Дэниел Киз

Войны Миллигана

Посвящается всем выжившим, скрывающимся и нет, а также тем, кто поддерживает в них надежду…

Daniel Keyes

THE MILLIGAN WARS

Copyright © 2006 by Daniel Keyes

© Юшенкова А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Люди внутри

Чтобы избежать путаницы с именами других людей, которые стали частью истории Билли Миллигана, имена его внутренних личностей даны со строчной буквы. Описание внешности приводится с их собственных слов.

Основная десятка

Доминантные альтер-личности, единственные, о ком было известно психиатрам, адвокатам, полиции и журналистам во время первого суда за изнасилования в конце семидесятых.

1. Уильям Стэнли Миллиган (он же Билли), 27 лет. Изначальная, корневая личность, которую впоследствии назвали «Билли основной» или «Билли-О». Не окончил среднюю школу. Рост 180 см, вес 86 кг. Шатен с голубыми глазами.

2. артур, 22 года. Англичанин. Рассудительный, сдержанный, говорит с британским акцентом. Увлекается физикой и химией, читает медицинскую литературу. Присылал автору данной книги письма на арабском. Убежденный консерватор, сторонник капитализма, при этом ярый атеист. Первый, кто обнаружил существование остальных личностей. Доминирует в безопасных ситуациях, решая, кому из «семьи» дозволено появиться и завладеть сознанием, именуемым Пятном. Носит круглые очки в металлической оправе.

3. рейджен вадасковинич, 23 года. Хранитель ненависти. Имя составлено из английских слов rage again, «опять разъяриться». Разговаривает по-английски с явно выраженным славянским акцентом, читает, пишет и говорит на сербско-хорватском. Разбирается в оружии, хорошо владеет карате, демонстрирует недюжинную силу, которой обладает благодаря способности контролировать выброс адреналина. Коммунист и атеист. Его роль – защищать «семью», а также женщин и детей в целом. Доминирует над сознанием в опасных ситуациях. Водит знакомство с преступниками и наркоманами, признается в незаконных поступках и агрессивном поведении. Вес 95 кг. Очень крупные руки, черные волосы и длинные свисающие усы. Страдает дальтонизмом и потому рисует только в черно-белых тонах.

4. аллен, 18 лет. Аферист и манипулятор. Чаще других членов «семьи» взаимодействует с посторонними. Агностик, живет под девизом «брать от жизни все». Играет на барабанах и пишет портреты. Единственный правша в «семье» и единственный, кто курит сигареты. Очень привязан к матери Билли. Того же роста, что и Уильям, хотя весит меньше (75 кг). Расчесывает волосы на правый пробор.

5. томми, 16 лет. Мастер по освобождению от наручников и смирительной рубашки. Его нередко путают с алленом. По большей части враждебен и асоциален. Играет на саксофоне, хорошо разбирается в электронике и пишет пейзажи. Светло-русые волосы и янтарные глаза.

6. дэнни, 14 лет. Запуганный. Боится людей и особенно мужчин, поскольку однажды отчим заставил его вырыть себе могилу и закопал его живьем. Пишет только натюрморты. Светлые волосы до плеч, голубые глаза. Невысокого роста, худощавый.

7. дэвид, 8 лет. Хранитель боли, эмпат. Берет на себя муки и страдания других личностей. Крайне чуток и восприимчив, но не способен подолгу концентрироваться. Большую часть времени пребывает в замешательстве. Темные с рыжиной волосы, голубые глаза, тщедушное телосложение.

8. кристин, 3 года. Прозвана «девочкой в углу», поскольку именно она в школе постоянно стояла в углу. Умная маленькая англичаночка, умеет читать и писать печатными буквами, но страдает дислексией. Любит рисовать карандашом и раскрашивать картинки с цветами и бабочками. Светлые волосы до плеч, голубые глаза.

9. кристофер, 13 лет. Брат кристин. Говорит с британским акцентом. Послушный, но беспокойный. Играет на гармонике. Волосы светло-русые, как у кристин, но не такая длинная челка.

10. адалана, 19 лет. Лесбиянка. Застенчивая, нелюдимая и замкнутая. Пишет стихи, готовит и ведет хозяйство для «семьи». Черные длинные волосы свисают жидкими прядями, карие глаза «танцуют» – подергиваются по причине нистагма. Только она может по своему желанию прогнать какую-то из личностей с Пятна.

Нежелательные

Подавленные артуром в связи с нежелательными чертами характера, эти скрытые личности впервые явили себя доктору Дэвиду Колу в Афинском психиатрическом центре.

11. филип, 20 лет. Криминальный элемент. Говорит с сильным бруклинским акцентом, матерится. Совершал мелкие преступления. Когда одна из пострадавших женщин вспомнила, что нападавший называл себя Филом, полиция и журналисты поняли, что кроме десяти известных психиатрам личностей внутри Билли живут и другие. Вьющиеся каштановые волосы, карие глаза, нос с горбинкой.

12. кевин, 20 лет. Обожает продумывать план действий. Мелкий воришка, разработал схему ограбления аптеки. С удовольствием пишет. Светлые волосы, зеленые глаза. Был избавлен от статуса «нежелательного» после того, как в одиночку оказал сопротивление садистским санитарам в больнице города Лима.

13. уолтер, 22 года. Австралиец. Носит усы. Воображает себя охотником на крупного зверя. Прекрасно ориентируется на местности и часто стоит «на стреме». Подавляет эмоции. Эксцентричен.

14. эйприл, 19 лет. Стерва. Говорит с бостонским акцентом. Одержима идеей зверски расправиться с Чалмером, отчимом Билли. Остальные зовут ее полоумной. Умеет шить и помогает по хозяйству. Брюнетка с карими глазами.

15. сэмюэль, 18 лет. Вечный жид. Консервативный иудей и единственный верующий в «семье». Скульптор и резчик по дереву. Черные вьющиеся волосы и борода, карие глаза.

16. марк, 16 лет. Рабочая лошадка. Выполняет монотонные дела. Безынициативен. Делает только то, что ему велят другие. Когда занятия нет, тупо смотрит в стену. Прозван «зомби».

17. стив, 21 год. Отпетый мошенник. Передразнивает окружающих. По причине самовлюбленности так и не согласился с диагнозом диссоциативного расстройства. Его насмешливые пародии часто кончаются неприятностями для остальных личностей.

18. ли, 20 лет. Остряк, шут и любитель розыгрышей, что приводит к потасовкам в тюрьме и психиатрических клиниках и, как следствие, заключению в карцер. Не ценит жизнь и не заботится о последствиях своих поступков. Темно-каштановые волосы, карие глаза.

19. джейсон, 30 лет. Предохранительный клапан. Его истерики и вспышки гнева нередко заканчиваются наказанием. Аккумулирует тяжелые воспоминания, позволяя остальным личностям ничего не помнить. Шатен, карие глаза.

20. роберт (бобби), 17 лет. Мечтатель. Беспрестанно грезит о путешествиях и приключениях. Хочет сделать мир лучше, но ничего для этого не предпринимает. Интеллектуальных увлечений не имеет.

21. шон, 4 года. Глухой мальчик, которого часто принимают за умственно отсталого. Жужжит, чтобы почувствовать вибрацию в голове.

22. мартин, 19 лет. Сноб. Житель Нью-Йорка, хвастун и задавака. Держится высокомерно. Хочет все иметь и ничего для этого не делать. Сероглазый блондин.

23. тимоти (тимми), 15 лет. Работал в цветочном магазине, где однажды стал объектом домогательства гомосексуалиста. Испугался и замкнулся в себе.

Учитель

Собирательная личность, в которой слиты другие двадцать три. Возраст 27 лет. Обучил остальных всему, что они умеют. Чуток, обладает острым умом и тонким чувством юмора. Говорит: «Я – Билли «все в одном»», и называет остальных «мои андроиды». Учитель помнит практически все события. Именно его появление и желание сотрудничать сделали возможным эту книгу.

Пролог

Таинственная история Билли Миллигана

1

Во второй половине октября тысяча девятьсот семьдесят седьмого года из университетского городка в штате Огайо были похищены в собственных машинах три девушки. Под дулом пистолета они выехали за город и были изнасилованы. Не прошло и двух суток после третьего похищения, как полицейские уже зачитывали двадцатидвухлетнему Уильяму Стэнли Миллигану его права. Арест «университетского насильника» стал неожиданно крупным успехом для полицейского управления города Колумбус.

Обвинитель, хваставший, что ни разу не проигрывал дело об изнасиловании, заявил: «Приговор у нас, считайте, в кармане. Ордер на арест был выдан в соответствии с процессуальными нормами. У нас есть все: вещественные доказательства, отпечатки пальцев, показания жертв. Защите будет нечего этому противопоставить».

Однако молодые адвокаты – Гэри Швейкарт и Джуди Стивенсон – обратили внимание на непоследовательное поведение своего клиента. Испуганный мальчик, с которым беседовал Швейкарт в тюрьме в первый день, спросил, можно ли прислать ему адвоката-женщину, потому что он всю жизнь боится мужчин. Вернувшись в контору, Швейкарт сунул голову в кабинет Джуди Стивенсон: «Угадай, кому ты понадобилась?»

Во время второй встречи с адвокатом Миллиган совершенно преобразился, и Джуди Стивенсон разговаривала не с напуганным мальчиком, а с мошенником-острословом.

Стивенсон сообщила Швейкарту, что Миллиган предстает то как по-детски наивный мальчик, который бьется головой о стену камеры, пытаясь покончить с собой, то как замкнутый молодой человек, который съежился и полностью ушел в себя.

Защитники обратились к судье Джею Флауэрсу, ходатайствуя о назначении для Миллигана психиатрической экспертизы. По их мнению, клиент страдал шизофренией и не мог предстать перед судом. Судья Флауэрс распорядился, чтобы Юго-Западный психиатрический центр города Колумбус, штат Огайо, обследовал подзащит- ного.

Юго-Западный центр поручил задание психологу Дороти Тернер, которая быстро поняла, что имеет дело с диссоциативным расстройством идентичности (ДРИ). Она познакомилась и поговорила в дэвидом, восьмилетним мальчиком, который вышел на передний план принять на себя страдания и бился головой о стену, чтобы потерять сознание и не чувствовать боли. Он открыл Тернер секрет: первый, корневой, Билли спит внутри, потому что артур (англичанин) и рейджен (югослав) боятся, как бы он, пробудившись, не покончил с собой и всеми ними.

Хотя Тернер читала про ДРИ, сама она столкнулась с подобным случаем впервые. Поэтому она попросила свою коллегу, уроженку Эстонии доктора Стеллу Каролин, помочь в постановке диагноза.

Чтобы не повлиять на выводы Каролин, Тернер сообщила ей только, что молодой заключенный, по его собственным словам, всю жизнь страдает провалами в памяти. Этот факт, вместе с информацией о том, что у Миллигана в детстве отмечалась повышенная температура, навел Каролин на мысль, что забывчивость Миллигана связана с припадками. Еще до встречи с заключенным она объявила Тернер, что подозревает у него повреждение мозга и эпилепсию.

Ее озадачила усмешка, которую эти слова вызвали у Дороти Тернер. В тюремной процедурной Тернер представила Стеллу Каролин аллену, дэнни, томми и рейджену. Когда альтер-личности начали по очереди с ней здороваться, Каролин изумленно открыла рот и так, в состоянии, близком к трансу, просидела всю сессию. Самое сильное впечатление на нее произвел рейджен. Произнеся несколько фраз с выраженным славянским акцентом, он заявил, что кроме него она была единственной во всей тюрьме, кто говорил по-английски без акцента.

Позже Стелла Каролин узнала, что рейджена следует опасаться, и все-таки решила, что он ей нравится больше всех. Ни в тот день, ни впоследствии у нее не возникало сомнений, что в Миллигане действительно живут несколько личностей.

Позднее, уже имея в своей частной практике опыт работы с другими подобными пациентами, она объясняла: «Стоит однажды поймать свои ощущения в присутствии «множественника», и ты их больше никогда ни с чем не спутаешь. Это всегда очень яркое чувство. Ты замечаешь, как пациент переключается, меняется, и одновременно отслеживаешь свою реакцию – уникальное, двойственное ощущение эмпатии и сострадания, – причем очень сильное. Впервые я испытала его при знакомстве с Билли Миллиганом».

После того как Каролин подтвердила диагноз, Дороти Тернер первым делом позвонила Джуди Стивенсон и сказала буквально следующее: «Я это сейчас обсуждать не могу, но, если ты не читала книгу «Сибилла», найди и прочитай».

Несколько дней спустя тюремный дежурный позвонил Гэри Швейкарту на домашний номер. «Вы не поверите, – начал он, – но с вашим подзащитным что-то явно не в порядке. Он кулаком разбил унитаз в камере и осколком порезал себе вены».

Во избежание новых попыток самоубийства шериф распорядился надеть на Миллигана смирительную рубашку. Вскоре после этого врач, пришедший проверить заключенного, позвонил дежурному, чтобы привлечь его в качестве свидетеля. Оказалось, что Миллиган освободился от смирительной рубашки и – подложив ее под голову как подушку – крепко спит.

Тернер познакомила Джуди Стивенсон с некоторыми личностями Миллигана. Произнося слова с безупречным британским акцентом, артур поведал ей, как образно объясняет молодым членам «семьи», что происходит, когда в сознании доминирует кто-то другой: говорит им, что когда они выходят в реальный мир, то «встают на Пятно». Тот, кто в данный момент на Пятне, завладевает сознанием, а другие могут по желанию наблюдать или просто спать, оставаясь в тени.

Стивенсон познакомилась с томми, мастерски умевшим выпутываться из оков, трехлетней кристин, подростком дэнни, которого мучил и насиловал отчим Чалмер, и сладкоречивым мошенником алленом.

В последующие дни Стивенсон выяснила, что в спокойной обстановке на Пятне доминировал артур. В опасных же ситуациях, например в тюрьме, контролировал Пятно и решал, кому дозволено выйти в мир, рейджен. Именно рейджен, Хранитель ненависти и защитник «семьи», обладая силой десятерых мужчин, вдребезги разбил унитаз.

Когда Джуди Стивенсон повела знакомить с личностями Гэри Швейкарта, тот был настроен скептически, но покинул тюрьму в состоянии крайнего изумления и без малейших сомнений. Швейкарт решил, что ничего не остается, кроме как просить судью о назначении полной психиатрической экспертизы, призванной установить, каково было состояние Миллигана во время совершения преступлений и может ли он предстать перед судом.

2

Выстраивая линию защиты, Швейкарт и Стивенсон столкнулись с двумя главными препятствиями: Управлением по условно-досрочному освобождению штата Огайо и госпиталем для душевнобольных преступников города Лимы.

Поскольку Миллиган был недавно освобожден условно, отсидев два года из пятнадцати за разбойное нападение, глава управления Джон Шумейкер приказал немедленно препроводить его в тюрьму за нарушение условий досрочного освобождения. Гэри Швейкарт, однако, понимал, как сложно будет работать по такому непростому делу, не имея возможности регулярно видеть заключенного, который к тому же психически нестабилен, и убедил судью Флауэрса запретить повторный арест подзащитного, пока тот находится в юрисдикции франклинского окружного суда и ведении Департамента психиатрии штата Огайо.

Второй сложностью было обеспечить Билли психиатрическую экспертизу и лечение в местной клинике Колумбуса. Обычно для досудебного освидетельствования, наблюдения и возможного лечения, которое в конце концов позволит ему предстать перед судом, обвиняемого направляли в Лиму, где находился госпиталь для душевнобольных преступников. При этом большинство адвокатов и психиатров сходились во мнении, что это худшее психиатрическое заведение во всем штате.

Швейкарт и Стивенсон категорически заявили судье Флауэрсу, что Билли там не выживет и что редкий характер его заболевания требует особенно тщательной постановки диагноза и специфического лечения. По их просьбе Флауэрс распорядился, чтобы психиатрическая экспертиза проводилась в частной клинике Хардинга в Колумбусе. Доктор Джордж Хардинг, уважаемый психиатр старой закалки, не имеющий предубеждений в отношении диссациативного расстройства идентичности, согласился принять Миллигана в свое учреждение и сообщить суду о результатах наблюдений.

В течение семи месяцев интенсивного всеобъемлющего обследования Джордж Хардинг консультировался со специалистами по ДРИ по всей стране и, что наиболее примечательно, с доктором Корнелией Уилбур, которая в свое время лечила широко известную Сибиллу. С ее помощью доктор Хардинг выявил десять основных личностей Миллигана, включая изначального, основного Билли, и познакомил их друг с другом, чтобы добиться психического состояния под названием сосознание.

Двенадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года – после семимесячного наблюдения и лечения – доктор Хардинг направил судье Флауэрсу отчет на девяти страницах, который содержал медицинскую, социальную и психиатрическую историю Миллигана: «Пациент сообщает, что его мать, брат и сестры часто подвергались телесным наказаниям, а сам он – садистскому обращению и сексуальному насилию, включая половой акт, со стороны мистера [Чалмера] Миллигана. По словам пациента, это началось, когда ему было восемь или девять лет, и продолжалось около года, обычно на ферме, где он оставался с отчимом один на один. Пациент боялся за свою жизнь, поскольку отчим грозил, цитирую, «закопать его в сарае, а матери сказать, что сбежал»».

От коллег и из психиатрической литературы Хардинг узнал, что ДРИ почти всегда начинается в раннем возрасте вследствие жестокого обращения и особенно – сексуального насилия.

Анализируя психодинамику данного случая, Хардинг указал, что самоубийство биологического отца Миллигана лишило мальчика отцовской заботы и породило ощущение какой-то иррациональной силы, а также всепоглощающее чувство вины, которое привело к тревожности, внутреннему конфликту и чрезмерному фантазированию. Таким образом, он стал «легкодоступной жертвой для отчима Чалмера Миллигана, который использовал потребность мальчика в близости и заботе для удовлетворения собственных сексуально-садистских наклонностей…»

Далее Хардинг писал, что поскольку юный Миллиган идентифицировал себя с матерью, то когда Чалмер ее избивал, мальчик «чувствовал ее ужас и боль…» [Это привело к] «страху ее потерять, в результате чего он оказался в зыбком мире фантазий, характеризующемся непредсказуемостью и неясностью. Все это, вместе с грубостью, садизмом и сексуальным насилием со стороны отчима, привело к регулярной диссоциации…».

Вывод доктора Хардинга был ясным и недвусмысленным: «Пациент в состоянии предстать перед судом, поскольку у него произошло слияние множественных личностей… Я также убежден, что пациент страдает психическим расстройством, вследствие чего не может отвечать за преступные действия, совершенные им во второй половине октября тысяча девятьсот семьдесят седьмого года».

Прокурор округа Франклин Бернард Явич согласился с заключением Хардинга, и судья Флауэрс объявил, что ему не остается ничего иного, кроме как вынести оправдательный приговор. Уильям Стэнли Миллиган вошел в юридические сборники как первый в истории человек, которого признали невиновным в серьезном преступлении «по причине невменяемости» на основе диагноза «диссоциативное расстройство идентичности».

Флауэрс рекомендовал суду по делам о наследствах и опеке направить Миллигана не в Лиму, а в иное заведение, где он сможет получить лечение с учетом своей малоизученной и неоднозначной болезни. Ознакомившись с отчетами и доказательствами, судья по наследственным делам и опеке согласился с мнением коллеги, который вел дело, и направил Миллигана в Афинскую психиатрическую клинику (АПК), где его лечением занялся доктор Кол, специалист по диссоциативному расстройству идентичности.

3

Хотя первоначальный диагноз Хардинга выявил десять ясно различимых личностей, включая Билли (корневую личность), – полностью сформированных, разного возраста, пола и коэффициента умственного развития, – доктор Кол вскоре обнаружил еще четырнадцать альтер-эго.

Тринадцати из них, как выяснилось, запрещалось вставать на Пятно, и они были скрыты от мира, поскольку артур считал их «нежелательными». Используя опыт работы с другими «пациентами-множественниками», доктор Кол смог сплавить (объединить, или слить) двадцать три внутренних личности в одну, новую личность, которая не существовала ранее. Этот появившийся последним индивид помнил все, что думали, делали и говорили остальные с момента их появления. Они прозвали его Учителем.

Хотя Афинская психиатрическая клиника была заведением открытого типа, Миллиган не имел права покидать здание без разрешения доктора Кола. Поскольку одним из аспектов лечения считалось наращивание уверенности в себе, а также развитие доверия между пациентом и врачом, доктор Кол систематически увеличивал свободу передвижения Миллигана и список того, что ему позволено. Вначале Миллиган не мог выходить на улицу без сопровождения, затем ему разрешили самостоятельные короткие прогулки в пределах больничной территории при условии, что он будет отмечаться в журнале, как делали другие пациенты.

Шли месяцы. Постепенно его, с двумя сопровождающими, стали отпускать в город (купить принадлежности для рисования, встретиться с новым адвокатом, положить в банк деньги, вырученные от продажи картин). Затем позволили покидать территорию больницы в сопровождении одного человека. Доктор Кол провел Билли через интенсивную ролевую терапию, готовя его к самостоятельности.

Глава Управления по условно-досрочному освобождению Джон У. Шумейкер, отступив от своей обычной практики в отношении досрочно освобожденных душевнобольных, продолжал отслеживать процесс лечения Билли Миллигана. Ранее судья Флауэрс расстроил его планы по водворению Миллигана в тюрьму, и теперь Шумейкер выжидал, когда Миллиган «выздоровеет» и выйдет из-под юрисдикции суда, чтобы бросить его в тюрьму на оставшиеся тринадцать лет.

Поначалу выходы в город проходили спокойно. Учитель гордился своей целостностью и, ничем не отличаясь от студентов, гулял по территории университета. Первые успехи лечения привели Гэри и Джуди к выводу, что Билли сможет жить нормальной жизнью.

Однако в отличие от других пациентов с диагнозом множественной личности, которых лечили без шумихи и под фиктивными именами, Билли Миллиган стал знаменитостью сразу после своего ареста из-за повышенного внимания СМИ. Когда был официально объявлен его диагноз, он и его врачи превратились в объекты сочувственного любопытства во всем мире и мишень для нападок – в центральном Огайо. Несколько местных политиков резко критиковали доктора Кола и оправдание Билли по причине невменяемости. Ни врач, ни пациент не подозревали, что из Колумбуса на них надвигается буря негодования.

Тридцатого марта тысяча девятьсот семьдесят девятого года ежедневная газета «Колумбус диспэтч» опубликовала первую из серии статей о Билли и его докторе.

ВРАЧ РАЗРЕШИЛ НАСИЛЬНИКУ ПОКИДАТЬ КЛИНИКУ

Автор Джон Свитцер

«Диспэтч» стало известно, что Уильям Миллиган, насильник с диагнозом множественной личности, направленный в декабре прошлого года в Афинскую психиатрическую клинику, получил разрешение выходить в город без сопровождения… Лечащий врач Миллигана Дэвид Кол заявил газете, что Миллиган может покидать территорию больницы и свободно разгуливать по городу…

За этой статьей последовали другие, включая передовицу под заголовком «Защитите общество – измените законодательство». Во всех материалах жестко критиковались методы лечения Миллигана.

Два члена законодательного собрания штата, Клэр Болл-младшая из Афин, прозванная «скандалисткой», и Майк Стинциано из Колумбуса, обрушились с критикой на клинику и доктора Кола, требуя от законодательного собрания штата пересмотра нормативного акта, согласно которому Миллигана отправили в Афины. Они также требовали изменения закона о «признании невиновным по причине невменяемости».

Стинциано (ошибочно) утверждал, что доктор Кол позволил пациенту «в одиночку шататься по городу», поскольку тайно пишет книгу о Миллигане и скандальная известность пациента ему на руку. Усиливающаяся критика, которая подогревалась почти ежедневными статьями и заголовками на первых страницах газет, вынудили суперинтенданта клиники вновь ограничить Миллигана пределами больничной территории, пока не уляжется шумиха.

Расстроенный нападками на своего врача и растерявшийся от шквала статей, ставящих под сомнение диагноз и методы лечения, Учитель рассоединился. Миллиган сдавал позиции.

Законодатели начали оказывать давление на суд, добиваясь перевода Билли в госпиталь для душевнобольных преступников в Лиме.

Седьмого июля тысяча девятьсот семьдесят девятого года на первой странице «Колумбус диспэтч» появилась статья в красной рамке: «Насильника Миллигана могут отпустить в ближайшие месяцы». Говоря о том, что через три-четыре месяца Миллигана могут признать здоровым и выпустить в соответствии с интерпретацией закона, которого придерживается Верховный суд США, репортер, взявший интервью у депутата Стинциано, писал: «Он [Стинциано] полагает, что жизнь Миллигана окажется под угрозой, если жители Колумбуса узнают, что он беспрепятственно разгуливает по городу…»

После десяти месяцев непрекращающихся нападок со стороны политиков и журналистов судья афинского окружного суда Роджер Джоунс вынес решение о переводе Миллигана в госпиталь Лимы. Позднее четвертый окружной апелляционный суд Огайо признал это нарушением прав Миллигана… Так или иначе, четвертого октября тысяча девятьсот семьдесят девятого года Билли увезли за сто восемьдесят миль от Афин, в лечебное заведение, которое многие называли «больницей в аду».

Здесь и начинается продолжение правдивой истории Билли Миллигана.

Предисловие

После того как Билли Миллиган был неожиданно переведен в госпиталь для душевнобольных преступников в Лиме – лечебное заведение строгого режима, от которого его пытались уберечь адвокаты, – я, наслышанный про «больницу в аду», решил поднять ее историю.

Обнаружил две статьи ежедневной кливлендской газеты «Плейн дилер». Первая датировалась двадцать вторым мая тысяча девятьсот семьдесят первого года:

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ПОВЕСИВШИХСЯ В ЛИМЕ. ВСКРЫТИЯ НЕ БУДЕТ.

Собственные корреспонденты Эдвард П. Уилан и Ричард Ч. Уидман

Лима, штат Огайо

Согласно попавшим в распоряжение «Плейн дилер» отчетам коронера алленского окружного суда, за последние девять лет в госпитале Лимы совершили самоубийство через повешение двадцать шесть пациентов…

Доктор Ноубл заявил вчера нашей газете, что не в его практике запрашивать вскрытие для повесившихся.

Винсент Дж. Де Вита, бывший санитар больницы, работавший в ней с тысяча девятьсот шестидесятого по шестьдесят пятый год, рассказал нашим репортерам, что знал двух пациентов, которые совершили самоубийство из-за зверского обращения…

Большинство из двадцати шести повесились необычным способом, который, судя по всему, хорошо известен в госпитале.

«Чтобы так умереть, нужна сильная решимость, – отметил коронер, – пациент может в любую секунду спастись, просто встав на ноги».

В статье не описывался «необычный способ» самоубийства – вероятно, чтобы не травмировать читателей или чтобы им не воспользовались пациенты других лечебных заведений.

Четыре дня спустя «Плейн дилер» напечатала еще одну статью с бросающимся заголовком:

НАКАЗЫВАЮТ ЭЛЕКТРОШОКОМ

Рассказ бывшей санитарки

Собственные корреспонденты Эдвард П. Уилан и Ричард Ч. Уидман

Лима, штат Огайо

Бывшая санитарка, которая уволилась из госпиталя, будучи не в силах наблюдать жестокое обращение с пациентами, рассказала вчера нашей газете, что в больнице широко применяется электрошок для наказания и запугивания.

Решительная и прямолинейная Джин Ньюман, сорока шести лет, которая во время Второй мировой служила в женском батальоне ВМФ США, заявила, что своими глазами видела, как пациентка после шоковой терапии «превратилась в овощ»…

Миссис Ньюман, преодолевая отвращение, добавила: «Я сильный человек, видала всякое, но хуже ничего не встречала. За несколько минут женщина превратилась из человеческого существа в студень. Меня чуть не стошнило. В Лиме она [шоковая терапия] используется только для наказания или запугивания. Никак не для помощи пациенту».

Я начал понимать, почему год назад Швейкарт и Стивенсон так убеждали суд и Департамент психиатрии не направлять их подзащитного в Лиму.

Теперь, из-за политического давления, которое организовали два законодателя штата Огайо, Миллигана переводили именно туда.

Зная, что корневой Билли проявлял склонность к суициду и в более щадящих условиях, я беспокоился о том, что́ он может сотворить с собой в заведении вроде Лимы. У большинства «множественников» альтер-эго развиваются как механизм выживания. А Билли – корневая личность, значащаяся в свидетельстве о рождении, – был объявлен склонным к суициду. Поэтому артур с рейдженом и усыпили его в четырнадцатилетнем возрасте, когда он попытался спрыгнуть с крыши школы.

Я боялся, что, если основной Билли проявится в Лиме, он разом прикончит двадцать четыре личности, уничтожив одно тело.

И это чуть не произошло.

После перевода Билли в Лиму я попытался его навестить, но встретил жесткий отпор со стороны его нового врача (не члена ассоциации психиатров). Последний, как мне показалось, отреагировал на мою просьбу крайне враждебно. На мой взгляд, это свидетельствовало о страхе – он боялся, что я своими глазами увижу истинное положение дел.

Осенью тысяча девятьсот семьдесят девятого года Департамент общественной информации Лимы организовывал для желающих регулярные экскурсии в госпиталь, и меня внесли в список. Однако спустя некоторое время уведомили, что мой визит отменен доктором Льюисом Линднером, а при входе в каждое отделение висит его приказ не пропускать меня в больницу.

Тридцатого января тысяча девятьсот восьмидесятого года, в тот же день, когда я получил от Билли заметки с описанием происходящего, пришло письмо от другого пациента Лимы, который несколькими днями ранее звонил мне в связи с ситуацией в больнице.

Сэр, поговорив с вами по телефону, я решил переписать свое письмо к вам. Перейду сразу к делу. Не прошло и суток после посещения адвоката, как Билла перевели из ИТ-5 в ИТ-9. В девятом отделении интенсивной терапии более жесткий режим.

Персонал принял решение о переводе во время ежедневной планерки. Для Билла это стало полной неожиданностью и повергло в шок, но он держался молодцом…

Теперь мы с Биллом можем разговаривать только во время дневного отдыха. Он говорит, что ему запретили любые посещения, переписку и звонки до тех пор, пока он не уволит своих адвокатов. Ему велено прекратить работу над книгой [которую писал о нем ваш покорный слуга], над ним издеваются санитары. (Меня тоже обвиняли в помощи Биллу с книгой, и я понял, что эти люди категорически не хотят ее выхода в свет…)

Надеюсь, я вам помог. Если могу сделать что-то еще, только попросите.

С уважением, [имя намеренно не указывается].

Я не указал или изменил имена пациентов, заключенных, медсестер, санитаров, охранников и обслуживающего персонала медучреждений, в которые заточали Билли, чтобы защитить их частную жизнь.

Впоследствии, после протеста со стороны адвоката, помощник генерального прокурора позвонил мне и сообщил, что ограничения против меня сняты и я могу навещать Билли.

Поскольку доктор Линднер не ответил на мое заказное письмо и таким образом не воспользовался возможностью поделиться своим взглядом на события в Лиме, я считаю себя обязанным указать источники информации о нем: описание его внешности, выражение лица и поведение основываются на моих наблюдениях во время судебных заседаний, где я присутствовал; сцены с его участием созданы на основе интервью Миллигана; действия Линднера в отношении Билли во многом базируются на медицинских отчетах, составленных самим Линднером; и, наконец, оценка его как психиатра – на мнении его коллег по цеху, высказанном в газетных статьях и интервью, например в «Плейн дилер» от девятнадцатого августа тысяча девятьсот восьмидесятого года.

В третьей статье из серии «И снова о госпитале в Лиме» газета цитирует начальника Департамента психиатрии Тимоти Б. Моритца, который признает, что жалобы многих пациентов на отсутствие адекватной психотерапии в Лиме, вероятно, обоснованны, поскольку ввиду удаленности больницы в ней не хватает квалифицированных кадров…

Более того, он [Моритц] признал, что отдельные сотрудники не обладают желаемой квалификацией. Например, клинический директор Льюис Линднер – терапевт, а не сертифицированный психиатр.

В ответ на вопрос, почему же его назначили на эту должность, Моритц сказал, что Линднер неплохой врач. «Тут или Линднер, или вообще никто. У нас нет выбора»…

Зарплата, выделяемая штатом, по словам Моритца, не позволяет ему привлечь высококлассных специалистов. Так, посетовал он, ему запрещено предлагать психиатрам больше пятидесяти пяти тысяч в год, что значительно меньше, чем они могут заработать в других местах.

В результате количество высококвалифицированных сотрудников в Лиме не так велико, как хотелось бы Моритцу. Как следствие, малообученные санитары получают значительную власть…

Большую часть этого периода мне было запрещено общаться с Билли. Ему не разрешалось пользоваться карандашом и бумагой у себя в камере и было позволено писать только под присмотром санитара. Это для него оказалось очень сложно. В конце концов он нашел способ писать тайком. Записи, которые он переправлял мне по почте с помощью некоторых посетителей, позволили передать в этой книге его мысли, чувства и рассказать о событиях, происходивших в Лиме.

Мнение стороннего наблюдателя основано на прямых цитатах из дневника Мэри. Застенчивая девушка, которая познакомилась с Билли, будучи пациенткой Афинской психиатрической клиники, при любой возможности выбиралась из Афин в Лиму и навещала Билли. Позднее она сняла комнату рядом с больницей и приходила каждый день, фиксируя в дневнике то, что он рассказывал, комментируя его внешность и поведение, а также чувства, которые он у нее вызывал.

Я благодарен ей за разрешение опубликовать отрывки из этого дневника, часто подкрепляющие собственные воспоминания Билли о событиях, которые в противном случае показались бы невероятными.

Интервью с адвокатами, психиатрами, общественными защитниками, детективами и друзьями, чьи судьбы пересеклись с Билли в последние двенадцать лет, послужили материалом, который я попытался превратить в связное повествование. Некоторые факты, которые в «Таинственной истории Билли Миллигана» упоминались вскользь, в данной книге рассматриваются подробно.

И если следующие двенадцать лет истории Билли Миллигана производят впечатление эмоциональных американских горок, то только потому, что именно так он их и прожил.

Дэниел Киз

октябрь 1993 г., Флорида

Часть первая

Безумие

Глава первая

Покидая Пятно

1

Автозак, перевозивший Билли Миллигана в Лиму, въехал в ворота, увенчанные спиралями колючей ленты, миновал наблюдательные вышки с вооруженной охраной и остановился у двери приемного отделения.

Два помощника шерифа бесцеремонно вытолкнули пациента-заключенного из машины и повели по коридорам старого здания с серыми стенами и окнами в три с половиной метра высотой. Они тянули его за наручники, стуча каблуками по блестящему линолеуму. Над дверью кабинета в конце коридора висела надпись: «Приемный покой. Блок 22».

В кабинете друг напротив друга располагались два захламленных стола. Огромная рыжеволосая веснушчатая женщина наблюдала, как помощник шерифа возится с ключом от наручников.

– Документы, – произнесла она.

Второй помощник протянул ей папку.

дэнни силился понять, где он и почему. Кисти занемели, запястья пощипывали. Он понял, что руки у него связаны за спиной. Кто-то снимал наручники.

– Мистер Миллиган, – начала женщина, не глядя ему в глаза, – встаньте, пожалуйста, на пятно.

От этих слов у него продрал мороз по коже. Откуда она знает про Пятно? Написали в бумагах?

Помощник шерифа справа схватил его за волосы и скованные руки и толкнул на три шага влево.

– Хитрожопый уебыш, – прорычал он. – Умудрился снять наручники в фургоне.

Вот, значит, почему свирепствует охрана и туго затянуты наручники, сообразил дэнни, – томми во время поездки встал на Пятно и освободился. Рыжая наморщила нос, как будто учуяла дохлого скунса.

– Мистер Миллиган, – повторила она, указывая на пол, – если не хотите неприятностей, учитесь делать, что вам говорят.

дэнни посмотрел вниз, заметил красный круг и облегченно вздохнул. Значит, речь не о «Пятне сознания», как его называл артур, а всего-навсего о пятне краски на старом грязном полу.

– Выньте все из карманов! – приказала женщина.

Он вывернул их, показывая, что там пусто.

Помощник шерифа за спиной произнес:

– В смотровую, срань! Раздевайся догола.

дэнни вступил в следующий кабинет и стянул через голову рубашку.

Вошедший санитар рявкнул:

– Поднял руки! Рот открой! Убери волосы за уши! Повернулся и руки на стену!

Повинуясь приказаниям, дэнни гадал, будет ли санитар похлопывать его по телу, как при обыске. Я не дамся. Не позволю никакому мужику себя лапать. Уйду с Пятна и вызову на подмогу рейджена.

– Покажи ступни. Наклонись. Раздвинь жопу.

Этот человек что, получает удовольствие от издевательства надо мной?

Санитар проверил его одежду, швырнул ее в корзину для белья и протянул темно-синие штаны и рубаху:

– В душ, выродок!

дэнни поскользнулся на мокром полу. Пытаясь открыть тяжелую железную дверь с заклепками, ушиб большой палец на ноге. В душе из противоположной стены торчала ржавая труба. Из нее текла вода. Он встал под струю и отпрыгнул. Холодная!

Несколько секунд спустя вода автоматически выключилась и одновременно вошел коротышка в белом халате и резиновых перчатках. Он направил на дэнни баллончик с жидкостью от волосяных и лобковых вшей, как если бы красил статую. Глаза дэнни щипали, он закашлялся от окутавшего его вонючего едкого пара. Закончив дезинфекцию, мужчина кинул на пол бумажный пакет и, не говоря ни слова, вышел.

В пакете оказались зубная щетка, паста, расческа и баночка для мочи на анализ. дэнни вытерся, надел синие штаны с рубашкой и, зажав в руке пакет, проследовал за новым санитаром по коридору, через решетчатую дверь, и дальше в крохотную комнату. Там он закрыл глаза и сошел с Пятна…

2

томми проснулся на странной койке в маленьком, смахивающем на камеру помещении. «Как случилось, что волосы у него мокрые, а во рту пересохло? Где я? – молча спросил он. – Как я сюда попал?»

Он вскочил и прислушался в ожидании ответа на свои мысли, но никто не ответил. Что-то не так. томми мог общаться с артуром и алленом с того самого времени, как доктор Кол сделал их сосознающими. Но сейчас в трубке молчали. Ни единого гудка. Совершенно ничего. Его разъединили.

Какого черта! томми весь трясся. Он знал, что надо найти воду, смочить запекшиеся губы и утолить жажду. А затем обследовать это странное место на предмет побега.

томми выглянул из комнаты и зажмурился от яркого света ламп. В длинный коридор выходило много таких же, как у него, комнат. В левом конце виднелась металлическая решетка. Он повернулся вправо и понял, что его коридор – один из нескольких, которые, как спицы колеса от ступицы, расходились во все стороны от огромного центрального зала.

Посередине, вокруг стола, околачивались санитары.

Коридор прямо напротив стола был отделен железной решеткой и дверью. томми мысленно отметил, что он, видимо, соединяет отделение с остальной больницей.

В дальнем конце зала на стульях и столах сидели несколько человек. Другие шаркали вокруг. Какой-то дядька разговаривал сам с собой. Вдалеке кто-то наклонился над фонтанчиком с питьевой водой. За пьющим вдоль стены выстроилась очередь. Хотя томми терпеть не мог очереди, он все-таки опасливо подошел и встал последним.

Наконец пациент перед ним наклонился, чтобы попить. томми заметил, что струя бьет ему в лицо, мимо рта. Несмотря на жалость к этому зомби, он невольно улыбнулся.

Внезапно из полутемного коридора с яростным криком выбежал худой мужик. Сжав кулаки, он кинулся к фонтану.

томми отпрыгнул, а пьющий перед ним никак не отреагировал, все еще ловя губами струю. Разъяренный бегун с размаху ударил зомби кулаком промеж лопаток. Голова того резко дернулась вниз, и глаз оказался наколотым на острие фонтана. Когда он выпрямился, на месте глаза зияла окровавленная дыра.

Шатаясь и едва сдерживая тошноту, томми вернулся в комнату. Сел на кровать и скрутил простынь, придумывая, как бы повеситься. Если он не сможет вернуться в Афинскую психиатрическую клинику к доктору Колу, он здесь не выживет.

томми лег навзничь, закрыл глаза и покинул Пятно, желая поскорее забыться сном…

3

– Миллиган!

кевин резко проснулся и – ко всему готовый – встал и направился к двери.

– Миллиган! В круг!

По опыту других психбольниц и тюрем кевин знал, что «круг» – невидимо очерченная территория общего зала метра три с половиной диаметром, в центре которой находится стол старшего по отделению. Приближались к этой зоне с опаской. Заходить в нее без разрешения запрещалось, и, если не хочешь побоев, надо было вести себя крайне раболепно. кевин остановился в круге на почтительном расстоянии от стола.

Дежурный, не глядя, указал на дверь, которую охранял лысый санитар. Тот произнес:

– К стене, Миллиган. Сейчас пойдешь к доктору.

Только не я, подумал кевин. Я с мозгоправами не разговариваю. Выходя из круга, он одновременно сошел с Пятна.

ли, который ждал в полумраке за кулисами, гадал, с чего вдруг ему разрешили выйти. артур давным-давно запретил ему доминировать в сознании, поскольку его опасное паясничанье частенько приводило их всех в карцер. Как кевину и другим, кого артур именовал «нежелательными», ли запрещалось выходить на свет еще с их тюремных деньков в Лебаноне, Огайо. Тот факт, что его выпустили, означал, что вокруг опасно и Пятно контролирует рейджен. ли осмотрелся и решил, что они в госпитале тюремного типа. Вполне логично, что руководит парадом Хранитель ненависти.

– Миллиган! Ты следующий!

Кабинет врача украшали мягкий ковер цвета молочного шоколада и стулья с дерматиновой обивкой. Человек за столом посмотрел на ли поверх дымчатых очков:

– Мистер Миллиган, я доктор Линднер, клинический директор госпиталя для душевнобольных преступников города Лима. Я читал вашу медицинскую карту и газеты и сразу вам скажу: в ваши множественные личности я не верю.

Так вот, значит, куда нас занесло. Дурка в Лиме! Та самая, от которой их пытались уберечь адвокаты.

ли всматривался в острые черты доктора, его тоненькую вандейковскую бородку, близко посаженные глаза и намечающиеся залысины. Волосы были зачесаны назад и опускались поверх воротника белой рубахи. На нем был темно-синий галстук, приколотый потертой булавкой в виде международного символа разоружения, какие пользовались популярностью в шестидесятые.

Сосредоточившись на голосе, выражении лица и других характерных чертах доктора, чтобы впоследствии его пародировать, ли почти не слушал… Кажется, Линднер говорил, что жизнь здесь – как бейсбол. Игрок может получить максимум три страйка – правда, после третьего он не выбывает из игры, а оказывается на лопатках, что значит, его привязывают ремнями к кровати в Изе. «Иза» означало изолятор.

«Передразнить ничего не стоит», – подумал ли.

Зазвонил телефон, и доктор Линднер снял трубку:

– Да, он как раз у меня в кабинете.

Он помолчал несколько секунд.

– Постараюсь помочь.

Линднер повесил трубку. Выражение его лица и голос неожиданно смягчились.

– Ну, мистер Миллиган, вы, вероятно, поняли, что речь шла о вас.

ли кивнул.

– С вами хотят побеседовать два джентльмена.

– Опять психиатры?

– Нет, но их интересует ваш случай. Они приехали из самого Дейтона.

ли догадался, что речь о репортерах. Что они только ни делали, чтобы заполучить контракт на написание книги о Билли Миллигане. Когда Билли и Учитель им отказали, выбрав другого автора, журналисты принялись строчить о нем злобные статьи. ли расхохотался.

Передразнивая выражение лица и голос Линднера, он произнес:

– Скажите им, чтобы шли в жопу!

Затем повернулся и сошел с ярко освещенной сцены. Направо, опять за кулисы.

4

Пятнадцать минут спустя дэнни вышел из своей камеры в общий зал, где было светлее, чтобы почитать журнал про разведение кроликов. Он обожал кроликов… Как бы хотелось сейчас погладить пушистого милашку! дэнни перевернул страницу и отшвырнул журнал, точно обжегшись, – на иллюстрациях наглядно показывалось, как их свежевать и потрошить.

Статья его обдурила.

На глаза навернулись слезы. Он вспомнил, что сделал с крольчонком отчим Чалмер. Он ясно помнил тот день. Ему тогда почти исполнилось девять. Папа Чал повез Билли на ферму, чтобы помочь с косьбой…

Билли наблюдал, как большой кролик показался из норы и ускакал прочь. Мальчик осторожно подошел и увидел серо-коричневого крольчонка. Опасаясь, как бы тракторная косилка Чалмера не задела малыша, Билли поднял его и спрятал в футболку.

– Придется найти тебе новый домик, потому что ты теперь совсем один, а детдомов для кроликов не бывает. Я не могу взять тебя с собой, потому что папа Чал не разрешит. Отнесу тебя обратно в поле, и ты найдешь маму.

Вдалеке засигналили. Билли знал, что это значит: надо принести Чалмеру пиво – и поскорее. Он бегом бросился к машине, достал из охладителя банку и помчался через двор к трактору, на котором сидел Чалмер. Протянул ему пиво.

Чалмер щелчком открыл банку и свирепо зыркнул на пасынка:

– Что там у тебя?

– Зайка. У него нет мамы с папой. Вот бы взять его к нам домой. Я бы за ним ухаживал, пока не найду, кому его отдать. Или пока он не подрастет и не сможет жить сам.

Чалмер фыркнул:

– Дай-ка глянем.

Билли показал крольчонка.

Чалмер ухмыльнулся:

– Прежде чем тащить в дом, давай я сперва его почищу. Неси к гаражу.

Билли не верил своим ушам. Чалмер разговаривал с ним по-доброму.

– За кроликами нужен особый уход, – продолжал Чалмер, – у них зараза всякая, блохи. Мать нас с тобой за него отчихвостит. Погоди…

Чалмер скрылся в гараже. Когда вернулся, в руках у него была канистра с бензином.

– Дай-ка…

Он схватил кролика за шкирку и облил бензином. В нос ударил едкий запах.

– Что ты делаешь? – испугался дэнни.

Чалмер быстро вытащил зажигалку, поджег кролика и бросил. Билли истошно закричал, глядя, как зверек скачет и вертится, натыкаясь на стену и оставляя огненный след.

– Что, маменькин сынок, нравится? – загоготал Чалмер. – Жаркое из твоего зайки!

Билли кричал. Это он виноват. Оставь он малыша в норе, тот был бы жив.

Чалмер стал бить его кулаком в лицо. Крики перешли в сдавленное всхлипывание.

В общем зале двадцать второго блока дэнни вытер слезы и с отвращением отпихнул ногой журнал. Обхватив колени руками, он смотрел на людей вокруг.

Гадал, придет ли Мэри. Она ему нравилась, потому что была такой же, как он, застенчивой и испуганной, тихо сидела рядом и брала его за руку, когда ему было страшно. Затем он обычно терял Пятно, потому что томми она тоже нравилась, и тот выходил в сознание и говорил ей, что, хотя она пациентка, бояться ей нечего, так как она очень умная, и пусть приходит почаще.

Но Мэри рядом не было.

Дверь смотровой открылась, из нее вышел пациент со сжатыми кулаками. Он направился прямо к дэнни, со всей силы ударил его по лицу и убежал. дэнни лежал на полу, слезы жгли глаза.

Почему никто не остановил этого сумасшедшего, не пришел на помощь? Странно, что тот псих вышел от доктора и безо всякой причины на него кинулся. Санитары загоготали. Один крикнул:

– Первый страйк, мистер Миллиган!

дэнни этого уже не слышал – на Пятно, чтобы принять на себя боль, встал дэвид. А потом вышел джейсон. Он кричал и кричал, пока санитары его не увели, хотя он тоже ничего не понимал.

Один Учитель, молча наблюдавший из глубин сознания, знал ответы на все эти «почему». Он знал, что этот первый день в госпитале для душевнобольных преступников – только цветочки.

Глава вторая

«Мэри, Мэри…»

Узнав, что Билли переводят из Афин в Лиму, Мэри была ошеломлена. Миниатюрная молодая женщина – бледная и непримечательная, с коротко стриженными черными волосами – подолгу разговаривала с ним в клинике, и ее изначальное любопытство постепенно переросло в живой интерес и искреннее участие.

Когда она услышала эту новость от сестер и других пациентов, то хотела выйти из комнаты и попрощаться с ним. Но остановилась в нерешительности, словно пытаясь опять спрятаться в себя. Затем все-таки вышла в фойе и села на диван. Ноги сжаты, руки на коленях, темные глаза глядят на дверь сквозь толстые очки.

Она вспомнила, как впервые услышала голос Билли еще до того, как его увидеть. Это произошло через несколько часов после ее поступления в Афинскую психиатрическую клинику с диагнозом депрессия. Она была крайне застенчива и большую часть времени проводила у себя в комнате. Однажды вечером она услышала за дверью, как он рассказывал медсестре об ужасных вещах, которые проделывал с ним отчим Чалмер Миллиган: как насиловал и закапывал живьем.

Слышать это было и дико, и интересно. Ей стало жаль молодого человека. Она не хотела выходить из комнаты и потому просто сидела и тайком слушала эти шокирующие рассказы.

Потом сообразила, что накануне уже слышала его голос по радио. В программе «С учетом обстоятельств», где речь шла о диссоциативном расстройстве идентичности, включили запись его речи, где он говорил о своем желании искоренить жестокое обращение с детьми. Она тогда подумала, что говорит он великолепно.

На следующий день он подошел к ней в общем зале. Сказал, что слышал про ее увлечение книгами и хочет узнать, какие авторы ей нравятся.

Он сразу же произвел на нее впечатление. Было чувство, что он сейчас на подъеме, что после очень черной полосы наконец встает на ноги. Большинство пациентов в клинике были очень больны. Она и сама впала в более тяжелую депрессию, чем когда-либо. А Билли казался таким бодрым, говорил о том, что собирается делать, когда вылечится, и о том, что делает уже сейчас, чтобы бороться с жестоким обращением с детьми.

Тогда она не понимала, что происходит, а теперь знала – он ее выбрал, решил специально уделять ей время. Все пытался добиться, чтобы она сказала ему «привет». Она же первые несколько недель просто молча наблюдала и слушала. Ее влекло к нему, и от этого становилось страшно.

Она видела, что Билли не может сидеть сложа руки, пока психиатры и соцработники топчутся на месте. Он сказал, что хочет помочь ей и другим пациентам.

Учил, что нужно говорить о своих чувствах. Рассказывал, что научился лучше выражать свои мысли, когда попал в клинику Хардинга после ареста. Втолковывал, что, если будешь избегать общения и уходить в себя, не доверяя докторам, они не смогут ничем помочь.

В основном говорил он. Как-то вечером два часа объяснял ей, как выйти из депрессии. Она не соглашалась, считала, что он совсем ее не знает, а судит, но выйти из своей скорлупы и все рассказать так и не смогла.

Тогда он сменил тему и стал внушать ей, что она должна проявить решительность и велеть ему заткнуться. Повторял, что из-за ее застенчивости и замкнутости все ею помыкают.

Что-то из сказанного ее задело, но все равно было жутко интересно. Она знала, что ей свойственно тихо наблюдать за людьми, изучать их и что она вполне чувствует в себе силы сказать «заткнись» – просто не хочет.

В конце концов она произнесла:

– Ну ладно, тогда заткнись.

Он резко вскинул голову и посмотрел на нее несколько уязвленно:

– Ну, знаешь, не обязательно так грубо.

После того случая она начала экспериментировать, разговаривая с людьми, и это привело к еще большей открытости в общении с Билли. Ей очень хотелось разговаривать с ним больше, но не выходило, потому что он ее подавлял. Он был напористый, динамичный, веселый, и она чувствовала, что не может с ним тягаться.

В то же время он казался мягким, понимающим и тихим. Он был ей симпатичен. Раньше она всегда боялась ровесников-парней. И все же он подавлял ее – не физически, а интеллектуально.

Она помнила день, когда в клинике появился Гас Холстон. Оказалось, они с Билли знакомы по колонии для несовершеннолетних в Лебаноне. Она смотрела, как они со знанием дела толкуют о тюрьме. Ей не нравилось, что Билли говорил жестко, по-зэковски и столько знал о жизни преступников. Она предпочитала женственного, мягкого Билли – ей больше импонировал художник, чем уголовник.

Холстон сказал, что сел за кокаин. Билли – что его арестовали, когда ему было семнадцать, потому что рейджен избил и ограбил двух мужиков, которые приставали к нему на стоянке для машин, а еще за ограбление аптеки в Ланкастере. Фармацевт потом сказал, что обознался: «Это не тот паренек, который меня ограбил».

Мэри сочла ужасной несправедливостью, что адвокат убедил семнадцатилетнего душевнобольного юношу пойти на сделку со следствием, признав себя виновным, и в результате получить пятнадцать лет с возможностью досрочного освобождения через два года, хотя во время ограбления его вообще там не было.

Она расстроилась, услышав, что на всех судебных заседаниях присутствовал представитель Управления по условно-досрочному освобождению с готовым ордером на арест – на случай, если Департамент психиатрии его выпустит. Билли сказал, что глава управления Джон Шумейкер только и ждет случая упрятать его обратно за решетку.

Как-то днем Мэри услышала, что Билли разговаривает с другой пациенткой. Желая привлечь внимание, Мэри вышла из своей комнаты и тяжело опустилась в стоящее около двери мягкое кресло. Билли был так поглощен разговором, что вряд ли вообще ее заметил. Потом он сходил к себе и принес блокнот. Мэри поняла, что он ее рисует. Он сказал собеседнице: «Когда я не понимаю человека, то начинаю его рисовать. Иногда не таким, как сейчас, а в молодости, в другом возрасте, – помогает разобраться, какой он на самом деле».

Мэри, подзадоривая его, позировала с нарочито унылым видом. Позже он сказал, что ее лицо, печальный рот с опущенными уголками губ ни разу не поменялись и что это было выражение неприкрытого отчаяния.

Когда полицейские увезли его в Лиму, скованного, точно животное, она подумала, что матерый преступник внутри его, возможно, и справится, а вот нежного, мягкого художника они убьют.

В фойе вышел очень расстроенный доктор Кол, и Мэри поняла: то, о чем болтали медсестры, – правда.

Кол остановился рядом, и она прошептала:

– Билли вернется?

Он печально покачал головой. Мэри вскочила и убежала к себе, потому что не хотела, чтобы он видел ее слезы.

Через несколько минут она вытерла глаза и принялась смотреть в окно. Она гадала, разрешили ли ему взять с собой рисунки, потому что вдруг вспомнила, что так и не увидела своего портрета…

Глава третья

Сумятица

1

Словом «сумятица» артур называл хаос, творящийся в сознании в те периоды, когда ни он, ни рейджен не контролировали Пятно. Народ внутри входил и сходил с него без спроса, и нежелательные пользовались душевной неразберихой, чтобы захватить тело – часто с катастрофическими последствиями.

Именно во время такой сумятицы адалана прогнала по своему желанию рейджена с Пятна на университетской парковке и с помощью его пистолета похитила молодую студентку факультета оптометрии. адалана со слезами призналась в этом психологу Дороти Тернер, когда они обе сидели на полу в переговорной клиники Хардинга. Для нее это был способ почувствовать любовь. Она добавила, что мальчишки внутри ее не понимают. Она не сознавала, что проделанное ею трижды за те две недели – хотя и между двумя женщинами – было преступлением, которое называется изнасилование.

адалана смотрела и слушала из теней, как доктор Хардинг помогает мужчинам достичь сосознания, и в конце концов поняла, что должна признать свою вину за ужасные вещи, которые сделала с теми девушками.

Теперь, почуяв сумятицу в Лиме, адалана выглянула наружу, но ее затошнило от вони унитаза. Она отступила в тень и слушала, что говорили остальные, но в основном они несли какую-то чушь. Только рейджен, завидев ее внутренним взором, обозвал ее сукой и сказал, что, будь его воля, он бы ее убил.

Она крикнула, что прежде сама себя убьет.

артур попытался пробиться к ней, но, поскольку доминировал рейджен, все механизмы психической регулировки вышли из строя. артур чувствовал себя авиадиспетчером, который пытается предотвратить столкновение воздушных судов при погасшем экране радара, зная, что все внутри спятили и летят наугад.

Потом на Пятно вышел дэвид и стал биться головой о стену, а малышка кристин заплакала. Только дети – особенно кристин – были способны погасить ярость рейджена. Он согласился, что сумятица опасна для детей, которые могут случайно вывалиться на Пятно и подвергнуть себя опасности. Он объявил, что хотя в этой больнице-тюрьме опасно и он не отказывается от власти полностью, но готов делегировать роль инспектора манежа в этом чокнутом цирке артуру, который сейчас выберет наиболее подходящую личность, чтобы разведать обстановку.

артур тут же вызвал на Пятно аллена.

аллен лежал неподвижно, боясь, что, если пошевелится, его тело расколется надвое, как сухое печенье. От антипсихотического стелазина, одного из прописанных ему транквилизаторов, пересохло во рту и запеклись губы. Ему казалось, что кровать вращается с бешеной силой. Чтобы не слететь, пришлось ухватиться руками за непромокаемый матрас.

От короткого шерстяного одеяла, прикрывающего голую грудь, волоски на теле встали дыбом. Кожа зудела, но он не смел почесаться. Самое печальное, думал он, что надо исследовать обстановку, даже если глаза придется разлеплять силой. Из-за сумятицы он не смог ни с кем предварительно переговорить и теперь понятия не имел, где он и почему.

Терпеть неизвестность становилось невмоготу.

аллен зевнул, потянулся и наконец потер обеими руками лицо, чтобы выйти из оцепенения. Оглядел комнату. Натертые до блеска светло-коричневые кирпичные стены все равно казались грязными. Одна бугристая кровать. Один унитаз, на котором восседал таракан. Один ржавый шкаф с ящиками без ручек. Одно поцарапанное металлическое зеркало на стене. У аллена внутри все горело. Будь сейчас под рукой барабаны, он с их помощью снял бы тревогу.

аллен забарабанил пальцами по шкафу.

Тишину вспороли громкий металлический скрежет и звяканье ключей. У него по коже побежали мурашки – ключи охранника.

Черт, это не больничная палата. Это тюремная камера!

У него перехватило дыхание. Трясясь, он вытер холодной влажной рукой слезы испуга, чтобы никто не заметил, и свирепо уставился на дверь.

Вошел непотребно жирный санитар. Он недобро зыркнул на аллена и хрюкнул:

– Подъем, Сибилла! Жрачка!

Покачиваясь на нетвердых ногах, аллен вгляделся в поцарапанное металлическое зеркало и чуть не прыснул при виде своего отражения. Дрожь в теле утихла. Ощущение новизны, когда непонятно, куда ты попал, случалось с ним десятки раз, так отчего он всякий раз трусит? Собственный нелепый вид, мокрые бороздки слез на щеках подняли ему настроение. Точно он вновь услышал, как юморист Джонни Моррисон, родной отец Билли, выдает на сцене в Майами очередную уморительную остроту.

Перед тем как покончить с собой, Джонни написал в прощальном письме: «И под занавес – последняя шутка. «Мама, кто такие черти?» – «Заправь хвост в штаны и не задавай глупых вопросов».

Барабанная дробь!

– Жрачка, болваны! В очередь!

Кто-то проорал в ответ:

– Иди на хер, Огги!

За дверью слышалось шарканье ног. аллен выглянул в коричневый коридор. Потоки пациентов стекались из коридоров в центральный зал и дальше, к решетчатой двери. Он встал в конец очереди. Вспомнив, как отчим Билли Чалмер командовал «Зенки опусти!», аллен уставился в пол. Он сыграет роль, как профи. Никто ему ничего не говорит, значит, он все делает правильно.

Если не встречаться ни с кем глазами, останешься на безопасной дистанции. Никто с ним не заговорит и не станет задираться. Никого не надо узнавать, никого не надо запоминать.

– Все к корыту! – крикнул лысый санитар.

– Да, сэр, мистер Флик, – отозвался кто-то из пациентов.

Подтянулись отставшие, вдоль стен выстроилась шеренга пациентов.

– Блок «А»! Шагом марш!

Пока все шло нормально.

аллен смотрел под ноги. Людская цепочка, точно гигантская многоножка, потянулась по залу и вниз по лестнице в трехсотметровый туннель. Оказавшись в нем, он наконец огляделся. Пациенты придвинулись плотнее друг к другу. Вдоль коридора тянулись паровые и газовые трубы. От громких взрывов пара и скрежета металла у аллена зазвенело в ушах. Он подумал, что в туннеле небезопасно. Если лопнет под давлением какая-нибудь труба, их всех ошпарит и граффити на стенах станет их Последним Заветом и свидетельством бесславной смерти. Похлопывая ладонями по бедрам, он шагал под звучащий внутри похоронный марш.

Когда они заполнили столовую, в голове аллена послышались вопросы. Что это за отделение? Почему он здесь? Знают ли тут, кто он? Язвительное замечание насчет Сибиллы наводит на мысль, что да. Надо изо всех сил оставаться в сознании. Нельзя позволить страху себя усыпить. Необходимо выйти на связь с артуром, рейдженом и остальными, чтобы понять, зачем его вызвали на Пятно. За сумятицей, как правило, следовал внутренний взрыв, и аллен чувствовал, что дело идет к войне.

Он знал, что засохший горошек, холодная картошка и липкие макароны не удержатся в его изнервничавшемся желудке, и потому поел одного хлеба с маслом, запивая его сладким напитком из концентрата.

По пути обратно в отделение он внезапно понял, что не знает, в какой он камере. Идиот! Как можно было не посмотреть номер! О господи! Теперь он себя выдаст, и остальные станут называть его психом и издеваться!

Он брел по коридору, проверяя карманы в надежде обнаружить какую-то зацепку. Ничего, кроме полупустой пачки сигарет. Вошел в тускло освещенный центральный зал, где выстроились ряды скамеек и деревянных стульев с вертикальными плашками спинок. Осмотрелся. Под потолком переплелись шипящие трубы парового отопления. Как и везде, стены были выкрашены в светло-коричневый цвет, грязные окна метр на полтора закрывали толстая сетка и решетка. На полу лежал грязно-белый и серый кафель с почерневшими контурами. В углу располагалась маленькая кабина-клетка из металлической сетки, отделявшая санитаров от пациентов, – пост охраны, защищающий от нападения.

аллен примостился на краю скамьи и уткнулся лбом в ладони, украдкой вытирая пот. Черт, как ему теперь найти свою камеру?

– Привет! Ты чего?

Вздрогнув от неожиданности, аллен поднял глаза на худощавого бородатого мужчину с темными глазами, но ничего не ответил.

– Ты тот чувак из телевизора, у которого много личностей?

аллен кивнул, не зная, что сказать.

– Я твой сосед, из сорок шестой. – Незнакомец уселся рядом.

аллен мысленно выжег в мозгу номера сорок пять и сорок семь.

– Я видел твои картины в журналах и по телику. Пейзажи и натюрморты ну очень круты! Я тоже немного пишу, но до тебя далеко. Дашь пару советов? В смысле, когда у тебя будет время…

аллен молча улыбнулся при мысли о «времени». Потом, поскольку секунды шли, а собеседник смотрел на него в упор в ожидании какой-то реакции, с трудом выдавил:

– Конечно, только я пишу портреты.

Мужчина улыбнулся, на сей раз теплее.

– Слушай, расслабься. Ты к этому гадюшнику скоро привыкнешь. Насчет жирного Огги особо не парься, а вот от того лысого, мистера Флика, держись подальше. Он ползает на брюхе перед старшим по отделению. Я здесь три года, а постарел только на десять. Меня зовут Джоуи Мейсон.

Уходя, он повернулся и подмигнул, сделав через плечо жест, который можно было истолковать как «не парься».

Затушив сигарету, аллен отправился искать свою камеру. В сорок седьмой была куча незнакомых вещей, поэтому он заглянул в сорок пятую и, как и ожидал, увидел фотографии матери Билли, его сестры Кэти и брата Джима, приклеенные скотчем к шкафчику.

Он достал несколько личных вещиц из бумажного пакета, засунутого между шкафчиком и унитазом. Расправляя скомканные письма, адресованные Уильяму С. Миллигану, блок 22, он вдруг догадался, что сюда его перевели недавно. Он не мог долго находиться в блоке «А», раз Джоуи Мейсон только-только ему представился. аллен почувствовал себя лучше – никто не предполагает, что он тут кого-то должен знать.

В дверь резко постучали. аллен нерешительно открыл и в ужасе отшатнулся при виде двухметрового Голиафа, который заполнил собой дверной проем. Весил незнакомец килограммов сто двадцать, если не больше. Свирепое чудище с огромными руками. Расплющит одним махом.

В одной руке чудище держало пластиковую бутылку из-под молока, в которую был налит чай со льдом, другую протягивало для рукопожатия:

– Здорово! Я Гейб.

– Билли, – ответил аллен, и его рука потонула в огромной лапище.

Голос Гейба показался ему знакомым. Ну конечно, только такой великан мог во время обеда безнаказанно крикнуть: «Иди на хер, Огги!»

И все-таки Гейб, с редеющими рыжими волосами и голубыми глазами – несмотря на небритую квадратную челюсть, скорее Атлант, чем Голиаф, – казался дружелюбным.

– Ты, надеюсь, не пересыльный зэк? – продолжил он мягким, сочувственным голосом.

аллен пожал плечами:

– Не знаю.

– Раз не знаешь, значит, нет. А то я уж испугался. У нас в блоке «А» новеньких не было чуть ли не два года. А это верный признак, что нас, переведенных сюда по закону Ашермана, скоро отправят обратно в тюрьмы. – Он вопросительно поглядел на аллена, ожидая подтверждения.

– Я не из тюрьмы, – ответил тот.

Когда великан назвал имя Ашермана, аллен припомнил: Гэри Швейкарт однажды рассказывал про пункт в уголовно-процессуальном кодексе Огайо, который разрешал Управлению исполнения наказаний переводить осужденных за сексуальные преступления прямо из зала суда или тюремных камер в Лиму – вправить мозги. С этой целью часто применялась шоковая терапия, многие пациенты превратились в овощи, а какие-то даже повесились. Но штат аннулировал закон по причине неконституционности, и переведенные в Лиму зэки должны были снова поступить в ведение системы исполнения наказаний, хотя Департамент психиатрии и тянул кота за хвост.

– Тогда что ты делаешь в Лиме? – осведомился Гейб.

– Невиновен по причине невменяемости, – ответил аллен. – Перевели из гражданской клиники. Происки политиков.

Гейб кивнул и отхлебнул из пластиковой бутылки.

– Все пьют из стаканов, но для меня там – на один глоток. Хочешь?

аллен ухмыльнулся и отрицательно покачал головой.

Тут за спиной доброго великана раздался высокий голосок:

– Эй ты, лось, всю дверь загородил!

Из-под руки Гейба протиснулся коротышка.

– Привет…

– Этот гаврик – Бобби Стил, – представил Гейб.

Бобби был столь же маленьким, сколь Гейб – огромным. Как мышь, с карими глазками и кучерявой шевелюрой. Ровные зубы, если не считать выступающих, точно змеиные клыки, резцов.

– Ты откуда? – поинтересовался Бобби.

– Из Колумбуса.

– И мой друг Ричард оттуда. Знаешь Ричарда Кейса?

аллен помотал головой.

Гейб развернул Бобби лицом к двери:

– Дай мистеру Миллигану очухаться. Он никуда не денется.

Гейб взглянул на аллена и понимающе улыбнулся:

– Нам, тридцати пяти социопатам блока «А», нянька не нужна. Мы ж не хроники из двадцать второго.

Оба ушли. аллен сидел на кровати и размышлял о странной парочке. Они производили впечатление людей довольно дружелюбных и, как Мейсон, художник из соседней камеры, обрадовались его появлению и приняли в свою компанию. Уровень умственного развития в блоке «А» был явно гораздо выше, чем в двадцать втором. Но, поскольку социопаты считались опасной породой, здесь усилили охрану.

– Я не социопат, – громко произнес аллен, прекрасно понимая, что для властей это слово означает неисправимых, не поддающихся лечению преступников. Термин часто использовали в процессах, где обвинители требовали смертной казни на основании того, что, поскольку у совершившего убийство нет способности испытывать муки совести и сострадание, он не извлечет опыт из пребывания в тюрьме и должен быть казнен, чтобы обезопасить общество.

Доктор Кол однажды объяснил, что хотя Билли душевно болен, но, в отличие от социопатов, обладает совестью и эмпатией.

Поэтому ему здесь совсем не место.

Либо томми, либо ему самому придется найти способ, как сбежать.

аллен лег навзничь и скинул ботинки. Может, если смотреть в потолок, получится расслабиться и мысли прояснятся. Но за дверью слишком шумели: голоса, скрип мебели, шарканье ног. Слова сливались в низкий гул, как в раздевалке после окончания важного матча. Он выбивал пальцами дробь на поручне кровати.

Звяканье ключей известило о том, что по коридору идет санитар, и аллен перестал барабанить. Металлические звуки усилились, гомон людского потока пошел на спад. Когда ключи затихли у его двери, аллен понял, что санитар взял их в руки. Он резко сел, чтобы показать, что его не застанешь врасплох, и в этот момент дверь отворилась.

Вошедший был примерно одного с ним роста, под метр восемьдесят, с темными глазами и черными масляными волосами. На лоб свисала прядь. Кремовая рубашка, аккуратно заправленная в мешковатые серые брюки, не скрывала свисающего брюха. И штаны, и начищенные черные ботинки напоминали полицейскую форму. На вид ему было лет сорок.

– Миллиган, – произнес мужчина, – меня зовут Сэм Рузоли. Для тебя – мистер Рузоли. Я знаю, кто ты и что о тебе говорят. Жизнь здесь может быть для тебя или простой, или неприятной. Надо делать, что я говорю. Уяснил?

Грозный голос Рузоли стал ниже. Этот голос затронул что-то отвратительное и болезненное из прошлого. аллен постарался взять себя в руки, чтобы в глазах не отразился страх.

– Я старший по отделению и руковожу им так, как считаю нужным. Будешь сотрудничать со мной и санитарами – я не стану закручивать гайки. – Рузоли пугающе улыбнулся. – Тебе же не понравится, если я стану их закручивать.

Это был не вопрос.

Рузоли уже двинулся к выходу, но остановился, постучал по табличке на груди и произнес:

– Имя не забудь.

Когда старший по отделению ушел, аллен повернулся и стал смотреть сквозь прутья решетки на сумрак за окном. Его угнетала мысль, что он оказался во власти этого социопатичного десантника. Он вспомнил предостережение доктора Хардинга: «Насилие порождает насилие». А как еще можно себя защитить?

Если подставить другую щеку, схлопочешь, пожалуй, перелом челюсти. О сне не могло быть и речи – на Пятно прорвется рейджен, а если он получит контроль над сознанием, то – как предупреждал его доктор Дэвид Кол всего несколько дней назад, перед отъездом из Афинской психиатрической клиники, – неприятностей не оберешься. Кол объяснил, что представляют собой его множественные личности, и сказал, что диссоциация ради выживания все время ставит его в опасное положение. Но его увезли из Афин до того, как низенький круглый доктор смог окончательно сплавить их воедино и обучить новым механизмам выживания. Как будто он играл на барабанах или писал портрет и ему вдруг обрубили руки. Ну почему ему не дали поправиться, прежде чем упечь сюда? Он постарается не забыть о том, чему учили Хардинг и Кол, но, может быть, уже поздно.

– Ненавижу сумятицу, артур, – прошептал он вслух. – Мозг – как дешевая овощерезка. Мне надо уйти, артур. Слышишь? Мне надо уйти. Я здесь слишком долго, и мне плохо, очень плохо. С меня хватит. Пусть на Пятно станет кто-то еще.

Земля милостиво разверзлась, и аллен с облегчением полетел в пустоту.

2

Только из-за сумятицы основной Билли, или Билли-О, смог случайно оказаться на Пятне.

Когда доктор Корнелия Уилбур – психиатр, лечившая от диссоциативного расстройства идентичности знаменитую Сибиллу, – пробудила его во франклинской окружной тюрьме, она первая рассказала ему, что восемь лет назад, в тысяча девятьсот семидесятом, он попытался покончить с собой, за что остальные его усыпили и с тех пор держали в состоянии забытья, как Рипа ван Винкля.

Она объяснила, что он и есть настоящий Билли, тот, кого родила его мать. Сердцевина их всех.

Поверить было трудно. Он думал, что психиатры сами сошли с ума.

После того первого пробуждения ему, в терапевтических целях, время от времени разрешали вставать на Пятно в клинике Хардинга, а потом и в Афинах.

Однако с момента перевода в Лиму остальные личности держали его в ментальном коконе, чтобы защитить от опасных парней, пребывающих в этом заведении.

Теперь же Билли-О вышел из комнаты и оглядел странное помещение. Каждый раз, как я просыпаюсь, обязательно попадаю в неприятности. Каждый раз мне говорят, что я сделал что-то плохое.

Хотелось увидеть Мэри. Она сообщила, что доктор Кол ее выписывает. Если бы только она приехала к нему в Лиму и развеяла эти неприятные мысли…

Послышалось бряцанье ключей. Он обернулся и увидел в коридоре двух санитаров. Тот, что покороче, сказал длинному:

– Смотри, Карл, это он.

– Постой на стреме, – ответил Карл.

Короткий кивнул и встал у двери в общий зал. Карл, из-под бейсболки которого выбивались длинные кучерявые волосы, подошел почти вплотную и оперся рукой о стену. От грязной рубахи разило потом.

Господи, не дай ему меня ударить!

– Миллиган, надо потолковать.

Дыра вместо одного из передних зубов превращала его улыбку в перекошенную ухмылку.

– О чем? – Билли старался не показывать страха.

Улыбка растаяла, сменилась свирепым взглядом и сердитым голосом:

– О твоем здоровье.

Билли-О отпрянул:

– В смысле?

Карл вытащил из заднего кармана отпилок ручки швабры и ткнул им Билли-О под подбородок, прижимая к стене.

– Такие уроды, как ты, здесь долго не живут. Если хочешь сохранить здоровье, тебе нужен я, Карл Льюис, и страховка от несчастных случаев. – Он опустил ручку швабры и постучал ею по ладони. – Никогда не знаешь – какой-нибудь шизик подойдет сзади и проломит тебе череп стулом или перережет горло заточкой, потому что ты ему не понравился. Ты не представляешь, на что способны эти долбанутые за шоколадный батончик. Но, если будешь паинькой, я сделаю так, чтобы с тобой этого не случилось.

– К-как?

– Ты грязный насильник, за твою жизнь никто цента не даст. А баксы у тебя водятся, за картины. Так что первый полтинник жду к пятнице. И имей в виду, я не шутки шучу.

Он плюнул на пол, почти на ботинок Билли-О, развернулся и удалился вместе с напарником.

Оставшись один в коридоре, Билли-О сполз на пол – у него подкосились ноги. Хотелось покончить с собой. Так уже было, когда он узнал от врачей, что одна из живущих у него внутри личностей сделала то ужасное с тремя женщинами. Но Мэри сказала: «Живи, Билли. Однажды ты выплатишь свой долг перед обществом. Ты вылечишься и снова будешь целостным и свободным».

А доктор Кол посоветовал: «Играй в их глупые игры, Билли, и продолжай жить во что бы то ни стало».

Как хочется, чтобы появился Учитель.

Как хочется, чтобы пришла Мэри.

– Я не безнадежен, – прошептал он. – Я не сдамся. Мы еще повоюем.

Глава четвертая

Рука мистера Брэксо

1

– О-со-ла-мио… Чтоб этой Лиме… О-со-ла-мио… Мама, где ты, покажись…

Перегородки по грудь мало что скрывали в заполненной паром душевой блока «А». В отличие от двадцать второго, где вода хлестала из обрубка, здесь под потолком тянулась через все кабинки одна труба, продырявленная в разных местах, как будто по ней палили из дробовика. Вода неравномерно брызгала по всему помещению, а в трех кабинках била прямой струей.

– Фи-га-ро… Чтоб-ме-ня… Фи-га-ро…

Бобби Стил пел, и курчавые волосы молодого тенора, в данный момент мокрые и зализанные назад, придавали ему еще большее сходство в мышью, чем когда аллен впервые познакомился с ним и Гейбом. Бобби заткнул сливное отверстие в центре душевой какой-то тряпкой, устроив на полу потоп, и теперь распевал и со смехом шлепал по щиколотку в воде, точно ребенок в луже.

Когда вошел аллен, Бобби поднял глаза и покраснел, застигнутый врасплох в своей водяной стране чудес.

– А, Билли… Э-э-э… – сконфуженно начал он, – как тебе наш дурдом?

– Бывает лучше, – ответил аллен, заходя в соседнюю кабинку и намыливаясь.

Румянец Бобби схлынул. Он подошел к перегородке, которая скрывала его по шею.

– Я про тебя читал. Как тебя вообще сюда занесло?

– Долгая и скучная история, – сказал аллен, понимая, что Бобби просто пытается завязать разговор.

Свесив руки через перегородку, Бобби оперся о нее подбородком.

– Ты был в колонии в Лебаноне?

– Да, – ответил аллен, предвидя следующий вопрос.

– Лучше, чем здесь?

– Намного. Больше занятий, больше свободы. Предпочту два года там одному здесь.

Бобби с облегчением улыбнулся:

– Очень надеюсь. Я здесь тоже по закону Ашермана, меня отправят в Лебанон.

аллен удивился. Бобби не походил на сексуального маньяка или социопата.

– А правда, что там насилуют?

аллен сообразил, что Бобби боится по причине своего малого роста.

– Бывает. Но обычно человек сам себя подставляет. Допустим, он потенциальная мишень, потому что молод и не вышел ростом, но если бы он прислушался к советам…

Бобби вытер мыло с глаз и прищурился:

– Каким?

– Во-первых, ничего ни у кого не брать, если вдруг просто так предложат. Не вестись на дружелюбие, помнить, что за ним – скрытый мотив.

– Не понимаю.

– Ну, скажем, подходит к тебе незнакомый чувак и завязывает разговор. Классный парень. Угощает батончиком или сигаретой. Если возьмешь, то ты ему уже должен – и не конфеты, а услугу – личную, то есть секс. Или если парни, которых ты едва знаешь, предлагают втихаря посмолить косячок, ты, когда обдолбаешься, обнаружишь, что во рту у тебя не сигарета.

Бобби широко раскрыл глаза.

– Держись подальше от скопления людей. Изнасиловать могут в пяти метрах от охранника, если зэки загородят все спинами, чтобы им потом тоже перепало. – аллен вспомнил санитара, который вымогал у Билли-О полтинник. – И еще… Если тебе предлагают протекцию прямо после того, как кто-то втянул тебя в бессмысленную драку, посылай этого «защитника» на хер. Это подстава. Расплачиваться придется сексом. Со всем остальным разберешься на месте.

Бобби вышел из кабинки с полотенцем вокруг бедер.

– Вот моя протекция, – ухмыльнулся он и вытащил из мыльницы, приклеенной скотчем на боку, голубую зубную щетку.

аллен вздрогнул при виде лезвия, вделанного в пластмассу, и вспомнил, как впервые изготовил в тюрьме заточку. Он называл ее своим «стабилизатором».

Широкая ухмылка на лице Бобби не оставляла сомнений, что его рука не дрогнет. Маленький человечек провел по лезвию языком. Когда он выходил, не спуская взгляда с аллена, в его глазах блеснул странный огонь.

«Что может так преобразить человека? – размышлял аллен, чувствуя, как горячая вода льется на спину, согревая и успокаивая. – То Бобби плещется, как дитя, то минуту спустя превращается в хладнокровного киллера».

Теперь он понимал, почему Бобби перевели сюда по закону Ашермана.

аллен нахмурился. Наверно, таким кажется окружающим и он сам, когда дэвид, дэнни или Билли-О сменяются диким рейдженом.

А что, если и Бобби Стил?..

аллен прогнал эту мысль. Бобби, безусловно, нездоров, но он точно не страдает диссоциативным расстройством.

2

После завтрака вменяемые расположились тесной компанией, а зомби и интроверты бесцельно слонялись по всему залу. Санитары сидели у стола в центральном круге, хвастаясь, как напились вчера вечером и скольких шлюх трахнули. Жирный Огги и лысый Флик патрулировали два коридора блока «А», а какой-то обкормленный лекарствами шизик скорчился в углу и извергал из себя завтрак.

Старший по отделению Рузоли отправил санитаров в другие части блока, чтобы собрать отдельных пациентов для трудотерапии в мастерской.

Бобби Стил, на голове которого была задом наперед надета синяя бейсболка, закинул ноги на деревянный стол и читал древний журнал. На животе у него покоился транзистор, в уши были воткнуты белые наушники. Он надул и лопнул пузырь из бубль-гума.

Джоуи Мейсон, бородатый художник из сорок пятой камеры, играл с кем-то в шашки.

У аллена в пятый раз не сходился пасьянс.

Огромный Гейб Миллер лежал на полу, а молодой паренек, еще меньше Бобби, сидел на стуле, поставленном Гейбу над грудью. Гейб с его помощью тренировал жим лежа. Паренька, используемого в качестве штанги, заметно укачало.

– Отпусти Ричарда, – произнес Бобби, – а то начнет блевать.

Гейб аккуратно опустил стул, Ричард соскочил с него, подошел к Бобби и, не говоря ни слова, несколько раз вздохнул.

– Хорошо, – сказал Бобби. – И заодно принеси мне кофе.

Казалось, он отвечает на незаданный Ричардом вопрос.

Ричард улыбнулся и выбежал из зала.

аллен нахмурился. Прямо телепатия какая-то.

– Чего он хотел?

– Газировки.

– А как ты узнал? Он же ничего не сказал.

– И не надо, – улыбнулся Бобби. – Ричард Кейс – жутко неуверенный в себе интроверт. Боится навязываться и боится, что его прогонят. Скоро сам научишься по его лицу понимать, чего он хочет. Но вообще я иногда заставляю его говорить.

– Ага, я заметил, – произнес аллен.

– Ричард помогал Гейбу качаться, и я наградил его за участие. Ему надо больше общаться с людьми.

– Ты ему вроде как старший брат. Думаешь, это хорошо? Тебя скоро отправят в тюрьму, а он останется…

– Знаю, – Бобби печально опустил глаза. – Буду скучать по этому лилипутику. Пригляди за ним, когда я уеду, Билли. Ты, кажется, ему нравишься… Не давай его в обиду.

– Постараюсь, – отозвался аллен, сгребая карты после шестого неудачного расклада.

Ричард напоминал ему молчаливую, замкнутую Мэри. Вспомнилось, как он пытался ее разговорить и вытащить из депрессии. Эх, если бы только она его навестила. Но от Афин до Лимы далеко. Надо ехать на автобусе с несколькими пересадками – убьешь на дорогу целый день. аллен знал, что, если он попросит, она приедет, но ему не хотелось ее напрягать.

Вытащил ее письмо, которое нашел под койкой. Неизвестно, кто первый его вскрыл, но у него на это письмо столько же прав, сколько у всех остальных. Бисерный почерк Мэри воскресил в памяти ее образ – она как будто старалась спрятать свои слова от жестокого мира.

Вынул карандаш, бумагу и написал: «Я скучаю по тебе, Мэри, и хочу увидеть, но знаю, что этому не бывать. Оно, наверно, и к лучшему. Все вокруг поймут, как я к тебе отношусь. И чтобы расквитаться со мной, будут причинять страдания тем, кто мне дорог: тебе, моей сестре и матери, – а я этого допустить не могу».

Едва успел запечатать конверт, как раздался рев жирного Огги:

– Логан! Миллиган! Кейс! Мейсон! Стил! Хопвэлл! Брэксо! Брэдли! В круг! Дневные лекарства!

Вменяемым давали лекарства в первую очередь. Затем Флик вылавливал зомби и интровертов по одному. аллен терпеть не мог стелазин и решил, что пора уступить кому-нибудь Пятно, а заодно и лекарство. Он моргнул и…

томми обнаружил, что медленно подходит к кругу, а за ним плетутся Бобби и Ричард.

– …ненавижу дерьмо, которым меня пичкают, – ворчал Бобби. – В первый раз у меня распух язык, помутилось в глазах, и я вообще перестал соображать. И эта хрень продолжалась до тех пор, пока не дали когентин, от побочных эффектов. – Бобби похлопал Ричарда по плечу: – А его кормят старым добрым валиумом. Большими таблетками, по десять миллиграммов. Зеленая дрянь.

Вот, значит, что происходит, подумал томми. Прием лекарств. Ни за что. Он попытался удрать с Пятна, но не смог. Все выходы перекрыты. Никто не хотел глотать эту дрянь. Ну почему он?

Бобби и Ричард вступили вслед за ним в круг, и все трое выстроились в ряд перед сестринским постом.

Пятидесятипятилетняя миссис Грандиг носила очки-капли с блестками вдоль верхнего края. Они предназначались для чтения. Сейчас, вместо того чтобы повесить на цепочке на шее, она сдвинула их на кончик носа. Под охраной двух санитаров, которые стояли по обеим сторонам двери с открывающейся верхней створкой, миссис Грандиг выдавала таблетки и бумажные стаканчики с водой, молча, с крайним отвращением глядя на пациентов. томми решил, что у нее лицо человека, который только что откусил от сэндвича с дерьмом.

Внезапно худой мужчина лет тридцати пяти завопил:

– Господи, нет! Я больше не могу, миссис Грандиг! Мне от них так плохо! Я не могу двигаться, думать. Я от них с ума схожу!

Изо рта у него текли слюни, и томми подумал, что тому недалеко до зомби, к чему врачи, похоже, и стремились. Мужчина упал на колени, плача, как ребенок. Миссис Грандиг бросила на толстого Огги повелительный взгляд, тот зашел пациенту за спину, заломил ему назад руку и схватил за волосы. Лысый Флик отгородил их от остальных пациентов и уставился с видом «ну, кто еще смелый?».

Миссис Грандиг вышла в зал, оставив дверь позади себя открытой на случай, если надо будет срочно ретироваться.

– Мистер Брэксо, вы можете выпить лекарство по-хорошему или по-плохому. Что выбираете?

Брэксо поднял на нее обведенные темными кругами глаза:

– Миссис Грандиг, разве вы не видите, что оно меня убивает?

– У вас пять секунд на раздумья.

Когда Брэксо медленно протянул руку, Огги отпустил его волосы и поднял за вывернутую руку, чтобы проверить рот.

– Гребаная сука, – тихо пробормотал Бобби, но, когда пришла его очередь, послушно сделал шаг вперед, выпил лекарство и повернулся к Огги.

– Открой рот! – скомандовал толстяк. – Язык высунь!

Ричард Кейс сделал то же самое. томми внимательно смотрел, как он сминает в руке бумажный стаканчик и швыряет его в почти полную зеленую мусорку. Это навело его на мысль. Взяв таблетки, он закинул их в рот, отодвинул языком в сторону и поднес стакан к губам. Глотая воду, затолкнул таблетки обратно в стакан, и тут же смял его, пока Огги проверял ему рот.

Получилось! Один: ноль в мою пользу!

Когда томми, торжествуя, нагнулся к мусорке, сзади откуда ни возьмись появилась рука и схватила его за запястье.

Мистер Рузоли ухмыльнулся и расправил стаканчик.

Черт, попался!

Рузоли ударил его в ухо, потом схватил за волосы и заставил без воды проглотить размякшие таблетки.

Когда томми вышел из круга, бугорки на языке щипали от горечи, а в голове звенело от сокрушительного удара.

Бобби виновато улыбнулся:

– Надо было тебя предупредить. Рузоли с этим трюком хорошо знаком. С ним такое не пройдет, Билли. Он не так глуп, как кажется. Оборотень…

– Это мы еще посмотрим, – отозвался томми. – У меня в запасе несколько приемчиков.

На самом деле никаких идей у томми не было – он просто храбрился.

Придется почистить зубы, чтобы наконец избавиться от горечи лекарства, а то аж язык сводит. томми выдавил на щетку побольше пасты и, огибая зигзагами бесцельно бродящих зомби, направился в умывальню.

От холодной воды десны всегда заходились (у него были чувствительные шестерки), но сделать воду теплой не получалось – шла или ледяная, или кипяток. От плевка горячей воды паста стекла со щетки еще до того, как он поднес ее ко рту. Твердо решив избавиться от ужасного вкуса во рту, он стал чистить зубы без пасты.

Через несколько секунд металлическое зеркало над раковиной запотело, и он вытер его рукавом. В шоке увидел, что в зеркале отражается еще одно лицо. За его спиной стоял мистер Брэксо, со стеклянными глазами, отвисшей небритой челюстью и слюной изо рта. томми сообразил, что в своем медикаментозном ступоре тщедушный Брэксо его попросту не замечает. Вот что случается после антипсихотиков. Мозг у чувака совершенно выключен. томми отодвинулся.

Мистер Брэксо, как будто запрограммированный, включил горячий кран и сунул под кипяток правую руку, не моргая и не морщась, как будто начисто утратил чувствительность.

томми попятился.

– Обваришься!

Брэксо поднес красную руку ко рту и откусил указательный палец. В лицо ему брызнула кровь.

– Помогите! – закричал томми. – Господи! Скорей!

Брэксо снова впился зубами – на сей раз в костяшку указательного пальца, разрывая жилы. По подбородку у него текла кровь.

томми почувствовал спазмы, рвота полилась у него изо рта и носа. Он скорчился и рухнул на колени. На пол со стуком упала кость от пальца без кожи. В глазах потемнело…

Он разлепил веки. Ричард молча сочувственно вытирал ему лицо холодной мокрой тряпкой. Бобби отмывал забрызганную кровью стену и раковину. Мистер Брэксо исчез. Бобби рассказал, что Гейб услышал крики и прибежал. Великан отреагировал быстро: сжал запястье Брэксо, точно кровоостанавливающим жгутом, и поволок на сестринский пост. Не закричи томми, мистер Брэксо, скорее всего, умер бы от потери крови.

В сопровождении Огги и Флика вошел Рузоли. Огляделся и ухмыльнулся:

– Ну, мистер Миллиган, как вам нравится ваш пожизненный приют?

3

Прошло несколько дней. В общем зале стояла тишина. Вдруг, дико выпучив глаза, вбежал маленький Ричард Кейс и стал лихорадочно дергать Бобби за толстовку, заикаясь и что-то бормоча.

Бобби выхватил заточку и вскочил, готовый защитить своего подопечного.

– Успокойся, Ричард, – произнес аллен, – тише…

Не видя в коридоре никакой опасности, Бобби спрятал заточку в носок.

– Что случилось, сынок? Угомонись и объясни.

Ричард все заикался, и аллен в конце концов рявкнул:

– Прекрати!

Ричард замолчал, тяжело дыша от волнения.

– Теперь медленный глубокий вдох. Так… спокойно… теперь говори, что стряслось.

– Д-д-доктор ск-казал, я м-могу вернуться д-домой!

Бобби и аллен с улыбкой переглянулись.

– Отлично, Ричард!

Они хлопнули друг друга открытыми ладонями.

– Когда уезжаешь? – спросил Бобби с отеческой гордостью в голосе.

– Суд ч-через д-две недели, д-доктор Милки с-скажет, что я н-не опасен, и меня выпустят.

Ричард сжал руки и возвел глаза к потолку.

– Спасибо, Господи, – прошептал он. – Теперь с-смогу отдохнуть.

Потом смущенно оглянулся, и его лицо утратило выразительность, как будто он вновь перенесся в свой почти немой мир.

– Это надо отпраздновать, – заявил Бобби. – Принеси-ка газировки и радио из моей комнаты.

Ричард радостно кивнул и бросился выполнять поручение.

– За что он здесь? – поинтересовался аллен. – На вид – совсем теленок.

– Он маменькин сынок, – объяснил Бобби, – любил ее больше жизни. Как-то вечером пришел домой и видит: пьяный папаша валяется в отключке на полу, а рядом – мертвая мать и плотницкий молоток. У него внутри все оборвалось… Отец отправился в тюрягу, а у Ричарда поехала крыша. Думал только о мести. Однажды вошел с пистолетом в небольшой магазин, потребовал всю кассу, а потом сел тут же на тротуаре и стал ждать копов. Бедолага решил, что его пошлют в ту же тюрьму и там он замочит ублюдка. Но следователи разобрались, что к чему, и его маленькая задница оказалась здесь. Ему всего-то девятнадцать…

– А ты?

Взгляд Бобби стал ледяным, и аллен понял, что спросил зря.

– А я здесь потому, что ходил в церковь по воскресеньям…

Показался Ричард с газировкой и радиоприемником. Бобби протянул руку, но Ричард отвел транзистор.

– Ч-что надо сказать?

– Спасибо, Ричард, – терпеливо ответил Бобби.

Ричард просиял и отдал приемник.

– Газировка – для ординарных событий, – заявил Бобби, – в честь твоего освобождения я бы предпочел что-нибудь покрепче.

– Можно, если б знать за неделю, – задумчиво произнес аллен.

– В смысле? – спросил Бобби.

– Зимургия.

– Зи-чего?

– Зимургия, брожение.

Бобби смотрел все так же озадаченно.

– Вино сделать, – пояснил аллен. – Самопальное бухло…

Лицо Бобби прояснилось:

– Умеешь?

– Научился в тюрьме в Лебаноне. Но сначала надо придумать, где взять ингредиенты. Дай мне время. Пойду пока принесу печенье, и отпразднуем хорошие новости.

Ричард улыбнулся. Порадовать его было несложно.

Глава пятая

Исчезающее время

1

Вечером того же дня по коридору эхом разнесся голос жирного Огги:

– Миллиган! На сестринский пост!

Когда аллен подошел к кругу, Рузоли указал большим пальцем через плечо на комнату медсестер. аллен вошел в дверь с открывающейся верхней створкой.

Миссис Грандиг держала металлический планшет со списком пациентов. Рядом, за ее столом, восседал толстяк с густыми бровями, которые были так же черны, как его прилизанные волосы, и уплетал длинный сэндвич. По жировым складкам на колыхающийся тройной подбородок стекал майонез.

– Это Фредерик Милки, ваш лечащий врач.

Доктор Милки, оттопырив мизинец, запихнул в рот последний кусок сэндвича и причмокнул. Потом поправил на носу очки с бифокальными линзами в пластмассовой оправе.

– Присаживайтесь, мистер Миллиган, – пробормотал он с полным ртом и указал на деревянный табурет. – Итак, мистер Миллиган, сразу скажу, что я величайший психиатр в США и Европе.

Милки промокнул губы коричневым бумажным полотенцем.

– Не верите? Спросите любого, вам подтвердят.

Он снял очки, начисто вытер стекла десятидолларовой бумажкой и воззрился на папку на столе.

– Ну, мистер Миллиган, что вас к нам привело?.. Ага, вот… – На его лице появилось недоумение. – Преступления совершены в семьдесят седьмом, и с тех пор вы были у Хардинга и в Афинской психиатрической клинике. Почему же, спустя столько времени, вас перевели сюда?

аллен объяснять не собирался – любой человек, у которого есть хоть какие-то мозги, мог прочитать карту и разобраться. Толстяк его раздражал. Спустя почти три недели в Лиме, когда его накачивали стелазином и амитриптилином почти до состояния мистера Брэксо, величайший в мире психиатр вдруг спрашивает, почему его сюда перевели.

Сначала аллен думал выбрать в разговоре с Милки заискивающий тон, но потом решил, что роль умника позволит быстрее покончить с этой тягомотиной. Что ему терять? Доктор Линднер, клинический директор, наизнанку вывернется, чтобы продержать его здесь до конца жизни.

– Мне в Афинах не понравился сервис, – холодно ответил аллен, – и я потребовал перевода сюда. Дошли слухи, что здесь отличный французский шеф-повар.

Милки хихикнул, колыхнув жиром.

– Ну, мистер Миллиган, не знаю, почему вас перевели, но мне лично чихать на то, что там говорят о ваших множественных личностях. Мне предстоит определить, в здравом ли вы уме и насколько опасны для себя и окружающих.

аллен кивнул.

Улыбка сошла с губ Милки.

– Я задам несколько вопросов. Какое сегодня число?

– Тридцатое октября тысяча девятьсот семьдесят девятого.

– Пять президентов двадцатого века.

– Картер, Форд, Никсон, Кеннеди, Эйзенхауэр.

– А теперь на скорость. Столица Греции?

– Афины, – резко ответил аллен и не менее быстро спросил: – Ваша очередь. Столица Индии?

– Нью-Дели. Я горжусь знанием географии. Столица Кубы?

– Гавана. Я тоже. Канада?

– Оттава, – ответил Милки. – Пакистан?

– Исламабад. Норвегия?

– Осло. Непал?

– Катманду, – сказал аллен.

Еще несколько вопросов, и аллен наконец припер Величайшего Психиатра США и Европы при помощи Замбии.

Зардевшись от проигрыша, толстяк произнес:

– Ну, мистер Миллиган, обследование продолжать нет смысла. Я не вижу никаких признаков психоза или невменяемости. Скажу судье, что вам здесь нечего делать и что вы можете вернуться в Афинскую психиатрическую клинику. С сегодняшнего дня отменяю препараты.

аллен нетерпеливо заерзал на табуретке. У них с Ричардом выдался хороший день, и ему не терпелось поделиться с пареньком новостями. Он выдавил:

– Это все?

– При условии, что вы назовете мне столицу Замбии.

– Простите, док, я не знаю, – отозвался аллен, направляясь к двери и ухмыляясь, что ловко провел эскулапа.

– Значит, победили меня моим же оружием, – произнес Милки.

аллен взялся за ручку двери.

– Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

– Не хочу портить вам удовольствие, мистер Миллиган, но столица Замбии – Лусака.

аллен вернулся к себе в комнату как в воду опущенный.

И все-таки он был доволен результатом. Его адвокаты будут рады узнать, что́ именно собирается написать Милки в отчете.

Он позвонил Алану Голдсберри и попросил обязательно вызвать Милки на слушание третьего ноября. Теперь все под контролем. Он доказал Милки, что знает его мир.

Вот это действительно надо отпраздновать. Пора всерьез задуматься о зимургии…

2

Ломка после отмены стелазина поначалу вызвала у аллена чувство усталости и обессиленности. Пока лекарство выводилось из организма, он не мог спать. А потом, впервые за несколько недель, почувствовал себя живым. Органы чувств стали замечать то, что прежде крал стелазин. Он знал, что три дня идет дождь, но только сегодня утром заметил, как громко дождевые капли барабанят по оконному стеклу.

Пораженный, он вглядывался сквозь сетку и решетку. Дождь его гипнотизировал и умиротворял. Воздух, который просачивался сквозь щели в старой замазке, был как будто чисто вымыт и пах свежестью. аллен не просто чувствовал себя живым. Впервые после Афин он чувствовал себя самим собой.

Он провел расческой по волосам и вышел из камеры с куском мыла, зубной щеткой и полотенцем, чтобы освежиться перед завтраком. Войдя в умывалку, услышал голос Бобби – тот велел Ричарду помыть за ушами.

– Утречко-то какое! – произнес аллен.

Бобби передал ему бритву:

– Новая. Побрейся, пока санитары не принялись за зомби. Они одним лезвием пользуются раз двадцать, а то и больше.

– Есть план, – сказал аллен.

– Побега?

– Нет, как сделать приличную выпивку.

Бобби оглянулся – убедиться, что их не подслушивают.

– Надо чем помочь?

– Во-первых, нужны продукты. Первым делом хлеб. Стырьте побольше за завтраком и пронесите в блок.

– Зачем хлеб? – спросил Бобби.

– Для дрожжей, друг мой. Для брожения. Смешай его с фруктовым соком и сахаром из буфета, и вуаля – вино готово! Наше тюремное бухло.

– Жрачка! Все в очередь! – заорали санитары.

Очередь на жрачку медленно ползла в сторону кухни по трехсотметровому туннелю с шипящими трубами парового отопления. В столовой стояло семьдесят пять столов на четыре человека и вращающиеся табуреты, привинченные к полу. Столы с паровым подогревом не давали еде остыть. Старые, грузные женщины разносили пластмассовые подносы. Из столовых приборов полагались только ложки.

На завтрак были овсянка, яйца вкрутую, хлеб с маслом, молоко и апельсиновый сок в пенопластовой чашке. Хлеб не ограничивали, и аллен шепнул Бобби брать как можно больше, не вызывая подозрений. Тот передал приказ Ричарду.

Гейб был четвертым за их столом. На тарелке великана лежала двойная порция. Он молча и сосредоточенно отправлял еду в рот. Ложка лишь раз застыла на полпути – он заметил, как трое товарищей запихивают за пазуху хлеб, когда не смотрят санитары. Нахмурился, но промолчал и снова принялся за еду.

Бобби прошептал:

– Билли, как мы пронесем в отделение сок? Нальем в карманы?

– Нет, это апельсиновый. Нам лучше тот, что дают на обед, виноградный. И я уже все придумал.

Чело Гейба снова потемнело.

– Ну, хватит! – прошипел он. – Суете хлеб в рубашки, собираетесь красть сок. На кой оно вам?

– Видишь ли, мой могучий друг, – пояснил аллен, пряча за пазуху очередной кусок, – мы собираемся делать вино.

– Вино? Из хлеба с соком?

– Ага. Кстати, ты тоже прихвати хлеба. Если повезет, через две недели у нас хватит пойла на всех вменяемых.

– Это вроде бормотухи, которую делают в тюряге?

– Типа того. Не «Моген Дэвид», но тоже сойдет.

Вернувшись в отделение, они спрятали на нижней полке в шкафу аллена в общей сложности больше буханки хлеба.

Гейб уселся на унитаз, закинул ноги на кровать и сцепил руки за головой. Ричард сидел тихо, успокоенный газировкой. Бобби и аллен пили кофе.

– Окей, профессор, – произнес Бобби, – как мы пронесем сок?

– Украдем с сестринского поста несколько катетерных мешков. Они не протекут.

Гейб озадаченно посмотрел на аллена:

– Катетерный мешок? Это еще что за хрень?

– Мешок для мочи, чучело, – ответил Бобби. – Как у старика с зеленой табличкой на двери.

Гейб поморщился от отвращения.

– Да ладно тебе, – успокоил аллен. – Они там стерильные. Я бы использованный не взял.

– Дошло! – потрясенно выговорил Бобби. – Гениально! Закрепим мешки под рубахами и пронесем сок!

– Остается придумать, как украсть мешки, – добавил аллен.

– Предоставьте это мне. – Гейб встал и направился к двери. – К обеду будет сделано.

– Тогда самое сложное позади, – сказал аллен.

Ричард захихикал.

Бобби почесал нос.

– Хоть бы получилось. Живем среди такого дерьма, что давно пора выпить.

Бобби и аллен до обеда играли в шахматы. Доска стояла на кровати неустойчиво, но они приноровились. Ричард тронул Бобби за локоть, молча прося дозволения принести еще попить. Дозволение было получено.

Когда он отошел достаточно далеко, заговорили о том, как важно подготовить парня к самостоятельной жизни, ведь Бобби скоро отправится в тюрьму, оставив маленького человечка здесь в одиночестве. Бобби согласился с алленом, что Ричарду пора отращивать крылья – надо вытолкнуть его из гнезда, чтобы учился летать, – но он выжидал подходящего момента. После судебного заседания, сказал он, когда Ричард вернется на несколько недель в больницу, пока будут улаживать бюрократические формальности для отправки домой, ему уже будет легче. Мысль о доме смягчит для Ричарда удар. А потом, на воле, кто-нибудь возьмет его под крыло, он такой душка.

Ричард вернулся с газировкой и сел у ног Бобби. Партия в шахматы продолжалась.

Без десяти двенадцать в дверном проеме показался Гейб.

– Скоро хавчик, ребята, – плутовски улыбнулся он и вытащил из рубахи три мочеприемника.

– Как тебе удалось? – спросил Бобби.

– Не заморачивайся. Главное, достал.

– Идеально, – заявил аллен.

– Тогда за дело, мать вашу! – воскликнул Гейб.

аллен сунул мешок под рубаху. Бобби и Гейб последовали его примеру, а Ричард радостно захлопал в ладоши.

– Жрачка! – эхом разнеслось по коридору.

Когда встали в очередь, аллена кольнула совесть. Он вспомнил, что ставит под угрозу предстоящее судебное слушание, и уже не мог точно сам себе ответить, зачем идет на такой риск. В Афинах доктор Кол говорил, что у него есть привычка испытывать судьбу…

– Сначала надо раскрошить хлеб, – скомандовал аллен, когда они вернулись с обеда.

Бобби помог ломать хлеб, Ричард внимательно наблюдал, Гейб стоял на стреме.

– Теперь затолкаем в бутылку из-под молока, – сказал аллен. – Потом насыпем полкило сахара. В хлебе дрожжи. Смесь сахара, дрожжей и виноградного сока забродит, и возникнет давление. Чем дольше брожение, тем больше жидкость превращается в алкоголь. Хлебный спирт… Как кукурузный самогон…

– Давление? – переспросил Гейб. – А бутылка не взорвется?

– Не дрейфь, – аллен вытащил из шкафа резиновую перчатку. – Нашел в помойном ведре, помыл как следует. – Он надел перчатку на горлышко бутылки и закрепил резинкой. – Перчатка будет надуваться и в то же время поддерживать нужное давление для нашего эликсира.

Бобби оттянул пальцы перчатки и со щелчком отпустил.

– Можно потом еще сока долить?

– Даже нужно, – ответил аллен. – Теперь надо выбрать место, где ее припрятать, пока идет процесс. На брожение надо восемь дней. Воздух из перчатки будем выпускать по очереди.

– И где же припрячем? – спросил Гейб.

аллен подмигнул:

– По-моему, лучше всего – в южном зале над клеткой санитаров. Подождем ночной смены.

– Прямо у них под носом! – присвистнул Бобби.

– Поправочка: над носом, – уточнил аллен. – Там столько дверей, что они ни за что не унюхают.

3

За день до того, как Миллигана перевели из Афин в Лиму, студентка факультета журналистики, писавшая для университетской газеты «Лэнтерн», Сьюзан Прентис смогла обойти охрану, пробраться в отделение и поговорить с ним. Это произошло во время сумятицы, так что разговаривала она с Билли-О.

Позднее, после перевода в Лиму, она написала ему письмо, говоря, что люди его не понимают и боятся из-за собственного страха перед неизвестным. Добавила, что до встречи с ним тоже боялась, но стоило ей только его увидеть, как все изменилось. Теперь она считает его хорошим, душевным человеком и чувствует вину за свои былые предрассудки. Как правило, писала она, журналисты встают на защиту слабого, но никто не понимает, как обращаться с таким, как он.

Билли-О согласился на ее просьбу о повторном визите двадцать третьего октября тысяча девятьсот семьдесят девятого года, но так ее и не увидел, потому что артур не доверял ему разговоры с прессой. По его приказу на Пятно встал аллен, а когда Билли-О вернулся, она уже выходила из комнаты свиданий, махая на прощание. Билли-О обнаружил у себя во рту сигарету аллена, и его чуть не стошнило. Это нечестно. артур установил правило, что аллен должен тушить сигарету, прежде чем уходит с Пятна. Судя по переполненной пепельнице, беседа была долгой.

Когда Билли-О вернулся в отделение, он в ужасе обнаружил посреди своей камеры санитара Карла Льюиса. Вокруг были раскиданы одежда и туалетные принадлежности, кровать засыпана тальком, зубная паста выдавлена из тюбика.

– Где мои деньги, щенок?! – шепеляво рявкнул Льюис.

– Я же сказал, что заплачу, – взмолился Билли-О. – Зачем этот погром? Вы стояли за моей спиной сегодня утром, когда я солгал адвокату, что у меня сломалось радио, и он должен послать вам на новое сто долларов.

– Сегодня утром? Ты кому мозги пудришь? Это было три дня назад. По Вестерн Юнион до сих пор никаких переводов.

– Я ему позвоню еще раз. Наверно, он был занят. К утру деньги придут.

Льюис вышел из камеры с презрительной ухмылкой:

– Надеюсь… Очень надеюсь.

Билли-О прекрасно понял угрозу. Он видел, что случается с другими пациентами. Если деньги не поступят, ему не поздоровится. Хотя со времени поступления в этот гадюшник у него не было прямого мысленного контакта с артуром, рейдженом или алленом, он знал, что они периодически вставали на Пятно. Он находил записки, нацарапанные незнакомым почерком. Ему часто говорили, что он сказал или сделал что-то, о чем он не помнил. Время исчезало. Не только минуты и часы, а – судя по словам Льюиса – целые дни. Ему стало стыдно.

Внезапно он услышал снаружи рев толпы. Подбежал к окну и увидел, что во дворе размахивают палками сотни заключенных. Лица некоторых закрыты капюшонами. Не веря своим глазам, он выскочил из камеры с криком «Бунт! Бунт!».

Карл Льюис посмотрел на него с омерзением:

– Говнюк…

– Я видел! Они захватили двор! Ты мне ничего не сделаешь! Они сюда ворвутся, и тогда ты узнаешь!

Льюис покачал головой:

– Ждешь не дождешься, а?.. Здесь кино снимают. Не слыхал?

– Кино?

– Да, для телевидения. Выбрали Лиму, потому что очень похоже на Аттику[1].

Билли-О печально покачал головой, вернулся в камеру и поглядел в окно. Можно было сразу догадаться – слишком хорошо, так не бывает. В мире нет справедливости.

Глава шестая

Хмель тюремного вина

1

Во вторник шестого ноября тысяча девятьсот семьдесят девятого года университетская газета опубликовала интервью с алленом, которое взяла Сьюзан Прентис, обойдя таким образом издания Афин, Колумбуса и Дейтона.

МИЛЛИГАН ЗАЯВЛЯЕТ О НЕАДЕКВАТНОМ ЛЕЧЕНИИ

«Я знаю, что мне нужна помощь. Без этого я никогда не смогу вернуться в общество и быть ему полезным».

Доктор Корнелия Уилбур, знаменитый специалист по диссоциативному расстройству идентичности, которая работала с Миллиганом… сказала, что с момента перевода из Афинской психиатрической клиники четвертого октября Миллиган не получает лечения…

По словам Уилбур, Линднер поставил Миллигану диагноз психопатии и шизофрении…

Уилбур охарактеризовала госпиталь в Лиме словом «гадюшник» и заявила, что Миллиган не получит должного лечения… пока политики не прекратят использовать его в собственных интересах. Она также добавила, что настаивает на его возвращении в Афины.

Миллиган сказал: «Я совершил преступления. Теперь я это знаю… Мне было так стыдно. Столько времени я жил с тяжелейшим чувством вины и не мог решить: поправиться или гнить здесь до самой смерти…»

рейджен рассердился на аллена за то, что тот признался перед прессой в других преступлениях, но артур сказал, что молодая журналистка написала очень позитивную статью. аллену не понравились цитаты. «Сделала из меня слюнтяя – одно нытье и жалобы». А Билли-О публикация пришлась по душе. Там было то, что он сказал бы сам, если бы достало мужества и красноречия.

В результате громкого успеха статьи Сьюзан Прентис после окончания университета получила место репортера в газете «Колумбус ситизен джорнал». В отличие от других журналистов, которые пытались пробиться к Миллигану, у нее был прямой доступ к нему практически в любое время. Билли-О время от времени сам звонил ей, чтобы дать очередной материал.

2

Билли-О все еще раздумывал над вырезкой из газеты, которую нашел на кровати, когда в дверь отрывисто постучали. Он поднял глаза и увидел Бобби. За ним шел Ричард, держа в руках клетку с двумя песчанками.

– Давай, – сказал Бобби Ричарду, – расскажи ему.

Когда Ричард отступил и покачал головой, Бобби заговорил от его имени:

– Ричарда через несколько дней увезут на суд. Скоро придет соцработник, чтобы забрать мышек в питомник. Они держат их там, пока ты в суде или еще по какой-то причине покидаешь отделение. Но чаще всего возвращают потом уже других, потому что в зоотерапии тебя ставят в лист ожидания. У меня своих уже четыре. Если увидят, что их стало еще больше, отберут всех. Ричард тебе доверяет, он знает, что ты будешь их кормить и разговаривать с ними, чтобы у них не развился комплекс.

Билли-О подивился слову «комплекс», но, понимая, что Бобби пытается успокоить Ричарда, ответил:

– Буду беречь как зеницу ока, кормить и чистить клетку.

Ричард указал на мышь покрупнее:

– Это Зигмунд, а другой – Фрейд. Если разговаривать с Зигмундом, он отвечает. Смотри… Зигмунд, познакомься с Билли!

Мышонок сел на задние лапки и пискнул.

Билли-О изумился. Зверек как будто в самом деле понял Ричарда.

Вынув песчанок из клетки, Ричард посадил их Билли-О на плечо.

– Пусть они тебя обнюхают. Не бойся, они не кусаются.

Песчанки бегали туда-сюда по плечам, волосам и даже обнюхали ухо. Устроившись на плече Билли-О, Зигмунд пискнул в знак одобрения. Фрейд вел себя более сдержанно. Это было так забавно и так по-настоящему.

Ричард погладил их на прощание:

– Ведите себя хорошо. Завтра я вас проведаю.

Бобби потянул друга за руку:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

3

Новизна ушла, и жизнь в Лиме обрела тупое однообразие. Утром, накануне запланированного судебного слушания Ричарда, в общем зале было, как всегда, скучно. Гейб делал свои обычные двадцать четыре отжимания на одной руке, Ричард сидел у него на спине, подскакивая, как ковбой на дикой лошади. Бобби устроился перед ними на полу, а аллен читал в кресле «Ньюсуик» двухнедельной давности.

Бобби неожиданно поднял глаза и прошептал с тихим восторгом:

– Эй, Лось, бухло, наверно, готово.

Не переставая отжиматься, Гейб спросил:

– Когда погудим?

Бобби вопросительно посмотрел на аллена.

– Надо перенести бутылку к кому-нибудь в камеру до второй смены и распить после ужина, – ответил тот. – Раньше нельзя – если заметят, как мы шатаемся, все пропало. От центрального стола до столовки восемьсот пятьдесят семь метров…

– Ты откуда знаешь?

– Считаю шаги, чтобы не спятить. Вы, ребята, не пройдете ровно и половину пути.

Гейб перестал отжиматься и, когда Ричард слез с него, сел на полу.

– Да ладно, сколько там бухла-то… И не такое оно крепкое…

Гейб обычно вел себя тихо, был скорее последователем, чем лидером, но в гневе становился грозным, и тогда его мощь поражала. Он убил человека одним ударом, проломив его головой автомобильное стекло, после того как тот пустил ему две пули в живот. Никто не спросил почему. Из окружной тюрьмы в Лиму Гейбла перевозили не в чем ином, как в бронированном инкассаторском автомобиле, так как в его деле значилось, что он однажды в приступе ярости голыми руками вырвал дверцу у фургона.

– Да я и после ведра не закачаюсь, – хвастливо заявил Гейб.

аллен улыбнулся:

– То, что ты пил раньше, Гейб, это помои – «Джек Дэниелс», «Блэк Вельвет», «Сазерн комфорт» и прочая магазинная хрень. На вкус, может, и крепко, а на самом деле не больше сорока градусов. А брага, которую я научился делать в Лебаноне, – от шестидесяти до восьмидесяти. Она крепкая, как домашний виски, только делается на фруктах, а не на зерне. Ее в машину можно заливать – поедет.

По мере того как до них доходил смысл сказанного, росла их радость.

– Ладно! Ладно! – воскликнул Бобби, хлопнув Гейба по руке. – Так и сделаем!

Они дождались пересменки, когда персонал уходил из отделения, и как ни в чем не бывало направились к клетке санитаров. аллен стал на стреме, а Гейб схватил Бобби за ремень сзади и без малейшего напряжения приподнял к потолку.

Пластиковую бутылку доверили Гейбу, потому что санитары и охранники привыкли, что он носит в них чай со льдом. Он спрятал ее у себя в камере и присоединился к остальным в очереди на жрачку.

После ужина четверо заговорщиков собрались у Гейба и принялись за дело. Бобби принес пустую картонку из-под йогурта и рваную футболку.

– Итак, – сказал аллен, – сначала надо процедить. – Он проткнул дырку в картонке, выстлал ее футболкой и через импровизированное сито слил жидкость во вторую пластиковую бутылку из-под молока. – Отойдите. Вонять будет так, что сшибет ковбоя с лошади. Сейчас поймете, почему это пойло называют бормотухой. Мякоть, кстати, тоже съедобная. Если выдержите запах…

Ричард с любопытством поднял глаза:

– З-зачем есть мякоть, если она т-такая гадкая?

аллен осклабился:

– За тем же, что и пить эту бурду.

Получилось больше трех с половиной литров. Решили выпить все сразу и уничтожить следы. Бобби сторожил дверь. аллен плеснул немного в стакан из-под кока-колы и отхлебнул. Как смесь бензина и серной кислоты. Жидкость потекла вниз, обжигая горло, вызывая отрыжку, и тяжелым кирпичом придавила желудок.

Хотя всем было ясно, что он в агонии, аллен все-таки выдавил:

– Иде-ально!

Бобби вопросительно взглянул на Ричарда. Тот ответил:

– Я т-тоже буду…

Распили все быстро.

После того как вещественные доказательства были уничтожены, минут двадцать посидели молча, слушая радио. аллен весь оцепенел. Звуки сливались, голова кружилась, и в то же время он чувствовал радостную обалделость. Ричард вскоре отрубился, его голова оказалась под кроватью Гейба. Бобби – чуть не рухнув с унитаза – объявил, что его организм умер десять минут назад. Только Гейб и аллен соображали достаточно, чтобы их вдруг пробило, какой серьезный промах они допустили.

– Ну, мы идиоты! – простонал аллен. – Ричарду и Бобби придется пройти мимо центрального круга, чтобы попасть в свои камеры.

– И что ж теперь делать?.. – Гейб с трудом поднялся на ноги и почесал голову. – Ты иди к столу и попроси у санитара иголку с ниткой. Он пойдет за иголкой в сестринскую, они там в шкафу под замком. Мне как раз хватит времени, чтобы протащить их через круг. Только не дыши и не вихляйся.

аллен соображал хуже Гейба, но все-таки понимал, что великан тоже упился в драбадан. Надо было собрать мозги в кучу, чтобы окончательно не провалить все дело.

– А если он спросит, зачем мне иголка с ниткой?

– Скажешь, рубашка порвалась. Мол, надо зашить.

аллен тряхнул головой, проясняя мысли.

– Но у меня нет рваной рубашки…

Нетерпеливо нахмурившись, Гейб оторвал от его рубахи карман.

– Теперь есть.

Действовали по плану. Как только санитар ушел в сестринскую за иголкой, Гейб проскочил мимо круга с Бобби и Ричардом под мышками. Вздохнув с облегчением, аллен, очень медленно, аккуратно ступая шаг за шагом, вернулся к себе.

Отключился прежде, чем голова коснулась подушки.

4

На следующее утро мозг аллена напоминал пресс-папье в баскетбольном мяче. Пульсирующие болью пазухи заставили, хоть и под угрозой еще большей боли, открыть глаза. Внутренним взором он видел себя в светлом Пятне сознания на сцене реальности. Странно, подумал он, раньше он никогда не замечал этого Пятна, пока артур не объяснил внутренним детям, что быть в мире, взаимодействовать и разговаривать с другими людьми – значит быть «на Пятне». Теперь он четко видел его, как юморист, который стоит на сцене лицом к зрителям, пока другие артисты прячутся за кулисами. Он хотел поклониться и уйти, но круг яркого света неотступно следовал за ним, не давая себя покинуть. Как в тюрьме.

Он понял, что артур и рейджен заставляют его отвечать за свои поступки и не дают никому другому выходить в сознание. Придется самому страдать от похмелья.

– Свершивший да несет последствия дел своих, – произнесли его губы с лондонским акцентом артура.

Слова эхом отразились от стен пустой камеры.

Губы аллена запеклись, суставы ныли. Он с трудом встал на ноги. Нализаться в полночь, а потом вылезти из койки в половине шестого утра – та еще задачка. В конце концов он пошатываясь вышел в коридор, доплелся до фонтанчика и жадно выхлебал, как ему показалось, литра три. Нижние веки набухли, глаза щипали, как будто в них швырнули песком.

– Господи, дай мне это пережить, – простонал он.

Бобби и Ричард являли собой картину молчаливой агонии. Бобби поднял на аллена налитые кровью глаза:

– Такое чувство, что сожрал динамит.

Ричард, в парадной одежде для суда, выглядел, с учетом обстоятельств, неплохо. Похмелья было незаметно. Казалось, что он просто нервничал. Тряхнул головой, отбрасывая с глаз каштановую челку.

– Присмотришь за Зигмундом и Фрейдом, да?

– Конечно, – ответил аллен, – буду разговаривать, чтобы у них не развились комплексы.

Ричард улыбнулся, морщась от головной боли.

– Не хочу, чтобы они совсем меня забыли, если я после суда вернусь не сразу. Могут на несколько дней оставить в окружной тюрьме.

Когда подошло время идти, Ричард встал и, глотая слезы, посмотрел на аллена и Бобби. Сдерживая чувства, Бобби схватил его за руку и отвел глаза:

– Не дрейфь, сморчок.

Прощание было грубо прервано мистером Рузоли, который ворвался в зал в сопровождении Льюиса, расталкивая по дороге зомби.

– Встать, гады! Мордой к стене!

Свирепо зыркая глазами и раздувая ноздри, Рузоли прохаживался вдоль шеренги пациентов.

– Ну что, быдло! – рявкнул он. – Будете стоять до тех пор, пока не сознаетесь, кто написал на стене, что я сосу хуй.

аллен с трудом подавил смех. В этот момент по громкоговорителю объявили, что Ричард должен подойти в круг, и он повернулся.

– Стоять, мать твою! – заорал Рузоли.

Ричард смертельно побледнел.

– Н-но, сэр, м-меня увозят в суд.

Взгляд Бобби остекленел.

Рузоли схватил Ричарда за рубаху:

– Слушай, ты, мразь, ты будешь делать то, что я скажу. Скажу «сри», ты сядешь. Скажу «в жопу дай», нагнешься. Ясно тебе, мистер? – Он стукнул Ричарда головой о стену и прорычал: – Ты меня понял? Понял?

Когда Рузоли рывком поставил Ричарда в строй, Бобби тихо и угрожающе произнес:

– Убери от него руки.

Рузоли перевел ледяной взгляд с Бобби на Ричарда:

– Трахаешь этого урода, а, Стил?

Бобби шагнул между Рузоли и Ричардом, выхватил из носка заточку и дуговым движением полоснул Рузоли по запястью, достав до кости. Не успели окружающие сделать и шага, как он уже исполосовал Рузоли лицо, шею и грудь.

Кровь хлынула рекой. аллену забрызгало лицо, и он крикнул:

– О боже!

Ноги подкосились, но, прежде чем он упал, рейджен вытолкнул его из сознания и кинулся на Бобби, чтобы не допустить убийства. Заточка полетела на пол.

Громкоговорители ревели: «Тревога! Тревога! Блок «А»! Требуется реанимация!» Выла сирена.

Карл Льюис сорвал с себя рубаху и прижал к шее Рузоли, чтобы перекрыть фонтан крови.

– Черт, Сэм, я же предупреждал: не связывайся с этими психами! О господи, Сэм, не умирай! Ради бога, не умирай!

В коридоре слышался топот солдат особого отряда.

рейджен, который был резко вброшен в сознание страхом аллена, предвидел последствия и действовал быстро. Он посмотрел на Гейба, и тот сразу все понял. рейджен левой ногой отфутболил ему заточку. Та угодила в кроссовку. Гейб моментально растоптал ее в пыль.

Особый отряд потащил Бобби в карцер, остальных заперли в камерах.

Сирена в конце концов заткнулась, но охранники все прибывали. Помощник начальника службы безопасности громовым голосом скомандовал: «Обыск!» Пациентов по одному вытаскивали из камер и раздевали донага.

– Мордой к стене, твари! Руки на стену!

В поисках орудия преступления они перевернули камеры вверх дном: проверяли швы брюк, вспарывали подушки, выдавливали шампунь и зубную пасту. Один охранник, надев перчатку по локоть, проверил унитазы.

Коридоры вскоре заполнились мусором. Голые пациенты выстроились лицом к стене.

Но заточку Бобби так и не нашли.

Глава седьмая

Зоотерапия

1

Судья Дэвид Р. Кинуорти распорядился, чтобы слушание по делу Миллигана тридцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят девятого года проходило в закрытом режиме. В глубине зала сидел представитель Управления по условно-досрочному освобождению, готовый арестовать Миллигана, если судья объявит его «не представляющим опасности для себя и окружающих» и он выйдет из-под юрисдикции Департамента психиатрии.

Учтивый адвокат Билли Л. Алан Голдсберри, смахивающий на молодого полнокровного футболиста, поместился рядом со своим помощником, худощавым Стивом Томпсоном. Когда заместитель шерифа ввел в зал заседаний Билли в наручниках, адвокаты раздвинулись, давая ему место.

Месяцем ранее, вскоре после обследования доктором Милки, аллен попросил Голдсберри непременно вызывать Милки в суд. «Милки обещал сказать, что со мной все в порядке. Он снял меня со стелазина и перевел в блок «А». Он вроде неплохой, я ему доверяю. Напомните, чтобы прихватил отчет от тридцатого октября».

Однако со свидетельской трибуны, ссылаясь на больничные записи, Милки заявил суду, что он диагностировал у Миллигана расстройство личности, что он асоциальный и страдает психоневротической тревожностью с диссоциативными проявлениями. Добавил, что дважды обследовал Миллигана в госпитале (последний раз – тридцатого октября) и в течение получаса наблюдал за ним перед данным слушанием.

Когда заместитель прокурора спросил, такой ли Миллиган сегодня, каким был в больнице, Милки ответил:

– Да, он психически болен.

– В чем это проявляется?

– Его поведение неприемлемо. Он грабитель и насильник. В конфликте с обществом. Человек, которому наказание не идет на пользу.

Милки добавил, что в данном случае велика вероятность суицида и что Миллиган опасен для окружающих, а единственное подходящее для него место – больница строгого режима вроде Лимы.

– Как вы его лечили?

– Грамотным пренебрежением.

Милки не пояснил этот термин, но во время перекрестного допроса презрительно ответил Голдсберри, что не согласен с определением диссоциативного расстройства идентичности в последнем, втором, издании «Руководства по диагностике и статистическому учету психических расстройств».

– Я исключил в данном случае множественную личность так же, как, взглянув на результаты его анализа крови, исключил сифилис. Этого диагноза там просто нет.

Мнению Милки противоречили показания Джорджа Хардинга, Дэвида Кола, Стеллы Каролин и Дороти Тернер.

Судья Кинуорти предоставил слово Миллигану.

Впервые в жизни Билли разрешили выступить со свидетельской трибуны по собственному делу. Высокий, уверенный в себе и спокойный, он приветствовал собравшихся дружелюбным кивком и легкой улыбкой. Затем неловко ссутулится, чтобы левой рукой в наручниках коснуться Библии, а правую поднять.

Когда он поклялся говорить всю правду и ничего, кроме правды, всем, кто с ним раньше работал, стало очевидно, что перед ними Учитель, ибо только сумма личностей могла знать всю правду.

Во время первоначального допроса Голдсберри спросил его про лечение в госпитале Лимы:

– Вам проводят гипнотерапию?

– Нет.

– Групповую терапию?

– Нет.

– Музыкальную терапию?

Учитель рассмеялся.

– Нас однажды завели в комнату, где стояло пианино, и оставили. Врач так и не появился. Мы просидели там несколько часов.

Во время перекрестного допроса помощник прокурора спросил:

– Почему вы отказываетесь принимать лекарства?

Учитель печально покачал головой:

– Я не могу проводить терапию сам себе. Блок «А» – сарай, а не больница. В Афинах у меня бывал регресс, но врачи помогали мне с этим справляться. Там доктора знали, что делать, не наказывали, а лечили.

Судья Кинуорти объявил, что вынесет решение в течение двух недель.

Десять дней спустя, десятого декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года, Кинуорти постановил, что Билли останется в госпитале Лимы, но обязал больничный персонал обращаться с ним согласно поставленному диагнозу множественной личности.

Впервые в истории суд Огайо указывал психиатрам в психиатрической больнице, какой вид терапии применять.

2

Узнав о решении Кинуорти оставить его в Лиме, аллен пал духом. Он был уверен: теперь санитары и охранники сочтут, что имеют полное право превратить его жизнь в кошмар.

Через несколько дней после того, как о судебном решении стало известно прессе, в блоке «А» назначили нового начальника. Он широким шагом прошелся перед пациентами, выстроившимися в зале. Холодные голубые глаза, тонкие усики, поджатые губы. С пояса, частично скрытый жилетом, свисал кусок электрического провода – плеть.

– Меня зовут мистер Келли, я старший по отделению. Ваш бог! Ваш господин и повелитель! Будете это помнить – мы поладим. А если кто-нибудь проснется и решит, что может выпендриваться, добро пожаловать в круг. У меня для вашей жопы припасен сюрприз. – Он сделал паузу и свирепо зыркнул на аллена: – Это касается всех, Миллиган.

Вернувшись в камеру, аллен решил держаться от Келли подальше. Он чувствовал страх, но не злость. Как будто больше уже не мог злиться. Сообразил, что рейджен – хранитель ярости – маячит где-то рядом с Пятном.

В металлическую дверь резко постучали. Просунул голову Гейб. Он был необыкновенно бледен.

– Бобби вернулся, – произнес он слабым голосом. – Он у себя…

аллен бросился по коридору в комнату Бобби, распахнул дверь и в ужасе остановился. Оплывшие сине-черные глаза Бобби едва открывались. Из перебитого носа текла кровь. Губы распухли.

– Сучары! Садисты! – крикнул аллен.

Грудь Бобби покрывали синяки, обе руки были перебинтованы. Из гипса торчали черно-синие пальцы. На указательном пальце правой руки не было ногтя.

– Не знаю, утешит ли это тебя, Бобби, но ты Рузоли не ухайдокал. Он жив, хотя вряд ли мы снова увидим этого сукина сына.

На следующее утро кевин обнаружил себя в умывальне и поморгал, разглядывая иней на оконном стекле. Он вздрогнул. Потер нос, и стало больно, как после обморожения. В металлическом зеркале отразились его налитые кровью глаза. Побрызгал воду на лицо, но это не помогло. Настроение у кевина было паршивое, ноги ныли от холода. Он опустил глаза. Ботинок не было. Слава те господи, хотя бы хватило ума надеть две пары носков. Он вышел из умывальни и направился в камеру, но обнаружил, что она заперта, хотя двери других пациентов были открыты.

– Какого черта!..

Испытывая отвращение, он побрел к кругу. Разговаривать с новым начальником блока совсем не хотелось, но, чтобы не создавать проблем, Билли придется быть вежливым. Откашлявшись, кевин произнес:

– Мистер Келли, я ходил умыться перед завтраком, а сейчас вернулся – камера заперта.

Келли поднял на него свирепый взгляд:

– И что?

– Мне бы обуться, пока не просигналили завтрак.

– Нет!

– Что?

– Я сказал «нет»!

кевин сообразил, что кто-то что-то натворил и теперь всем им труба. Он подозревал, что все это из-за Учителя, который в суде критиковал больницу, персонал и Милки с Линднером.

– Что я сделал! Я требую встречи с омбудсменом!

– Нет! – рявкнул Келли. – И вали из круга!

– Пошел ты на хер! – крикнул кевин. – Хочешь, чтобы я ушел, мудило, давай, прогони меня!

Когда Флик и Огги схватили его за руки и бросили в карцер, он думал, что на помощь придет рейджен. Но Защитник не подавал признаков жизни. Металлическая дверь захлопнулась. кевин с трудом удержался на Пятне. Если рейджен не намерен вмешиваться, он сам покажет этим садистам.

артур был под большим впечатлением – при таких тяжелых обстоятельствах кевин держался отлично, тем самым доказывая, что полезен «семье». В награду за мужество артур объявил, что кевин больше не входил в список нежелательных и отныне присоединяется к привилегированной десятке.

дэнни сидел на стальной доске, которая в карцере служила кроватью. Растерянный и перепуганный, он поджал ноги, пряча ступни под себя, и вздрогнул. Здесь было градусов пять.

– Да что такое? – крикнул он. – Кто что натворил на этот раз?

Надо держать себя в руках. Ему почти пятнадцать, он должен показать остальным, что уже взрослый и может участвовать в делах. Шарканье ног и шум за дверью подсказали, что настало время жрачки, но он запутался, завтрак это или обед. Он очень давно не вставал на Пятно.

Послышались тяжелые шаги. Келли крикнул сквозь дверь:

– Миллиган! Твой поднос!

дэнни подошел ближе, чтобы взять еду, но дверь резко распахнулась, Келли схватил его за волосы и швырнул на пол. Подноса с едой не было! Старший по отделению его обманул.

Келли выхватил провод и трижды ожег дэнни кнутом по спине, одновременно пиная в ребра мысками тяжелых ковбойских ботинок. Когда дэнни рухнул плашмя на унитаз, Келли захлопнул и запер дверь так же быстро, как напал.

дэнни, дрожа, закатился под стальную койку.

– Почему? Что я сделал? Почему взрослые всегда обижают маленьких?

Ему казалось, что вместо слез у него из глаз течет кровь.

– рейджен! – взмолился он. – Где ты?

Полчаса спустя дэнни был освобожден дежурным психологом, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы все пациенты в карцере отвечали критериям для одиночного заключения. Психолог, однако, ничего не сказал о состоянии дэнни.

Забыв про голод, дэнни отер кровь с носа и пошел в камеру. Старший по отделению Келли и жирный Огги стояли в дверях. Ему было страшно, но он продолжал идти. Потом заметил снаружи у двери клетку Зигмунда и Фрейда. По полу была рассыпана их подстилка из резаной бумаги.

дэнни протиснулся мимо санитаров. Надо найти песчанок. Наверняка где-то прячутся.

Келли ухмыльнулся:

– Миллиган, что бы ни говорил судья, теперь все будет по-другому. У меня для тебя новость: «Второй страйк». – Он пошел прочь. По коридору гулко отдавался стук его каблуков.

дэнни в панике оглядел комнату. Он шепотом звал Зигмунда и Фрейда, искал под кроватью и по углам. Потом упал на колени, заглянул в унитаз и увидел мышек.

Протянул дрожащую руку и вытащил сначала одну, а потом другую. Попытался их отогреть, надеясь, что они живы. Не мог смириться с мыслью. Ричард поручил ему заботу о зверушках, и дэнни к ним привязался. Он положил Зигмунда на край тумбочки и попробовал реанимировать его, прижав два пальца к спинке и слегка нажимая, чтобы вытолкнуть воду. Вместо воды потекла кровь. Прежде чем кинуть в воду, кто-то раздавил их ботинком.

Надо срочно рассказать Бобби Стилу. Бобби сообразит, что делать. Он побежал в камеру друга, но там было пусто. Вещи Бобби исчезли.

дэнни спросил Джоуи Мейсона, где Бобби.

– Утром отправили в тюрьму, – ответил Мейсон.

дэнни с ужасом подумал, что Бобби не будет здесь, чтобы утешить Ричарда, когда тот вернется и узнает о смерти Зигмунда и Фрейда. Эта мысль была нестерпимой. дэнни закрыл глаза и ушел из сознания.

Глава восьмая

Прижигалка

1

Когда Алан Голдсберри узнал о побоях, то подал жалобу в суд. В ответ судья Кинуорти направил к Миллигану местного адвоката Джорджа Куотмана. Куотман привлек ФБР и добился, чтобы медицинское освидетельствование его клиента было произведено не в госпитале, а в гражданской больнице Лимы.

Заключение врачей было кратким и по существу: «Обширные гематомы на груди и лице. Шесть шрамов на спине, характер нанесения – как от кнута».

Однако Дэвид Бауэрс, прокурор округа Аллен, сообщил СМИ второго января тысяча девятьсот восьмидесятого года, что с персонала госпиталя сняты обвинения в ненадлежащем обращении с Миллиганом и что рубцы и синяки «не были следствием действий персонала». Бауэрс, согласно сообщению информационного агентства «Юнайтед Пресс Интернэшнл», отказался комментировать вопрос, что же послужило причиной телесных повреждений.

Пошли слухи, что синяки на лице Миллигана стали результатом случайного падения, а раны на спине он нанес себе сам.

Когда Миллиган вернулся в госпиталь, его направили не в блок «А», а в тускло освещенное «мужское отделение» – единственное место в этом лечебном заведении, где велось непрерывное круглосуточное наблюдение.

Суперинтендант Хаббард распорядился временно перевести его сюда после того, как ФБР пообещало вернуться с проверкой, чтобы удостовериться, что у Миллигана нет новых «случайных» или «нанесенных самому себе» травм.

аллену помещение казалось склепом – толстые стены, без окон, за исключением одного, выходящего на сестринский пост. Флуоресцентные светильники на потолке были выключены, горела одна слабая лампочка, торчащая из стены над окошком медсестер.

Со стороны соседней кровати из-за занавески слышались звуки отсасывающей трубки и постоянное шипение аппарата искусственного дыхания, они сопровождались низким гортанным клокотанием человека, которого заставляют дышать. Пищал кардиомонитор. аллен сообразил, что дела его соседа – совсем дрянь. Было любопытно, но он не рискнул встать с постели и заглянуть за занавеску, потому что дежурный медбрат все время пялился сквозь окошко. аллен попытался игнорировать бросающие в дрожь звуки, но уснуть смог только на рассвете.

На следующее утро приехали мать Билли и ее новый муж Дел Мур. Они пробыли в больнице несколько часов и, вместе с Билли, в пух и прах разругались с доктором Милки по поводу его свидетельских показаний.

аллен постоянно твердил: «Милки, ты лживый урод!»

Когда они ушли, санитар по фамилии Янгблад проводил его обратно в отделение с непрерывным наблюдением. Он производил более приятное впечатление, чем остальные. Попросил посмотреть синяки и шрамы.

– Я читал про вас в газетах и смотрел вечерние новости. Может быть, теперь наконец займутся этим заведением. Здесь сплошь и рядом беспредел. Очень жаль, что никто ничего не может сделать.

аллен взглянул на задернутую занавеску:

– Что с ним? Это шипенье не давало мне спать всю ночь.

– Очередное самоубийство, повесился. Перерезали веревку до того, как окочурился, но мозг из-за отсутствия кислорода уже не функционирует. Трубки торчат изо всех дырок. Он просто овощ, который искусственно поддерживают аппаратами.

– Какой ужас!

– Скоро освободит койку… Ну, мне пора. Держитесь, я вернусь после ужина.

аллен кивнул, удрученный мыслью о живом мертвеце за занавеской. Он отогнал от себя этот образ и попробовал читать, но шум отсасывающего шланга вместе с пиканьем кардиомонитора не давали сосредоточиться. Он бросил книгу за изголовье, накрыл голову подушкой и задремал.

Разбудило его звяканье тарелок с ужином на шаткой тележке, которую вкатил в отделение санитар. Вошла медсестра Грандиг с прозрачной пластиковой трубкой, шприцом для промывания и бутылкой чего-то похожего на зеленый мел. Она надела резиновые перчатки и исчезла за занавеской. Аппетит у аллена пропал.

Он слышал, как она разговаривает с овощем:

– Моргните. Вы можете моргнуть, мистер Кейс? Я сейчас вас накормлю. Если вы меня понимаете, Ричард, моргните.

аллен оцепенел от ужаса. Ричард! Он вскочил, бросился к занавеске, сбив санитара. Поднос с едой с грохотом полетел на пол.

– Нет! – кричал аллен, не желая верить. – О господи, нет!

Он дернул занавеску и сорвал ее с полозьев на потолке. При виде Ричарда его ноги подкосились, и он упал на колени, схватившись для опоры за поручни кровати. Трубки и провода облепили маленькое тело, словно игрушечного робота. Ричард обливался потом, шумно втягивал воздух через трахеотомическую трубку, глаза с суженными до булавочной головки зрачками смотрели в потолок.

– Держись, Ричард! Не умирай!

Ричард поверил Милки, который обещал сказать судье, что его можно выписывать. Теперь было очевидно, что слушание по делу Ричарда закончилось точно так же, как и его собственное, – умерла последняя надежда.

аллен с трудом поднялся на ноги, не отрывая взгляда от тела. Он чувствовал, как его сердце превращается в лед. Схватился за поручни кровати, чтобы не дрожать, и поручни заходили ходуном.

В это мгновение он, как никогда, ощутил ярость, ненависть и желание броситься в драку, свойственные рейджену. Набрал полную грудь воздуха и услышал в ушах звенящее эхо – они с рейдженом одновременно издали протяжный протестующий вопль.

Сестра Грандиг повернулась, уставив руки в бока:

– Мистер Миллиган, вас это не касается…

– Отойди от него, сука! – сдавленно прорычал рейджен. – Кому сказал?!

Ее глаза округлились. рейджен выдернул из пазов поручень кровати и стал размахивать им в воздухе, не подпуская набежавших санитаров. Разбил окно. Его попытались связать, но он повалил одного за другим.

– За что?! Как?! Будьте вы прокляты!!

Несколько санитаров схватили рейджена за руки и за ноги и потащили в душевую. Кто-то вонзил сбоку в шею шприц, и все потемнело.

2

томми поморгал. Он чувствовал, что его поднимают, кладут на каталку и привязывают ремнями. Высвободил руки из манжет, но санитар снова затянул их, еще туже, и связал голени. томми опять высвободился. Его связали в пяти местах – руки, ноги и поперек живота – и быстро покатили из мужского отделения.

Он знал, что его повезут в интенсивную терапию самого сурового блока номер девять, где все, что дозволено, – это сидеть на стуле. Ну, оттуда он выберется. Сбежит.

А потом сообразил, что везут не в сторону девятого, а к выходу на погрузочную площадку, и внезапно понял зачем… томми выворачивался из манжет, но санитар затягивал их туже. Толстая уродливая баба сунула ему в рот таблетку, вместе с санитаром выкатила его на улицу и подняла поручни у каталки. Его затолкнули в заднюю дверь фургона. томми увидел электрические провода. Он был внутри «прижигалки».

Все знали, что использовать шоковую терапию в Лиме запрещено, но он слышал от пациентов, что администрация обходила правила с помощью специально оборудованного фургона, который подключался к сети снаружи больницы. При первых признаках тревоги или в случае расследования машину отсоединяли, и она уезжала.

Некоторые из живых трупов по многу раз бывали в «прижигалке», но томми был уверен, что рейджен не позволит изжарить ему мозги и превратить в зомби.

Он не видел, кто подошел сзади, но внезапно над головой у него появилась Библия и с силой ударила по лбу – раз, другой, третий. Каждый раз кто-то приговаривал: «Изгоняю тебя, бес, именем Господа нашего Иисуса Христа! Изыди из этого тела и души!»

Голос напоминал Линднера. томми подумал, что это именно он, но проверить было нельзя. На голову, точно наушники, нашлепнули электроды, скользкие от токопроводящего геля, и повернули рубильник. томми услышал гудение электричества. Единственное, о чем он думал, – по крайней мере, Ричард теперь обретет покой.

Ощутил удар. Прежде чем провалиться в темноту, позвал на помощь, но рейджен не ответил.

Пульсация в шее резко втолкнула его в сознание. Он проснулся, окруженный расплывающимися людьми, которые никак не желали фокусироваться. Запястья и лодыжки сковывали стальные манжеты. Он лежал голый, распятый ремнями на стальной кровати, перевязанный поперек живота простыней. В оба бедра были сделаны уколы.

Чей-то голос произнес:

– Что ж, мистер Миллиган, теперь вы точно стали посмешищем. Суете нос, куда не следует, не повинуетесь приказам, позорите наше заведение в суде и причиняете массу неудобств, жалуясь через адвокатов в суд, полицию и ФБР. Так что вы здесь сгниете. Будете молиться о собственной смерти. О да, мистер Миллиган, это «Третий страйк». Вы вне игры.

На следующий день Линднер сделал в журнале запись, объясняющую перевод Миллигана в девятый блок.

(Льюис А. Линднер, врач)

19 декабря 1979 г., 21:30.

…Ввиду явной психотической симптоматики, которую пациент [Миллиган] проявил во время последнего обследования вчера вечером, считаю, что вторая по значимости его потребность – в поддержке, которую дает более регламентированная среда. В связи с этим предлагаю лечащей команде перевести его в закрытое отделение…

Больница также предоставила отчет санитара, который описывал поведение Миллигана, доказывая, что тому требуется максимально строгий режим и изоляция.

Заявление свидетеля:

Был вызван в МО [мужское отделение], где пац-та удерживали несколько человек, чтобы он себе не навредил. П-т пытался высвободиться. Пришлось перевезти его в девятый блок. П-т не разговаривал, но, когда его привязали, продолжал высвобождаться. Пришлось затянуть ремни и привязать простыней поперек груди, а потом еще ремнем поперек живота. В конце концов, примерно в 2:00, он заговорил с нами здраво, и руки положили вдоль туловища. Он попросил воды и спросил, не поранил ли кого-нибудь. Во время инцидента травм никто не получил.

Подпись: Джордж Р. Нэш, санитар.

Отделение интенсивной терапии (ИТ) считалось дном. Блок номер девять – адом в аду. Билли Миллиган был связан и заперт в изоляторе глубоко в недрах девятого блока. В Лиме не было большей степени изоляции и большего ограничения свободы, более глубокого уровня заточения.

Теперь он не мог больше причинить никаких хлопот, его полностью контролировали – с глаз долой, из сердца вон. Надежды не осталось.

Глава девятая

Место смерти

1

На доске объявлений в девятом блоке висела надпись: «НАРУШИТЕЛЯМ ПРАВИЛ НАДИРАЕМ ЖОПУ».

Когда санитары кричали «Перекур!», пациент мог выйти из камеры и дотащиться до общего зала, который здесь именовали курилкой. Полагалось сидеть, поставив обе ноги на пол. Если хотелось в туалет, почитать или задать вопрос, надо было поднять руку и ждать, пока тебя заметят. Вернуться в камеру – тоже только с разрешения.

Отряд экстренного реагирования, именуемый «головорезами», держал ситуацию под полным контролем. С «опасными сумасшедшими» обращались как с отсыревшим динамитом.

2

Когда Миллиган открыл глаза в изоляторе девятого блока, он не знал, кто он, но обнаружил, что привязан к кровати по рукам и ногам, одурманен торазином и оставлен на холоде при открытом окне.

Никто из находящихся внутри не знал почему.

Была сумятица.

Когда большая дверь в камеру наконец отворилась, шона ослепил свет. Слабый, голодный и страдающий от жажды, шон до этого ни с кем не разговаривал. Из света появились безликие тени, чтобы сделать еще один, последний укол. Иголка ужалила. Рты беззвучно переговаривались.

Дверь оставили открытой, но он не мог пошевелиться. Не мог дойти до двери, а она не шла к нему. Что ж, стой там, дверь, виси на петлях. Мне-то что… Буду сидеть здесь вечно. В тишине.

Как он тут очутился? Здесь светлее, чем там, где его держали раньше. Ну и ладно. Сегодня здесь, завтра там… На плечах висело покрывало. Повсюду в этой грязной серой комнате были люди. Он ни на кого не смотрел, потому что знал: не положено. По-прежнему ни звука. Он оглох. А какая разница? Кому какое дело? Никому. Стул был большой, желтый. Он хотел встать, но человек с ключами толкнул его обратно.

Часы, книги, гудки. Побег. То, что велел Учитель. Кто такой Учитель? И кто сейчас думает? Просто слушай. Часы показывают, что пора уходить… спать. Время не может исчезнуть, если его у тебя нет. Это ты исчезаешь из времени, чтобы убежать из настоящего. Время переносит тебя с места на место.

Что происходит? Кто сейчас думает?

Не важно, ответила мысль.

Я хочу знать, кто ты.

Хорошо, ответила мысль, я, скажем так, друг семьи.

Я тебя ненавижу.

Знаю, ответила мысль. Я – это ты.

шон ударил по металлическому зеркалу, надеясь сфокусировать объектив ума. Потом зажужжал, чтобы почувствовать вибрацию в голове. Лучше, чем ничего, но по-прежнему ничего не слышно.

Когда человек с ключами ушел, джейсон сел и потянулся, чтобы унять боль в спине. Он потер голову и решил обследовать новый общий зал.

Когда спустил ноги на пол и встал, то вдруг полетел куда-то вниз. В ужасе подумал, что госпиталь рушится, попытался за что-то уцепиться, но не смог.

Закричал.

Он бредит? Но нет, он видел, ощущал запах, чувствовал. Жгучая боль пронзила ступни от удара об пол подвала – в здании, где подвала не было. Он знал, что это не плод его воображения, потому что, когда поднялся с колен, обе лодыжки пульсировали от боли.

Он находился в квадратном туннеле.

Служебный ход? Нет.

Позади он казался бесконечным. Впереди была приоткрыта огромная дубовая дверь.

Время не исчезает, подумал джейсон. Он все еще на Пятне. Или исчезает? Может, это воспоминание? Нет, это сейчас. Никаких решеток и запертых дверей. Где же он?

Любопытство, разбиравшее джейсона, притупило страх, и он шагнул в большую дверь.

Было похоже на восьмиугольный зал для прощания с усопшим, на полу лежал красный ковер с длинным ворсом. Звучала негромкая траурная музыка. Стояли шкафы с книгами, на стенах висели вверх тормашками все картины, которые они когда-либо написали, и много часов, все без стрелок, некоторые без цифр. Переломанные часы его жизни…

джейсон ощутил внутри лютый холод.

Он насчитал двадцать четыре гроба, которые, точно спицы от ступицы колеса, расходились в стороны от большого черного круга посередине. Центр комнаты пронизывал столп света.

Пятно.

Все гробы были разными. На каждом – табличка с именем. Он увидел свой гроб, с табличкой «джейсон». Увидев гробик, обитый изнутри розовым шелком, с розовой атласной подушкой, кружевной бахромой и вышитым именем «кристин», джейсон почувствовал, что его глаза наполнились слезами.

Он принялся колотить по стене до ссадин на кулаках, но звуков по-прежнему не было.

– Где я? – кричал он. – Что это? Что происходит?

Никто не ответил, и он ушел.

Подойдя ближе, стив увидел в гробах других членов семьи, которых знал только как соседей: кристофер и адалана, эйприл и сэмьюэл. стив понимал, что они живы, потому что дышат, но, когда попытался растолкать ли и уолтера и выяснить, что происходит, они не проснулись.

Внезапно он почувствовал, как его тронули за плечо. дэвид.

– Где мы? – спросил стив.

– Чтобы об этом поговорить, надо выйти наружу, на Пятно.

стив помотал головой:

– Как выйти? Куда? Квадратный туннель, по-моему, никуда не ведет.

Не ответив, дэвид прошел сквозь стену. стив последовал за ним и оказался в одиночестве своей камеры.

– дэвид, ты где?

– Здесь, – раздалось внутри его.

– Что это было за место?

– Такое место… – произнес голос дэвида.

– Какое такое?

дэвид вздохнул:

– Мне всего восемь лет, скоро девять.

– Но ты же про него знаешь. Просто не говоришь.

– Место, которое я сделал.

стив резко обернулся, как будто хотел краешком глаза заметить дэвида.

– Что значит «сделал»? Когда?

– Когда нас привезли в эту плохую больницу.

– Для кого? Почему эйприл, уолтер и остальные спят в гробах?

– Они сдались. Они не хотят здесь быть и не хотят бороться.

– Они могут оттуда уйти?

– Они могут приходить и уходить, но, если все откажутся от борьбы и последний из нас по своей воле залезет в коробку – так, чтобы его никто не заставлял, – тогда все.

– Что «все»?

– Не знаю…

– Тогда почему ты уверен, что так будет?

– Чувствую, – сказал дэвид. – Просто знаю.

– У меня, наверно, галлюцинации, – произнес стив. – Не верю я во весь этот бред про множественные личности.

дэвид опять вздохнул.

– И как ты это сделал? – спросил стив.

– Получилось само собой, когда я перестал бояться.

стив чувствовал, как заморозившая его стужа ползет выше, покрывает льдом сердце, горло, подбирается к мозгу.

– Так что это за место?

– Я называю его местом смерти.

Слова обрушились на него, как кувалда, вдребезги разбивая ледяную фигуру.

И неверующий стив ушел из сознания.

3

Сквозь сетку и решетку на окне одиночной камеры просачивался свет. Суставы не гнулись и ныли, но он понял, что томми как-то исхитрился закрыть окно, и в камере не так студено.

Дверь с лязгом распахнулась, внутрь ногой пропихнули поднос с кляксой овсянки. Он уставился на еду и начал запихивать ее в рот пластиковой ложкой. Когда ложка сломалась, стал есть рукой. Он согревался внутри, и чувство голода стихало. Он был жив, но не знал для чего.

Вскочив, посмотрел в грязное металлическое зеркало и с изумлением увидел в нем того, кого никак не ожидал обнаружить в этой богом забытой дыре.

Он обнаружил в зеркале себя.

Чтобы остановить смерть, на сцену вышел Учитель.

Прежде чем рисковать и выходить с кем-то на связь, надо было собраться с мыслями и все хорошенько вспомнить. Сейчас – самое трудное время. Его двадцать три статиста временно выведены из эксплуатации. Слияние личностей ощущалось как инъекция метамфетамина. Воспоминания проносились, как будто все это проживал он сам. Нет, он не пойдет в место смерти, созданное дэвидом. Он сильный. Он выживет.

Ради себя и ради других пациентов он разрушит эту больницу.

Только медленно и без резких движений. Да, именно так – медленно и без резких движений. Недавно он уже пытался сплавить внутри все личности, но шоковая терапия сделала из мозга омлет.

Господи, как ему не хватает Афинской клиники и доктора Дэвида Кола. Тамошний персонал дал ему надежду. Ему показали, что жизнь могла быть гораздо лучше, оставайся он сплавленным. Да, то были хорошие люди. А теперь он имеет дело с их прямой противоположностью.

Доктор Кол только начал ломать барьер между добром и злом, пытаясь научить его, что есть ублюдки, которых любому человеку надо остерегаться.

– Черт побери, Билли, не будь таким доверчивым! – говорил он. – На каждого хорошего человека всегда найдется прохиндей, который мечтает тебя облапошить. Остерегайся обманщиков и ищи того, хорошего. Ты щедрый человек, за тобой в поисках добычи всегда будут следовать акулы.

– И что мне делать?

– Жить. – говорил доктор Кол. – Ты сплавишься и станешь свободным.

Так что он не позволит врачам себя уничтожить.

Или похоронить среди живых трупов девятого блока.

Он будет бороться – или сплавленный, или с помощью двадцати трех потерянных душ, которые ищут Учителя.

Возвращались воспоминания. Мысли налетали и застревали в нем. Много дней он и все его части молчали – не произносили ни звука. Санитары взяли верх над его телом, а сознание затаилось.

Когда ему позволили выйти из камеры, он постарался вести себя как другие невменяемые. Надо убедить санитаров, что он сломлен и превратился в ходячий труп. Они уже обращаются с ним как с предметом мебели – видимо, познакомились с марком, его персональной личностью-зомби. Теперь администрация успокоится и потеряет бдительность.

Поправив мошонку, чтобы удобнее было сидеть на табурете в курилке, Учитель стеклянным взглядом уставился на противоположную стену. Проявлять эмоции или говорить он не решался. Только каменное лицо – пусть санитары думают, что он безмозглый овощ. Изображать из себя марка было чертовски тяжело – безвольно приоткрыть рот, замедлить движения и притвориться полностью погруженным в себя. Судя по их разговорам, его считали глухонемым придурком из страны Нетландии.

Его ум сквозь наркотический туман собирал информацию. Слушал. Наблюдал. Впитывал. Не зная, как зовут санитаров (спрашивать было опасно – поймут, что он не зомби), он дал им номера и прозвища.

К тому моменту как время «прогулки» закончилось и его отвели в камеру, он всех их рассортировал.

Номер один: ББУ – большой белобрысый урод, жует табак и летом играет в софтбол – любитель пива. Говорит, что новым начальником в интенсивной терапии поставят Келли, злейшего врага Билли. Еще ББУ хвастается, что трахает телефонистку.

Номер два: ТТМ, тупая толстая морковка. Рыжеволосый, невысокий, сидит и лупает глазами на других санитаров, которые над ним потешаются. Единственная информация от него – это счет в боулинге и то, что санитара номер три зовут Джек.

Номер три: ОД, Одноухий Джек. Нет одного уха, а по левой руке спускается татуировка змеи. От него стало известно, что весь медперсонал дважды в неделю собирается на совещание этажом ниже, что доктор Линднер – главный руководитель, а миссис Грандиг – старшая медсестра. Все постоянно грызутся. Любопытно и полезно…

Номер четыре: ПС, поросенок Свин, в круглых очках с толстыми линзами, сидит за центральным столом и жрет всякую дрянь. Толкует про новое, пересмотренное решение федерального суда касательно этой больницы, которое вывесят во всех отделениях. Для всех, кто здесь работает, это просто хохма.

– Как докажут-то? – ржет он. – Поверят какому-нибудь психу? Вот, может, Миллиган им расскажет?

– Лекарства и «прижигалка» его добили, – отозвался ОД. – Больше ничего не сделает, можно не париться.

О как они ошибались…

Учитель чувствовал, что его эмоции выстраиваются в стройную систему, но он этого ощущения боялся. Он жалел Ричарда, негодовал на Милки, из-за которого парень повесился. Злился за то, что избили дэнни и пытали шоковой терапией томми.

А доктор Линднер стал для него своего рода заменой ужасного отчима, Чалмера Миллигана.

Учитель испытывал странное удовлетворение от того, что персонал и администрация были уверены в своей победе. Теперь они потеряют бдительность и начнут совершать промахи. Он не покажет, кто он на самом деле, он будет молча наблюдать, разрабатывая план и манипулируя. Раз он так мыслит, значит, не сдался. План состоял в том, чтобы выкарабкаться из этой ямы. Надежда выжить еще теплилась в каждой из его личностей, и теперь они соединились, чтобы придать силу единому целому.

Это не конец. У него есть будущее – такое, каким он его сделает.

В сознании горела дата – четырнадцатое апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда по закону у него было право на следующее судебное слушание. Если они не докажут, что он опасен для себя и окружающих, им придется отправить его в заведение с более мягким режимом, которое отвечает требованиям его заболевания, или же отпустить домой.

Он знал, что есть люди, которые всеми силами пытаются этого не допустить.

Упекли его сюда – в ад из адов, – чтобы окончательно убить волю к жизни.

Он приготовит им сюрприз.

Только надо соблюдать осторожность. Чтобы поразить эту махину тайным оружием в самое сердце, злость и желание отомстить должны подчиниться логике. Предстоит иметь дело не только с санитарами, но и администрацией. А также политиками, которые двигают пешками. Что ж, значит, он тот самый политический заключенный, который станет большущей занозой в боку Департамента психиатрии.

Ядовитой занозой.

Глава десятая

Шпион

1

Хотя у Лимы была обширная история нарушения прав пациентов, периодические расследования редко приводили к каким-то результатам. Двадцать восьмого февраля тысяча девятьсот восьмидесятого года, почти через два месяца после того, как с персонала были сняты обвинения в избиении Миллигана, губернатор Джеймс Роудс распорядился, чтобы полиция Огайо начала расследование «жалоб на жестокое обращение с пациентами и контрабанду наркотиков и оружия в госпитале Лимы».

На следующий день газета «Колумбус диспэтч» писала:

По заявлению представителя [телевизионного] канала, за прошедшие четыре месяца журналисты выяснили, что в стенах больницы доступна марихуана и что по крайней мере однажды пациенту был пронесен извне нож при полном бездействии со стороны охраны, а также что в госпитале зафиксированы случаи сексуального насилия.

Администрация, озабоченная утечкой информации в СМИ, пресекла любые попытки коммуникации между пациентами и внешним миром. Было спущено указание, что за Миллиганом нужно непрерывно следить и принимать все меры, чтобы предотвратить его контакты с журналистами.

Запертый в камере по двадцать два часа в сутки, без пищи для ума, без стимуляции чувств, Учитель терял сосредоточенность. Он попробовал отжиматься, выдержал четыре раза и рухнул без сил. Руки дрожали от напряжения. Лежа ничком и тяжело дыша, он смотрел на паутину грязных трещин на бетонном полу и таракана, который, как шарик в пинболе, наскакивал на стену, ища, в какую щель забиться.

Учитель встал. Слишком быстро – в глазах потемнело. Постепенно голова прояснилась. На мгновение возникло чувство, что он вот-вот рассыплется на двадцать три личности. Он быстро воспользовался системой погружения в транс для контроля за сплавлением, которой обучил его доктор Кол. Но надо быть предельно осторожным – если надолго уйти из реального мира, можно и не вернуться.

Он ненавидел окружающую действительность, и в то же время его чувства громко заявляли о своем существовании. Колотящееся сердце было слышно так же, как и дыхание. Кровь, несущаяся по каждой вене, артерии, сухожилию и мышце, давала ощущение целостности.

Нужно оставаться сплавленным, ибо только Учитель может сознательно манипулировать марионетками из теней, использовать все их таланты, не теряя себя, и в конце концов показать судье Кинуорти, что́ с ним делают врачи. А для этого надо найти способ избегать психотропных лекарств, которые помогают шизофреникам, но приводят к расщеплению личностей у «множественников».

Он увеличил время вне камеры до восьми часов в сутки. Одно и то же, изо дня в день. Теперь у него было столько информации, что впору записывать. Новые правила отделения разрешали пользоваться карандашом всего несколько минут в день, но попроси он даже такую малость, сразу бы себя выдал.

В конце концов он приловчился вытягивать нити из простыни (смачивая ее водой из унитаза) и складывать из них слова, пряча под железной койкой. Высыхая, нить держала форму. Ненадежно, но послужит памяти, пока он не раздобудет карандаш и бумагу и не найдет способ переправлять записки писателю.

Всем своим существом – душой, умом и телом – ощущая себя узником, он порой хотел покинуть жуткую реальность, оставить ее кому-то из тех, других, но знал, что на этот раз не имеет права на слабость.

В камере, когда никто его не видел, он довел количество отжиманий до двадцати пяти за раз. Его тело окрепло. Легкие очистились, бицепсы затвердели. Он прорабатывал каждую мышцу. Сотни подходов по пятьсот прыжков ноги вместе – ноги врозь. С момента перевода из Афин он еще никогда не был в такой хорошей физической форме. А что разум? Это заведение пыталось его уничтожить. Он изголодался по человеческому общению. Отчаянно хотелось сесть с кем-нибудь рядом и поболтать от души.

Однажды вечером Учитель с изумлением увидел, как в помещение входит старший по отделению Льюис и садится за центральный стол, чтобы поставить галочки в списке быдла. Оставалось лишь предполагать, что его перевели сюда, в этот строгий блок, из-за неприятностей, в которые он попал, избив дэнни электрическим шнуром. Первый, полный ненависти взгляд Льюиса давал основания полагать, что он помышляет о мести, но, когда ненависть сменилась презрительной ухмылкой, Учитель понял, что Льюис рад видеть его небритым, с кровоподтеками вокруг глаз, превращенным в зомбированную ничтожность.

Льюиса он оставит рейджену.

Радио на полке за спиной Льюиса объявило, что журнал «Тайм» назвал аятоллу Хомейни человеком года.

ББУ, номер первый, крикнул:

– Встать!

Жуя табак и причмокивая, он помахивал согнутым в петлю бритвенным ремнем. Щелкнул им, как охотничьей плетью, и одурманенные препаратами пациенты как один встали и принялись бесцельно бродить по комнате. Сигнал к принятию лекарств заставил Учителя внутренне сжаться. Он вспомнил, как артур говорил томми, что важно проверить свою ловкость и попытаться избежать лекарств. Это приведет его в форму, снова сделает умным и находчивым, как багдадский вор, чтобы можно было раздобыть бумагу и ручку. Нити для письма заканчиваются, сосознания из-за лекарств остается очень мало, кому-то надо все это записать, чтобы нити можно было смочить и снова использовать в чрезвычайных ситуациях, когда письменные принадлежности недоступны.

Учитель считал, что справится сам. Это он создал томми и артура, значит, их способности – его способности. Он читал, что целое больше суммы его частей.

Но доктор Хардинг подчеркивал, что в его случае верно обратное – сумма частей больше целого.

Я справлюсь лучше, сказал томми. Дай мне шанс.

И Учитель уступил Пятно.

Когда артур заглянул под кровать, чтобы достать нити, то обнаружил вместо них ручку и карточки, на которых почерком томми было написано:

Отчет: 8:00–11:45, или около того. томми.

Наверно, гадаешь, где я раздобыл шариковую ручку и бумагу. Посмотри на обратную сторону – это вкладыши от рецептов. Спросишь как? А вот так. Как однажды сказал рейджен, голь на выдумки хитра. Во-первых – и это обязательно, – надо перестать принимать эту наркоту четыре раза в день. Она оболванила Учителя и оболванивает меня.

Я уже раз попался, когда хотел выбросить таблетку в ведро, так что сейчас работаю над новым планом. В умывалке рядом с общим залом, за унитазом, я припрятал колечко, которое позаимствовал у красной кнопки тревоги. Оно того же размера, что и таблетки, которыми нас пичкают, и я тренируюсь пропихивать его глубоко в нос. Чуточку ловкости, и должно получиться. Скоро попробую с таблеткой.

И знаешь что? Я видел пациента, который держал у уха магнитофон, раскачивался и притопывал. Он никогда не меняет кассету, наверно, она у него одна. Нам магнитофон нужен больше, чем ему. Стыбзи чертову штуковину.

артур написал:

Запись в журнале, 15:30. Молодец, томми. У Линднера по вторникам, средам и пятницам – планерки со всем персоналом на четверть часа, а по понедельникам и четвергам – часовые, один на один. Надо узнать подробнее. Но я больше не хочу слушать про воровство. Мы не воры. Подписано: артур.

По приказу рейджена марк вышел из камеры и сел на стул в общем зале. Изо рта у него текла слюна. Он внимательно вслушивался в трепотню санитаров, которые в его присутствии совершенно не стеснялись. Болтали, что кто-то украл у пациента магнитофон, но решили не сообщать куда следует, потому что в девятом блоке ума на это хватит только у кого-нибудь из санитаров.

марк поднял руку и указал в сторону туалета. Санитар кивнул и шевельнул большим пальцем, давая разрешение.

– Не свались в толчок, Миллиган, а то утонешь.

В туалете рейджен приказал встать на Пятно кевину, и тот попробовал разобраться, что за странные звуки доносятся из вентиляционного отверстия над раковиной. То и дело ухо улавливало высокий гул, похожий на долгий гудок в трубке. кевин взобрался на раковину, чтобы лучше слышать, и вдруг понял, что это работает полировщик для пола. Когда гул стих, кто-то этажом ниже сказал:

– Здравствуйте, доктор Линднер.

– У нас совещание, – ответил Линднер, – закругляйся.

Черт! кевину не терпелось вернуться в камеру и записать новость в журнале. Кабинет, где совещается персонал, расположен прямо под умывальней!

Но когда он услышал приказ войти в круг и выпить лекарство, то вспомнил, что томми тренировался прятать таблетку. Помедлил в нерешительности. Если томми спалится, их строго накажут. Старший по отделению Льюис внимательно за ним наблюдает, и наказание будет чертовски жестоким. кевин мог остаться на Пятне и сам принять лекарство, избежав таким образом последствий. Но он быстро прогнал эту мысль. Следующим шагом в плане артура было перестать пить препараты, которые усиливают диссоциацию, и «семья» единодушно согласилась, что томми надо дать шанс продемонстрировать «ловкость носа».

Если томми накажут, дэвид возьмет на себя боль.

кевин вернулся в комнату посмотреть, не добавилось ли ниточных записей, и с изумлением обнаружил блокнот, ручку и маленький серебристый магнитофон. Вытащил блокнот и прочитал:

5:55. Сделал пятьдесят отжиманий и раздобыл магнитофон. Никаких проблем. рейджен.

кевин подумал, что предложенная Учителем идея вести журнал – гениальна. Все делали, что положено, и все шло гладко. Вспомнил, что у томми есть задачка и ему надо занять Пятно. Не проблема. кевин ушел.

От пота, который струился по лбу, у томми щипало уголок правого глаза. Пальцы изо всех сил тянулись под металлической дверью к монете в десять центов, которую обронил санитар. Дело было не в десяти центах, а в кусочке металла – миллион разных способов его использовать. В конце концов томми подцепил монетку с помощью черного плетеного браслета, который был привязан к магнитофону. Сыграв раз сто с самим собой в орла или решку и проиграв из них восемьдесят, он ощутил одиночество. Решил записать свою идею в журнале.

21:00. Раздобыл монетку. Что такого, скажете вы. А вот что: завтра я с ее помощью откручу винтики у вентиляционного отверстия в умывалке. Возьму нитку, которая теперь не нужна для письма, и измерю, как глубоко можно опустить в вентиляционный ход магнитофон. Когда в понедельник будет очередное совещание, мы его запишем. Знаю-знаю. Можете не благодарить.

P. S. Разрабатываю маршрут для побега. томми.

Это мой четвертый месяц здесь. Печальных мыслей немало. Получу ли я когда-нибудь настоящую врачебную помощь? Сколько еще томиться? Вчера услышал, что доктор Милки больше мной не занимается – я перешел к Линднеру. Помоги мне господи. Попробую позвонить или написать Мэри.

без подписи.

2

рейджен не знал, почему вдруг оказался в сосознании с марком, сидящим в общей комнате девятого блока, но когда заметил нового старшего по отделению за центральным столом, в душе поднялась ярость. артур критиковал его за бездействие, когда Льюис избил дэнни в блоке «А». Теперь этого ублюдка перевели в блок строгого режима. рейджен решил пока не вставать на Пятно, предоставив томми и аллену проводить разведку. Но он чувствовал, как растет напряжение внутри марка, и теперь – неожиданно – обнаружил, что сидит на стуле напротив пожилого пациента, который нечаянно сходил под себя.

рейджен смотрел, как старик пошевелился на стуле. Он начал было поднимать руку, но тут же ее опустил. Льюис вышел из-за стола и направился в коридор. Рука старика снова поднялась.

– Я тут случайно не сдержался, – робко пробормотал он.

Льюис обернулся на звук, подошел, схватил старика, швырнул его на пол и пнул ногой в лицо. Стену забрызгало кровью.

– Говнюк гребаный! – крикнул Льюис, толкая старика ногами в сторону уборной.

Тот кричал, обхватив голову руками, и умолял Льюиса его не бить. Не выдержав, рейджен вскочил со стула, в несколько прыжков пересек зал и с силой ударил старшего по отделению в лицо. В глазах Льюиса мелькнули удивление и страх, он, защищаясь, вскинул руки. рейджен мстил за то, что тот сделал дэнни. Когда Льюис упал, рейджен с силой пнул его в ребра. Он понимал, что надо остановиться, пока тот еще жив, но, не в силах совладать с яростью, бил снова и снова.

Вокруг внезапно разбушевались остальные пациенты: они швыряли стулья, разбили телевизор на полке, перевернули стол. Завыла сирена. Сначала рейджен подумал, что звенит у него в ушах. Когда увидел, что Льюиса рвет кровью, то понял, что ублюдок вот-вот окочурится, но продолжал действовать на автомате. Обидчик детей и стариков должен умереть.

Потребовался артур, чтобы заблокировать рейджена, и аллен – чтобы оттащить его с Пятна. кевин, видя, что охранники остановились в дверях, вернулся и сел на стул. Его трясло.

В голове послышался голос аллена:

– Господи, рейджен, ты подведешь нас под еще одну шоковую терапию. Мы никогда отсюда не выйдем!

Ответа не последовало.

кевин видел, как Линднер и санитары указывали на лежащего на полу Льюиса. Он знал, что его хотят отсюда унести – возможно, в мужское отделение, – но им пришлось бы пройти мимо него. кевин вдруг заметил, что остальные пациенты, устав буйствовать, медленно обступают его, словно отгораживая щитом.

Удивительно. Безумные взгляды. Жутковатые улыбки. Половина из них были зомби, которые ничего не соображали, и все-таки они его загородили. Как они до этого додумались? Что их сподвигло?

Раздался голос Линднера:

– Миллиган! Покажись! Встань! Я знаю, ты там!

кевин встал.

– Нам не нужны неприятности, Миллиган!

– Может, зайдете сюда и объясните это пациентам? – крикнул кевин. – Валяйте, побеседуйте с ними.

– Давай успокоимся, – ответил Линднер. – Нам надо унести мистера Льюиса.

– Он весь ваш.

Охранники осторожно вошли и оттащили Льюиса из общего зала в коридор. Пациенты молча смотрели, не разрывая живую цепь вокруг кевина.

– Сюда идут врачи, Миллиган, – сказал Линднер, – и мы хотим с тобой поговорить.

кевин на секунду растерялся. Что он может сказать или сделать? Затем, ощутив, что телом завладевает аллен, скользнул назад в темноту.

Дерзай, трепач. А то рейджен облажался.

аллен знал, что не сможет долго рассчитывать на защиту пациентов. Вместо жесткой конфронтации, свойственной рейджену, срочно требовались его, аллена, приемчики. Он будет блефовать, дурить им голову и лгать. Врачам надо дать понять, что, случись с ним что-нибудь, их ждут большие неприятности.

Он позволил врачам и санитарам увести себя в одну из комнат.

– По изоляции соскучился, Миллиган? – спросил кто-то.

– Посидишь тут, пока блок не успокоится и не уберут стекло.

– Теперь врача увидишь, когда рак на горе свистнет.

Последняя фраза была, кажется, сказана Линднером.

аллен молча слушал угрозы, трогая в кармане магнитофонную кассету. Почти неделю он прослушивал совещания и встречи с глазу на глаз. Насобирал по крохам сведения о каких-то подозрительных делишках. Единственной надеждой было посеять между ними недоверие – заронить подозрение, что в их среде завелся шпион.

аллен тихо заговорил. Это были его первые слова за две недели. В течение тех двух недель на Пятне в основном находился марк, их семейный зомби.

– А теперь вы меня послушайте.

Его спокойный голос и внятная речь заставили их изумленно замолчать.

Вспомнив историю, которую он однажды видел по телевизору – про медсестру, дававшую пациентам завышенные дозы препаратов, – он повернулся к сестре Грандиг и скороговоркой выпалил информацию из медицинских карт. Потом спокойно добавил:

– Я ничего не напутал?

Она побледнела. аллен улыбнулся, зная, что она спрашивает себя: откуда он знает, что у кого в карте и какие лекарства я им даю?

Обвел их всех взглядом.

– Подумали, что мы зомби и потеряли бдительность, а?

аллен сыпал намеками, повторял обрывки разговоров, которые выудил из магнитофонных записей. Представлял себе, как каждый из них гадает: откуда он знает, что я говорил?

Когда его выпустили из комнаты, аллен с удовольствием отметил, что они теперь долго будут друг друга обвинять и грызться. Он с трудом сохранял спокойствие. Пришлось намекнуть, что он знает гораздо больше, чем на самом деле, – накормить их ложью, чтобы воображение пустилось вскачь и рисовало жуткие картины, какой еще опасной информацией он владеет.

Когда ему позволили самостоятельно выйти в общий зал, а не кинули в карцер, аллен ощутил, как у него от облегчения слабеют ноги. О господи… еще бы чуть, и конец…

Позже он узнал, что одна из соцработниц пожаловалась, что, когда она вышла из больницы, за ней следили.

Нашлись те, кто утверждал, что Миллигана определили в Лиму в качестве шпиона.

Он доказал, что представляет собой угрозу, даже будучи заключенным в блок с самым строгим режимом, и предполагал, что теперь его попытаются задобрить обещаниями и поблажками. И точно, несколько дней спустя его перевели в блок пять/семь со среднежесткими правилами, более свободный, чем девятый.

И никакого наказания за то, что рейджен избил старшего по отделению Льюиса.

аллен позвонил сестре Билли Кэти, которая как раз собиралась его навестить, и попросил привезти кофе и сигарет.

Глава одиннадцатая

Послание на стене

1

Перевод Миллигана в более свободный блок стал для многих полной неожиданностью. Но, хотя это и было прогрессом по сравнению с девятым, в пять/семь врачи тоже могли забыть о нем, обращаться с ним как с шизофреником и пичкать лекарствами, невзирая на мнение психиатров извне или решение суда.

Миллиган узнал, что самым желанным и относительно нестрогим блоком считался шестой. Пациенты там были тихими, пассивными и в общей массе не создавали проблем. Двери не запирались, выходить из комнаты позволялось в любое время. Надо было только отметиться в журнале – и ты мог бродить по всему зданию.

Имея двадцать четыре часа в сутки на разработку плана и двадцать четыре внутренних эксперта для его реализации, он найдет способ перебраться в шестой. Не считая разве что перевода в Афины, теперь это было его самым заветным желанием.

аллен принялся искать способ.

Команда врачей распорядилась, чтобы санитары не давали ему бумагу и карандаш больше чем на час в день, да и то – исключительно в общем зале под присмотром санитара. Если он писал письмо, персонал его читал. Он подозревал, что все письма, которые ему приходят, тоже просматриваются.

Он был уверен, что администрация и служба безопасности Лимы обеспокоены тем, что́ он пишет о госпитале, и будут всячески ему препятствовать, боясь, как бы мир не узнал о происходящем в стенах госпиталя.

Он чувствовал, что в этом-то и было их слабое место.

– Значит, стратегия такая, – предложил артуру аллен. – Если я поговорю с дежурным психиатром Тедом Горманом и смогу убедить его, что в более свободном блоке у меня наметился прогресс, то, может быть, врачи сделают нам еще какую-нибудь поблажку. Может, даже переведут в шестой.

– Первостепенная задача, – ответил артур, – вбить клин между агрессивными охранниками и параноиками-врачами. Настроить их друг против друга. С этими скотскими санитарами ничего не добиться. Манипуляцией их не пробьешь. Но если врачи поверят, что Билли демонстрирует определенный прогресс, то, скорее всего, запретят санитарам провоцировать его на агрессию и тем самым препятствовать лечению.

– Ага, – поддакнул аллен, – они сейчас все перегрызлись. А когда в рядах замешательство, армия слабеет.

Следующие несколько дней сознание занимали только артур и аллен: артур подковывал аллена в области психологии, готовил к разговору с врачом, а аллен был на Пятне.

– С моими подсказками, – говорил артур, – ты сыграешь роль раскаивающегося, искреннего молодого человека, который осознал, как плохо поступал, и хочет исправиться. Заставь мистера Гормана поверить, что ты готов ему довериться. Поскольку никто из нас не разговаривал с врачами, ему это польстит. Он подумает: «Мистер Миллиган хочет поговорить. Он мне доверяет, хочет разобраться в своей проблеме – хотя это и не множественная личность». Лучше всего описывай эмоциональные проблемы. Психологов хлебом не корми – дай покопаться в чужих чувствах.

Когда аллен почувствовал, что готов, то сказал старшему по отделению о своем желании поговорить с мистером Горманом. Час спустя его вызвали в круг и сообщили, что ассистент психиатра его примет. Старший по отделению отпер дверь, ведущую в Коридор Вечности (длинный пустой коридор, который, казалось, простирался вперед на миллионы световых лет), в конце которого располагался кабинет психиатра. Поскольку он находился в зоне строгого режима, одних на терапию не пускали только зомби и невменяемых. Вменяемым разрешалось идти по Коридору Вечности самостоятельно.

Где-то на полпути аллен заметил справа дверь с двумя половинками, верхней и нижней. Он подергал ручку, обнаружил, что заперто, и раздраженно пнул ногой нижнюю створку. Та открылась. Он просунул голову в почти пустую комнату, где стоял большой стол да несколько старых стульев, покрытых толстым слоем пыли. На пыльном полу – ни единого следа. Запомним на будущее. Он потянул на себя, закрывая, нижнюю створку и продолжил путь к кабинету мистера Гормана.

Ассистент психиатра встретил его настороженно:

– Чем могу помочь?

– Я хочу с кем-нибудь поговорить.

– О чем?

– Не знаю. Просто поговорить… О том, как унять боль внутри… как мне себе помочь.

– Продолжайте…

– Не знаю, с чего начать…

Разумеется, аллен не собирался делиться своими настоящими проблемами с врачом, который не верит в множественные личности и которого могли вызвать в суд для дачи показаний о его психическом состоянии. Он просто следовал плану артура – наговорить этому человеку того, что он хочет услышать.

– Видимо, у вас в голове возник вопрос, вызвавший желание с кем-то поговорить, – подсказал Горман.

– Я хотел бы понять… – выдавил аллен, с трудом сдерживая смех, – почему я такая сволочь.

Горман глубокомысленно кивнул.

– Я правда хочу научиться сотрудничать с врачами – такими, как вы, кто старается мне помочь. Меня мучает то, что я сам даю поводы себя ненавидеть.

– Я вас не ненавижу, – сказал Горман. – Я пытаюсь вас понять – и помочь вам.

аллен чуть не прокусил губу, чтобы не прыснуть. Нужно сказать ровно столько, чтобы разжечь интерес, но осторожно, не выбалтывая ничего такого, что потом используют против него. Не хватало еще свидетельствований против себя!

– Буду рад вам помочь, – сказал Горман. – Следующие три дня у меня выходные, а потом мы сможем поговорить.

Горман появился только на следующей неделе, причем со списком вопросов. аллен догадался, что вопросы составил Линднер. Но поскольку артур сказал, что это, скорее всего, пустяки, с которыми легко справиться, аллен подкинул Горману еще материала.

– Я всю жизнь манипулирую людьми. Только и думаю, как человека использовать. Не знаю, отчего я такой. Надо бы измениться…

аллен внимательно следил за взглядом и жестами Гормана и понял, что нажал на нужные кнопки. Именно это и хотел услышать врач.

Перед следующим походом к Горману артур велел аллену быть молчаливее, напустить на себя вид человека утомленного и отчаявшегося.

– Я не знаю, – произнес аллен, отводя глаза, – я уже просто не могу. Простите… Не надо было вообще доверяться кому-либо из вашей братии. Черт меня дернул за язык…

Глядя под ноги, он попытался изобразить, что вот-вот пойдет на попятную, хотя был уже почти готов раскрыть свои секреты.

– Что-то случилось? – спросил Горман.

– Санитары только и делают, что меня шпыняют. Письмо и то спокойно написать нельзя – обязательно прочитают. Только сядешь в зале писать – сразу косятся.

– Я обсужу это с коллегами. Возможно, вам дадут больше свободы в отношении писем.

аллен с трудом сдержал радость. Этого он и добивался. Бумагу. Карандаши. Записать то, что творится вокруг него и в голове, поведать миру правду о Лиме.

После следующего совещания Горман в присутствии аллена обратился к одному из санитаров:

– Мистеру Миллигану разрешается пользоваться карандашом и бумагой, никто не должен ему мешать.

– Ну, знаете, – съязвил санитар, – завтра вы захотите поселить его в пятизвездочном отеле!

– Это решение лечащей команды. И не вздумайте читать, что он пишет. Это вообще-то незаконно, он может засудить нас к чертям собачьим. Пусть пишет родственникам, и все такое. Сделаем послабление.

В первый день, когда аллен сел писать в зале, эффект превзошел все ожидания. Санитар, матерящий пациента, неожиданно смолк и отвернулся. Другой занес было кулак над зомби, но, встретившись взглядом с алленом, опустил руку. Санитары подозрительно поглядывали на него из-за стола. У них не было ни малейшего представления, что он пишет и зачем. Они видели, что он выходит из камеры с листом бумаги и строчит-строчит-строчит, а потом этот лист куда-то исчезает, и он берется за следующий.

Уже одно сознание того, как их это бесит, побуждало его описывать все произошедшее с первого дня перевода в Лиму: про мистера Брэксо, который обварил и съел собственную руку, про то, как сделали бражку и напились, про раздавленных Льюисом песчанок и самоубийство Ричарда…

По восемь-девять часов в день.

Три дня спустя он перенес записки из камеры в общий зал и спрятал в одном из старых журналов, которые стопкой лежали на верхней полке. Прямо у них под носом, у всех на виду.

Когда записей скопилось много, артур решил, что хранить их в общем зале рискованно. Надо найти более надежное место, где никто не догадается проверить.

На следующей неделе, по пути обратно в зал из кабинета Гормана, аллен прошел мимо двери в Коридоре Вечности и снова толкнул нижнюю створку. Как и следовало ожидать, она распахнулась. Видимо, во время регулярных обходов проверяли только ручку и делали вывод, что дверь заперта.

Он поднырнул и закрыл за собой створку.

Все вокруг, как и раньше, покрывала пыль. В углу высилась стопка древних журналов. Никаких следов. Окна были высотой больше трех с половиной метров. Снаружи – толстая решетка, изнутри – сверхпрочное оргстекло в металлических рамах и плотная сетка. Бетонные подоконники шириной около восьми сантиметров.

Глядя в окно, он рассеянно похлопал ладонью по подоконнику и вдруг сообразил, что звук гулкий. Он-то думал, что подоконник цементный насквозь, но это просто верхняя панель. С помощью карандаша он приподнял ее и увидел стальные вертикальные прутья. Пошарил рукой и нащупал горизонтальный металлический прут. Это узкое углубление было идеальным тайником для блокнота.

Попасть сюда легко. Отпереть дверь из общего зала в Коридор Вечности для томми – пара пустяков. Черт возьми! аллен подумал, что и сам, пожалуй, справится. Даже кредитки не понадобится. Сойдет и сложенный лист бумаги.

Он вернул цементную панель на место. Прежде чем уйти, придвинул стол к двери, вылез наружу и, убедившись, что в коридоре пусто, подтащил стол еще ближе, а потом закрыл дверь. Если кто-то из пациентов пнет ее ногой по дороге в кабинет Гормана, она приоткроется всего на несколько дюймов.

Теперь у аллена было убежище, место, где по дороге в кабинет к врачу или обратно можно скрыться, не вызывая подозрений, на пятнадцать-двадцать минут. Но самое главное – есть где прятать записи.

Он переложил страницы, которые копил в журналах, в свой блокнот, а блокнот спрятал в углублении под цементной панелью подоконника. Сверху на подоконник положил стопку журналов из угла. Камуфляж для писательского тайника.

Потом неторопливо вернулся в общий зал, прошел мимо санитаров, сел на стул, достал чистый лист бумаги и принялся строчить.

Глядя с улыбкой на санитара, он описывал его внешность и поведение. После того как на последнее слушание пришел автор книги про Билли, все в больнице узнали, кто его союзник на воле, и полагали, что Миллиган собирает факты для обличительных материалов в СМИ и с помощью других посетителей переправляет писателю отчеты об условиях содержания в госпитале и поведении санитаров.

До него дошли слухи, что санитары жаловались суперинтенданту Хаббарду. Мол, если Миллигану не запретят писать, они откажутся работать. Однажды сразу трое не вышли на работу, сказавшись больными. Вопрос встал ребром. аллен знал, что Линднер не отправит его обратно в интенсивную терапию, потому что нет веской причины – он не лезет в драку и не создает проблем. Кроме того, он может снова избить Льюиса.

Но санитары уперлись рогом и требовали, чтобы Миллигана перевели из пять/семь.

Команда врачей предложила компромисс. Они сказали санитарам, что днем Миллиган будет уходить из блока для участия в программе профессиональной подготовки и возвращаться только на ночь. Таким образом бумагомарание прекратится.

аллен был уверен, что врачи предложили ему расписывать стены, чтобы показать судье Кинуорти, что они применяют в лечении арт-терапию. Администрация предложила платить ему минимальную зарплату в обмен на то, что он облагородит стены Лимы. Когда он согласился, в его медицинской карте появилась следующая пояснительная записка:

ПЕРЕСМОТР ПЛАНА ЛЕЧЕНИЯ – ПОЛУЧЕНО И ЗАПИСАНО 17/3/80

Дополнение к плану лечения: 17 марта 1980 г. (Мэри Рита Дули)

Клинический директор Льюис Линднер разрешил пациенту расписать стены в третьем блоке… Пациент попросил разрешения приступить к этой (цитата) «творческой задаче» немедленно. Кроме того, пациенту потребуются материалы для работы (масляные краски, кисти, растворитель и т. д.). Если (цитата) «понадобится», к пациенту приставят кого-то из охраны.

17 марта 1980 года лечащим врачом пациента был назначен доктор Джозеф Тревино. Доктор Тревино считает, что это занятие окажет терапевтическое воздействие на пациента, а также облагородит внешний вид больницы.

Подписано: Джозеф Тревино, врач

Льюис А. Линднер, врач

Мэри Рита Дули, соцработник.

До слушания, назначенного на четырнадцатое апреля, оставалось меньше месяца.

2

На следующее утро Боб Эдвардс, курировавший арт-терапию, пришел за кевином и повел его в изостудию, где хранились десятки банок с разной краской.

– Ну и?.. – спросил кевин, рассчитывая, что Эдвардс сейчас все ему объяснит.

– Мы соблюдаем нашу часть условий договора о профессиональном образовании. Помимо минимальной зарплаты, предоставляем краску и прочие принадлежности.

– А, ну конечно…

Вот, значит, в чем дело… Кто-то собирается что-то рисовать. Ну, точно не он. Где бы они ни жили, он натыкался на краски, кисти и холсты и знал, что аллен, дэнни и томми – художники, но сам он никогда кисти в руках не держал. Он не писал красками, не рисовал – черт, он и палка-палка-огуречик не изобразит.

Будучи в Афинах частью Учителя, он слышал, как тот рассказывал писателю о времени, когда артур сделал сэмьюэла нежелательным, потому что тот продал одну из обнаженных натур аллена, чтобы от нее избавиться. артур установил правило, что никто больше не должен касаться принадлежностей для рисования или самих картин: портретов аллена, натюрмортов дэнни и пейзажей томми. Страдающий дальтонизмом рейджен время от времени рисовал углем. кевин вспомнил рисунок, на котором рейджен изобразил тряпичную куклу Энни, принадлежащую кристин, с висельной петлей на шее, – рисунок поверг в ужас охранников во франклинской окружной тюрьме.

Так кто же будет рисовать?

Эдвардс подкатил к банкам с краской большую тележку.

– Какие цвета тебе нужны, Билли?

кевин понимал, что должен подыграть. Он погрузил на тележку банки с синей, зеленой и белой акриловой краской и добавил несколько кистей. Сойдет для начала.

– Готов?

кевин пожал плечами:

– На первое время хватит.

Эдвардс повел его из изостудии по коридору в зал для свиданий третьего блока.

– Откуда начнешь?

– Дайте мне пару минут настроиться, ладно?

кевин решил, что если протянет время, то кто-нибудь из художников выйдет в сознание.

Он закрыл глаза и стал ждать.

Когда аллен увидел кисти с красками и стену комнаты для свиданий, то вспомнил про совещание медперсонала и свое согласие развивать профессиональные навыки и расписывать стены в обмен на то, что днем его будут выводить в блок с более мягким режимом.

Когда аллен открыл крышку большой банки с белой краской, Эдвардс поинтересовался:

– А где эскиз?

– Какой эскиз?

– Мне надо посмотреть, что ты собираешься рисовать.

– Зачем?

– Убедиться, что все прилично.

аллен поморгал:

– В каком смысле?

– Чтобы эти росписи радовали глаз, а не травмировали, как то, что у тебя на стенах в камере.

– То есть прежде, чем я начну рисовать, я должен предоставить набросок?

Эдвардс кивнул.

– Это же цензура! – возмущенно загремел аллен.

Два санитара, возивших шваброй по полу, прервали свое занятие и обернулись.

– Это государственное учреждение, – мягко ответил Эдвардс. – Мы нанимаем тебя расписать стены. Я отвечаю за то, что на этих стенах появится. Например, нельзя изображать людей.

– Людей нельзя?

Надежды аллена рухнули, но он не хотел признаваться Эдвардсу, что рисует только портреты.

– Руководство беспокоится, что ты используешь в качестве модели реального человека, и это нарушит его права. Нарисуй какие-нибудь приятные пейзажики.

А Рафаэлю он тоже сказал бы, что нельзя людей и портреты? аллен с сожалением признал, что придется уступить место томми.

– Бумага с карандашами есть? – спросил аллен.

Эдвардс протянул ему альбом для рисования.

аллен сел за стол и начал рассеянно чирикать в альбоме. Потом попробовал изобразить какой-то пейзаж – чего никогда прежде не делал, – чтобы томми заинтересовался и вышел в сознание. Он рисовал и посвистывал, надеясь, что Эдвардс не догадается, что свистит он от отчаяния.

Прежде чем уйти с Пятна, написал печатными буквами: «Нарисуй приятный пейзаж на стене в третьем блоке – три метра на полтора».

Свет Пятна застал томми врасплох. Он быстро взглянул на карандаш в руке и послание в альбоме, узнал почерк аллена и понял, что от него требуется. По крайней мере, на этот раз аллену хватило ума ввести его в курс дела.

Стена была полтора метра шириной и три метра высотой.

томми быстро превратил набросок в маяк на скалистом берегу. На заднем плане изобразил море с гребнями волн и чаек, взмывающих в небо, к свободе. Рисуя, он как бы тоже мысленно улетал далеко-далеко.

– То, что надо, – прокомментировал Эдвардс.

томми размешал краску и принялся за работу.

Следующие три дня куратор арт-терапии в половине девятого утра забирал кевина, аллена или филипа, но большую часть дня проводил с томми. Работа продолжалась до одиннадцати, когда надо было возвращаться в блок на перекличку. Потом наступало время обязательного нахождения в камере, под замком, а потом – обед. Эдвардс снова отводил его расписывать стену с часу до трех.

Когда маяк был готов, томми нарисовал двух сов больше метра высотой на ветвях дерева, с маленькой луной на заднем плане. Приглушенные тона, желто-коричневая охра.

Противоположную стену занял пейзаж три с половиной на десять с половиной, в осенних золотисто-коричневых тонах. Олень у пруда перед старым сараем, проселочная дорога, ряд сосен и взлетающие в небо дикие утки. На входе в третий блок он создал иллюзию, что проходишь не через дверь, а по крытому деревенскому мостику. Рядом серо-черный деревянный сарай заворачивал за угол, соединяя пейзаж с остальными изображениями и создавая цельную панораму.

Пациенты улыбались и каждый день махали ему, когда он заходил в комнату для свиданий.

– Эй, художник! Очень красиво!

– Давай, маляр, рисуй! Настоящий лес получился.

Однажды он на какое-то время выпал. Когда вернулся на Пятно, заметил, что маяк на скалах подпортили. Было видно, что часть волн недавно покрыта латексной краской на водной основе. Он отмыл ее и обнаружил написанный маслом кулак с поднятым средним пальцем. Почерк аллена.

Убедившись, что никто ничего не заметил, томми сердито замазал его краской. Обидно, что аллен ковырялся в его работе. томми хотел пожаловаться артуру, но, поразмыслив, понял замысел аллена и передумал. Когда-нибудь, когда они умрут или уедут из этого заведения, администрация наверняка смоет его пейзажи. И тогда они найдут дерзкий средний палец – последнее слово художника повелителям Лимы. Это томми не мог не одобрить.

Несколько дней спустя он удивился, когда Эдвардс сказал, что руководству так понравились пейзажи, что его просят расписать коридор между решетчатыми дверьми, который служит своеобразным предбанником на входе в здание. Длиной тридцать метров и высотой больше трех с половиной, эта настенная роспись станет одной из самых длинных, выполненных маслом.

томми остановился на осенней гамме, оттенках коричневого, оранжевого и желтого. Работал каждый день, чтобы потеряться во времени и природе.

Дважды в день его заводили в коридор, решетка, впуская его, автоматически открывалась. Дразнила – как будто сейчас перед ним откроется вторая решетка и он выйдет на свободу. Но вторая, естественно, не открывалась. Он закатывал в коридор тележку с краской, затаскивал стремянку и леса, и решетка плавно закрывалась. Он оказывался заперт между дурдомом и вольным миром.

История всей его жизни.

У решеток посмотреть, как он работает, собирались люди. Заключенные – с одной стороны, посетители – с другой.

На третий день он услышал странный звук, как будто что-то катится по полу. Оказалось – банка пепси. Он поднял глаза и увидел, как ему машет пациент:

– Укрась это место еще, художник!

Потом прикатилась еще одна банка, а потом кто-то запустил по полу пачку сигарет с ментолом. Он сунул ее в карман и помахал в ответ. Приятно было сознавать, что эти душевно больные зрители ценят его искусство.

Каждый вечер, прибрав инструменты, томми без сил покидал Пятно.

На его место вставал аллен. Он возвращался в свой блок, мылся, выкуривал сигарету из пачки, обнаруженной в кармане, а потом садился в общем зале и писал до отбоя.

Такой расклад не входил в планы руководства.

Санитары возобновили жалобы, и напряжение возросло настолько, что Тед Горман упрекнул аллена в том, что тот слишком налегает на перо и что это не способствует процессу лечения.

– Когда я позволил вам писать, то не имел в виду целую книгу.

аллен поразмыслил минуту и решил, что пора вновь попудрить эскулапу мозги.

– Мистер Горман, – начал он, – вы знаете, что я пишу книгу. Знаете, кто мне в этом помогает. Вы намерены вставлять нам палки в колеса? А как же свобода прессы?.. Свобода слова?..

– Не передергивайте, – быстро возразил Горман. – Вы можете писать книгу, но не уделяйте ей столько времени. И, бога ради, перестаньте, когда пишете, глазеть на санитаров.

– Писать у себя в комнате мне запрещено, приходится сидеть с карандашом в общем зале. Кто-то из них постоянно сидит за стойкой. Когда я поднимаю глаза, человек вот он, прямо передо мной. Как тут не смотреть?

– Миллиган, от вас у персонала уже нервный тик.

аллен окинул его неторопливым взглядом:

– Что вы предлагаете? Вы знаете, что мне не место в отделении строгого режима, а между тем меня держат здесь уже почти полгода. Вы, доктор, прекрасно знаете, что мне здесь не место. Но все делают вид, что так и надо.

– Хорошо! Хорошо! Вам не место в блоке пять/семь.

аллен подавил улыбку. Он знал, что санитары из-за него уже грозились поувольняться.

Неделю спустя его перевели в блок открытого типа.

3

аллен вошел в свою новую комнатушку в шестом блоке и увидел, что на окнах не было дополнительных металлических сеток, только решетки. Он выглянул во двор двумя этажами ниже, и у него отвисла челюсть.

– Стойте! Это же олень!

– Оленя никогда не видел? – спросил незнакомый голос.

аллен обернулся:

– Кто это?

– Я, – ответил голос, – твой сосед.

аллен заглянул в соседнюю комнату и увидел огромного афроамериканца, который отжимался от пола.

– Откуда ты взялся? – спросил тот.

– Меня только что перевели, – ответил аллен.

– Тогда привет, я Зак Грин.

– Там внизу олень!

– Ага, их там даже два. Я сам здесь только неделю, но все время за ними наблюдаю. Еще есть гусь и кролики. Они сейчас попрятались, но на закате вылезут.

аллен распахнул окно и бросил оленихе пончик. Когда та его съела и подняла глаза, он оторопел от мягкости ее взгляда.

– Как ее зовут? – спросил аллен.

– Я почем знаю?

– Пусть будет Сьюзи.

Она ускакала, и у аллена на глаза навернулись слезы – она свободна, а он заперт. Он принялся расхаживать по комнате.

– Господи, до чего хочется вот так побегать!

– Кто тебе мешает? Выйди на улицу.

– В смысле?

– В шестом – полусвободный режим. Внутри можно ходить свободно, а если отметишься в журнале, то и во дворе побегать. Они тут поощряют упражнения.

аллен не верил своим ушам.

– Я могу просто взять и выйти из здания?

– В любое время.

аллен робко ступил в главный коридор и с колотящимся сердцем глянул направо и налево. Его так долго держали взаперти, что он не знал, чего ожидать. Потом обнаружил, что идет, все прибавляя шаг, почти бежит, но все-таки сдерживается, поскольку вокруг люди. Так он шел, шел и шел… Даже вспотел, что было приятно. Походив кругами, он наконец набрался храбрости, открыл дверь и вышел во двор.

Шаг перешел в рысь, потом в бег, а потом он помчался вокруг здания во всю прыть, топая по бетонным плитам, ощущая, как ветер треплет волосы и холодит кожу. Он остановился перевести дух и покачал головой. По щекам, от давно позабытого ощущения свободы, текли счастливые слезы.

И тут у него в голове кто-то произнес:

– Дурак. Ты по-прежнему в тюрьме.

Глава двенадцатая

«Закон Миллигана»

1

В преддверии слушания, назначенного на четырнадцатое апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года, началась активная юридическая и политическая заваруха.

Внезапные переводы Миллигана – из одиночного заключения в девятом блоке строгого режима в более свободный блок пять/семь, а затем – в шестой, с полусвободным режимом, – воспринимались некоторыми как хороший знак, свидетельствующий о кардинальном улучшении его психического состояния. Однако кое-кто, включая журналистов и отдельных законодателей штата, нагнетал в обществе страх, что суд может (как того требует закон) перевести его в заведение открытого типа вроде Афинской психиатрической клиники. Или вовсе выпустить на свободу.

В ходе предыдущего слушания, которое состоялось тридцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят девятого года, судья Кинуорти рассматривал заявление адвокатов о том, что неожиданное перемещение Миллигана в Лиму было незаконным. На слушании в апреле предполагалось рассмотреть два вопроса. Во-первых, поскольку Голдсберри подал ходатайство о переводе Миллигана в гражданскую клинику, предстояло решить, по-прежнему ли Миллигану требуется содержание в заведении строгого режима. Во-вторых, Голдсберри ходатайствовал о том, чтобы действия суперинтенданта Лимы Рональда Хаббарда и клинического директора Льюиса Линднера были признаны «неуважением к суду» ввиду неисполнения ими постановления Кинуорти от десятого декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года, гласившего: «Постановляю оставить указанного ответчика в госпитале города Лима, штат Огайо, с целью лечения, соответствующего диагнозу (диссоциативному расстройству идентичности), а также направить засекреченные материалы этого дела в госпиталь города Лима…»

Когда пошли слухи, что Департамент психиатрии обяжут перевести Миллигана в клинику открытого типа или выпустить на свободу, несколько законодателей при поддержке местных СМИ развернули активную кампанию против такого решения. Ссылаясь на чрезвычайную ситуацию, политики в качестве крайней меры предложили поправки к законопроекту номер двести девяносто семь, «…чтобы не допустить освобождения потенциально опасных лиц [из психиатрических клиник] без должного судебного разбирательства».

Девятнадцатого марта тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда до слушания оставалось меньше месяца, газета «Колумбус диспэтч» опубликовала текст предлагаемых поправок и связала их появление с делом Миллигана.

ИНИЦИАТИВЫ НАКАНУНЕ ВЫБОРОВ

Оправдательные приговоры на основании невменяемости возмущают электорат

Автор: Роберт Рут

После месяцев обсуждений генеральная ассамблея штата Огайо одобрила законопроект, целью которого является предотвратить преждевременное освобождение из клиник преступников, которые были признаны невменяемыми.

Толчком для принятия подобных мер послужили неоднозначные судебные решения, связанные с Уильямом С. Миллиганом, насильником с диагнозом диссоциативного расстройства идентичности, а также убийцей из Кливленда (законопроект № 297)…

Многие жители Огайо, а также их сограждане по всей стране считают, что заявления о невиновности ввиду невменяемости используются преступниками с целью избежать некомфортных условий существования в тюрьмах…

В качестве примера критики приводят дело Миллигана…

Еще одной причиной внезапных поправок в законопроект № 297 являются предстоящие в этом году выборы. Во время предвыборной кампании республиканское меньшинство сената будет делать ставку на вопросы обеспечения правопорядка.

Простого упоминания имени Миллигана хватило, чтобы вспыхнули ожесточенные споры по поводу его якобы особого, привилегированного положения и об опасностях, которыми было чревато его оправдание «по причине невменяемости».

По мере приближения даты слушания – четырнадцатого апреля – юристы с обеих сторон вызывали в качестве свидетелей экспертов, которые должны были оценить в суде психическое состояние Миллигана, его диагноз и лечение.

За два дня до слушания доктор Линднер распорядился включить автора этой книги в черный список специалистов, которым запрещалось навещать Миллигана или разговаривать с ним по телефону.

Незадолго до того, как судья Кинуорти открыл слушание, Мэри села рядом с автором, взяла у него блокнот и мелким убористым почерком написала: «У охраны есть записная книжка, где в алфавитном порядке перечислены имена пациентов. Если открыть ее на букве «М», с левой стороны прикреплена напечатанная на машинке записка, что «Дэниелу (мистеру, доктору или профессору) Кизу запрещается навещать Уильяма Миллигана и просто находиться на территории госпиталя».

Доктор Линднер на слушание не явился.

Штат Огайо вызвал в качестве первого свидетеля доктора Джозефа Дж. Тревино. Невысокий коренастый седовласый и седоусый доктор в очках с толстыми стеклами, который сменил Милки в качестве лечащего врача Миллигана, заявил, что впервые увидел Миллигана в отделении интенсивной терапии. Тревино признал, что не беседовал с Миллиганом о его эмоциональных и психических проблемах, но добавил, что готов дать заключение о состоянии психического здоровья Миллигана на основании истории болезни начиная с пятнадцати лет и на основании собственных наблюдений во время четырех или пяти личных встреч.

На вопрос о том, выполнил ли персонал Лимы приказ суда об обращении с Миллиганом в соответствии с диагнозом, Тревино ответил, что в силу редкости данного заболевания найти специалистов для такого специфического лечения трудно. Он также признал, что решение судьи от десятого декабря, касающееся лечения Миллигана, с ним даже не обсуждалось.

Голдсберри спросил:

– Разве в папке с историей болезни нет копии судебного решения?

– Не знаю, – ответил Тревино.

– Хотите сказать, вы ни разу не обсуждали специфические обстоятельства, связанные с лечением Билли Миллигана?

Тревино с трудом подбирал слова:

– Я не увидел у него признаков диссоциации. Миллиган никогда не говорил со мной о множественных личностях.

Освежив память при помощи записей в истории болезни, Тревино признал, что, хотя Миллиган и не страдал психозом, ему в декабре тысяча девятьсот семьдесят девятого года назначали антипсихотические препараты, включая торазин. На вопрос, с какой целью, он ответил:

– В качестве транквилизатора – чтобы понизить тревожность.

Он также показал, что не получал от клинического директора никаких особых указаний и до этого слушания не знал о письме доктора Кола касательно минимальных рекомендаций для лечения диссоциативного расстройства.

Прочитав письмо в зале суда, Тревино назвал его возмутительным. Он не только не согласился с предложенной Колом программой лечения, но поставил под сомнение сам ее принцип.

– Если бы я этим занимался, – сказал он, указывая на документ, – у меня не осталось бы времени ни на что другое.

Тревино не согласился и с утверждением Кола, что для успешного лечения диссоциативного расстройства психиатр должен сам в него верить.

– Я не считаю, что нужно обязательно верить во множественные личности, чтобы лечить это расстройство. Я могу лечить шизофрению, даже если в нее не верю.

После перерыва в одиннадцать ноль пять место на свидетельской трибуне занял доктор Джон Вермелен, представитель отдела судебной психиатрии. Бородатый психиатр, получивший образование в Голландии, показал, что знал о решении судьи от десятого декабря касательно лечения Миллигана.

– Что вы предприняли? – спросил Алан Голдсберри.

– Я несколько растерялся. Я слышал о спорах вокруг диагноза и о том, что Билли Миллиган находится в Лиме. Попытался подробнее узнать о диссоциативном расстройстве идентичности и определиться, что делать.

Вермелен связался со специалистами в институте психиатрии при университете штата Огайо и был направлен к доктору Джудит Бокс, молодому австралийскому психиатру, которая лечила пациентов с таким диагнозом в тюрьме Чилликоти в Огайо. Он попросил ее навестить Миллигана в Лиме и сообщить о своих наблюдениях лично ему. Он также проконсультировался с Колом, Хардингом, Линднером и еще несколькими врачами.

На просьбу суммировать выводы доктора Бокс он ответил:

– Она сочла, что Лима не подходит для пациентов с диссоциативным расстройством идентичности, и предложила в качестве альтернативы для лечения Миллигана несколько других заведений как в штате Огайо, так и за его пределами.

После перерыва в тринадцать тридцать свидетельскую трибуну занял суперинтендант Лимы Рональд Хаббард, тучный мужчина с массивным колышущимся двойным подбородком. В руках у него было несколько папок. Когда помощник Голдсберри, высокий и худощавый Стив Томпсон, осведомился, принес ли он записи врачей и медсестер, как ему было предписано, Хаббард открыл папку, быстро ее пролистал и закрыл со словами:

– Да, они здесь.

Он заявил, что тоже узнал о постановлении суда от десятого декабря лишь за десять минут до начала этого заседания.

– У меня их такая куча, этих постановлений, – пояснил он. – Если вы говорите, что да [мне его приносили], я не буду спорить. Но я не помню.

Хаббард смутился, когда Томпсон спросил про записи, касающиеся первого месяца Миллигана в Лиме. Медленно перелистал документы и в конце концов признал, что, хотя Миллиган был переведен в Лиму пятого октября тысяча девятьсот семьдесят девятого года, записи, которыми он располагает, начинаются с тридцатого ноября.

Удивленный Томпсон засыпал его вопросами.

– Где обычно хранится такая конфиденциальная документация?

– В отделении. В кабинете, где хранят препараты, в металлическом сейфе.

– У кого есть к ней доступ?

– У врачей, соцработников, санитаров и медсестер.

Когда Томпсон попросил назвать даты записей медсестер и другого персонала, которые принес с собой Хаббард, суперинтендант сконфузился и медленно пролистал папку. Несколько раз перевернув страницы, он признал, что в папке недостает и многих записей. Помимо пропавших документов за октябрь и ноябрь, отсутствовали какие бы то ни было записи за декабрь и начало января тысяча девятьсот восьмидесятого года. В наличии были только записи конца января – начала февраля восьмидесятого года.

В зале заседания стали перешептываться.

– Может быть, документация мистера Миллигана хранится еще где-то? – спросил Томпсон.

Хаббард покраснел, похлопал рукой по папке и ответил:

– Это все, что есть.

На заседание четырнадцатого апреля Алан Голдсберри также вызвал доктора Джудит Бокс. Доктор Бокс не видела Билли Миллигана с тех самых пор, как Вермелен попросил ее оценить его состояние в Лиме. Еще до заседания у нее сложилось впечатление, что от нее ждут опровержения диагноза диссоциативного расстройства идентичности. В Департаменте психиатрии ей намекнули, что требуется ее помощь. Возмутившись, она позвонила Алану Голдсберри:

– Хотят, чтобы я их выручила, сказав, что он не множественник. Особенно удивляют правила, которые установили для Миллигана в Лиме, – ему даже не разрешают писать. А на мой взгляд, запереть кого-нибудь в лечебном заведении и не разрешать пользоваться карандашом – это полный абсурд. Сразу ясно, что персонал Лимы не намерен выпускать Билли Миллигана! Так что, если я могу чем-то помочь, только дайте знать.

После того как доктор Бокс поклялась говорить только правду, Голдсберри попросил ее вкратце перечислить факты своей профессиональной биографии. Она ответила, что училась на психиатра в Австралии, а с семьдесят девятого года состоит в штате Департамента психиатрии Огайо и что в том же году ей поручили навестить Миллигана и дать оценку его лечению в Лиме. Ее предыдущий опыт с диссоциативным расстройством включал лечение пациента в течение года и двух месяцев, а также встречи и общение с почти тридцатью другими с тем же диагнозом. Она совещалась с Дэвидом Колом и Корнелией Уилбур, лечившей Сибиллу, и они оба подтвердили ее точку зрения, что, хотя Миллигану помогло бы правильное лечение, в Лиме он его не получает.

На вопрос, смогла ли она поставить диагноз на основании своих встреч с Миллиганом, она ответила, что их беседы подтвердили правильность диагноза.

– Человек, который ложился спать вечером, проводил в сознании всего два-три часа в день. Миллиган постоянно переключался между разными личностями.

Она добавила, что ему может пойти на пользу лечение, но что таковое возможно только в специальных лечебных заведениях. Она была знакома с заявлением доктора Кола о минимальных требованиях для успешного лечения диссоциативного расстройства и рекомендовала, чтобы лечение Миллигана проводилось в соответствии с этим документом.

Во время следующего перерыва Миллиган передал адвокатам записку. Сейчас он стив, говорилось в ней. рейджен усыпил Билли-О и поручил стиву сделать заявление.

Когда ему дали слово, он дерзко оглядел собравшихся.

– Да оставьте уже вы его в покое! Билли давным-давно спит. Вот когда выйдет из тюрьмы, тогда и пойдет к доктору Колу.

Больше он ничего не сказал.

После заключительного слова представителей обеих сторон судья Кинуорти объявил, что берет на вынесение решения две недели – до двадцать восьмого апреля включительно.

2

Несмотря на постоянные попытки Линднера препятствовать общению Миллигана с автором этой книги, протест, поданный Голдсберри в прокуратуру, вынудил больницу снять ограничения. Через несколько дней после судебного заседания заместитель генерального прокурора А. Дж. Белинки лично позвонил писателю, чтобы сообщить, что распоряжение Линднера аннулировано и ему позволено навещать Миллигана в любое время в приемные часы. Охране было приказано пропускать его вместе с магнитофоном.

Писатель приехал в Лиму двадцать пятого апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. В его портфеле лежала рукопись «Таинственной истории Билли Миллигана». Он вошел в здание и зашагал по коридору между автоматическими металлическими решетками. Дожидаясь, пока откроется вторая решетка, писатель внимательно разглядывал огромный красочный пейзаж на тридцатиметровой стене, о котором уже слышал от тех, кто бывал в Лиме.

Покрытые снегом горные вершины, большое озеро и заросшие соснами и другими деревьями острова в осенних красках. Взгляд перебегал с горбатого деревянного мостика, грунтовой дороги с воротами на домик на берегу озера и лодку с рыбаком.

Хотя фреска была подписана «Билли», писатель знал, что пейзажи пишет только томми. Он был рад, что томми разрешили покидать блок и заниматься тем, что он любит больше всего. Пока этот юноша, мастер вывертываться из наручников, имел возможность рисовать, он удовлетворял свою тягу к свободе через искусство.

Вторая решетка отъехала в сторону, и писатель вошел.

Во внутреннем коридоре третьего блока пациенты выстроились в очередь, чтобы вместе с родными сфотографироваться на полароид на фоне фрески, изображающей маяк.

Картина в комнате для свиданий напомнила писателю место, куда его возила Кэти, сестра Билли. Он узнал крытый мост и дорогу Нью-Джерусалем-роуд, которая ведет на ферму в Бремене, где отчим Билли, Чалмер Миллиган, согласно судебным материалам, истязал и насиловал восьмилетнего мальчика.

Когда санитар привел Билли, писатель сразу понял (сначала по выражению лица, а потом по отсутствию эмоций, замедленной речи и вялому рукопожатию), что растерянный молодой человек, шагавший ему навстречу, не был Учителем. Билли был сплавлен только отчасти.

– С кем я сейчас разговариваю? – прошептал писатель, когда санитар отошел достаточно далеко.

– По-моему, у меня нет имени.

– Где Учитель?

Билли пожал плечами:

– Не знаю.

– Почему он не вышел поговорить со мной?

– рейджен не может присоединиться. Здесь опасно.

Писатель понял. Как указывала в клинике Хардинга доктор Марлин Кокан, если рейджен сливается с остальными, он становится менее эффективен в качестве Защитника. Поскольку это госпиталь тюремного типа, рейджену нужно оставаться отдельной личностью, чтобы контролировать, кто занимает Пятно.

Писатель подозревал, что перед свиданием Билли намеренно дали высокую дозу седативных препаратов, чтобы он не смог поведать внешнему миру об условиях в госпитале и своем лечении.

Однако здешние врачи не знали, что в Афинской психиатрической клинике (независимо от того, давали ему лекарства или нет) Миллиган часто начинал беседу с писателем как одна личность, а потом, увлекаясь предметом обсуждения, сплавлялся в Учителя. Поскольку личности в фазе «я не знаю, кто я» когда-то были частью Учителя, они все слышали про книгу.

– Подозреваю, что рейджен захочет узнать, выполнил ли я свое обещание и не приписал ли ему другие преступления, в которых его до сих пор обвиняют, – сказал писатель. – Если он сплавится с остальными и придет Учитель, сообщи мне, пожалуйста.

Миллиган кивнул и начал читать рукопись.

Немного погодя писатель отлучился в уборную. Когда вернулся, Миллиган поднял глаза, улыбнулся и указал на страницу номер двадцать семь, где успел написать: «Учитель».

Не узнать его было нельзя.

Они с писателем приветствовали друг друга, вспоминая, что не виделись с того самого короткого заседания, на котором присутствовал Учитель и давал показания доктор Милки.

Учитель – всегда любивший точность – предложил внести в рукопись несколько поправок:

– Вы пишете: «аллен вошел в спальню, где Марлин курила сигарету». Она не курила.

– Сделай пометку на полях. Я изменю.

Несколько минут спустя Учитель покачал головой:

– Вот тут: «Он ограбил геев на придорожной стоянке и воспользовался для этого машиной матери». Если быть точным, машина принадлежала мне, хотя и была записана на ее имя. Может быть, надо изменить? Например, «он воспользовался своей машиной, которая была записана на имя его матери»…

– Черкни там, – ответил писатель.

Учитель исправил сцену Рождества, во время которой сестра Билли Кэти и его брат Джим предъявляют кевину доказательства того, что это он совершил нападения на придорожной стоянке.

Он предложил, чтобы писатель написал: «Кроме того, ты давно уже бросил семью».

– Видите ли, Джим уехал, и защищать маму теперь приходилось Билли. Он считал, что Джим сбежал, просто умыл руки. В тот вечер кевин бросал Джиму обидные упреки, но это потому, что считал, что Джим их покинул – малышку Кэти и маму. Он в семнадцать лет уезжает, поступает в колледж, идет в ВВС и бросает меня, единственного мужчину в доме, защищать маму и сестру, которая сама еще ребенок. А мне всего пятнадцать с половиной. Защищать их должен был Джим, он старший. Я считал, что он бросил семью.

– Это важно, – сказал писатель, – потому что я описал сцену глазами Джима, основываясь на нашем с ним телефонном разговоре. Теперь ты можешь ее исправить. Только ты говорил все это тогда или додумываешь сейчас, оглядываясь в прошлое?..

– Нет, я так ему и сказал. В глубине души я всегда злился, что Джим нас бросил.

– кевин чувствовал то же самое?

– О да. кевин знал, что Джим нас бросил. Он был не охотник брать на себя ответственность, но боялся за маму и Кэти и старался их защищать.

Читая дальше, Учитель покачал головой:

– Этот персонаж у вас говорит: «Да, ты в этом разбираешься». Он бы так никогда не сказал. На их языке это будет: «Ага, ты в этом волокешь». Вам придется переделать. Эти двое должны говорить, как хамы и бандиты. Они такими и были. Очень низкий уровень, сплошная брань. Короче, пишите как хотите, но они не должны разговаривать литературным английским.

– Сделай пометку на полях, – попросил писатель.

Учитель написал: «Больше бранных слов».

Когда Учитель дошел до конца главы, в которой рейджен входит в ворота тюрьмы в Лебаноне, чтобы отбывать там срок «от двух до пятнадцати», который ему присудили в результате сделки с правосудием, то сказал:

– Вы можете показать мои переживания, если добавите: «рейджен услышал, как за ним с громким лязгом закрылись ворота». Этот звук потом отдавался у меня в голове ночь за ночью. Я просыпался в холодном поту. Даже здесь, всякий раз как слышу лязг двери, вспоминаю Лебанон. Я всю жизнь ненавидел Чалмера, но по-настоящему понял, что такое ненависть, только в тюрьме. Вот эйприл – из тех, кто умеет ненавидеть. Она хочет, чтобы Чалмер мучился, сгорел живьем прямо у нее на глазах. Все остальные никогда ничего такого не чувствовали. Мы чувствовали злость, но не ненависть – до тех пор пока меня без вины не бросили в тюрьму. Никто не должен проходить эту суровую тюремную школу.

На пятый день, когда Миллиган вошел в комнату для свиданий, писатель сразу понял, что-то не так.

– Господи, что с тобой?

– Мне отменили препараты.

– Чтобы ты не смог со мной работать?

– Не знаю… – медленно, безжизненно произнес он и пожал плечами. – У меня сильная слабость, голова кружится. Прошлой ночью казалось, что в мозгу работает отбойный молоток. В комнате было двенадцать градусов, а я обливался потом. Пришлось взять новые простыни, потому что постель была мокрой насквозь. Сейчас мне получше, но я сказал Линднеру: «Хватит…» Он ответил, что будет снимать меня с препаратов в три приема, чтобы не было ломки…

– Ты сейчас кто?

– Ну… Трудно сказать… Я не все помню. Это началось прошлой ночью, и становится хуже и хуже.

– Читать сможешь?

Он кивнул.

– Но ты не Учитель?

– Я не знаю. Не все помню. Может, и Учитель, но память подводит.

– Ладно, может быть, Учитель вернется, пока ты будешь читать.

По мере работы над книгой его голос становился увереннее, а выражение лица – более оживленным. Говоря о сцене, где рейджен проникает на склад медтехники, чтобы украсть детское инвалидное кресло для маленькой Нэнси, он кивнул:

– Тут рейджен не станет возражать, потому что никто ничего не докажет. Единственное, вы не сказали, насколько ему было страшно.

– рейджену? страшно?

– Да, в том-то и дело. Ограбление со взломом – глупейшее дело, потому что не знаешь, что тебя ждет – сигнализация, собака… И на кого нарвешься, когда выйдешь. Так что да, было страшно.

С большим трудом, но они все-таки осилили рукопись, и писатель увидел, как поменялось лицо Билли. Учитель кивнул и откинулся на спинку, его глаза наполнились слезами.

– Вы написали именно так, как я надеялся. Поставили себя на мое место.

– Я рад, что застал тебя, – ответил писатель.

– Я тоже рад. Хотелось попрощаться. Вот… Это для Голдсберри. Они вынудили меня расписывать это заведение за минимальную плату, но им не удастся заполучить картины за бесценок.

Когда они на прощание пожимали друг другу руку, писатель почувствовал, что Учитель сунул ему в ладонь сложенный листок бумаги. Он не осмелился его прочитать, пока не выехал за пределы больницы.

ДЕТАЛИЗИРОВАННЫЙ СЧЕТ

Счет, выставленный госпиталю для душевнобольных преступников города Лимы, штат Огайо.

1. Настенная роспись между решетками на входе $25 000

2. Настенная роспись в комнате для свиданий в блоке номер три (Совы) $1525

3. Картина в блоке номер три (Маяк) $3500

4. Картина в блоке номер три (Жанровый пейзаж) $15 250

5. Дверной проем в блоке номер три (Крытый мостик) $3500

6. Картина в стоматологическом кабинете (Городской пейзаж) $3000

7. Картина в гончарной мастерской (Деревенский сарай и трактор) $5000

8. Настенная рама золотого цвета. Бесплатно

Итого (без учета налогов) $60 335

3

Проезжая по дороге в Афины через Колумбус, писатель купил «Колумбус ситизен джорнал» за двадцать девятое апреля и увидел заголовок:

МИЛЛИГАН ОСТАНЕТСЯ В ЛИМЕ

«Юнайтед Пресс Интернэшнл» сообщает:

Судья по наследственным делам округа Аллен Дэвид Кинуорти постановил в понедельник, что Уильям С. Миллиган, 26 лет, насильник, страдающий диссоциативным расстройством идентичности, останется в госпитале для душевнобольных преступников в Лиме.

Адвокат Миллигана Алан Голдсберри заявил, что его подзащитный не получает должного психиатрического лечения…

Голдсберри обвинил в халатности Рональда Хаббарда, суперинтенданта госпиталя, и доктора Льюиса Линднера, психиатра Миллигана. Эти обвинения были в понедельник также отклонены судьей Кинуорти.

Поскольку судья в Огайо – выборная должность, решение Кинуорти никого не удивило, как не удивило и молниеносное принятие генеральной ассамблеей Огайо поправок в законопроект двести девяносто семь, а также тот факт, что губернатор Джеймс Родс одобрил их буквально два дня спустя.

Судья Джей Флауэрс и несколько представителей обвинения (включая Бернарда Явича, который выступал обвинителем в ходе процесса над Миллиганом в тысяча девятьсот семьдесят девятом году) позднее признались писателю, что закон был так быстро принят и немедленно подписан губернатором из-за споров вокруг Билли Миллигана с целью оставить его в клинике строгого режима.

Впредь Департамент психиатрии не мог перевести его в заведение с более мягким режимом – особенно Афинскую психиатрическую клинику, – не уведомив суд. А уведомить суд значило взбудоражить СМИ и дать возможность прокурору и враждебно настроенным представителям общественности препятствовать переводу.

Закон повсеместно называли «Законом Колумбус диспэтч» или «Законом Миллигана».

В конце концов, как недвусмысленно напомнил «Диспэтч» законодателям и судьям, в тот год ожидались выборы.

Глава тринадцатая

Воруя двери

1

Как-то утром в середине мая аллен объявил за завтраком, что намерен изучить все закоулки блока номер шесть, и Зак вызвался составить ему компанию. Они походили по коридорам, проверили несколько выходов и обнаружили дверь на внутреннюю винтовую лестницу. Поднялись и наверху открыли еще одну дверь, с надписью «Восстановительная терапия». При их появлении лысый и голубоглазый молодой человек, который курил и пил кофе, подскочил от неожиданности, но тут же улыбнулся и приветственно помахал рукой:

– Я Ленни Кэмпбелл. Проходите, поглядите, что тут и как.

аллен увидел коробки с материалами для изготовления керамики вроде тех, с которыми он работал два года назад в клинике Хардинга. Зак прошел в комнату с надписью «Деревообрабатывающая мастерская», аллен последовал за ним. Там лежали инструменты для работы по дереву, но вообще комната была на удивление чистой, неиспользуемой, и ни души вокруг.

В углу стоял новенький кофейный столик.

– Какой красивый, – произнес аллен. – Кто его сделал?

– Я, – ответил Кэмпбелл.

– Много времени ушло? – поинтересовался Зак.

– Недели три.

– Поставишь в своей каморке? – спросил аллен.

– Черта с два. Продам кому-нибудь из персонала или посетителям. Чай, не первый раз.

– И сколько дают? – спросил Зак.

– Один чувак обещал двадцать баксов.

– Двадцать? – воскликнул аллен. – Слушай, я тебя совсем не знаю, а тот чувак, может быть, твой лучший друг, но это абсурд. Я заплатил бы пятьдесят и считал бы, что практически его украл.

– По рукам.

– Прямо сейчас у меня денег нет.

Кэмпбелл почесал лысую макушку.

– В таком случае я продам тому мужику за двадцать. Хватит на месячный запас сигарет.

– Так-то так, но ты потратил на этот стол три недели, – заметил аллен.

– Мама дорогая, – встрял Зак, – вот бы мне делать что-то такое же классное.

Кэмпбелл махнул рукой в сторону электропилы:

– Валяй.

Зак рассмеялся.

– Нет, еще руку оттяпаю…

– Почему никто всем этим не пользуется? – спросил аллен.

– А никто сюда не ходит. Я здесь три года. Года два назад заходил пару раз один парень. Сидел и валял дурака. Вот и все. Когда дежурит Боб Дэвис, заведующий мастерской, мы играем в карты. А так я просто работаю и никого не трогаю.

– И все это оборудование простаивает, – сказал Зак.

аллен кивнул.

– Что бы такое придумать… – Он оперся на стальной стол и потянулся к рубильнику на стене. – Это что за штуковина?

– Убери руку со стола, – предостерег Кэмпбелл. – Там снизу лезвие.

аллен наклонился и заглянул под стол.

– А зачем?

– Давай покажу. – Кэмпбелл взял в углу деревянный брусок. – Последняя деревяшка. Хотел из нее что-нибудь вырезать, ну да ладно…

Он положил брусок на стол, нажал кнопку, и во все стороны полетели завитки стружек.

– Строгальный станок! – воскликнул Зак.

– Мощный! Прямо жрет эту хрень, – похвалил аллен. – Любое дерево возьмет.

– Какое дерево? – рассмеялся Кэмпбелл. – Разуй глаза. Где ты тут видишь дерево?

Их окружали станки, цемент и сталь. Полностью оборудованная мастерская для работы по дереву – и ни единственного куска дерева.

Зак указал на дверь с табличкой «Сушилка»:

– Вот вам дерево.

Они рассмеялись.

– Ну да, – задумался аллен, – здесь почти все двери деревянные…

Зак улыбнулся:

– Здесь много чего деревянного.

– Не хочу ничего слушать, – произнес Кэмпбелл.

Вернувшись к себе в камеры, аллен и Зак обсудили через перегородку, где достать дерево. Зак убеждал, что можно снять дверь между мастерской и сушилкой – никто не заметит.

– Хватит на два кофейных столика, – размышлял аллен. – И продадим не за двадцать долларов. Дурак этот Кэмпбелл.

– Когда нет денег на сигареты, и двадцать долларов не лишние.

– За такой стол легко дадут сорок или пятьдесят.

– Давай завтра опять туда сходим.

На следующее утро они отправились в кабинет заведующего восстановительной терапией, чтобы записаться в мастерскую.

Санитар Гарри Уидмер, рыжебородый Санта Клаус, сердито зыркнул на них из окошка:

– Чего надо?

– Хотим поработать в мастерской, – ответил Зак, – может, чему-нибудь научимся.

– В юкер играете?

– Ага, – ответил аллен.

– Если надоест ковыряться со станками, приходите – перекинемся в картишки. Ничего там не сломайте и не приставайте ко мне с вопросами, я понятия не имею, как вся эта хрень включается. Там есть шкаф с инструментами. Сами разберитесь. Идите, осмотритесь, только руки-ноги себе не поотрезайте.

аллен и Зак проверили станки и обнаружили, что со многими из них не умеет обращаться даже Ленни Кэмпбелл. Он знал, как запустить циркулярный станок, ленточную пилу, как работать дрелью, строгальным станком и шлифовальным. Но понятия не имел, как подступиться к токарному или как включить электрическую ножовку.

– Должна же быть розетка, – произнес Зак.

– Я смотрел, – отозвался Ленни, – нету.

Все трое залезли под стол в поисках розетки. Нашел ее Зак. Когда воткнули провод, ножовка неожиданно загудела, они подскочили и дружно стукнулись головой о стол.

– По крайней мере, работает, – прокомментировал Зак.

– Осталось научиться ею пользоваться, – добавил Ленни, потирая лысую макушку.

аллен чувствовал, как у него на голове набухает шишка.

– Может, в библиотеке есть инструкции.

Они изучили в библиотеке инструкции по эксплуатации, а потом осторожно поэкспериментировали с оборудованием. Поспорили, на чем больше заработаешь: кофейных столиках, полках для галстуков или подставках для журналов.

Зак, роясь в картонных коробках в углу, нашел одну, в которой что-то позвякивало.

– Что там у тебя? – спросил аллен.

Зак вынул несколько мелких запчастей, включая колесики и маленькие медные цифры, и разложил их на столе.

– Без понятия.

Ленни покачал головой:

– Это для часов. Я в этом ничего не смыслю.

– Дай посмотрю, – попросил аллен.

Перебирая руками металлические штучки, он почувствовал, как внутри зашевелился томми. Интересуется, засранец.

– По-моему, я их соберу.

– А что толку? – вздохнул Ленни. – Дерева для корпуса все равно нет.

Зак посмотрел на дубовую дверь сушилки, взял шуруповерт и снял ее с петель. Прислонил к стене и улыбнулся:

– Теперь есть.

– Запросто хватит на трое часов, – заметил аллен.

– А, была не была! – воскликнул Ленни.

Он включил циркулярный станок, а Зак с алленом подняли дверь и положили ее на стол. Разрезая ее на куски, все трое напевали песенку из диснеевской «Белоснежки» – «Улыбайся и пой».

2

В последнюю неделю мая и в начале июня томми и аллен попеременно вставали на Пятно: томми расписывал стены в гончарной мастерской, а аллен трудился над часами – в деревообрабатывающей: сверлил дырки, вытачивал циферблат, полировал, склеивал, покрывал шеллаком.

Когда все трое закончили работу, аллен сказал Ленни:

– У тебя лучше всех. Очень оригинально. Даже если уступишь с огромной скидкой, дадут не меньше тридцати баксов.

– Возьму, сколько дадут, – ответил Ленни. – У меня курево кончается.

Санитар, который купил у Ленни кофейный столик, пришел посмотреть на часы, выстроенные в ряд на столе.

– Вот эти, – указал он на творение рук Ленни. – Пять долларов.

Ленни потянулся к часам.

– Черт, погоди! – вмешался аллен. – Ленни, давай переговорим в сторонке.

Санитар обернулся:

– А ты кто?

– Это Билли Миллиган, – ответил Ленни. – Мы их втроем придумали.

– Ну да, – зыркнул на аллена санитар, – я о тебе слышал.

аллен оттащил Ленни в сторону и прошептал:

– Не будь идиотом. Дай я его окучу. За эти часы можно получить гораздо больше.

– Ладно, но, если он откажется, я беру пять.

Санитар окликнул:

– Ленни, мне часы очень нравятся. Заплачу твоему соцработнику прямо сейчас.

– Черта с два! – встрял аллен. – Меньше чем за тридцать Ленни их не отдаст.

– Спятил?

аллен пожал плечами:

– Если хочешь часы, то это их цена.

– Да хрен тебе! – сказал санитар и вышел.

Час спустя он вернулся с чеком на тридцать долларов и протянул его Ленни. Уходя, оглянулся:

– А ты, Миллиган, держись от меня подальше.

Когда он ушел, Ленни радостно запрыгал по комнате.

– Мать вашу! Я даже не знаю, что делать с тридцатью долларами!

аллен положил руку ему на плечо:

– Пятнадцати из них уже есть применение.

– Ты чего? Это же были мои часы.

– Ты собирался отдать их за пять… – возразил Зак. – Что ты придумал, Билли?

– Купить дерева. На пятнадцать баксов можно раздобыть хорошую белую сосну.

Ленни согласился, и аллен позвонил по телефону в холле, чтобы сделать заказ. Однако на бумажную волокиту, связанную с доставкой дерева в госпиталь, должно было уйти две недели.

Ленни тяжело вздохнул:

– Столько оборудования, и времени вагон. Сидеть сложа руки – просто преступление.

– Какие будут предложения?

– Одну дверь сняли, – сказал аллен, – можно снять и вторую.

– Рискованно, – заметил Ленни.

– Раз нужно дерево, – ответил аллен, – то придется рисковать.

Первой исчезла дверь в местный магазинчик.

Снять дверь в контрольно-правовой отдел оказалось сложнее. Три заговорщика поставили перед ней деревянный стол и начали продавать с него закуски и прохладительные напитки. Под шумок ослабили петли. Ленни отвлекал внимание, а Зак с алленом водрузили дверь на стол и отнесли в отделение восстановительной терапии. В деревообрабатывающей мастерской вещдок быстро распилили.

В последующие недели персонал больницы и посетители наперегонки расхватывали часы и кофейные столики, и недостаток материалов снова привел деловых партнеров в отчаяние. Они тщательно планировали, делали пробные образцы, делегировали обязанности. Со склада исчезли четыре дубовых письменных стола и два садовых. Из приемных, кабинетов и с сестринских постов исчезали стулья.

аллен разработал дизайн и смастерил из пары старых столов стоячие часы с маятником, его личный шедевр. На маятнике написал краской «Билли».

– Влетит нам за это, – сказал Ленни.

– А что они сделают? – фыркнул Зак. – В тюрьму посадят? Жаль, что нету здесь дерева покачественнее.

– Чего нет, того нет, – сказал Ленни.

– Я вот о чем подумал, – проговорил Зак, – никто не играет на пианино в кабинете музыкальной терапии, так что его, скорее всего, не хватятся – долго не хватятся.

Ленни и аллен дружно охнули.

В день, когда была назначена операция «Пианино», они вооружились инструментами, рукояткой от ручной тележки и четырьмя колесиками для мебели. Оказавшись в пустом кабинете музыкальной терапии, быстро приделали колесики к верхней крышке пианино и перевернули его вверх ногами. Куски дерева от табурета легко поместились между торчащими вверх ножками пианино, а ручка от тележки, которую они принесли с собой, встала сбоку, как родная.

Когда Ленни и Зак катили все это по коридору, а аллен направлял спереди, никто не увидел ничего подозрительного в трех пациентах-рабочих с тележкой из красного дерева, груженной каким-то хламом.

Со склада пиломатериалов наконец прибыла заказанная сосна, и они наделали еще часов и кофейных столиков. В день, когда разрешались телефонные звонки, аллен позвонил представителю местного дисконтного магазина, работающего с заказами по почте, и сделал ему выгодное предложение. Тот пришел в больницу и, оценив качество изделий, заказал сотню часов.

Они наняли еще пациентов из блоков нестрогого режима за тридцать долларов в неделю, и деревообрабатывающая мастерская превратилась в самое масштабное мероприятие восстановительной терапии, какое только видела Лима.

томми организовал конвейерное производство, и вскоре появилось достаточно товара, чтобы обеспечить себе «крышу», поскольку почти все санитары хотели иметь такие часы.

«Три партнера» (как они теперь себя называли) обнаружили сапожные и кожевенные инструменты и возродили кожевенную мастерскую.

Ленни пришла в голову мысль разобрать небольшую стену и из полученных кирпичей соорудить печь для обжига гончарных изделий. В конце концов с дохода от продаж они купили себе три такие печи.

Как-то в субботу, в свой выходной, к ним зашел заведующий восстановительной терапией Гарри Уидмер. Он отвел аллена наверх и открыл какую-то дверь.

– Миллиган, ты, видно, башковитый. Тут куча оборудования. Я уже давно подумываю отправить это барахло на свалку, только сложно вывезти его за пределы больницы. Как думаешь, тебе пригодится?

томми во все глаза уставился на принтер, машины офсетной печати и пыльные печатные станки.

– Еще бы.

– Забирай. Только не забудь про мою долю.

С помощью рабочих с часового конвейера «Партнеры» перетащили оборудование вниз, в одно из примыкающих к деревообрабатывающей мастерской помещений. Поскольку деревообрабатывающая фабрика теперь не требовала их непосредственного внимания, Ленни, Зак и аллен начали экспериментировать с печатными станками.

Ленни предложил позвать на помощь Гаса Танни, который в свое время сидел в тюрьме в Лебаноне за подделку банкнот. Гас не только показал им, как работают станки, но и после нескольких попыток напечатал очень качественные нагрудные значки персонала и пропуска. Отличить от оригинала было почти невозможно.

– Черт, администрация платит втридорога за печать в городе! – воскликнул Зак. – Мы можем обеспечить им то же самое гораздо дешевле. Надо только разжиться смазкой для станков и средством от ржавчины.

аллен подозревал, что, как только администрация начнет пользоваться услугами их местной больничной типографии, средства, выделенные на закупку канцелярских принадлежностей и бланков, бесследно исчезнут в чьем-то кармане.

В это же самое время Арни Логан, молодой бизнесмен, который застрелил конкурента и был оправдан «по причине невменяемости», убедил Сонни Бекера по кличке Толстяк, пациента из кабинета зоотерапии, выполнявшего для других функции адвоката, организовать товарищество и наладить работу питомника по разведению животных.

Логан предоставлял капитал, а Толстяк – юридические консультации. Он научил Логана подавать заявки на покупку необходимого материала и составлять договоры с зоомагазинами в близлежащих округах на поставку здоровых и – в некоторых случаях – дрессированных животных. Бекер подготовил договор на сделку с оптовиком по продаже животных в Детройте, предусматривающий поставку пятидесяти хомячков в месяц.

Деревообрабатывающая мастерская сделала для предприятия Бекера и Логана клетки, а те в качестве жеста доброй воли подарили пациентам питомцев, которых в обычных условиях им пришлось бы покупать: двух больших белых какаду, черную птицу тукан с ярким клювом и паукообразную обезьянку.

аллен стал инициатором учреждения рабочего союза (двадцать четыре человека в деревообрабатывающей мастерской, три – в типографии и шестнадцать – в гончарном цехе) и убедил его членов объединиться с двадцатью семью пациентами из «Зоотерапии у дома».

Зак собрал средства на организацию баскетбольной команды, и с прибыли от производства они закупили спортивный инвентарь и форму.

3

Сначала администрация игнорировала бурную деятельность в восстановительной терапии, но вскоре «Трем партнерам» стало очевидно, что конвейерная линия и прибыль, которую она приносила, возбуждали зависть у санитаров и прочего низкооплачиваемого персонала. До сих пор, как понимал аллен, санитары и охранники работали в милой, спокойной психушке, где можно безнаказанно издеваться над пациентами. Теперь все поменялось, и им это было не по вкусу.

аллен подозревал, что руководство также опасается потенциальных осложнений – ведь пациенты практически контролировали зону восстановительной терапии. Очень скоро стало ясно, что санитаров поощряют вновь утвердить принцип запугивания и издевок. Те, кто годами вымогал деньги и торговал наркотиками, стали пуще прежнего издеваться над пациентами, работающими в цехах. Одного пациента пырнули ножом. Работники начали приходить в восстановительную терапию со шрамами от плети и сине-черными кровоподтеками.

Зака отправили жаловаться больничному омбудсмену, но это не помогло.

Только территория восстановительной терапии оставалась для работников-пациентов безопасным приютом. Несколько санитаров, которые решили побродить между незнакомым оборудованием, пострадали в результате труднообъяснимых несчастных случаев, и по больнице поползли слухи, что соваться в эту зону поодиночке не стоит. Пациентам также удалось отвоевать коридор, ведущий в мастерские. Санитары не решались переходить черту, где начиналась «зона пациентов», без сопровождения кого-то из работников. Поговаривали, что если санитар туда забредет и порежется или на него что-то свалится, то будет сложно обвинить пациентов, потому что всем известно, что работают они на опасных станках.

Особо упертые санитары подкарауливали пациентов по одному в коридорах и избивали.

Администрация отрицала, что ей что-либо известно про нарушения. Они отключили газ, тем самым вынудив «Трех партнеров» выключить печи для обжига. Руководство больницы утверждало, что причина – профилактические работы на газовых трубах. Но прошла неделя, и стало ясно, что это просто вредительство. Тогда томми и Ленни перевели печи на электричество. Администрация отреагировала, выключив на три дня свет под предлогом, что необходимо провести инспекцию мастерских.

Притеснения продолжались почти весь июль, и «Три партнера» обнаружили, что работники пропадают быстрее, чем они успевают набирать новых. Кого-то из новеньких затаскивали в карцер, допрашивали и били.

Руководство спустило информацию, что восстановительная терапия больше не получит дерева. Причина не указывалась.

Поскольку положение в блоке ухудшалось, «Три партнера» решили, что пора разрабатывать стратегию обороны.

Наступившая в середине июля жара только усугубила ситуацию. Воду отключили, и пациенты были на грани. Когда температура в камерах без вентиляторов перевалила за тридцать восемь, суперинтендант Хаббард обратился к губернатору Джеймсу Родсу с просьбой направить в госпиталь национальную гвардию.

аллен понимал, что рано или поздно охрана, под предлогом чрезвычайной ситуации, бросит «Трех партнеров» в карцер.

Четырнадцатого июля он позвонил Алану Голдсберри и попросил прислать кого-нибудь в больницу и сфотографировать картины. Он хотел, чтобы Голдсберри подал иск против штата Огайо по поводу неоплаченного счета, который он составил, исходя из «художественной ценности» работы, многократно превышавшей минимальную сумму, на которую его вынудили согласиться. Он хотел, чтобы в иске упоминались имена Линднера и Хаббарда.

аллен объяснил, что дело не в деньгах и даже не в принципе. Толстяк Бекер сказал ему, что вокруг процесса поднимется шумиха и персонал больницы не посмеет его убить.

Глава четырнадцатая

Средства ведения боя

1

Мэри, склонная к депрессии девушка, которая подружилась с Миллиганом в Афинской психиатрической клинике, все девять месяцев с момента его отъезда в Лиму не теряла с ним связь.

Когда не было возможности общаться лично, она звонила его адвокату, сестре, матери и ее новому мужу, чтобы выяснить, как у Билли дела. Стоило ей узнать, что кто-то из Афин собирается в Лиму, она просила взять ее с собой.

Наконец, во время летних каникул в университете, она сняла в центре Лимы меблированную комнату, чтобы находиться поблизости и навещать Билли почти каждый день. Она стала его курьером и связным. Печатала его письма и тайком выносила за пределы больницы его записки.

Санитары видели, как он с ней разговаривает, и опять испугались, как бы он не передал на волю и не предал огласке информацию о том, что здесь творится. Их протесты, направленные Линднеру и суперинтенданту Хаббарду, ни к чему не привели.

Мэри считала важным описать этот период жизни Билли с точки зрения стороннего наблюдателя. Она воспользовалась знакомыми ей научно-исследовательскими методами, чтобы пристально за ним наблюдать, фиксировать его комментарии и описывать поведение. Она решила вести дневник посещений. Получилось своеобразное социологическое исследование.

2

ЖУРНАЛ МЭРИ

Среда, 23 июля 1980 года

Сегодня утром Билли удалось вернуться в восстановительную терапию. К часу дня, когда он вошел в комнату для свиданий и увидел меня, у него было несколько журнальных фотографий предметов мебели. Он с жаром говорил о планах по расширению производства. Попросил заказать двадцать часовых механизмов плюс запчасти для циферблатов. Радовался тому, что вернулся в восстановительную терапию и может планировать крупные проекты. Не припомню, когда еще у него было такое приподнятое настроение.

Я попросила его не строить воздушные замки. Сказала, что мне будет больно видеть, как он спикирует вниз, когда мираж рассеется.

– Если я не смогу подняться и восстановить мои замки, то существование утратит для меня всякий смысл. Исчезнет цель в жизни.

Он попросил меня приходить в три часа, а не в час, чтобы у него было время на работу в восстановительной терапии.

Четверг, 24 июля

Сегодня утром, когда Билли был в мастерских, в блок явились санитары с приказом перевести его в одиночную камеру в блоке двадцать два. Они не могли назвать внятную причину, и Боб Эдвардс, который сегодня дежурил в восстановительной терапии, отказался отдать им Билли. Другие тоже за него заступились, и начались полуторачасовые препирания с участием пациентов, санитаров и администрации, включая Линднера и Хаббарда.

Рабочих из восстановительной терапии отправили в соседнюю комнату, а Билли съежился на полу в углу. В конце концов все утряслось и в карцер его не заперли.

Он не смог точно сказать мне, кто хотел упрятать его в карцер и вообще какие-то подробности этого происшествия. Я подозреваю, что инициатором был санитар, которого Билли шантажировал, или еще кто-то, кто не рад снова видеть Билли в мастерских.

Среда, 30 июля

Сегодня утром, пока Билли был в восстановительной терапии, туда явился прихвостень Хаббарда и попытался помешать восстановлению работы мастерских. Билли, Ленни и Зак как раз настраивали производственный конвейер. Шестерки Хаббарда запротестовали, что у больницы могут быть неприятности из-за того, что их бизнес не платит налогов.

Билли тут же предложил, чтобы десять долларов в месяц, которые выплачивались работникам из «фонда малоимущих», шли на налоги. Он ответил на все возражения и обошел все преграды, но спор и препирательства вывели его из себя. Он мне сказал, что лучше бы они не чинили ему препятствий, а то ему поневоле приходится против них ожесточаться…

На прошлой неделе наши бизнесмены договорились с администрацией госпиталя о строительстве скамеек на территории больницы, если больница предоставит стройматериалы. Когда материалы прибыли, они отправили артель на работу, но через два часа отозвали их в знак протеста, так как работа никак не вознаграждалась.

«Партнеры» потребовали, чтобы больница уплатила им за работу соответствующим количеством дерева (на тысячу двести долларов). Схема похожа на ту, при которой на каждые проданные часы пациент делает еще одни для больницы, таким образом расплачиваясь за материалы. Руководство сначала категорически отказалось, но в конце концов уступило.

Когда для «Трех партнеров» прибыла древесина на сумму в тысяча двести долларов, Билли организовал ее перенос в мастерскую и тут же отправил артель строить скамейки. Сегодня в восстановительной терапии Билли рисовал. Сказал, что, наверное, рисует впервые с тех пор, как его перевели обратно в блок «А».

Надиктовал три письма. Я принесла их к себе и напечатала на машинке.

От кого:

Блок «А»

Госпиталь для душевнобольных преступников

Лима, Огайо 45802

3 августа 1980 года

Кому:

Мистеру Рональду Хаббарду, суперинтенданту

Доктору Льюису Линднеру, клиническому директору

Госпиталь для душевнобольных преступников

Лима, Огайо 45802

Уважаемые мистер Хаббард и доктор Линднер, мне стало известно, что в ближайшем будущем запланирован консилиум по моему вопросу. По совету адвокатов информирую вас, что откажусь сотрудничать с Департаментом психиатрии в отношении тестов или ответов на вопросы во время вышеуказанного консилиума, если на нем не будут присутствовать мои адвокаты и лично нанятые мною профессиональные психиатры-свидетели.

Я также настаиваю, чтобы совещание было от начала до конца записано для возможного приобщения к судебным материалам, а также на том, чтобы, по усмотрению моих адвокатов, на совещании присутствовали отдельные представители прессы. В заключение я ожидаю, что власти штата поддержат эти меры, направленные на защиту моих гражданских прав, если они, конечно, надеются на сотрудничество с моей стороны.

[подписано: У. Миллиган]

Копии: Алану Голдсберри и Стиву Томпсону,

адвокатам

Доктору Вермелену

Доктору Тимоти Моритцу

(ПИСЬМО МЭРИ АДВОКАТУ ГОЛДСБЕРРИ)

4 августа 1980 года

Уважаемый Алан!

Билли разработал стратегию, которой намерен следовать, чтобы как-то повлиять на свое будущее. Он полагает, что сейчас для него самое главное – понять, когда его выпустят из этого бесконечного заточения. Он согласен даже на тюрьму, потому что там, по крайней мере, у него будет определенная дата освобождения. Однако он считает, что в тюрьме ему абсолютно необходимо находиться в одиночном заключении…

С уважением,

Мэри

(ПИСЬМО МИЛЛИГАНА АДВОКАТУ ГОЛДСБЕРРИ)

9 августа 1980 года

Дорогой Алан!

Давно уже собирался написать тебе письмо, но не знал, как выразить все это словами. Может быть, ты скажешь, что надо было рассказать, что и как, – подловить себя в нужное время и написать… Если ко мне обратятся в неподходящий момент, то мне останется полагаться на тебя – что ты сделаешь так, как будет для меня лучше. Похоже, нам придется начинать все сначала. Иногда я думаю, что Билли Миллигана давным-давно надо было убить.

Тогда сейчас не было бы такой путаницы. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь получим помощь, но, наверное, мне и нам суждено так жить. Кэти, миссис Мур и я многие годы были заложниками Чалмера. Наверно, потому я и не верю, что тюремщик может быть врачом. Видимо, меня вымотали долгие годы борьбы. Что будет, то будет. Знаю, мы сами навлекли на себя эти беды. При небольшом содействии властей. Больно сознавать, что они посмеялись последними.

Подписано: Билли

3

В следующий понедельник лидеры пациентов, Толстяк Бекер и Арни Логан из зоотерапии, пришли в мастерскую обсудить, как реагировать на преследования.

– У нас совещание, – сказал Зак старому Папаше Мэссинджеру, – никого не пускай.

Двое помощников Папаши, резчики по дереву, вооружились толстыми деревянными брусками и встали по обеим сторонам двери.

Устроившись в сушилке, лидеры напились кофе и разом заговорили о препятствиях, которые чинят санитары.

– В зоотерапии дела из рук вон, – начал Арни Логан. – Я пытался обращаться в суд. Дошел до федерального судьи. Но администрация отказывается идти на контакт. Ничего не помогает.

– Придется вернуться к прежней схеме, – ответил Зак. – Отметелить как следует, чтобы до них дошло, что пациенты тоже люди.

– Если в ближайшее время ничего не предпринять, – добавил Толстяк, – они настроят нас друг против друга, как раньше. И тогда будет легко нами управлять. По-моему, надо срочно что-то делать, пока мы достаточно сильны и можем защищаться.

Ленни предложил групповой побег, но аллен возразил, что побег не улучшит положение в госпитале. Оставшиеся пациенты будут все так же страдать от издевательств. Зак выступил за всеобщий бунт и захват больницы.

– Как показать им, что мы не шутки шутим? – спросил Ленни.

– У меня есть связи на воле, – сказал Логан. – Могу организовать заказное убийство.

Ленни кивнул:

– Нападение – лучшая оборона.

По лицам товарищей аллен видел, что они намерены бороться с притеснениями и стоять насмерть.

– Если делать, – заметил он, – надо делать правильно. Чтобы это было не зря. Что толку, если неорганизованная толпа пациентов пробежит по зданию и разобьет десяток-другой окон? Охранники подавят мятеж, и мы больше отсюда не выйдем. Я против насилия, но, если до него дойдет, надо все организовать правильно.

– Вот именно, – поддакнул Зак.

– Что ты предлагаешь? – спросил Толстяк.

– Надо все спланировать и подготовиться, – ответил аллен. – Нужна масштабная атака.

– Можно разослать диверсионные группы для порчи имущества, – предложил Ленни.

– Охрана так нас прижмет, что мы ничего толком не добьемся, – возразил аллен. – Переловят, бросят в карцер, применят все свои средства, и мы окажемся в той точке, с которой начали.

– У нас здесь слишком много денег и власти. Нет смысла по дурости терять все это, – согласился Зак.

– Но надо же что-то делать, – настаивал Ленни.

– Согласен, – поддержал кевин. – Нужно что-то массовое.

– Давайте голосовать, – сказал Толстяк.

Проголосовали единодушно – за войну.

– В таком случае, – сказал Зак, – мы со своей стороны предоставим штурмовые отряды. Зоотерапия может распланировать, как они поддержат нас фланговой атакой.

– Разрабатывайте стратегию, – ответил Логан, – и думайте, чем будем воевать, но держите нас в курсе, чтобы координировать действия.

Толстяк кивнул в сторону деревообрабатывающей мастерской:

– Вам, ребята, придется помочь нам с оружием. Но у нас тоже есть кое-что полезное. Например, доступ к вещам, которых у вас нет. Обеспечьте нас длинными деревянными дубинками вроде нунчаков, а мы приделаем на концы плетки из колючей проволоки.

Зак согласился:

– Нападем стремительно, чтобы они не успели опомниться. Потом отступим и дадим шанс вызвать полицию, национальную гвардию или еще кого-то – и, если в результате получится что-то вроде расстрела безоружных студентов в Кентском университете или еще хуже, мы будем к этому готовы.

– Можно взять заложников, – предложил Ленни.

– Отменяется, – вмешался аллен. – Когда действуешь как аятолла Хомейни, то на поддержку общественности рассчитывать не приходится. Помните Аттику? СМИ обвиняли заключенных в смерти заложников-надзирателей, хотя позже следствие установило, что их расстреляли свои же.

– Санитаров или руководство можно использовать как живой щит, – настаивал Зак.

– И как мы гарантируем их безопасность? – спросил аллен. – Не забывайте, среди нас есть настоящие психи со справкой, которые запросто убьют или изнасилуют. Нам такое ни к чему. Что будет, если они выполнят наши требования, а потом обнаружится, что кого-то изнасиловали или пырнули ножом? Чего тогда стоит наше слово? Администрация в таком случае ни за что не выполнит своих обещаний. Я против живого щита.

– И что ты предлагаешь? – спросил Ленни.

– Мы заранее решаем, что не хотим жертв. Это касается как пациентов, так и персонала.

В конце концов остальные с ним согласились.

Порешили немедленно начать изготовление оружия. Большую часть сделать в мастерской, а прятать в кабинетах зоотерапии.

– У нас здесь сейчас народу меньше, не тридцать один, а двадцать шесть. В зоотерапии еще двадцать два. Четырнадцать в теплице, – подсчитывал аллен. – Плюс бейсбольная команда. Попробуем их убедить.

аллен предложил собрать любые свидетельства – бумаги, документы, магнитофонные записи, – положить все это в прочный ящик и повесить его на цепи на прутья решетки главного входа. Если их всех убьют, общественность узнает почему.

Лидеры мятежа решили именоваться «Сыновьями свободы» и назначили начало войны на понедельник, восьмое сентября тысяча девятьсот восьмидесятого года. Условным сигналом, который передавался от пациента к пациенту, было «Черный понедельник».

4

Администрация и многие санитары очень гордились местной бейсбольной командой и на игры массово делались ставки, поэтому убедить их, что для тренировки удара игрокам необходимы утяжелители для рук, не составило труда. Они также запросили боксерскую грушу – без нее никак не обойтись. Персоналу было невдомек, что, бегая трусцой по больнице и отрабатывая броски, бейсболисты на самом деле готовились к войне.

Ленни предупредил бейсбольную команду, чтобы биты всегда были наготове. Те хранились в ящике под тремя замками, и Ленни предложил ослабить петли, чтобы крышку можно было открыть сзади.

Вдобавок они утащили несколько бит у команд гостей, которые приезжали на матчи.

Бейсбольные мячи пригодятся в качестве снарядов, а бутсы со стальными шипами – в рукопашной схватке. Зак разработал таран из домашней базы, три стальных штыря которой были насажены на конец биты.

Кое-кто из игроков так натренировался, что, ударяя по боксерской груше, ломал биты. Администрация разрешила закупить взамен алюминиевые.

В качестве побочного эффекта – приветствуемого руководством, санитарами и прочим персоналом – их команда аутсайдеров начала выигрывать матчи.

Одной из главных задач было придумать, как взять контроль над главным коридором с росписью на тридцатиметровой стене. В этой связи томми пришлось признать, что Ленни Кэмпбелл разбирался в электрике гораздо лучше его. Ленни показал, как устроен источник питания электрических решеток.

Провода от силового блока напряжением в две тысячи триста вольт шли по потолку, через холл, к посту охраны и вниз к рубильнику, откуда охрана контролировала открытие и закрытие решеток. Под предлогом починки подоконников Ленни и томми проникли в силовой блок, подсоединили пару проводов к выводам выключателя и – проверив наличие тока – скрутили сверху остальную часть проводов и закрыли щиток.

Ленни окрестил это операцией «Электрические угри».

При первой контратаке, когда охрана бросится в холл, двое пациентов одновременно нападут в противоположном конце. Как только внешняя решетка закроется и в коридоре никого не останется, Ленни включит «угрей»: откроет щиток и подсоединит кабели к одной из решеток.

– Любого, кто коснется двери, изнутри или снаружи, убьет током, – пояснил он.

– Что, если они вырубят в здании свет? – усомнился томми.

– Без разницы. Сразу заработают генераторы. А мы не позволим проникнуть войскам противника снаружи и выиграем время, чтобы подключить все наши остальные средства.

Чтобы охрана не применила динамит, Зак придумал разлить в холле смесь масла, бензина и скипидара. А также разбрызгать ее на лестнице, чтобы затормозить охранников – те будут двигаться осторожно и опасаться искр.

Для операции «Кислотный дождь» томми досконально разобрался в системе противопожарных пульверизаторов рядом с мастерской и проследил, где проходят ее трубы. Включив станки, чтобы было больше шума, они прорезали стену, перекрыли подачу воды и наполнили спринклеры серной кислотой, которую скопили в типографии.

рейджен заявил, что для рукопашного боя необходимы ножи. Зак сделал их из листов металла от бочонков с маслом. Бочонки разрезали с помощью паяльной лампы, добытой под предлогом изготовления металлической окантовки скамеек на бейсбольном поле. А затем, алмазным бором, который пронес в больницу посетитель одного из «Партнеров», придали им форму ножей.

рейджен проводил тренировки по ближнему бою. Он распорядился приделать к рукояти ножей кожаные ремешки (предоставленные кожевенной группой), которые обматывались вокруг запястья, чтобы пациенты не роняли и не теряли нож, а также по глупости не пытались швырять его, как Джим Боуи[2].

Затем он смастерил боксерскую грушу из брезента, наполненного соломой с песком, и повесил ее на стене в одном из верхних помещений восстановительной терапии, куда редко заглядывала охрана. Понимая, что наиболее робкие пациенты никак не подходят на роль хладнокровных убийц, он решил, что, по крайней мере, их можно обучить тому, как бить ножом в спину. Он показывал, как правильно держать нож при ударе сверху вниз, как наносить секущие, колющие и режущие удары.

Хотя они формировали хорошо обученный отряд и разрабатывали план войны, аллен втайне надеялся, что им это все не пригодится. Пока Толстяк Бекер и Арни Логан могли подавать иски против жестокого, негуманного отношения, пока оставался хоть какой-то шанс, что условия содержания изменятся, «Сыновья свободы» намеревались держать войска в резерве. аллен убедил остальных, что «Черный понедельник» начнется только в случае крайней необходимости.

5

Когда сверху поступила информация, что в мастерскую восстановительной терапии больше не позволено заказывать дерево с лесопилки, «Три партнера» пошли снова шарить по больнице в поисках материалов.

Подойдя к кабинету музыкальной терапии, где, как припомнил Зак, на стенах висели деревянные панели, они обнаружили, что дверь заперта.

– Сваливаем отсюда, – произнес Ленни, – кто-то нас засек.

– Мало ли… Как они докажут? – отозвался Зак. – Вещественные доказательства давно тикают на стенах или превратились в кофейные столики по всему Огайо и Западной Виргинии.

Спускаясь по лестнице, аллен прислонился к двустворчатой двери, и та распахнулась.

– Эй, ребята… – начал он.

– Это же часовня, старик, – запротестовал Зак. – Нельзя красть двери из церкви.

– А почему нет? – осведомился Ленни.

Зак пожал плечами и стал отвинчивать петли.

– Стой, – сказал аллен. – Она слишком большая.

Ленни поднял голову:

– Билли прав. Снять-то мы ее снимем, но она не пройдет в другие двери. Придется распиливать прямо тут, а это долго. Можно спалиться.

Они вошли в часовню и огляделись. Скамьи выглядели многообещающе, но беглый осмотр показал, что они привинчены к полу и потребуются специальные инструменты. Отпиливать болты ножовкой заняло бы слишком много времени.

аллен подошел к стоявшему в часовне пианино, но решил, что тащить его в мастерскую гораздо сложнее и рискованнее, чем то первое, из музыкального кабинета. Глядя мимо алтаря, он внимательно изучал массивный дубовый крест в пять с половиной метров высотой.

Зак и Ленни, проследив за его взглядом, направились к кресту, но тут аллен засомневался.

– Да ладно, Билли, – сказал Зак, – не надо нравоучений.

– Вот-вот… – вздохнул Ленни. – Он нам нужен.

аллен разглядывал отличное полированное дерево. Этот крест собирали не по частям. Среднюю часть вырезали из цельного куска, а потом добавили по сторонам почти двухметровые перекладины.

Зак поднялся на алтарь и протиснулся за крест.

– Черт! – произнес он. – Он привинчен к стене.

– Болты срежем, – предложил Ленни.

– Эта штуковина весит килограммов сто шестьдесят, – заметил аллен. – Если рухнет, мраморный алтарь треснет и охрана прибежит на шум.

В конце концов отвинтили две скамьи и подперли ими крест. Затем привязали подвязки от занавесок к перекладинам креста и медленно опустили его на алтарь. Чтобы вынести крест из часовни и протащить его по коридору в мастерскую, ушел без малого час.

Быстро распилили, и Ленни подсчитал, что материала хватит на буфет, четыре кофейных столика и семь часов.

– Пообещайте мне одну вещь, – твердо произнес аллен, – когда у нас будет достаточно материалов с лесопилки, мы сделаем для часовни новый крест.

– Не думал, что ты такой религиозный, – удивился Зак.

– Я не религиозный, но в часовню ходят многие пациенты, и мне будет гораздо спокойнее думать, что мы просто взяли его на время.

– Ладно, старик, – заверил Ленни, – при первой возможности сделаем новый, еще лучше этого, и установим. Даю слово.

Департамент психиатрии допустил в отношении Лимы серьезную ошибку. Здесь, в одном месте, собрали социопатов из тюрем и психиатрических лечебниц со всего штата. Естественно, эти преступники страдали психическими заболеваниями, но смекалки и навыков у них было больше, чем у любого из тех, кто этой психбольницей управлял.

Глава пятнадцатая

Обстановка накаляется

1

ДНЕВНИК МЭРИ

Вторник, 12 августа 1980 года

Сегодня утром Билли, Зак и Ленни украли крест и церковную кафедру из больничной часовни…

Среда, 13 августа

Билли и Ленни украли из спортзала баскетбольные щиты…

Четверг, 14 августа

Сегодня утром Билли, Арни Логан, Толстяк Бекер (доморощенный тюремный адвокат), Ленни и еще двое пациентов были вызваны в кабинет к Хаббарду. По словам Билли, федеральные власти, видимо, подозревают в госпитале Лимы нецелевое использование средств. Ходят слухи, что агенты федеральной службы нагрянули с проверкой и обыскали дома и частную собственность больничных шишек.

Билли полагает, что Хаббард разбушевался, думая, что федералов на них натравили пациенты. Насколько известно Билли, они не имели к этому никакого отношения. Он молча сидел и слушал, получая от происходящего большое удовольствие.

Еще Хаббард предъявлял претензии, потому что наконец поступило судебное решение по иску Билли, и теперь больница «не может даже смыть чертовы картины!». Некоторое время назад приходил полицейский и их сфотографировал.

16 августа

Билли сказал, что сегодня не завтракал и не обедал, потому что забыл, как есть…

17 августа

Утром Билли не смог открыть свой шкафчик, потому что он маленький и не дотягивается до ручки. И не умеет читать.

Он вышел ко мне в подавленном и крайне раздраженном состоянии, потому что ему «все надоело» и «все идет не так, как надо». Я надеялась, что он переменится, и через несколько минут это действительно произошло, и тогда выяснилось, что он не помнит некоторые события, произошедшие с часу дня. Он стал немного улыбаться и весь остаток дня чувствовал себя гораздо бодрее.

Мне было очень приятно, когда Билли сказал, что начинает с нетерпением ждать встречи со мной уже за час до моего прихода. Ходит туда-сюда, и все такое, даже если он в мастерской. Я не хочу, чтобы он волновался, но все-таки приятно чувствовать себя нужной.

2

Пока пациенты-заключенные планировали полномасштабную кампанию против руководства больницы, крупная клинвлендская газета «Плейн дилер» начала серию статей «И снова о Лиме». Первая, от семнадцатого августа восьмидесятого года, была озаглавлена:

СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ НЕ ПОМОГЛО. ЛЕЧЕНИЕ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ ПРЕСТУПНИКОВ ОСТАЕТСЯ НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫМ.

Автор: Джеральдин М. Строзьер

Госпиталь в городе Лима, которому поручено лечение наиболее опасных жителей штата, держит пациентов под замком, большей частью игнорируя их психологические проблемы.

Некоторых – так и не вылечив – выпускают на свободу.

…Нынешние и бывшие пациенты рассказали «Плейн дилер», что многие по-прежнему попадают в больничную мясорубку, а их психологические проблемы игнорируются персоналом, который часто работает сверхурочно и безразличен к их судьбе.

Источники газеты добавили, что лекарства назначаются с подозрительной щедростью и приводят к тому, что агрессивные пациенты кажутся спокойными…

Объединенная комиссия по аккредитации лечебных учреждений, общенациональный инспекционный орган, сочла лечение в Лиме настолько неудовлетворительным, что в августе отказалась продлевать временную аккредитацию, которую с оговорками выдала в прошлом году. Главная претензия заключается в том, что недостаточное количество персонала не может обеспечить индивидуальный подход в лечении более девяноста процентов пациентов…

В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году группа пациентов Лимы, которую тогда считали одним из самых жестоких и опасных лечебных заведений штата, подала иск против больницы, требуя более гуманных условий и лечения их психических заболеваний.

Доказательств халатности и намеренной жестокости набралось столько, что [судья] Валински немедленно предпринял меры для изменения ситуации и назначил спецуполномоченного, чтобы обеспечить исполнение решения. Им стал Джон Чарнеки, адвокат из города Толедо…

Суперинтендант Лимы Рональд Хаббард заявил, что получил указания от вышестоящих лиц Департамента не контактировать с Чарнеки напрямую. «Все должно делаться через наших адвокатов», – пояснил он.

Вторая статья вышла на следующий день:

ПАЦИЕНТЫ ЖАЛУЮТСЯ НА ОТСУТСТВИЕ ЛЕЧЕНИЯ

…Суперинтендант [Рональд] Хаббард отверг претензии пациентов. Он просмотрел их дела и сказал, что они ежедневно встречаются с лечащими врачами. Однако во многих случаях не смог, опираясь на записи, указать, сколько именно времени психиатры уделяли пациентам. Кроме того, пациенты получают очень мало собственно психиатрического лечения. Например, Дэвид Смит рассказал, что проводит много времени в кабинете зоотерапии, ухаживая за мелкими животными.

«Плейн дилер» располагает доказательствами, что врачи иногда фиксируют в журналах встречи с пациентами, хотя на самом деле их не проводят…

Третья и последняя статья в «Плейн дилер», которая появилась на газетных прилавках девятнадцатого августа, указывала на некоторые причины жестокого обращения.

ПРОБЛЕМЫ ЛИМЫ ОБЪЯСНЯЮТ МЕСТОПОЛОЖЕНИЕМ БОЛЬНИЦЫ

Высокопоставленные чиновники штата признают, что в госпитале города Лима много проблем, но списывают их на местоположение лечебницы…

Директор Департамента психиатрии Тимоти Б. Моритц признал, что многочисленные жалобы пациентов на отсутствие грамотной психотерапии, скорее всего, обоснованны, поскольку в госпитале наблюдается дефицит квалифицированного персонала.

Более того, он подтвердил, что отдельные сотрудники Лимы не обладают необходимой квалификацией. Например, клинический директор Льюис Линднер – терапевт, а не сертифицированный психиатр.

Моритц объяснил назначение Линднера на эту должность тем, что он хороший врач: «Тут или доктор Линднер, или вообще никто. У нас нет выбора…»

По словам Моритца, зарплата, предлагаемая штатом, не позволяет привлечь высококвалифицированные кадры. Так, он посетовал, что, согласно законодательству, не может предложить психиатрам больше пятидесяти пяти тысяч в год, что гораздо меньше, чем они заработают где-то еще.

В результате количество квалифицированных сотрудников в Лиме не так велико, как хотелось бы, и малообученные санитары получают в свои руки значительную власть…

В тот же самый день, в половине первого дня, пациент Лимы, которого с группой других повезли под охраной на сдачу экзаменов, подтверждающих знание школьной программы, под дулом пистолета взял в заложники охранника, заставил его ехать в Дейтон и там скрылся.

Представитель руководства госпиталя заявил: «Никто из переведенных из тюрем больше не покинет пределов больницы. У нас за три месяца семь побегов».

В следующее воскресенье «Колумбус диспэтч» перепечатала материал Ассошиэйтед Пресс. В нем говорилось, что охранник Роберт Рид заявил репортерам: «Мы здесь имеем дело с умными людьми. Считается, что они психи, но они очень умны. И в их распоряжении куча времени, чтобы продумывать и планировать».

Хаббард приказал еще больше ужесточить правила обыска. Отныне пациентов должны были обыскивать при входе и выходе из блоков.

3

ДНЕВНИК МЭРИ

Воскресенье, 24 августа

Утром позвонил Билли. Он говорил уныло, безжизненно и опустошенно. Чувство, что в его голосе чего-то не хватает, было настолько сильным, что, казалось, можно потрогать рукой. Когда Билли вышел в комнату для свиданий, он был гораздо более уравновешен и рассудителен – настоящая радость с ним таким общаться. Мы прекрасно провели время. Билли сказал, что с прошлого декабря (когда он приехал в Лиму) его внутренние процессы сильно изменились.

Я пытаюсь добиться от Билли объяснений, но он отпирается.

Вторник, 26 августа

Билли начал записывать на магнитофон интервью с пациентами касательно злоупотреблений в госпитале. Он был сегодня каким-то раздраженным.

Пятница, 29 августа

Я вдруг сообразила, что детям Билли здесь не с чем играть – особенно тому, кто не дотягивается до ручки шкафчика. Поэтому в понедельник принесла пластмассовый мячик размером с софтбольный. Надо было найти игрушку, которая не вызовет насмешек или притеснений. Сегодня Билли сказал, что кто-то (из его личностей) играл с мячом, потому что он обнаружил его на полу.

Суббота, 30 августа

Билли вел себя одинаково всю неделю – никаких признаков смены личностей. В воскресенье и понедельник он был в хорошем настроении, а во вторник – раздражительный и ворчливый. Сегодня заявил, что последние три ночи не спит. Если он и знал причину, то мне не сказал.

На прошлой неделе они с Ленни сделали бутафорскую взрывчатку. Смастерили запал из толченых спичечных головок, подожгли и швырнули в комнату, где было полно охраны. Те в панике бросились вон, налетая друг на друга и падая.

Воскресенье, 31 августа

Этой ночью Билли проспал свои обычные четыре часа и был в гораздо более бодром настроении. Объяснил, что из-за психологических шрамов, которые они с Кэти получили в детстве, оба, сами толком не понимая почему, могут вспылить из-за чьей-нибудь невинной ремарки. А настоящая причина в том, что когда-то так говорил Чалмер.

Понедельник, 1 сентября

Как грустно! Остается всего неделя [до возвращения в университет в Афинах].

Билли рассказал о своем идеальном состоянии, при котором личности не будут сливаться в одну (слияние привело бы к большим потерям, потому что сумма его частей больше целого). Нужна надежная система контроля, кто встает на Пятно, и механизм предотвращения сумятицы. А еще надо решить проблему исчезающего времени. Билли полагает, что вполне можно разработать механизм взаимодействия, когда конфликт желаний и интересов будет разрешаться с помощью логики.

Я согласилась, что для множественника это было бы идеальным состоянием. В последнее время думаю о том же самом. Совсем не хочется, чтобы в результате сплавления Билли потерял какую-либо часть себя.

Билли сказал, что когда он маленький, не умеет читать и не дотягивается до ручки шкафа, то, несмотря на беззащитность, для него это огромное благо: способность смотреть на мир детскими глазами. И тогда все вокруг ему внове – со всеми хитросплетениями, которые предстоит познать. В этом возрасте ничего не принимаешь как должное, свежим взглядом видишь детали, которые взрослые игнорируют, потому что давно привыкли. И эту новизну Билли может потом перенести с собой в другие свои жизни.

На его новом мячике – следы зубов, как будто его грыз кто-то, у кого режутся зубы. Я спросила, кто же все-таки не может дотянуться до ручки шкафчика. Он ответил только: «Может, тот, кому четыре? И это не кристин».

Четверг, 4 сентября

Когда я пришла в три часа, Билли сказал, что у него проблемы, и попросил меня вызвать полицию. Утром был обыск всей больницы, потому что во вторник вечером на территории нашли нож. Пациенты в блоке «А» ожидали обыска. Билли и еще несколько человек вынули вещи из шкафов и аккуратно их разложили, чтобы санитарам не нужно было переворачивать все вверх дном.

Несмотря на это, санитары учинили настоящий погром. Порвали одежду Билли и раздавили его наручные часы, когда те упали на пол. К счастью, не тронули бумаг. Самое ужасное – изуродовали и уничтожили две его чудесные картины, изображающие детей, и разорвали в клочья карандашные наброски. Билли страшно угнетен…

Сказал, что госпиталь очень близок к бунту. После обыска, когда Хаббард проходил мимо блока, пациенты столпились у окон и в ярости кричали: «Подойди сюда, ублюдок!» – но он не вошел в здание.

После обеда Билли отправился в восстановительную терапию и обнаружил, что у него отняли часовой механизм от высоких часов с маятником. Это за то, что он вызвал полицию. Они с Ленни возмущены до предела и занимаются намеренной порчей бумаг. А еще установили систему блокировки противопожарных спринклеров. Сегодняшняя расправа привела Билли в пессимистическое настроение. Ему кажется, что все их старания тщетны…

Постоянные разговоры о суициде тоже усилились. Сегодня он игрался мыслью о том, чтобы совершить самоубийство и представить его делом рук санитаров – преступление шокирует общественность и заставит власти разобраться с этим гадюшником.

Я убеждала, что обстоятельства смерти скроют и все спишут на его безумие и что лучший способ реформировать гадюшник – это жить и бороться. Но я понимаю, что он здесь невообразимо мучается, как, собственно, на протяжении всей жизни. И если он решит, что больше не выдержит, я желаю успокоения его душе.

В семь вечера приехал полицейский, и я ушла.

4

Волна побегов и обличительный материал в «Плейн дилер» привели к давлению на администрацию. Слежка за пациентами усилилась, правила ужесточились, наказания стали суровее. Постоянные обыски и общая напряженность показали аллену, что руководство прознало о готовящейся смуте. Из зоотерапии забрали главных действующих лиц.

Охранники избивали пациентов, требуя информации. Несколько пациентов были брошены в карцер без объяснения причин. Появилась информация, что восстановительную терапию скоро совсем прикроют.

От сотрудника больницы аллен узнал, что всех, кто находится здесь по закону Ашермана, отправят обратно в тюрьмы. Хаббард таким образом надеялся удалить потенциально опасных пациентов, которые контролируют восстановительную терапию и оказывают влияние на других пациентов и отдельных санитаров.

Лидеры восстания решили, что откладывать операцию нельзя – это ослабит их силы и поставит под угрозу весь план.

– Решено, – произнес Зак. – Начинаем войну в следующий понедельник – Черный понедельник.

аллен не сказал Мэри о готовящемся бунте, но предложил, чтобы она во вторник расплатилась за комнату и вернулась в Афины. Он знал, что к моменту ее посещения в три часа в понедельник территория будет оцеплена и она не попадет внутрь. Однако аллен хотел бы, чтобы она увидела происходящее снаружи – и потом рассказала общественности, что́ на самом деле произошло в Лиме.

Не вдаваясь в подробности, он поведал ей об идее Арни Логана собрать рассказы и письменные показания пациентов про издевательства в больнице и сложить их в металлический ящик. Они с Арни оторвали асбестовую набивку с отопительных труб и выстлали ящик изнутри, чтобы защитить документы от огня, укрепили его стальными лентами и снаружи написали: «Для полиции и ФБР».

Содержимое ящика докажет миру, что условия в Лиме гораздо хуже, чем сообщала «Плейн дилер».

– Если со мной или другими пациентами что-то случится, если тебя не пропустят ко мне в понедельник, свяжись с журналистами. Пусть потребуют этот ящик.

Глава шестнадцатая

Черный понедельник

1

Пятница прошла странно.

Утром все были спокойными, как будто – после месяцев планирования и подготовки – смирились, что умрут. Но по мере того как шли часы, возбуждение нарастало, и некоторых пришлось сдерживать, чтобы не начали действовать раньше срока.

Лидеры окончательно согласовали план. аллен в качестве условных сигналов решил использовать шахматные термины. «Шах и мат номер один» означало, что на решетку подан ток. «Рокировка» значила, что Зак, черная ладья, меняется местами с белым королем в зоотерапии. Сигналы от поста к посту на каждом изгибе коридора будут передаваться свистом. Когда главный вход окажется под напряжением, аллен свистнет пациенту, стоящему перед спортзалом, тот свистнет дозорному перед двадцать вторым блоком, который свистнет караулящему двери в восстановительную терапию, тот – пациенту наверху лестницы, а тот – парню в мастерской.

Свистнув, каждый должен бежать на отведенный ему оборонительный пост.

«Три партнера» закрыли деревообрабатывающую мастерскую еще в пятницу вечером. Прежде чем запереть типографию, вывели из строя оборудование. Рано утром восьмого сентября, в Черный понедельник, аллен и Ленни вошли в приемную. аллен снял трубку и позвонил в зоотерапию:

– Королевская пешка готова?

– Стоит тут рядом.

Половина ударного отряда рассредоточилась в коридорах, стиснув за спиной ножи. Те, кто в библиотеке, спрятали ножи в книгах. Все были в полной готовности.

Внезапно аллен услышал в коридоре громкий крик. Один из помощников подбежал и схватил его за руку:

– Идем! Скорее! У нас проблемы!

Вместе с Ленни и Заком они вернулись в типографию. Пациент вытащил ворох заказов на печать. Среди них оказалось письмо от губернатора Родса, который распоряжался поэтапно закрыть Лиму. Госпиталь предполагалось ликвидировать, а здание передать службе исполнения наказаний для использования в качестве тюрьмы.

– Минутку… – произнес аллен. – Если это пришло сегодня утром, то, может, они пронюхали про Черный понедельник и это подстава, чтобы мы отменили войну? Рассчитывают, что мы поверим и не станем зря рисковать жизнью.

аллен разыскал Арни Логана и велел ему как можно скорее привести в типографию Толстяка Бекера. Если кто и мог разобраться в юридическом языке этого документа, то только их местный юрист-самоучка.

В коридоре было тихо, лишь отдавались эхом шаги соцработников. Они шли бок о бок, молча, спокойные и бдительные, как будто что-то знали.

Толстяк Бекер, тяжело дыша, прибежал с портфелем под мышкой.

– Что стряслось?

аллен протянул ему документ:

– Что это значит?

Бекер изучил его и почесал голову:

– Похоже, Родс приказал закрыть больницу.

– Не верю, – ответил аллен. – Не верю ни единому слову.

– Есть только один способ выяснить. Пойдем кое-куда позвоним.

Бекер позвонил, притворяясь сотрудником больницы.

– Старик, они говорят, что руководство больницы вызвано в Колумбус. Не знаю, правда это или нет, станет ясно после обеда. Если к ужину ничего не прояснится, это развод.

аллен побежал сообщить в зоотерапию, что наступление откладывается до вечера. Убедить их было непросто – пациенты в бутсах со стальными шипами уже держали наготове огнетушители и ножи.

Санитары не позвали пациентов на обед. Телефон не зазвонил ни разу. Стало очевидно, что Хаббард знал о Черном понедельнике.

Без двадцати три доктор Линднер, подойдя к лестнице в восстановительную терапию, крикнул наверх, что хочет поговорить с Миллиганом.

– Какого хрена тебе надо? – проорал в ответ Зак. – Билли никуда не пойдет, и не мечтай!

– Погоди минуту, – перебил его аллен. – Что надо?

– Спуститесь сюда, – ответил Линднер.

– Встретимся посередине коридора. И если кто-то из ваших обезьян на меня кинется, я вам обещаю – кое-кому не поздоровится.

Три пациента, сунув ножи за пояс, шли вместе с алленом по коридору, где за решеткой ждали Линднер и Хаббард.

– Это лишнее, мистер Миллиган! – крикнул Хаббард. – Похоже, ваши работники на вас сильно обиделись и отказались выходить сегодня на работу. Не желаете это обсудить?

– Не с тобой, свинья! – ответил аллен.

Один из телохранителей аллена вынул нож и быстро спрятал его за спиной. аллен видел, что Линднер это заметил и понимает: случись что – его зарежут не моргнув глазом.

– Губернатор приказал доктору Моритцу закрыть Лиму и передать ее службе исполнения наказаний. Надеюсь, вы довольны, – произнес Линднер.

– Ложь, – ответил аллен.

– К сожалению, нет, – сказал Линднер и вышел из коридора вместе с Хаббардом.

Четверо пациентов остались стоять.

Не зная, чему верить, аллен испугался.

Тут по ступенькам, с радиоприемником в руке, сбежал Ленни.

– Черт, слушайте! Слушайте!

Глава Департамента психиатрии Тимоти Б. Моритц объявлял о закрытии Лимы.

Они растерянно глядели друг на друга.

– Это значит, нас всех отсюда вышлют, – сказал Ленни.

– Хорошо бы, – улыбнулся Зак.

– Видно, узнали про войну. Кто-то сболтнул руководству, – размышлял Ленни.

– Ну, мы и влипли, – сказал аллен.

– В смысле?

– Восстание надо отменять! А я не уверен, что это еще возможно.

«Три партнера» собрали пациентов группами в дальнем конце коридора, чтобы сообщить новость.

– Слушайте сюда! – сказал Ленни. – Сдавайте ножи. Несите в восстановительную терапию, мы их разрежем.

– С чего вдруг?!

– Что вообще происходит?

– Ничего я сдавать не буду! Ты сам учил: пырять охранников!

– Блин, да послушайте же! – взмолился аллен. – Какого черта вам умирать?!

Достучаться до них было сложно. Они морально настроились на войну.

– Все, отбой! – убеждал аллен. – Слышите? Лиму закрывают! Мы победили!

– Здесь поменяется персонал, – добавил Зак. – Любая тюрьма лучше, чем Лима.

Наступило короткое молчание. Пациенты переваривали новость. А потом коридор загудел. Они прыгали, плясали, бросали в воздух все, что не приколочено к полу. Победные возгласы перемежались звоном разбиваемых стекол.

Конец издевательствам, конец гестаповским методам!

И поскольку каждый знал, что тюрьмы переполнены и не готовы принять такое количество новых заключенных, мгновенно заговорили об ускоренном досрочном освобождении, переводах в гражданские лечебницы и выписке тех, кто считается неопасным.

Хмурые лица постепенно сменялись изумленными, слышались вздохи облегчения, сверкали улыбки.

Из громкоговорителей неожиданно раздался громкий голос суперинтенданта Хаббарда, который приказывал разойтись по блокам. аллен посмотрел на часы на стене. Четыре. И так уже на час задержались. Но эскорта не было – охранники не пришли.

Спускаясь по лестнице, «Три партнера» наткнулись на Королевскую пешку, который в одиночестве стоял на посту, прикрываясь, как щитом, крышкой от мусорного бака. Вид у него был до смерти перепуганный.

Узнав, что произошло, он пришел в ярость:

– Мать вашу! И никто ничего мне не сказал!

Все потянулись в блоки.

Все стихло. Охране было невдомек, что они готовятся избавиться от оружия. Их не досматривали. Камеры не переворачивали вверх дном.

В блоке аллену попался санитар.

– Здравствуйте, мистер Миллиган. Как дела?

2

Восемнадцатого сентября тысяча девятьсот восьмидесятого года «Плейн дилер» сообщила о решении федерального окружного судьи Николаса Валински: пациенты госпиталя имеют законное право отказываться от препаратов.

Думая, что Линднер организовывает его перевод обратно в Афины, аллен завел привычку будить по утрам всех зомби в своем блоке. Если он ждал, пока это сделают санитары, все опаздывали на завтрак, и, следовательно, он поздно приходил в восстановительную терапию.

Утром в понедельник, двадцать второго сентября, одевшись и почистив зубы, он проорал в коридор:

– Жрачка!

К этому моменту зомби уже выдрессировались, и многие сами вставали, как только он выкрикивал команду. Тех, кто не вставал, он, переходя из камеры в камеру, хватал за руки или ноги и вытаскивал в коридор. Он знал, что отсюда они уже сами найдут дорогу в общий зал.

По дороге в мастерскую ему попался Папаша Мэссинджер, который сидел в одиночестве, держа обеими руками чашку кофе. Старик всегда был тугодум и так и не научился читать.

– Что случилось, отец? – спросил аллен.

– Меня посылают в тюрьму в Лукасвилле, пока не подыщут дом престарелых. Доктор сказал, я не могу жить один.

– Еще как можешь. – аллен присел рядом со стариком. – Ты замечательный работник. Надежный человек и отличный плотник.

– Нас правда закроют?

– Так говорят.

– Я буду скучать по Лиме.

– По этой чертовой дыре?

– Не в месте дело – в людях. Никто мне никогда так не помогал, как ты с приятелями. Всем было все равно. Незачем было вставать по утрам. – Он оглянулся и махнул рукой в сторону конвейера: – Никто больше столько для меня не сделает, сколько вы, ребята.

аллен похлопал его по плечу:

– Ничего, отец, ты легко ладишь с людьми. Только не отсиживайся в углу. Разговаривай и сам увидишь – многие готовы будут помочь.

Легко сказать. аллен понимал, что пудрит старику мозги. Когда у них была общая цель, общий враг и готовность умереть за правое дело, то действовали «один за всех и все за одного». Теперь, после того как войну отменили, а оружие превратили в металлолом и древесную стружку, все отдалились и стали «каждый за себя». Восстановительная терапия лишилась энергии.

аллен работал на шлифовальном станке, и спор у него в голове становился все ожесточеннее. Рассчитывая через несколько месяцев отправиться в тюрьму, он еще как-то терпел мысль, что его будут футболить из одной чертовой дыры в другую. Но теперь, когда появилась перспектива перевода в Афины, он мучился надеждой, о которой прежде запрещал себе думать.

В три часа дня Ленни, по обыкновению закрывая мастерскую, сунул голову в дверь:

– Одного не хватает.

– В смысле? – не понял аллен.

– Число не сходится. Одного человека не хватает.

аллена охватило предчувствие:

– Мэссинджера посчитал?

– Последний раз я его видел, когда он пил кофе и разговаривал с тобой.

– Потом он работал на ленточной пиле, – вмешался Зак. – Еще сказал, что нигде больше о нем не будут так заботиться.

– Мать вашу! – аллен вскочил и бросился в мастерскую.

Там, под столом, лежал обрубок руки. В сушилку вел кровавый след.

– Лишь бы живой! Лишь бы живой… – повторял аллен.

Открыв дверь, он увидел на полу тело Папаши Мэссинджера. Рабочий комбинезон насквозь пропитался кровью.

На следующее утро в мастерской только и говорили, что о самоубийстве Папаши.

– Интересно, какие ему устроят похороны, – произнес Ленни.

– Он думал, что всем на него плевать и ему нечего ждать от жизни, – сказал аллен.

– Хорошо бы, чтобы ему включили музыку, – добавил Зак. – Как думаете, будет музыка?

аллен покачал головой:

– Нет, сунут в могилу как попало. Похороны за государственный счет. У него нет родных, некому заниматься музыкой.

– Эх, разрешили бы нам пойти на похороны, – сказал Ленни.

– Держи карман шире, – ответил Зак.

– Похоронная музыка бывает разная. Смотря что человек больше всего любил при жизни, – произнес аллен.

– Да кто ж знает, что любил Папаша? – заметил Зак.

аллен задумался.

– Был один звук, который он любил больше всего на свете…

Он протянул руку и включил ленточную пилу, одобрительно кивнув головой, когда гудение перешло в высокий визг. Зак включил шлифовальный станок. Один за другим пациенты в восстановительной терапии повключали в память о старике все четырнадцать станков и стояли, слушая визг, рев и ощущая вибрацию пола под ногами.

3

Ленни Кэмпбелл сказал, что, пока его не отправили в тюрьму, надо провернуть еще одно дельце:

– Разобраться с «прижигалкой».

– Каким образом?

– Ты в электрике волокешь. Сам догадайся.

– Раньше волок, теперь нет.

томми было так стыдно, что он не смог избежать электрошока, что он с тех пор держался от электричества подальше. аллен поглядел в окно. Микроавтобус шоковой терапии был припаркован прямо под ними, вплотную к стене.

– И не мечтай, – вздохнул Зак. – С этой адовой машиной ничего не сделать. Все продумано. Если кто-то пожалуется и начнут расследование, выедут за пределы больницы – и доказательства тю-тю. Они поджарили Джоуи Мейсона, а когда его адвокат сообщил федералам и те пришли проверять, то ничего не нашли. Один из этих мордоворотов отогнал «прижигалку» в город и припарковал возле торгового центра.

– Надо ее сломать, чтобы они не смогли уехать, – предложил Ленни.

– Я бы с удовольствием поучаствовал, – сказал аллен. – Может, спустить на веревке какое-нибудь зажигательное устройство?

– Нет, не получится. Я уже давно прокручиваю это все в голове. Когда они тебя поджарили, Билли, я решил, что обязательно поквитаюсь. И вот придумал.

– Серьезно? Выкладывай!

Ленни указал пальцем:

– Что там на стене рядом с окном?

– Ничего, – ответил Зак.

– Водосточная труба, – подсказал аллен.

– А из чего она?

– В этих старых домах все трубы медные.

– А машина припаркована у стены, рядом с трубой! – воскликнул Зак.

аллен нахмурился. Может быть, томми до электрошока и проследил бы мысль Ленни, но сейчас он совершенно ничего не понимал.

Ленни взглянул на часы.

– По-моему, помощник Арни Логана из зоотерапии сейчас вынесет мусорные баки. Гляди внимательно, Билли.

аллен устроился у окна, не спуская глаз с двери. Ленни взял из шкафа в мастерской пару проводов, дал подержать Заку, а сам достал резиновые перчатки. Затем открыл щиток, который питал станки, и подсоединил провод.

– Помощник Логана вышел, – сообщил аллен.

Он внимательно смотрел, как дежурный выкатывает во двор мусорные баки и неспешно направляется к машине.

– Идет к «прижигалке».

Дежурный обошел микроавтобус, чтобы его не было видно от двери, задрал рубаху и достал что-то вроде черной веревки.

– Господи! Да это же кабель, которым мы собирались подать ток на главную решетку!

аллен описывал действия дежурного, который быстро подсоединил один конец кабеля к заднему бамперу, а другой – к нижнему краю медной водосточной трубы.

Ленни выбил окно молотком, взял концы изолированных кабелей, подсоединенных к щитку, и протянул руку сквозь решетку.

– Все назад! – скомандовал он. – Три-четыре!

Когда он прижал провода к меди, ток побежал не только по трубе к машине, но и по всем водосточным желобам к крыше. Послышался гул, лампочки потускнели из-за скачка напряжения. Ленни оторвал провода от трубы и просунул руку обратно в комнату.

От машины внизу поднимался столб черного дыма.

– Черт! – ликующе крикнул аллен. – Резина горит! Расплавились покрышки! Внутри «прижигалки» теперь сплошное месиво!

Пациенты столпились у окна и что-то радостно выкрикивали. Из разных блоков доносились звон бьющегося стекла и победоносные вопли.

– Одно нехорошо, – печально заметил аллен, указывая на кружащие в воздухе перья, – голуби погибли.

Глава семнадцатая

Последние дни в Лиме

Теперь, когда войну отменили, Мэри решила не возвращаться в Афины, несмотря на просьбы родителей продолжать учебу в университете.

Она просто не могла. Не сейчас, когда каждая секунда с Билли становилась откровением и приносила радость, смягчая депрессию. Она была намерена оставаться в Лиме, пока его не переведут, а потом ехать вслед за ним. Пока она в состоянии помочь, она будет рядом. Она никогда не называла это любовью. Не решалась дать своим чувствам какое-то имя.

ДНЕВНИК МЭРИ

Вторник, 7 октября

– Обрати внимание, – сказал мне аллен, – мы вернули хлеб Его, но он был сырым.

– И что это значит, помимо отсылки к Библии?

– Мы сделали для церкви новый крест из сосны и красного дерева. Гораздо лучше, чем дубовый, который украли, когда нуждались в материалах.

Пятница, 10 октября

Священник говорит, что произошло чудо – Бог явил в часовне новый крест.

Суббота, 11 октября

Алан Голдсберри позвонил и сообщил, что власти штата выставили Билли счет за медицинское лечение и госпитализацию в Афинской психиатрической клинике и Лиме и требуют, чтобы Билли оплатил его из доходов от продажи картин.

Ниже привожу часть письма к адвокату, которое Билли продиктовал мне и попросил напечатать.

11 окт. 1980 года

Дорогой Алан!

Поговорив с Мэри о вашем телефонном разговоре, я решил лично объяснить тебе мою финансовую ситуацию, чтобы не возникало никакого недопонимания.

Сразу скажу: я скорее удавлюсь, чем заплачу что-нибудь штату. Меня похитили из афинской клиники (на что апелляционному суду было категорически наплевать) и заточили в этой тюрьме без какой-либо терапевтической или психиатрической помощи. Чтобы я здесь сгнил. Моя враждебность по отношению к властям вполне оправдана.

На данный момент у меня нет никаких причин проявлять «добрую волю» по отношению к людям, которые, как никто, причинили мне вред. Хуже был только Чалмер. С моей точки зрения, их просьба заплатить – легальное вымогательство. Отныне я не намерен прогибаться перед ними. И постоянная угроза отправиться в тюрьму больше меня не пугает.

Меня обобрали, мне врали, надо мной физически и психологически издевались, меня высмеивали, оплевывали, обезличивали, унижали, мне угрожали, и у меня вымогали деньги. Притеснения коснулись моих родных и друзей. В прошлом марте Мэри обыскивали.

Если у тебя найдется хоть один довод в пользу проявления «доброй воли», приведи мне его. Алан, вред, который мне причинили, во многом необратим. Ты хоть представляешь, насколько страшно бывает засыпать? Не зная, проснешься ли или, может, какая-то твоя личность убьет тебя во сне. Не зная, сможешь ли когда-нибудь доверять себе и принимать простейшие решения. Понимая, что шансы поправиться – один на миллион.

Черт возьми, в данный момент я даже не уверен, что хочу поправиться…

Алан, я устал вести судебные баталии и вечно проигрывать. Борьба с миром сказывается на нас обоих, финансово и психологически. Я считаю это нашим последним сражением, и если мы его проиграем, то совершенно очевидно проиграем и войну.

Моя последняя надежда – самая слабая.

Билли

Воскресенье, 12 октября

Билли удается уже четвертый день держать санитаров первой утренней смены вне общего зала. Они договорились, что он закрывает глаза на все их подпольные, незаконные делишки, а они не заходят в общий зал. Это значит, что уже четыре дня в журнале нет негативных записей о пациентах, нет нагоняев, ограничений и принудительного сидения на стуле.

Пациенты вовсю пользуются вновь обретенной свободой. Трое начали делать вино, как их научил Билли – катетерные мешки и прочее, – но сам Билли в этом не участвует. Попросил в следующий раз принести шахматы, чтобы научить меня играть.

Четверг, 16 октября

Поскольку персонал восстановительной терапии сегодня уехал в Колумбус, мастерские закрыты. Я пришла в половине второго, и Билли тут же расставил шахматные фигуры.

– Меня научить нелегко, – предупредила я.

– Я научил своих внутри, и мы теперь часто играем в голове. Шахматы очень помогают мыслительной дисциплине. Важно держать ум занятым.

– Почему?

– Чтобы он не стал кузницей дьявола.

– Не жди, что я сразу все освою. Мне надо время на осмысливание.

– Ничего. Мне нравится долгая игра.

Я думала над каждым ходом.

– Ну? – спросил он, теряя терпение.

– Я думала, тебе нравится долгая игра.

– Да. Час-другой.

– По-твоему, это долго?

Ломая голову над пятым ходом сорок пять минут, я, опасаясь новой атаки Билли, в конце концов решила никак не ходить.

– Ну?

– Я не хочу ходить, – сказала я.

– В смысле?

– Не вижу причин ходить.

– Но по правилам ты должна.

– Ничего я не должна, если не хочу. Я ходить отказываюсь.

Он смеялся до слез. К четырем пятнадцати он больше не мог терпеть и стал играть за двоих, тратя на ход меньше двух минут. Переходя на другую сторону, он сопровождал игру непрерывными комментариями и насмешливыми замечаниями в адрес соперника.

Интересно, это он так играет у себя в голове?

Потом позволил мне снова включиться в игру, но, когда на втором ходу я задумалась, опрокинул короля.

– Ты выиграла. Признаю техническое поражение.

– Так я и знала, тебя надо брать измором.

Он что-то пробормотал в ответ, но я не расслышала.

– Слушай, позвони Голдсберри и попроси узнать, кто и когда повезет меня на слушание. Мне надо подготовить детей внутри, а то проснутся в тюрьме, перепугаются и что-нибудь натворят.

Понедельник, 27 октября

Оглядываясь на последние две недели, думаю, что Билли пытается пройти через стресс ожидания с помощью большей диссоциации, действуя как отдельные личности. Сегодня был наглядный тому пример. Билли-О, судя по всему, на время потерял товарищей. Виден разительный контраст, когда он переходит от Учителя к очень ребячливому Билли, а потом к аллену, который «точно знает», что вернется в Афины… и к растерянному Билли, который едва что-то соображает.

Когда снова появился Учитель, я решила спросить, каково это – рассоединяться и снова сплавляться.

– Представь, что наконец выходишь из автобуса после полуторачасовой поездки в компании надоедливых попутчиков.

– Тогда зачем рассоединяться? Почему не оставаться сплавленным?

– Ты пойми, диссоциативное расстройство неизлечимо. Лучше бы врачи учили нас, как с этим жить.

– Пораженческое настроение, – заметила я. – Смиряешься с несовершенством.

– То, что кому-то видится уродливым наростом, может оказаться большим коричневым алмазом.

– Никогда не думала в таком ключе.

– Когда убираешь защитные механизмы, мастерски созданные психикой, человек становится уязвим… и впадает в депрессию, потому что не знает, как ему быть. Врачам надо работать не над тем, как лишить множественника защиты, а как дать ему новый, более эффективный механизм. Но поскольку на данном этапе развития медицины это невозможно, диссоциативное расстройство идентичности неизлечимо.

– Очень пессимистично.

– Ну почему же. Скажем так: если множественник и вылечится, он сделает это собственными силами.

Сегодня вечером я, как было велено, позвонила Голдсберри. Он еще не выяснил, когда Билли повезут в суд. Белинки, заместитель генерального прокурора, не сможет участвовать в слушании, но Голдсберри свяжется с тем, кому поручат это дело. По словам Белинки, Департамент психиатрии еще не определился, куда направить Билли, если судья даст добро. Белинки предложил Центральную психиатрическую больницу Огайо (ЦПБО) в Колумбусе или новый судебно-психиатрический центр в Дейтоне.

* * *

Сегодня меня сильно мучила мысль, что Билли никогда не говорит мне, кто он. Я разозлилась и расстроилась, когда поняла, что, если Билли вдруг умрет, я никогда не узнаю, с кем из его личностей разговаривала четыре месяца. Я пыталась донести до него, как отчаянно хочу знать, кто он, и как мне это важно, но он не смягчился. Я не хотела его дразнить или докучать ему, просто для меня это очень важно, и я хотела, чтобы он это понял…

* * *

Спросила Билли, есть ли, по его мнению, у жизни смысл. Он ответил: «Нет, человеческие существа – результат биологического заражения». Он взял эту фразу у меня (а я – из «Звездного пути»). Однако он полагает, что у людей есть обязанность учиться и передавать знания потомкам. Главный вопрос, на который он постоянно ищет ответ, – это «зачем я здесь?» и «зачем мы здесь?». Мы должны выйти на связь с другими разумными существами и поделиться знаниями. Что-то, открытое землянами, вполне может оказаться тем самым недостающим звеном, которое позволит другим живым существам ответить на Главный вопрос. А еще, если человечество сделает Землю непригодной для жизни, надо переселяться на другую планету, чтобы продолжить поиск знания. Я несколько раз спрашивала, стоит ли поиск знания всех страданий человеческой жизни, и он признал, что не стоит, но все равно думает, что искать – наш долг.

Его философия более здравая, чем моя.

* * *

Пятница, 31 октября

Билли был в заметно более сплавленном состоянии, чем всю неделю, более похожим на себя до начала октября, но сказал, что у него плохое настроение. Они с друзьями из восстановительной терапии предавались воспоминаниям об отмененной войне. Билли очень беспокоит, что он реально учил людей убивать. Но в то время внутренний голос подсказывал, что так надо…

Воскресенье, 2 ноября

Сегодня Билли позвонил мне в восемь тридцать. Когда он вернулся к себе, то обнаружил, что санитары пакуют его вещи, потому что утром в понедельник его повезут в окружную тюрьму [где он пробудет до слушания по пересмотру дела]. Его вещи полежат в приемном отделении, пока не станет ясно, уезжает он насовсем или вернется. Он хотел, чтобы я завтра забрала из больницы часть вещей. Он был расстроен и сказал, что не вполне сплавлен и опасается проблем, если кто-то из его личностей проснется в тюрьме и запаникует, не поняв, что это всего на несколько дней.

Понедельник, 3 ноября КАТАСТРОФА!

Департамент психиатрии постановил направить Билли в центр судебной психиатрии в Дейтоне, который построили на смену Лиме. С тех пор как в мае туда набрали персонал, Билли слышит про него всякие ужасы. В департаменте полагают, что прокурор Джеймс О’Грейди не станет возражать против Дейтона, и они без проблем уберут Билли из Лимы. Причем это будет считаться внутриведомственным переводом, и отпадет необходимость в судебном слушании.

Я пришла в час дня и узнала, что утром Билли оделся в парадный костюм и уже готовился пройти в автозак, но Хаббард вдруг объявил: «Миллиган никуда не поедет».

Билли спрашивал, что происходит, и санитары выведали про рекомендацию отправить его в Дейтон…

Когда Билли вышел ко мне в час дня, он был убийственно спокоен, но руки его дрожали и пульс зашкаливал. Не припомню, чтобы я раньше разговаривала с этой его личностью, поэтому назову ее «м». Казалось, он окончательно смирился, что это конец. «м» сказал, что не злится на Линднера за предательство – но ужасно злится на себя за то, что ему поверил. Вообще-то это не «м» поверил Линднеру, а двое других. рейджен, например, никогда Линднеру не верил, ни единому слову. рейджен мечтал пырнуть его ножом в спину. Билли потребовал, чтобы Голдсберри прекратил добиваться слушания.

– Я ухожу, – сказал он. – Решение было единогласным.

Он имел в виду, что все погрузятся в сон. Я заметила ему, что он принимает скоропалительные решения, хотя ничего еще не ясно – мы даже не знаем наверняка, что слушание отменено. И что он напрасно вредит сам себе, уничтожая то хорошее, что еще осталось в его положении. Но мои аргументы не возымели действия. Он бесповоротно настроился на выбранный курс.

Мысль о том, что я потеряю Билли навсегда, причиняла острую боль. Я много плакала, пыталась смотреть телевизор, но не могла сосредоточиться. Чувствовала потребность в обществе, но рядом никого не было.

На следующий день вместо личности «м» вернулся Билли. Он то и дело потирал лицо, что, насколько мне известно, – его способ успокоиться. Было видно, что он сильно страдает. Его как будто раздирало на части. В то же время он, видимо, хотел остаться на Пятне и проследить, что все будет сделано должным образом.

– Мне пора, – произнес он. – Времени осталось немного.

Я поняла, что он говорит о своем внутреннем времени. Он уходит внутрь и не может это контролировать.

– Надеюсь, что никогда не увижу Дейтон, – произнес он.

– Увидишь, – ответила я. – Даже если будешь внутри.

Он покачал головой:

– Когда ты просто не на Пятне, то продолжаешь думать, а когда спишь – это как смерть. Я не знаю, как выгляжу со стороны, когда все спят, но сомневаюсь, что в таком состоянии можно долго оставаться в живых.

Видимо, он предполагает, что кто-то из его личностей пробудится и совершит самоубийство.

– Я больше не хочу, чтобы ты ко мне приходила, – сказал он, подвигая стул, чтобы глядеть мне прямо в глаза. – Не хочу, чтобы видела, как я превращаюсь в овощ.

Билли взял меня за руки и долго их пожимал, как будто это была наша последняя встреча.

– Я люблю тебя, – произнес он, – и не могу взять тебя с собой в ад.

– О господи! Тебе будет больно?

– Нет… Мы просто заснем. Это как смерть. Но тебе будет больно на это смотреть. Тебе надо начать новую жизнь. Я не могу забрать тебя с собой в тюрьму.

– Но я тебе пригожусь. Могу быть связной между тобой и Дэном, передавать записки и новости.

Он покачал головой.

– Мне еще не пора уезжать, – настаивала я. – Мы даже не знаем, куда тебя переведут.

– Нет. Надо закончить все сейчас.

Я едва сдерживала слезы.

– Я хотела провести с тобой всю жизнь.

– И я хотел, но теперь это невозможно. И не думай, пожалуйста, что твое присутствие причиняло мне боль. Это не так. Все, чего я хотел, – быть с тобой.

Меня раздирало изнутри при мысли, что надо прощаться, но я видела, что он хочет именно этого. Он ужасно страдал, и, если бы я продолжала приходить, это только усиливало бы его муку, поскольку он считал, что мне будет больно на него смотреть. Я знала, что рано или поздно придется попрощаться и что он терпеть не может расставания, и хотела, чтобы это прошло с достоинством. Если от моих визитов ему становится хуже и он чувствует себя униженным, то зачем силой вытаскивать его в комнату для свиданий. Я поняла, что должна уступить, но продолжала придумывать, что бы такое сказать, как удержать его еще на несколько минут.

Столько всего надо было сказать друг другу – хватит на целую жизнь – и так мало до сих пор было сказано.

Он плакал. Я это видела впервые. Я расстроилась, что не плачу сама, и сказала:

– Я тоже потом буду плакать, просто пока до меня не дошло.

Мы крепко обнялись и долго сидели так, вцепившись друг в друга.

– Спи спокойно, – сказала я.

– Береги себя, – ответил он.

– Жаль, что я не могу сказать тебе то же самое. Усни в любви.

Уходя, я окинула долгим взглядом комнату, уверенная, что я здесь в последний раз, а он стоял и ждал, пока его проверят металлодетектором. Было четыре часа дня.

От боли и уныния, которые я чувствовала при прощании, мне казалось, что я сейчас взорвусь. Вернувшись в квартиру, поняла, что не могу сидеть одна в своем маленьком клаустрофобном чулане и что мне надо к людям. Не общаться, а просто находиться рядом.

Спустилась в фойе гостиницы и, пока другие смотрели телевизор, писала в дневнике. Потом поняла, что забыла сказать «я люблю тебя», и наконец заплакала.

Часть вторая

Загадка

Глава восемнадцатая

Судебно-психиатрический центр в Дейтоне

1

Новый судебно-психиатрический центр в Дейтоне впечатлял внушительными размерами. Хотя сторожевые вышки с вооруженными солдатами отсутствовали и в целом комплекс напоминал скорее многоквартирный дом, нежели госпиталь строгого режима, два ряда шестиметрового противоштурмового ограждения с колючей лентой выдавали его истинное предназначение.

Коллеги из Лимы предупредили охрану, что их первые пациенты – пять человек, включая Билли Миллигана, – опасные душевнобольные, которые могут без предупреждения напасть и убить.

Тем не менее новый молодой директор Дейтона Алан Фогель дал понять Департаменту психиатрии, что намерен сделать больницу гуманным заведением.

Он провел совещание с персоналом, который еще только осваивался в новой обстановке, и заявил о своем намерении создать в Дейтоне атмосферу, кардинально отличающуюся от Лимы. Пациенту разрешалось подходить к столу санитара или охраннику и задавать вопросы, а персонал должен был вежливо отвечать.

Первую лечащую команду из четырех человек возглавил школьный учитель. Кроме него она включала психолога, молодого соцработника и медсестру. Они должны были всячески демонстрировать прибывающим пациентам, что ждут их предложений, и спрашивать, какая программа лечения для них предпочтительна.

Миссией и главным направлением деятельности центра должна стать терапия, подчеркнул Алан Фогель, а охрана – неизбежное зло – будет поддерживаться на минимальном уровне.

Коллеги смеялись над ним за его спиной.

Миллиган и еще четверо переведенных из Лимы стали первыми жильцами новой тюрьмы-больницы. Миллиган переступил ее порог вторым.

Увещевания Мэри, что надо сначала осмотреться и самому выяснить, правдивы ли слухи, убедили его временно отложить радикальные меры. Если Дейтон окажется таким, как Лима, он всегда успеет уйти в Место смерти.

томми поморгал, удивляясь, что до сих пор жив. Он сообразил, что смерть временно отсрочили, а его, видимо, вызвали на Пятно, чтобы оценить систему безопасности незнакомого места. Охранники в новенькой отутюженной форме – белые рубахи с нашивками, нагрудные значки и черные брюки, как у полицейских, – сразу сняли с него наручники. Оставили только одежду, которая была на нем, а остальное забрали, пока администрация не решит, что ему позволительно взять.

В камере блока «Б», размером два с половиной метра на три, имелись раковина, унитаз и шкаф. Простыни и туалетные принадлежности были аккуратно разложены в ожидании первых жильцов. томми застелил постель – стальную полку с тонким, как картофельный чипс, матрасом, оставшимся от тюрьмы. Внутри шевельнулась тревога.

томми проверил окна. Сплошь ударопрочное, пуленепробиваемое стекло, такое толстое, что решетка была явно лишней. Оценил окно на предмет побега. Не выбьешь, не выдавишь и не пробьешь пулей. Он изучил уплотнение вокруг. Вытащил его – и окно упало ему на руки. Несмотря на усталость, он рассмеялся и быстро поставил окно на место. Не дай бог какой-нибудь больной попробует сбежать таким способом и получит серьезную травму.

Он вышел в блок и увидел санитаров, которые наблюдали за ним из застекленных кабинок. Время от времени кто-нибудь из персонала представлялся ему и пытался убедить, что Дейтон совсем не похож на Лиму.

В каком-то смысле они говорили правду. Здесь было очень чисто. Но сестринский пост – отделенный армированным стеклом с проволочной сеткой, рассчитанный на общение только через микрофон и динамики, – нагонял уныние своей укрепленностью и изолированностью. томми не мог ни к кому подойти близко, и никто не мог подойти к нему. Чувство паранойи еще больше усиливалось от слабого гула вездесущих камер видеонаблюдения, снимавших общим и крупным планом.

На следующий день прибыло еще несколько пациентов, включая смекалистого молодого человека по имени Дон Бартли, с которым вполне можно было взаимодействовать. Возникло чувство, что они поладят.

Новое заведение начинало ему нравиться.

Через пару дней после прибытия пациентам разрешили провести собрание блока, на котором обсуждались «важные» вопросы: в блок забыли принести кофейник, дают мало сахара. аллена раздражали эти тривиальные жалобы. По крайней мере, здесь вообще дают кофе. В Лиме о таком и не слыхивали.

Когда санитары спросили, какие есть предложения по улучшению условий, аллен и четверо других пациентов попросили открыть зоотерапию, деревообрабатывающую мастерскую, ремесленную студию и печь для обжига керамики.

Лечащая команда обещала все это организовать, и аллен начал, вслед за Мэри, думать, что доходившие до него слухи о Дейтоне, возможно, были ошибочными. Эти люди явно хотят превратить его в приличное заведение.

К тому времени как Дороти Мур, мать Билли, позвонила и сказала, что планирует его навестить, аллен уже освоился в новой обстановке.

– Мэри спрашивает, можно ли ей приехать со мной.

Он пожал плечами:

– Мы уже попрощались.

– Она хочет переехать в Дейтон, чтобы быть ближе к тебе.

– Не стоит. Ей не стоит связывать со мной свое будущее.

– Ты должен сам ей это сказать. Ничего, если она приедет?

У него не хватило духу отказать.

ДНЕВНИК МЭРИ

Воскресенье, 23 ноября 1980 года

Через четыре дня после перевода Билли в Дейтон я поехала туда с его мамой. Приехали в час дня и пробыли до половины четвертого. С трудом нашли судебно-психиатрический центр, потому что он спрятан в низине за старыми корпусами областной больницы и окружен двойным забором высотой до верхнего этажа. Когда смотришь из окна, то обязательно – сквозь ограждение. Не так, как в Лиме, где здания отделены от забора широким газоном.

Входная дверь очень маленькая, в это узкое горлышко проходят по одному. Атмосфера неприветливая. Нас здесь явно не ждут. Билли вошел [в помещение для свиданий] через другую дверь. Сначала выглядел довольно унылым, и мать даже спросила про препараты. Он ответил, что пока ничего не принимает. Его бумаги из Лимы запаздывают, а здесь о нем ничего не знают и поэтому не дают элавил, прописанный в Лиме. Во время разговора он немного приободрился.

На нем была та же одежда, что и в прошлый вторник (он тогда отдал мне всю остальную одежду, которую я сегодня привезла). Сказал, что так в ней и ходит, потому что ничего казенного не выдали. Еще сказал, что с приезда все время «сидит в своей комнате». Здесь не топят, пол очень холодный, и Билли попросил раздобыть ему коврик.

Билл вроде бы слышал, что здешние врачи не верят в его диссоциативное расстройство и вообще не верят, что такое бывает. Директор Алан Фогель сказал маме Билли, что его будут лечить как одну личность, фиксируя его действия как действия одной личности, поскольку просто не знают, как обращаться с множественником.

– Мама думает, ты собираешься переехать сюда, – сказал он.

– А ты этого хочешь? – спросила я.

– Поступай, как знаешь.

По-моему, он хочет, чтобы я осталась, – спрашивал, когда я снова приду, – но боится на меня давить, как в начале сентября, чтобы не получилось, что он просит меня запереть себя в тюрьме и поломать себе жизнь, оставшись с ним…

Если он этого хочет, я перееду в Дейтон.

Он думает, что сюда дошли слухи из Лимы, потому что местный священник отвел его в больничную часовню, указал на кафедру и крест и подчеркнуто произнес:

– Не смей!

Видимо, Ленни проболтался про крест, ведь Билли уехал и ему это никак не повредит. Но Билли было жалко священника в Лиме – тот, наверно, расстроился, когда узнал, что возвращение кафедры и креста не было чудом.

2

Первые несколько недель настроение аллена колебалось между надеждой, что Дейтон лучше Лимы, и страхом, что надежда лопнет, как мыльный пузырь.

Сначала ему сказали, что разрешат заниматься живописью, но когда через несколько недель он пришел в изостудию, то не обнаружил ничего, кроме бумаги и цветных карандашей.

– И что мне тут делать? – спросил он санитара.

– Садитесь и рисуйте.

Он затосковал и снова сказал Мэри, что ей надо забыть его, вернуться к учебе и получить диплом. Это заведение было лучше Лимы только на первый взгляд.

К концу ноября количество пациентов увеличилось до двадцати трех, но условия существования и пища стали хуже. Кормили холодным картофельным пюре и сморщенными кусочками копченой колбасы без соли или перца. Сухие горошины катались по жестяному подносу, точно дробь. Еда в Лиме была несравнимо лучше.

Отчаяние сменилось возмущением, а затем злостью.

Когда протесты пациентов были проигнорированы, аллен сказал, что единственный способ чего-то добиться, – выступить единым фронтом.

– Напишем письмо, что начинаем голодовку и что сообщим в СМИ. Вот увидите, я смогу привлечь внимание журналистов.

Десятого декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года «Колумбус ситизен джорнал» напечатала:

Голодная забастовка в Дейтоне. Миллиган «возмущен» условиями содержания.

Автор: Дуглас Бранстеттер

Во вторник несколько пациентов судебно-психиатрического центра в Дейтоне начали голодовку. Уильям С. Миллиган назвал условия содержания «ужасающими»…

Директор центра Алан Фогель заявил, что во вторник вечером направил в блок омбудсмена, чтобы тот выслушал жалобы пациентов. Он допускал, что недовольство пациентов имеет основания.

После того как материал попал в полуденный выпуск новостей местного телевидения, Алан Фогель пришел в блок.

– Слушай, Фогель, – сказал аллен, – не надо считать нас болванами. Если хочешь вести переговоры как с нормальными людьми, то давай сядем и спокойно поговорим. Твои ребята не посмели бы так обращаться с зэками – те давно перерезали бы им глотки, а трупы побросали бы в коридорах. Короче, если нам снова дадут свинячью еду, мы просто размажем ее по полу, чтобы у твоих санитаров появилось занятие. И чем дольше мы будем голодать, тем вреднее станем.

На следующее утро им подали теплый завтрак в термоупаковке, и аллен распорядился прекратить голодовку.

Фогель пробовал общаться с Миллиганом как с выразителем общественного мнения.

– Моя основная задача – терапия, а не тюремное заключение. Главные здесь – врачи, именно они отдают распоряжения охране. Разве нельзя найти какой-то мирный способ взаимодействия?

– Тебе надо чем-то занять пациентов, – ответил Миллиган. – У твоего библиотекаря два помощника, но совсем нет книг, только стопка журналов «Нэшнл джеографик». Займи больных чем-нибудь интересным. Они накачаны препаратами, поэтому не жди, что они будут сами себя развлекать. Не играй с огнем.

кевин высказался прямолинейнее:

– Отвали! Напридумывал правила и хочешь в них играть! Но имей в виду – мы надерем тебе задницу!

томми потребовал объяснить, почему отсутствует зоотерапия.

– В буклете сказано про зоотерапию. За что вы дерете деньги с налогоплательщиков?

Утром охранник принес целлофановый пакет с золотой рыбкой и бросил на пол.

– Вот тебе зоотерапия, Миллиган. И больше не вякай.

Это чуть не привело к бунту.

На следующий день охрана объявила, что отныне пациенты обязаны проводить большую часть дня в общем зале, а камеры будут на это время запираться.

кевин пошел поговорить с Доном Бартли. Толкнул дверь и обнаружил, что может открыть ее только на несколько сантиметров. Посмотрел в дверное окошко и увидел, что Бартли, сидя на постели, показывает ему средний палец. Дверь была подперта столом.

Когда Дон в конце концов его впустил, кевин понял, что архитектор, проектировавший камеры, допустил серьезнейшую ошибку. За исключением приемного покоя, все двери открывались внутрь! Это же надо быть такими идиотами! Пациенту достаточно передвинуть стальную кровать под нужным углом – и готово, он забаррикадировался.

Чтобы попасть внутрь, охране придется еще придумать, как поломать стальную койку. Дон Бартли был уже готов проделать трюк с койкой в знак протеста против новых правил, но кевин его отговорил:

– Погоди. Прибережем на случай проблем с охраной. Вот тогда устроим бунт и забаррикадируемся. Мать твою, старик! Это же круто! Обернем систему безопасности против них самих!

– А что делать с новым правилом? Сидеть целыми днями в зале?

– Есть идея.

кевин оповестил всех, что утром следующего дня, выходя из камер, надо прихватить с собой подушки и простыни и лечь в коридоре перед дверью. Это пристыдит Фогеля, показав ему, что в Дейтоне командует охрана, а не врачи. В то же время охранники не смогут их наказать, потому что правило не нарушено.

Три дня спустя Фогель распорядился, чтобы двери камер больше не запирали.

ДНЕВНИК МЭРИ

18 января 1981 года

Билли сказал, что Моритц [глава Департамента психиатрии] подал в отставку. И тут же добавил: «Мы должны сделать так, чтобы его преемника уволили». Он полагает, что [новым] руководителем департамента назначат женщину.

По данным журналистов, Линднер находится под круглосуточной охраной, поскольку Арни Логан [который все еще в Лиме] нанял киллера. Линднер обещал Арни перевод в гражданскую лечебницу, а потом, на слушании, дал показания, что Арни опасен и должен пожизненно находиться в учреждении строгого режима.

Двадцать седьмого января тысяча девятьсот восемьдесят первого года Л. Алан Голдсберри подал судье Флауэрсу ходатайство о том, чтобы в начале февраля провести заседание для рассмотрения права Миллигана на закрытое слушание по пересмотру его дела. Такое слушание предусматривалось старым законодательством штата по истечении девяноста дней. В ходатайстве подчеркивалось, что применение в данном случае нового закона номер двести девяносто семь (так называемого «закона Миллигана», или «закона Колумбус диспэтч») означало бы, что он имеет обратную силу, а это неконституционно.

Однако судья Флауэрс подчинился закулисному давлению СМИ и местных политиков, которые все еще ставили ему в вину оправдание Миллигана «по причине невменяемости». Он постановил, что Миллиган подпадает под действие нового закона и ждать слушания ему придется полгода, до четвертого апреля. Слушание будет проходить в присутствии общественности и прессы.

На протяжении этих шести месяцев Голдсберри собирал отчеты, письменные показания и прочие юридические аргументы от тех, кто полагал, что Билли Миллиган неопасен и, как предусмотрено законом, должен быть переведен для лечения в клинику с максимально открытым режимом.

Среди прочего был отчет от двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года, предоставленный врачом-психиатром из Дейтона, С. М. Сейми.

Рекомендации:…он [Миллиган] не нуждается в учреждении строгого режима и не склонен к побегу… Рекомендуем перевести его в Афинскую клинику для лечения у доктора Дэвида Кола. Или, в качестве альтернативы, – в клинику Корнелии Уилбур в Лексингтоне, штат Кентукки…

томми заметил, что Мэри с каждым разом выглядела все более уставшей. Он радовался ее ежедневным послеобеденным визитам, но знал, что ей они даются тяжело. Каждый день она казалась все более осунувшейся. Выяснилось, что она снова принимает антидепрессанты, и это его обеспокоило.

– Тут или пан, или пропал, – сказал томми писателю. – Я дошел до ручки. Что-нибудь обязательно случится. Или я полезу через забор и меня пристрелят при попытке бегства, или сожгу к чертовой матери всю эту контору. Я уже совсем на пределе, и потому Мэри надо уехать из Дейтона. Не хочу, чтобы именно ей пришлось забирать мой труп.

Мэри протестовала и умоляла, но несколько человек по очереди убеждали ее, что не стоит рисковать своим будущим, связывая судьбу с Билли. В конце концов она со слезами подчинилась. В среду двадцать пятого марта тысяча девятьсот восемьдесят первого года она пришла навестить его в последний раз.

Больше они не виделись.

3

На следующее утро в Колумбусе доктор Дэвид Кол дал показания, которые через две недели должны были использоваться на слушании (сто восемьдесят дней истекли).

По просьбе помощника Алана Голдсберри Кол рассказал о своем послужном списке психиатра и опыте лечения пациентов с диссоциативным расстройством идентичности. Заместитель прокурора Томас Бил начал перекрестный допрос.

– Каким образом судебно-психиатрический центр в Дейтоне может адекватно диагностировать и лечить Миллигана, если тот от всего отказывается?..

– Возможно, он им не доверяет, – ответил Кол. – Не уверен, как они распорядятся полученной от него информацией. Или сомневается в выводах, к которым они придут. Такое, извините за откровенность, бывало и в гораздо более дружелюбной обстановке, чем лечебница за шестиметровым забором с колючей проволокой…

Низенький плотный психиатр внимательно посмотрел на прокурора.

– Им пора определиться, кто перед ними – пациент или заключенный. Лично я давно решил: для меня он пациент… В Дейтоне жуткая тюремная обстановка. Охранники, камеры наблюдения. Меня обыскали… А потом обыскали и прогнали через металлодетектор их собственного главврача. На мой взгляд, это нельзя квалифицировать как терапевтическую атмосферу… Я даже спросил: «Доктор Сейми, а если вам туда надо пройти десять раз за день, они будут вас десять раз обыскивать?» И он ответил: «Конечно». Как будто я задал какой-то несуразный вопрос. Ну а я считаю, что несуразица – это их странное представление о психиатрическом лечении. И еще, по-моему, они никак не разберутся, кто у них там за что отвечает и кто что делает.

Томас Бил осведомился, правда ли, что вследствие заболевания, а именно диссоциативного расстройства идентичности, Билли в последние пять-семь лет вел себя крайне агрессивно и проявлял склонность к насилию.

– У него были отдельные эпизоды насилия и агрессии. Охарактеризовать его в целом как склонного к насилию и агрессии человека я не могу. Я предпочитаю оперировать фактами… В Афинах все шло отлично, пока не случились некоторые прискорбные общественные события – тогда он испугался, и начался регресс. Налицо прямая причинно-следственная связь. Более того, Билли свободно передвигался по городу и никому не причинил вреда, хотя его не раз провоцировали. В ходе терапии я учил его, как с этим справляться. Это часть процесса лечения. Нужно быть учителем… Не так, что показал фокус-покус, и все, «теперь ты здоров». Нужно время. Я никогда не пытался заткнуть ему рот. Он многословен, ратует за справедливость, вечно лезет на баррикады – все так. Но он никому не причинил вреда, не угрожал, не воровал. Парню в самом деле становилось лучше.

Майкл Эванс, представитель генерального прокурора штата, продолжил перекрестный допрос:

– Чем был вызван перевод в госпиталь Лимы?

– Вам назвать непосредственную причину или все с самого начала?

– И то и другое.

– Состояние Билли существенно улучшилось, он начал выходить в город – напомню, он находился в больнице в порядке гражданского судопроизводства, – и в прессе, преимущественно местной [Колумбус], хотя и в афинской тоже, появились статьи, в которых высказывались опасения законодателей. Началась шумиха, больницу заставили ввести определенные ограничения для Билли, и у него в результате снова подскочил уровень тревожности и, как следствие, вернулись некоторые симптомы, импульсивное поведение и так далее… Если бы нас оставили в покое, то сейчас он бы уже, наверно, жил в обществе и платил налоги.

– …Известно ли вам, как он конкретно реагировал на стресс?

– Да… он впал в крайнее уныние, отчаялся. Стал нарушать правила, говорил: «А что толку? Я отсюда никогда не выйду. Они продержат меня за решеткой до конца жизни». Решающую роль в этом сыграло Управление по условно-досрочному освобождению. Давление на нас было просто возмутительным: постоянные угрозы, вмешательство в лечебный процесс. Они никогда толком не вводили нас в курс дела, и мы не могли что-либо адекватно планировать. Каждый день – как под дамокловым мечом, никогда не знаешь, что произойдет… Я вам расскажу, как [мы] сотрудничали. Всякий раз, как парень куда-то шел, мы брались за телефон. Если Билли шел в местный «Макдоналдс» в полутора кварталах, то мы звонили в местный полицейский участок, шерифу, в Управление по условно-досрочному освобождению и сообщали, куда он идет, во сколько, с кем и так далее… Потом, когда начали выпускать его на более длительное время, мы все так же всех обзванивали. Мы сами установили такие правила ради спокойствия окружающих, но представьте себе его стресс. Он понимал, что его всеми силами пытаются упрятать обратно в тюрьму. Помню, он говорил: «Если меня отправят в тюрьму, я покойник. Меня убьют». Задумайтесь, как это могло сказаться на психически и так не вполне здоровом человеке?

4

Первым сюрпризом на слушании четвертого апреля тысяча девятьсот восемьдесят первого года стало машинописное письмо Билли Миллигана к Арни Логану, которое приобщил к делу заместитель прокурора Томас Бил. В письме шла речь о том, что Логан нанял человека, чтобы убить Льюиса Линднера. Бил зачитал письмо. Оно было датировано восемнадцатым января тысяча девятьсот восемьдесят первого года (тем самым числом, когда Мэри написала в дневнике про «киллера»).

Дорогой [Арни Логан]!

Я прочитал о твоем решении ликвидировать Линднера и готов поспорить на двадцать пять тысяч, что знаю, кого ты нанял. Если я угадал, то никакая полиция не помешает этому человеку убить доктора Линднера. Признаю – персонал ты подбираешь с большим вкусом, но тактика твоя абсолютно ошибочна.

Подумай вот о чем: заказ на убийство расценят как антисоциальное поведение, а это еще больше затянет рассмотрение твоего дела. Не многие врачи согласятся тебя взять, зная, что, скажи они что-то не то, их убьют. Но если Линднер навредил тебе и твоему делу бесповоротно и ты чувствуешь, что жизнь твоя кончена, поскольку ты проведешь за решеткой вечность, то даю тебе свои благословения.

Передавай привет Сфинксу, потому что камень упал среди мха.

Искренне твой,

[подпись] Миллиган

Письмо подкрепило довод прокурора о том, что Миллиган по-прежнему асоциален и опасен и должен оставаться в лечебном заведении строгого режима, а не возвращаться в Афины.

Второй сюрприз произошел, когда был приведен к присяге Миллиган, настоявший на своем праве выступить. Молодой худощавый помощник Голдсберри, Стивен Дж. Томпсон, попросил подзащитного назвать свое имя.

– томми, – ответил тот.

В зале суда изумленно ахнули.

– Вы не Билли Миллиган? – переспросил Томпсон.

– Не-а. И никогда им не был.

Отвечая на вопросы Томпсона касательно письма, томми заявил, что его написал аллен. Он якобы прослышал, что Арни должны перевести в Дейтон, и, побаиваясь, попытался его задобрить.

– Он заказал доктора Линднера, а это идиотизм. Но если бы я назвал его идиотом, он и за мной начал бы охоту. Ему никто не указ. Он не станет слушать. Его нельзя унижать… Я знаю, что нельзя палить направо и налево, потому что кто-то дал против тебя показания в суде. Сегодня доктор Линднер, например, дал показания не в мою пользу, но я не стал бы за это в него стрелять.

На вопрос, почему он отказывается сотрудничать с врачами в больнице Дейтона, томми сказал, что он им не верит и боится.

– Когда не доверяешь человеку, то не дашь ему копаться у тебя в мозгах.

Двадцать первого апреля тысяча девятьсот восемьдесят первого года четвертый районный апелляционный суд вынес решение по поводу вердикта Роджера Джонса, судьи афинского окружного суда, который за полтора года до этого распорядился о переводе Билли из Афин в Лиму.

Суд счел перевод «без уведомления пациента и его близких, без возможности консультироваться с адвокатами и привлекать свидетелей, лишив пациента права на полноценное судебное слушание… роковой ошибкой… которая должна быть исправлена путем аннулирования приказа о переводе и восстановления пациента в положении, которое существовало до незаконного перевода».

Тем не менее аннулировать незаконное решение апелляционный суд отказался. Основанием послужил тот факт, что на последнем судебном слушании были получены достаточные доказательства того, что истец, в связи с душевным расстройством, представляет угрозу для себя и окружающих.

Никто не уведомил апелляционный суд, что «доказательства» предоставил Фредерик Милки, который сам признался, что наблюдал Миллигана всего несколько часов, а лечил Миллигана не он, а клинический директор Льюис Линднер.

Через шесть с половиной недель после слушания судья Джей Флауэрс постановил, что лечение должно продолжаться в судебно-психиатрическом центре в Дейтоне, который был назван «наиболее подходящим лечебным заведением с максимально щадящими для данного пациента условиями, которые одновременно согласуются с процессом лечения и гарантируют безопасность общества».

Голдсберри тут же подал апелляцию, но, учитывая координированные нападки прессы и политиков, мало кто верил, что в обозримом будущем есть хоть какой-то шанс перевода Билли в гражданскую клинику.

Теперь, когда Мэри больше не приходила, рейджен посчитал, что можно давать кевину больше времени на Пятне. Сам рейджен выходил редко, досадуя на свой все ухудшающийся английский. Его акцент усилился настолько, что окружающие понимали его с большим трудом, однако он упорно отказывался повторять сказанное.

артур не вставал на Пятно, потому что в подобной обстановке требовался либо ловкач, либо здоровяк. Логика здесь была явно невостребованной. И поскольку дети держались в стороне, общее сознание ограничивалось томми, алленом и кевином.

5

Через два дня после решения Флауэрса в блок «Д» пришел соцработник и сказал кевину, что тот должен подписать бланк для посещений, если хочет свидания с Тандой Бартли. кевин понятия не имел, кто это такая и зачем пришла, но, поскольку ему нравились гостинцы, которые обычно приносили посетители, расписался и пошел в комнату для свиданий.

Окинув взглядом посетителей, он увидел женщину в коротком платье, сидящую отдельно от других. Когда он подошел к столу, она закинула ногу на ногу. Его взгляд скользнул по стройным лодыжкам и пробежал вверх до изгиба бедер.

– Вы к кому? – спросил он.

– К тебе, – ответила она и облизнула губы.

Он решил, что Танда Бартли отлично умеет пользоваться своей внешностью.

– Мой братец Дон много о тебе рассказывал. Интересный случай. Не возражаешь, если я буду иногда к тебе наведываться?

кевин посмотрел в ее темные глаза и вздохнул:

– Ну, не знаю, выдержит ли мое сердечко.

Она рассмеялась.

– Я тебя приметила, когда приходила к Дону. «Кто тот высокий красавчик с видом потерявшегося щенка?» И он мне порассказывал.

– Правда? И что ты знаешь?

– Знаю, что люди ошибаются. Знаю, в чем тебя обвиняют. Но мне все равно. Может быть, я тебе помогу.

– Ты тоже врачиха?

Она покачала головой.

– Значит, одна из тех баб, которые западают на бандитов, воображая, что наставят их на путь истинный.

Она рассмеялась певучим манящим смехом.

– Если у тебя есть какой-нибудь комплекс на почве секса, то я могу помочь.

кевин с готовностью кивнул и положил руку ей на ногу:

– Годится. Наверно, большинство женщин это во мне и видят. Но должен тебя предупредить, помогать придется изрядно – нас много.

– Дон говорил, и это заводит меня еще больше.

Несколько дней спустя, когда томми провели в комнату для свиданий, он снова обнаружил там Танду. Она кипела и булькала, потому что охранник, проверяя ее ручным металлодетектором, попытался с ней заигрывать.

– Сукин сын ко мне приставал! Пускает слюни и говорит: «Брось ты этого насильника Миллигана и погуляй с настоящим мужиком!» Ох, попадись мне эта скотина! Надо как-нибудь дождаться его на парковке, дать себя полапать, а потом как врезать…

Он решил, что живая, веселая, дерзкая Танда с кукольными глазами и невинным личиком – самая целеустремленная женщина, какую он только встречал. Из тех, кто, если ее не позвали на вечеринку, специально туда заявится, чтобы испортить людям настроение.

– Осторожнее, не надо насилия, – предостерег томми.

– Ты, наверно, умеешь себя контролировать. У тебя просто выхода нет. Как это, когда уходишь из сознания?

томми с трудом подбирал слова:

– У тебя бывало, что бродишь по лесу и вдруг чувствуешь запах какой-то падали, видишь мертвое животное и тебя тошнит?

Она покачала головой:

– Но могу представить.

– Так вот, ты отворачиваешься и думаешь про что-нибудь другое, мороженое, например, или еще что-то вкусное, чтобы сбежать от отвратительного запаха смерти, заблокировать его. Вот так и у меня. Полностью выбрасываешь из головы то, что только что увидел, и оно больше не существует. Бац – и ты спишь. Втягиваешь эту часть себя и где-то ее оставляешь – в конце концов она вернется, но ты не целостное человеческое существо. Так было с Билли. Он ушел, потому что его затошнило. Он не хотел больше этого видеть, нюхать…

томми с самого начала знал, что Танда их с алленом и кевином использует, только не понимал для чего. Она была хитрой и ловкой, умела втираться в доверие. Он видел, как она манипулировала медсестрой, которой явно нравился ее брат. Встретилась с ней на парковке и рассказала, что Дон по уши в нее влюблен. А несколько недель спустя передала ей для брата на парковке марихуану.

Через неделю начальник охраны Гаррисон и двое его подчиненных ни с того ни с сего ввалились в блок. Гаррисон держал под мышкой, словно офицерскую трость, металлическую папку с зажимом. аллен обратил внимание, как необычно все трое идут, синхронно, в ногу! Они промаршировали к кабинке санитаров, задали несколько вопросов и стали рыться в картах пациентов на медицинской тележке.

Неспроста это.

Гаррисон крикнул медсестре Милли Чейс:

– Вели пациентам выйти в общий зал.

Она бросила на него сердитый взгляд:

– У меня есть четкие указания: без разрешения медперсонала и без присутствия омбудсмена вы не имеете права обыскивать блок.

– Мы его все равно обыщем.

Она покраснела от ярости и включила громкую связь.

– Внимание всем пациентам блока «Д». Сейчас в камерах начнется обыск, поэтому смывайте все лишнее в унитаз.

Гаррисон тут же выключил микрофон, но было поздно: зал стремительно опустел, и по коридору полетело эхо слива воды.

По больнице ходили слухи, что Миллиган подговорил пациентов жаловаться на бесчинства охраны в Департамент психиатрии, а копии отправлять губернатору и в газеты. Суперинтендант запретил охране проводить незаконные обыски камер и самих пациентов. Через несколько дней охранники жестоко избили аллена. Видимо, Гаррисон решил самостоятельно разобраться с главным возмутителем спокойствия.

аллен попросил Танду позвонить писателю и передать, что артур прикроет всю эту лавочку.

В полночь двадцать второго июля тысяча девятьсот восемьдесят первого года писателя разбудил телефонный звонок. На проводе была Танда Бартли:

– Билли в последнее время ходит как в воду опущенный. Мой брат считает, что он хочет наложить на себя руки. Тот, который томми, не хотел, чтобы я вам звонила, но аллен решил, что вы должны знать.

– Как он?

– Несколько дней назад забаррикадировался в камере и поджег мебель. Охране пришлось выломать дверь и залить все пеной из огнетушителя. Ему вкололи успокоительное, связали, а потом избили так, что он теперь в коляске.

– Если сможешь, передай ему через брата, что я выеду сегодня же утром. К полудню буду на месте.

Несколькими неделями ранее Билли упомянул, что внес сестру Дона Бартли, Танду, в список постоянных посетителей, но как она за такое короткое время узнала про аллена и томми?

6

Когда писатель вошел в комнату для свиданий, то был шокирован видом Билли в инвалидной коляске. Одна нога – в гипсе и приподнята. Кожа – опухшая и синяя.

– томми? – спросил писатель.

Тот смущенно кивнул:

– Ага…

– Что у вас происходит?

томми не поднимал глаз.

– Не знаю, но мне сейчас того… хреново…

– Ты общаешься с остальными?

Оглянувшись по сторонам, томми прошептал:

– Редко…

– И что они говорят?

томми подался вперед:

– По-моему, артур хочет нас убить.

– Странно. Почему ты так решил?

– Он сделал яд. Говорит, мы никогда не выйдем на свободу, больше нет надежды и поэтому надо уйти по своим правилам. И не спрашивайте, что он имеет в виду.

томми улыбнулся.

– Что смешного?

– Слышу внутри очень странные вещи.

– Кто говорит?

– Не знаю.

После долгого молчания писатель спросил:

– Ты мне ничего не хочешь рассказать?

– Иногда даже не могу завязать шнурки, – выпалил томми.

– Ты? Шнурки? Я понимаю, что кристин и шон не умеют, но ты-то почему?

– Понятия не имею. Некоторые врачи говорят, что меня надо выпустить, а я не согласен. Я тогда совсем растеряюсь и не буду знать, что делать.

– На воле много людей, которые тебя любят. Кто-нибудь поможет.

– Да, знаю…

– Я обсуждал кое с кем возможность перевода тебя в новое судебно-психиатрическое отделение центральной психиатрической больницы Огайо в Колумбусе.

– Ни за что. Я был в ЦПБО в детстве. С меня хватило.

– Центральное судебно-психиатрическое отделение – ЦСПО – откроется через три недели. Ты будешь…

– Я не поеду.

– …всего в двадцати минутах от своей матери в Ланкастере. И в полутора, а не в трех часах от Афин. Мы с доктором Колом сможем чаще тебя навещать.

– Не могу я начинать все сначала в очередной тюремной клоаке.

– Сначала послушай, кто там будет клиническим директором…

– Да хоть сам господь бог. Не поеду.

– Доктор Джудит Бокс. И она просила…

– Футболят из одной тюряги в другую, а меня даже не спрашивают!

– При докторе Бокс в качестве директора ты не…

– Придется начинать все сначала, и мне скажут: «Вы здесь всего три месяца, выпускать вас рано».

– Ты же знаешь, доктор Бокс работала с другими множественниками. Она помогала доктору Колу и однажды тебя уже обследовала. На днях я звонил директору Фогелю, и он сказал, что звонила Бокс. Она хочет твоего перевода в Колумбус и готова тебя лечить.

– Зачем ей это?

– Она считает, что ты ей доверишься и она тебе поможет. Ее звонок Фогелю показывает, что она заинтересована. Когда я недавно спросил судью Флауэрса, как обстоят дела с переводом в Афины, знаешь, что он сказал? «В первый раз я послал Билли в Афины, потому что не знал, что у них там нет забора». Я сказал ему, что Дейтон тебе не подходит и что в Колумбусе скоро откроют ЦСПО. Он ответил: «Это может стать хорошим следующим шагом».

– Ничего не понимаю.

– Нет никакой гарантии, томми, что тебя туда переведут, но поскольку судья Флауэрс это упомянул, то, пожалуйста, не отказывайся. Важно, чтобы тобой занимался квалифицированный психиатр. И поскольку доктор Бокс хочет тебя лечить, разве это не идеальный вариант? На самом деле я даже не уверен, что это вообще осуществимо. Но если все-таки до этого дойдет, не психуй…

– Естественно, я буду психовать! Здесь все делается жутко медленно!

– Ты предпочтешь остаться здесь и не получать никакого лечения?

– Я все равно скоро умру.

– А доктор Бокс даст тебе шанс. В ЦСПО ты будешь не единственным множественником. Она возглавит первое в мире экспериментальное отделение по диссоциативному расстройству личности. Тебе обеспечат квалифицированное лечение. И если Бокс сплавит тебя и скажет Флауэрсу, что ты не опасен, то возрастут шансы вернуться в Афины. Помнишь, судья сказал, что ЦСПО может стать «хорошим следующим шагом». Значит, он предполагает несколько шагов. Из Лимы в Дейтон, затем в Колумбус, Афины, а потом, возможно, – на свободу.

– Мне будут давать нужные лекарства?

– Доктор Бокс знает, что тебе надо. На последнем слушании ты был на Пятне. Помнишь, она дала показания в твою пользу?

томми задумчиво помолчал.

– Если я поеду в Колумбус… Если бы я поехал… Сколько времени надо, чтобы меня туда перевести?

– Не знаю.

томми поерзал на месте.

– Уйдут месяцы.

– Вопрос в том, хочешь ли ты туда поехать? Если да, я позвоню судье Флауэрсу и скажу, что тебя здесь не лечат. Но я не стану ничего делать против твоей воли.

– Если я соглашусь, как думаете, можно это устроить недели за две?

– Понятия не имею. Зависит от их правил.

– Раз думаете, что мне это поможет, решайте сами.

– Я за тебя решения не принимаю. Ты это знаешь.

– А мне надо, чтобы кто-то их принимал, я сам не могу. Я не знаю, как лучше.

– Я могу только советовать. Поправь меня, если я ошибаюсь… Дела здесь, судя по всему, из рук вон, и становится только хуже. Если это так, то любой перевод отсюда – хороший шаг.

– Меня в Колумбусе не любят. Газеты до сих пор поливают меня грязью.

– Это так сразу не остановить, томми. Пока есть политики, желающие попасть в газеты, ты останешься легкой добычей. Но если хочешь выжить, придется рискнуть.

томми подумал, почесал ногу под гипсом и кивнул:

– Ладно, поеду.

Писатель позвонил судье Флауэрсу и сказал, что, по его мнению, жизни Билли грозит опасность. Напомнил, что ЦСПО открывается через три недели и что доктор Джудит Бокс, которая сейчас работает с другими множественниками в тюрьме Чилликоти, проявила интерес к лечению Билли.

Флауэрс сказал, что поскольку это будет внутренним переводом из одного учреждения строгого режима в другое, то при согласии сторон он отдаст соответствующее распоряжение.

Директор Фогель написал судье Флауэрсу: «…Лечащая команда полагает, что мистер Миллиган не получает в судебно-психиатрическом центре Дейтона надлежащего лечения потому, что сам отказывается сотрудничать. Об этом изложено в прилагаемом отчете. В этой связи мы рекомендуем, чтобы он был переведен в Центральное судебно-психиатрическое отделение в Колумбусе, которое также является учреждением строгого режима, где за его лечение будет отвечать Джудит Бокс. И мистер Миллиган, и доктор Бокс согласны на данный перевод».

Билли перевели через два месяца после полуночного звонка писателю Танды Бартли, а еще через несколько дней Танда поселилась у сестры Билли в Колумбусе, чтобы быть поблизости и каждый день его навещать.

Глава девятнадцатая

Свадебный хор

1

Учрежденный Джудит Бокс особый блок «С» в ЦСПО (Центральном судебно-психиатрическом отделении) стал первым в стране, предназначенным исключительно для пациентов с диссоциативным расстройством идентичности. На момент перевода Билли там проходили лечение всего две молодые женщины, а персонал состоял из доктора Бокс, соцработника и двадцати одного санитара и медсестер, большинство которых радовались возможности быть в авангарде лечения этого малоизученного душевного расстройства.

Хотя все в команде были знакомы с делом Билли Миллигана, Бокс постаралась подготовить их к натиску СМИ, который непременно последует за его возвращением в Колумбус, Огайо. Она подчеркнула необходимость соблюдения строгой конфиденциальности, чтобы предотвратить утечку информации касательно Миллигана и других двух пациенток.

Бокс не видела Миллигана с тех пор, как посещала его в Лиме по распоряжению Департамента психиатрии. Она знала его адвоката Алана Голдсберри, дала показания в пользу Билли на слушании четырнадцатого апреля и заявила о готовности взять на себя ответственность за его лечение в ЦСПО.

И вот теперь Департамент психиатрии наконец передал ей Билли, в синяках и в инвалидном кресле.

Через четыре дня после перевода в Колумбус аллен позвонил писателю:

– Я набрался смелости и попросил Танду выйти за меня. Она согласилась. Даже не раздумывала. Сказала, что, если мы поженимся, ей будет спокойнее.

– Ты серьезно?

– Впервые кто-то принял меня таким, как есть. В Дейтоне мы проводили вместе очень много времени. Танда меня понимает, и мы влюблены.

– Не знал, что в больнице разрешено жениться.

– Закон не запрещает.

– Может, не стоит так спешить?

– Мы уже решили. Осталось выбрать дату. Мы оба нерелигиозны и просто пригласим мирового судью. Я хочу, чтобы вы были моим свидетелем и написали для нас клятвы.

– Не могу обещать, – отозвался писатель. – Надо подумать…

– Я хотел, чтобы вы первый об этом узнали, – добавил аллен.

Позднее Танда рассказала писателю, что они несколько раз видели, как женятся парочки в Дейтоне. Они обсуждали это, но сначала каждый думал, что другой не хочет свадьбы, пока Билли не выпустят.

– Когда я приехала в Колумбус и поселилась у Кэти, я рассказала ему, что еще один наш общий знакомый женится. Мы поговорили и поняли, что не хотим ждать.

– Это будет нелегко, – предостерег писатель. – Газетчики с цепи сорвутся. Ты уверена, что выдержишь?

– Я люблю Билли. И я сильнее, чем кажется.

– Чем он тебя привлек?

Она покачала головой, подбирая слова.

– Он такой интересный, загадочный и ранимый, все сразу. Иногда крутой мачо, иногда – нежный и застенчивый. То холодный логик, то чуткий и эмоциональный. Порой он нахал и манипулятор, но я уверена, что под всем этим скрывается маленький испуганный мальчик. Наверно, я сама немножко такая – без забывчивости, естественно, – и я думаю, что моя особая любовь сделает его цельным.

– Особая – это какая?

– Знаете, что-то вроде «жестко, но с любовью».

Она объяснила, что прошлое ее закалило и никакие трудности ей не страшны. Когда ей было три года, ее семья переехала из шахтерского поселка в округе Флойд, штат Кентукки, в Джорджию, а потом – Цинциннати. Когда ей исполнилось шесть, они перебрались в Дейтон, где так с тех пор и живут.

Танда похвасталась, что ее прабабкой по отцовской линии была Моли Маккой, из «враждующих Маккоев». Знаменитая вражда началась, когда Маккои поселились на горе Хэтфилдов, построили дом и вставили стеклянные окна. Хэтфилды от зависти разбили им все стекла. Чтобы отомстить, Маккои засели в засаде, и когда Хэтфилды спускались с горы в город, выскочили на них с ножами для колки льда, избили и сильно покалечили. Хэтфилдов пришлось под охраной госпитализировать.

– Мой отец – работяга из Кентукки, – гордо заявила она, – а бабушка была из индейцев чероки. С таким наследием я смогу позаботиться о себе и о мужчине, которого люблю.

2

Джудит Бокс была в курсе прежних споров касательно использования доктором Колом амобарбитала – для стабилизации Билли и чтобы остановить переключение между личностями. Она разговаривала с томми, алленом или филипом, делала инъекцию амобарбитала, и голос Миллигана менялся – казалось, все они, один за другим, входят в комнату и сплавляются.

– Но давайте смотреть правде в глаза, – заметила она писателю, – по большей части я не лечу Билли Миллигана. Я тушу низовые пожары.

Она имела в виду, что через несколько недель после поступления Билли в больницу статьи в газетах и обвинения начались с новой силой.

Меньше чем за три недели до выборов «Колумбус ситизен джорнал» от семнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года напечатала материал о том, что член палаты представителей Дон Гилмор возражает против «привилегированного положения» Миллигана, которому якобы позволили выбирать соседей по блоку и дали в комнату цветной телевизор с электронной игровой приставкой.

Глава Департамента психиатрии назвал обвинения политика «необоснованными» и подчеркнул, что телевизор – черно-белый и что пациентов, которые поступают на длительное лечение, поощряют приносить с собой подобные вещи.

Глава департамента также напомнил политику, что «непрошеная огласка, касающаяся любого пациента с душевным расстройством, может негативно сказаться на процессе лечения»…

Однако не прошло и месяца, как Гилмор нашел очередной повод обрушиться на Миллигана и раскритиковать программу лечения, предложенную доктором Бокс.

Девятнадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года «Колумбус ситизен джорнал» написала об очередной предвыборной атаке.

ГИЛМОР ТРЕБУЕТ ОЧЕРЕДНОЙ ПРОВЕРКИ ПО ДЕЛУ МИЛЛИГАНА

Автор: Сьюзан Прентис

…Одна из претензий Гилмора касается инцидента, имевшего место несколько недель назад. Миллиган, в котором, как установлено, уживаются двадцать четыре разных личности, якобы потребовал бутерброд с копченой колбасой в двадцать минут третьего ночи. По словам Гилмора, персоналу больницы пришлось посреди ночи готовить бутерброды для всех обитателей блока.

Однако суперинтендант больницы, доктор Пол Макэвой, назвал сведения Гилмора ошибочными. Он пояснил, что легкие закуски были розданы пациентам с вечера, что является нормальной процедурой…

По словам суперинтенданта, Миллиган не пользуется особыми привилегиями в больнице, зато очевидно пользуется популярностью у ретивых законодателей и СМИ…

Представители Департамента психиатрии Огайо ранее уже делали публичное замечание Гилмору в связи с ажиотажем вокруг Миллигана.

Джудит Бокс приходила в ярость от откровенного искажения информации, сплетен в газетах и лжи политиков. Она заподозрила, что в больнице завелся шпион, передающий сведения репортерам, ибо в каждой скандальной статье имелась крупица правды.

На самом деле охрана позвонила ей домой в час ночи, потому что две ее пациентки-множественницы подрались за тарелку бутербродов с колбасой, которая была оставлена в блоке в качестве вечернего перекуса, и были заперты в изолятор.

Бокс оделась, приехала в больницу и все уладила. Распорядившись выпустить пациенток, она пошла на поиски Билли и обнаружила, что он все проспал.

В ЦСПО Билли создавал не больше проблем, чем другие пациенты. Бокс не проводила с ним больше времени, чем с другими, и вообще сомневалась, что уделяет множественникам больше внимания, чем прочим больным.

– Но журналисты всегда и во всем винят Билли, – жаловалась она. – Некоторые политики готовы буквально на все, лишь бы попасть в газеты.

3

Танда объявила, что хочет сыграть свадьбу до Рождества. Доктор Бокс пыталась ее отговорить, поскольку собиралась в это время поехать в долгожданный отпуск в родную Австралию.

– Почему это должны решать посторонние? – возмущалась Танда. – Какое они имеют право указывать нам, когда жениться?

– По-моему, вам надо отложить свадьбу, – сказала Бокс.

– Вы считаете, что Билли не справится? Или непременно хотите присутствовать?

– Когда начнется шумиха в СМИ, для него это будет нелегко. Я хочу быть рядом, чтобы помочь. Я разговаривала с дэнни и дэвидом, и, на мой взгляд, они к свадьбе не готовы.

– Ну а я говорила с Учителем! – возразила Танда.

– Нет. Тебе так кажется, но говорила ты на самом деле с алленом.

– Я достаточно знаю аллена, чтобы понять, он это или нет, – огрызнулась Танда.

– дэвид и дэнни сказали, что Учитель не появлялся уже три недели.

– дэвид и дэнни не подозревают, что Учитель выходил со мной поговорить. Я точно знаю, что это был не аллен. Я хорошо отличаю аллена и томми. томми, например, такой задиристый, обзывает всех «сраными ублюдками». А Учитель – логичный, спокойный, неэмоциональный.

– Ты с Учителем не разговаривала, – повторила Бокс.

Танду злило, что Бокс, проводившая с Билли час в день, считала, что понимает его лучше, чем женщина, которая его любит.

– Может, я и не врач, но достаточно знаю Билли, чтобы понять, с кем разговариваю. Я это вижу по глазам. Когда он не сам, не Учитель, они такие стеклянные. Стоит только взглянуть, и я по выражению лица сразу знаю. Иногда мне кажется, что доктор Бокс использует его болезнь, чтобы сделать себе имя. Вот, открыла специальное отделение. Билли не очень ей доверяет. Никогда не доверял. По-моему, она просто не хочет нашей свадьбы. Но я не смирюсь с отказом. Если сказать мне «невозможно», я упрусь и сама все сделаю.

Мировые судьи и представители духовенства отказывались проводить церемонию в психиатрической больнице, но Танда не сдавалась, пока не нашла преподобного Гэри Уитта, который согласился их поженить. Он был методистским проповедником и возглавлял новый приют для бездомных в Колумбусе, помогая наиболее уязвимым слоям населения.

Несмотря на возражения доктора Бокс, Танда убедила Билли назначить свадьбу на двадцать второе декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Она знала, что Бокс будет в отпуске в Австралии и не сможет помешать.

Судья Меткаф отменил предусмотренный законом период ожидания, чтобы пара смогла пожениться до Рождества, спустя три месяца после перевода Билли из Дейтона в Колумбус.

4

В день бракосочетания у входа в Центральное судебно-психиатрическое отделение столпились представители прессы и телевизионщики. В морозном воздухе, по щиколотку в снегу, они с нетерпением поджидали невесту. Сначала требовали, чтобы им показали и жениха тоже. Хотя проходить на территорию больницы представителям СМИ запрещалось, одна телекомпания обратилась в суд за разрешением на освещение церемонии. Но поскольку ни один судья не стал отменять распоряжение больничной администрации, репортерам оставалось только обступить Танду и писателя, когда те пробивались сквозь толпу к автоматической двери.

После обычной процедуры с ручным металлоискателем писателя и Танду пропустили в комнату для свиданий, где должна была состояться свадебная церемония. Персонал больницы наблюдал за ней сквозь сверхпрочное армированное стекло из соседних коридоров и кабинетов.

Судебный клерк проверил бумаги и разрешил начинать.

– Так, теперь вы, ребята, должны сделать следующее, – сказал он, – поднимите оба правую руку. Сейчас по-быстренькому поклянетесь, что не находитесь под влиянием алкоголя или наркотиков, что вам исполнилось восемнадцать, что между вами родство не ближе троюродного, что не существует, согласно законодательству, никаких препятствий к заключению брака и что вся информация, указанная в заявлении, верна. Клянетесь оба?

– Клянусь, – ответила Танда.

– Клянусь, – повторил Учитель.

– И чуть не забыл… С вас девятнадцать долларов наличными. Хоть вы ребята и неплохие, мне неохота платить за ваше свидетельство о браке из своего кармана.

Танда протянула деньги.

Когда с бумажной волокитой покончили, преподобный Уитт вышел вперед и протянул брачующимся специальную свечу, которую они вместе зажгли.

– Это мой подарок, – сказал преподобный. – Надеюсь, вы снова зажжете ее на свободе, в первую годовщину свадьбы.

Учитель и Танда держались за руки.

– А еще хочу прочитать вам из Библии, – продолжал Уитт, – о браке в Кане Галилейской, где произошли чудесные превращения. Надеюсь, что и у вас они тоже вскоре произойдут…

В темных глазах Танды отражалось пляшущее пламя свечи. Уитт читал вторую главу Евангелия от Иоанна: «На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там. Был также зван Иисус и ученики Его на брак. И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них. Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? еще не пришел час Мой».

Танда и Учитель задумчиво слушали, как Иисус превратил воду в вино на свадебном пиру.

– Надеюсь, – продолжал Уитт, – что вы впустите Бога в свою жизнь и будете любить друг друга. И тогда обычная жизнь станет неординарной. Как вода – непримечательная субстанция – становится вином, опьяняющим и крепким, так и вы, хочется верить, в следующем году, на годовщину свадьбы, будете свободными людьми, и жизнь ваша преобразится…

– Какие красивые слова! – восхитилась Танда.

– Друзья, – нараспев произнес Уитт, – мы собрались здесь пред лице Бога, в присутствии свидетелей, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака…

Невеста и жених произнесли клятвы, обменялись кольцами и, когда их объявили мужем и женой, молитвенно склонили головы.

– Можете поцеловать невесту, – сказал Уитт.

Когда они поцеловались, зрители зааплодировали. Однако противоударное стекло не пропускало звук, и участники церемонии увидели лишь беззвучное движение рук.

Избегая встречи с репортерами, преподобный Уитт попросил, чтобы санитар вывел его через заднюю дверь.

Писатель покинул больницу с главного крыльца, чтобы Танда и Учитель на полчаса остались наедине в комнате для свиданий. Он договорился о пресс-конференции для Танды в пресс-клубе в центре города, чтобы ей не пришлось мерзнуть, отвечая на вопросы на ступеньках больницы.

5

Вечером после свадьбы пациент из другого блока отозвал Учителя в сторону.

– Ты меня не знаешь, но я слышал, что ты женился на клевой бабе, которая все время к тебе ходит… У меня для вас обоих подарок. Меня через несколько дней отсюда переведут, и перед этим я тебе кое-что расскажу.

Мужчина был невысоким, с песочно-русыми волосами. Учителю казалось, что он смахивает на бандита и вообще не большого ума. Но когда он попытался выведать, в чем дело, тот уперся:

– До отъезда ничего не скажу.

Обеспокоенный, Учитель стал расспрашивать в блоке и выяснил у санитаров, что это Барри Лейдло, родом из Аризоны, что он убил трех человек, из них двух – в тюрьме, и приговорен к трем пожизненным срокам.

На следующий день в общем зале Лейдло снова поманил его.

– Ладно, скажу как есть. Только смотри – пока я не уеду, никому ни слова.

Учитель пообещал.

– Знаешь нового охранника, которого перевели из Лимы? С татуировкой змеи на руке? Три недели назад он подкатил ко мне и еще одному пожизненнику и предложил деньги, чтобы мы тебя пришили.

Учитель быстро оглянулся:

– Ты серьезно?

– Говорю тебе. Мы его послали, сразу дали понять, что не можем, потому что нас точно вычислят.

– Слушай, – попросил Учитель, – если доктор Бокс еще не вернется, когда будешь уезжать, все равно расскажи кому-нибудь.

– Конечно, но только когда уже буду выходить за дверь. Я бы тебе сразу сказал, да думал, что никто другой за это дело не возьмется и тебе нечего бояться. А потом решил сказать, потому что никогда не знаешь – переведут в блок какого-нибудь чокнутого, он и согласится.

Учитель знал, что охранник с татуировкой змеи – это Одноухий Джек из Лимы. Он хвастался, что татуировку ему сделали на Востоке, но азиатские татуировки обычно бывали цветными, а эта змея – обычной, синей. Тюремная наколка. Джек сидел.

Учитель понял, что надо глядеть в оба.

Он давно подозревал, что его целенаправленно сживают со свету – кто-то влиятельный, способный давить на политиков и сливать прессе негативные истории; мечтающий уничтожить его или запереть на всю оставшуюся жизнь, больше верящий в месть, чем в терапию и реабилитацию. Но у него не было ни доказательств, ни догадок, кто бы это мог быть.

Он вернулся к себе, остановился посередине комнаты и крикнул, глядя на стену:

– Кто бы ты ни был, плевать я хотел! Ничего у тебя не получится!

(Молчаливые овации в голове.)

– Растреклятый мир! Тебе меня не сломить!

Он чувствовал, что перевернул страницу. Опусти он руки – не пошел бы на такой серьезный шаг, как брак. Нет, он не позволит им взять верх.

– Хватит себя жалеть! – сказал он. – Встань и как мужчина сражайся за свое право на существование! То, что ты сделал с теми женщинами в семьдесят восьмом, – плохо. Однако ты был болен головой и раскаиваешься. Ты и до сих пор еще болен, но должен вытравить это из своей души и выжить. Как бы тебя ни унижали, ты справишься. Встанешь, вытрешь кровь с лица и пойдешь вперед, как человек.

Внезапно дверь распахнулась. Вошел соцработник в сопровождении восьми охранников, включая Одноухого Джека. Последний произнес:

– Миллиган! В карцер.

– Я имею право знать, за что меня туда сажают.

– Тебя не сажают, – ответил Одноухий, – просто надо, чтобы ты спустился туда на несколько минут.

Учитель повиновался, но, как только он оказался в изоляторе, ему объявили, что сейчас произведут личный досмотр с полным раздеванием.

Это было слишком.

– Я требую, чтобы мне объяснили причину.

Одноухий схватил его за рубаху и сказал, что или он подчинится добровольно, или они сделают это силой. Учитель еще несколько раз задал вопрос, но понял, что у него нет выбора. Повернулся, чтобы раздеться, и не успел – Одноухий сорвал с него одежду и принялся ощупывать подкладку.

Учитель рассоединился.

Они осмотрели подошвы стоп томми, проверили волосы, вернули одежду и велели ждать, пока будут обыскивать его камеру. томми не пускали в блок около сорока минут.

Когда начали переворачивать вверх дном камеру, вмешался омбудсмен:

– Вы говорили мне только о личном допросе.

– Что захотели, то и сказали, – огрызнулся Одноухий.

томми попросил разрешения позвонить жене. Когда омбудсмен в конце концов это устроил, томми сказал Танде не приходить, чтобы ее тоже не раздели догола.

Вернувшись к себе, он обнаружил, что пропали три его картины: две, что лежали завернутые в бумагу под кроватью, и одна – со стола. Забрали кисти, краски, бумагу и карандаши. Пропали все до единого юридические документы и дневник. Клавиши печатной машинки были погнуты или сломаны. Все бумаги, где было имя его адвоката, бесследно исчезли. Пропал дневник, где описывались издевательства и обыски.

Причиной назвали «проверку на предмет контрабанды».

Забрали даже обручальное кольцо Учителя.

томми смутно помнил, как кто-то – он затруднялся сказать, кто именно, – произнес, что в следующий раз он и его адвокат хорошо подумают, прежде чем слать письма с жалобами в Департамент психиатрии.

томми чувствовал себя полным идиотом, что поверил Учителю и его надежде. Сейчас он не мог ясно мыслить. В голове препирались артур и рейджен.

Семнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят второго года «Диспэтч» опубликовала статью о том, что Бокс сложила с себя полномочия.

ПСИХИАТР МИЛЛИГАНА УВОЛЬНЯЕТСЯ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ

Доктор Джудит М. Бокс, психиатр осужденного за изнасилование Уильяма С. Миллигана, страдающего диссоциативным расстройством идентичности, уволилась в результате конфликта с чиновниками Центральной судебно-психиатрической больницы Огайо.

Депутат Дон Гилмор приветствовал такой поворот событий.

Он заявил, что получает от персонала больницы множество жалоб на то, что Бокс поставила некоторых пациентов, включая Миллигана, в привилегированное положение…

Бокс, которой мы дозвонились на домашний номер… категорически отрицает обвинения Гилмора. «По-моему, он [Гилмор] просто ищет повод, чтобы попасть в газеты», – сказала она…

Бокс уходит восьмого февраля. Она уволилась после того, как ей сообщили, что ее контракт не будет продлен.

Она добавила, что, строго говоря, ее не уволили. «С такой должности официально не увольняют, – пояснила она, – уходишь "по собственному желанию"».

Танда обвинила СМИ в нападках и пожаловалась, что это плохо сказывается на их с Билли отношениях. Ее протест попал на первую страницу «Диспэтч» четвертого февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

ЖЕНА ОБВИНЯЕТ ОБЩЕСТВЕННОСТЬ В ЖЕСТОКОСТИ

Автор: Робин Йокум

Танда Миллиган говорит, что на нее «обрушились тонны насмешек», и добавляет, что вышла замуж за своего страдающего диссоциативным расстройством мужа не из-за денег или славы…

«Этот стресс… он просто не прекращается», – заявила она.

Миссис Миллиган утверждает, что из-за притеснений охраны и неадекватного лечения она не видела личность Учителя с Рождества… Говорит, что муж день ото дня все больше уходит в себя, и в последнее время она имеет дело с его «застенчивыми» личностями. С каждой из них она общается отдельно, хотя всех называет «Билли»…

«У наших отношений пока не было шанса вырасти. Но я его не брошу».

Танда сказала писателю, что шумиха в СМИ привела к давлению на нее со стороны родственников.

– Я говорю им, что люблю Билли, но они не верят. Твердят: «Это не любовь, это слепая страсть. Мы будем за тебя молиться. Ты одержима духами и бесами». Они «шейкеры»[3] и даже пытались изгнать из меня бесов. Приперли однажды к стене и кричали: «Именем Христа повелеваю: изыди!» Считают меня одержимой – а иначе как я могла влюбиться в «сумасшедшего»?

Дон, ее брат, реагировал по-разному. В хорошем настроении говорил: «Может, оно и неплохо, что так все обернулось. Получается, я свел двух голубков». А в плохом – что из этого ничего путного не выйдет. «Миллигана никогда не выпустят».

– Он использовал Билли, – пояснила Танда. – Я носила брату травку, маленькими дозами. А когда стала встречаться с Билли, томми сказал: «Больше этого не делай. Я не могу позволить». Брат то был очень приветливым с Билли, то вдруг говорил: «Пошел ты на хер, приятель». Я знала, что Дон манипулирует Билли, грозя, что запретит мне с ним видеться. Но скажу я вам – мне совсем не хочется выбирать между братом и мужем.

Когда однажды, через полтора месяца после свадьбы, Танда не пришла, как обычно, его навестить, аллен позвонил сестре.

– Она давно вышла, – удивленно ответила Кэти. – По идее должна уже быть у тебя.

У аллена похолодело внутри.

– Проверь ее шкаф.

Несколько секунд спустя Кэти снова взяла трубку:

– Одежды нет.

Он попросил проверить банковский счет, подозревая, что Танда прихватила семь тысяч долларов, которые он выручил за картины. Жена исчезла вместе с новой машиной.

Чуть позже Кэти перезвонила сообщить, что нашла письмо, датированное двумя днями ранее. Оно упало с комода.

На первой полосе «Ситизен джорнал» вышла статья под заголовком «Молодая жена оставила Билли прощальное письмо».

«Колумбус диспэтч» подхватила тему, опубликовав на следующий день материал с выдержками из письма.

ЖЕНА ОСТАВИЛА МИЛЛИГАНА БЕЗ ДЕНЕГ

Автор: Робин Йокум

Молодая жена страдающего диссоциативным расстройством идентичности Уильяма С. Миллигана сбежала под покровом ночи, прихватив с собой его сердце, машину и деньги [$6250].

В воскресенье, в свой двадцать седьмой день рождения и первый день святого Валентина в качестве новоиспеченного мужа, Миллигану нечего было праздновать. Его сестра сказала, что он «очень расстроился и рассердился», узнав, что его молодая жена, в девичестве – Танда Кей Бартли, сбежала.

Молодая женщина, которой исполнился двадцать один год, оставила после себя только записку на комоде в спальне, объясняя, что не выдерживает «давления со всех сторон» и что ей вообще не следовало выходить за Миллигана… При этом она признала, что сбегать «неправильно» и… сожалела, что «уходит тайком».

Первым желанием аллена было позвонить Мэри, но он себя остановил. Он не причинит боль этой преданной девушке, которую действительно волнует его судьба. Пришлось признать – он злится на себя за то, что по глупости увлекся красотой Танды и поверил в искренность ее чувств.

Он вспоминал, что, в отличие от Мэри, с Тандой ему не было интересно. Приходилось сознательно входить в определенное настроение, чтобы выйти в комнату для свиданий. В большинстве своем их разговоры вращались вокруг ее маникюра, понравившейся одежды, последних пластинок и модной музыки.

Да, она была очень красива, но, когда сердилась, становилась жесткой. Теперь он понял, что все это время она старалась только ради себя. Видимо, думала, что книга сделает его популярным и его картины будут раскупать за огромные деньги. Сейчас, когда Танда сбежала, он понял, что она с самого начала планировала его обобрать.

Вот как он описал автору этой книги свое душевное состояние: «Я по-прежнему рассоединяюсь, но теперь все более-менее гармонично – если только не случается что-то чрезвычайное. Здесь тяжелее всего справляться со скукой, поэтому самое простое – давать больше времени детям. Их мир гораздо меньше. Дай им игрушку – и они довольны и часами с ней возятся».

На вопрос, как ощущается переключение личностей, Билли ответил:

– Я вижу, что происходит, потому что какая-то часть меня остается рядом. Не знаю, поймете ли вы. Представьте, что вы, человек, живущий словами, вдруг утратили способность читать. Минуту назад вы знали, что умеете читать, а теперь вдруг чувствуете злость и растерянность, потому что не понимаете значение ни одного слова. От меня как будто откалываются куски. Мои способности ухудшаются. Я смотрю на уравнение по физике и знаю, что я знаю, но вдруг совершенно ничего в нем не понимаю. Хотите верьте, хотите нет, но в этом есть своя положительная сторона. Где невежество – там невинность. А невинность означает наивность, покой и чистоту.

Он объяснил, как можно предотвратить рассоединение Учителя.

– Он окончательно сплавится, когда мне придется брать на себя ответственность. Например, приспосабливаться к миру на воле. Нельзя будет просто сдаваться и терпеть, снимая с себя ответственность. Реальность даст пощечину и заставит решать ежедневные проблемы. Это то, чего я хочу больше всего.

За реакцию врачей он не беспокоился.

– Я знаю, как поставлен процесс в таких заведениях. Им все равно, что творится у тебя в голове. Если ты не буйный, то можно выпускать. Такое у них отношение. Меня надо перевести в гражданскую клинику вроде афинской, где меня научат адаптироваться к повседневным проблемам. Вместе со свободой приходит ответственность. Здесь меня обеспечивают едой и постелью. Но что будет, если кого-то с чрезвычайно активным умом запереть в клетку? Человек попытается освободиться, сбежать. Или затащить в клетку разные вещи. Если не можешь ни того ни другого, то скоро полезешь на стену. Беспомощность и раздражение съедают тебя заживо. В конце концов отчаиваешься и ставишь точку. Если нет возможности себя убить, то уходишь внутрь, в собственную голову, создаешь свой мир и развлекаешься, играя собственным умом. – Учитель пожал плечами: – Меня нужно окончательно сплавить и освободить – или дать мне умереть.

6

Пятнадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят второго года доктор Джон М. Дэвис, который сменил Джудит Бокс на посту клинического директора ЦСПО, записал в истории болезни Миллигана следующее: «Мы полагаем, что состояние мистера Миллигана достаточно стабилизировалось, его поведение на фоне очень непростых жизненных событий демонстрирует самоконтроль без каких-либо признаков деструктивного поведения. По результатам психологических тестов, упомянутых выше, а также интервью, проведенных с целью установить возможность появления агрессии… клинический психолог и лечащий психиатр сделали вывод, что мистер Миллиган не демонстрирует потенциала агрессивности. В связи с этим ответственно заявляем суду, что пациент более не нуждается в больнице строгого режима и для него терапевтически полезным станет перевод в гражданскую психиатрическую клинику с более мягким режимом».

Неделю спустя группа экспертов сообщила суду, что позитивная манера, которую продемонстрировал Миллиган в ситуации с уходом жены, свидетельствует о том, что он стал сильнее и больше не представляет угрозы для себя или окружающих.

Во время судебного слушания доктор Дэвис заявил судье Флауэрсу, что на него произвело большое впечатление то, как Миллиган отреагировал на уход жены. Он добавил, что все личности, включая рейджена, успешно прошли «тест руки» (доказательство того, что никто из них не агрессивен), и рекомендовал, чтобы Билли перевели из ЦСПО в больницу открытого типа.

Когда судья Флауэрс в конце концов отдал приказ о переводе Миллигана в Афинскую психиатрическую клинику, Департамент психиатрии попытался затормозить процесс под тем предлогом, что в Афинах за ним нельзя обеспечить необходимое наблюдение. Флауэрс пригрозил, что, если Миллигана не переведут в ближайшее время, он привлечет к ответственности тех, кто затягивает дело.

В статье от одиннадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года, опубликованной «Колумбус диспэтч», глава Департамента психиатрии раскритиковал судью: «Мне не нравится его [Флауэрса] комментарий… Судьи не квалифицированы заниматься лечением или судить о компетентности врачей».

Когда Флауэрсу передали высказывания главы департамента, он ответил: «Я отдал приказ, и я его не изменю».

Шеф афинской полиции, услышав новости, заявил, что не хочет возвращения Билли Миллигана на подведомственную территорию. Он выразил недовольство, назвал Билли угрозой обществу и пообещал всячески препятствовать тому, чтобы его выпускали за пределы Афинской психиатрической клиники, будь то одного или под охраной.

Мэр Афин вторил его словам.

Однако университетская газета «Пост» двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года в редакционной статье «Миллиган заслуживает справедливого отношения» выразила иное мнение.

Уильям Стэнли Миллиган возвращается в Афины, и мы не можем притворяться, что нам все равно.

Однако беспокоимся мы не за студентов или горожан, а за Миллигана… Вне всяких сомнений, общественное давление, подстегиваемое СМИ и политиками Колумбуса, отрицательно сказалось на лечении его диссоциативного расстройства.

Важно, чтобы Миллиган получал адекватное лечение… Давайте не будем забывать, что Билли Миллиган – человек… И общественности нужно проявлять сострадание к таким, как он.

Мы не просим встречать Миллигана с распростертыми объятиями. Мы просим отнестись с пониманием. Это минимум, что мы должны сделать.

Через два с половиной года после перевода в Лиму (незаконного перевода, согласно решению апелляционного суда) Билли Миллиган собрал вещи, чтобы вернуться в Афины.

Когда Одноухий Джек и соцработник вывели Учителя в наручниках к автозаку, то с удивлением увидели, что во дворе за колючей проволокой выстроились пациенты и санитары, машущие на прощание и аплодирующие. Поскольку руки в наручниках у него были спереди, он смог помахать в ответ. Ему было приятно, потому что напоминало сцену прощания с героем Роберта Редфорда в конце фильма «Брубейкер». В отличие от дня свадьбы, на этот раз он слышал овации.

Глава двадцатая

«Пристрелить сукина сына!»

1

По прибытии в Афинскую психиатрическую клинику пятнадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года охрана провела его в его прежний блок и сняла наручники. Было много улыбок и поздравлений. Старшая медсестра сказала:

– Ну, Билли, вот ты и дома.

Когда писатель навестил его несколько дней спустя, его ждал Учитель.

– Я рад, что это ты, – сказал писатель, пожимая ему руку, – давно не виделись.

Стоял теплый весенний день, они медленно прогуливались по больничной территории. Учитель сделал глубокий вдох и посмотрел вдаль, в сторону реки Хокинг.

– Господи, как хорошо, что я вернулся!

– Как ты вообще?

– Переключаюсь, без общего сознания. Слышу их голоса, но не могу с ними поговорить. А доктор Кол может. Он говорит, рейджен настаивает, что ему не место здесь, в больнице открытого типа.

– Это серьезно…

Учитель кивнул:

– Больше двух с половиной лет он контролировал Пятно, чувствовал себя живым и сильным, а теперь бесится, что его возвращают на место, с которого он пытался сбежать… – Учитель оглянулся на здание больницы и кивнул в сторону пожарного выхода: – Это ту дверь он сломал, да?

Писатель улыбнулся:

– С тех пор ее укрепили.

– Тут безопасно, и рейджен теряет власть, а с ней нелегко расстаться. Он бы предпочел сидеть в тюремной камере и править. – Учитель на несколько секунд погрузился в размышления и нахмурился. – Тяжело принимать решения. Они с артуром все время спорят. На этой неделе Пятно никто не контролирует. артур знает, что другие психиатры не одобряют регулярное использование Колом амобарбитала и что в мое лечение вмешивается Департамент психиатрии. Борьба за контроль надо мной идет сразу по двум фронтам – снаружи и внутри.

– А что твои другие?

– кевин ругается, он против амобарбитала, потому что, когда я сплавлен, не может безнаказанно делать все, что вздумается. Без амобарбитала кевин неуправляем. Хоть артур и вычеркнул его из списка нежелательных, все равно он баламут. Даже рейджену нелегко его контролировать. Когда мало общего сознания, кевин порхает на свободе, и его настроение – «вот захочу сигануть из этого гребаного окна – и сигану». За последние два года он здорово окреп. Я, если мне скучно, с радостью уйду с Пятна, а кевин Пятно обожает, и держать его в рамках нелегко. Как-то раз в ЦСПО, когда доктор Бокс делала томми инъекцию амобарбитала, кевин встал на Пятно и прорычал: «Ах ты сука!» Напугал ее до смерти.

– Почему он это сделал?

– Разозлился на то, что какая-то женщина отнимает у него власть. И…

Учитель остановился и нахмурился, точно удивляясь собственным словам, потом пожал плечами и пошел дальше.

– …И еще филип, апатичный отморозок. Он не ругается, не оскорбляет. Просто плевать на все хотел.

– Думаешь, в Афинах от нежелательных могут быть неприятности?

– рейджен уверен, что, пока доктору Колу не дают выписывать амобарбитал, нам не место в больнице открытого типа.

– Но ты же говоришь, что доктор Бокс с помощью амобарбитала контролировала нежелательных.

– Он давал ей контроль над Пятном, и она могла сказать, кто на нем и как долго, – у доктора Кола этого никогда не получалось. Он должен убедить артура и рейджена договориться между собой и поддерживать порядок, потому что я не могу прогнать кевина и филипа.

Какое-то время они еще погуляли молча, потом вернулись внутрь.

– Я бы хотел снова навестить тебя послезавтра. Ты будешь на Пятне?

– Трудно сказать, – ответил Учитель. – Столько всего происходит. Я оставлю записку, что вы должны прийти, и, если меня не будет, вас все равно кто-нибудь встретит.

Писатель хотел попросить его быть на Пятне, но заметил едва уловимое изменение во взгляде и шевеление губ – и понял, что Учитель сбежал.

– До четверга, – произнес он.

Несколько дней спустя, за обедом, доктор Кол сказал писателю, что томми изменился до неузнаваемости. Стал еще более замкнутым, чем дэнни, который появляется в моменты пыток.

Позже аллен объяснил, что произошло. Он с горечью говорил об ужасе, который испытал томми, когда после смерти Ричарда Кейса его поволокли в «прижигалку», связали ремнями и прожарили электрошоком. аллен сказал, что томми так и не оправился от потрясения. Он чувствовал себя идиотом, стыдился потери памяти и неспособности принимать решения.

Вскоре после этого Кол сказал, что между томми и алленом вспыхнула жестокая вражда. Медсестры видели, как аллен работал над портретом, а несколькими часами позже томми выходил из комнаты, брал кисть и несколькими мазками перечеркивал картину.

аллен пригрозил сделать то же самое с его пейзажами.

– Не могу добиться у томми, почему он это делает, – пожаловался Кол писателю, – может, он вам расскажет?

Писатель согласился попробовать. Однако ушло несколько дней споров и уговоров, прежде чем томми наконец объяснил:

– аллен не имел права разбалтывать вам про шоковую терапию.

– аллен знал, что тебе очень плохо. Кто-то должен был позвать на помощь.

– Это мое личное дело. Я собирался рассказать, когда поправлюсь и буду готов.

томми описал то, что помнил про «прижигалку», и согласился на перемирие с алленом.

В последующие месяцы с помощью доктора Кола Учителю опять удавалось добиваться стабильного сплавления.

К середине октября тысяча девятьсот восемьдесят второго года, опираясь на отчеты Кола о прогрессе пациента, судья Флауэрс внес поправку в судебное решение и разрешил Билли участвовать в некоторых групповых выездах в город, однако отклонил его просьбу и не позволил покидать больницу без сопровождения.

Билли начинал терять терпение, полагая, что терапию подчинили политике. Его огорчало, что судья, которому три года назад хватило смелости признать его «невиновным по причине невменяемости», теперь сдавал позиции под давлением законодателей и СМИ.

Только в апреле тысяча девятьсот восемьдесят третьего года Флауэрс разрешил поездки в город на весь день – и даже тогда Билли выезжал только в сопровождении члена лечащей команды или другого «ответственного лица».

Билли не понимал, почему с ним по-прежнему обращаются иначе, чем с другими пациентами – включая убийц, – которым разрешалось самостоятельно покидать пределы больницы, если психиатр говорил, что они больше не опасны для себя и окружающих.

По его словам, с момента ареста в октябре тысяча девятьсот семьдесят девятого года он не нарушил ничего, даже улицу на красный свет не перешел. Он был образцовым пациентом и выдержал издевательства, которые мало кто стерпел бы. Его коробил уже сам факт хождения с провожатым, а наличие списка «одобренных лиц» и вовсе бесило.

В этом списке числился писатель, несколько санитаров и молодая медсестра по имени Синди Моррисон, в обязанности которой входило проводить с Билли почти весь день. Как большинство тех, кто верил, что с Билли обходятся несправедливо, Синди при любой возможности его защищала.

Афинская лечащая команда свободно интерпретировала постановление судьи Флауэрса и определила, что «выезд на день» начинается с семи утра и продолжается до темноты. На практике он длился до отбоя, то есть до десяти вечера. Чтобы подготовиться к тому моменту, когда ему позволят ночевать вне больницы, Билли снял дом и целыми днями там рисовал.

К несчастью, дом этот находился через дорогу от дома сына шерифа афинского округа, Роберта Аллена.

2

Двадцать первого июля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года спецагент Говард Уилсон по распоряжению главы Управления по условно-досрочному освобождению начал тайную слежку за Билли Миллиганом, когда тот в сопровождении медсестры покидал больницу.

Шериф Аллен проинформировал агента Уилсона, что Миллиган ежедневно выезжает из больницы на желтом пикапе «Датсун» с черной крышей, который зарегистрирован на Синди Моррисон. Он описал ее как женщину среднего сложения, примерно метр шестьдесят ростом, с очень черными волосами до плеч. Миллиган, по его словам, с конца прошлого месяца проводил все время в снятом им доме.

Шериф предложил дом своего дяди, расположенный в том же районе, в качестве наблюдательного пункта.

Агент Уилсон, надев грязные джинсы, фермерскую кепку и натянув на круглое брюшко тесную рваную футболку, поехал к месту слежки. Он припарковался и подошел к участку Миллигана с запада, через лесок. Поскольку двор и дом отсюда видно не было, он обогнул участок и зашел с востока.

Неожиданно залаяли собаки. Миллиган вышел из дома и спустил их.

– Фас, Цезарь! Ищи сукина сына! Взять его, Таша!

Уилсон отступил в лес, опасаясь собак, и потом до темноты наблюдал за домом. На крыльце зажглась лампочка. Миллиган и темноволосая женщина уехали на желтом «Датсуне».

Когда на следующее утро, в семь двадцать шесть, Уилсон вернулся, лампочка на крыльце еще горела, а машины у дома не было. В семь сорок девять «Датсун» подъехал, и Уилсон сфотографировал в машине Миллигана и темноволосую женщину.

Тем же вечером шериф Аллен предложил Уилсону притвориться охотником на сурков и вручил ему винтовку двадцать второго калибра.

В отчете Уилсон записал: «Когда я подошел к дому, Миллиган работал во дворе газонокосилкой. Я заговорил. Извинился за беспокойство и объяснил, что охочусь на сурков. Досрочно освобожденный разрешил охотиться на его участке и понадеялся, что я избавлю его от сурков. Я направился на соседнее поле, а он продолжил подстригать газон».

Позднее Уилсон опросил соседей, которые дружно подтвердили, что часто видят, как Миллиган рисует в поле, и что обычно с ним черноволосая женщина.

Двадцать второго июля Уилсон закончил наблюдение в восемь вечера. Когда он надиктовывал отчет в местном офисе Управления по УДО, позвонил шериф Аллен и сказал, что видел, как Миллиган и черноволосая женщина, которую он опознал как Синди Моррисон, шли в центре Афин по Корт-стрит, и что он их сфотографировал.

Синди Моррисон сказала Билли, что ее пугают угрозы и слежка.

– Ты правда думаешь, что тебя хотят убить?

– Да, я знаю, что это киллер. Кто-то меня заказал. Им надо, чтобы я или сдох, или провел остаток дней в тюрьме.

– Мне страшно, Билл. Наверно, мне лучше уехать. Нам больше не надо видеться.

– Ты права. Я буду скучать, но не хочу, чтобы ты жила в страхе.

Двадцатого сентября газета «Пост» сообщила, что шериф Аллен признался в организации слежки. «Сотрудники Управления по условно-досрочному освобождению включились в дело по моей просьбе, – заявил он репортеру, – я сам с ними связался». Когда другой журналист упомянул, что, согласно постановлению суда, Миллиган, с разрешения врача, может покидать больницу на день в сопровождении Синди Моррисон, Аллен возразил: «Если он здоров, надо отправить его в тюрьму».

Мнение шерифа разделяли многие, кто не понимал сложные отношения Миллигана с Управлением по условно-досрочному освобождению. Поскольку его признали «невиновным по причине невменяемости» за нападения на женщин в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, то его, согласно действующему законодательству Огайо, не могли посадить в тюрьму за эти преступления. Его можно было лишь содержать в психиатрических клиниках строгого режима, пока Департамент психиатрии не сочтет, что он более не представляет угрозы для себя и окружающих. Это был момент, когда большинство пациентов психиатрических клиник отпускали домой. Именно этого с нетерпением ждал Билли.

Он и его адвокаты полагали, что Управление по УДО разрешит ему жить на свободе, под наблюдением в течение нескольких лет, а затем окончательно снимет поводок.

Миллигана беспокоили доходящие время от времени слухи о том, что Джон Шумейкер, глава Управления по условно-досрочному освобождению, руководствуясь какими-то собственными мотивами, выжидает момента, когда Департамент психиатрии объявит его неопасным, чтобы отправить в тюрьму за нарушение условий досрочного освобождения – для отбывания остатка срока от двух до пятнадцати лет, согласно первоначальному приговору.

Однако поскольку его адвокат, Алан Голдсберри, навел справки и получил заверения, что это неправда, Билли попытался прогнать тревожные мысли из головы.

После следующего слушания по его делу судья Флауэрс – несмотря на противостояние со стороны шерифа Аллена – наконец одобрил программу, разрешающую Билли ночевать вне больницы. Третьего февраля тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года на первой полосе «Колумбус ситизен джорнал» появился огромный заголовок «Отмена сопровождения – Миллиган получает больше свободы».

Репортер Гарри Франкен процитировал Миллигана, который заявил со скамьи подсудимого: «Моя жизнь изменилась. Я точно знаю, что хорошо и что плохо, и мне не все равно. Меня насиловали. Я ненавидел. Мои действия были направлены не против женщин, они были направлены против всех. Я думал, что так устроен мир: один человек причиняет боль другому… Мне было все равно, жить или умереть».

В следующем году конфронтация между Миллиганом и шерифом Алленом усилилась, и Аллен в конце концов арестовал его за преступление, которого, как клялся Билли, он не совершал.

Подробности инцидента были переданы в Управление по условно-досрочному освобождению:

ОТЧЕТ

Двадцать второго ноября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года по сараю Джорджа Миснера из Афин, Огайо, выстрелили из охотничьего ружья. Пуля прошла через стену сарая, трейлер, стоявший в нем, холодильник в трейлере, противоположную стену трейлера и застряла в стене сарая. Общий размер ущерба составил… более тысячи шестисот долларов. Некий Брюс Рассел признался сотрудникам управления шерифа афинского округа, что произвел данный выстрел… Рассел заявил, что за рулем автомобиля был выпущенный условно-досрочно Миллиган… Мистер Рассел также сказал Дейву Малависте из афинского психиатрического центра, что выпущенный условно-досрочно Миллиган находился рядом с ним (Расселом) во время инцидента и что он (Миллиган) знал о его намерении. Следует отметить, что в заявлении мистера Рассела, сделанном в прокуратуре афинского округа, он сказал, что «не уверен», знал ли Миллиган о его (Рассела) планах.

Кроме того… заместитель прокурора Той… [сказал], что Миллигану могут быть предъявлены обвинения в том, что он угрожал убить шерифа афинского округа и его семью. Следует отметить, что угроза касалась шерифа Роберта Аллена.

Брюсу Расселу, бывшему сотруднику Афинской психиатрической клиники, который произвел выстрел, были предъявлены обвинения в вандализме. Он несколько раз менял свои показания и, после допроса шерифом Алленом, заявил прокурору, что рассказывал по-разному, поскольку Миллиган ему угрожал.

Месяц спустя, за пять дней до Рождества, когда Билли наблюдал за тем, как рабочие лесозаготовительной компании срезают на его участке деревья, чтобы проредить насаждение, к дому подъехала полицейская машина. Из нее вышел шериф Аллен и предъявил ордер на арест.

Поскольку Рассел, который дал письменные показания под присягой, теперь говорил, что Миллиган не знал, что происходит, обвинение в вандализме заменили на «пособничество в совершении вандализма».

Суд присяжных отказался привлекать Билли к уголовной ответственности и отклонил обвинения. Шериф Аллен продолжал настаивать и сообщил, что нашел свидетелей, которые подтвердят, что за рулем автомобиля был действительно Миллиган. Но поскольку заместители прокурора Роберт Той и Дэвид Уоррен на предварительном слушании заявили суду, что у них нет доказательств, председательствующий судья признал Миллигана невиновным.

Обвинители заявили, что представят доказательства другому суду присяжных и будут ходатайствовать о возбуждении уголовного дела по тем же обвинениям.

Билли понял, что не только шериф, но и обвинители настроены посадить его, несмотря ни на какие расходы налогоплательщиков, и почувствовал, что рассоединяется. Он пытался удержать Учителя на Пятне, но страх и стресс стали частью паранойи, которая могла вот-вот растворить клей, удерживающий его в сплавленном состоянии. Он никому не сказал об этом, включая доктора Кола.

И очень обрадовался, когда из Колумбуса на помощь Алану Голдсберри в качестве второго адвоката приехал Гэри Швейкарт.

Голдсберри заявил суду, что арест негативно отразится на статусе Миллигана как досрочно освобожденного. Если его привлекут за противоправное деяние, управление может задержать его как нарушителя условий досрочного освобождения. «Жалобы в суд должны сопровождаться доказательствами. Обвинители доказательств не предоставили, но над головой нашего подзащитного нависла туча. И мы хотим ее разогнать».

Швейкарт добавил, что со стороны обвинения имеют место процессуальные нарушения. «Арестовывая Билли, они заявляли, что у них есть доказательства, – сказал высокий бородатый защитник, – но ничего не представили в суде. Посмотрим, что они еще придумают».

Брюс Расселл, который произвел выстрел из ружья, признал себя виновным в вандализме и был выпущен без залога.

3

Поскольку к ответственности Миллигана не привлекли, судья Флауэрс перешел к следующей фазе одобренной программы лечения. Во время слушания в Колумбусе Флауэрс расширил условия «пребывания вне больницы» и объявил: Билли должен возвращаться в Афинскую психиатрическую клинику по меньшей мере раз в неделю для продолжения лечения, а также уведомлять больницу, если захочет выехать за пределы афинского округа.

Несколько рассерженных феминисток из Национальной организации женщин громко запротестовали в зале суда. Одна вскочила и крикнула: «Я требую, чтобы женщин Огайо предупредили, что известный насильник выходит на свободу!»

На улице другая женщина пыталась броситься на Билли, но друзья ее удержали.

Он сказал, что понимает их чувства. Знает, что такое ненависть, потому что его много раз насиловал отчим. «Но я не животное, каким изображают меня СМИ. Приезжайте ко мне в Афины и познакомьтесь с настоящим Билли Миллиганом».

«Желаю вам всего наилучшего, – сказала еще одна женщина. – Но вы должны понять, что всякий раз, как упоминается ваше имя, миллионы женщин в страхе вздрагивают».

Три недели спустя Билли переехал из района шерифа Аллена на ферму, где начал в качестве дополнительного заработка, помимо дохода от картин, разводить мясной скот.

Вскоре после этого в Афины, чтобы взять у Билли интервью, приехала Сильвия Чейс. Телевизионная группа ее программы «20/20» засняла, как он гуляет с собаками, ходит по окраине города, дает корм скоту и рисует. Большинство горожан согласились дать своему печально знаменитому соседу еще один шанс.

Однако шериф Роберт Аллен был все так же яростен в своих нападках.

Вот что он заявил еженедельнику «Бостон Феникс»: «Если бы этот сукин сын [Миллиган] отправился за изнасилования в тюрьму и отсидел положенный срок, то сейчас уже вышел бы на свободу и жил, как мы с вами. Черт, если посмотреть, сколько времени он провел в психушках, то выйдет больше, чем если бы его сразу посадили. Но это к делу не относится. Он по-прежнему должен обществу несколько лет за решеткой за изнасилования. Мне как-то сказали, – добавил Аллен с широкой улыбкой, – что у меня был шанс решить проблему, а я им не воспользовался. Надо было пристрелить сукина сына и сбросить тело в какой-нибудь карьер в округе Мегс».

Две недели спустя Билли позвонил адвокату и сообщил, что Аллен с заместителями явились к нему домой в час ночи и снова арестовали его за пособничество в стрельбе по сараю.

Билли заявил о невиновности, но не смог выложить семьдесят тысяч залога, и Аллен запер его в местной афинской тюрьме.

Там Билли был избит в кровь.

Два дня спустя его сокамерники, Лэрри Сейбо и Майрон Маккормик, отправили письмо в газету «Колумбус ситизен джорнал», и та восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года напечатала их рассказ, а также опровержение шерифа.

ШЕРИФ ОТШУЧИВАЕТСЯ ОТ ОБВИНЕНИЯ, ЧТО «ЗАКАЗАЛ» МИЛЛИГАНА

Автор: Рэнди ЛимбирдАфины

Вчера шериф Аллен заявил, что расследует обвинения двух заключенных в том, что он якобы подговорил их убить Уильяма С. Миллигана и «обставить это как самоубийство»…

Аллен сказал: «Я выведу их на чистую воду», – намекая, что, возможно, предъявит новые обвинения вышеуказанным заключенным или Миллигану.

Во вчерашнем интервью, которое было дано в афинской окружной тюрьме, Маккормик заявил, что двадцать пятого февраля Аллен договаривался об этом и с третьим заключенным, Майклом Дейем…

Сейбо утверждает, что Аллен говорил с ним во время обыска двадцать пятого февраля, когда заключенных вывели из камер. «Он хотел заказать Билли Миллигана и обставить это как самоубийство. Обещал хорошо заплатить», – написал Сейбо.

Маккормик сообщил: «Он [Аллен] спросил, помогу ли я повесить Билли и представить это как самоубийство. Обещал, что тогда меня освободят раньше срока…»

…Источники, близкие к Миллигану, заявляют, что он крайне удручен и, возможно, переживает рецидив болезни из-за новых обвинений и тюремного заключения.

Шериф Аллен заявил «Афинским новостям», что не видит никакого конфликта интересов в том, что он расследует обвинения против самого себя. «А кто сделает это лучше?» – добавил он.

Позднее он объявил прессе, что расследование показало необоснованность обвинений. Капитан афинской полиции Клайд Бизли, который, по просьбе шерифа, также принял участие в проверке, сказал, что один из заключенных признался, что солгал и что все это – дело рук Миллигана, который хочет дискредитировать Аллена.

Однако Гэри Швейкарт и общественный защитник штата Огайо Рэндалл Дана – убежденные, что Билли действительно грозит опасность, – добились судебного решения о его переводе из афинской окружной тюрьмы обратно в ЦСПО (к тому времени переименованное в Судебно-психиатрический центр имени Тимоти Моритца) – для проведения психиатрической экспертизы. А девятого апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года судья Мартин отдал приказ о его переводе в государственную больницу города Массиллон на северо-востоке штата, где он должен был находиться до следующего судебного слушания через два с небольшим месяца.

А между тем Брюс Рассел – тот, кто на самом деле выпустил пулю по сараю своего бывшего начальника, – через тридцать дней вышел на свободу.

После целого ряда обследований семнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят пятого года томми в наручниках доставили из Массиллона в Судебно-психиатрический центр имени Моритца. Когда его вели в приемное отделение, томми заметил знакомую фигуру и вздрогнул.

– Кто это? – спросил он проходящую мимо медсестру.

– Наш новый клинический директор.

– Похож на…

– Это доктор Льюис Линднер, его недавно перевели сюда из Лимы.

Слова «Линднер» и «Лима» соединились и эхом отозвались в лабиринте его сознания, долетев до самых потаенных уголков памяти в Месте смерти.

Глава двадцать первая

День независимости

1

Девять дней спустя, изучив документы по Миллигану и отчеты психиатров, судья Томас Мартин распорядился о его переводе из Судебно-психиатрического центра имени Моритца в открытый блок Центральной психиатрической больницы Огайо (ЦПБО), где он мог гулять по больничной территории, отмечаясь в журнале.

По инициативе общественного защитника Рэнди Даны (близкого друга Гэри Швейкарта), судья Мартин назначил лечащим врачом Билли седую голубоглазую Стеллу Каролин. В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году она, вместе с психологом Дороти Тернер, сообщила суду, что он страдает от диссоциативного расстройства идентичности.

– Теперь, почти девять лет спустя, – жаловалась Каролин, произнося слова с сильным эстонским акцентом, – у меня было ощущение, что я гребу против течения. Коллеги в ЦПБО постоянно высмеивали мои решения. Говорили, что я по глупости позволяю жулику водить себя за нос. Когда Билли вернулся в центр Моритца в ЦПБО, у всех уже сложились о нем определенные стереотипы. От уборщицы до директора – у всех было насчет Билли свое мнение, и все полагали, что знают его лучше, чем я или он сам. Советовали обращаться с ним как с преступником, алкоголиком и наркоманом.

Несмотря на это давление и враждебность со стороны персонала, Стелла Каролин дважды в неделю беседовала с Билли.

– Меня никто не поддерживал, – сказала она. – На нас с Билли все время нападали. Вечно приходилось объяснять, что́ я ему прописала, почему, что́ сейчас происходит… Чудный коллектив – абсолютно все были менее квалифицированными, чем я, но зато их поддерживал доктор Линднер. Я была одна против всех. Делала, что могла. Больше ради Билли, чем ради себя. Большинство из них не признавали тот факт, что Билли «переключается» и из-за своего расстройства может действовать непоследовательно. Один Билли выходил из больницы, другой гулял по ее территории, третий возвращался с опозданием. И его наказывали, отбирая право выходить на улицу. Никто не верил в его диагноз.

Когда возникали разногласия, доктор Линднер говорил, что Каролин должна подчиниться мнению коллег.

Она вспомнила судебное слушание, где с доктором Колом, психологом Дороти Тернер и доктором Джорджем Хардингом свидетельствовала, что у Билли диссоциативное расстройство идентичности. Билли в зале суда постоянно переключался, и все, кто его знал, это понимали. Однако Линднер заявил, что у Билли псевдопсихопатическая шизофрения. Стелла Каролин заметила, что никогда о таком заболевании не слышала. Возможно, предположила она, это какой-то устаревший термин, но Линднеру все сошло с рук. Он так считал и пользовался властью, чтобы доказать свою правоту.

«Приходилось постоянно воевать. И дело было не только в Билли. Шла борьба за власть. Всякий раз, диагностируя у кого-либо диссоциативное расстройство идентичности, ты нарывался на неприятности», – пояснила Стелла Каролин.

Узнав, что на Стеллу Каролин нападают, как когда-то на доктора Кола и Джудит Бокс, Билли впал в уныние, и его состояние ухудшилось.

Глава Управления по условно-досрочному освобождению Джон У. Шумейкер придерживался мнения, что – несмотря на признание невиновным по причине невменяемости – Миллиган нарушил условия досрочного освобождения.

По мнению Шумейкера, восемь лет, которые Билли провел в психиатрических больницах строгого режима, не засчитываются как срок заключения, потому что в этот период его невозможно было арестовать.

Шумейкер стоял на своем: как только Миллиган будет признан здоровым и выйдет из-под судебной юрисдикции – его следует арестовать и посадить на оставшиеся тринадцать лет за ранние преступления, то есть нападения на придорожной парковке. Адвокат, не знавший о душевном расстройстве своего двадцатилетнего подзащитного, уговорил его тогда признать себя виновным и пойти на сделку со следствием.

Шумейкер продолжал настаивать несмотря на то, что, согласно законодательству, время принудительного пребывания в психиатрической больнице засчитывалось как отбывание срока.

– Я не согласен с местным законом, который позволяет рассматривать время, проведенное в психиатрической больнице, как время условно-досрочного освобождения, – заявил он, – и собираюсь использовать дело Миллигана, чтобы добиться его пересмотра.

Общественный защитник округа Франклин Джим Кура сомневался, что это истинный мотив действий Шумейкера. Такое нашумевшее дело, как у Билли, – неудачный выбор.

– Полная бессмыслица. Я так и сказал Шумейкеру. Он уперся, но это полная ерунда, никто не станет изменять правовую норму на основании дела Билли. Для таких целей требуется дело простое и однозначное. Дело Билли не подходит в качестве прецедента по причине своей уникальности. Оно не может считаться ясным прецедентом для других случаев – вот и все.

Позднее он еще раз прояснил свое мнение по этому вопросу:

– Существует другое объяснение, которое я считаю более правдоподобным. Билли приобрел печальную известность, и для людей, облеченных властью, вроде Шумейкера превратился в человека, который в некотором роде взял верх над системой, и они ему мстят. К тому же Билли – человек, на котором легко сделать политическую репутацию. Это как критиковать Саддама Хусейна. Он для политиков – легкая добыча. Одно это объясняет, почему пресса и политики так ретиво на него нападают. Это приносит им голоса и освещение в СМИ, вызывает интерес публики. И так было всегда. – Кура ударил кулаком по ладони. – Билли пришлось противостоять многим влиятельным персонам. Одна из сложностей, когда ты множественник и душевно болен, – это склонность к излишней подозрительности, – засмеялся он. – Разумеется, если тебя действительно преследуют, то это никакая не паранойя. А Билли преследуют.

Узнав, что судья Мартин переводит Билли в открытый блок, где его будет лечить доктор Каролин, Шумейкер направил суперинтенданту ЦПБО новый ордер. Он был датирован двадцать седьмым июня тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

Настоящим уполномочиваем вас арестовать Уильяма Стэнли Миллигана и содержать его под стражей в любом подобающем заведении до следующих распоряжений Управления по УДО. Данный документ служит для этого достаточным основанием… Поскольку Миллиган нарушил условия досрочного освобождения, то не может быть выпущен под залог.

В больнице ЦПБО глава отделения К. Хачинсон-Бардин встретила Билли как его лечащий врач и арт-терапевт. Первого июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года она записала, что он подчиняется распорядку и постепенно увеличивает время, проводимое вне помещения, бегая трусцой, посещая местный больничный магазин и прогуливаясь в компании других пациентов.

Судья Мартин разрешил выходы за территорию больницы в сопровождении ограниченного числа ответственных лиц, включая Бекки Б., молодую студентку из университета Огайо, которая познакомилась с ним в Афинах и теперь регулярно навещала его в Колумбусе.

Соцработница Глория Застров сообщила, что имела продолжительный разговор с Бекки и сделала вывод о ее зрелости и искренности. Бекки только что получила бакалавра психологии и искала работу, надеясь впоследствии поступить в магистратуру по специальности спортивная психология.

Однако в истории болезни за десятое июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Застров также записала: «Он выпадает из времени, не может вспомнить, что произошло. Часто что-то забывает и беспокоится по поводу своей забывчивости. Ему нужно напоминать о посещении врача, плановых мероприятиях и т. д.».

Доктор Каролин консультировалась с Дэвидом Колом по поводу использования амобарбитала во время лечения Билли в Афинах. Несмотря на оппозицию со стороны коллег, которые выступали против применения этого сильнодействующего и вызывающего привыкание барбитурата, Кол утверждал, что амобарбитал действует на Билли не так, как на большинство людей. Он вызывает временное сплавление его личностей.

Основываясь на мнении Кола и его отчете, а также собственных наблюдениях, свидетельствующих об ухудшении состояния Билли, Каролин начала использовать амобарбитал.

– И тогда у меня во второй раз отвисла челюсть, – рассказывала она. – Билли вдруг стал цельным и совершенно преобразился. Разумеется, длилось это ровно столько, сколько действовал амобарбитал, – около шести часов. Мы давали его трижды в день. Но Билли иногда пропускал прием. Думаю, он периодически меня обманывал. И все-таки лекарство работало.

Двадцать девятого августа тысяча девятьсот восемьдесят пятого года она записала в журнале: «С тех пор как Билли принимает амобарбитал, он стал спокойнее. Исчезло захлебывание словами, провалы в памяти. Память стабильно улучшается. Пациент заявляет, что больше не способен рассоединяться. [Он сказал: ] «Всю жизнь у меня была привычка рассоединяться и уходить от реальности. Теперь… я должен честно смотреть жизни в лицо»».

Ранее он описывал ей сумятицу, сравнивая ее с миганием на экране, когда из плохо склеенного фильма пропадает несколько секунд.

– Например, я веду машину, и вдруг, – он щелкнул пальцами, – звук и все остальное исчезает, и оказывается, что я проехал почти километр. Я не теряю физический контроль над машиной, только контроль над сознанием… Словно вырезали кусок кинопленки. Я ощущаю это как внезапный толчок. Представьте, что слушаете песню – и вдруг она неожиданно обрывается.

Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года афинский телеканал «Аксесс» показал двухчасовой документальный фильм о жизни Миллигана. В нем было интервью с Бекки Б., в котором она обвинила представителей прокуратуры афинского округа в сексуальных домогательствах. Она сказала, что во время работы в баре «Студии-38» ей пообещали снять обвинения против Билли в обмен на секс.

Адвокат прокурора направил письмо местному телеканалу. Под угрозой иска по делу о клевете продюсер пообещал, что уберет скандальные места. «Я его вырежу, но поверх пущу черный экран, чтобы все понимали, что это цензура».

Восемнадцатого октября судья Мартин дал добро на то, чтобы Билли покидал больницу и работал неполный рабочий день на общественного защитника Рэнди Дану при условии, что Дана будет сопровождать его из больницы, наблюдать за ним во время работы и привозить его каждый день в полдень для приема лекарств.

Дана взял Билли в штат на минимальный оклад.

В начале ноября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года один из следователей Даны получил по почте магнитофонную кассету. При прослушивании стало ясно, что после ареста Билли шериф Аллен тайком записал конфиденциальный телефонный разговор Билли и Гэри Швейкарта (который помогал Дане в деле со стрельбой по сараю в качестве дополнительного адвоката) в Афинской окружной тюрьме.

Дана незамедлительно направил в суд требование снять с Билли все обвинения, поскольку запись разговора нарушала конституционные права Билли.

Во время подробного допроса, который Швейкарт устроил шерифу Роберту Аллену девятнадцатого ноября, тот отрицал, что знал о записи разговора.

– Нет такой записи, – сказал Аллен, – и не было. Это физически невозможно.

Однако офицер Бартлет показал, что шериф сказал ему, где находится казенный диктофон, и велел сделать запись, предупредив: «Смотри, чтобы никто тебя не засек…» Бартлет заявил, что спрятал диктофон у себя в кармане, набрал телефонный номер для Миллигана и около двадцати минут стоял рядом в полуметре, записывая разговор Миллигана со Швейкартом.

Судья Томас Ходсон снял с Миллигана обвинения в связи с инцидентом стрельбы по сараю и подчеркнул, что запись разговора с адвокатом – это неслыханно. «В Огайо не существует такого закона… нет его и на федеральном уровне».

В своем историческом решении Ходсон заявил: «Непрерывная защита частных и конфиденциальных разговоров подзащитного и адвоката – это освященная веками традиция, оплот нашей судебной системы и часть необходимых сдержек и противовесов, которые поддерживают систему. Это право в данном случае было нарушено властями штата Огайо… Конституционную рану, нанесенную представителями администрации штата, невозможно залечить».

Афинский прокурор Уоррен, покидая здание суда с поджавшим губы шерифом Алленом, сказал репортерам, что прокуратура собирается обжаловать решение.

Билли был уверен, что теперь суд округа Франклин восстановит его в положении амбулаторного пациента, а вместо этого суд постановил, что Билли останется в ЦПБО и доктор Льюис Линднер будет по-прежнему контролировать процесс его лечения.

Гэри Швейкарт пришел в ярость. Это напомнило ему решение апелляционного суда, в котором перевод Билли из Афин в Лиму в тысяча девятьсот семьдесят девятом году был назван «грубой ошибкой», но не было сделано ничего, чтобы устранить несправедливость. Теперь, шесть лет спустя, история повторилась. Конституционные права Билли были нарушены, но суд бездействовал. Несмотря на заявления о том, как важно соблюдать конституционные права, они еще два года собирались держать Миллигана взаперти и во власти доктора Линднера.

Когда Рэнди Дана спросил у суда, что нужно, чтобы Билли разрешили покинуть больницу, судья и врачи ответили, что он должен найти работу и на ней удержаться. После тщетных попыток найти Билли работу в частном секторе, Дана вновь взял его к себе по индивидуальному контракту на два месяца – выполнять мелкие поручения. Каждое утро его должны были забирать из ЦПБО и привозить в офис общественного защитника.

Поскольку доктор Стелла Каролин не хотела, чтобы Билли пропускал полуденный прием лекарства, откладывая его до конца дня, она попросила, чтобы ему разрешили брать с собой дневную дозу. Для мониторинга состояния он должен был регулярно сдавать анализы крови и мочи. Оптимистичные записи Каролин в журнале о ходе лечения говорили о стабильном улучшении и сплавлении под действием амобарбитала.

2

Когда шестьдесят дней контракта в офисе общественного защитника истекли, Рэнди Дана вынужден был отказать Билли в дальнейшей работе. Дане не хотелось этого делать. Билли его давно заинтересовал, и он сочувственно относился к этому молодому душевнобольному пациенту.

Гэри Швейкарт сказал Билли, что, хотя Дана в свое время был прокурором, сейчас он отличный адвокат.

– Слушай, что он говорит. Хотя он и обязан по закону отказать тебе в работе, он на твоей стороне.

И потому Билли близко к сердцу принял слова Дана, которые тот однажды сказал ему в машине по дороге в больницу: «Билли, если тебя когда-нибудь выпустят, поезжай на запад и не останавливайся до тех пор, пока не найдешь, один за другим, три города, где никогда не слышали про Билли Миллигана. Потом сбрей бороду, измени имя и начни жизнь с чистого листа».

Билли решил, что для подготовки к новой жизни требуются время и тщательный план и лучше начать прямо сейчас.

Для начала он купил несколько иногородних газет. Просматривал некрологи, пока не наткнулся на имя парня примерно своего возраста. Позвонил в упомянутое в объявлении похоронное бюро, где должна была состояться церемония прощания.

– Вас беспокоят из страховой компании «Любовь и верность», – начал он. – Нам надо проверить данные свидетельства о смерти Кристофера Юджина Кара, чтобы выплатить родственникам страховку. Не хочется беспокоить его семью, когда у них такое горе…

Он знал, что все это – публичная информация и нужно только спросить полное имя, страховой номер, дату рождения и имена ближайших родственников. Все это представитель похоронного бюро без возражений ему сообщил.

Затем Билли отправил письмо в соцзащиту, указав, что потерял страховую карточку и нуждается в новой. Заполнил бланк, используя информацию из похоронного бюро. Когда новую карточку прислали по почте, пошел в офис автотранспортного управления и получил права на имя Кристофера Юджина Кара.

Теперь он был готов последовать совету Даны. Когда суд в конце концов его освободит, он не станет мешкать. Он повернется лицом на запад – как советовал Рэнди – и побежит что есть мочи.

Тринадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года доктор Каролин записала в медицинском журнале: «Пациент сотрудничает со мной и следует указаниям на протяжении всего времени, что я являюсь его лечащим врачом. Он раздражается на других сотрудников, если чувствует угрозу личной целостности. На данный момент я не вижу никаких причин для дальнейшей госпитализации. П[ациент] адекватно воспринимает ситуацию, понимает, что ему необходимо принимать лекарство. Он также понимает, что лечение должно продолжаться до полной интеграции. Он знает, что если совершит преступление, сделает что-то противозаконное, то будет отвечать за свои поступки и, в случае обвинительного приговора, пойдет в тюрьму».

Она рекомендовала разрешить Билли ночевать вне больницы.

Судья Мартин санкционировал это при условии, что Билли найдет работу на полный день. Однако лечащая команда продолжала спорить и откладывать исполнение решения, и Каролин запротестовала.

– …Я считаю, что в данный момент пациент имеет право отказаться следовать программе лечения, предназначенной для хронически регрессирующих пациентов, преимущественно страдающих шизофренией. Пациент действует… на уровне гораздо более высоком, чем предполагается этой программой. Следовать ей будет для него антитерапевтичным и унизительным.

Хотя Дана полагал, что в Департаменте психиатрии хотят как лучше – держать Билли у себя, чтобы его не арестовало Управление по условно-досрочному освобождению, – он подчеркивал, что запирать его в психбольнице – ничуть не лучше, чем посадить в тюрьму. Он требовал, чтобы они ослабили вожжи и разрешили ему перейти в формат реабилитации и профессионального обучения, что позволит проводить время вне больницы.

Несмотря на протесты газет и прокурора, двадцать первого марта тысяча девятьсот восемьдесят шестого года после нескольких недель проволочек лечащая команда в конце концов разрешила Миллигану покидать больницу, если он найдет работу и если его передвижения будут контролироваться.

Рэнди Дана снова взял его к себе на неполную ставку.

Врачи также разрешили ему время от времени ездить в Ланкастер, штат Огайо, чтобы помогать на стройке мужу сестры, который должен был привозить его обратно в больницу к десяти вечера. Когда персонал больницы обнаружил, что Миллиган сам ездит на работу и обратно на красном пикапе «Мазда», который принадлежит его новому отчиму, то его лишили права ставить машину на больничной парковке.

3

Врачи не подозревали, что в офисе общественного защитника Билли был не просто мальчиком на побегушках. Началось все с малого, и Билли, согласно контракту, получал шесть долларов в час за то, что мыл машины и выполнял другие мелкие поручения. При этом он наседал на Дану, чтобы тот позволил ему участвовать в расследованиях.

– Билли, я вижу, что ты поправляешься и что тебе нравится общаться со следователями, но ты подумай, к каким проблемам это приведет.

– Я очень хочу участвовать в расследованиях, Рэнди. Дай мне шанс. Разреши просто помогать.

– А ты можешь себе представить, как будешь давать показания в суде? Понимаешь, что сделает с тобой прокурор?

Дана продолжал отнекиваться, но к Билли в конторе относились с симпатией, и он стал все больше времени проводить в отделе расследований и помогать сотрудникам, большинство из которых радовались его обществу. В конце концов, решив использовать талант художника, Дана поручил ему рисовать места совершения преступлений.

Дана не сразу узнал, что Билли пустил слух, будто ему поручили помогать детективу, который расследует «дело Рэттлера».

Уильям Рэттлер якобы убил полицейского и скрылся в неизвестном направлении. Зная это, Билли убедил юриста-стажера – бывшего пилота ВВС – арендовать самолет и сделать аэрофотосъемку предполагаемого маршрута бегства Рэттлера. Убийство произошло на пересечении семидесятого и семьдесят первого шоссе, дальше Рэттлер съехал с шоссе и двинулся через город.

Билли хотел заснять маршрут с воздуха. Он оформил в офисе выдачу видеокамеры, встретился с пилотом в аэропорту, и они пролетели вдоль шоссе и над центром Колумбуса. Билли снимал схему движения транспорта.

Узнав об этом, Дана взорвался:

– Билли, черт побери! Что ты творишь? Ты не должен был этого делать!

Контролировать Билли становилось все сложнее. Дана заподозрил, что он перестал принимать лекарство или что терапия по какой-то другой причине не дает результата.

Как-то после обеда Билли поручили установить местоположение осведомителя. Билли взял рацию и видеокамеру, кинул их в багажник казенной машины, которой часто пользовался, и поехал туда, где информатора видели в последний раз.

По радио крутили композицию Элтона Джона. Вдруг у песни стали пропадать фразы, как будто из-за плохой связи прерывался телефонный разговор. Билли понял, что сознание «мигает». Попытался встряхнуться, но внезапно обнаружил, что, вместо того чтобы ехать на север по двести семидесятому шоссе, направляется на запад по семидесятому и совершенно не помнит, как съехал с объездной.

Он остановился на обочине, потянулся к бардачку, где хранил капсулы амобарбитала, и вынул мешочек. Пусто.

Мигание ускорилось, как в старом кино. Он не имел представления, что происходит в промежутках. Пустоты на Пятне быть не могло. Кто-то его занял. Билли надеялся, что этот кто-то принял амобарбитал, однако с каждой минутой ему становилось хуже. Значит, лекарство выкинули!

аллен увидел, как позади него на обочине остановился дорожный патруль. К нему шел полицейский. аллен покрылся испариной. В подобные моменты его ум ускорялся, а тело, наоборот, замедлялось и речь становилась невнятной. Он не хотел, чтобы полицейский принял его за пьяного, и надеялся, что ведомственные номерные знаки помогут выпутаться.

– Поломались?

– Нет, все в порядке, – очень медленно ответил аллен. – Я должен был принять… лекарство, но… его выдуло ветром в окно. Хотел поискать.

– Из какого ведомства? – спросил полицейский, поглядывая на номера.

– Управление общественного защитника… Рэнди Даны.

– По делу Рэттлера?

аллен кивнул, надеясь, что его испарина не слишком заметна.

– Надо бы задержать вас за то, что спасаете убийцу полицейского.

– Вы что… я только мальчик на побегушках…

Слава тебе господи, получалось контролировать речь. Без амобарбитала будет все хуже и хуже, но в данный момент как-то удавалось держать себя в руках.

– Так посмотрите, может, найдете ваше лекарство, – произнес полицейский. – Я пущу движение по соседней полосе.

По лицу аллена струился пот. Он побежал обратно по шоссе, притворяясь, что ищет таблетки. Зная, что не найдет. Тот, кто согнал Билли с Пятна, выкинул их во время мигания. Этот кто-то не хочет, чтобы он был сплавленным и свободным.

Кто-то из нежелательных? Или рейджен?

– Черт! – прошипел он. – Кто бы ты ни был, оставь Билли в покое!

Он вернулся к машине и заверил полицейского, что все в порядке, надо только позвонить в контору и предупредить, что задержится, так как надо купить лекарство. Полицейский кивнул, сел в машину и уехал.

аллен знал, что в больнице его ждут серьезные неприятности. Однако без лекарства Билли не сможет работать, а эта работа для него – все. Она дает надежду на свободу. аллен решил солгать, что потерял лекарство, и, когда ему дадут новую дозу, посидеть полчаса в больнице, пока оно не начнет действовать. Как только ум успокоится и мигание прекратится, Билли сможет снова поехать на работу.

Он нашел забегаловку, позвонил оттуда в больницу и попросил доктора Яками. Боялся, что, если скажет правду, ему не позволят покинуть блок, пока не придет доктор Каролин. А это совсем не входило в его планы. Не сейчас, когда все так хорошо складывалось.

– Доктор Яками, – начал он, – у меня тут небольшая неприятность…

Запись в медицинском журнале:

18 июня 1986 г. (15:20), доктор Яками

Сегодня Билли позвонил из кафе и сказал, что потерял лекарство. Сказал, что его друг вынул мешочек с амобарбиталом из бардачка, а он в это время резко затормозил, и лекарство вылетело в окно. Просил, чтобы ему выдали еще одну дозу. Я посоветовал позвонить медсестре и зайти в блок за лекарством. По телефону он казался встревоженным, возбужденным и все время повторялся.

Билли вернулся примерно в десять минут четвертого. Казался возбужденным и взъерошенным… Я попросил его перейти в конференц-зал. На нем были солнечные очки. Он снял их и не мог удержать, дважды ронял на пол. На левом плече у него висела видеокамера и рация. Он вертел рацию в руках и один раз, не удержав, уронил. Психомоторика была заторможена, поведение – несвойственное.

Билли сказал, что через двадцать пять минут после приема лекарства придет в норму и беспокоиться не о чем. В таком состоянии я видел его впервые. Ответил, что ему придется побыть в больнице, пока он полностью не овладеет собой. И что я не могу взять на себя ответственность отпустить его в город в таком состоянии. Он не спорил, но и не одобрил эту идею, как я рассчитывал.

Я распорядился об анализах крови и мочи на наличие амобарбитала и запрещенных препаратов. Билли получит лекарство после анализов и останется под наблюдением.

Доктору Яками не удалось взять анализ крови, потому что рука аллена все время дергалась. В десять минут пятого, когда вторая попытка взять кровь закончилась неудачей, ему дали двести миллиграммов амобарбитала.

Доктор Яками встал, чтобы уходить, и аллен снова заговорил, что через двадцать пять минут, когда подействует лекарство, он должен вернуться в офис общественного защитника. Яками ответил, что не может разрешить ему покинуть больницу в таком состоянии.

аллен преградил ему дорогу.

– Пока не разрешите выйти из больницы, я вас не пропущу.

– Вам известно, что произойдет, если вы примените силу или проявите агрессию.

– Я не собираюсь применять силу, но я не могу позволить вам уйти, пока вы не выпишете пропуск.

– Вы не можете покинуть отделение в таком состоянии. Когда вам станет лучше, доктор Каролин примет решение.

– Отпустите меня на работу. Пожалуйста.

Он сделал шаг в сторону и пропустил врача, но продолжал повторять:

– Мне нужно вернуться, или меня уволят. Пожалуйста, разрешите мне идти. Пожалуйста…

Доктор Линднер, которому сообщили об инциденте, пришел в отделение, распорядился, чтобы заперли двери, и добавил, что Миллигану требуется дополнительное обследование.

Восемнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, в пятнадцать сорок, доктор Каролин записала в журнале результаты наблюдений: «Билли был возбужден, рассержен и испуган. Его речь была смазанной, но связной и логичной. Он переключался от очень поверхностного и общительного человека к крайне перепуганному, а потом – озлобленному».

Постановили, что Билли нуждается в круглосуточном наблюдении. В связи с этим ему было велено спать в общем зале, чтобы за ним можно было наблюдать.

На следующий день Рэнди Дана уведомил ЦПБО в целом и доктора Каролин в частности, что Билли уволен. По его действиям проведут расследование, и, если установят, что никаких нарушений не было, его, возможно, восстановят, но до тех пор Дана не хочет иметь с ним никакого дела.

Билли был уничтожен.

Неделю спустя Рэнди Дана и Гэри Швейкарт встретились с лечащей командой, а также Каролин, Линднером и Яками, чтобы обсудить инцидент, который привел Билли к запрету покидать отделение.

– Расследование завершено, – начал Рэнди Дана. – Ничего противоправного Билли не совершал. Его коллеги показали, что он выполнял их поручение и вообще был отличным сотрудником.

Остаток встречи обсуждали применение амобарбитала и его эффект. Доктор Каролин выступала «за», а доктор Линднер объявил, что консультировался с Джеем Дэвисом, главой Департамента психиатрии, и они решили Билли с него снять. В Департаменте не хотели рисковать, опасаясь, что Билли снова впадет в смятенное состояние, которое наблюдалось неделей ранее. Альтернативного плана лечения, помимо долгосрочной психотерапии, никто не предложил.

На следующий день доктор Каролин отметила, что ее пациент ведет себя последовательно и адекватно. «Нет никаких причин держать его на выходных в больнице. Нужно оформить пропуск».

Доктор Линднер, однако, запретил Миллигану покидать больницу и даже гулять по ее территории. «Пациент должен оставаться в отделении двадцать четыре часа в сутки, пока данный приказ не будет отменен суперинтендантом или мной. До дальнейших распоряжений пациент должен постоянно находиться под наблюдением».

В пятницу Билли пошел к сестринскому пункту за полуденной дозой амобарбитала. Медсестра позвонила в аптеку. Повесив трубку, она покачала головой и сделала пометку в бумагах.

– Фармацевт говорит, нужно сначала получить разрешение сверху.

Услышав это, Билли затрясся. Теперь он понял, что его решили продержать выходные без лекарства. Предыдущий опыт показывал, что резкая отмена препаратов может его убить. Он попросил медсестру позвонить доктору Каролин.

В семнадцать пятьдесят Каролин записала: «Билли общителен, последователен и адекватен. Никаких признаков диссоциации. Продолжает, как и прописано, принимать лекарство. Напуган, поскольку боится, что препарат отменят, он рассоединится и не сможет функционировать. Я заверила, что на этих выходных препараты меняться не будут. Сестра, выдающая лекарства, позвонила сообщить, что для Билли не поступило лекарство и аптека его не присылает, поскольку ожидается изменение лечебного плана. Я поговорила с аптекой, выяснила, что на выходных смены препаратов не будет. Пациент продолжает принимать амобарбитал, двести миллиграммов, трижды в день. Пациент остается в отделении, согласно указанию доктора Линднера и суперинтенданта Дэна Миллера, до окончания расследования. Пациент понимает эти обстоятельства, однако все равно боится, что препарат будет отменен».

Она заверила Билли, что персонал обещал не отменять препарат полностью, пока она не вернется из отпуска.

Каролин была убеждена, что при грамотном применении амобарбитал безопасен и что тщательно контролируемая детоксикация, в надлежащей обстановке и под наблюдением экспертов, не будет представлять для Билли угрозы.

В тот уик-энд она прописала амобарбитал, и Билли вновь сплавился.

Учитель вспомнил, куда на прошлой неделе делось лекарство… томми решил, что его никогда не выпустят. В ужасе от планов Линднера по детоксикации, он время от времени пропускал прием препарата и запасал капсулы на крайний случай.

В понедельник тридцатого июня соцработница Застров записала: «Доктор Линднер предлагает разработать для пациента надежный… план детоксикации, на случай если будет принято решение отменить препараты».

Доктор Каролин записала: «17:45. Пациент по-прежнему демонстрирует готовность к сотрудничеству. Никаких диссоциаций. Пациент боится, [говорит]: «Я снова рассоединюсь. Потеряю над собой контроль». Пациент угнетен, встревожен и испуган, поскольку ему сказали, что будет проведена детоксикация».

В тот же день доктор Яками направил доктору Д. Дж. Уэкслеру официальный запрос «на консультацию»:

Пациент Миллиган более девяти месяцев трижды в день принимает по двести миллиграммов амобарбитала. Доктор Линднер предлагает отменить препарат, и пациенту потребуется программа детоксикации. Буду благодарен, если вы изучите кейс и предложите проверенную и хорошо зарекомендовавшую себя стандартную программу детоксикации.

Второго июля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года доктор Уэкслер ответил:

…Пациент девять с лишним месяцев трижды в день принимает двести миллиграммов амобарбитала! Это барбитурат, который воздействует восемь-одиннадцать часов и метаболизируется в печени. На данной стадии у пациента, скорее всего, развилась психическая и физическая зависимость от препарата, и его отмена будет сопровождаться абстинентным синдромом. Его жизнь может оказаться под угрозой, поэтому процедура должна проводиться в специальных условиях. Ломка может привести к бреду, конвульсиям и смерти. Если она начнется, ее трудно остановить… При отмене барбитуратов фиксируется высокая вероятность летального исхода… Я бы не пытался проводить детоксикацию в данном лечебном заведении ввиду отсутствия нужного оборудования и отправил бы пациента в больницу, которая располагает необходимыми средствами!

Подписано: Д. Дж. Уэкслер

За день до длинных выходных в честь Дня независимости томми узнал, что доктор Линднер распорядился изолировать его и поместить под круглосуточное наблюдение. Санитар, запирая дверь, поддразнил его, заявив, что хотя они и не должны начинать детоксикацию, пока Линднер не выйдет на работу после трех дней отдыха, но с учетом нехватки персонала на выходных могут начать и раньше.

томми понял намек: за эти три дня он может не получить лекарства и детоксикация начнется вопреки предостережениям доктора Уэкслера. томми читал ответ Уэкслера про бред, конвульсии и смерть. Они вызвали в памяти воспоминания о «прижигалке» в Лиме и слова Линднера, от которых он порой с криком просыпался и корчился в ночи: «Третий страйк, мистер Миллиган!»

Ну нет, он не собирается ждать адских мук ломки. Он подготовился к доктору Линднеру и к этому дню – загнул шпильку для волос и закрепил ее лейкопластырем вокруг большого пальца левой ноги. томми было известно, что санитар, который следит за ним, курит травку. А еще он знал, что персонал с нетерпением ждет, когда у него начнется барбитуратная ломка. Два санитара принесли ведерки со льдом, остальные уселись снаружи и стали ждать, когда он начнет обливаться потом, корчиться и истошно кричать.

Однако ничего этого не произошло. Никто не понимал, что амобарбитал действует на него иначе, чем на обычных людей. Его ломка происходила внутри – начиналась сумятица, мигание становилось интенсивнее, рассоединение – стремительнее, внутренние личности выходили на Пятно посмотреть, что случилось.

– Эй, ты говорил, что он будет как помешанный, – пробурчал санитар. – Что, черт дери, происходит?

– Наверно, надо больше времени. Он здоровый бугай.

– Не парься, – ответил третий, – скоро сломается.

Они не знали, что он уже сломался, но не так, как они себе воображали. Ему требовались его специалисты, и каждый из них вставал на Пятно, чтобы понять, что надо делать.

Шли часы, и кто-то сказал:

– Позвони Линднеру. Мы не можем обосновать изоляцию, если нет признаков ломки.

Его выпустили в закрытый блок. Упрятать обратно в одиночку всегда успеют.

томми знал, что действовать надо быстро.

Он пошел в комнату отдыха, порылся в мозаиках и раскрасках и отыскал ведерко пластилина для лепки. Оторвал кусок и скатал шарик. Он продумал все это несколько недель назад во время мигания, когда подметил, что сестра, выдающая лекарства, кладет ключи на стол рядом с бумагами. Универсальный ключ было легко узнать. томми, как всегда, встал позади всех.

– Билли, подойди, прими лекарство, – позвала медсестра.

– Доктор Линднер говорит, его отменили.

– Я не про амобарбитал. Тебе прописано противоотечное средство и витамины.

Он изобразил нерешительность, похлопывая левой рукой с размягченным пластилином по столу.

– Это обязательно?

– Нос будет лучше дышать, Билли. Давай.

Он отвлек ее, указав правой рукой на окно:

– Ой, что это там?

Когда сестра отвернулась, прижал левую руку к ключу, сделав отпечаток в пластилине.

– Где?

– Как будто большая птица…

– Наверно, просто тень.

– Да, наверно…

Вернувшись в комнату отдыха, он сел за стол для игр и запомнил форму ключа – четыре зубца. Когда они отпечатались в мозгу, как дорожная карта к свободе, снова смял пластилиновую лепешку. Никаких следов. Все в голове.

В нужное время он отлепит лейкопластырь, распрямит шпильку и сделает отмычку. Он знает, на какую глубину засовывать, чтобы провернуть штифты.

Теперь нужно, чтобы санитар ослабил бдительность. Тот, кого приставили за ним наблюдать, был настоящим нариком и бесился, что не может улизнуть и покурить травку.

– Эй, чувак! – окликнул томми. – Мне в сортир надо.

Дошли по длинному коридору до мужского туалета, и томми сказал:

– Там вентиляция работает. Хочешь, иди курни, я постою на стреме.

– Шикарно, братан! Шикарно!

Как только санитар скрылся в уборной, томми подошел к запасному выходу, двери с пуленепробиваемым стеклом, открыл замок и вернулся на свой пост.

– Спасибо, – сказал санитар.

– Знатная дурь, – заметил томми, помогая санитару разогнать дым марихуаны. – Так и воняет.

– Еще какая…

Они вместе вернулись в общий зал и сели. Вдруг томми вскочил:

– Черт, поссать-то я забыл!

Охранник повел томми обратно, явно не в восторге от перспективы опять тащиться в такую даль.

– Ладно, – буркнул он. – Я здесь подожду. Только смотри! Чтоб через две минуты вернулся. Пошевеливайся.

томми дошел до конца коридора и громко хлопнул дверью туалета. Видя, что охранник отвернулся и разговаривает с кем-то в общем зале, томми выскользнул в дверь, которую открыл в прошлый раз, и меньше чем за пять секунд снова ее запер. Перепрыгнул через забор и не торопясь подошел к красному пикапу, который оставил там аллен. Отжав боковое стекло, открыл дверь и прыгнул в машину.

Запасные ключи, которые он всегда прятал под водительским сиденьем, были на месте. Он повернул зажигание, и машина с урчанием завелась. Тронувшись с места, он расхохотался.

– Четвертый бол, доктор Линднер! – крикнул он. – Только я не иду, а еду.

Он остановился на стоянке у дороги, уничтожил свое старое удостоверение личности и сунул в бумажник новенькие водительские права и карту соцстрахования на имя покойного Кристофера Юджина Карра.

– Свобода! – крикнул он, выруливая на шоссе. – Ты пришла ко мне в День независимости!

Глава двадцать вторая

В бегах

1

В семнадцать тридцать в День независимости у доктора Льюиса Линднера зазвонил телефон. На проводе был Миллиган. В восемнадцать двенадцать Линднер записал в медицинском журнале: «Во время разговора пациент говорил сбивчиво, в параноидальной и обвинительной манере, несмотря на мои многочисленные попытки привлечь его внимание к последствиям самовольной отлучки и предстоящему судебному заседанию. Всякий раз, как я об этом заговаривал, он возвращался к своим обличительным тирадам. Пациент дал понять, что в курсе моей вчерашней встречи с доктором Дж. Дэвисом и мистером Белинки и содержания нашего разговора! Заявил, что мы сговорились его уничтожить, в частности, отменив амобарбитал и проведя д/т [детоксикацию] (добавил, что у него достаточно препарата, чтобы дотянуть до другой больницы). Также добавил, что с нашим мнением не согласны доктор Каролин, вся лечащая команда и доктор Майк Эванс. Сказал, что давно планировал побег и проинформировал о нем судью, адвокатов и даже отдельных сотрудников больницы. На мое предложение добровольно вернуться в больницу пациент неоднократно повторил, что я наверняка оповестил все правоохранительные органы, которые его разыскивают и при его появлении будут стрелять без предупреждения, – и потому вернуться он «не может»…»

В «Колумбус диспэтч» вышли статьи под заголовками: «7.06.86 – Сбежавшего Миллигана не могут найти» и «7.07.86 – В деле Миллигана мало зацепок».

аллен позвонил другу, которому принадлежал трейлер в глухом лесу под Логаном, Огайо, где Билли хранил кое-какие вещи, и предупредил, что скоро приедет. Потом позвонил знакомому из Афин Лэрри Крэдоку [имя изменено] и попросил привезти к трейлеру видеокамеру. Он хотел записать три отдельных тридцатисекундных видео, которые нельзя было бы изменить или отредактировать.

В понедельник седьмого июля, в четырнадцать пятнадцать, аллен заговорил с женщиной, продававшей проездные документы на автовокзале компании «Грейхаунд» в Колумбусе и протянул ей маленький целлофановый пакет с ключами от камер хранения. Дал ей за услуги пять долларов и сказал, что ключи предназначаются журналистам. Затем нашел телефонную будку, позвонил на местное телевидение и сообщил, что оставил видеозапись в камере хранения на автовокзале.

На видео, которое было вскоре показано по местным каналам, хорошо одетый Миллиган говорил, что сделал эту запись, чтобы все увидели в нем абсолютно вменяемого и здравомыслящего человека, а не опасного буйнопомешанного в бегах.

Он хотел, чтобы они знали, что он сбежал, потому что стал жертвой системы, потому что врачи не могут договориться о методе лечения и препаратах и потому что он опасается за свою жизнь. Сказал, что был вынужден покинуть больницу, чтобы себя защитить. Объяснил, что обвинения и газетная шумиха сводят на нет его терапию и что, если политики не остановятся, его содержание в психбольнице до конца жизни обойдется налогоплательщикам штата в миллионы долларов.

Неделю спустя «Ю-Эс-Эй тудей» осветила эту историю на всю страну: «Беглец, которым руководят двадцать четыре разные личности».

В статье приводились слова Гэри Швейкарта о том, что побег поставил под угрозу прогресс, достигнутый за девять лет лечения, и что Билли может покончить с собой. «Я уверен, что никому другому он не причинит вреда, – добавил Швейкарт, – но за него самого я волнуюсь».

Судья Томас В. Мартин выдал ордер на арест по просьбе заместителя прокурора, который заявил, что если у Миллигана закончится амобарбитал или он по какой-то причине не сможет принимать его трижды в день, то он рассоединится и станет опасным. Суд распорядился, что после задержания Миллигана следует вернуть в Судебно-психиатрический центр имени Моритца, лечебное заведение строгого режима. Мартин также назначил на пятницу, одиннадцатое июля, слушание, на котором должен был рассматриваться конфликт между доктором Стеллой Каролин и доктором Льюисом Линднером по поводу наиболее действенного лечения.

Полиция Колумбуса разослала всем постам словесный портрет Миллигана.

Рэнди Дана заявил репортерам «Колумбус диспэтч», что ситуация действительно трагическая. «Он [Миллиган] работал в нашем управлении и прекрасно ладил с другими сотрудниками. Лечащая команда должна была вскоре позволить ему жить в городе, раз в неделю отмечаясь в больнице».

Следующие несколько дней СМИ сообщали, что Билли должен вот-вот явиться с повинной к Гэри Швейкарту, но судья Мартин распорядился: «Даже если он сюда придет, слушание не состоится, поскольку сначала потребуется обследование, и только потом можно будет принимать решение касательно препаратов».

2

Когда Учитель прочитал комментарий судьи Мартина, то понял, что придется принять решение. Он верил судье, который предоставил ему все возможные послабления, но не доверял доктору Линднеру. томми удалось прочитать заключение Уэкслера, который предостерегал, что попытка детоксикации в этой больнице может его убить, и еще он помнил, что произошло с томми в Лиме.

Значит, придется покинуть Огайо.

Но сначала он направился в торговый центр «Уэстленд» в Колумбусе, где у него был знакомый, который мог достать ему амобарбитала на несколько месяцев вперед. Чтобы замаскироваться, Билли надел длинный черный парик (который дал ему Лэрри Крэдок), бейсболку, очки с толстыми линзами в черной оправе и грязную футболку. Он знал, что большинство людей, проходя мимо душевнобольного или инвалида, отводят взгляд, и поэтому развалился на скамейке в торговом центре и приоткрыл рот, как делали пациенты в больнице. Соцработница Кэрол Уоркер прошла совсем рядом, но не обратила на него ни малейшего внимания.

После того как аллен разжился лекарством, Крэдок снова с ним встретился и сказал, что поможет ему начать новую жизнь на Западе.

– Если решился, то делай по уму. У меня в Аспене есть приятель. Можно несколько дней перекантоваться у него.

– Тебе со мной необязательно. Я справлюсь.

– Все равно пора отдохнуть. Оружие у тебя есть?

Учитель покачал головой:

– Оно мне ни к чему. Поймают так поймают. Если пристрелят, хочу, чтобы все знали, что я был безоружен.

Они взяли напрокат новенький «Олдсмобил Кале», погрузили в него еду, принадлежности для рисования, спальные мешки, походное снаряжение и двинулись в сторону Колорадо.

Проведя у друга в Аспене четыре дня, Крэдок самолетом вернулся в Огайо.

Учитель с большим удовольствием рисовал на площади вместе с другими художниками. Однажды посмотреть, как он работает, остановился актер Бадди Хэкетт.

– Если ты пока не уезжаешь, я еще приду и что-нибудь куплю.

Хэкетт так ничего и не купил, в отличие от раввина из Нью-Йорка, который приобрел горный пейзаж Аспена с подписью К. Карр за сто пятьдесят долларов.

Учителя позабавило, когда фотограф, готовящий документальный очерк об уличных художниках, сфотографировал его и спросил имя. Он представился как Крис Карр, арт-терапевт из Флориды. Однако понимал, что надо уезжать, пока фотография не появилась в местной газете.

За две недели на свободе он заметил, что при трех дозах в день амобарбитал быстро тает. Забеспокоился, что лекарство закончится прежде, чем он обоснуется где-то и заведет знакомых, которые помогут пополнить запасы. Хотя снижение дозы увеличивало риск рассоединения, он принял решение сократить прием до двух раз в день.

Он бросил арендованный «Олдсмобил» на парковке в денверском аэропорту «Стэплтон», оставив в машине кое-какие вещи, чтобы полиция поняла, что он тут был. Потом, по наитию, позвонил в Ванкувер старшему брату Джиму (который взял фамилию их биологического отца, Моррисона) и объяснил ситуацию.

– Куда подашься? – спросил Джим.

– Может, на юг.

– Лучше на северо-запад, – предложил Джим. – Будешь в привычной среде. Никто тебя не побеспокоит. Копы не найдут.

– А что, неплохая мысль…

– Я помогу тебе устроиться. Найдешь работу и начнешь жизнь с чистого листа.

– Уговорил, Джимбо.

– Позвони, когда купишь билет на самолет. Встречу тебя в аэропорту Сиэтла. Я соскучился, Билли.

– Теперь уже не Билли. У меня новая жизнь в качестве Кристофера Юджина Карра. Так что зови меня Крис.

На следующий день, семнадцатого июля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, служба безопасности денверского аэропорта уведомила полицейский департамент Колумбуса, что на стоянке обнаружен брошенный «Олдсмобил Кале», взятый напрокат в Колумбусе, штат Огайо. Полиция вскоре связала этот факт с побегом Миллигана.

«Если он хотел сбить нас со следа, ему это выйдет боком, – заявил прессе заместитель прокурора округа Франклин Эдвард Морган. – Все, чего он добился, это дал нам законный повод завести дело о побеге».

Поскольку стало очевидно, что Миллиган пересек границу штата, Управление по условно-досрочному освобождению обратилось к ФБР за помощью в задержании «лица, совершившего побег с целью избежать заключения». В почтовых отделениях всей страны появились его фотографии с подписью «его разыскивает полиция» и «особо опасный преступник».

Охота ФБР на Билли Миллигана была развернута в национальном масштабе.

3

Джим Моррисон думал, что едет в аэропорт Сиэтла за своим младшим братом, но измученного Учителя, который был больше не в состоянии удерживать Пятно, сменил аллен. Джим сказал, что отвезет его на север, в Беллингхем, устроит в какую-нибудь гостиницу и тем же вечером вернется к семье в Ванкувере. А назавтра приедет снова, чтобы помочь Билли найти постоянное жилье. Вокруг университета полно недорогих квартир, поскольку большинство студентов разъехались на каникулы и еще не вернулись к осеннему семестру.

– Отлично, – ответил аллен. – Смогу на худфаке дешево прикупить краски.

На следующий день они нашли меблированную квартиру в четверти мили от университета. аллен выглянул в окно и увидел в разгар лета снежную вершину вулкана Бейкер. Внутри зашевелился пейзажист томми.

Когда Джим прощался, соседнюю дверь отпирал худощавый молодой человек с костылем. Он представился как Фрэнк Борден [имя изменено] и пригласил их выпить пива. Джим сказал, что спешит, а аллен принял приглашение.

аллен изучал лицо Бордена глазами портретиста. Прическа под битлов, зеленые глаза за очками «авиатор» в золотой оправе, и щеки, как у бурундука. аллен заметил на стене самурайский меч.

– Занимаюсь боевыми искусствами, – пояснил Борден. – А на ногу не обращай внимания. На мотоцикле навернулся. Но я за себя постоять могу.

Борден рассказал, что государство оплачивает его учебу и что он получает пенсию по инвалидности от ВМС. Хотя выглядел он моложаво и ему было тридцать три года (на два года старше корневого Билли), действовал и говорил он как человек гораздо более зрелый.

– Ты на каком факультете? – спросил аллен.

– Компьютерное программирование. В душе я хакер.

– Я бы хотел подучиться на компьютере.

– Могу подсказать, что и как.

аллена тянуло к скрытному, подозрительному, уверенному в себе и резковатому Фрэнку Бордену. Борден пользовался деревянным костылем, только когда перенапрягал ногу и она болела, в прочих случаях предпочитая трость, которую, по его словам, использовал и как опору, и как оружие.

– Какое такое оружие? – не поверил аллен.

Борден повернул рукоять и вытащил клинок.

– Внешность обманчива. Имей в виду, я умею им пользоваться, так что даже не думай…

Однажды поздно вечером аллен увидел, как Борден фехтует на лужайке. Он вертел большой самурайский меч, словно надувную палочку девчонок из команды поддержки на спортивных матчах. аллен сказал себе: «Был в армии… Крутой мужик… Надо остерегаться».

Но Борден любил вечеринки, и кевин с филипом от такого не могли отказаться. Если Борден и замечал непоследовательность в поведении нового приятеля, то не подавал виду и не задавал вопросов. Между ними возникло взаимное уважение. аллен и Борден играли в шахматы, Борден учил его основам компьютерной грамотности.

Как-то вечером Борден спросил аллена, нет ли у него знакомых, которые могут достать поддельные документы.

– В этом штате я никого не знаю, зато могу рассказать, как ты сам можешь их раздобыть.

И, не спрашивая, зачем это Бордену понадобилось, аллен поделился опытом.

Утром, в одних шортах, рейджен взобрался на заснеженную вершину вулкана Бейкер, чувствуя, как печет кожу солнце. Поглядев на небо, он закричал от счастья. Теперь он житель гор. И он свободен.

томми нарисовал заснеженную вершину, но предпочитал залив. Он набрел на дешевый пункт проката автомобилей, арендовал древний микроавтобус и загрузил его рисовальными принадлежностями, которые купил в студклубе. Делал эскизы и писал красками на пристани, тратя на каждый морской пейзаж меньше часа. И десятками продавал их прохожим.

Один покупатель, хиппи средних лет по имени Мэллой, который сдавал половину своего дома студентам, пригласил его на свою еженедельную пирушку.

– Мэллой – бочоночник, – сказал Борден.

– Кто-кто? – переспросил кевин.

– Они покупают на вечер бочонок пива и берут три бакса за вход. Зараз можно срубить от восьмисот до тысячи с лишним.

– Недурно.

– Полиция их потихоньку прикрывает. Соседи жалуются на громкую музыку по ночам.

кевину нравилась студенческая компания, и скоро он стал завсегдатаем на этих вечеринках. В конце концов Мэллой сделал его неофициальным вышибалой – ему нравилось, что Карр усмиряет студентов без грубости и угроз. В награду за работу Мэллой снабжал его едой и нужными в хозяйстве мелочами.

Как-то вечером, сидя со студентами на крыльце, аллен предложил самим устраивать такие бочоночные вечеринки.

– Можно даже скинуться и арендовать гидромассажную ванну.

Его собеседники сочли это отличной идеей.

Когда Тим Коул, молодой человек, сдававший такие ванны напрокат, привез им ванну, аллен помог ее установить. Они с Тимом отлично поладили. После вечеринки Тим сказал, что оставит ванну тут, пока не будет следующего заказа на аренду, чтобы не волочить зазря ее туда-сюда.

Это навело аллена на мысль предложить ему совместный бизнес. Можно покупать ванны в Ванкувере, перевозить в Беллингхем и монтировать здесь за пятьсот долларов. А потом аллен продавал бы их или сдавал в аренду в дома престарелых для оздоровительных процедур. Тим согласился, что идея превосходная.

аллен заказал визитки с именем профессора Кристофера Юджина Карра.

Однако сумятица в сознании становилась все хуже. Еще раньше, чтобы растянуть запасы амобарбитала, он с трех дневных доз перешел на две. Теперь принимал его раз в день, а иногда вообще день-два пропускал.

Время на часах исчезало.

Примерно две недели спустя ему неожиданно позвонил Фрэнк Борден:

– Будь другом, поди ко мне в комнату и уничтожь компьютер.

– Спятил?

– Не спятил, дубина. Вынь из розетки и уничтожь. Разбей жесткий диск. Растопчи на кусочки.

аллен сделал, как просили.

В тот вечер Борден явился домой со спортивной сумкой, набитой деньгами. Трепался, что давно взламывал банковские счета, перекачивая с каждого по полцента. Он клал эти деньги на несколько счетов, пользуясь новыми документами, а сегодня прошелся по банкам и снял наличные.

– На, возьми себе сколько-нибудь, – предложил Борден.

Искушение было велико, но аллен в кои-то веки подумал о последствиях.

– Стоит взять хоть десять центов из этих грязных денег – и меня заметут.

– Их нельзя отследить.

– Плохая карма, – сказал аллен. – Если я возьму что-то такое, поплачусь по полной.

– Что тогда обо мне говорить… – пробурчал Борден.

аллен кивнул:

– Об этом я тебе и толкую, недоумок.

– Короче, у меня новые документы, и я делаю ноги. Отвезешь меня в Канаду?

– Конечно, поехали.

Борден кинул спортивную сумку с деньгами и еще одну, маленькую, на заднее сиденье.

На границе проблем не возникло. Когда пограничник спросил о цели визита, аллен ответил:

– Отдых.

Пограничник махнул им проезжать.

Борден велел аллену свернуть в Уайт-Хорс, городок с несколькими яхтами, стрип-барами и казино, в десяти минутах езды от Ванкувера. Вытащил бумажник.

– Мне надо избавиться от всего, что связано с прошлым именем. Вот, возьми.

– Слышь, а мне они на что? У меня своего добра хватает.

Борден сунул студенческий билет, кредитки и водительские права под сиденье.

– Тогда выбрось. Слушай, я не смогу получать каждый месяц пенсию по инвалидности и почтовый адрес изменить тоже не могу. Если чеки будут копиться в почтовом ящике, кто-нибудь догадается, что я уехал. А надо, чтобы поначалу думали, что я жив. Будь другом – выкидывай почту и бери пенсионные деньги. Машину мою сдай на металлолом.

– Почту буду вынимать, ладно, но почему нельзя переводить тебе деньги?

– Тебе лучше не знать, где я, дубина. Если когда-нибудь надо будет со мной связаться, действуй через чувака по имени Лефти Перл. Он передаст мне, что нужно. Не хочу иметь больше одного связного.

– Почему этот Перл, а не я?

– Лефти может снабжать меня травкой, а ты этим не занимаешься.

аллен подождал, пока Борден снимет комнату в мотеле, и поехал обратно, думая, что больше о нем не услышит.

Однако две недели спустя Борден позвонил:

– Надо закончить одно дельце – перевезти кое-что с места на место. Можешь заехать за мной на своей тачке? Не говори Лефти и вообще никому.

аллен приехал за ним в Уайт-Хорс. На обратном пути Борден попросил остановиться в пограничном городке Блейн, где указал дорогу к старому трейлеру в безлюдном месте.

– Не глуши мотор, – велел он. – Я мигом.

Минут через пять Борден вернулся с пистолетом-пулеметом «узи» и сорок четвертым «магнумом», бросил все это на заднее сиденье, и они поехали в Беллингхем.

Остановились перекусить.

– Чувак, я ни в каких ограблениях не участвую, – предупредил аллен. – У меня и так проблем хватает.

– Просто отвези меня в порт, я потолкую кое с кем на катере. А ты подожди. Если мне выстрелят в спину, защищайся и делай ноги.

– Объясни толком, что происходит.

– Скажу только одно: если дело выгорит, я утрою свои деньги.

– Я не повезу в Канаду наркотики.

– И не надо. Я возьму товар, а потом встречусь с одним человечком. Тебе даже не придется везти меня домой… Вернусь минут через пятнадцать-двадцать.

Они остановились у доков. Фрэнк вылез, взял «магнум» и поднялся на борт прогулочного катера.

аллен ждал, напряжение внутри его росло. Началось мигание и переключение между ним, детьми и рейдженом. Время стало исчезать. Когда аллен вернулся в сознание, часы на руке показывали, что прошло три часа. Черт! Где Фрэнк?

Вдруг он увидел, как зажглись ходовые огни катера. Кто-то прошел по сходням и отвязал концы. аллен до смерти испугался.

Он был уверен, что Борден просто так не бросит его здесь в машине. К панике добавилась злость. аллен почувствовал, что мигание усиливается и напряжение становится невыносимым.

рейджен встал на Пятно, схватил «узи» и выпустил в корпус удаляющегося катера всю обойму. Когда катер отошел далеко, рейджен швырнул оружие в море.

аллен не помнил, как вернулся домой, не понимал, что случилось с Борденом. Почему он не вернулся? Или все-таки вернулся и филип или кевин его куда-то отвозили?

Когда в почтовый ящик Бордена пришел чек на пенсию, аллен пошел с ним в банк. Кассирша пристально на него посмотрела.

– Вы не Фрэнк Борден. Я его знаю, он все время сюда ходит.

– Я его двоюродный брат, – ответил аллен. – Фрэнк попросил обналичить.

– Ему придется на нем расписаться, – сказала она, возвращая чек в окошечко.

– Как скажете.

аллен рассудил, что здесь лучше не светиться. Он сам расписался на этом и еще одном чеке, деньги положил на свой счет, а чеки порвал. Потом решил сдать машину Бордена в автохлам и с помощью документов Бордена переписал ее старьевщикам. Те были жутко рады получить ее почти даром.

4

Через несколько дней хозяйка, у которой они снимали квартиру, позвонила родителям Бордена и сказала, что беспокоится, поскольку не видела Фрэнка с пятнадцатого сентября, когда он и его новый сосед Крис Карр отдавали ей квартплату. Двадцать седьмого сентября отец Бордена заявил в полицию Беллингхема об исчезновении сына, а тридцатого числа шеф полиции поручил дело Уиллу Зибеллу. Сорокачетырехлетний детектив не предвидел в расследовании ничего необычного.

Во время предварительного сбора информации всплыло, что Карр и Борден проводили вместе много времени. Отец Бордена сказал, что разговаривал с новым знакомым сына и ушел с чувством, что с ним что-то неладно.

В пятницу третьего октября детектив Зибелл подъехал к дому пятьсот пятнадцать на Ист-Мертл-авеню и после недолгих расспросов нашел Кристофера Карра на лужайке. Тот загорал в шезлонге.

Молодой человек решительно заявил, что понятия не имеет, где Борден. Мол, он в последний раз видел приятеля, когда по его просьбе отвез его через границу в Канаду.

– Он, судя по всему, пропал, – сказал Зибелл.

– Извините, я ему не нянька, – ответил Карр.

Вернувшись в контору, Зибелл, уязвленный небрежным сарказмом молодого человека, пробил базу на Кристофера Юджина Карра. Ничего подозрительного – не задерживался и не привлекался. В следующий понедельник Зибелл снова поехал с ним поговорить, но Карра дома не оказалось. Зибелл оставил карточку, на обороте которой написал как можно скорее ему позвонить, и засунул ее в дверной косяк.

5

После расспросов детектива Зибелла, кевин решил, что пора делать ноги. Он погрузил в арендованный микроавтобус все свои пожитки и картины и на следующий день рано утром поехал к Тиму Коулу, который жил в восьми милях к северу, в городке под названием Садден-Вэлли.

кевин сказал, что ищет жилье, и Коул предложил остаться у него в доме, где он жил с таксой по кличке Смелый, и делить квартплату на двоих. кевин согласился. Когда он выгружал из машины картины, Кол с одобрением посмотрел на один из пейзажей:

– Ух ты, это хорошо бы смотрелось у моих предков в гостиной.

кевин посоветовался внутри себя с томми и подарил картину.

Решив, что образ преподавателя живописи аллену больше не подойдет, кевин предложил Коулу раскрутить бизнес с гидромассажными ванными. Ему пришла идея взять в качестве целевой аудитории стариков. кевин объяснил, что к ванне легко подсоединить гидравлический подъемник, который позволит опускать пожилого пациента в ванну. Спрос на такую продукцию будет. Они назовут себя «Гидравлическая динамика "Каскад"» и, как первые на рынке, сорвут куш.

Он займется продажами, собирая заказы от небольших домов престарелых, которые не могут позволить себе просто купить ванну.

– Будем делать доброе дело и при этом богатеть, – сказал кевин.

Аргументы Коула убедили.

В следующие выходные они устроили сборище с бочонком пива и заработали более чем достаточно, чтобы внести аренду и покрыть другие расходы.

Как-то вечером кевин включил местную радиостанцию и услышал: «Полиция предупреждает, что Уильям С. Миллиган, пациент с диссоциативным расстройством идентичности, который сбежал из психиатрический больницы в Колумбусе, Огайо, в данное время предположительно находится в районе Беллингхема…»

кевин покрутил ручку радио, чтобы проверить, передают ли то же другие радиостанции, но ничего не нашел. В соседней комнате залаял Смелый. Выглянув в окно, кевин увидел, как из полицейской машины вылезает детектив, который расспрашивал его об исчезновении Бордена.

Дверца машины хлопнула, и из кухни выглянул Тим:

– Это еще что?

– Слушай, – возбужденно зашептал кевин, – сейчас не время объяснять, короче, они пытаются повесить на меня исчезновение Фрэнка Бордена.

– Да ладно! Это правда?

– Нет, его наняли серьезные люди, чтобы он через компьютер поснимал деньги с каких-то счетов. А потом ему показалось мало, и он еще раз провернул все это, уже для себя. Сорвал большой куш, и теперь эти ребята на него охотятся. Но детективам все это я рассказать не могу.

– А мне что делать?

– Скажи, что видел его пару дней назад. Опиши его больную ногу, и все такое. А если спросят обо мне, скажи, мол, меня здесь нет и ты ничего не знаешь.

Коул занервничал при мысли, что надо разговаривать с детективами, но кевин знал, что он не подведет. кевин подслушивал из соседней комнаты. Коул сказал все, как надо. Потом детектив Зибелл попросил: «Что ж, если увидите Криса, передайте, что у меня к нему несколько вопросов».

Как только полицейские уехали, кевин принялся собирать вещи.

Коул вошел в комнату и сел на кровать.

– Так я и думал, что наш великолепный гидромассажный бизнес долго не продержится.

Зная, что Коул все равно услышит новости по радио, кевин решил его подготовить. Он коротко пересказал свою историю и добавил, что, если Коулу интересны подробности, он может почитать книгу.

– Врешь ты все, – отозвался тот.

– Я тебе ее пришлю.

– И куда ты сейчас?

– На юг, в Лос-Анджелес. А там посмотрим.

– Я с тобой.

– Это зачем?

– Затем, что ты мой партнер. Проеду хотя бы часть пути, хочу во всем этом разобраться.

Коул покидал в сумку одежду, подхватил Смелого и сел в машину с кевином. Когда они выехали на дорогу и повернули в сторону университета, Коул прищурился:

– Так что это за муть про множественные личности? Вроде «Сибиллы» и «Трех лиц Евы»?

– Долго рассказывать, но если ты со мной едешь, то должен знать.

кевин остановился около книжного магазина.

– Сходи купи. Скорее всего, в разделе психологии. Иди-иди, я тебе ее подпишу.

Коул вышел из магазина с книгой в бумажном пакете. Глаза у него были выпучены.

– В ней твоя фотка!

– Не моя, – поправил кевин, – а Билли. Я себя в зеркале вижу не так.

кевин ехал по шоссе в сторону Портленда, а Коул читал, время от времени изумленно качая головой.

– Ты который из десяти?

– Ты до меня еще не дочитал. Я тогда был одним из нежелательных.

6

Двадцатого ноября детективу Зибеллу позвонил сотрудник службы безопасности из Садден-Вэлли и сообщил, что, по словам соседей Коула, агенты ФБР расспрашивали местных жителей про Криса Карра, но что Коул и Карр внезапно уехали, не оставив нового адреса.

Зибелла раздражало, что Карр постоянно от него ускользает. Он был уверен, что молодой человек виновен в исчезновении Бордена.

В тот же самый день в полицейское управление Беллингхема пришел агент ФБР и протянул Зибеллу плакат «Их разыскивает полиция» с фотографией сбежавшего из психбольницы Огайо нарушителя досрочного освобождения. Поначалу Зибелл не узнал в Уильяме С. Миллигане соседа и друга пропавшего парня – пока агент не добавил, что Миллиган, по некоторым сведениям, в последнее время жил в Беллингхеме под именем Кристофер Юджин Карр.

И тогда Зибелл окончательно уверился, что Билли Миллиган убил Фрэнка Бордена.

– Как вы догадались, где его искать? – спросил он.

– Наши ребята допросили его брата, Джима Моррисона, который работает учителем в Ванкувере.

7

Тим Коул не знал, чему верить. Крис Карр, или Билли Миллиган – или как там его, – повторял, что у них есть все шансы раскрутить бизнес с ваннами во Флориде.

Коула эта идея воодушевляла. Он видел, что Миллиган не только генератор идей, но и опытный человек, у которого можно многому научиться. Он стал называть его Билли.

Из Портленда Билли позвонил по межгороду некому Рэнди Дане. Сделал это через телефонистку в Сан-Франциско, чтобы звонок было сложнее отследить.

Когда Коул спросил, в чем, собственно, дело, Билли объяснил, что Дана – общественный защитник штата Огайо и его работодатель. Дана, который должен ему за работу, сообщил, что на следующей неделе едет из Колумбуса в Ки-Бискейн во Флориде на важную конференцию.

– Он дал название отеля и номер телефона. Надо будет к нему заглянуть.

Они поехали на юг, останавливаясь в каждом встречном городке на калифорнийском побережье. Купаться было слишком холодно, но, несмотря на это, Коул веселился, как никогда.

Разумеется, были и неприятные моменты. Когда подъезжали к Сакраменто, Коул ощутил в своем спутнике перемену. У них над головой пролетел вертолет, и Билли впал в панику, велел Коулу съехать с дороги, выпрыгнул из машины и пустился в лес.

Коул бросился за ним, убеждая, что это, скорее всего, вертолет противопожарной службы. Билли обескураженно вернулся в машину.

Несколько дней они провели в мотеле в Сакраменто. Билли решил подождать, потому что приятель из Огайо должен был прислать ему лекарство до востребования. И тут до Коула дошло: без препарата Билли переключается, как описано в книге. Он воспользовался случаем и спросил, кто он из десяти. В ответ получил злой и подозрительный взгляд:

– Я не знаю, кто я! И вообще, тебе какое дело?

– Да не обижайся, мне без разницы. Главное, у нас общий бизнес и мы друзья.

Билли только пожал плечами, вытащил нож и стал пырять матрас на кровати, что-то бормоча.

Коул в испуге отпрянул:

– Ты что делаешь?

– К черту все!

Билли снял трубку телефона, набрал номер полицейского управления Беллингхема и попросил детектива Уилла Зибелла. Сообщил, что взял Тима Коула в заложники и что если детектив не прекратит слежку, то он убьет Коула и разбросает его останки по лесу.

Когда он положил трубку, Коул схватил Смелого и кинулся к двери.

– Эй, я же сказал это, чтобы отвести от тебя подозрение – чтобы на тебя ничего не повесили! – крикнул Билли. – Не хочу, чтобы у моего делового партнера были проблемы за пособничество лицу, за которым охотится ФБР.

Коул вздохнул с облегчением.

Из Огайо прибыло лекарство, и Билли на время снова стал собой, однако он экономил препарат, и Коулу бывало страшно. Билли становился уклончивым, подозрительным и не выпускал Коула из мотеля одного.

В Лос-Анджелесе, пользуясь документами на имя Кристофера Карра, Билли купил дробовик и ножовку, чтобы укоротить ствол. Когда выезжали из города, он выстрелил в светофор и окно какой-то машины.

Коул ломал голову, какая из личностей Билли откалывает эти номера.

Билли научил его заправляться на старых заправках, где не было современных терминалов для пластиковых карт. Хотя Коул давно превысил лимит по кредиткам, они в большинстве случаев заправлялись, не залезая в свой запас наличных.

– Круто! – сказал Коул.

Он был за рулем, а Билли глубоко задумался. Когда остановились сходить по нужде, Миллиган заявил, что ему послышался шум в кустах.

– Поди проверь.

Коул посмотрел на ружье у него в руке и покачал головой:

– Я ничего не слышал.

– Иди и посмотри.

– Не пойду. Там могут быть змеи. Если ты такой любопытный, сам проверь, а я подержу ружье.

Когда поехали дальше, Билли схватил Смелого и пригрозил, что в следующий раз, когда Коул не послушается, он выкинет собаку в окно. Коул схватил Билли за волосы.

– Мне плевать, кто ты! Тронь моего пса – и я тебя убью!

Это несколько утихомирило Билли. Он вернулся к регулярному приему лекарства и стал прежним. Они болтали о том, как обогатятся на гидромассажных ваннах, помогая старикам Флориды, у которых болят кости.

Но чем ближе подъезжали к Флориде, тем больше Коул нервничал. Он стал подозревать, что у Билли это отработанный трюк: подружиться, заполучить удостоверение личности, выведать максимум информации, а потом расправиться с человеком и жить по его документам. Документы Кристофера Карра для Билли теперь бесполезны, а времени и возможности раздобыть новые нет. Коул плохо спал и все время был начеку.

В Ки-Бискейн Билли рассказывал ему странные истории про отца-мафиози. Говорил, что посвятит его в их планы по гидромассажному бизнесу и предложит вступить в долю.

– Только я должен поговорить с ним один на один. Он ни с кем новым знакомиться не захочет. Он меня ненавидит, но я должен убедить его, что я изменился и что дело выгодное.

Однажды Билли предложил поискать в оросительных канавах аллигаторов, и Коулу подумалось, что он выглядит и ведет себя точь-в-точь как Джек Николсон в «Полете над гнездом кукушки». Коул испугался, что Билли хочет скормить его аллигаторам.

Билли продолжал странные речи:

– У меня здесь двоюродный брат. Я сначала хотел познакомить тебя с ним и его друзьями, но решил, что лучше не надо. Высади меня здесь.

Когда Коул спросил зачем, Билли ответил, что они занимаются контрабандой наркотиков из Кубы, что какие-то их приятели даже взорвали самолет, а еще тайком следили за наркодилерами и перехватывали товар. Между их наркобандами идет крупная война.

– У них все схвачено, – сказал Билли. – И ты держи рот на замке, они люди серьезные.

– Я никому не скажу, – пообещал Коул.

– Завтра вечером встретимся здесь, на этой парковке, и вместе пойдем к Рэнди Дане.

– Хорошо.

– Я арендую лимузин. Подъедем к отелю и подождем, пока он выйдет.

– Хорошо.

Через пару минут после ухода Билли Коул пристроил пса между коленей и тронул машину, направляясь на север. Через несколько миль остановился все обдумать, но так ни к чему и не пришел. Потом решил, что Билли только что от него избавился.

Коул позвонил в полицейское управление Беллингхема, рассказал детективу Зибеллу, где Билли и некоторые подробности их путешествия. Повторил комментарии Билли по поводу контрабанды наркотиков и встречи с общественным защитником на конференции в Ки-Бискейне.

– Все сходится, – ответил Зибелл. – Чужие документы – это его почерк.

Коул подумал про ружье и аллигаторов.

– Будьте осторожны, – предостерег Зибелл. – Если его поймают, он может свалить все на вас.

Коулу этого было достаточно. Он без остановки проехал до Джексонвилла, там переночевал, а на следующий день отмахал восемьсот миль до Детройта.

Думал, что, окажись Миллиган не сумасшедший, он был бы не прочь сойтись с ним поближе.

Больше они не виделись.

8

Рэнди Дана как раз отпер гостиничный номер, когда зазвонил телефон. Он бросил сумку и снял трубку.

– Это я.

Рэнди сразу узнал голос Билли.

– Ну как ты? Вот это совпадение! Я только что вошел. Откуда звонишь?

– Снизу, из вестибюля.

Дана от неожиданности сел.

– Откуда?

– Я внизу. Можно к тебе подняться?

– Нет! Нельзя. Жди там, я спущусь через минуту.

– Ладно, – ответил Билли. – Только не звони в полицию.

– Я и не собирался.

Положив трубку, Дана вытащил из чемодана бутылку виски и сделал большой глоток. По долгу службы он был обязан сдать Билли властям, но хорошо знал, почему Билли сбежал из больницы.

Он позвонил судье Мартину, но выяснилось, что того не будет на месте еще три часа.

Дана собрался с духом и пошел на встречу с Билли. Выйдя из лифта, увидел, что фойе и территория бассейна, через которую ему предстояло пройти, заполнены прилично одетыми участниками конференции. На той стороне бассейна, в кабинке бара, сидел Билли. Вид у него, в шортах из обрезанных джинсов, майке, солнечных очках и панамке, был очень неряшливый.

Дана в таких конференциях раньше не участвовал, не встречался ни с кем из присутствующих: федеральные судьи, адвокаты, заместитель главы ФБР, профессора права, судьи Верховного суда.

Он приехал на это мероприятие, потому что недавно был назначен председателем Комитета общественных защитников Американской ассоциации адвокатов и приглашен выступить с докладом по информационной программе ассоциации. Входить в совет по уголовному праву Американской ассоциации адвокатов было очень престижно.

Сейчас с него градом катился пот, во рту пересохло. Что делать? И как поведет себя Билли?

Дана сел напротив него и заказал выпить.

– Ты какой-то потрепанный, Билли.

– Почти весь путь сюда бежал.

Не успел Дана ответить, как к их кабинке подошли двое мужчин в пиджаках.

– Миллиган? – спросил один.

Второй показал жетон и продолжил:

– Мы из ФБР.

Дана ошарашенно поднял глаза:

– О господи!..

На Билли тут же надели наручники.

– Стойте! – крикнул Дана. – Куда вы его?

– А вы кто такой, сэр?

Дана понял, что его приняли за случайного человека в баре.

– Меня зовут Рэнди Дана.

– Встаньте и повернитесь к стойке, сэр.

– Зачем? Что?..

Его обыскали.

– Ребята, я его адвокат.

– Руки на стойку, мистер.

– Я общественный защитник штата Огайо.

– Удостоверение! – Вид у агентов был озадаченный.

Рэнди достал документы, его рука так тряслась, что он чуть не выронил бумажник.

– Я общественный защитник штата Огайо. И его адвокат.

– Он пойдет с нами. У нас есть информация, что он очень опасен.

Дана увидел, как изменилось лицо Билли. Испуганный взгляд говорил, что он переключается. Дана побежал за агентами ФБР, которые вели пленника к парковке, но тут подъехали еще две машины, оттуда выпрыгнули люди и отгородили его от Билли.

– Ничего не говори, Билли! Ни слова не говори! Ничего им не рассказывай!

На шумиху обратили внимание несколько участников конференции, стоявших на тротуаре, из фойе потянулись остальные.

– Не говорите ничего без адвоката!

– Что происходит? Почему вы его арестовываете?

– Офицеры, у вас есть ордер?

– Это его адвокат. У него есть право разговаривать с клиентом!

Фэбээровцы отгородили Миллигана живым щитом.

– Мы его забираем, ребята. Не препятствуйте законному аресту.

– Ничего не говори, Билли! – снова крикнул Дана. – Сегодня же вечером выйдешь под залог!

– Сомневаюсь, – сказал один из агентов ФБР. – Он совершил побег. Утром можете поговорить с судьей.

Процессия из трех машин уехала.

Не глядя в глаза адвокатам и судьям в фойе отеля, Рэнди поднялся к себе в номер, налил еще виски и снял трубку телефона.

9

Агент ФБР проверил бумажник Билли и нашел поддельные документы.

– Одна из твоих личностей, а? Профессор Кристофер Юджин Карр!

томми смотрел прямо перед собой.

– У тебя есть еще один адвокат, Гэри Швейкарт, так? – спросил другой агент.

– Ага.

– Что он делает на Ямайке?

аллен понятия не имел, что Гэри на Ямайке, и потому пожал плечами:

– Мне нечего сказать.

– Почему за тобой охотятся в Колумбусе? – спросил первый. – Ты сбежал из дурки?

– Ты член банды, которая перехватывает наркоту из Кубы? Этот твой Швейкарт тоже в доле?

– Я не буду ничего говорить без адвокатов.

На этом вопросы прекратились, и его повезли в федеральное пенитенциарное учреждение в Майами, где оформили и оставили на ночь, чтобы на следующее утро отвезти в суд для решения вопроса об экстрадиции в Огайо.

Судья предъявила ему обвинение в побеге с целью избежать заключения и побеге с целью избежать правосудия, назначила слушание на первое декабря тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, распорядившись вернуть его в мужское исправительное учреждение общего режима Майами без права выхода под залог. Оттуда его переправили в окружную тюрьму округа Дейд (Флорида), где скученность достигала катастрофических масштабов.

Из-за сумятицы, которая началась во время ареста, внутренние дети оказались в тюрьме совершенно беспомощными. Все вещи Билли, включая кроссовки, были украдены. Вместо них ему дали бумажные шлепанцы.

На третий день суд принял решение о его возвращении в Огайо в сопровождении двух детективов из Колумбуса. Те представились, но аллен не разобрал имен. Все, что приходило ему в голову, – это «детектив Дылда» и «детектив Толстяк».

По пути в аэропорт остановились на обед в гостинице, где те ночевали накануне. кевин заметил, что двое мужчин за соседним столиком подозрительно на него поглядывают. Когда он доел, они подошли.

По тому, как сидели пиджаки, кевин понял, что под ними – наплечная кобура.

– Черт, это еще что? Меня заказали?

Полицейские из Колумбуса даже не обернулись, и кевин решил, что они с незнакомцами заодно.

Двое подошедших сверкнули жетонами.

– Я детектив Уилл Зибелл, – начал один, – а это детектив Даппентейлер. Если помните, я как-то беседовал с вами по поводу Фрэнка Бордена. По странному совпадению мы тоже остановились в этой гостинице.

– Ага, ври больше, – фыркнул кевин. – Случайностей не бывает.

– Мы хотели задать несколько вопросов, – произнес Даппентейлер.

– Легавый, ищи себе другого стукача, – презрительно ухмыльнулся кевин.

– Мы не будем спрашивать про…

– А вам не кажется, что мне положен адвокат?

– Ребята, простите… – проворчал Толстяк. – Если он завел песню про адвоката, все бесполезно.

Когда детективы из Беллингхема ушли, кевин понял, что Дылда и Толстяк специально остановились здесь на обед. Однако оставались вопросы: как вообще Зибелл, из штата Вашингтон на противоположном конце страны, пронюхал, что он в Ки-Бискейне? И откуда ФБР узнали, что он придет в отель на встречу в Рэнди Даной?

Билли решил, что в ФБР позвонил Рэнди. Ему не пришло в голову, что насмерть перепуганный Тим Коул накануне вечером связался с Зибеллом и полиция вычислила название гостиницы, где будет проходить конференция адвокатов, и имя общественного защитника штата Огайо, который там остановился.

Зибелл позвонил ФБР, что и привело к аресту Билли.

В аэропорту Майами Билли попросил:

– Купите мне пачку сигарет. Перелет долгий.

– Подымишь в Колумбусе, – ответил Дылда.

– Да ладно, давай купим, – возразил его напарник. – Это же пустяк.

– Я сказал нет. Я бросил курить в прошлом месяце и не собираюсь сидеть в салоне для курящих.

аллен посмотрел на него в упор:

– Чувак, я знаю правила Федерального управления гражданской авиации. Стоит мне чем-нибудь пригрозить, и твоя задница следующие три дня будет везти меня в Колумбус на машине.

– Ладно, купи этому ублюдку сигареты.

Толстяк едва сдержал улыбку.

Когда приземлились в аэропорту Колумбуса и вырулили на дальнюю полосу, аллен насчитал вокруг самолета девять полицейских автомобилей с мигалками. Прибыли полицейский спецназ в полной боевой экипировке и утроенное количество сотрудников службы безопасности аэропорта.

– Господи, они что, президента встречают? – удивился аллен.

– Это они тебя встречают, парень.

– Меня?!

– Вот погоди, увидишь, сколько журналистов налетело.

аллен заметил сбоку представителей прессы. Когда спускались по трапу, без остановки сверкали вспышки.

– Невероятно.

– Ты бы слышал, что тут творится, – сказал второй полицейский. – Репортеры как с цепи сорвались. Вокруг тюрьмы не протолкнуться.

– Но мы их перехитрим, – добавил третий. – Проедем немного, а через четверть мили свернем, пересадим тебя в обычную машину и отвезем в судебно-психиатрический центр.

– А с чего весь сыр-бор? Можно подумать, я замочил кого-нибудь.

– А что, это не так, профессор Кристофер Карр?

У аллена побежали мурашки по спине:

– Вы о чем?

– Газеты не читаешь?

– Когда мне их читать?

Полицейский вытащил смятую вырезку из «Колумбус диспэтч» от двадцать пятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, и аллен быстро пробежал ее глазами.

МИЛЛИГАН ЗАМЕШАН В ИСЧЕЗНОВЕНИИ ЧЕЛОВЕКА

Автор: Роберт Йокум

Душевнобольной пациент Уильям С. Миллиган подозревается в причастности к исчезновению третьего октября студента университета в Беллингхеме, штат Вашингтон, где сбежавший из больницы Миллиган проживал под чужим именем.

Лейтенант полиции Беллингхема Дэвид Макдональд полагает, что тридцатитрехлетний студент [Фрэнк Борден] был убит.

Миллиган, который пользуется документами на имя Кристофера Карра, снимал вместе с Борденом квартиру…

– Он под подозрением, – заявил Макдональд. – Мы несколько раз задавали ему вопросы, и он все время рассказывал новую историю, а потом скрылся. Учитывая имеющиеся данные, на месте родственников мистера Бордена я бы не надеялся найти его живым.

Макдональд добавил, что властям не было известно настоящее имя Миллигана, пока того не арестовали в Майами. Агенты ФБР узнали, что он живет под фамилией Карр, и связались с полицией Беллингхема. У Миллигана обнаружено водительское удостоверение на имя Кристофера Карра.

Так вот откуда столько силовиков и журналистов. Его обвиняют в убийстве!

Глава двадцать третья

Смертная голодовка

1

Рэнди Дана оказался в неловкой ситуации, его репутация и карьера были поставлены под угрозу. Поскольку во время ареста Миллигана он оказался рядом, ФБР и прокуратура в Колумбусе решали вопрос о полномасштабном расследовании его роли в действиях Миллигана после побега.

Двадцать пятого ноября «Колумбус диспэтч» опубликовала заявление Даны:

Общественный защитник отрицает, что скрывал беглого Миллигана

«За пять лет нахождения в этой должности я ни разу не прятал беглых преступников, не участвовал ни в каких противоправных действиях и не собираюсь делать этого впредь…»

Вчера Дана заявил, что не планировал встречу с находящимся в федеральном розыске Миллиганом и не знал о его местонахождении.

«Зачем бы я стал это делать? Я что, идиот? Думаете, я бы рискнул лицензией на практику или свободой, укрывая клиента?»

Тем не менее адвокат, которого Дана нанял для своей защиты в связи с обвинениями в укрывательстве Миллигана, напомнил ему, что следует подумать о будущем, и посоветовал больше не представлять Билли в суде. «Если тебе предъявят обвинения, Билли могут привлечь в качестве свидетеля, и ему придется рассказывать, как все было. Он легко может перевести на тебя стрелки и заявить, что ты все это устроил».

Дана не хотел бросать Билли, но друзья и коллеги продолжали наседать.

Во время организационной встречи адвокатов по уголовным делам его убеждали отказаться от защиты Миллигана, а он настаивал, что тот сейчас, как никогда, в нем нуждается. Разговор продолжался, они много пили и спорили до поздней ночи.

– То, что ты был с Билли во время ареста во Флориде, тебя скомпрометировало. Налицо конфликт интересов.

– Дело не только в тебе лично, Рэнди. Это скажется на работе всей организации. У тебя есть и другие подзащитные – некоторые в камере смертников, подумай о них.

– Даже Билли не выиграет от того, что ты продолжишь заниматься его делом. Пора передать его кому-то другому.

Решимость Даны поколебалась:

– Кто еще за это возьмется?

– Гэри Швейкарт, например. Он участвовал с самого начала, Билли ему доверяет.

Дана устало покачал головой:

– Он перешел к частной практике, а у Билли нет денег.

– Для Гэри это никогда не было решающим фактором, ты же знаешь. Он возьмется на безвозмездной основе.

– Это нечестно по отношению к Гэри, – не сдавался Дана.

– Нечестно будет по отношению к твоей семье и людям, которые на тебя работают, если ты продолжишь его представлять. Нечестно даже по отношению к Билли.

Дана вздохнул, напряжение спадало.

– Наверно, вы правы. Но только если Гэри согласится.

Гэри Швейкарт согласился представлять Билли, круг замкнулся.

Девятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят шестого года он приехал к Билли во франклинскую окружную тюрьму, через девять лет и один месяц после того, как они с Джуди Стивенсон впервые взялись за это дело.

– Помнишь, что́ я сказал тебе здесь при первой встрече?

Билли кивнул:

– Ты сказал дэнни: «Держи язык за зубами, потому что у стен есть уши».

– Да, и ничего не изменилось. Никто из твоих ни с кем, кроме меня, разговаривать не должен.

Билли кивнул.

– Кто ты сейчас? – спросил Гэри.

– аллен.

– Я так и думал. Передай мое указание остальным и держи их в узде.

– Попробую, Гэри, но ты же знаешь, я здесь не главный.

Вернувшись в контору, Гэри позвонил своему близкому другу и бывшему начальнику, молодому общественному защитнику округа Франклин Джеймсу Куре, и сказал, что вновь представляет Билли, на общественных началах.

– Уже назначено слушание по поводу того, кто и где его будет лечить. А Управление по условно-досрочному освобождению ждет не дождется, когда можно будет упрятать его в тюрьму. Один я с Шумейкером и Управлением по УДО не справлюсь. Мне нужна помощь окружного общественного защитника. Хорошо бы, чтобы твоя контора взялась официально его представлять, а я стану вторым адвокатом.

На встрече коллегии адвокатов, когда Рэнди Дану убедили отказаться от защиты Билли, Джеймс Кура сидел молча. Он сразу понял, что если Гэри согласится, то ему нужна будет помощь. На расходы по этому процессу суд выделит не больше ста долларов.

Никто другой в здравом уме не возьмется бесплатно за такое сложное дело. Только идеалист Гэри будет вести эту безнадежную битву просто из принципа. Это одна из причин, почему он восхищался Гэри и так с ним сдружился. Теперь – несмотря на доводы рассудка – Кура не мог отказать ему в просьбе.

– Ты прав, – ответил он. – Тут слишком много политики, и, пожалуй, никакая другая юридическая контора тебе с этим не поможет. Я приставлю тебе в помощь кого-нибудь из моих подчиненных.

Но в офисе адвокаты Куры запротестовали, что у них и так большая нагрузка и что Билли Миллиган – слишком скандальная фигура, слишком известная, чтобы у кого-то из них были шансы на успех.

– Это твой клиент, – сказала ему Джуди Стивенсон. – Тебе следовало быть его адвокатом с самого начала.

Кура понял, на что она намекает. Давно, в семьдесят седьмом, когда Кура поручил им дело, казавшееся классическим изнасилованием, Гэри пришел к нему в кабинет и сказал, что они с Джуди Стивенсон одни его не потянут. Первый случай защиты на основе невменяемости человека с диагнозом диссоциативного расстройства идентичности непременно повлечет бурную национальную, а то и международную реакцию прессы и политиков.

В то время Кура был директором офиса общественного защитника и лично брался только за неприятные дела, от которых остальные его сотрудники отказывались: трудных клиентов, которые увольняли адвокатов, создавали помехи в работе, и сумасшедших. Их так и называли – «дела для Куры».

В семьдесят седьмом Гэри и Джуди так и не уговорили его представлять Миллигана, и вот теперь она снова, как в старые времена, его уламывает. Билли числился главным подозреваемым в деле об убийстве, и Джон Шумейкер, глава Управления по условно-досрочному освобождению, занял еще более жесткую позицию, намереваясь отправить Билли в тюрьму, как только он выйдет из-под юрисдикции Департамента психиатрии.

– Мы не можем отдать его Шумейкеру, – произнес Гэри.

– Хорошо, – ответил Кура, – я буду помогать, придерживать Шумейкера, где надо, но основная ответственность на тебе.

Швейкарт и Кура попросили суд снова назначить доктора Стеллу Каролин лечащим врачом Билли, но прокурор округа Франклин выступил против, заявив, что Департамент психиатрии не одобряет ее кандидатуру, поскольку она не состоит в штате судебно-психиатрического центра.

Судья Мартин постановил, что до следующего слушания через два месяца Миллиган опять будет помещен в Судебно-психиатрический центр имени Тимоти Б. Моритца в Колумбусе.

Двенадцатого декабря «Колумбус диспэтч» писала:

МИЛЛИГАНУ НЕ ПОЗВОЛЕНО ВЫБРАТЬ ВРАЧА

…Вчера на закрытом [судебном] заседании было решено, что Миллигана направят на лечение под руководством доктора Льюиса А. Линднера, заведующего отделением, или другого штатного врача…

2

В тот день, когда его заперли в Судебно-психиатрическом отделении имени Моритца, снова во власти доктора Линднера, Билли ощутил, что ему теперь все равно. Он ходил туда-сюда по комнате, рассматривал пол, считал на нем квадратики и в конце концов решил, что уйдет из жизни.

Несмотря на поддержку Гэри, он потерял последнюю надежду. Он знал, что систему не изменить, все повторится, его будут вечно переводить из одной больницы в другую. Он живо представил, как прозябает следующие двадцать или тридцать лет в отдаленных закоулках психиатрических больниц.

Дальше так существовать он не собирался.

Раньше он манипулировал людьми, грозя самоубийством, но теперь ему было не до манипуляций.

Он узнал, каково быть свободным и жить без позорного клейма, каково чувствовать, что можешь добиться успеха в чем угодно. Но общество никогда ему этого не позволит.

Лучшее, что теперь остается, – это умереть. Куда бы он ни попал после смерти – если там вообще что-то есть, – он сможет начать все заново. Он не знал, что происходит после смерти, но что угодно будет лучше, чем крутиться и крутиться во вращающейся двери без выхода.

Он хотел выйти.

Но как?

Врачи поместили его под круглосуточное наблюдение, и на этот раз он даже не мог посидеть в одиночестве на унитазе. Поскольку в его истории болезни были зафиксированы попытки покончить с собой, за ним постоянно следили.

Во время сумятицы артур, рейджен и аллен спорили о том, чтобы поставить точку.

В конце концов рейджен согласился с доводом артура, что единственным настоящим и всеобъемлющим способом защиты от ментальной и душевной муки была смерть. Сделав осознанный выбор положить всему конец, они смогут контролировать судьбу.

В качестве способа выбрали голодовку.

Это решение принесло покой. Надо только переждать несколько дней агонии голода. Сначала будут галлюцинации и эйфория, а потом физическая, умственная и душевная боль уйдут – навсегда.

Он не манипулировал. Он больше не в силах был терпеть, как его используют в своих целях врачи, политики и СМИ. Не мог быть главным подозреваемым в убийстве человека, который живет и здравствует.

Он постепенно, методично уменьшал объем съеденной пищи, чтобы сделать процесс менее болезненным для детей. артур сказал, что детей надо подготовить, попросить быть храбрыми. Он сказал им, что для того, чтобы переехать в новый дом, где у каждого из них будет своя комната и не придется делить одну на всех, надо какое-то время не есть. Какой ребенок откажется от своей комнаты?

Никакого потрясения для системы. Через неделю чувство голода ушло. Поскольку за ним велось постоянное наблюдение и санитар делал записи в журнале каждые пятнадцать минут, врачи скоро поняли, что он почти ничего не ест.

Санитарам велели поощрять его лучше питаться.

Его стали взвешивать. Сначала каждое утро, затем – дважды в день. Когда пригрозили отобрать сигареты, если не начнет есть, он только пожал плечами и сказал, что курить вообще вредно. Он не посвящал их в свои планы. Они не знали, что внутри он уже умер.

После нескольких дней частичного голодания он услышал, как артур говорит детям, что все идет по плану.

– Мы здесь, в Месте смерти. Будет немножко больно и немножко голодно. А потом у нас появится свой дом. И тогда можно будет делать все, о чем мечтали. И каждый из вас все время будет на Пятне. И мы все встретимся.

Это, разумеется, было ложью. Но артур не знал, что еще сказать.

Крики детей о том, что хочется есть, привели к ожесточенному спору, потом к логическим объяснениям, а потом к полному согласию. Последнее совещание произошло на шестой день. Последнее переключение, последний провал в памяти. Рождение вновь. Окончательное решение – все его составляющие согласились на смерть.

Голоса и звуки в голове стихли. Впервые в жизни он искренне хотел умереть.

Администрация больницы считала голодовку несерьезной.

Пока он не прекратил есть совсем.

И тогда они столкнулись с реальностью проблемы по имени Миллиган. Они пытались поколебать его решимость, думая, что он торгуется.

Говорили: «Скажи, чего ты хочешь». Подразумевали: «Мы выполним требования, и ты начнешь есть».

– Я ничего не хочу, – отвечал он. – Оставьте меня в покое.

Он не делал громких заявлений. Просто однажды за весь день ничего не съел. Когда менялась смена, дежурный записал:

2 января 1987 г.: Билли весь день ничего не ел. Последите. Может быть, он заболевает. Похоже на грипп.

Когда прозвучал сигнал к ужину, санитар спросил:

– Эй, парень, ты что, не хочешь есть?

Билли только с улыбкой покачал головой.

– Ты, случайно, не под кайфом?

Билли продолжал улыбаться.

– Ладно, парень, не хочешь – не надо.

После того как Билли отказался от завтрака второй день подряд, пришли врачи.

– Оставьте меня в покое, – сказал он, глядя в пол. – Я счастлив. Я доволен. Просто оставьте меня.

– Сделайте анализ крови, – велел врач. – Проверьте на наркотики.

Результат анализа был отрицательным.

Первые несколько дней репортеры утверждали, что ему тайком проносят в больницу еду. Департамент психиатрии пригласил для проверки сторонних наблюдателей.

Потом он перестал разговаривать.

Понимание того, что они больше над ним не властны, приносило большое удовлетворение. Осознание, что он сам контролирует свою жизнь, потому что умрет, а им придется нести его задницу вверх по ступенькам и вон из больницы. Как бы ни хотели они сделать его вечным пленником, они не могли посадить под замок его мозг, а теперь не смогут запереть и тело. Он уходит.

Билли с изумлением обнаружил, что это самые счастливые дни в его жизни. Уже был виден конец. Скоро все закончится. Он чувствовал удовлетворенность. Были сожаления по поводу прожитой жизни: он использовал людей, причинил боль тем трем женщинам, когда был не в своем уме.

Но он больше не жалел себя, ибо он уходил. Конечно, хорошо бы побыть мухой на стене и подслушать, что станут говорить после его смерти. Он с нетерпением ждал того, что будет дальше.

Жжение в груди буквально разрывало сердце. Какая-то часть его говорила: «Давай! Уйди… Сделай следующий шаг». Но крошечные остатки инстинкта самосохранения шептали: «Нет… Нет…»

Это была не физическая, а жесточайшая душевная боль в его настоящем сердце, где собрались тревоги и страдания его жизни. Оно болело и отчаянно жгло.

Он знал, что можно на время отогнать все это с помощью алкоголя или наркотиков, но, когда придешь в себя, все вернется. А значит, пора уходить. Стетоскопом эту боль не услышишь, но она там, как пламя под кожей.

Единственный способ ее остановить – согласиться на смерть. Принять решение умереть – это как спустить курок.

Согласие на собственную смерть прогнало боль.

Он задумался, так ли чувствовал себя его настоящий отец, Джонни Моррисон, когда завел машину в закрытом гараже.

Он летел над болью…

Начались галлюцинации.

Через десять дней без еды он начал видеть вещи, которые прежде не мог и вообразить. Тысячи птиц за окном казались настолько реальными, что он спрашивал окружающих: «Вы их видите?»

Потрясающие оттенки пурпурного и бриллиантового голубого – он оглядывался, чтобы понять, откуда они взялись, но не находил источника.

Образы и звуки смерти.

Вспомнилось, как Чалмер закопал его живьем, когда ему не было еще и девяти. Тогда дэнни тоже увидел цвета смерти…

3

Утро, середина июня, кукуруза выше колена, сверкает роса, на ветровом стекле блестят капельки.

Маленький Билли ждет в машине. На нем серые широкие хлопчатобумажные брюки, футболка и синие парусиновые шлепки.

Чалмер выходит из дома, шагает быстро, на ходу надевая кобуру от пистолета двадцать второго калибра.

Рывком включает передачу и выруливает на дорогу, взвизгнув покрышками.

Когда Билли увидел, что он сворачивает с двадцать второго шоссе на дорогу, ведущую к кладбищу, то испугался. Но Чалмер велел ему сидеть в машине, а сам прошел к маленькому кладбищу за двенадцатигранным забором. Из-за высокой травы было не видно, что он там делает, но вернулся он более спокойным, и они поехали дальше на север по двадцать второму. Это было странное маленькое кладбище, и Билли слышал страшные истории про поклонников дьявола и маленького мальчика, который там похоронен.

Мелькнул вопрос: что значит быть мертвым?

На вершине холма Чалмер остановился у бара «Оазис», вышел и спустя час вернулся с упаковкой из шести банок пива. Всю дорогу до фермы пил. Разгрузив трактор, швырнул Билли тяпку и велел пропалывать кукурузу.

Когда Чалмер спустился на тракторе с холма, Билли полол и смотрел в землю. Внезапно кулак отчима ударил его в висок.

– Сорняки не пропускай, мать твою!

Моргая сквозь слезы, Билли лежал на земле, глядя на злого великана. Чалмер пошел к сараю, большими глотками отхлебывая пиво. Через некоторое время крикнул из сарая:

– Иди сюда!

Билли робко подошел к двери, опасаясь заходить.

– Подержи, – указал Чалмер на диск культиватора, – вставлю болт.

Как только Билли взял его обеими руками, Чалмер со всей силы ударил его сзади по голове. Билли упал, приземлившись на культиватор. Чалмер пошарил сзади и вытащил красный резиновый шланг, который использовал для наказания, и связал ему руки.

Билли плакал, кричал и упирался ногами в землю. Чалмер привязал его к бороне.

– Ты знаешь, что твоя мать шлюха, а ты ублюдок? Они с Джонни Моррисоном никогда не были женаты! Ты выродок клоуна-еврея и шлюхи!

Билли пытался выпутаться.

– Я тебе не верю!

Чалмер схватил его за штаны и волосы и поволок наружу. Вспоминая кладовку для хранения продуктов, где Чалмер привязал его к столу и изнасиловал, Билли решил, что он хочет снова это сделать. Однако на сей раз Чалмер потащил его к кукурузному полю и швырнул к дереву. Билли истошно закричал, и Чалмер вытащил пистолет.

– Раскроешь пасть – застрелю!

Чалмер развязал Билли руки и бросил ему лопату:

– Копай.

Билли зажмурился. Все потемнело.

дэнни поднял глаза, недоумевая, чем он провинился, что папа Чал так сердится:

– Почему? Что я сделал?

– Копай канаву.

дэнни принялся копать, как велел Чалмер, метр глубиной и полтора длиной. Когда было почти готово, Чалмер допил последнее пиво, отшвырнул банку и схватил лопату.

– Никчемный ублюдок! Лопату надо ставить прямо, вот так. Потом ногу сверху и давишь, а потом откидываешь.

Он швырнул землю в лицо дэнни.

– Ничему тебя не научить, сучий выродок!

Он ударил дэнни по животу плашмя лопатой, а когда тот скорчился и рухнул, пихнул его ногой в канаву и прижал ботинком.

На лицо дэнни посыпалась земля. Извиваясь, он схватил ботинок и оттолкнул. Папа Чал споткнулся и чуть не упал на него сверху. Чалмер выхватил пистолет и приставил дэнни к голове. Свободной рукой потянулся в сторону, схватил кусок ржавой трубы и прижал ее дэнни к лицу, царапая кожу. Другой конец прислонил к краю ямы.

– Дыши сквозь трубу или сдохнешь!

Чалмер кидал и кидал землю. дэнни чувствовал, как ботинок ее утрамбовывает. Земля вокруг прибывала, и дэнни внезапно стало холодно. Он едва мог пошевелить головой. Подумал, что если согнуть ноги в коленях, то, наверно, пробьешься наружу, но Чалмер тогда его пристрелит. Может быть, если лежать тихо, он уйдет.

дэнни слышал отдаленный рокот слов, как будто Чалмер кричал что-то небу, удары лопатой – как будто он колотил ею по деревьям. Ощутил вес Чалмера, который сначала ходил по нему сверху, а потом остановился. дэнни показалось, что его грудную клетку сейчас разорвет. Неожиданно по трубе на глаза, щеки и рот потекла жидкость, и он почуял запах мочи папы Чала. Закашлялся. Его вырвало.

Так вот что значит умирать…

Он вспомнил маму и Кэти. Что теперь с ними будет…

Вернется ли Джимбо из гражданской авиации? Защитит ли их?

Снова ощутил пинок. На этот раз Чалмер не утрамбовывал, а отбрасывал землю. Потом все исчезло.

Пришел дэвид, чтобы принять на себя боль.

В голове невнятно журчали голоса. Ласковым и ясным был только голос адаланы, которая, успокаивая детей, пела старую детскую песенку: «Двадцать дроздов запекли в пироге… разрежь, и они запоют…»

томми тщетно пытался высвободиться из опутавших его веревок.

аллен расталкивал ногами землю.

Снова появился дэнни и закашлялся.

Чалмер развязал веревки и бросил ему мокрое полотенце. дэнни вытер грязь с лица, шеи и ног. Он старался держаться подальше от Чалмера. Всякий раз, когда Чалмер поворачивался, дэнни вскакивал, готовый убежать. Он не говорил ни слова, только всхлипывал и старался не путаться у сумасшедшего отчима под ногами.

По дороге домой Чалмер снова заехал в «Оазис» и пробыл там около часа…

Билли открыл глаза и удивился, откуда у него в волосах и ушах столько земли. Он привык, что перепачкивается на ферме, но это уже было ни в какие ворота. Потом из «Оазиса» вышел Чалмер с упаковкой пива.

Отчим сел за руль, повернулся и свирепо посмотрел на Билли налитыми кровью глазами:

– Если проболтаешься матери, в следующий раз закопаю тебя в сарае и скажу этой сучке, что ты убежал, потому что больше ее не любишь.

«Проболтаюсь о чем?» – хотел спросить Билли, но промолчал.

Они ехали домой по двадцать второму шоссе. Чалмер щелкнул вставными зубами, оскалившись в ужасной ухмылке.

– Раскроешь рот и станешь вякать – вышибу из твоей мамаши дух.

Билли понял, что не может никому ничего сказать.

Когда приехали домой, он пошел в ванную, а потом спустился в подвал позади дома, где хранил краски и карандаши, сел на пол и затрясся. Он был испуган и зол, кусал губы, кусал руку. Раскачивался взад-вперед и беззвучно плакал больше часа.

Нельзя, чтобы мама узнала. Если она что-нибудь скажет, Чалмер снова ее изобьет, может быть, до смерти.

Билли мечтал, чтобы время исчезло… В тот день он понял, что надо придумать, как себя защищать. Он слишком мал, чтобы тягаться с Чалмером, но он должен найти способ ему противостоять и выжить.

Он стал уходить в себя на все более долгое время, растерянно возвращаясь к реальности в самых неожиданных местах.

Когда начался учебный год, он забеспокоился, что, регулярно уходя из сознания, влипнет в неприятности. Он по-прежнему слушался учителей и хорошо себя вел, но их слова обессмыслились. Если его останавливали, когда он выходил из класса, он просто обходил человека вокруг. После того, что сделал с ним Чалмер, остальное не имело значения. Никто больше не причинит ему боль. Хуже того, что он испытал, уже ничего не будет.

Чалмер насиловал и истязал Билли следующие пять лет, пока тому не исполнилось четырнадцать. Если он выдержал Чалмера, то выдержит что угодно. Что угодно, кроме собственного желания умереть и похоронить себя.

4

Семнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года на первой полосе ежедневной газеты «Афинский вестник» появился материал информагентства Ассошиэйтед Пресс: «Билли Миллиган, который голодает уже тридцать четыре дня, требует права на смерть».

Гэри Швейкарт сообщил репортеру Ассошиэйтед Пресс, что Миллиган просит официально представлять его в деле о «праве на смерть» или подыскать ему другого адвоката. Гэри добавил, что он и Джим Кура еще не приняли решение.

Миллигана экстренно привезли в пункт неотложной помощи медицинского центра «Маунт Кармель», где провели процедуры по устранению последствий истощения, а потом вернули в Судебно-психиатрический центр имени Моритца.

– Департамент психиатрии подает в суд, чтобы получить официальное разрешение насильно тебя кормить, – сказал Кура Миллигану. – Чем я могу тебе помочь?

– Я хочу, чтобы от меня отстали и дали мне спокойно умереть.

– Ты уверен? – спросил Кура.

– Слушай, если ты откажешься отстаивать мое право на смерть, я сделаю это сам.

– Хорошо, дело твое, – ответил Кура. – Я твой адвокат и буду представлять твои интересы. Я всегда считал, что должен сражаться за интересы клиента. Я не говорю, как лучше, просто предоставляю клиентам факты, и они сами принимают решение. Многие из тех, кого я представляю, сидят голышом и швыряют свое дерьмо во всех, кто проходит мимо камеры. И тем не менее я считаю, что они сами должны принимать решение. Такова моя позиция, и ты – не исключение.

– Да, я хочу умереть, – ответил Билли.

Кура проштудировал законодательство. Выяснилось, что недавно был прецедент, когда якобы сумасшедшая женщина отказалась от лечения по религиозным соображениям. Верховный суд Огайо постановил, что человек обладает значительной свободой в том, соглашаться на лечение или нет.

Дело было настолько свежим, что для изучения прецедента Куре пришлось читать судебную стенограмму с исправленными от руки грамматическими ошибками.

Девятнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года он выступил в защиту права Билли на смерть. Он понимал, что если выиграет, то участь Билли будет решена, но боролся от всего сердца. Не хотел видеть, как Билли пытается разорвать ремни, когда его насильно кормят через трубку.

Суд согласился с его аргументами, и двадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «Колумбус диспэтч» напечатала статью под заголовком: «Суд постановил, что голодающий Миллиган не обязан есть».

Поскольку Миллиган ничего не требовал, не торговался, не угрожал, не ставил ультиматумов и не просил, СМИ поменяли выражение «голодная забастовка» на «смертная голодовка».

Это привело к панике среди руководства больницы и чиновников Департамента психиатрии. Они были уверены, что выиграют суд, но теперь поняли, что самый скандальный их пациент скоро умрет по собственной воле, находясь в стенах их заведения.

Билли ощущал удовлетворение, что наконец полностью контролирует свою судьбу.

Он видел за стеклом больничное начальство: суперинтенданта Закмана и доктора Линднера, а также психолога, соцработника, директора образовательной части, старшую медсестру и еще двоих незнакомых, в костюмах и при галстуках.

Они пытались взять верх, устанавливая правила. Не помогло. Тогда стали говорить, что это противно его религии, и пригласили священника.

Когда он никак не отреагировал, вспомнили, что, хотя мать его католичка, в документах указано, что покойный отец был евреем. Позвали раввина. Тот, узнав, что Билли тридцать два, спросил:

– Пытаешься перещеголять Христа?

У Билли раз за разом допытывались, чего он хочет, а он отвечал:

– Ничего.

Они продолжали действовать из предположения, что он чего-то хочет и если они выяснят, чего же именно, и ему это обеспечат, он прекратит свою бредовую голодовку.

Возбужденные журналисты звонили каждый час, чтобы узнать о его состоянии. Удивительно, думал он, что им не все равно.

Одна из медсестер расплакалась, умоляя его поесть.

Он чувствовал, что персонал и руководство больницы проникаются к нему симпатией. Им страшно не нравилась эта история. Они чувствовали беспомощность, понимая, что проиграли и перед ними человек, который по своей воле уходит из жизни.

Опыт с Чалмером научил его пассивному сопротивлению. Он пережил те муки и не сломался, а значит, никто и ничто его не сломит.

У него раздулся живот. Десны кровоточили. Зрение мутилось, и когда он проводил рукой перед глазами, в воздухе оставались следы.

Он проснулся посреди ночи, обливаясь потом, и сказал вслух, обращаясь к миру:

– Ты очень постарался!

С трудом дойдя до раковины, поглядел в зеркало и увидел желтые запавшие глаза, обведенные черными кругами. Изможденный и слабый, он знал, что конец близко. В глазах начало темнеть, но усилием воли он не потерял сознание и сделал глоток воды. Ощущение было очень странное. Чего-то не хватало. Он прислушался. Никаких звуков. Ничего. Только тишина.

Он понял, что все они исчезли – артур, рейджен, томми, дэнни, дэвид… Никаких голосов. Никаких людей внутри. Произошло сплавление – не под влиянием лекарств, а изнутри. Его умирающий мозг снова собрал Шалтая-Болтая воедино. В этом, наверное, и секрет. Стать единым – последняя реальность перед погружением во тьму.

Теперь он Учитель, один, без своих верных друзей. Он молча взывал к ним, но ответа не было. И он заплакал оттого, что их потерял.

Его сплавила терапия смертью.

Учитель заговорил вслух. Приставленный к нему санитар подумал, что это последний прилив сил перед смертью, и уведомил руководство. Они пришли посреди ночи, окружили его и стали ждать.

Учителю пришло в голову, что даже если он передумает и начнет есть, то, вероятно, уже поздно.

Он никак не мог решить. Он уже победил, они признали поражение. За это время они многое поняли о себе и своих ошибках в лечении пациентов. Благодаря ему они уже изменились.

Теперь, когда все почти закончилось, ему было жаль, что он не смог сделать для других пациентов еще больше. Чтобы добиться изменений, пришлось почти умереть от голода. Можно ли сделать что-то, не убивая себя?

«Не можешь победить, подружись», – подумал он.

Это была его собственная мысль. Мысль, не вызванная рассоединением. Он не знал, как поступить. Ему говорили: «Ты поможешь нам глубже понять недостатки системы. Зачем отказываться от жизни?»

– Вы можете гарантировать, что́ будет, если я останусь? Можете точно сказать, когда я выйду из больницы? Научите, как мне начать новую жизнь?

– Мы попытаемся, Билли.

– Можете дать мне программу действий и гарантировать, что выполните обещания? Можете назначить психиатра со стороны, как распорядился судья Джонсон?

Это встряхнуло их и побудило к действиям.

Начали обсуждать возможность привлечения нового врача, терпимее относясь к идее обследования за пределами Огайо. Согласились во время предстоящего через два месяца слушания попросить судью признать его психически здоровым и выписать.

– Тебе нужно какое-то образование, чтобы зарабатывать на жизнь… Что еще мы можем сделать, чтобы показать тебе, что держим слово?

И тогда ему пришла в голову мысль… Компьютер!

Он вспомнил, как Фрэнк Борден взломал систему. Если ему позволят купить компьютер на средства от социального пособия, это будет жест доброй воли, свидетельствующий, что они действуют в соответствии с планом по его освобождению. Он самостоятельно освоит компьютер, а потом проникнет в систему Департамента психиатрии и узнает, говорят ли они правду или дали задний ход. Если выяснится, что ему лгут, то никогда не поздно вернуться к первоначальной идее и умереть.

Борден как-то сказал, что для разрушения системы надо создать логическую бомбу, которая сотрет все записи.

Может быть, ему удастся самостоятельно написать программу, которая – в случае предательства врачей – отомстит за него из могилы. Эта мысль развеселила его, и он усмехнулся.

Билли сказал себе, что не собирается вступать с ними в переговоры. Это просто финальный штрих… Шанс посмеяться последним. Точь-в-точь как его настоящий отец, который пошутил под занавес в предсмертной записке, прежде чем завести машину в закрытом гараже:

– Мам, кто такие черти?

– Заправь хвост в штаны и не задавай глупых вопросов.

Что ж, в отличие от Джонни Моррисона, сатирика-неудачника, он перед смертью добьется своего. Ради этого стоит еще немного пожить.

– Если разрешите мне купить на пособие компьютер и все, что для него нужно, то я съем бутерброд с арахисовым маслом.

Они согласились. На получение официального разрешения требовалось несколько недель, но его заверили, что компьютер будет.

Когда все ушли, он лег на подушку, уставился в потолок и слабо улыбнулся. Теперь, когда он решил жить – выжить, – он поставил себе целью раздражать их всех до чертиков.

Глава двадцать четвертая

Хакер

1

Чтобы подготовиться к судебному слушанию, до которого оставалось меньше месяца, Куре надо было просмотреть историю болезни Билли. Получать разрешение на доступ к больничным журналам Центра имени Моритца пришлось через суд.

Вооружившись решением суда, Кура прошел за больничными охранниками в комнатушку без окон, с маленьким столом и одиноким стулом. История болезни Билли – в основном записи санитаров о его поведении, порой за каждые пятнадцать минут, а также отчеты врачей и протоколы совещаний лечащей команды – громоздились стопкой до потолка. Так хранят вещественные доказательства для адвокатов, подумал Кура.

Во время слушания двадцатого марта Билли потерял терпение из-за того, как медленно все тянулось, и потребовал права участвовать в перекрестном допросе психиатра. Когда судья Джонсон постановил, что, поскольку Билли представляют адвокаты, а он сам считается душевнобольным, то не может участвовать в допросе, Билли заявил, что хочет уволить адвокатов.

Судья Джонсон ему отказал и еще раз подтвердил, что основным адвокатом Билли является общественный защитник округа Франклин Джим Кура, а вторым адвокатом – Гэри Швейкарт, работающий безвозмездно.

Затем Джонсон отложил слушание до семнадцатого апреля.

Доктор Корнелия Уилбур, психоаналитик Сибиллы, которая поставила диагноз Билли одиннадцать лет назад, заявила, что штат Огайо отказывает Билли в надлежащем лечении.

– Судебно-психиатрический центр имени Моритца – это тюрьма, – сказала она. – Если бы его лечили как следует, он давно был бы здоров, работал и платил налоги.

Она рекомендовала восстановить доктора Стеллу Каролин в статусе лечащего врача.

Заместитель генерального прокурора штата Огайо Майкл Эванс выступил против и сообщил, что Департамент психиатрии хочет привлечь к лечению Миллигана Шейлу Портер, соцработницу со специализацией в психиатрии, которая будет работать при поддержке опытного психиатра.

Кура заявил судье, что Билли сбежал, потому что боялся враждебно настроенного врача. Камнем преткновения стал спор по поводу того, что́ является правильным лечением и какие препараты следует использовать.

Кура настороженно относился к любым предложениям по поводу лекарств, потому что почти все они уже были использованы против Билли. Он считал, что психбольницы – особенно муниципальные – заменили смирительные рубашки отупляющими препаратами, которые превращают трудных пациентов в овощи. А Билли вечно им сопротивлялся и противодействовал. Сейчас он утверждал, что его пытаются лишить воображения – фактически уничтожить творческое мышление. Стремилась ли вообще больница вылечить Билли или просто усмиряла мешавшего им смутьяна?

Кура знал, что доказать это в суде будет крайне сложно – мол, ты сбежал вынужденно, потому что, судя по назначенным препаратам, кто-то из руководства пытался тебя убить. Иными словами, он должен был обвинить официальных представителей системы в злодействе. Да, аргумент проблематичный, поскольку судья как часть системы обязан ее поддерживать.

Двадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года судья Джонсон постановил, что Миллиган останется в Судебно-психиатрическом центре имени Моритца еще на два года.

Кура проинформировал суд, что будет подавать апелляцию. Даже свидетели со стороны штата заявили, что Билли не опасен для окружающих. Только для себя.

– А причина того, что он опасен для себя, – пребывание в Моритце.

Только позже, после того как Кура через суд получил доступ к бумагам Управления по условно-досрочному освобождению, он понял, чем было вызвано столь жесткое решение судьи Джонсона.

Глава управления Джон Шумейкер лично писал судье и настаивал, чтобы тот передал Билли в ведение управления, которое незамедлительно вернуло бы Билли в тюрьму. Шумейкер настаивал, что, поскольку управление выдало ордер на арест Билли после побега, они имеют право взять Миллигана под стражу.

Кура, однако, знал, что в подобных ситуациях снова выходят на свободу лишь считаные единицы. Управление по УДО было независимой структурой в пенитенциарной системе, всесильной, неподотчетной никакому вышестоящему органу, и его решения обжалованию не подлежали. Отдать Билли в лапы Шумейкеру было равносильно смертному приговору. В тюрьме Билли наложит на себя руки или умрет при неясных обстоятельствах, и это представят как самоубийство.

Очевидно, судья Джонсон решил, что единственный способ спасти Билли от тюрьмы – оставить его в юрисдикции Департамента психиатрии. Кура с изумлением осознал, что Джонсон – на стороне Билли.

2

Лечащая команда и большинство знакомых Билли радовались его намерению освоить компьютер. Они давно убеждали его приобрести какую-нибудь профессию в дополнение к рисованию, чтобы после освобождения он мог зарабатывать на жизнь.

Он объяснил желание оплатить компьютер из своего пособия тем, что не хочет делать это через отдел материально-технического оснащения Департамента психиатрии.

– Мне нужны диски, кабели, программы, и я не хочу, чтобы охрана прогоняла их через металлодетекторы, стирая всю информацию, так что ими невозможно будет воспользоваться.

Департамент распорядился, чтобы все, что имеет отношение к компьютеру Миллигана, направлялось непосредственно его соцработнику и вручалось ему сразу же в день прибытия.

Они также согласились не информировать о его состоянии прессу. Он не хотел, чтобы журналисты знали, на каких условиях он прекратил голодовку. В сообщении для прессы говорилось только, что его питание стабилизировано и он постепенно набирается сил.

Наконец настал день, когда пришли его заказы. Он проверил – все на месте. Модем он не заказал, потому что не знал, как эта штука работает, и понимал, что охранники ему в этом вряд ли могли помочь. Борден говорил, что компьютер через модем подсоединяется к телефонному разъему, и это позволяет получать информацию из любой точки мира.

Информация всегда была его главным помощником. Так что, поразмыслив, он заказал модем и учебники по телекоммуникации.

Департамент психиатрии сообщил, что изучать программирование – это хорошо, но важно продолжать лечение. Поскольку он не доверял никому в ЦСПО, то в конце концов согласился встретиться с соцработницей, которую департамент нанял в качестве основного лечащего врача.

Кура напомнил ему, что Шейла Портер уже имела отношение к его делу, давно, еще в семьдесят седьмом году. Как соцработник она была частью коллектива врачей, вместе с психологом Дороти Тернер и доктором Стеллой Каролин. Теперь, десять лет спустя, суд направлял ее спасать его от смерти.

Проходя через металлодетекторы в комнату для свиданий, он увидел хрупкую миниатюрную женщину с темными пристальными глазами, темными волосами, модной прической и фарфоровой кожей. Ярко-красная помада гармонировала с лаком на длинных ухоженных ногтях. Она выглядела не так, как он ее помнил, и очень отличалась от других психиатров.

Она быстро записала что-то в желтом линованном блокноте. Для него это не было неожиданностью – все психиатры вели записи. Вот только в данном случае они и двух слов друг другу не сказали. Что, черт возьми, она там уже строчит?

3

ЗАПИСИ ШЕЙЛЫ ПОРТЕР:

22 мая 1987 года, 19:00–20:30.

Впечатление: несколько неопрятный; десять лет после нашей последней встречи – постаревший и усталый.

Думаю, что разговаривала с Билли, хотя он говорил «мы» и «нам». Он потерял надежду, демонстрирует суицидальную направленность и убежден, что никогда не выйдет на свободу. Потухший взгляд. Он так болен, так сильно болен. Социопатия?

Вошел в комнату для свиданий и проявлял готовность общаться. Сказал, что помнит меня и не хочет, чтобы я «увязла в этой каше». С возмущением называл себя политическим заключенным и говорил, что его никогда не выпишут.

Несколько раз в течение разговора повторял, что неопасен, что не убивал того парня в Вашингтоне и не совершил ни одного преступления с момента изнасилований.

Сказал, что вынужден отказаться от моих услуг по двум причинам:

1. Принимать лечение от кого бы то ни было при данных обстоятельствах противоречит его просьбам о более свободных условиях содержания. «Лечение – это не только болтовня. Мне надо научиться жить в обществе со своей болезнью».

2. Соцработник, выступающий за освобождение, не сможет тягаться с психиатрами, которые выступают против. Билли боится, что, прежде чем попасть к судье, мои отчеты будут проходить через Департамент психиатрии.

Пространно рассказывал о работе в офисе общественного защитника, о том, как ощущал себя пешкой в противостоянии доктора Каролин и доктора Линднера, о побеге, жизни на воле и аресте.

Сразу пытается очаровать и сторговаться, но вяло, без энтузиазма. Оживляется, когда говорит о периодах свободы, но быстро угасает.

1. Никому не доверяет – мечтает о полном доверии ребенка к родителю, но все квазиродители до сих пор не оправдывали ожидания.

2. Нет мотивации к выздоровлению – не только «а смысл?», но и, видимо, не хочет рисковать и открываться очередному врачу.

4

Он не знал, можно ли ей верить. Его предупреждали не доверять никому. Джим Кура делился опасениями, что Департамент психиатрии затеял игру: позволить Шейле Портер вести лечение, а затем вставлять палки в колеса, привлекая более квалифицированных специалистов, которые заявят, что Миллигану нужно оставаться в больнице строгого режима.

Билли хотелось ей верить, но его обманывали столько раз, что он боялся надеяться, что на сей раз все будет по-другому. Если бы только у него был какой-то козырь на случай, если его опять обманут.

Именно об этом он думал, возвращаясь через досмотр в блок. Потом услышал:

– Тут посылка для Миллигана.

Шли споры, как и когда ему позволят рисовать. По слухам, директор Пэм Хайд распорядилась, что он может делать это в любое время и даже если изъявит такое желание посреди ночи, ему не должны препятствовать. Билли решил, что директорше не хочется очередных статей в газетах.

Персонал больницы понял, что Миллигану разрешено практически все, что он захочет и когда захочет. Неофициальная линия была такова, что если с ним сотрудничать, то можно надеяться, что он быстрее отсюда выйдет. Настало тихое время.

На то, чтобы добраться до электронной базы Департамента психиатрии, ушло несколько недель. Он не стал сразу скачивать информацию – проник в систему, чтобы ее изучить. Сначала дело шло медленно, но он не торопился. Напоминал себе, что, если владеешь информацией и знаешь, как функционирует система, тебя никому не обмануть. Ты можешь обратить силу, с помощью которой тобой управляют, против обидчиков. Именно так он на это смотрел. Надо терпеливо выжидать и учиться управлять системой, которая хочет тебя уничтожить.

А пока, поскольку они сдержали слово и дали компьютер, он со своей стороны тоже будет придерживаться условий сделки.

Билли сказал Шейле Портер, что готов с ней сотрудничать.

Глава двадцать пятая

Здесь был Билли!!!

1

ОТЧЕТ ШЕЙЛЫ ПОРТЕР:

3 июня 1987 г.

В библиотеке за компьютером – очень доволен, увлечен – изучает графику – разгадывает алгоритм шахматных игр – повеселевший. Предложила план обучения. По-прежнему беспокоится по поводу Департамента психиатрии, но обещал подумать. Говорит о необходимости плана, чтобы не повторять ошибок.

11 июня 1987 г.

Плохо себя чувствует – головные боли – у себя в комнате – показывал компьютер – готовую работу. Сказал, что заинтересован в обучении – все еще беспокоится, но меньше – легко идет на контакт. Обсуждали Уайета (художника).

12 июня 1987 г.

В комнате свиданий – принес мне рисунок – объяснил, что не может принять [или] обсуждать план обучения – вопросы, почему ДП [Департамент психиатрии] так заинтересовался им именно теперь. Говорит, что проблема – в недостатке сотрудничества. Я спросила про «остальных» – не хотел о них говорить – о стилях рисования – «я умею все, что они».

17 июня – [Говорил о]…пропавшем без вести – компьютерный гений – неделями сидел дома, не отрываясь от монитора. [Борден] проник в Федеральную корпорацию страхования вкладов, перекачал себе сто семьдесят восемь тысяч долларов и скрылся в Канаде. «Я помог ему раздобыть новые документы, но деньги тратил только свои – боялся связываться – незаконно. С тех изнасилований я не совершил ни одного преступления» (предмет гордости).

Раннее преступление – Робин Гуд – увидел на Западной пятой авеню в Колумбусе, как женщина ела собачий корм, и ограбил ради нее магазин. Кто это сделал? рейджен и… а потом… все отдал. Кто? Нежелательные.

С препаратами дело пошло легче. Может оставаться Биллом, но мигание продолжается. Держится – прокусил руку, чтобы не рассоединиться. Иногда легко, иногда – сорок или пятьдесят переключений за день. Стелла [Каролин] предупреждает насчет аллена, советует быть начеку. Он водил ее за нос.

27 июня… Едва заметные изменения во время беседы и между встречами – переключается и скрывает? (Поговорить со Стеллой…)

30 июня… кажется, в депр[ессии] – подавлен – исчезло время с 16:30 до 19:00. Говорит, так бывает часто – определенной схемы не прослеживается. Нормально себя чувствовал только с амобарбиталом. Доктор отметил, что зрачки расширены – говорит, этого не бывает при разговорах со мной, но случается много раз в течение дня… Манип[улирует] с целью получить лекарства, или с ним действительно что-то происходит?

У него хватило препарата до отъезда из Сиэтла – Кристофер Карр – вымышленное имя номер один – думает, что, если бы не закончились препараты, скорее всего, не поймали бы. Без них сложно концентрироваться. Говорил, как здорово было стать другим человеком, без прошлого, без клейма.

8 июля – признал, что несколько раз «мигало в мозгу» – было очевидно, возвращается, с трудом поддерживает разговор – малый эпилептический припадок? – или… Говорит, что больше не разные личности. Или просто разница менее заметна? Потому что разница есть. Кто же здесь на самом деле?

22 июля… Говорили о раннем детстве, спрашивала, что помнит о биологическом отце… Работал в шоу-бизнесе и был хорошо знаком с Джимми Дуранте. Воспоминал, как они с братом и сестрой сидели у мистера Дуранте на коленях.

2

Билли рассказал об отличном чувстве юмора Джонни Моррисона и о том, каким любящим и заботливым отцом он был. Джонни и Дороти все время ругались из-за пристрастия Джонни к азартным играм и расстались, когда Билли исполнилось четыре. Джонни много раз пытался покончить с собой.

Мать боялась, что, если она не расплатится по карточным долгам Джонни, детей похитят ради выкупа. Билли вспомнил, как однажды Дороти быстро собрала вещи и как они вчетвером были единственными пассажирами на рейсе в Колумбус.

Шейла Портер спросила, чем, по его мнению, он похож на Джонни Моррисона.

– Во-первых, чувством юмора. И еще Джонни был евреем, у меня его глаза и волосы.

– Как считаешь, ты мог унаследовать его артистизм и склонность к депрессии?

Он потер голову и кивнул:

– Да, пожалуй, сходство и в этом тоже.

Узнав, что апелляция Куры не дала результата и Департамент психиатрии очередной раз его подставил, Билли опять почувствовал, что, несмотря на обещания, они собираются с помощью бюрократических приемов навсегда запереть его в недрах психушки.

Он не винил Шейлу Портер, но решил проучить важных птиц из департамента.

Смог выйти на коммутатор и сделал себе файл со всеми возможными номерами на пятьдесят номеров выше и пятьдесят – ниже.

Дозванивался целые сутки. Первое, куда он угодил в Департаменте психиатрии, был факс. Бесполезно, но показывало, что он на правильном пути. После многочисленных попыток попал на модемную линию. Обнаружил, что большинство документов посылаются в базу данных, а потом материалы, которые требуется сохранить или использовать, скачиваются в компьютеры. Когда операторы утром включают машины, им с сервера поступают заказы на покупку материалов, путевые листы, данные по сотрудникам, электронные медицинские журналы и истории болезни.

Он проник в базу. В половине двенадцатого ночи, с тысячной попытки, на экране высветился логотип: «Департамент психиатрии штата Огайо».

Получилось!

Он возбужденно подпрыгнул на стуле. Открылось меню:

1. Текстовый редактор

2. Ввод данных

3. Телекоммуникации

Стал просматривать данные. Он думал подпустить им вирус – логическую бомбу, которой можно управлять на расстоянии, чтобы, если они не сдержат обещаний, их настигла его месть. Но сначала надо освоиться, потихоньку ввести кое-какие данные и устроить себе черный ход.

Войдя в каталог, Билли обнаружил меню. Скопировал программу, которая выводит мигающий текст на экран.

В текстовом редакторе напечатал: «Здесь был Билли – Ха! Ха! Ха!»

Убедившись, что работает и мигает как надо, сохранил текст. Попробовал удалить – и не смог. Он в ловушке.

О господи! Теперь весь ад с цепи сорвется! Когда операторы утром включат компьютеры, на всех экранах появится его текст. И с этим ничего не сделаешь.

Он подготовил комнату к обыску, который, как он прекрасно знал, начнется утром. Вытащил все из розеток, сделал резервные копии дискет и лег спать. По его подсчетам, охранники явятся сразу после десяти.

На следующее утро операторы пришли на работу, и в Департаменте психиатрии начался обычный рабочий день. Они пили кофе, ходили в туалет и болтали ни о чем до половины девятого, когда прозвучал сигнал к началу. Наклонились, включили компьютеры и потянулись за бланками данных, которые предстояло ввести в программу.

Вместо обычного мигающего логотипа и программного меню на мониторах высветилось:

«Здесь был Билли – Ха! Ха! Ха!»

По кабинету, точно волна, понесся рокот голосов. Глава отдела крикнула:

– Ничего не трогайте! Не двигайтесь! Черт, что происходит?

Она бросилась вон и на ходу повторила:

– Не трогайте компьютеры! Ничего не трогайте!

Заскочила в лифт, поднялась на одиннадцатый этаж и увидела, что из других лифтов выскакивают люди и в панике бегут по коридору в одном направлении – к кабинету директора Пэм Хайд.

Ее опередили. Из открытой двери донесся душераздирающий крик:

– Кто подпустил этого бандюгу к компьютеру?

Он сидел за столом в ожидании охраны. Примерно в девять тридцать послышались звяканье ключей и тяжелые шаги. Билли улыбнулся.

Дверь распахнулась, и охранник проорал:

– Миллиган! Обыск!

Он пожал плечами и вышел из комнаты.

Его заставляли вернуться и смотреть, как они переворачивают все вверх дном, но он отказался.

– Я знаю, что вы, гориллы, будете делать, но я вас своим присутствием не удостою.

– Борзый сукин сын!

Соцработники стояли снаружи, а охрана вышвыривала одежду. Потом кто-то уронил принтер и ногой пихнул его в коридор.

– Осторожнее, – предостерег Билли.

– Он конфискован! – рявкнул охранник, вырывая провода из монитора и компьютера.

– Только сломайте – будете платить. Я купил его на собственные деньги.

Они выбросили из комнаты все вещи. Искали дискеты. А нашли только три пустые коробки.

– Где дискеты?

– Отправил по почте, – ответил он.

Разумеется, посреди ночи у него не было такой возможности, но им это в голову не пришло. Он спрятал их в общем зале.

– Одежду зачем забираете? – спросил он.

– Ты представляешь угрозу безопасности, Миллиган.

– А что я сделал? Сидел и смотрел телевизор.

– Что-нибудь да сделал, – огрызнулся охранник, – потому что весь ад с цепи сорвался, и за тобой снова устанавливают круглосуточное наблюдение.

Итак, в качестве наказания за ним установили круглосуточное наблюдение. Ближе к вечеру охранник отвел его на встречу с руководством. Поговорить с ним пришли доктор Линднер, секретарь директора Департамента психиатрии, доктор Закман, руководитель штата медсестер – все важные птицы.

– Вы сознаете, что за ваши действия предусмотрена уголовная ответственность? Мы можем предъявить вам обвинение.

Он пожал плечами:

– Я душевнобольной. Что вы сделаете? Посадите меня в психушку?

Он давно научился играть в их игры.

– Мы можем сильно испортить вам жизнь. Как вам понравится возвращение в Дейтон? Или если вас передадут в ведение судебной системы и предъявят обвинение?

Он разозлился.

– Минутку! У меня этот компьютер уже много месяцев. Чем я, по-вашему, все это время занимался? Какую информацию удалил из ваших файлов? Советую хорошенько подумать. Вспомните, как вы за комплексный обед платите одиннадцать девяноста избранным подрядчикам. Вспомните свои сомнительные договоры с поставщиками. Транспортные расходы на еду из Дейтона. Скачивание личных файлов сотрудников.

Они переглядывались.

Вываливая информацию, он сообразил, что они не могут проверить, что́ он сделал с этими данными.

На самом деле он почерпнул сведения из всего-навсего одного их счета, но, очевидно, попал в точку. Теперь предстояло убедить их, что это лишь малая толика того, что он выведал, и что он проник в наиболее важную базу данных, ту, что может больнее всего ударить по их репутации, – карты больных.

– В ведении Департамента психиатрии больше восьмидесяти трех тысяч душевнобольных пациентов, архив с информацией по ним занимает сто сорок с лишним миллионов мегабайтов.

Разумеется, в файлы пациентов он не проник, но эти люди не могли знать, что он блефует.

– Вы стоите тут и учите меня жизни, даете указания младшему персоналу, как со мной обращаться, а меж тем многие ваши охранники и санитары – отмотали срок. Как обрадуются журналисты! Поэтому я не только требую новый компьютер, но и обещанное обследование за пределами штата. И если меня признают здоровым, то есть сплавленным и неопасным, вы порекомендуете суду меня выпустить.

Он не раз убеждался, что суд в Огайо делает все, что ни попросит Департамент психиатрии. Бюджет в четыреста сорок миллионов долларов в год делал их крупнейшим подразделением в штате. Чиновники-психиатры на самом деле были политиками, и мало кто из судей осмеливался переходить им дорогу. У них была власть, и он решил во что бы то ни стало привлечь их внимание.

Они извинились, сказав, что должны обсудить это между собой, а когда вернулись, то сияли улыбками.

– Мистер Миллиган, можно вас на минутку?

– Конечно, – ответил он и показал головой на приставленного к нему санитара: – Хотите, чтобы моя обезьяна тоже послушала, или будем соблюдать конфиденциальность, как и положено в медицине?

– Ах да, круглосуточное наблюдение отменяется.

Он понял, что они настроены вести переговоры.

– Мы под большим впечатлением от того, как вы проделали все это, самостоятельно освоив компьютер. У вас, несомненно, хорошие способности. Надо бы направить эту энергию на что-то полезное.

– И как это сделать в тюрьме? – спросил он.

– Нет-нет… Мы будем придерживаться первоначального плана. Нужно вернуться к тому, что мы делали раньше. Поговорим с Шейлой Портер. Начнем с привлечения сюда специалистов, чтобы оценить ваше состояние, а потом, возможно, в течение недели, вы съездите к психиатру в Бостон.

Они и раньше упоминали осмотр в другом штате, но ничего не делали.

– Ладно, – сказал он. – В Бостоне я еще не бывал.

Они сдержали слово.

Сначала психиатр, нанятый центром Моритца, побеседовал с ним пятого января тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года и записал в журнале следующее:

…Как психиатр могу с достаточной степенью медицинской уверенности заявить, что мистер Миллиган более не соответствует критериям опасности для себя и окружающих. По моему мнению, ему не требуется заведение строгого режима, такое как Судебно-психиатрическое отделение имени Тимоти Моритца.

Симптомы душевного расстройства, а именно депрессии и/или диссоциативного расстройства идентичности, не проявляются свыше шести месяцев, и, по моему мнению, показания к госпитализации, согласно приказу суда, отсутствуют.

Рекомендую дать мистеру Миллигану возможность жить в обществе на условиях условного освобождения.

Они также привлекли Джорджа Б. Гривза, директора Центра диссоциативного расстройства идентичности Риджвью, который осматривал его десятью годами ранее. На этот раз Гривз записал:

Уильям Стэнли Миллиган – третий по знаменитости из ныне живущих пациентов, которые страдали диссоциативным расстройством идентичности (ДРИ), после «Евы» (Крис Костнер Сайзмор) и «Сибиллы»…

В медицинских записях последних месяцев я не нашел причин для госпитализации…

Оставлять мистера Миллигана в лечебном заведении строгого режима можно при условии, что он представляет неминуемую, постоянную и неослабевающую угрозу для себя и окружающих. Ни в медицинских журналах, ни при беседе с ним я доказательств этому не обнаружил.

Эти отчеты привели к его поездке в Бостон вместе с Шейлой Портер.

3

Когда новости о скором осмотре Билли за пределами штата просочились в прессу, в прокуратуре и Управлении по условно-досрочному освобождению начался переполох. Обе конторы попытались воспрепятствовать поездке.

Прокурор связался с Управлением полиции Беллингхема, штат Вашингтон, и запросил информацию по делу об убийстве, в котором Миллиган фигурировал как главный подозреваемый.

Двадцать пятого января тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года детектив Уилл Зибелл прислал ответ: «Сообщаю последнюю информацию по делу, касающемуся исчезновения Фрэнка Бордена в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. После тщательного расследования, которое было проведено нашим управлением и длилось шестнадцать месяцев, тело мистера Бордена так и не было найдено. Мое мнение таково, что Борден мертв и стал жертвой убийства. Главный подозреваемый – Уильям Стэнли Миллиган…»

Глава Управления по условно-досрочному освобождению Джон Шумейкер лично протестовал против поездки в Бостон в письме судье Джонсону, датированном двенадцатым февраля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года: «Мы считаем, что криминальная история Миллигана… и тот факт, что он прекрасно понимает, что вернется в тюрьму, как только перейдет под юрисдикцию Управления условно-досрочного освобождения, убедительно доказывают, что он на самом деле представляет угрозу обществу, и серьезную угрозу с точки зрения безопасности. По этим причинам Управление по условно-досрочному освобождению возражает против любых перемещений его за пределы штата Огайо и любой программы лечения, которая не предусматривает строгой изоляции. Кроме того, мы снова со всем уважением рекомендуем передачу Уильяма Миллигана нашему ведомству».

Судья Джонсон просьбу Шумейкера не удовлетворил.

Билли и Шейла Портер полетели в Бостон. С двадцать второго по двадцать седьмое февраля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года Билли проходил обследование в больнице имени Маклина в Белмонте, штат Массачусетс.

Через четыре дня индивидуальных сессий, всестороннего психологического тестирования, а также неврологического обследования и энцефалограммы доктор Джеймс А. Чу (психиатр, прошедший сертификацию в Американском совете по психиатрии и неврологии) третьего марта тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года записал в отчете: «Опираясь на результаты обследования, я не рекомендую госпитализацию мистера Миллигана как пациента, который опасен для себя или окружающих… Я полагаю, что его личности сплавлены…»

Четырнадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года доктор Дэвид Кол умер от сердечного приступа, и когда Шейла Портер сообщила об этом Билли, он несколько раз повторил: «Я же предупреждал…» Билли не объяснил, что это значит, однако она слышала, как он несколько раз сказал сам себе: «Все, кто пытается мне помочь, страдают».

Десять дней спустя десятый окружной апелляционный суд Огайо отклонил апелляцию Джима Куры по поводу решения судьи Джонсона о том, что Билли должен оставаться в заведении строгого режима имени Моритца еще два года. Однако Джонсон неожиданно сам изменил решение. Ознакомившись с последними отчетами психиатров, согласно которым личности Билли были признаны сплавленными, а его состояние – стабильным, Джонсон решил, что его можно выпустить из больницы и разрешить жить с сестрой Кэти, если он найдет работу. А до тех пор он должен находиться в блоке открытого режима в ЦСПБ.

Судья Джонсон санкционировал лишь «условное освобождение» Билли из заключения в психиатрической больнице, что Кура теперь расценил как способ предотвратить арест Билли Управлением по условно-досрочному освобождению. В то же самое время Департамент психиатрии отказал Шумейкеру в доступе к отчетам психиатров и другой информации касательно плана лечения Миллигана. Вся эта документация была объявлена конфиденциальной.

Шумейкер во внутриведомственной записке от третьего мая тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года процитировал свод законов Огайо с поправками: «"Все должностные лица штата и местных органов власти обязаны предоставлять информацию отделу по наблюдению за условно-досрочно освобожденными по запросу суперинтенданта отдела". Я официально требую направлять мне любую подобную информацию. Кроме того, оповестите всех, кто имеет отношение к этому делу, что Миллиган официально объявлен нарушителем условий досрочного освобождения, что это было установлено много лет назад и что он вернется в тюрьму и предстанет перед судом, как только официально перейдет в ведение управления».

В тот же день Шумейкер направил главе своего юридического отдела внутриведомственную записку, жалуясь на позицию, которую занял суд:

«Выясните совместно с прокуратурой, какие у нас есть варианты. Что, если по выходе из больницы просто арестовать его и доставить в исправительное учреждение? Если это не разумно, то, может быть, генеральный прокурор от нашего имени подаст прошение о выдаче постановления хабеас корпус, чтобы установить границы юрисдикции суда?»

Шумейкер пытался противостоять тому, чтобы суд использовал Департамент психиатрии для защиты Билли. Кура выяснил, что из многих тысяч дел условно-досрочно освобожденных на столе Шумейкера постоянно лежали только два и одним из них было дело Билли.

Поскольку, чтобы жить вне больницы, Билли требовалась работа и поскольку никто в Колумбусе не хотел его брать, Департамент психиатрии временно нанял его на должность программиста за десять долларов в час.

Глава двадцать шестая

Комната пуста

1

Среди условий, которые оговорил в своем решении об «условном освобождении» сроком на один год судья С. Говард Джонсон, было требование, чтобы Миллиган дважды в неделю встречался с Шейлой Портер и приходил в местный психиатрический центр, сотрудники которого должны были регулярно направлять отчеты о его состоянии в суд.

Это изменило статус Билли. Если раньше им занимался непосредственно Департамент психиатрии, то теперь он поступал в ведение «совета 648», местного органа, который курировал пациентов департамента, живущих за пределами больницы.

Его лечащей командой отныне становилась комиссия при одном из мелких психиатрических центров, чьей целью было помочь пациентам интегрироваться в жизнь общества – найти квартиру и помочь с ежедневными вопросами.

По мнению Шейлы Портер, проблема заключалась в том, что большинство их клиентов составляли хронические шизофреники и серьезно психически больные люди и персонал был обучен действовать согласно стандартному протоколу.

Она полагала, что «с Билли ситуация принципиально иная. Они не подготовлены для общения с ним. У них просто нет подобного опыта».

Члены «совета 648» возили Билли смотреть квартиры в дешевых районах, не утруждаясь никакой предварительной работой, требующейся для человека с его известностью. Они приезжали за ним, везли с одного адреса на другой и помогали заполнять заявки на аренду. Однако стоило ему только назвать свое имя, как двери захлопывались у него перед носом.

Шейла Портер понимала, что такая ситуация подпитывает две негативные тенденции Билли: чувство своей ненормальности и самолюбование. Совет, по ее мнению, должен был заранее разработать алгоритм действий, исключающий негативные ситуации. Но у них был протокол, и они ему следовали.

Совет просто навязывал Билли свои стандарты. Они хотели, чтобы Билли вписался в их формулу, а Билли хотел, чтобы Шейла заставила их подстроиться под него.

Что станет делать Билли? Шейла прекрасно знала: разделять и властвовать. Увидев, что происходит, она сказала себе: «Опять двадцать пять. В эти игры я больше не играю».

Она позвонила Филипу Кэссу, директору местного «совета 648».

– Заставлять Билли поступать «правильно» бесполезно. Это просто не поможет. Все развалится, и он снова окажется в ЦСПБ.

Кэсс спросил, чего она хочет.

– Хочу быть единственным человеком, который им занимается. Нельзя допускать, чтобы Билли начал разделять и властвовать из-за недостатка людей, способных договориться между собой. Нужно, чтобы с ним контактировал один – подчеркиваю, только один – человек.

Кэсс обещал подумать и несколько дней спустя перезвонил:

– Вы правы. Зачем изобретать велосипед? Я перечитал его дело. Каждый раз именно так и происходит. В случае Билли система почему-то начинает сама себя стопорить. Возникает какой-то внутренний конфликт, и Билли рассоединяется. Единственное, что можно сделать, – назначить вас и его лечащим врачом, и ответственной за отчеты для суда.

Шейла Портер взяла на себя эти обязанности, включая уведомление судьи Джонсона всякий раз, когда Билли требовалось покинуть пределы штата. Теперь – когда нужно было общаться только с одним человеком – состояние Билли резко улучшилось.

2

Следующие полгода Билли работал оператором ЭВМ в Департаменте психиатрии штата Огайо. Шейла Портер в конце концов нашла ему квартиру, и по вечерам и выходным он рисовал.

Двадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Гэри Швейкарт позвонил Билли, чтобы сообщить новости. Верховный суд Огайо единогласно постановил, что четыре года назад, когда он находился в тюрьме и помощник шерифа Аллена тайно записал его телефонный разговор с Гэри по поводу стрельбы по сараю, были нарушены его конституционные права.

– Значит, Шумейкер не может использовать сфабрикованную историю с сараем, чтобы отправить меня в тюрьму! – обрадовался Билли. – Уже второй раз ты спасаешь мою задницу, советник!

– Если бы речь шла о ком-то другом, так оно и было бы, – возразил Гэри. – Но тебе суд одной рукой дает, а другой – забирает. Они признали, что конституционные права были нарушены, «единодушно осудили» запись разговора и тем не менее не сняли с тебя обвинений. Дело направлено обратно в Афины, где новый судья первой инстанции решит, производилась ли запись с целью получения конфиденциальной информации и дала ли она обвинителям какие-то сведения о нашей линии защиты.

– Тогда Управление по досрочному освобождению бросит меня в тюрьму.

– Я тебе обещаю – в тюрьме ты не окажешься.

– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, Гэри. Я слишком тебя уважаю. Я всегда чувствовал, что кто-то мечтает меня засадить. И этот кто-то нам с тобой не по зубам.

– Я хоть раз тебя подвел, Билли?

– Нет, но…

– Тогда не паникуй. И очень прошу: что бы ни произошло, не сбегай.

3

Шейла Портер и Билли нервничали – время было на исходе. Восьмимесячный контракт с Департаментом психиатрии заканчивался в марте, а «условное освобождение» предусматривало наличие у него работы. Иначе его вернут в ЦСПБ. На горизонте не маячило абсолютно никаких вариантов занятости.

Портер разговаривала с руководителями разных агентств, которые готовы были его принять, но их сотрудники восставали против.

Куда ни глянь – везде тупик. Нет решений, нет ответов. Ощущая потребность с кем-то посоветоваться, она позвонила старому другу Джерри Остину, бывшему соцработнику из Нью-Йорка, а ныне специалисту по связям с общественностью для политиков. Одно время он был руководителем предвыборной кампании Джесси Джексона.

– Джерри, давай подумаем вместе. Ты продавал народу политических кандидатов. Как нам продать Билли Миллигана?

– Расскажи подробнее.

Она описала положение с работой, реакцию потенциальных работодателей, позицию властей штата и Шумейкера, главы Управления по условно-досрочному освобождению.

– Поделись своим мнением, Джерри. Мы как-то неправильно на это смотрим? Не с той стороны заходим?

– Пришли его ко мне. Поговорим.

Шейла объяснила Билли, что Остин специализируется на создании имиджа в СМИ для политиков, баллотирующихся на выборах.

– Джерри поговорит с тобой о формировании нового образа и покажет, что делать, чтобы тебя воспринимали как отличного американского парня.

Посмотрев на картины Билли и выслушав его историю, Остин помог ему переехать в квартиру в таунхаусе, где имелся гараж, который он мог использовать как художественную мастерскую.

Он настаивал на том, чтобы Билли продолжал рисовать.

Он нанял его в качестве консультанта по компьютерной безопасности, чтобы тот установил систему защиты для его компьютерных данных. Будучи менеджером политических кампаний, Остин нажил много врагов, и ему и его политическим союзникам в Колумбусе требовалась абсолютная защищенность информационных каналов. В задачу Билли входило предотвращение любого несанкционированного проникновения в систему.

Под впечатлением от оказанного доверия и щедрости Остина Билли установил новейшее компьютерное оборудование, которое купил Остин. Он усерднее обычного изучал компьютерные системы и, не выходя из квартиры, неусыпно следил за безопасностью данных Остина.

Когда искусствоведы, которых пригласил Остин, благожелательно отозвались о таланте молодого человека, Остин стал его покровителем и осенью организовал ему персональную выставку. Готовясь к этому событию, Билли рисовал с небывалым вдохновением, выплескивая на холст сюрреалистические образы.

Картина размером метр двадцать на метр пятьдесят, написанная акрилом и маслом, названная «По прихоти политиков», изображала подростка, который скрючившись лежит на цементе рядом с электрическими проводами для шоковой терапии. На кирпичной стене – среди граффити – надпись: «Дали жив!»

В «Подавленном творчестве» размером метр восемьдесят на метр двадцать доминировал стальной гладиатор. С белой маски в виде яичной скорлупы глядел голубой глаз. Руки, скованные золотыми наручниками, держали кисть для рисования. Из парящих в воздухе тюбиков с краской тянулись желтые, фиолетово-красные и синие полосы.

В «Черном сердце» темноволосая красавица прорывалась с лужайки на передний план, изображающий ступеньки и тайные ходы, которые охраняла распятая, как огородное чучело, тряпичная кукла Энни. В воздухе парили ваза с увядающим цветком, яичная скорлупа, сфера, похожая на глазное яблоко с голубыми прожилками, и черное сердце.

Девятнадцать сюрреалистических полотен с фигурами в капюшонах, семьями призраков, осуждающим оком и изодранной, истекающей кровью или распятой тряпичной Энни.

Днем они пугали его самого.

Директор галереи Бренда Крус назвала выставку «Билли – крик души» и назначила открытие и прием в честь художника на пятницу, двадцать седьмое октября. Выставка в Колумбусе должна была проработать до пятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

За три недели до запланированного открытия Гэри Швейкарт сообщил Билли, что первого октября он должен предстать перед судом в Афинах по поводу обвинения в стрельбе по сараю.

Когда ехали из Колумбуса в Афины, Билли пожаловался Гэри, что обвинение сфабриковано и что если новый судья признает его виновным даже в мелком правонарушении, то Шумейкер неприменно этим воспользуется и отправит его в тюрьму еще на тринадцать лет.

– Я не дам Шумейкеру тебя засадить, – ответил Гэри.

– Я больше не верю в систему.

Гэри положил огромные руки ему на плечи и слегка их сжал.

– Твои враги наткнулись на каменную стену.

– Это какую?

– На меня.

По прибытии в афинский суд Гэри переговорил с глазу на глаз с обвинителями. Вернувшись, сказал, что они предлагают сделку. С тысяча девятьсот восемьдесят пятого года многое изменилось. Один из ключевых свидетелей обвинения добавил в свой послужной список еще одно тяжкое преступление. Другой свидетель – целых два. Третий умер. А достоверность показаний четвертого ослаблена в связи с тем, что он несколько раз их менял.

Поскольку человек, который, собственно, стрелял по сараю, уже возместил убытки и был выпущен, проведя в тюрьме всего тридцать дней, особых доказательств, да и вообще внятного дела у обвинения не было.

Седовласый почтенный судья предложил сделку. Он снимет одно из обвинений по причине недостатка доказательств, а остальные пункты сведет к одному. Если Билли официально откажется от права оспаривать обвинение и отзовет иск против шерифа Аллена и штата Огайо, то его приговорят к одному году, но в зачет пойдет время, проведенное в Моритце.

Билли с негодованием отказался:

– Я невиновен и хочу это доказать.

– Рекомендую принять предложение судьи, – сказал Гэри.

– Мы же можем выиграть, – возразил Билли, не веря своим ушам. – Это совсем на тебя не похоже. Зачем ты это делаешь?

Гэри ответил устало и хрипло:

– Мать научила меня уму-разуму. Никто не может предсказать, во что выльется суд. А так ты гарантированно не сядешь в тюрьму.

– Поверить не могу, что ты меня уговариваешь. Надо посоветоваться с Джерри Остином…

Однако Остину он не дозвонился. Вернувшись к Гэри, посмотрел на него с недоумением:

– Ты хочешь, чтобы я признал себя виновным в том, чего не делал. Спустя столько времени и после стольких мучений. Просто не верится!

– Соглашайся на сделку, Билли. – Голос Гэри был смертельно усталым.

– Совсем на тебя не похоже, Гэри. – Билли посмотрел под ноги. – Газеты напишут, что я виновен.

– Сейчас не время беспокоиться о репутации. Единственное, что важно, – уберечь тебя от тюрьмы. Не играй с огнем – предвзятые присяжные могут признать тебя виновным.

Плечи Билли ссутулились.

– Ладно.

Они вошли в зал, и Гэри сообщил судье, что они пришли к соглашению, приемлемому для обеих сторон.

Швейкарт отозвал заявление Билли о невиновности и заменил его на отказ оспаривать обвинение, а судья приговорил Билли к одному году заключения, но зачел время, проведенное в психиатрической клинике.

Когда потом отмечали это событие, Гэри пожаловался на сильную головную боль.

Третьего октября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года «Колумбус диспэтч» опубликовала статью под заголовком: «Миллиган признан виновным по двум пунктам».

«Пост», студенческая газета университета Огайо, назвала свой материал «Миллиган виновен, но избежал заключения».

Две недели спустя Майк Харден, ведущий колонку в «Колумбус диспэтч», осветил предстоящую выставку:

Самопровозглашенный художник соберет больше баксов, чем криков «браво».

…Так что теперь у Билли готовится выставка… Директора галереи Бренду Крус не интересуют ни деньги, ни общественное возмущение, которые может принести семинедельная выставка. Свое решение провести ее она объяснила просто: «Я хотела дать ему шанс…»

Худшие полотна представляют собой любительское нагромождение символов, понятных только Билли. Лучшие – указывают на потенциал.

Проще было найти трех охранников [для выставки], чем некоммерческую организацию, которая согласится принять от Билли пожертвование на благотворительность, размер которого пока не определен. Некоторые полагают, что идея с пожертвованием доказывает искреннюю озабоченность и раскаяние Билли. Другие считают, что это очередная пиарская уловка со стороны самого отпетого мошенника, который когда-либо ходил по улицам Колумбуса.

Одно ясно: когда шоу завершится и Миллиган получит свой чек, споров о том, который Билли пойдет тратить деньги, не возникнет.

Выставка, названная «Крик души», открылась в галерее Бренды Крус в Колумбусе двадцать седьмого октября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

В разделе «Изобразительное искусство» ежедневного обозрения культурной жизни «Колумбус элайв» журналист Лиза Яшон написала о выставке и художнике:

…Он оказался вовлечен в журналистскую и политическую войну. Только в семьдесят восьмом – семьдесят девятом годах его имя появлялось в «Колумбус диспэтч» двести девяносто семь раз… Следующие десять лет Миллиган страдал от нападок политических оппортунистов, манипуляций СМИ, притеснения со стороны руководства лечебных заведений и возмущенной общественности, жаждущей мести.

Яшон процитировала слова Миллигана: «Когда-то мне казалось, что у меня есть комната, полная друзей, но на меня обрушилась какая-то трагическая несправедливость. С трагической несправедливостью в жизни я теперь разобрался, но комната, где раньше были друзья, опустела».

На следующей неделе Билли узнал, что Рэнди Дана арендовал частный самолет, чтобы доставить Гэри Швейкарта в больницу Джонса Хопкинса. Специалисты подтвердили то, что Гэри уже слышал от врачей в Огайо (слышал и держал в тайне): у него рак в неизлечимой стадии и жить остается три месяца.

Глава двадцать седьмая

Скелет в канадском шкафу

Вечером седьмого марта тысяча девятьсот девяностого года – через два месяца после смерти Гэри Швейкарта – соведущий телевизионной программы Даг Эдер сообщил по телеканалу «Колумбус ньюсуотч 4», что канадская полиция обнаружила на лыжном курорте в Уистлере, Британская Колумбия, рядом с границей США, труп мужчины под толщей снега. Детективы из Беллингхема подозревали, что это может быть тело Фрэнка Бордена.

– В попытке выяснить, причастен ли Билли Миллиган к исчезновению мужчины в Беллингхеме, штат Вашингтон, полиция попросила нас о помощи. «Ньюсуотч 4» отправит им видеозаписи с осенней выставки Миллигана в Колумбусе, на которой видны его работы.

Элегантный седовласый Эдер подчеркнуто добавил:

– Возможно, на них изображена местность, где убили Бордена? Последний раз Бордена видели с Миллиганом… Канадская полиция проводит анализы останков, которые предположительно принадлежат Бордену, но заявляет, что на сбор доказательств и предъявление Миллигану обвинения в убийстве может уйти год.

На озабоченные вопросы автора этой книги по поводу останков Билли с усмешкой ответил:

– Мы уже обсуждали тот период моей жизни. Повторяю: Фрэнк Борден жив.

– Ты говорил, что он был жив, когда ты видел его в последний раз в восемьдесят шестом. С тех пор его могли убить. У них труп. А ты до сих пор главный подозреваемый.

– Это не Фрэнк Борден.

– Ты сказал, что отвез его в Канаду и через пару недель привез обратно. Он забрал оружие, а потом взошел на борт катера и не вернулся. После этого ты его не видел?

– Да. И когда полиция сравнит его стоматологическую карту с челюстью найденного трупа, то поймет, что это не он. Так что зря беспокоитесь.

На следующий вечер канадская полиция сообщила, что зубная карта Бордена необъяснимым образом пропала. Без нее единственной альтернативой был анализ на ДНК, на который могло уйти много месяцев.

Билли побледнел:

– Плохие новости.

– Почему? – спросил писатель.

– Анализ на ДНК легко подделать. Они, наверно, взяли образец его волоса с расчески или щетки в квартире. Обнаружат волосяные фолликулы и скажут, что труп его, а меня арестуют. Черт подери, Борден! Сукин ты сын!

– Не надо так о мертвых.

– Говорю вам, он жив, это не его кости! Меня опять подставляют. Господи, не думал, что станут копать дело четырехлетней давности и доберутся аж до Британской Колумбии. Придется что-то предпринять.

– Что ты можешь сделать?

– Есть кое-какие варианты… – пробормотал он. – Вам лучше не знать моих контактов, но я могу сообщить Бордену, что нам надо поговорить. Или пойду к журналистам. Потому что, если анализ на ДНК будут проводить правоохранительные органы или ФБР, они сделают все, чтобы останки признали трупом Бордена.

Когда неделю спустя писатель приехал для очередного планового интервью, Билли открыл дверь, и вид у него был такой, словно он не спал несколько суток.

Он зевнул и улыбнулся:

– Как я и сказал, беспокоиться не о чем. Борден жив.

Писатель включил магнитофон и откинулся в кресле.

– Расскажи подробнее.

Билли встал и принялся расхаживать по комнате.

– В субботу в час дня звонит телефон. Снимаю трубку и слышу: «Здорово, дубина!» Я ему: «Что?» А он: «На проводе недоумок!» Тогда я понял, что это Борден. Мы так друг друга называли. Я всегда был «дубина», а он – «недоумок». И он говорит: «Слышал, ты хочешь встретиться?» «А ты откуда, черт дери, звонишь?» Он называет город, объясняет, как добраться в торговый центр, и говорит: «Увидимся завтра».

– А ты что?

– Разозлился. Я хотел знать, где он. Самое малое, что он мог сделать, – это послать мне собственную фотографию со свежей газетой и так доказать, что жив. Но все оказалось гораздо серьезнее. Я сказал: «Чувак, ты должен освободить меня от обещания держать язык за зубами». – «Нет, потому что речь не о том, что я сяду. Речь о моей жизни». – «Ты слышал, что меня обвиняют в убийстве?» – «Нет, не слышал. Приезжай, поговорим». И вешает трубку.

Писатель сидел потрясенный.

– Только не говори, что покинул пределы штата без разрешения судьи Джонсона.

Билли пожал плечами:

– На разрешения не было времени. Суббота. Ехать пришлось двенадцать с половиной часов. Я остановился на парковке торгового центра примерно в семь тридцать утра и прождал почти час. Потом увидел серебристое гоночное авто, кружащее по стоянке, и решил, что это Борден. Вышел из машины и встал рядом с номерными знаками. Знал, что он не сразу меня узнает, потому что с тех пор я сильно изменился. Он медленно проезжает мимо меня, опускает стекло и машет следовать за ним. Едем минут двадцать, он тормозит около придорожной забегаловки. Не помню название, «Шонис» или «Элбис» – одна из этих. Заходим внутрь и начинаем разговаривать…

– О чем?

– Я злился, потому что в последний раз, когда я его видел – когда он пошел на тот катер, – я насмерть перепугался. Он объяснил, куда исчез, почему…

– Ну так рассказывай. Что произошло?

– На катере он должен был забрать семь килограммов чистого «белого китайца» из Колумбии. А дальше – доставить наркоту «мулу», который повезет товар через север Юты и дальше по стране, чтобы нельзя было определить, откуда пошло.

– Что такое «белый китаец»?

– Чистый кокаин. Стопроцентный гидрохлорид кокаина, без примесей. А примеси нужны, иначе сразу сыграешь в ящик, но тот был чистый.

– Он собирался заключить сделку на катере?

– Говорит, да, так предполагалось, но, когда он взошел на борт, его заставили спуститься по лестнице с другой стороны и пересесть на другой катер. А потом кто-то начал палить по катеру, и его партнеры настояли, чтобы он уходил другой дорогой. рейджен чуть не убил Бордена. Представляете?

– А ты не выдумываешь?

– Клянусь. Мне надо было узнать, что все-таки произошло, ради меня самого.

– Хорошо. Продолжай.

– Его отвезли в Блейн, выше по побережью, высадили и… – Билли покачал головой: – От того, что он рассказал, голова кругом. Вы не поверите. Я и сам не очень верю…

– Рассказывай.

– Уезжая из Канады, Фрэнк понятия не имел, что его родители заявили в полицию и что копы обвиняют меня в убийстве. Сказал, что улетел в Гонолулу, в свою бывшую воинскую часть, потом в Нижнюю Калифорнию, перекантовался немного в Мексике и в конце концов осел в Санта-Фе, где жил, пока не промотал почти все деньги. Тогда-то он решил снова заняться компьютерами. У него была задумка прошерстить Лас-Вегас, потому что это «денежный котел». Неделю за неделей он качал файлы. Сказал, что получилось триста или четыреста дисков.

– Наверно, много времени ушло. Качал наугад?

– Искал номера банковских счетов.

– Чьих?

– Он не знал, и ему было все равно. Он в то время не связывал Лас-Вегас с организованной преступностью. Думал, это брехня журналистов. Копался в файлах: казино, бюро по лицензированию, комиссия по регулированию азартных игр – все, что так или иначе связано с государственными органами. Вычислил самых богатых, у кого есть регистрация и лицензии. Забрался в личные данные, списки телефонов.

– Разве у таких людей система не защищена?

– Кому-то защищать нет необходимости, потому что информацию все равно легко найти, она почти в открытом доступе. А некоторые да, защищают. Он не предполагал, насколько сильная бывает защита, включая цифровые системы автоматического повтора вызова, которые сообщают владельцу номер, с которого ты звонишь. Ему очень повезло – в тот день, когда за ним пришли, его совершенно случайно не было дома. Когда он понял, что нарыл информацию по шишкам организованной преступности, то решил, что надо делать ноги. Ему нужны были новые документы. Но времени сделать это самому не было. Он позвонил в Управление юстиции и, не называя своего имени, предложил сделку. Понимал, что у него на руках козырь, ценная информация. В обмен на диски он хотел гарантию жизни, свободу и новые документы. Они попросили прислать им почтой несколько дискет и перезвонить через пару дней. Когда он позвонил, агент ответил: «Да, у вас есть то, что нам нужно». И добавил, что парочка главарей преступного мира вот-вот пойдет под суд в Нью-Йорке. Фрэнк требовал защиты, даже если эти ребята избегут наказания. Поэтому ни его семья, ни полиция Беллингхема до сих пор ничего не знают. Они включили Бордена в программу защиты и перемещения свидетелей. Когда я сказал, что на меня пытаются повесить его убийство из-за трупа в Канаде, он обещал сказать своим контактам, чтобы они это разрулили.

– С трудом верится, – произнес писатель. – А как быть с пропавшей зубной картой?

– Фрэнк мне сказал: «Дубина, я не допущу, чтобы ты сел за мое убийство». А я ему: «Я рад встрече, хотя в данный момент хочется тебя придушить». «Я тоже рад, прости за все это дерьмо, братан, но речь идет о моей жизни». Тогда я сказал, что мне нужны гарантии, потому что я, черт дери, не хочу переживать еще и суд по обвинению в убийстве – особенно с учетом того, что его глупая задница живет и здравствует. Он сказал: «Обещаю, тебя прикроют. Если все-таки предъявят обвинение, то пойдут статьи в газетах и выпуски по телевизору, и тогда мои кураторы вмешаются. Я не дам посадить тебя за то, чего ты не совершал. Я твой должник – ты им про меня ничего не натрепал, хотя мог. Так что не беспокойся. Все под контролем».

Писатель пошел на кухню за стаканом воды и заметил на столе газету из того города, за два штата от них, в котором, по словам Билли, он встречался с Борденом. Выпуск был свежий, утренний. Когда он вернулся в комнату, Билли храпел на диване.

Писатель поехал домой растерянный и раздраженный. Он скептически отнесся к истории об этой странной встрече. Она казалась слишком удобной – слишком отвечающей интересам Билли.

Вечером следующего дня писатель включил телевизор и услышал, как Даг Эдер из «Колумбус ньюсуотч 4» – который продолжал освещать историю с канадским трупом – говорит: «Пропавшая ранее зубная карта Фрэнка Бордена неожиданно нашлась в Северной Каролине и отправлена в Беллингхем, штат Вашингтон».

Зазвонил телефон, и когда писатель снял трубку, Билли оглушительно проорал ему в ухо:

– Ура! Я же говорил вам, что недоумок сдержит слово!

На следующий день Даг Эдер скорректировал информацию в новостях:

– И если он [труп] принадлежит Бордену, канадская полиция, прежде чем обнародовать результаты экспертизы, прибудет в Колумбус для беседы с Билли Миллиганом. Вчера мы сообщили вам, что зубная карта, недавно найденная в Северной Каролине, доставляется на западное побережье, и через несколько дней правоохранительные органы будут знать все наверняка. Миллиган числится главным подозреваемым по делу об исчезновении Бордена с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года…

В «Афинских новостях» напечатали телефонное интервью с детективом из Беллингхема, который заявил, что если зубная карта окажется идентичной челюсти трупа, то Билли Миллигану будет предъявлено обвинение в убийстве. «На данный момент это по-прежнему дело об исчезновении человека, но если окажется, что он [труп] принадлежит нашему пропавшему, то оно переквалифицируется в дело о предумышленном убийстве».

Телеканал «Колумбус ньюсуотч 4» сообщил, что Даг Эдер вылетает в Британскую Колумбию, чтобы на месте освещать развитие событий.

Всю следующую неделю писатель гнал от себя тревожные мысли. Но что, если это поддельная зубная карта? Или она действительно принадлежит погибшему, но он не Борден?

Прошла неделя, прежде чем в ночном выпуске новостей сообщили о результатах экспертизы: «…Тело, обнаруженное в Канаде, не принадлежит пропавшему человеку, которого в последний раз видели живым четыре года назад вместе с Миллиганом… Поскольку его труп до сих пор не найден, доказательств, что Борден убит, нет. В связи с этим следствие по делу об убийстве, по которому Миллиган выступал подозреваемым, закрыто».

Билли решил выследить Фрэнка Бордена через номер социального страхования, который он помог ему получить до того, как Борден ударился в бега, а также по его старому, настоящему номеру. Однако быстрая проверка показала, что оба страховых номера Фрэнка бесследно исчезли. Все связи с прошлым были окончательно порваны, человека по имени Фрэнк Борден больше не существовало.

Билли знал, каково это, и ему было жаль Фрэнка – где бы он теперь ни был и какое бы имя ни носил.

Глава двадцать восьмая

«Дымящийся документ»

Седьмого мая тысяча девятьсот девяностого года судья С. Говард Джонсон во время встречи с Джимом Курой обсудил предстоящее слушание по вопросу признания Миллигана психически здоровым и сослался на заключения психиатров, что состояние Миллигана стабилизировано и он не представляет угрозы для себя и окружающих.

– Давайте выпустим Билли, – предложил Джонсон.

На сей раз «нет» сказал Кура.

Теперь он рассматривал С. Говарда Джонсона как щит, ограждающий Билли от Управления по условно-досрочному освобождению.

Гэри, прощавшийся с семьей и друзьями перед смертью в хосписе, подозвал к себе Дану и Куру:

– Обещайте присмотреть за Билли, чтобы с ним все было в порядке.

Кура и Дана дали слово.

Теперь перед Курой стояла непростая задача: выполнить обещание, данное умирающему, несмотря на планы Шумейкера отправить Билли обратно в тюрьму. Сначала Кура собирался просто тянуть время. Он знал, что, согласно законодательству Огайо, время условно-досрочного освобождения засчитывается как тюремный срок. Даже если вычесть пять с половиной месяцев побега – при том что существовали разногласия, как следует подсчитывать этот период, – Кура решил, что максимально возможный для Билли тюремный срок вот-вот истечет. Шейла Портер связалась с Управлением по условно-досрочному освобождению, и они прислали письменное подтверждение, что срок Билли подходит к концу.

Вооружившись этим документом, Кура попросил судью Джонсона назначить окончательное слушание по делу Миллигана на август тысяча девятьсот девяностого года – гораздо позже той даты, когда Шумейкер еще мог арестовать Билли как нарушителя условий досрочного освобождения.

Однако Кура не знал, что Джон Шумейкер не согласился с точкой зрения собственного начальства и продолжал настаивать на том, что с момента признания Миллигана «невиновным по причине невменяемости» счет времени отбывания срока был приостановлен, так как Билли был недосягаем для Управления по условно-досрочному освобождению. Шумейкер заявлял, что раз Миллигана не восстанавливали в качестве досрочно освобожденного, то и счет времени возобновится только тогда, когда Билли снова окажется в тюрьме.

Кура пытался понять причины такого беспрецедентного отношения Шумейкера к пациенту, который провел в психиатрических больницах строгого режима больше времени, чем отсидел бы в тюрьме, признав себя виновным.

Среди газетных вырезок из официального архива управления по условно-досрочному освобождению, которые через суд затребовал Кура, обнаружилась одна с фотографией Билли. Кто-то ручкой пририсовал ему на голове рога, порез на щеке и кинжал, вонзенный в шею.

Кура сделал вывод, что Шумейкер по какой-то непонятной личной причине – не обязательно злому умыслу – ведет против Билли войну. Возможно, руководствуясь идеей об очищении общества.

Хотя Куре казалось, что он ознакомился со всеми документами управления по Билли, он обратился за советом к адвокатам, которые всю жизнь представляли в суде досрочно освобожденных. Они согласились подробно рассказать, как работает бюрократическая машина управления и прояснить значение кодов, которые ставят на документы управления.

– Очень странно, – сказал один из них. – Вот эта маленькая запись означает, что Билли уже восстановлен в статусе досрочно освобожденного. То есть где-то в архиве должен быть официальный протокол заседания, на котором его восстановили. И на протоколе должна стоять подпись Шумейкера.

Кура понял, что такой документ станет неоспоримым доказательством права Билли на свободу. Не находя его, он явился в офис Шумейкера и – поскольку судебный приказ о затребовании документов был еще в силе – попросил ознакомиться с файлом Миллигана, который, по слухам, Шумейкер держал в ящике стола. Кура проверил файл, но ничего не нашел.

Он прошелся по другим кабинетам, затребовал еще файлы, но безрезультатно. Нужный документ исчез. Может быть, он утерян. Или его спрятали. Или же его никогда и не было, Билли не восстанавливали в статусе досрочно освобожденного и счет времени не возобновлялся.

Протокол заседания был в этом деле ключевым, неоспоримым доказательством, подобно дымящемуся пистолету на месте преступления. Без него в распоряжении Куры оставался лишь второстепенный документ с мелкими цифрами кода в верхнем правом углу. Основываясь на нем одном, сложно заставить Шумейкера признать, что Билли был восстановлен в статусе досрочно освобожденного.

Одиннадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года Джон Шумейкер прибыл в офис общественного защитника для досудебной дачи показаний под присягой. Глядя на плотного стареющего мужчину – очки в тонкой металлической оправе, голубой костюм, белые туфли, белый ремень и галстук, – Кура сразу подумал, что «этот своенравный человек воплощает в себе Управление по условно-досрочному освобождению».

Билли прибыл облаченный в светлые брюки, яркую гавайскую рубаху и соломенную шляпу, будто только что с пляжа в Санта-Крусе.

Кура представил их друг другу.

Билли вежливо пожал руку.

Кура полагал, что Шумейкер, занимавший свою важную должность большую часть жизни, был практически богом для досрочно освобожденных Огайо. Если Билли победит, на Джоне Шумейкере это особенно не отразится. Для него, в отличие от Билли, это не вопрос жизни и смерти.

Кура решил посадить Шумейкера за столом напротив Билли. Все эти годы Билли был для него лишь именем в отчетах, заголовках газет и телевизионных выпусках новостей. Кура хотел, чтобы сегодня он взглянул на Билли как на живого человека.

Билли всегда видел в Шумейкере воплощение зла, самого дьявола. Обезображенная фотография Билли в архиве управления показывала, что Шумейкер – или кто-то из его подчиненных – отвечал Билли взаимностью.

Кура полагал, что глава Управления по досрочному освобождению обладает слишком большой, колоссальной властью. Сравниться с ним не могли даже судьи – они действовали по гораздо более строгим правилам, основанным на прецедентном праве, законодательстве, Верховном суде, Конституции и контролировались апелляционным судом, который оценивал их решения.

С Шумейкером все было иначе. Управление не отчитывалось ни перед кем. Шумейкер создавал собственные правила, и его действия редко ставились под сомнение. Последнее слово всегда оставалось за ним. Такая безоговорочная власть, считал Кура, приводит к определенному одиночеству, которое может далеко завести.

Во время встречи Шумейкер демонстрировал хорошую информированность относительно обстоятельств дела Билли, но, как выяснилось, был не в курсе многих документов из собственного архива. Кура то и дело протягивал ему отчеты его организации, в которых сотрудники нижнего звена отмечали, что уведомили каждого из лечащих врачей Билли о его статусе условно-досрочно освобожденного.

Шумейкер настаивал, что его подчиненные действовали по собственной инициативе, без его разрешения, и снова озвучил позицию, что Билли с тысяча девятьсот семьдесят седьмого года не считается досрочно освобожденным и, следовательно, должен штату Огайо еще тринадцать лет за решеткой.

Документы управления находились в полном беспорядке, без всякой хронологии – мешанина из газетных вырезок, докладных записок, писем, которые были перетасованы, словно карточная колода, и бессистемно распиханы по папкам. Кура задавался вопросом, уж не специально ли это сделано, чтобы он точно не нашел нужный документ.

Снятие показаний затянулось. Настало время обеда. Помощник Шумейкера, Ник Дж. Сэнборн, суперинтендант отдела надзора за условно-досрочно освобожденными, ждал в коридоре своей очереди вместе с юристом, которого прислала прокуратура, и они втроем решили вместе пообедать до начала второй части заседания.

Юрист Сэнборна протянул Куре коробку:

– Ваши прислали нам судебный приказ о предоставлении оставшихся документов. Можете посмотреть, если хотите.

Кура поблагодарил его и водрузил коробку на стол.

Билли вышел и купил на обед хот-доги, а Кура перебирал документы, читая по диагонали, пока снова не наткнулся на фотографию Билли с рогами и кинжалом в горле. Отложил ее в сторону для допроса.

А потом увидел кое-что и замер. Внизу страницы красовалась шаткая подпись Шумейкера. Кура внимательно прочитал документ.

Штат Огайо

Управление по условно-досрочному освобождению

Протокол особого заседания R/W/A/L

Ввиду того, что Миллиган Уильям №LEC1 92849 приговорен к сроку от двух до пятнадцати лет и условно-досрочно освобожден 25/04/77, а также

ввиду того, что он объявлен нарушителем условий досрочного освобождения и совершившим побег 04/07/86, а также

ввиду того, что суперинтендант отдела по надзору за условно-досрочно освобожденными рекомендовал восстановить его в статусе досрочно освобожденного, совершившего побег, 09/12/86, а также

ввиду того, что Управление по условно-досрочному освобождению тщательно изучило все факты, касающиеся этого дела,

полномочиями, данными Управлению по условно-досрочному освобождению разделом 2967.15 свода законов штата Огайо, он настоящим восстановлен в статусе условно-досрочно освобожденного и остается под юрисдикцией отдела по надзору за условно-досрочно освобожденными с 09/12/86.

Подписано и скреплено печатью мною собственноручно 10 февраля 1988 года, город Колумбус, штат Огайо.

Подпись: Джон. У. Шумейкер, глава Управления по условно-досрочному освобождению

В верхнем левом углу протокола напечатано: «Потерянное время: 5 месяцев и 5 дней».

Это был тот самый документ, про который ему говорили коллеги-адвокаты. После долгих месяцев поиска он нашел «дымящийся пистолет», документ, бесспорно доказывающий, что время Билли в статусе условно-досрочно освобожденного истекло.

– Есть! – крикнул он.

Билли пробежал протокол глазами.

– Подпись Шумейкера! Это противоречит его показаниям.

– И не только. Это доказывает, что твое время в статусе условно-досрочно освобожденного действительно истекло!

Они быстро пошли в кабинет, где стоял ксерокс, и сделали с десяток копий.

– Возьму одну себе, – сказал Билли. – Мой билет на свободу!

Когда Сэнборн вернулся с обеда и занял место свидетеля, Кура изо всех сил сдерживался. Его преподаватель на юрфаке как-то сказал: «Когда у тебя для перекрестного допроса есть материал, который уничтожит свидетеля, ты спокойно ведешь его вопросами, он все отрицает, включая то, что сказано в твоем документе. А потом ты предъявляешь документ, который камня на камне не оставит от его показаний. Для адвоката на суде нет большего удовлетворения. Это минуты, о которых мечтают, которых ждут всю жизнь».

У Куры в руках был «дымящийся документ», и он его предъявил.

Семь недель спустя Билли появился в зале суда перед судьей С. Говардом Джонсоном в черной футболке с надписью «Терминатор 2: Судный день».

Судья Джонсон попросил присутствующих адвокатов представиться для протокола, и они по очереди вставали и называли свое имя. После этого Кура встал второй раз и добавил:

– …и дух Гэри Швейкарта.

Судья Джонсон кивнул.

Джонсон зачитал для протокола последнее заключение Департамента психиатрии, поднял глаза и произнес:

– …Мистер Миллиган, исходя из вышесказанного, не страдает на момент составления этого заключения серьезным психиатрическим расстройством, и нет никаких оснований полагать, что он представляет опасность для себя или окружающих. Психиатры пришли к заключению, что пребывание в больнице ему более не требуется. Все данные свидетельствуют о том, что он совершенно здоров и продолжительное время демонстрирует одну доминирующую личность.

Первого августа тысяча девятьсот девяносто первого года, в четыре часа дня, судья С. Говард Джонсон вынес решение, согласно которому Билли Миллиган выходил из-под психиатрического наблюдения и статуса подследственного.

Билли встал. Вокруг столпились друзья и доброжелатели. Они хлопали его по спине и пожимали руку. Он направился к выходу, сначала медленно, с достоинством свободного человека. Потом не выдержал – и побежал.

Эпилог

Дьявол протягивает руку…

Хотя много лет назад Кэти, сестра Билли, возила меня на ферму Чалмера Миллигана в Бремене, Огайо, я ни разу не ездил туда с Билли. Поздней осенью тысяча девятьсот девяносто первого года он неожиданно позвонил и сказал, что хочет туда наведаться, и попросил меня поехать вместе с ним.

– Ты точно выдержишь? Это будет очень больно…

– Нет, все нормально.

Билли был за рулем. Когда мы свернули с двадцать второго шоссе на Нью-Джерусалем-роуд, он побледнел.

– Вспомнилось, как здесь бывало ночью. По обеим сторонам на полях – газовые скважины, и они все горят, округа освещена огнями. Когда Чалмер привез меня сюда первый раз, я подумал, что мы попали в ад.

– Может, повернем назад?

– Нет. Я хочу увидеть место, где раскололся и потерял рассудок.

– Что ты сейчас чувствуешь?

– Страх. Что-то вроде вызова в кабинет к директору – внутри неподвижность и пустота. Приходят мысли: а вдруг Чалмер стоит там с ружьем или с цепями? Я зайду в сарай, а он прыгнет на меня сверху…

– И тогда?

– Сначала я застыну от ужаса, а потом – порву его на части. Конечно, я знаю, он мертв, но, наверно, головой так по-настоящему это и не осознал.

– А сейчас осознаешь?

– Да… – Он нервно рассмеялся. – Никто из родственников не хочет, чтобы я знал, где он похоронен, но я должен побывать на его могиле. Должен ее найти. Думал поехать туда и воткнуть ему в сердце большой старый кинжал или деревянный кол.

Он искоса поглядел на меня:

– Наверно, пока подожду. Когда буду готов, поеду с Шейлой Портер, она хочет меня сопровождать. Короче, это не важно…

Подъехав к границе фермы, он изумленно раскрыл рот. Дом исчез.

– Его снесли? – спросил он.

На месте дома теперь была только почерневшая земля в окружении обугленных дубов.

– Хорошо горело, – произнес он. – Настоящее пекло. Деревья были от дома метрах в двенадцати. Высота того дуба – тридцать пять метров, и он опален почти до самого верха. Как будто сам дьявол уничтожил этот дом. Как будто он протянул руку и утащил его обратно в ад.

Билли сердито расхаживал туда-сюда, пиная ногами сухие листья.

– Черт!

– Что?

– Дьявол меня опередил.

На месте стоял только сарай, где его истязал отчим, и Билли со страхом приблизился. Указал на неподвижно свисающие с балок веревки, которыми связывал его Чалмер.

Ступая по заросшей сорняками земле, Билли с трудом сдерживал слезы.

– Почему никто тут не прибрался? – выкрикнул он. – Здесь до сих пор вещи из моего детства! Моего треклятого детства!

В гараже нашлась канистра, из которой Чалмер поливал кролика. Билли страшно побледнел.

– Достаточно, – сказал я.

– Нет, я должен все вспомнить. Мне было восемь – почти девять, – когда он впервые меня сюда привез.

В углу я обнаружил полузасыпанный рисунок – ярко-красная птичка кардинал на сером фоне.

– Возьми себе как память о первых работах.

– Нет! – крикнул он, отшатываясь. – Ничего отсюда не хочу! Положите обратно. Здесь на всем написано «Не трогать!». Если мы что-нибудь возьмем, то разнесем заразу.

Я осторожно положил рисунок на место.

Билли подошел к кладовке над родником, замедлил шаг и почти перестал дышать. Войдя внутрь, дотронулся до стола и описал, как Чалмер привязывал его здесь и насиловал и как «крестил» кровью выпотрошенной кошки.

– Вижу, как наяву, – сказал он. – Маленький Билли кричит. Чалмер страшно гогочет.

Когда вышли наружу, Билли вздрогнул и указал на что-то в жухлой листве:

– Вон чугунная труба от плиты, которую Чалмер приставил к лицу дэнни, когда закапывал его заживо.

Билли стоял и плакал в голос. Я отошел в сторону, чтобы не смущать. Через какое-то время он успокоился.

– Ты как?

– Сплавленный, если вы об этом. Я Билли.

– Рад это слышать.

– Просто подумал… Может быть, над Чалмером в детстве тоже издевались?.. Пытаюсь понять, что такого он перенес, что объяснило бы его ярость и жестокость по отношению ко мне.

Когда шли к машине, он произнес:

– Что, если над ним издевался дедушка Миллиган, а над дедушкой – прадедушка? Может быть, эта жестокость передалась из глубины, через Чалмера, ко мне?..

– И о чем это говорит?

– Просто я понял, что жертва ожесточается и сама становится палачом. Может быть, поэтому мне пришлось столько отстрадать. Я должен был понести наказание за то, что сделал с тремя женщинами, выжить, все осознать и наконец прервать эту цепочку. Я понимаю, что те изнасилованные женщины будут страдать всю жизнь. Я так раскаиваюсь. Что, если из-за меня они продолжат цепочку жестокости и причинят боль маленьким детям? Господи, помоги им найти в сердце прощение и исцелиться, как исцелился я.

Он посмотрел на обугленные деревья.

– Значит, я прежде всего должен простить Чалмера. Хочу найти его могилу и убедиться, что он действительно мертв, но не стану ее осквернять. Я скажу ему, что прощаю его, чтобы его дух смог простить того, кто делал ему больно, когда он был ребенком, и, может быть, прощение проникнет в прошлое и изменит будущее. Люди не должны причинять друг другу боль.

Мы сели в машину. Уезжая от сгоревшего дома по ухабистой дороге, через крытый мостик и дальше, на Нью-Джерусалем-роуд, Билли не оглянулся. Даже в зеркало заднего вида не взглянул. Ни единого раза.

Благодарность

Многие из тех, кто знал Билли Миллигана и взаимодействовал с ним в период, описанный в книге, великодушно уделили мне время и рассказали о своем опыте общения с ним. Хотя большинство из них непосредственно упоминаются по ходу повествования, я хочу отдельно выразить всем им благодарность за помощь.

Кроме того, я хотел бы поименно назвать тех, кто согласился на интервью и предоставил (или подтвердил) информацию об описанных событиях. Среди них: ныне покойный доктор Дэвид Кол, клинический директор Афинского психиатрического центра; Алан Фогель, суперинтендант психиатрической больницы в городе Дейтон; доктор Джудит Бокс, клинический директор ЦСПО; доктор Стелла Каролин, психиатр; доктор Шейла Портер, психолог, доктор наук; покойный адвокат Гэри Швейкарт; общественный защитник штата Огайо Рэндал Дана (и его подчиненные); общественный защитник округа Франклин Джеймс Кура; судья по общегражданским делам афинского округа Л. Алан Голдсберри и его тогдашний помощник Стивен Дж. Томпсон.

Детектив Уилл Зибелл из полицейского управления города Беллингхема, штат Вашингтон, и Тим Коул, также из Беллингхема, пролили свет на побег Миллигана в штат Вашингтон. Танда Кей Бартли дала эксклюзивное интервью вскоре после свадьбы с Билли (до расставания с ним), поведала предысторию и позволила глубже понять события, связанные с их отношениями.

Выражаю благодарность Мэри за то, что она вела дневник и предоставила его в качестве материала для книги, а также Джеральда А. Остина, который стал покровителем, работодателем и, в конечном итоге, агентом Билли.

Говоря о других людях, которые сыграли важную роль в работе над книгой, не могу не упомянуть Лу Ароника из издательства «Бэнтэм Букс» за его веру в проект, Дженнифер Херши – за тщательное редактирование, а также адвоката Лорен Филд за опубликованную до издания книги подробную и вдумчивую рецензию. Я благодарен сотрудникам агентства Уильяма Морриса, которые меня поддерживали, вдохновляли, сражались за мое творение и обеспечили публикацию в разных странах: Рону Нолти, эсквайру, Марси Поснер, директору международного отдела, и в особенности моему деятельному и целеустремленному агенту Джиму Стейну, который воодушевлял меня и помогал не опустить руки в те черные дни, когда все шло наперекосяк.

Огромная благодарность Хироши Хаякаве за то, что он познакомил с историей Билли Миллигана читателей Японии.

В заключение хочу еще раз выразить благодарность моим дочерям, Хиллари и Лесли, за их энтузиазм и поддержку, а также моей жене Аурее, которая без устали работала с рукописью и аудиозаписями интервью и чей зоркий глаз и решимость помогали мне на протяжении многих лет сбора материала и написания второй части истории Билли Миллигана.

Всем им – как и тем, кто не мог или не захотел быть упомянутым, – я говорю спасибо.

Примечания

1

Тюрьма строгого режима в штате Нью-Йорк, где в 1971 году произошло восстание заключенных (прим. переводчика).

2

Герой Техасской революции 1835–1836 гг.

3

Шейкеры, они же – «трясущиеся квакеры». Практикуют экстатические танцы во время богослужений.

Content

Дэниел Киз
Войны Миллигана

Люди внутри

Пролог Таинственная история Билли Миллигана

1

2

3

Предисловие

Часть первая Безумие

Глава первая Покидая Пятно

1

2

3

4

Глава вторая «Мэри, Мэри…»

Глава третья Сумятица

1

2

Глава четвертая Рука мистера Брэксо

1

2

3

Глава пятая Исчезающее время

1

2

3

Глава шестая Хмель тюремного вина

1

2

3

4

Глава седьмая Зоотерапия

1

2

Глава восьмая Прижигалка

1

2

Глава девятая Место смерти

1

2

3

Глава десятая Шпион

1

2

Глава одиннадцатая Послание на стене

1

2

3

Глава двенадцатая «Закон Миллигана»

1

2

3

Глава тринадцатая Воруя двери

1

2

3

Глава четырнадцатая Средства ведения боя

1

2

3

4

5

Глава пятнадцатая Обстановка накаляется

1

2

3

4

Глава шестнадцатая Черный понедельник

1

2

3

Глава семнадцатая Последние дни в Лиме

Часть вторая Загадка

Глава восемнадцатая Судебно-психиатрический центр в Дейтоне

1

2

3

4

5

6

Глава девятнадцатая Свадебный хор

1

2

3

4

5

6

Глава двадцатая «Пристрелить сукина сына!»

1

2

3

Глава двадцать первая День независимости

1

2

3

Глава двадцать вторая В бегах

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава двадцать третья Смертная голодовка

1

2

3

4

Глава двадцать четвертая Хакер

1

2

3

4

Глава двадцать пятая Здесь был Билли!!!

1

2

3

Глава двадцать шестая Комната пуста

1

2

3

Глава двадцать седьмая Скелет в канадском шкафу

Глава двадцать восьмая «Дымящийся документ»

Эпилог Дьявол протягивает руку…

Благодарность

Примечания