и поднял голову, чтобы увидеть луну сквозь просветы в сучьях. Луна была белой, словно кость.

Подождав целых, пять минут, Билли вытащил ногу из небольшой петли и спрыгнул на землю, позволяя трупу Кэннона упасть в кусты. Билли поднял брошенную винтовку и снял нож из тела Кэннона. Просто для уверенности он тщательно перерезал горло большого человека.

Билли забрался на дерево и обнаружил сцепление ветвей, на которых он мог бы отдохнуть. Он впал в глубокий сон, а когда проснулся, солнечный свет был уже проходил сквозь сучья и лианы, согревая его теплом.

Спустившись вниз, он проверил труп Кэннона. Тот был покрыт насекомыми. Он оставил тело, и нашел несколько растений с сочными корнями. Парень выкопал их ножом и, отряхнув грязь, нарезал их и съел. Они были маленькими, но сытными. Поев, Билли, сжимая в руках винтовку, начал двигаться обратно к месту, где он оставил Хенсона и большого черного человека.

***

Через несколько часов после рассвета, гнев Хенсона начала спадать. Его настроение было еще мрачным, но он начал чувствовать себя человеком снова. Он позволил Уилсону надеть одежду, найденную в одном из тюков и поесть из жестяной банки мяса. Хенсон заставил Уилсона сесть со связанными ногами, однако, он ни разу не переставал направлять на него оружие.

Он смотрел на то место, где раньше на тропе полыхал огонь. Пламя погасло, и теперь вверх от него ползли лишь только маленькие струйки дыма, скользя по воздуху и забираясь в верхушки деревьев. Он попил из фляги, налил воды в чашку, и предложил Уилсону в то же время, приставив винтовку к его голове. Когда Уилсон взял чашу, Хенсон вернулся к своему бдению, которое было прервано звуком голоса.

— Бвана, это я.

— Билли? — отозвался Хенсон.

Билли вырвался из джунглей, улыбаясь: — Я подобрался к вам украдкой, — сказал он. — Но я не хотел подбираться слишком близко, так чтобы вы не выстрелили мне в голову.

— Я думал, что сижу в засаде, — сказал Хенсон. — Я ведь скрытно сидел подальше от тропы.

— Не так уж и скрытно, — возразил Билли.

— А, Кэннон?

— Проблемы больше нет, — ухмыльнулся Билли, и провел пальцем по горлу.

— Хорошо, — ответил Хенсон, затем повернулся к Уилсону: — А что ты думаешь об этом?

Уилсон вздохнул. — Ну, я полагаю, что все в порядке. Я никогда не любил этого сукина сына, никоим образом.

Глава 19

Куруванди принимал ванну в предвкушении вскоре узреть большого пленника. Ему уже рассказали о подвигах бронзового гиганта. Тот убил множество лучших воинов Куруванди. Правитель был, однако, рад, что большой человек не был убит сам. На такого человека, как этот, было бы интересно посмотреть на арене; такой человек, как этот, стал бы идеальной жертвой для Эбопы. Эбопа хотел бы убить такую жертву лично.

Это было бы хорошо. Куруванди не видел, как Эбопа принимал свою жертву уже некоторое время. Для людей всегда хорошо видеть свое божество, знать, что оно до сих пор шествует у них под ногами, и что оно сейчас такое мощное, как никогда.

И еще одна хорошая вещь. Этот бронзовый гигант, будет жертвой, которая будет иметь большое значение для Эбопы. Божеству не нравились слабаки, что приносились в жертву в последнее время, и которые умирали практически сразу при виде танцев Бога, Ходячего Древа.

Куруванди предвкушал, что, если человек и действительно был так силен и ловок, как сказали его люди, то это стало бы только своего рода вызовом, за который Эбопа будет лишь признателен. Сражением, которым он и его люди будут наслаждаться, созерцая все на арене.

Куруванди раздумывал обо всем этом, когда лежал в металлической ванне и купался в крови жертв, кровь, которая была принесена к нему теплой в их жилах. Он верил в то, что если выкупается в свежей крови живых, то поглотит их жизнь и будет жить дольше. Делая это, он поглощал также и часть их души.

Кроме того, Куруванди был убежден, что если кровь проливалась на землю Ура, это весьма ценило их божество Эбопа. Некоторые из мудрецов, прорицателей и колдунов Куруванди полагали, что это было не так, потому что за последние несколько лет много чего пошло не так. Смерти рожениц. Болезни, разорившие поля. Нашествие насекомых. Даже болезни растений, которые могли бы уничтожить весь урожай всего за одну ночь. Некоторые из них даже предполагали, что это именно кровавые жертвы стали этому причиной.

Но Куруванди не верил этому. Как могло случиться такое, когда Эбопа так наслаждался, разрывая пленников живыми на части, пируя их плотью и кровью, мозгами, и внутренностями? Эбопа любил кровь и плоть живых, поэтому Куруванди думал, что будет справедливо, если он сам также должен полюбить их. Самым же верным способом, дабы ублажить Эбопу, было следование и потакание его желаниям.

Еще один кувшин теплой крови был доставлен в его ванную комнату содрогающейся рабыней, одетой в одну только набедренную повязку. Куруванди повернулся и посмотрел на нее. Она была молодой и свежей и прекрасно выглядевшей. Девушка задрожала еще больше, когда приблизилась к большой металлической ванной. Большие черные львы, прикованные на коротких цепях по обеим сторонам ванны, зарычали на нее, сузив глаза в щелочки.

— Подойди, девочка, — приказал Куруванди. — Не бойся львов. Это мои домашние питомцы.

Девушка дрожала так сильно, что кровь выплеснулось из золотого кувшина. — Осторожно, — сказал Куруванди. — Ты разливаешь её. Поднеси и налей, пока она еще теплая.

Рабыня встала на колени и начал выливать содержимое кувшина в уже заполненную кровью ванну. — Нет, воскликнул Куруванди, схватив ее за руку и толкая кувшин обратно в вертикальное положение. — Вылей его на меня, девочка.

Рабыня сделала, как ей было велено. Когда кровь обильно потекла по лицу Куруванди, он улыбнулся ей. Кровь зачернела на его губах и зубах. Он протянул руку и схватил ее снова. — Ты видела, как кровь вытекает из кувшина?

Девушка кивнула.

— Неужели тебя это не возбуждает?

— Нет, мой господин.

— Ну, конечно же, это так, — сказал Куруванди. — Как же это могло не взволновать тебя? А теперь скажи мне еще раз. Это возбудило тебя?

Девушка колебалась только мгновение. Это был первый раз, когда она прислуживала Куруванди, своему царю. Девочкой ее забрали от родителей, когда ей было всего тринадцать лет, и привезли сюда, воспитывая во дворце как горничную на кухне, до ее нынешнего возраста, шестнадцати лет. А потом, Куруванди, осматривая как-то свою главную кухню и пекарню, заметил её и повелел, чтобы теперь она приносила ему кувшины с кровью.

Но само это было не настолько плохо, ведь она была вынуждена стоять у большого каменного дренажа на кухне, где подвешивали овец, коров и кур, чтобы перерезать им горло и слить кровь, а также смотреть, как люди умирают так же, как домашний скот. Один из тех, кто умер — та самая женщина, чью кровь она только что вылила из кувшина, была горничной, ее подругой. Служанка отдала всю свою кровь для ванны Куруванди по единственной причине — она уронила буханку хлеба в его присутствии.

Рабы вносили свой вклад в ванну Куруванди и за меньшее.

Куруванди подтащил дрожащую девочку к себе и грубо поцеловал её в губы. Кровь с его лица измазала и её. Он потянул рабыню в ванну к себе. Она боролась некоторое мгновение. Но вскоре его напор увеличился, и, почувствовав, как его пальцы глубоко погрузились в ее плоть, она перестала сопротивляться. Она знала, что от борьбы будет только хуже.

Он снова поцеловал ее. Она попыталась поцеловать его в ответ в порядке самообороны, но не могла думать, ни о чем, кроме как о крови на его лице; крови, что теперь впиталась; крови, что пропитала и её набедренную повязку.

— Пожалуйста, — прошептала служанка. — Отпустите меня. Кровь… Меня тошнит от нее.

Куруванди схватил несчастную за волосы и притянул её лицо близко к своему. — Ты должна быть польщена, девушка. Я Куруванди. Твой царь. Кровь всех поколений Куруванди течет в моих жилах.

— А кровь невинных течет по вам, — ответила девушка.

Не успели эти слова вылететь из ее рта, как она осознала, что была обречена.

Но затем Куруванди улыбнулся. — Ты права.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Укусил за губу. Девушка издала крик. Он притянул ее голову к ванне с кровью и стал удерживать её под поверхностью. Рабыня боролась лишь мгновение, но воля к жизни в ней не была слишком сильной.

Через несколько секунд после того, как она перестала колотиться, Куруванди отпустил её, смотря, как его жертва плавает ничком в глубокой ванне. Мимолетный момент сожаления промчался через мозг Куруванди.

Он сожалел лишь о том, что так легко убил ее. Она была бы хороша для гарема. Он должен попытаться контролировать себя. По крайней мере, хоть немного. Ему нужны были наследники мужского пола, и он должен был еще найти женщину, в лоне которой прорастет его семя. Это девушка была молодой, сильной и красивой. Она вполне могла быть полем, что он мог бы засеять.

Сожаление прошло.

Куруванди поднялся в своей ванне, потянулся и взял инкрустированный драгоценностями кинжал, который лежал на полу рядом с его бокалом вина.

Не было никакой пользы оставлять впустую такую хорошую кровь. Только не ту, что сейчас так близко и до сих пор еще теплая.

Он приподнял девушку за голову и приподнял вверх, чтобы вскрыть горло.

Царь использовал свой нож

Львы замурлыкали от удовольствия. Они знали, что позже им также будут предоставлена и их доля.

***

Тарзан проснулся от холода и боли, закованный в кандалы, в глубокой темноте. В одно мгновение голова человека-обезьяны прояснилась. Он загнал боль от своих ран в один психический узел, а затем попытался при помощи чистой силы воли растворить её. Это ему почти удалось. Большая часть боли была нейтрализована.

Первое, что Тарзан сделал, так это уселся на пол холодной темницы и обследовал себя. Ничего не было сломано. Несколько порезов, пару порванных мышц, но в целом, ему повезло. И кто-то грубо перевязал его раны. Полоски ткани были повязаны вокруг порезов на его руках и ногах.

Он понюхал воздух. В подземелье находилось еще два других человека. И Тарзан узнал запах одного из них.

— Джин? — позвал он.

— Да, это я, — донесся ее голос, а затем зоркие глаза Тарзана разглядели и саму девушку; он мог видеть, как кошка в темноте. Джин была одета в бюстгальтер и брюки, но без рубашки. Тарзан сразу же понял, из чего были сделаны его бинты. — Мы ждали, когда вы проснетесь, — сказала Джин.

— Кто это с тобой? — спросил Тарзан.

— Ньяма, — сказала Джин, и Ньяма придвинулись вперед в темноте.

Тарзан рассмеялся.

— Я пришел, чтобы спасти тебя, Джин.

— Они принесли вас прошлой ночью, — вздохнула Джин. — Вы были в бессознательном состоянии. Они боялись вас. А потом вас заковали в цепи. Я сделала все, что могла, чтобы перевязать ваши раны.

— Ты сделала все хорошо, — сказал Тарзан. — Я полагаю, что меня приберегли для какой-то особой цели.

— Ньяма считает, что вас отдадут крокодилам, или же их богу Эбопе, — заметила Джин.

— Эбопа, это существо, похожее на палку или деревце, — сказал Тарзан.

— Так вы уже знаете об этом? — спросила Ньяма.

Тарзан объяснил, что он видел на фрагменте стены за пределами города. — Я считаю, что это какой-то зверь из центра Земли. Из Пеллюсидара.

— Я слышала о Пеллюсидаре, — сказала Джин. — Я читала о нем, будучи девочкой. Мир, в центре Земли с постоянным полуденным солнцем. Я думала, что это миф. Легенда.

— Твой отец думал, что я был легендой, — сказал Тарзан. — Он оказался не прав.

— Не совсем так, — ответила Джин. — Любой обычный человек умер бы, если бы его избили так, как были избиты вы. И когда они принесли тебя, они били вас еще некоторое время. Они были очень злы. Ньяма понимает их язык. Она сказала, что они были сердиты за то, что вы убили их друзей. Они позволили вам жить, только потому что им было приказано.

— Тогда они допустили ошибку, — сказал Тарзан.

— Эбопа, — воскликнула Ньяма. — Вы говорите, что он не бог?

— Бога можно сотворить из всего, что бы вы ни выбрали, — заметил Тарзан. — Но как я уже говорил, я считаю, что Эбопа, это какое-то существо из ядра Земли. Там есть разные виды зверей. Звери, которые когда-то бродили на поверхности, а также существа, которых здесь никогда не существовало, до того, как этот Эбопа каким-то образом не пробрался на поверхность. Или почти на поверхность.

— По их легенде, эта тварь была здесь всегда, — сказала Джин. — Как же такое может быть?

— Кто может сказать, как долго он живет? — поинтересовался Тарзан. — А может быть, есть какой-то другой ответ. Чем бы оно ни было, откуда бы ни явилось, это существо живое. И я тоже. Отойдите-ка.

Джин и Ньяма сделали так, как они были проинструктированы. Тарзан встал. Он обмотал цепи вокруг своих ладоней и сжал их. Человек-обезьяна сделал несколько глубоких вдохов, а затем потянул свои цепи, натянув фигурные скобы, которые удерживали их вмурованными в пол. Болты заскрежетали в каменном полу и выскочили.

Тарзан встал на колени, схватился за металлическую полосу вокруг одной из своих лодыжек и скрутил ее своими могучими пальцами. Он сгибал и разгибал кольцо в течение целых трех минут, а затем раздался ритмичный звон, когда сдерживающий болт в кандалах на лодыжке не щелкнул, освобождая ее.

Тарзан принялся работать над другой. Через некоторое время болт тоже щелкнул. Теперь все, что оставалось, были металлические полосы вокруг его запястий. Тарзан начал освобождаться и с этих оков, и через десять минут две полосы лежали у его ног. Он взял длинную цепь и обмотал вокруг своей окровавленной руки так, чтобы её конец болтался. Теперь он был свободен от цепей, а они стали его оружием.

— И что теперь? — спросила Джин.

Мы попытаемся бежать. Если мы не можем, когда они придут, то будем сражаться до смерти. Если мы должны умереть, то давайте делать это на наших собственных условиях.

***

Нкима, после того, как порезвился нескольких дней со своими друзьями, наконец, понял, что он совершенно забыл о человеке, за которым он должен был приглядывать по просьбе Тарзана. На самом деле, Нкима на время забыл и о самом Тарзане. Он настолько увлекся своим хвастовством перед другими обезьянами, что только теперь понял, как солнце уже опускалось вниз, поднималось вверх и снова село, а Нкима не знал, где находится тармангани либо Тарзан.

Нкима вернулся туда, где он последний раз видел Тарзана, и начал двигаться по его следу. Он быстро мчался через деревья, даже более проворно, чем Тарзан. Мартышка уже покрыла расстояние, которое заняло бы целые дни, если двигаться по земле. К середине дня, маленькая обезьянка подошла к окраинам Ура, и здесь запах её хозяина, Тарзана, был очень сильным.

Нкима пробрался ко рву вокруг города и увидел, что вода была заполнена белыми крокодилами. Крокодилы любили есть маленьких обезьянок. Нкиме очень не нравилась мысль о необходимости попытки пересечь ров. Он не переносил воды, а крокодилов любил еще меньше. Малыш думал, что, возможно, он должен просто подождать, вернувшись обратно в джунгли возвращения Тарзана. Он мог там играть и есть фрукты, и ему бы не пришлось встречаться с крокодилами.

Нкима думал об этом какое-то время, а потом решил, что Тарзан может быть в беде. Он думал, что чувствует запах Тарзана через стену. Этот аромат отличался от запаха обычно исходящего от человека-обезьяны. Он был сильным и резким. Это указывало, на то, что там был большой всплеск физической активности. Всплеск адреналина. Конечно же, Нкима не анализировал эти вещи таким образом. Он просто чувствовал другой запах, и этот запах предупреждал его о том, что что-то было не так.

Нкима отправился в джунгли и нашел там большое птичье гнездо на дереве. Он стащил ее и отнес его вниз ко рву. Затем обезьяна поместила его в ров. Гнездо плавало. Он забраться внутрь гнезда. Вода просочилась, но его утлое суденышко сих пор держалось на поверхности. Гнездо медленно дрейфовало по поверхности рва. Затем маленькая обезьянка принялась грести руками. Нкима мог видеть, как тармангани ходят вдоль стены, но мартышка и гнездо были настолько малы, что часовые не обратили на них никакого внимания.

Но, к сожалению, крокодилы сделали это.

Когда Нкима был уже на полпути, он увидел, как крокодил поднял глаза из воды, а за ним, на всем пути к великой стене, появился целый ряд крокодиловых глаз.

Нкиме вдруг захотелось, вернулся к другим обезьянам, чтобы хвастаться там перед ними о своих воображаемых подвигах.

Первый крокодил быстро поплыл к нему, очевидно, желая поесть.

Когда крокодил почти добрался до него, его челюсти были открыты и готовы к потреблению, как гнезда, так и обезьянки, Нкима прыгнул на голову рептилии и перескочил оттуда на голову другого крокодила. Он повторил это по головам еще четырех рептилий, прежде чем те осознали, что происходит.

Пятый, однако, отодвинулся с пути мартышки, и Нкима с визгом упал в воду. Голова маленькой обезьяны вырвалась на поверхность в то время, когда челюсти крокодила открылись, чтобы схватить беднягу.

Глава 20

Билли и Хенсон похоронили бедного Смолла в неглубокой могиле возле тропы. Затем, заставляя Уилсон шагать впереди, они двинулись через джунгли. Путники не были уверены в выборе правильного направления к городу Уру, но Хенсон старался изо всех сил, чтобы следовать своим первоначальным путем, надеясь, что тот был точным.

Через несколько часов, Билли заметил, что след привел их к широкой тропе в джунглях. Это была хорошо протоптанная тропа, и, очевидно, используемая не просто животными; можно было сказать, что эта тропа регулярно очищалась инструментами, а не была проделана только лишь ногами и лапами животных.

Они прошли лишь немного дальше, когда покинули тропу и выбрались на дорогу, которая вела в Ур. Здесь они и нашли воинов, которых убил Тарзан. В поле Билли и Хенсон увидели три стреноженных зебры, а рядом нашли пару колесниц.

— Мы могли бы поехать в Ур с комфортом, — сказал Хенсон, указывая на колесницы.

— А когда воины Ура увидят нас, — заметил Билли, — они убьют нас с не меньшим комфортом. Лучше бы нам подло и тайно прокрасться туда.

— Верная мысль, — поддержал Хенсон.

Билли двинулся к трем зебрам. Он использовал вожжи от колесниц, чтобы соорудить грубые уздечки, и в течение нескольких минут все трое, усевшись верхом, направились вниз по дороге к Уру.

***

Куруванди, освежившись в своей кровавой ванне, ополоснулся в чистой проточной воде, облачился в свою лучшую пурпурную мантию и сандалии из овечьей кожи. Его великолепный головной убор был сделан из мягкой кожи и плюмажа из ярко окрашенных птичьих перьев, что величественно покачивались, когда он шел. Правитель оказался необыкновенным образцом туземного племени. Почти семи футов ростом, мускулистый и красивый. Он шел, сопровождаемый двумя черными львами по бокам, с поводками в обеих руках. Куруванди выглядел очень царственно и благородно, входя в тронный зал. Он занял свое место на троне, а львы улеглись у его ног.

Его слуги выступили вперед, чтобы обмахивать повелителя большими опахалами из листьев. Придворные стояли рядом, готов ответить и ринуться выполнять каждое его приказание. После минуты упоения своим могуществом и силой, Куруванди спросил: — Арена. Готова ли она?

Маленький человечек с кривыми ногами, носящий одежды яркого цвета выбежал вперед. — Да, мой царь. Она готова.

— Тогда приведите этого бронзового гиганта ко мне на проверку, — приказал Куруванди.

В комнате раздался глухой ропот.

— Ну, — сказал Куруванди. — Что такое?

— Он очень опасен, господин мой, — сказал человечек с кривыми ногами. — Он может причинить вам вред. Он совершенно дикий. Может быть, мой повелитель, лучше всего будет посмотреть на него на арене.

Куруванди наморщил брови. — Он причинит мне вред? Царю? Мне, Куруванди! Вы полагаете, что он может быть более мощным, чем ваш царь?

Маленький человек с кривыми ногами сглотнул. Его тело задрожало. — О, нет, мой царь. Он просто муха по сравнению с вами. Но он дикарь, и если вы должны будете убить или покалечить его, это испортило бы вам огромное удовольствие увидеть, как его конечности отрывает одну за другой наш бог Эбопа.

Куруванди согласился. — Очень хорошо.

Маленький человек явно расслабился. — Спасибо, мой царь.

— Милтун, — сказал Куруванди, обращаясь к маленькому человечку. — Иди и встань у той стены.

— Мой царь? — удивился Милтун.

— Должен ли я, повелитель Ура, повторить?

— Нет, — ответил Милтун и поковылял на своих кривых ногах к стене.

— Хорошо, — сказал Куруванди. Он махнул рукой одному из своих стражей, лучнику. — Принеси мне лук и стрелы.

Охранник бросился вперед, снимая свой лук со своей спины и доставая стрелу из колчана.

Куруванди встал и вложил стрелу в лук. — У нас есть кусок фрукта? Что-то круглое, что будет лежать на голове Милтуна?

Большой желтый плод был найден, а несущий промчался практически галопом через всю комнату в сторону Милтуна и положил его на голову испуганного маленького человечка.

— А теперь стой ровно, — сказал Куруванди. — Давай посмотрим, не лжешь ли ты. Я хочу знать, действительно ли ты веришь, что я более смертоносен, чем этот бронзовый гигант.

— Пожалуйста, ваше величество, — забормотал Милтун. — Вы всемогущий. Каждый в Уре знает это.

— В одном только Уре? — сказал Куруванди, оттягивая стрелу назад к уху и прицеливаясь.

— Везде! — выкрикнул Милтун. — Все знают об этом везде.

— Тссс, — прошептал Куруванди. — Ты трясешь плод. Теперь задержи дыхание. Правда выйдет наружу, когда я выпущу эту стрелку. Разве я не часть бога?

Милтун затаил дыхание.

Куруванди выпустил стрелу.

Древко вошло Милтуну в правый глаз. Его голова ударилась о стену, а плод упал вперед, и Милтун обмяк, сползая на пол. Плод упал ему на колени.

— Ложь, — сказал Куруванди. Он бросил лук обратно его владельцу. — Сбегай и проверь плод.

Лучник рванулся через зал и поднял желтый плод с колен Милтуна.

— Является ли плод поврежденным? — спросил Куруванди.

Лучник осмотрел его. — Нет, мой царь.

— Есть ли на нем кровь?

— Нет, — выдавил стрелок.

Куруванди был разочарован. — Очень хорошо. Тащи его сюда.

Лучник снова рванулся бегом по залу, передавая плод своему царю.

Куруванди взял плод, а лучник поклонился и отошел. Куруванди внимательно осмотрел плод.

Лучник был прав. Крови не было.

Куруванди все равно съел его.

Когда тело Милтуна утащили из поля зрения Куруванди, он подумал о бронзовом гиганте. Не было смысла рисковать.

— Давайте перейдем к арене, — сказал он. — Милтун был прав в одном. Я бы не хотел портить наше развлечение.

В то время когда Куруванди несли к арене на носилках рабы, а его львов вели слуги, был отдан приказ о том, чтобы гигант и пленная белая женщина вместе с другими были приведены на арену.

***

Воины в подземелье, где содержались Тарзан, Джин, и Ньяма получило этот приказ немедленно, но когда хриплый тюремщик открыл дверь, сопровождаемый полудюжиной воинов, что должны были обеспечить сопровождение заключенных, все они были весьма удивлены.

Это был мгновенный сюрприз, и не из самых приятных. А его единственным позитивным моментом было то, что он был быстрым. По мере того как тюремщик вошел в темницу и свет из коридора попал внутрь, цепь Тарзана вылетела, как змея, и, как змея, ударила. Её клыками были жесткие звенья, которые составляли цепь. Удар расколол голову тюремщика как перезрелый плод, и содержимое этого плода расплескало на охранников и посланца, и в тот же миг, быстрее, чем мигающий глаз, Тарзан взмахнул цепями, по одной в каждой руке, быстро и ритмично, разбивая головы и колени. Менее чем за одно мгновение, четверо мужчин лежали мертвыми, а двое оставшихся выскочили из подземелья и помчались вниз по коридору. Прежде чем один из отстающих смог подняться по лестнице и убежать, Тарзан бросил цепь, подхватил копье одного из мертвых охранников и бросил его. Копье ударило мужчину в спину и, пройдя почти полностью через него, пробило нагрудную броню, которую тот носил, словно игла для штопанья, пройдя через картон.

Человек упал, споткнулся на удлиненном копье, сделал пируэт, и полетел вниз. Тарзан понял, что один человек бежал. Он проклял свои рефлексы. Человек-обезьяна чувствовал, что время, которое он провел вдали от джунглей, пагубно повлияло на него. Ни один из них не должен был убежать.

Женщины схватили копья. Тарзан взял одну длинную цепь, обмотал ее вокруг талии, нашел копье и короткий меч, и пошел вверх по лестнице.

***

Если бы маленький Нкима был человеком, он мог бы потратил этот момент на молитву, размышление о своей судьбе, или о чем угодно, когда крокодил закрыл свои челюсти, и все уже выглядело так, как будто для Нкимы жизнь подошла к концу.

Но потом, совершенно случайно, поистине, как подарок от богов, его маленькая ручка схватила плавающую палку, и он ударил ей. Удар не сделал ничего хорошего. Он был очень неуклюж. Но это было именно то, что спасло жизнь Нкимы. Палка вошла в рот крокодила вертикально, и заблокировало его челюсти в открытом положении.

Крокодил от боли и будучи не в состоянии переломить палку, начал метаться. Наконец, давление мощных челюстей фактически раскрошило древесину, но к тому времени было уже слишком поздно для крокодила, чтобы насладиться своей едой. Нкима рванулся к городской стене и справился с этим; он взобрался уже до половины и остановился на выступе камня, чтобы посмотреть сверху вниз на крокодилов.

Что Нкиме больше всего захотелось сделать, так это заорать и начать проклинать крокодилов, а также рассказать им, какой храброй и мужественной обезьянкой он был, и какими трусами являлись они, но даже Нкима, который не был силен в логике, решил, что этого не нужно было делать.

Для него было важно оставаться незаметным. Тихо пробраться Ур в поисках своего хозяина, Тарзана.

Мартышка проворно двинулась вверх по стене, а затем, через нее в город, прямо между двумя охранниками, марширующими рядом друг с другом вдоль помоста с внутренней части стены. Никто его не заметил.

Нкима спрыгнул на землю вниз, понюхал воздух, и продолжил движение.

***

Человек, который сбежал от Тарзана, был посланником, что должен был передать приказ привести Тарзана и двух женщин на арену. Когда он выбежал из темницы, то начал кричать, зовя на помощь. К тому времени, как Тарзан и две женщины поднялись к вершине лестницы подземелья, вся комната была заполнена воинами.

Тарзан ударил копьем, а когда приблизился, то стал сражался мечом, пока тот не сломался. Затем он переломил копье пополам и бился уже заостренным концом в одной руке и остатками разбитого древка в другой. Он бил и колол, а воины падали. Мало кто из них вставал снова.

Джин и Ньяма также храбро сражались. Тела убитых врагов начали скапливаться перед ними, но человек-обезьяна и женщины были вынуждены отступить, вниз и назад большого зала в сторону арки. Они сражались под аркой и внизу, на длинном ряду ступеней, внезапно обнаружив, к своему ужасу, что их толкают назад в туннель из камня. Как только они были вынуждены отойти в устье туннеля, была сброшена металлическая решетка, и бывшие пленники вновь оказались в ловушке.

Они развернулись и побежали вниз по длинному туннелю к свету, но еще до того, как пленники достигли источника освещения, Ньяма поняла, где они оказались и произнесла: — Арена.

Они вышли на большое поле со всех сторон закрытое стенами. Это была на самом деле не собственно арена, а скорее, отсек для ожидания. Над стенами, сидя на своих рядах, находилось население Ура. Все были в ожидании, а Тарзан поморщился, понимая, что он позволил завести себя и своих спутников именно туда, куда они и должны были пойти. Он с отвращением отбросил сломанное копье.

Тарзан, Джин и Ньяма, покрытые кровью своих врагов, вернулись в холодную темноту туннеля, и, не говоря ни слова, сели и решили передохнуть.

Тарзан просто сказал: — Не сдавайтесь. Помните. Это еще не конец. Мы до сих пор живы.

Из-за стен вскоре донеслись звуки. Звуки аплодисментов с мест, крики мужчин, женщин и диких животных, участвующих в сражении на арене. Джин никогда не слышала таких жутких криков. Она начала дрожать, но потом вспомнила про свою клятву. Она собиралась умереть с достоинством, насколько позволила бы такая ситуация. И если единственным достоинством, что она могла выразить, была смелая смерть, то пусть так и будет.

Девушка посмотрела на Ньяму. Ньяма не казалась напуганной вообще. Она держала голову вверху, высоко подняв подбородок, готовая встретить лицом к лицу все, что угодно. Джин предположила, что Ньяма готовилась к этому дню уже в течение некоторого времени, и, возможно, она не расценивала это как конец жизни, а видела лишь побег при помощи смерти на свободу.

Через некоторое время вся арена стихла.

Дверь напротив троицы открылась, и вошел десяток воинов, вооруженных луками и стрелами. Их стрелы были нанизаны, а луки натянуты. Они припали на колено и нацелили свои стрелы на всех троих, а потом заговорили и начали жестикулировать.

— Они хотят её, — сказала Ньяма, переводя и кивая Джин. — Сейчас её очередь.

Женщина, которая привела Джин в темницу и пугала её мечом палача и львами, прорвалась сквозь ряды лучников, улыбнулась и указала на Джин. Она поманила девушку пальцем.

— Так я и думала, — сказал Джин. — Она спасает меня для себя.

— Её зовут Джеда. Она ненавидит чужаков, — сказала Ньяма. — А особенно ненавидит белокожих. А тебя она ненавидит, потому что ты женщина, а не воин. Она ненавидит слабость.

— Мы должны броситься на них, — призвал Тарзан. — Мы умрем вместе. Не давайте им играть с вами.

— Нет, — сказала Джин, касаясь своей рукой груди Тарзана. — Сейчас моя очередь. Это даст вам больше жизни.

— Сейчас или через двадцать минут, — сказал Тарзан. — Не все ли равно.

— Я хочу сразиться с ней, — сказала Джин. — Я не смогу победить. Я знаю это. Но если я должна умереть, позвольте мне сделать это, сражаясь с ней. Она оскорбила меня. А её люди убили моего отца и моего друга Билли. Это последнее, что вы можете сделать для меня, Тарзан. Самое последнее.

Тарзан кивнул, не желая спорить, но он уже начал разрабатывать свой план. Он не был страшно стратегическим, но это был план.

Жители Ура становились нетерпеливыми. За стеной раздавался рев неодобрения зрителей. Все ждали действий и крови.

Джеда начала бешено махать рукой, подзывая Джин; девушка с высоко поднятой головой, подошла к ней. Через мгновение два лучника схватили Джин за руки и потянули её через дверной проем. Остальные последовали за ними, и дверь захлопнулась.

— У нее нет никаких шансов, — сказала Ньяма. — Джеда является одной из величайших воительниц Ура. Когда придет ваша очередь, что вы будете делать?

— Я буду бороться до смерти. Я убью столько, сколько я способен убить.

— Конечно же, убьете, — согласилась Ньяма. — Я знала это, и не спрашивая. Я просто нервничаю. Вы будете убивать столько, сколько звезд на небе, так сколько травинок в вельде. Так и будет.

Тарзан посмотрел на нее и улыбнулся. — А ты не будешь разочарована, если я убью только половину от этого числа?

Ньяма нервно улыбнулась, попытавшись показать бодрость в своем голосе, когда она сказала: — Только немного.

***

Хант и Джад-бал-джа спешили по низкому и узкому туннелю, Хант на руках и коленях, а Джад-бал-джа, ссутулившись, чтобы не поцарапать свою спину об низкий потолок.

Позади себя они могли слышать, как тварь пытается пролезть через отверстие, которое было слишком маленьким для его головы. Почти. Грязь и скалы вокруг входа начали рушиться, и Хант мог слышать, как существо проделывает себе путь.

Мысль о создании позади них, идущем вслед за ними, заставляла Ханта ползти быстрее. Камни стирали и резали его колени и ладони, но он продолжал идти. Он не мог видеть на расстоянии вытянутой руки перед собой Нем руку, но все, же полз вперед, подгоняемый горячим дыханием льва в затылок.

Затем раздался дикий и страшный вопль, доносящийся из задней части туннеля, и Хант признал в нем стенания одновременного триумфа и ярости. Тварь пробивала свой путь в туннель, и теперь, на своих руках и коленях, если эти крюки можно было назвать руками, а эти странные куски плоти из кости или хитина — коленями, она бросилась вперед, отталкиваясь от стен пещеры, приближаясь, щелкая челюстями со звуком, что сродни гигантским резцам, хлопающим по мокрой плотной бумаге. Запах монстра пропитал воздух, и, когда Хант дышал, он воображал, как втягивает эту ужасную вонь в свои легкие, и что в некотором смысле, эта ужасающая тварь становится частью его самого.

Именно в этот момент Хант решил сжать обломок своего копья, повернуться и самому пойти в атаку на монстра. По крайней мере, так он умер бы от ран на передней части своего тела, а не со спины, как какой-то малодушный трус.

Но потом он увидел свет.

Глава 21

Со своего места, в личной зрительной ложе, сидя на своем золотом троне, с мантией, лежащей на коленях, Куруванди наблюдал с равнодушием за событиями дня. Он хотел лишь увидеть, как умрет этот бронзовый гигант. И желал увидеть представление от Эбопы. Его глаза блуждали там, где висел громадный гонг.

Гонг был устроен таким образом, что при ударе с огромной силой, эхо его перезвона проходило через металлическую трубу прямо в пещеры за его пределами. Через двадцать минут обычно прибывал Эбопа, голодный и злой. Воины должны были только открыть ворота на дальней стене, те, которые вели вниз к нижним пещерам и к Эбопе. Когда Эбопа появлялся из темноты, то поначалу начинал трясти головой и протирать глаза, но вскоре, приспособившись к свету, начинал выслеживать свою жертву.

Иногда Эбопа прыгал на свою добычу, убивая её немедленно, и съедая под рев толпы. Чаще всего, он начинал играть со своей предполагаемой едой, преследуя её по арене и позволяя добыче поначалу даже брать на себя инициативу, а затем, внезапно, Эбопа начинал атаковать в своей особой и отвратительной манере нападения, а через несколько мгновений жертва падала под его похожими на крючья когтями.

Редко кто оказывался, достаточно силен, или настолько храбр, чтобы дать Эбопе настоящий бой. Сегодня же, если то, что Куруванди слышал об этом гиганте, было правдой, зрелище могло быть другим. Еще несколько минут удовольствия могли быть добавлены к его предвкушению. Правитель стал еще более оптимистичен, услышав, что гигант сбежал из темницы с двумя женщинами и боролся с превосходящими силами противника, прежде чем был загнан на арену. Это доказывало, что пленник не был обычным человеком.

Куруванди посмотрел вниз на арену и на дверь, через которую обычно приходил Эбопа. Бессознательно, он облизал губы.

***

В туннеле под ареной, Хант двинулся на свет. Он подошел к его источнику, обнаружив, что это была искусственная шахта, которая вела из туннеля, и что сам проход заканчивался здесь, напротив твердой каменной стены. По склизким стенам шахты и влажному полу туннеля, Хант сделал вывод, что этот шлюз был предназначен для слива избытков воды.

Не удосужившись оглянуться назад, Хант оперся руками по обе стороны от шахты, и подтянулся вверх, а затем использовал свои ноги таким же образом. Поверхность была скользкая, но за счет постоянного упора руками и ногами он уверенно двигался к выходу. Над собой он смог увидеть металлическую решетку. Хант старался не думать о ней и надеялся, что сможет сдвинуть ее.

Когда Хант был на полпути, он посмотрел вниз на льва. Тот не мог подниматься по шахте. Там не было места, где его лапам удалось бы ухватиться. Хант почувствовал затопившую его волну стыда от своей трусости. Он должен был умереть рядом со львом. Лев давал ему время, чтобы подняться к вершине шахте, но ему следовало бы умереть вместе с ним. Лев посмотрел на него снизу вверх и оскалил зубы, как будто улыбнулся. Затем Джад-бал-джа повернулся к скрипящему ужасу, который устремился на него, и Хант принял окончательное решение. Он продолжил подниматься вверх.

***

Когда Джин вышла на арену, Куруванди подался вперед на своем троне. «Это может быть интересно», — подумал он. Не потому, что он чувствовал, что эта бледнокожая женщина будет искуснее чем Джеда, борьбу который он видел уже много раз, а потому, что ему было интересно то, как на этот раз умрет чужестранка.

Место Куруванди для лицезрения этой битвы было хорошим. Оно всегда отлично подходило для просмотра всех выступлений, но и в этом случае часть арены, где Джин и Джеда должны были сражаться, находилось прямо напротив него. Как только Джеда вышла на арену, она посмотрела на его подиум и улыбнулась. Время от времени, они были любовниками. Обычно после того, как она билась на арене, особенно если была покрыта кровью. Джеда чувствовала, что статус любовницы царя, мог иметь свой политический подтекст, и она была амбициозной.

Воительница решила, что она будет расправляться с девушкой медленно, позволяя той пожить еще некоторое время. Затем она убедится в том, что убийство будет кровавым. Куруванди это понравится. Он ненавидел, когда все случилось быстро, и было очень мало крови.

Джеда улыбнулась Куруванди, а тот улыбнулся в ответ. Он подумал про себя: «Когда-нибудь, я должен буду убить её, прежде чем она станет слишком опасной и популярной».

Черные львы стояли по обе стороны от Куруванди, и, поместив свои передние лапы на верхнюю часть смотровой площадки, звери тоже смотрели вниз. Они, как и их хозяин, любили арену. Кровь, звуки толпы, запах страха их возбуждал. Когда все заканчивалось, их хозяин позволял им спрыгнуть на арену на некоторое время, чтобы поесть. Там всегда находились прекрасные лакомые кусочки.

Всадник на зебре выехал на арену. Он вез два длинных копья и ножи в потрепанных ножнах на ремнях. Воин бросил по одному из каждого предмета перед Джедой, а остальные перед Джин. Всадник сказал что-то на языке Ура, а затем уехал. Джеда закрепила на поясе нож и взяла свое копье, и Джин сделала то же самое. Девушка была так напугана, что буквально чувствовала, как плоть в ее ногах тает, и что скоро, и она сама превратится в жидкость и растечется по кровавому песку арены.

Ее руки дрожали, когда Джин держала копье, но, чтобы не позволить себе показать это, что она свирепо двигала копьем и вызывающе бросала угрозы. Эти угрозы были весьма глупы, но так как никто среди жителей Ура, так или иначе не мог понять её язык, девушка понимала, что может заставить их звучать более угрожающе только тоном своего голоса и выражением лица.

— Твоя мать проститутка, которая носит армейские ботинки! — кричала она. — Когда в последний раз ты принимала ванну? И кто же это сделал тебе такую прическу? Ты слегка не дотягиваешь до девицы высшего класса из салона красоты города Остина, но здесь это не так важно. «Тем не менее, — сказала она себе, — даже если я здесь только в одном бюстгальтере, я техасская девушка до мозга костей, и внутри меня твердый материал, из которого делают лошадиные подковы, и я собираюсь заглянуть внутрь себя и вытащить его наружу. Я собираюсь…»

Её размышления о твердости были прерваны, когда Джеда использовала свое копье, быстро ударив и нанеся порез на плече Джин.

Джин не могла поверить своим глазам. Выпад был настолько быстрым, что она почти не заметила его. А теперь, через мгновение после того, как он была закончен, девушка почувствовала поток тепла, бегущего по её плечу, а затем ощущение жжения. Острое как бритва лезвие копья порезало ее плоть, и потекла кровь.

Джеда развернулась, присела и использовала древко копья, чтобы ударить Джин прямо под коленями и сделать подножку. Джин подлетела в воздух и рухнула прямо на спину.

Толпа взревела.

Джеда повернулась спиной к Джин и подняла свое копье, приветствуя толпу.

Джин сочла это самым унизительным действом из всего прочего. Джеда не воспринимала её всерьез ни в малейшей степени.

Джин приподнялась на колени, сделала выпад своим копьем и резко ткнула Джеду в ее зад. Джеда подскочила и повернулась, арена загрохотала, полная смеха.

Джеда взглянула краем глаза вбок и заметила Куруванди, который смеялся так оглушительно, что его головной убор трясся. Даже черные львы, глядя через край помоста, упершись своими большими лапами, казалось, что на их мордах тоже было выражение насмешки и юмора.

Джеда резко заговорила с Джин, и хотя девушка не смогла понять ни слова, она поняла её намерение. Она знала, что её конец наступит прямо сейчас.

«Может быть, так будет лучше всего», — подумала Джин. Оскорблять Джеду, пока та не взбесится так, что убьет ее быстро. Быстрая смерть была бы лучше, чем затяжная и унизительная.

***

В тот момент, когда Джин была на волосок от смерти, а Хант достиг вершины шахты, и в то же время внизу Джад-бал-джа атаковал, прыгнув на голову Эбопы. Существо понесло Джад-бал-джа обратно в конец туннеля, а затем, вместе с Джад-бал-джа, сидящем верхом на его голове, как шлем, царапаясь и вереща Эбопа встал, выпрямившись в полный рост в тесной шахте.

Хант был вынужден бороться с решеткой люка, спасаясь от лезущих наверх Джад-бал-джа и Эбопы. К счастью, решетка легко откинулась, и Хант пролез наружу. К сожалению, люк находился прямо позади помоста с троном Куруванди, который, услышав стук решетки об пол, повернулся и посмотрел из-за спинки своего трона. То, что он увидел, поразило его.

Оборванный белый человек вывалился из канализационного стока, улепетывая на руках и коленях, а позади него поднимался из шахты огромный лев, сидевший на голове…

Куруванди в ужасе вскочил на ноги.

Это был Эбопа. Куруванди завизжал, будто крыса, раздавливаемая под ногой слона. Лев ехал на голове Эбопы.

Снаружи на арене, Джеда, уверенная в своей победе, вновь потеряла интерес к Джин и повернулась, чтобы посмотреть на Куруванди, пытаясь опознать природу его крика. Это и стало ошибкой со стороны Джеды.

Джин бросила свое копье. Это был неуклюжий бросок, и копье прошло над головой Джеды. Воительница развернулась назад к лицу Джин, но техасская девушка уже выхватила свой нож и немедленно прыгнула вперед. Если бы Джеда не была так поражена упорством и ожесточением свой противницы, она легко могла бы убить Джин. Но к тому времени, когда она поняла, что Джин была реальной угрозой, стало уже слишком поздно.

Джин вонзила кинжал в глаз Джеды и свалила её на землю, проворачивая оружие в глазнице, как будто вгоняя штопор в пробку бутылки с вином.

Джеда, великая воительница, умерла быстро.

Тарзан тоже не бездействовал. С того момента, как Джин вышла на арену, он принялся исследовать стены. Это была почти гладкая стена, но с цепью обернутой вокруг своей талии, Тарзан мог бы справиться со своей задачей. В стене проглядывали некоторые очертания стыков, там, где камни были скреплены вместе, и человек-обезьяна использовал свои сильные пальцы, чтобы вцепиться в них и попробовать выбраться наружу. Он начал свой медленный и мучительный подъем и достиг вершины стены в тот самый момент, когда Джин прыгнула вперед и убила Джеду.

Тарзан увидел это и почувствовал воодушевление.

Джин, поднявшись над своим врагом, повернулась к нему, увидела, что человек-обезьяна стоит на вершине соединительной стены, под развевающимся красным флагом на длинном шесте. Она подняла нож, издав победный крик. Тарзану показалось, что он был почти что звериным. Сверху над Джин, на помосте Куруванди он увидел то, что одновременно воодушевило и устрашило его. Джад-бал-джа вцепился в голову монстра, безуспешно кусая и царапая его когтями.

Куруванди отступил в дальний угол помоста, а два черных львы присоединились к Джад-бал-джа в его попытке повергнуть Эбопу. Но Эбопа не сдавался. Он отбросил одного из черных львов прочь ударом своей ноги. Лев высоко взлетел и упал на спину, на арену. Даже с расстояния, Тарзан услышал, как его спина затрещала, как щелкающий кнут. Лев затрясся и задергался, а затем неподвижно замер.

В противоположном от Куруванди углу помоста Тарзан увидел Ханта, державшего сломанное копье и выглядевшего готовым, едва ли не жаждущим начать сражаться.

Тарзан вырвал длинный, податливый флагшток из крепления на стене, повернулся и опустил его, подавая Ньяме. Ньяма взялась за него, и человек-обезьяна потянул ее вверх.

Тарзан и Ньяма побежали вдоль верхней части стены, а навстречу им двинулся ряд воинов. Тарзану не нравились шансы, но ситуация была идеальной. Независимо от того, сколько врагов там находилось, они могли встретиться с ним только по одному за один раз. Он использовал флагшток, чтобы бить и отталкивать, сбрасывая их со стены. Падения не было достаточно, чтобы убить воинов, но стены были достаточно высокими, чтобы они получили травмы. Некоторые из них уже стонали со сломанными костями и разбитыми черепами.

Тарзан приказал Ньяме прыгать, что она и сделала. Они спрыгнули на арену в сторону Джин, и помчались к ней. Теперь воины подходили от стены, мчась бегом за ними.

Никогда раньше когти Джад-бал-джа и его могучие челюсти не были такими бесполезными. Эбопа потянулся своим крючковатым отростком, схватил льва и отбросил его на Куруванди. Джад-бал-джа, царапаясь и кусаясь, приземлился в полную силу на Куруванди, и они упали. Когда Джад-бал-джа поднялся, Куруванди был уже мертв, его голова была раздавлена челюстями огромного льва, словно грецкий орех клещами.

Эбопа, раздраженный черным львом, который вцепился в его ногу, двинул ей и протащил льва по трону, как обычный человек соскабливает что-то со своей обуви.

Черный лев покатился по полу, и совершенно случайно, он и Джад-бал-джа столкнулись вместе. Львы сразу же вцепились друг в друга. Они закрутились, кусаясь и царапаясь, словно были столкнувшиеся кусты перекати-поля из меха.

Эбопа повернул свою черную тыквенную голову и посмотрел на Ханта. Хант никогда не видел подобного взгляда. Он был почти гипнотическим. Эбопа присел и сделал один медленный шаг. Монстр задрал морду, чтобы показать свои странные зубы.

Хант перепрыгнул через ограждение помоста и упал на арену.

Завороженный Эбопой, Хант не знал о толпе воинов, с грохотом, бегущих по арене в направлении Тарзана, Джин и Ньямы. Когда он увидел Джин на мгновение, то воодушевился, а затем при виде Тарзана, загорелся еще большим энтузиазмом. Он не узнал другую женщину, но судя по виду, можно было полагать, что она была вместе с Джин и Тарзаном.

Затем его захлестнули воины, с грохотом несущиеся к ним.

«Из огня, да в полымя», — подумал Хант.

Но Эбопа, разочарованный потерей своей главной добычи, той, что была вкуснейшим лакомством — человека — спрыгнул с помоста и легко приземлился на арене, словно кузнечик, позади Ханта, Тарзана, Джин и Ньямы.

Воины, бросившиеся было к Тарзану и остальным, испустили крик ужаса и повернулись, чтобы бежать прочь от своего бога. Они отчаянно пытались взобраться на стену, с которой спрыгнули, но не смогли этого сделать. Они поднимались друг на друга, как муравьи, давя упавших под собой. Таким образом, некоторые взобрались наверх, в то время как другие умерли под их ногами, или стояли внизу, в страхе вжимаясь телами в стену.

Тарзан повернулся и, посмотрев через плечо, увидел источник их паники.

Эбопа подкрадывался к Ханту.

— Хант! — заорал Тарзан. — Сзади!

Хант повернулся и увидел Эбопу.

Эбопа присел, согнув свои ноги.

И сделал прыжок.

Глава 22

Тарзан использовал флагшток как шест для прыжка. Он высоко взлетел и спустился на голову Эбопы тогда, как зверь прыгнул. Существо забарахталось, ринувшись вперед и приземлилось на песке арены, уткнувшись мордой вниз. Монстр с ревом вскочил и сбросил Тарзана со своей спины хлестким движением своего позвоночника.

Создание двигалось, стоя в позе на одной ноге и держа свои лапы-крючья поднятыми перед собой. Тварь сменяла свои позы. Она танцевала на песке, изворачиваясь и шипя. Тарзан в тот же момент понял многое. В позах боевых искусств, что он видел на камне, были изображены движения этой твари. Обычный богомол, возможно, приходившийся двоюродным братом этому зверю, совершал аналогичные движения. Системы некоторых боевых искусств в Китае были основаны на этих движениях, включая также и то, как сражались воины Ура. Они пытались имитировать движения своего бога, разработав целую систему борьбы, основанную на этих странных позах.

Тарзан выпустил шест, когда сделал свой прыжок, а затем крикнул Ханту, чтобы тот отступил назад.

— Вы не сможете одолеть его в одиночку, — возразил Хант.

— Подожди, пока он не будет занят мной, — закричал Тарзан. — А затем нанести удар!

Тарзан имитировал движения существа. Он пытался сосредоточиться только на Эбопе. Намерения Эбопы было трудно предугадать. Формы и изгибы его тела отличались от человеческих. Небольшое движение, которое могло заставить подумать, что нападение исходит из одного направления в человека, могло быть совершенно неверно истолковано в случае этого монстра. Его кости и мышцы… Они не работали таким же образом, как у людей.

Эбопа продолжал прыгать и принимать позы. Тарзан сделал то же самое. Существо ударило лапой, украшенной крючьями, но Тарзан заблокировал атаку и нанес ответный удар. Ударить в богомола было так же, как стукнуть кулаком кирпичную стену.

Тарзан отскочил назад, случайно размотав цепь со своей талии, а затем обернул вокруг одной из ладоней и начал размахивать её звеньями над головой.

Эбопа наблюдал за этим с большим любопытством. Движение цепи словно загипнотизировало существо. Когда Тарзан почувствовал, что тварь захвачена зрелищем, он двинул правую ногу вперед, как фехтовальщик, и, хлестнув понизу цепью, поймал переднюю лапу Эбопы и обмотал звенья цепи вокруг нее на всю длину.

Затем Тарзан рванул, заставляя Эбопу упасть на спину.

Джин, Ньяма и Хант поначалу бросились вперед, но Тарзан, предостерегающе крикнув, остановил их. Цепь, полностью размотавшись, соскользнула с ноги Эбопы, и с удивительной, почти сверхъестественной скоростью, монстр восстановил равновесие, прочно упершись в землю ногами.

Толпа на арене сначала запаниковала, но теперь и зрители и воины смотрели на спектакль, что разворачивался внизу, с кровожадным интересом. Никогда, никогда, никогда они не видели Эбопу, лежащим спине. Никогда еще они видели человека, могущего оспорить его скорость своими движениями, или храбростью.

Джад-бал-джа сомкнул свои челюсти на горле черного льва, резко встряхнул противника, затем упал, а черный лев повалился на него сверху. Джад-бал-джа попытался выползти из-под посланного на тот свет противника-льва, но его раны были слишком велики. Он чувствовал внизу запах человека, которого любил, осознавая, что тот попал в беду, но не мог ему помочь. Лев начал скулить и мучительно выползать, дюйм за дюймом выбираясь из-под своего упавшего противника.

Маленькая фигурка поспешно промчалась вверх по ступенькам и прижалась ко льву. Это был Нкима. Маленькая обезьянка, ища Тарзана, учуяла след льва и последовала по запаху к строению арены.

Джад-бал-джа тихо замурлыкал, а Нкима погладил голову льва.

— Я так хотел бы съесть тебя, — прорычал лев.

— Ты не можешь, — затараторила обезьяна, — ибо я Нкима и я слишком быстр.

***

Хенсон, Билли, и Уилсон вышли в место, откуда был виден большой город Ур. Даже с такого расстояния, они смогли услышать рев огромной толпы.

— Похоже на бейсбольный стадион, — заметил Хенсон. — Если ты думаешь, что мы просто поедем туда, чтобы вытащить твою дочь, то ты просто дурак, — ощерился Уилсон.

— Заткнись, — сказал Хенсон. — Заткнись, прежде чем я не пристрелил тебя.

— Спокойно, бвана, — сказал Билли. — Этот гад прав. Они наделают в нас множество отверстий своими стрелами, если мы приедем туда верхом. Лучше всего отпустить зебр, пусть уйдут.

— Если мы отпустим их, — сказал Уилсон. — Они отправятся домой. В Ур. Горожане могут принять решение расследовать исчезновение своих воинов. Может быть, они уже ищут их.

— Если бы они были охотниками, — возразил Хенсон. — То, возможно, и нет.

— Негодяй прав, — сказал Билли. — Нам лучше убить зебр.

— Но они всего лишь невинные животные, — не согласился Хенсон.

— Я тоже невинное животное, — сказал Билли. Я живое создание. И мне хотелось бы оставаться таким же. Мне очень нравятся зебры. Но сам я нравлюсь себе больше.

— Мы стреножим их, — сказал Хенсон. — Они не смогут уйти далеко спутанными. Мы оставим их здесь в путах, пока не закончим там. Впоследствии они могли бы нам понадобиться.

— Ты слишком мягок, Хенсон, — скривился Уилсон.

— Тем лучше для тебя, — парировал Хенсон. — Если бы я не был таким, ты бы давно был мертв и служил кормом для червей.

Мозг Эбопы испытал нечто, о чем бы и сам никогда не подумал, что он обладает этим чувством. Удивление. Это создание! Это выглядящее хрупким существо, не было хрупким абсолютно! И оно было быстрым. Почти таким же быстрым, как и сам Эбопа. Бог Эбопа не мог этого понять. Мало того, что он был силен и быстр, враг доставлял ему боль. Он ударил с блестящим черным хвостом, и когда ударил, было очень больно.

Тарзан понял, что ощущал Эбопа. Монстр мог чувствовать боль. Атака льва была направлена против жестких, костлявых лап и ног Эбопы, но Тарзан определил место, куда атаковать своей цепью. Это были суставы твари, что располагались на коленях, локтях и шее. В этих местах тварь был слабой.

Тарзан ринулся вперед с криком обезьяны самца, взметнув цепь как хвост скорпиона, когда Эбопа, используя свою сверхъестественную скорость, помчался на Тарзана. Тарзан не смог полностью уйти с пути одной из его крючковатых лап, и один крюк разорвал плоть на плече Тарзана, но человек-обезьяна смог уклониться достаточно, чтобы захватить плечо Эбопы, и, оттянув его назад и вниз, обмотать цепь вокруг его шеи.

Эбопа вскочил и загарцевал по арене с Тарзаном, болтавшимся на спине монстра, и с цепью, плотно обмотанной вокруг его шеи. Тарзан дернул цепь назад, используя весь свой вес и силу гравитации, чтобы затем, налегая всем своим весом в центр спины Эбопы, как он надеялся, попытаться сломать позвоночник зверя.

Эбопа дернулся назад, но его «колени» согнулись в противоположном направлении, принимая все давление атаки Тарзана. Эбопа рванул головой и наклонился вперед, послав Тарзана в полет.

Человек джунглей приземлившись, прокатился вперед и вскочил на ноги, когда тварь прыгнула к нему.

Тарзан упал на спину под натиском Эбопы, поднял ногу, упершись монстру в центр его костлявой груди, вытолкнул того вверх и назад со всей своей мощью. Эбопа отлетел и врезался в стену арены у помоста Куруванди.

Тарзан вскочил на ноги и увидел удивительное зрелище.

Эбопа убегал. Он поднимался вверх по гладкой стене арены так же легко, как будто просто бежал по земле. Он взобрался на помост без усилий, а затем прыгнул оттуда прямо на трибуны арены.

Ранее возбужденные зрелищем горожане в настоящее время бежали в страхе перед своим богом. Он оказался среди них, расшвыривая людей, оказавшихся перед ним, как дикарь, разбрасывающий мокрое белье. Жители Ура разлетались и падали, переломанные и разорванные.

Тарзан воспользовался моментом, чтобы обернуть цепь вокруг талии, потом высвободил флагшток и использовал его, чтобы перескочить на помост Куруванди. Там он нашел бедного Джад-бал-джа и паникующего Нкиму. Лев был тяжело ранен. Тарзан разорвал на полосы одежды Куруванди и, перевязал раны льва под звуки разрушения Эбопы: вопли, визг и топот ног. Город Ур был в панике.

Нкима тихо причитал.

— Итак, мой друг, — сказал Тарзан. — Несмотря на свою трусливую природу, ты пришел, чтобы попытаться помочь мне.

Нкима радостно наврал ему о храбрых поступках, которые он совершил, но сердце обезьянки было в пятках. Ему было нужно просто что-то рассказать. Он издал воркующий звук и спросил о льве.

— Я не могу ничего сказать, Нкима, — сказал Тарзан. — Джад-бал-джа тяжело ранен. Но он силен.

***

Хенсон, Билли, и Уилсон пробирались через лес, и едва они достигли пастбища у передней части городского рва, когда услышали крик, совсем не похожий на тот, что слышали когда-либо раньше.

— Там должно быть полный бедлам, — сказал Уилсон.

Внезапно разводной мост упал, и перепуганные воины, слуги повалили наружу, словно сейчас все жители Ура пытались выйти через эту дверь. Они падали под ноги своих друзей и семей, летели в ров, где крокодилы радостно приветствовали их.

— Отходим, — крикнул Билли. — Здесь дела плохи.

Хенсон впечатал винтовку в позвоночник Уилсона, и Уилсон, Хенсон и Билли скользнули обратно в джунгли, наблюдая за этим странным зрелищем с некоторым благоговением.

Когда раны Джад-бал-джа были перевязаны, насколько это возможно, Тарзан опустил свой шест и по одному за раз вытащил трех своих спутников на помост над ареной.

Ньяма была первой. Она заметила останки Куруванди в одном углу — голова правителя была разбита, как глиняная ваза. Его красивый головной убор был окровавлен и разорван.

— Так и закончил свою жизнь великий Куруванди, сказала она. — Лев, я полагаю?

— Да, — сказал Тарзан, опуская шест вниз к Джин.

— Он убил Куруванди и одного из черных львов. Он очень храбр. Это мой добрый друг Джад-бал-джа.

— Он умирает?

— Возможно.

Джин вцепилась в шест, когда Тарзан, перебирая руками, вытянул ее наверх. Он опустил его в третий раз за Хантом, и вскоре все они стояли на помосте, возле раненого Джад-бал-джа у их ног.

— Лев благородный воин, — сказал Хант. — Он был моим компаньоном.

— Он такой, — сказал Тарзан. — Вот носилки Куруванди. Я положу льва на них. Он очень тяжелый, но все втроем, если используете их как волокушу, вы сможете вывезти его в безопасное место. Я хочу, чтобы Нкима тоже пошел с вами. Если вы позволите ему, и он не станет отвлекаться, то обезьяна может вывести вас в безопасное место, как только вы выберетесь из Ура.

— А как насчет вас? — спросила Джин.

— Мой путь лежит в другом направлении, — сказал Тарзан.

— За Эбопой? — спросила Ньяма.

— И за ним тоже, — сказал Тарзан. — Теперь идите, прежде чем толпа не опомнится и не решит избрать нового царя. Идите, прежде чем не станет хуже, чем раньше.

Нкима запрыгнул на плечо Тарзана и затараторил.

— Нет, Нкима, — сказал Тарзан. — Не в этот раз, старый друг. Иди с этими людьми и Джад-бал-джа.

Тарзан поднял льва, осторожно, как котенка, и положил его на носилки. Джад-бал-джа лизнул его руку. Тарзан заговорил со львом на языке джунглей. — С тобой будет все в порядке с этими тармангани, старый друг. Они позаботятся о тебе. И если судьба и закон джунглей позволят, увижу тебя и Нкиму снова.

Хант пожал руку Тарзану. А Джин сказала: — Вы, это нечто особенное, — мистер Тарзан.

— Да, я такой, — ответил Тарзан, и улыбнулся.

— И скромный, также, — подхватила Джин.

— Это моя самая главная черта, — ответил Тарзан.

Ньяма и Джин по очереди обняли его, а затем с помощью Ханта потащили носилки, унося Джад-бал-джа прочь. Прежде чем они начали осторожно спускаться вниз по лестнице, что вели с арены, Джад-бал-джа поднял свою окровавленную голову и посмотрел на человека-обезьяну. «Его губы искривились», — подумал Тарзан. — «И кто бы еще говорил, что зверь не может улыбаться?»

Когда Хант, Джин, и Ньяма выбрались на главный двор, волоча за собой носилки с Джад-бал-джа, к которым был привязан лев, они были поражены видом того, как все люди спасаются бегством. Здесь не было и намека на цивилизацию посреди этой ревущей, толкающейся, убегающей прочь толпы. Женщины, дети, старики, падали под ногами перепуганной и запутанной массы убегающих, и были затоптаны. Видеть, что их бог был так напуган чужестранцем и что он принялся буйствовать посреди своего собственного населения, было слишком невыносимо для чувств аборигенов Ура.

В порыве бегства и чтобы избежать смерти от ярости своего бога, они разбросали лампы и факелы, разлили масло. Ур начал гореть. Огонь быстро распространился, и вскоре пламя взметнулось из окна, а дым, густой, как шерсть и черный, как смола, поднялся над городом и закрыл чистое голубое небо и белоснежные облака сажей.

Ньяма немедленно приняла командование. — Идем этим путем, — закричала она, и они понесли носилки прочь от кишащей человеческой массы, двинувшись обратно в пылающее здание.

— Мы ведь умрем! — заорал Хант.

— Нет, — сказала Ньяма. — Я знаю это место. Вперед, через кухню!

Они были едва не сметены бегством обитателя Ура, но большая часть бегущих находилась на главной площади и арене. Таким образом, они были в состоянии проделать свой путь через перепуганных отставших, и вскоре уже двигались по длинному лестничному пролету, входя в кухню большого дворца.

Компания была почти полностью измотана к тому времени, когда достигла кухни и промчались через нее, затем, выбежав через заднюю дверь, они двинулись через двор. Воины, с пеной у рта, как будто зараженные бешенством, толкаясь, пронеслись мимо них; само основание, на котором зиждилась жизнь аборигенов, казалось, ушло из-под их ног, и теперь все они сошли с ума, а их одним намерением было желание сбежать отсюда как можно дальше.

Ньяма провела свою группу через двор, и, не встречая абсолютно никакого сопротивления, они переместились в поле за большим городом, а вскоре повернули, двигаясь вокруг рва к джунглям, окружающим Ур.

***

Хенсон, Билли, и Уилсон с удивлением наблюдали из укрытия в джунглях, как народ Ура выскочил из своего города. Многие падали с разводного моста или были затоптаны людскими массами, но теперь, для жителей Ура, возникла новая проблема.

Мост надо рвом начал разрушаться из-за большого веса, давящего на его основание. Он затрещал, и его бревна высоко подпрыгнули. Перепуганные массы людей падали в воду с крокодилами, которые обрели настоящее пиршество в этот день. Вода покраснела от крови, а крики раненых и умирающих были поистине страшными.

— Если Джин была жива, — сказал Хенсон. — И оставалась внутри…

— Вы же не знаете этого наверняка, — сказал Билли.

— Я думаю, что ты мог бы сделать ставку на это, — сказал Уилсон. — Если бы я был тобой, я нашел бы себе какую-нибудь женщину, родил еще одну дочь и отправился бы домой.

Хенсон повернулся и ударил Уилсона, сбив того на землю.

Уилсон выплюнул зуб и уставился на Хенсона. — Легко сделать это, когда я со связанными руками.

— Освободи его, Билли, — приказал Хенсон.

— Бвана, я не уверен…

— Развяжи ему руки! — зарычал Хенсон.

Билли покачал головой, выхватил нож и разрезал веревки на руках Уилсона.

— Мне не нравится это, бвана, — сказал Билли.

Уилсон встал. — Тебе не понравится это еще больше, когда ты увидишь, что я сделаю сейчас с твоим боссом. Готовься, Хенсон. Я собираюсь превратить твое лицо в гамбургер.

Посреди зарослей находилась полянка, приблизительно в половину размера боксерского ринга, и оба человека двинулись прямо к ней. Уилсон сразу же затанцевал и принялся наносить удары, а Хенсон стал отбивать удары своими предплечьями и локтями. Хенсон сразу же понял, что этот парень знал, что делает. Юджин Хенсон боксировал достаточно, чтобы понимать это. Но профессор установил, что, несмотря на все, на самом деле именно у него было преимущество. Он подумал: Уилсон не знает, что я знаю то, что знаю. Он не знает, что у меня есть опыт боксерских поединков, и если я не покажу это в начале, Уилсон будет слишком самоуверен, и когда он станет…

Хенсон опустил свою защиту, намеренно. Уилсон нанес внезапный удар, попав Хенсону в лоб. Хенсону удалось принять его вскользь весьма удачно, хотя это был очень мощный удар. Он позволил Уилсону сделать другой. Уилсон явно собирался убить его.

И тогда Хенсон привнес в игру то, что он считал своим лучшим ударом. Апперкот. Он быстро вскочил и нанес Уилсону удар под подбородок, отбросив его голову назад. Уилсон закачался, а Хенсон нанес прямой правой, попав противнику прямо над правым глазом.

Уилсон свалился без чувств.

Тяжело дыша, Хенсон произнес: — Свяжи его снова, Билли.

Билли рассмеялся. — А вы жесткий, бвана. Не хотелось, бы столкнуться с вами. Вы очень сильный.

— Прямо сейчас, — сказал Хенсон, — я устал.

Тарзан потерял из виду только Эбопу, но не его запах. Запах был очень сильным. Неся цепь, Тарзан выслеживал Эбопу по всей арене. Он нашел зверя в задней части арене, царапающего когтями деревянную дверь. Тварь выглядела слабой от полученных ранений. Раны, которые он нанес монстру, наконец, взяли свое. Тем не менее, Эбопа впивался своими когтями так жестоко, что большие пласты древесины отслаивались от двери и падали вокруг него целыми полосками.

Тарзан наблюдал за этим с трибун, в пятнадцати футах над ареной. Он спрыгнул за бортик на арену лишь через мгновение после того, как Эбопе удалось разбить дверь и войти в темноту, которая вела в глубь пещеры.

Тарзан последовал за Эбопой в темноту. Существо двигалось очень быстро, и Тарзан предположил, что его никогда не ранили в бою раньше. Никто ранее не был в состоянии навредить этому созданию. Тарзан знал, что оно умрет, но ему понадобиться много времени, чтобы умереть. Он должен был покончить с этим. Даже такому страшному существу, как Эбопа нельзя было позволять страдать.

Вниз, вниз и вниз, ведомый только своим обонянием, Тарзан продолжал идти. Наконец его ноздри учуяли аромат масла. Он протянул руку и обнаружил, что там находится желоб, который бежал вдоль стены туннеля, и он был заполнен маслом. Тарзан схватил цепь — один конец в каждую руку, и ударил ими друг о друга. Полетела искра. Он сделал это снова. Человек-обезьяна повторил свои действия полтора десятка раз, пока искра от удара не подожгла масло. Пламя пробежало по впадине и заполнило пещеру светом.

Туннель вел вкруговую вниз и стал опасным. Тарзан обнаружил следы Эбопы. Он догонял существо. Через несколько минут человек джунглей пришел к широкому провалу. Там было темно. Тарзан нашел несколько высохших факелов, торчащих из стены, и, взяв один, он поджег его и двинулся дальше.

Свет факела блеснул между скал и показал Эбопу. Бог Ура лежал на полу возле каменного выступа, а на камне находилось зеленоватое, словно каучуковое яйцо. Эбопа тяжело дышал. Одно из его когтей покоилось рядом с яйцом, будто защищая его. С потолка сочилась грязь и Тарзан понял, что это связано не только с безумным бегством людей над ними, но и потому, что эта часть пещеры поддерживалась гнилыми, искусственными опорами, а умирающий Эбопа упал напротив одной из них, сместив её.

Тарзан понял также, что Эбопа был не только самцом, но и самкой одновременно. Он оплодотворил себя. Человек-обезьяна смог увидеть целую кучу яичной скорлупы лежащей вокруг, а также останки взрослых существ. Теперь Тарзан понял, почему это создание жило так долго. Оно попало в ловушку много лун назад, но, по мере старения, существо оплодотворяло себя и рождало нового преемника. Здесь находилось много Эбопа.

Но больше не останется.

Существо, подобное этому было не для верхнего мира.

Тарзан подошел к Эбопе с цепью, готовый нанести удар. Но когда он оказался в пределах досягаемости, чтобы совершить убийство, голова Эбопы упала, а коготь заскрежетал по скале, и Эбопа, Ходячее Древо, Бог Ура, упал мертвым.

Тарзан обратил свое внимание на кожистое яйцо. Оно задергалось. Немного закрученный коготь показался из оболочки, повернулся и завибрировал.

Земля сверху над ними сдвинулась.

Тарзан посмотрел вверх. Пещера начала разрушаться. Человек-обезьяна повернулся, чтобы бежать, но вдруг свет тоннеля исчез за занавесью грязи. Паническое бегство людей наверху, гнилые бревна, обсыпание свода пещеры — все началось одновременно и сразу. И конечный результат этого был прост.

Разрушение.

Почва проваливалась и качалась. Одно из бревен упало прямо на Тарзана. Он поймал его и оттолкнул в сторону.

Но затем на него сверху обрушился весь мир.

Глава 23

Жители Ура в ужасе бежали из пылающего и разрушающегося города, в первую очередь, выбираясь на дорогу, чтобы использовать её в качестве пути эвакуации. Время Ура закончилось, так как сейчас, прямо на глазах Хенсона и Билли, городские стены начали рушиться и падать вперед в ров, являя их взорам большой, горящий город.

А потом и сам город начал тонуть. Он оседал в массивную дыру в земле с взрывами и выбросами темной пыли, что клубилась и смешивалась с черным дымом, который уже нависал над городом, как прокаженная змея.

Все, что осталось от Ура, теперь было лишь огромной темной дырой.

— О, Боже, — прошептал Хенсон. — Никто бы не смог пережить такое.

— Не будьте так уверены в этом, — сказал Билли, выступая из-под деревьев джунглей вперед на травянистую равнину. — Посмотрите туда.

Двигаясь и волоча носилки, к ним шли Хант Джин, и кто-то третий, которого они не признали.

— Боже мой, — произнес Хенсон. — Слава Богу.

Оставив Уилсона, связанного и без сознания, они рванулись через пастбище в сторону троицы.

Джин не могла поверить своим глазам. — Отец!

Они оставили Джад-бал-джа лежать на носилках, и девушка подбежала к отцу, который схватил её в объятья, и, крепко обнимая, покрыл лицо поцелуями. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он.

— А я, что тебя, — сказала она.

Хант вышел вперед и пожал руки Хенсона и Билли. Билли посмотрел на Ньяму. — Я не знаю вас.

— А я вас тоже, — ответила Ньяма. — Но выглядите вы очень хорошо.

— И вы тоже.

— Это не означает, что вы мне нравитесь, — усмехнулась Ньяма. — Вы просто выглядите хорошо.

— Нет, — сказал Билли, но это лучше так, чем думать, что я похож на задницу зебры.

Джин быстро представила Ньяму всем, а затем сказала: — Мы должны присмотреть за львом Тарзана. Он был ранен, спасая наши жизни.

Нкима начал скакать вверх и вниз, наделав столько шума, что хватило бы и для товарного вагона, полного обезьян.

— Я думаю, что мы недооцениваем обезьяну Тарзана, — сказал Хант. — Он очень расстроен.

— Хорошая обезьянка, — сказала Джин и погладила голову Нкимы. Маленькая обезьяна, казалось, успокоилась. Он вскочила на плечо Джин и устроилась там.

— А где Тарзан? — спросил Хенсон.

Настроение Джин упало. Она повернулась и посмотрела в сторону, где когда-то был город Ур. — Я не знаю… Но я сомневаюсь, что он жив.

Билли сказал: — Если кто-то и смог выжить, столкнувшись с такими вещами, это мог быть лишь Тарзан. Никто другой бы не смог. Но Тарзан мог…

— Я думаю, что ты прав, — сказал Хенсон. — По крайней мере, мне хочется так думать.

— Давайте пойдем домой, — сказала Джин. — И забудем про Ур.

— Насколько я понимаю, — сказал Хенсон. — Он все также остается затерянным городом.

Билли и Хенсон помогли оттащить Джад-бал-джа туда, где лежал без сознания Уилсон. Они снова обработали раны льва, и когда Уилсон очнулся, двинулись назад, откуда пришли, на поиски стреноженных зебр. Но вскоре стало очевидным, что некоторые из бегущих жителей Ура забрали скакунов себе, поэтому они продолжили свой путь пешком, а маленький Нкима фактически направлял их, ведя правильным путем.

Путникам понадобился месяц, и у них было много трудностей, но были и положительные побочные эффекты. Любовь расцвела между Билли и Ньямой, а Джин решила, что Хант был не столь глупым и некомпетентным, как она первоначально думала. В конце месяца они достигли окраин цивилизации, стремясь поскорее передать Уилсона властям и покинуть джунгли.

К этому времени Джад-бал-джа поправился и начал ходить, и за день до того, как партия Хенсона достигла цивилизованных мест, лев и Нкима просто исчезли. Но не раньше, чем Джад-бал-джа убил газель и оставил ее в лагере в качестве прощального подарка. Хенсон и его отряд приготовили мясо и съели его, и они никогда больше не видели Тарзана, Нкимы или Джад-бал-джа снова.

***

Внизу, в пыльных недрах земли, Тарзан шел вперед. Он пролежал без сознания в течение нескольких часов, но сейчас он двигался. Земля обсыпалась на него, и, как волна, смыла его прямо на слабую стену туннеля и протолкнула через нее, и, наконец, когда поток лавины остановился, человек-обезьяна очнулся в глубокой пещере, со стенами, светящимися фосфоресценцией, под, насыпью, из грязи у его ног.

Тарзан сел и обнаружил рядом с собой пустую кожистую оболочку от яйца Эбопы. Маленькое создание освободилось.

Тарзан понюхал воздух. Существо направлялось вниз по склону пещеры, к центру Земли. Этот маршрут был, скорее всего, тем, по которому прибыл самый первый Эбопа, и по причине какого-то несчастного случая он был отрезан от своего мира. Тварь была поймана в ловушку в пещерах. И теперь, благодаря другому случайному капризу природы, последний Эбопа открыл путь для одного из своих потомков, чтобы тот вернулся к своим истокам.

Тарзан решил попытаться достичь вершины, но оказалось, что было невозможно вернуться путем, которым тот попал сюда. Все было завалено тоннами грязи, камней и древесных пород.

И вообще. Почему он должен возвращаться?

Он мог представить себе только одну причину. Тарзан позволил себе на мгновение подумать о Джейн, а потом он больше не вспоминал о ней. Пока такие мысли были бесполезны и только отвлекали. Ведь не было никакого смысла в желании того, чего он не мог добиться. Может быть, позже. Будь, что будет. Он до сих пор жив. Тарзан встал и начал идти по тропе в пещере.

Все дальше и дальше вниз, по направлению к центру Земли.

К Пеллюсидару, где на него не действовало время, и он был вечным королем.

1

Лорел и Харди — Стэн Лорел и Оливер Харди — американские киноактёры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер — полным.

2

Роман «Алая буква» (англ. The Scarlet Letter) — литературное произведение и главный труд жизни американского писателя Натаниеля Готорна. Опубликован в Бостоне в 1850 году и с тех пор считается одним из краеугольных камней американской литературы.

Content

Берроуз Эдгар Райс и др Забытое приключение Тарзана

Забытое приключение Тарзана Эдгар Райс Берроуз и Джо Ричард Лансдейл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

1