Лоис Лоури

Сын

Книга первая

До

1

Ей натянули на лицо кожаную маску без прорезей для глаз.

Она поморщилась, но противиться не стала. Месяц назад другая Роженица рассказала, что это стандартная часть процедуры.

– Маска? – переспросила она тогда и чуть не рассмеялась, представив, как это выглядит. – Зачем нужна маска?

– Ну как? Чтобы ты ничего не видела, – девушка перешла на шепот. Эти вещи не разрешалось обсуждать.

Она удивилась еще сильнее:

– Зачем все это?

– Не хотят, чтобы ты увидела Плод, когда он выйдет, – ответила девушка, кивнув на округлившийся живот соседки. – Ну, когда родишь.

– А ты уже рожала?

– Дважды.

– И… как это было?

Вопрос был дурацкий: им все объясняли на занятиях. Показывали процесс производства Плода на схемах, заставляли учить инструкции. Но все-таки одно дело теория и совсем другое – впечатления живого человека. К тому же Правила все равно уже были нарушены.

– Второй раз полегче: не так больно, – заметив, что собеседница замолкла, девушка подняла брови. – Тебя не предупреждали, что будет больно?

– Сказали, будет «неприятно».

– А, ну-ну, – хмыкнула девушка. – Интересный выбор слова. Короче, да, второй раз менее «неприятно». И побыстрее идет.

– Роженицы! – донеслось из громкоговорителя. – Следите за языком. Не нарушайте Правила.

За соседними столами раздались понимающие смешки. Видимо, девушки нередко делились здесь опытом, тем более что других тем для разговоров не было. Но после оклика все замолчали, вспомнив, что в стенах столовой есть микрофоны, так что их всегда кто-то слушает.

Она зачерпнула ложкой суп. В Родильном Доме всегда кормили вкусно и сытно; за питанием Рожениц тщательно следили. Впрочем, в коммуне тоже с едой не было проблем: в жилище Семейной Ячейки, где она росла, ежедневно доставляли продукты.

Ее жизнь изменилась в двенадцать лет – в день, когда она получила Назначение Роженицей. Сначала учителя математики, биологии и права перестали требовать от ее группы прилежания. Для всех стало меньше контрольных и домашних заданий, а на нее и вовсе перестали обращать внимание. В свою очередь, в ее расписании уроков появились предметы «Питание» и «Здоровье», а количество занятий физкультурой на воздухе удвоилось. К диете добавили специальные витамины. Полтора года спустя, после анализов, осмотров и подготовительных занятий ее признали готовой. Это значило, что нужно покинуть жилище своей Семейной Ячейки и переселиться в общежитие при Родильном Доме.

Переезд из одной части коммуны в другую прошел легко: у нее не было никаких вещей. Одежду выдавали в Центре Распределения, а учебники принадлежали школе. Велосипед, на котором она ездила в школу, забрали в ремонт, чтобы затем передать девочке помладше.

В последний вечер в жилище устроили прощальный ужин. Брат, который был старше на шесть лет, уже давно начал Обучение в Департаменте Юстиции, и с ним разрешалось видеться только на публичных мероприятиях. Он стал чужим. Так что ужин накрыли на троих: она и Отец с Матерью, которые ее вырастили. За столом повспоминали прошлое, посмеялись над случаями из раннего детства – например, как она выбросила ботинки в кусты и пришла домой из Детского Центра босая.

Под конец ужина она поблагодарила родителей за воспитание и спросила:

– Вам было стыдно, когда меня назначили Роженицей?

Ей и самой мечталось о каком-нибудь более престижном Назначении. Когда брата взяли в Департамент Юстиции, родители очень гордились: туда принимали только самых умных. Но она в школе не блистала.

– Нет, – отозвался Отец. – Мы доверяем Комитету. Каждому дают Назначение, с которым он справится эффективнее всего.

– К тому же стать Роженицей – это честь, – добавила Мать. – Именно Роженицы производят нас на свет.

Затем ей пожелали успехов. Жизнь родителей тоже менялась: теперь им предстоял переезд в дом для Бездетных Взрослых.

На следующий день она отправилась в общежитие при Родильном Доме, где заселилась в подготовленную для нее комнатку. Из окна виднелась школа, где она еще недавно училась, и игровое поле напротив. Вдалеке, на границе коммуны, блестела река.

Несколько недель спустя, когда она освоилась и познакомилась с соседками, ее наконец вызвали на Оплодотворение.

Она не знала, чего ждать, и поэтому нервничала. Но процедура, к ее облегчению, оказалась быстрой и безболезненной. Почти незаметной.

– Что, уже все? – удивилась она, когда техник жестом велел ей подниматься со стола.

– Все, – подтвердил он. – Приходите через неделю на анализ и сертификацию.

Она удивленно хмыкнула. В инструкции, которую ей выдали, не было никаких подробностей.

– А что за сертификация? – спросила она.

Техник, который убирал инструменты Оплодотворения, явно торопился. Видимо, за дверью ждали другие.

– Посмотрят, закрепился ли Плод, – нетерпеливо ответил он. – Если да, получите сертификат Роженицы. Еще вопросы есть? – он уже направился к двери. – Если нет, то вы свободны.

* * *

Теперь, девять месяцев спустя, это вспоминалось как далекое прошлое. Она лежала с кожаной маской на глазах и старалась глубоко дышать, согласно инструкции. «Неприятно» стало уже несколько часов назад, но сперва ощущения накатывали и отступали, а теперь стали непрерывными. Лицу под маской было жарко. Она пыталась расслабиться, как ее учили: вдох, выдох, продолжать. Неприятные ощущения игнорировать.

«Это не просто неприятные ощущения, – думала она. – Это самая настоящая боль».

Тужась, она издала негромкий стон, выгнула спину и сдалась обрушившейся на нее темноте.

Ее звали Клэр. Ей было четырнадцать лет.

2

Что-то, видимо, пошло не так. Рядом толпились и переговаривались люди; она слышала их сквозь темноту и боль. В голосах звучало беспокойство. Ее снова и снова проверяли какими-то холодными инструментами.

Кто-то нажал на кнопку рядом с ее локтем, и вокруг запястий защелкнулись обручи. На содрогающийся живот опустился какой-то аппарат. Ее тело вспорола жуткая боль; она вскрикнула.

Руки были прикованы к кровати. Пошевелиться было невозможно. Неужели это по инструкции? Она хотела спросить, но голос не поддавался; получался лишь хрип, который никто не слушал.

– П-помогите, – произнесла она, но внимание техников, судя по всему, было приковано к Плоду. Она их больше не волновала. Руки и инструменты копошились у приподнятой середины ее тела. С первой судороги прошло несколько часов, которые состояли из изнуряющей, ритмически нарастающей боли.

– Вырубите ее, – сказал кто-то командным тоном. – Придется его доставать. И быстро!

– Глубокий вдох, – приказали ей, просовывая под маску что-то резиновое, накрывшее рот и нос. Она вдохнула неприятный сладковатый запах, и боль тут же отступила, а заодно с ней и мысли, и ощущение себя.

Последнее, что она осознала перед тем, как отключиться, – что ее живот режут.

* * *

Вместе с сознанием вернулась и боль, все еще пронизывающая насквозь, но теперь не жгучая, а ноющая. Зато она могла наконец шевелиться: запястья больше ничто не сковывало. Она лежала в той же кровати, под теплым одеялом, с двух сторон ее ограждали железные бортики. В палате больше не было ни людей, ни оборудования.

Клэр попыталась приподняться, чтобы оглядеть свое тело, но тут же упала назад на подушку от боли. Тогда она просто медленно переместила руки на живот, который помнила округлым и натянутым. Теперь он был плоский и перевязанный. Плод, который в ней рос, извлекли; она его даже не видела. Клэр накрыло тоскливое чувство утраты.

– Ваш сертификат аннулирован.

Клэр пролежала на восстановлении три недели. В течение первой ее лечили, выхаживали и даже немного баловали, но во всем чувствовалась какая-то неловкость. Вместе с ней лежали и другие девушки, поэтому было с кем пообщаться и даже пошутить про вновь обретенную талию. Каждое утро всем делали массаж, затем проводилась щадящая зарядка с инструктором. Клэр восстанавливалась медленнее остальных.

В начале второй недели всех переселили в реабилитационную палату, где разрешалось вдоволь общаться и играть в настольные игры перед возвращением в общежитие. Там их ждали подруги – еще не готовые к производству Плода, но уже раздавшиеся, с большими животами.

Вернувшиеся после родов девушки в одинаковых бесформенных серых платьях и с короткими стрижками отличались друг от друга только поведением. Например, Надя всегда шутила и смеялась, Мириам была, напротив, очень серьезной и стеснительной, а Сьюзан обладала талантом все на свете просчитывать и структурировать.

Разговоров о производстве Плода было на удивление мало. Если кто-нибудь спрашивал, как прошло, в ответ обычно следовало пожимание плечами и ничего не значащее «нормально» или саркастичное «могло быть и хуже».

– С возвращением.

– Спасибо. Что у вас интересного?

– Да ничего. Две новенькие вот пришли. Еще Нэнси перевели.

– А куда?

– На Овощеферму.

– Здорово. Она туда и хотела.

Нэнси недавно произвела третий Плод, а после третьих родов всех Рожениц переводили работать на Овощеферму, Доставку Еды или в Центр Распределения. Клэр почему-то запомнила, что Нэнси нравилось проводить время на солнце, и к тому же несколько месяцев назад одну ее подругу как раз туда перевели. Конечно, она надеялась провести остаток трудоспособной жизни в компании приятного ей человека. Клэр была за нее рада.

Что касалось ее собственного будущего, то думать о нем было страшно. Она почти ничего не помнила, но ясно было одно: при производстве что-то пошло не так. И, судя по всему, никому больше не делали операцию на животе. Клэр пыталась расспрашивать тех, кто производил Плод больше одного раза, но ее вопрос неизменно всех удивлял.

– У тебя живот тоже до сих пор не прошел?

Мириам, которая восстанавливалась в одной палате с ней, не поняла вопроса. Сейчас они сидели рядом за завтраком.

– Как это? У меня ничего не болело.

– У меня шрам болит, – призналась Клэр, осторожно погладив живот.

– Какой еще шрам? – Мириам поморщилась. – Нет у меня никакого шрама! – На этом она повернулась и заговорила с кем-то еще.

И так было всякий раз, когда Клэр заговаривала с другими Роженицами. Со временем боль прекратилась, но тревога, что случилось нечто непоправимое, не уходила.

А потом ее вызвали.

– Клэр, – произнес громкоговоритель однажды за обедом, – проследуйте после трапезы в канцелярию. Это срочно.

Клэр нервно оглянулась. Напротив сидела Алиса, ее одногодка. Они приятельствовали еще со школы, и их назначили Роженицами на одной Церемонии. Но Оплодотворение Алисе назначили на более поздний срок, чем Клэр, поэтому она была в самом начале цикла производства.

– Чего им надо? – удивилась Алиса.

– Не знаю.

– Ты что-нибудь нарушала?

– Может, белье забыла сложить…

– Да ну, за это не вызывают в канцелярию.

– Вообще да, было бы странно.

– Значит, ничего серьезного, – произнесла Алиса, складывая свои тарелки в стопку. – В любом случае скоро узнаешь. Увидимся!

Надежда на «ничего серьезного» не оправдалась.

После трапезы Клэр стояла, опустив голову, перед комиссией, лишившей ее сертификата.

– Собирай вещи, – сказали ей. – Тебя переводят.

– Почему? Я поняла, что-то пошло не так, но я же…

Члены комиссии снисходительно улыбались.

– Ты не виновата.

– Не виновата в чем? – спросила Клэр, прекрасно зная, что задавать вопросы не рекомендуется, но не сдержалась. – Пожалуйста, вы не могли бы уточнить?

Глава комиссии пожал плечами.

– Такое иногда случается. Патологию должны были заметить гораздо раньше, тогда бы тебя не оплодотворили. Кто проводил твой первый осмотр?

– Я не помню, как ее звали.

– Ладно, выясним. Если других ошибок на ее счету нет, она получит второй шанс.

Ей велели идти, но она еще раз повернулась в дверях.

– А с Плодом все хорошо?

Глава комиссии посмотрел на нее с неодобрением, но затем смягчился и кивнул одной из сидящих рядом женщин на стопку бумаг, приказывая найти информацию.

– Номер? – спросила женщина, но он ее проигнорировал.

– Ладно, – произнесла женщина. – Поищу по имени. Ты же Клэр?

Вопрос был риторическим: ее ведь вызвали сюда по имени. Но она все равно кивнула. Женщина провела пальцем по странице.

– Нашла. Плод номер тридцать шесть. Да, вижу комментарии об осложнениях.

Она подняла взгляд. Клэр держала руку на животе. Женщина положила лист обратно в стопку и поправила ее по краям.

– Мальчик здоров, – сказала она.

Глава комиссии посмотрел на нее с нескрываемым осуждением.

– Плод, – поправилась женщина. – Я хотела сказать, с Плодом все в порядке. Осложнения, возникшие при производстве, его не затронули.

Помолчав, она добавила:

– С тобой тоже все будет в порядке, Клэр.

– Куда меня переводят?

Ей наконец стало страшно. Они ведь до сих пор не сказали, что ее ждет. Сказали только, что отзывают сертификат. Значит, она больше не будет Роженицей. Это логично, раз ее тело плохо справилось с этой задачей, но вдруг… Вдруг после отзыва сертификата людей просто удаляют?

Ответ комиссии, однако, был утешительным.

– В рыбный Инкубаторий. У них там не хватает рук. Прямо утром начнешь Обучение. Быстро разберешься, что к чему: к счастью, ты очень смышленая.

Глава комиссии махнул рукой, обозначая конец встречи, и Клэр отправилась назад в общежитие, чтобы забрать вещи. В здании царил тихий час. Роженицы дремали; двери в их комнатки были закрыты.

«Мальчик, – думала Клэр, собирая вещи. – Я родила мальчика. У меня сын».

И чувство утраты снова накрыло ее.

3

– Тебе выпишут велосипед, – сообщил Дмитрий, директор рыбного Инкубатория, встретивший ее у входа. Прибытие Клэр не было для него сюрпризом – его явно предупредили.

Клэр кивнула. За год в общежитии, даже с учетом прилегающих площадок, у нее не было нужды куда-то ездить. Сюда она пришла пешком, с сумкой через плечо. Инкубаторий находился не так уж далеко от Родильного Дома, и дорога была ей знакома, но после прошедших месяцев казалось, что вокруг все по-новому. Проходя мимо своей бывшей школы, она увидела детей на уроке физкультуры. На нее смотрели удивленно, потому что девушка, идущая куда-то в одиночестве среди дня, – это редкость, а пешком и вовсе ходить было не принято. Все, кому требовалось добираться из одного места в другое, пользовались велосипедами.

Какая-то девочка с ленточками в волосах весело помахала ей рукой. Клэр улыбнулась в ответ, вспоминая, как сама вплетала себе в косу такие ленточки. Тут же появился тренер и прикрикнул на девочку. Та насупилась и вернулась к гимнастике.

Она посмотрела на жилища, стоящие вокруг Центральной площади, нашла то, в котором выросла. Теперь там жили другие люди: назначенные друг другу супруги, возможно, уже подавшие прошение на ребенка…

Она отвела взгляд от Воспитательного Центра. Туда отправляли Плоды сразу после рождения. Чаще всего – рано утром. Однажды, проснувшись на заре, Клэр увидела из окна своей комнатки, как их привозят: в велоприцепе лежали несколько корзинок с туго спеленатыми кульками. Курьер предъявил охраннику документы работника Родильного Дома, и тот пропустил его через ворота.

Сейчас Клэр гадала, привезли ли уже ее мальчика, ее Плод номер тридцать шесть, в Воспитательный Центр. Иногда переезд из Родильного Дома могли отложить на несколько дней или даже недель: каждый Плод многократно проверяли, чтобы убедиться, что он здоров.

Она вздохнула. Пора перестать об этом думать.

Проходя мимо Департамента Юстиции, она вспомнила Питера, старшего брата, который вечно ее дразнил. Если бы он сейчас выглянул в окно и увидел ее, узнал бы? И если да – что бы он почувствовал? Почувствовал бы хоть что-то?

Дальше был Дом Старейшин, где проживали и работали члены Комитета. Еще дальше – ряд компактных служебных построек. Ремонт велосипедов. И, наконец, Клэр увидела реку на границе коммуны. Ее темный и быстрый поток пузырился вокруг камней.

Река всегда внушала Клэр страх. Детям часто напоминали, что к ней опасно подходить. Что один мальчик там утонул. Еще рассказывали, будто кто-то умудрился перебраться на ту сторону то ли вплавь, то ли по высокому, закрытому мосту. Вероятнее всего, это было неправдой. Но и эти слухи, и сама река с ее нескончаемым шумом и движением завораживали и пугали Клэр.

У велосипедной дорожки она подождала, пока мимо проедут две девушки. Слева уже виднелись рыбные садки Инкубатория. Когда-то она бегала сюда с другими детьми, чтобы посмотреть, как серебристые существа мечутся в воде.

Теперь ей предстояло здесь работать и жить. Как долго?

Взрослым гражданам коммуны выделяли жилища после подбора супруга или супруги. Но Роженицам супругов не полагалось, и Клэр об этом задумалась только теперь. Раз она больше не Роженица, может ли она подать прошение на подбор супруга?

Клэр вздохнула. Эти мысли тревожили ее. Она отвернулась от садков и отправилась, наконец, ко входу в Инкубаторий, где ее уже ждал Дмитрий.

* * *

Оставшись наедине со своими мыслями в комнатке, где ее разместили, Клэр выглянула из окна и снова увидела реку. День выдался длинным и утомительным. Еще утром она проснулась в знакомой обстановке, в месте, где она прожила много месяцев, а к вечеру ее жизнь перевернулась. Другие Роженицы, вероятно, будут гадать, куда она подевалась: им не дали попрощаться. Впрочем, вскоре они о ней забудут.

Наутро ей выдали бейджик с именем, ознакомили с рабочим местом и представили другим работникам. Те показались ей симпатичными. Кто-то был постарше Клэр и вечером уходил в свое жилище к супругу или супруге, кто-то, как и она, жил в общежитии Инкубатория. Одна из девушек, Хезер, была ее ровесницей и присутствовала на той же Церемонии Назначения – вероятно, даже помнила, как Клэр назначили Роженицей. Догадка подтвердилась: Хезер явно ее узнала, но ничего не сказала. Клэр тоже промолчала. Да и что тут скажешь.

Клэр надеялась, что между ней и другими работниками ее возраста сложится что-то вроде дружбы: ее встретили довольно приветливо. Она помнила, как это было в общежитии Родильного Дома: сперва вы вместе ходите есть и по делам, а со временем появляются общие шутки – здесь, должно быть, они все на тему разведения рыбы. Клэр поняла, что уже скучает по теплому чувству общности с другими Роженицами, и ее кольнуло грустью, что в общежитие дороги больше нет.

Предстоявшая ей работа выглядела не слишком сложной. Лаборанты в халатах и перчатках выдавливали икру из усыпленных рыбьих самок. Как зубную пасту из тюбика, подумала она, наблюдая за процессом, когда ее знакомили с производством. Схожая же процедура проводилась с самцами: у них брали нечто, называемое «молоками». Затем эта кремовая субстанция добавлялась к свежей икре. Клэр объяснили, что все надо делать быстро и чисто, чтобы избежать попадания бактерий. Также следовало соблюдать правильную температуру. Все было выверено и четко.

В соседней лаборатории, освещенной тусклыми красными лампочками, девушка в перчатках осматривала лотки с оплодотворенной икрой.

– Видишь глазки? – спросила она у Клэр и указала на лоток с поблескивающей розовой икрой. Клэр присмотрелась и заметила, что почти на каждой икринке действительно было по два темных пятнышка.

– Ого, – откликнулась Клэр, пораженная тем, что у чего-то столь маленького и даже не похожего еще на рыбу могут быть глаза.

– А теперь обрати внимание, – девушка показала металлическим инструментом на бесцветную икринку без глаз. – Эта мертвая, видишь? – она аккуратно изъяла икринку пинцетом и выбросила в раковину. Потом вернула лоток на подставку и подошла к следующему.

– От чего она умерла? – спросила Клэр, отметив, что невольно говорит шепотом. В комнате было так темно, тихо и прохладно, что разговаривать вслух казалось неправильным. Но девушка ответила нормальным спокойным голосом:

– Понятия не имею. Может, ошибка при оплодотворении… – она удалила еще одну мертвую икринку со следующего лотка. – Их надо вынимать, чтобы не заразили живых. Я слежу за этим ежедневно.

Клэр ощутила смутную тревогу. «Ошибка при оплодотворении». Такая же, как и у нее? А вдруг ее Плод выкинули куда-то, как эту бесцветную икринку без глаз?

Нет. Они же сказали, что номер тридцать шесть «в порядке». Клэр попыталась отогнать тревожные мысли и вернуться к голосу служащей, которая что-то объясняла.

– Клэр? – Дмитрий заглянул в лабораторию. – Идем, покажу тебе столовую. И твое расписание почти готово.

Предстоявшие Клэр дежурства сводились в основном к уборке, потому что в лабораториях следовало поддерживать безупречную чистоту. Она закончила осмотр производства, потом поужинала с другими работницами, которые, как и она теперь, жили при Инкубатории. Разговоры по большей части сводились к занятиям во время отдыха: ежедневно у них был целый час, когда можно было делать что хочешь. Кто-то собирался доехать на велосипеде до реки и там пообедать: если попросить персонал кухни заранее, они могут упаковать еду с собой. Двое молодых парней договорились играть в мяч. Кто-то собирался посмотреть, как ремонтируют мост. В целом это была приятная болтовня ни о чем, и Клэр подумала, что давно не находилась в настолько свободной атмосфере. Надо же: можно просто взять и прогуляться после обеда. Или вечером.

Позже, уже в своей комнате, она осознала, что хочет сделать, когда будет время. Не просто погулять, а попытаться найти Софию, ее ровесницу, которой исполнилось двенадцать в один год с Клэр. Не то чтобы они дружили, скорее были просто знакомы, поскольку учились вместе. Но София сидела рядом с Клэр на Церемонии Назначения.

«Роженица», – провозгласила тогда Главная Старейшина, обращаясь к Клэр, когда настала ее очередь узнать свое Назначение. Пожав протянутую руку, Клэр вежливо улыбнулась залу, взяла документы и вернулась на место. София встала следующей.

«Воспитатель», – произнесла Главная Старейшина.

Сейчас, вспомнив про это, Клэр сообразила, что София работает в Воспитательном Центре. Там, где теперь находится ее Плод, ее ребенок.

Шли дни. Клэр ждала подходящего момента. Работники рыбного Инкубатория проводили свои перерывы друг с другом, так что выглядело бы подозрительным, отправься Клэр куда-то одна. А ей нужно было выглядеть работящей, ответственной и самой обыкновенной. Непримечательной девушкой, не вызывающей никаких подозрений.

Поэтому она ждала. Втянулась в работу и коллектив, обзавелась приятельницами. И однажды коллеги предложили ей пообедать вместе у реки.

Они прислонили велосипеды к деревьям, сели на плоские камни в высокой траве и принялись раскладывать еду. Мимо них по дорожке проехали двое парнишек на велосипедах, хохоча и маша им рукой. Потом один воскликнул:

– Ух ты, смотрите! Баржа!

Оба живо побросали велосипеды и скатились по склону к реке, чтобы поглазеть на судно. На открытой палубе баржи громоздились деревянные контейнеры.

Рольф, один из лаборантов, посмотрел на часы, а затем на мальчиков и покачал головой:

– Сейчас в школу опоздают.

Остальные понимающе захихикали. Они-то уже выросли, и строгие школьные правила теперь казались им забавными, а не устрашающими.

– Я тоже как-то опоздала, – сказала Клэр. – Увидела, как садовник поранил руку, когда подрезал кусты у школьной канцелярии. Я встала как вкопанная и смотрела, как ему бинтуют кисть, а потом сопровождают в Центр Реабилитации, чтобы наложить швы. Вообще я мечтала, чтобы меня назначили медсестрой…

Клэр спохватилась, но было поздно: воцарилось неловкое молчание. Какое-то официальное объяснение ее внезапному появлению в Инкубатории, безусловно, существовало. Но подробности, скорее всего, не разглашались, и коллеги вряд ли были в курсе, откуда ее перевели. Не справиться с исходным Назначением, быть переназначенным считалось стыдным, и о таком предпочитали молчать. Так что если у кого и возникли в тот момент вопросы про историю Клэр, задавать их никто не стал.

– Комитету виднее, кого куда назначить, – сухо произнесла Эдит, передавая бутерброды по кругу. – И вообще, работа в Инкубатории чем-то похожа на медицину. Лаборатории, исследования, процедуры всякие…

– Вообще-то я тоже об Инкубатории не мечтал, – подал голос долговязый Эрик. – Очень надеялся попасть в Юстицию.

– Там мой брат, – ответила Клэр.

– Ну и как ему?

Клэр пожала плечами:

– Вроде хорошо. Но мы не видимся: он старше и переехал, как только закончилось Обучение. Может, теперь у него даже есть супруга.

– Ты бы знала, – заметил Рольф. – Браки заключают публично, на Церемонии. Я, кстати, подал прошение на подбор супруги, – добавил он с гордой улыбкой. – Столько форм пришлось заполнить!

Клэр не стала говорить, что пропустила последние две Церемонии. Роженицы не покидали Родильный Дом в период производства Плода. Клэр никогда не видела беременных, пока не стала одной из них. Она понятия не имела, как меняется женское тело после Оплодотворения, пока не понаблюдала за другими Роженицами и за собой. Никто не объяснял ей, что значит «произвести Плод».

– Смотрите! – сказал Эрик. – Баржа швартуется на причале Инкубатория. Ну наконец-то! Значит, там мой заказ.

Он обернулся на мальчишек, которые по-прежнему наблюдали за судном, окликнул их и показал на свое запястье с часами:

– Уроки начнутся через пять минут!

Мальчики неохотно взобрались обратно по склону к своим велосипедам.

– Спасибо, что напомнили, – вежливо сказал один из них.

– А баржа еще будет здесь после уроков? – с надеждой спросил второй.

Эрик покачал головой:

– Они быстро разгрузятся.

Мальчик понурился. Выравнивая велосипед, он сказал товарищу:

– Вот бы меня назначили на баржу… Они, наверное, бывают в местах, про которые мы и не слышали! Может, я б даже увидел…

– Если не вернемся вовремя, нас вообще никуда не назначат, – нервно перебил второй мальчик. – Давай быстрее!

Первый замолчал, и оба поехали в сторону школы.

– Что он такого надеялся увидеть? – недоуменно произнес Рольф. Все принялись убирать и упаковывать несъеденное.

– Другие места. Какие-нибудь другие коммуны… Баржи много где останавливаются. Интересно же! – Эрик свернул салфетки и положил их в корзину.

– Чего интересного? Везде все одинаковое. Ну подумаешь: еще одна школа, еще один Детский Центр, еще один Инкубаторий…

– Эти пустые разговоры, вполне возможно, нарушают какие-нибудь правила, – деловито заметила Эдит. – Вряд ли это прямо серьезное нарушение, но…

Эрик закатил глаза и вручил Рольфу корзинку:

– Отвези назад, ладно? У меня еще одно дело. Заберу кое-что в Центре Распределения, директор просил.

Рольф закрепил корзину ремешками на раме велосипеда и сказал:

– Вообще, знаете, я вот представил: работаешь на барже… коммуны пусть и одинаковые, но ты же все время в пути, картинки меняются… Так что, может, ты и прав. Даже если это нарушает правила, – добавил он, метнув взгляд в сторону Эдит. Та промолчала.

– Только опасная, наверное, работа. Река-то глубокая, – улыбнулся Эрик и огляделся, чтобы убедиться, что все собрано. – Ну что, готовы?

Клэр и Эдит, кивнув, покатили велосипеды к дорожке. Эрик помахал им и поехал в другую сторону.

Всю обратную дорогу Клэр думала про любопытство. Была вероятность, что размышления об устройстве вещей и впрямь нарушали какие-нибудь правила. Можно было узнать наверняка, изучив Книгу Правил в канцелярии Инкубатория, но этот солидный том был напечатан противным мелким шрифтом, и на памяти Клэр никто в него не заглядывал. Как бы там ни было, любопытство, даже если оно под запретом, не написано у людей на лице. Оно такое же невидимое, как тайна. Как воображение. Как мечты.

И, крутя педали, Клэр погрузилась в мечты: как она, подобно Эрику, будничным голосом сообщит остальным, что у нее «еще одно дело». Как, не вызывая подозрений, поедет в Воспитательный Центр. Как найдет там Софию и все узнает.

Нужно только выбрать подходящий момент.

4

…И однажды он подвернулся.

– Школьный биолог так и не вернул мне плакаты с инфографикой, – вспомнил Дмитрий за обедом. – Они же мне завтра утром понадобятся!

Места в столовой Инкубатория не закреплялись за конкретными работниками, поэтому Клэр в тот день просто заняла пустой стул рядом с директором. Так она оказалась за одним столом с ним и коллегами из технической службы.

– Давайте я заберу? – предложила Клэр, ставя на стол свой поднос.

– Да, спасибо, – кивнул директор. – А то завтра волонтеры придут на изучение принципов работы Инкубатория. Без инфографики некоторые вещи трудно объяснить.

Дмитрий действительно всегда использовал инфографику, показывая новичкам производство.

– Проще сообщить в школу. Пусть кто-нибудь из учеников принесет, – сказал один из техников, уже закончивший есть и теперь протиравший свой поднос. – Биолога накажут, и поделом, – добавил он злорадно.

– У меня все равно еще одно дело рядом, – поспешила вставить Клэр. – Мне школа по пути.

Лгать было запрещено. Все знали и соблюдали это правило. Но Клэр решила, что не такая уж это и ложь: дело у нее и вправду было. Главное, чтобы никто не спросил, какое именно. Впрочем, остальные уже отвлеклись: комкали салфетки, смотрели на часы и готовились вернуться к работе.

Школьные коридоры были ей знакомы, так что дорогу до кабинета биологии она нашла без труда.

Учитель биологии ее не узнал: она его уроки не посещала. С двенадцати лет, с момента Назначения, учебные программы для разных категорий учеников были разные. Некоторые из группы Клэр остались в школе изучать научные предметы. Например, Маркус – Клэр почему-то его запомнила. Его назначили инженером. Сейчас он, наверное, уже закончил курс биологии и перешел к высшей математике, астрофизике или биохимии – чему-нибудь из тех сложнопостижимых предметов, о которых они шептались в детстве. Но их проходят не здесь, а в каком-то из других корпусов учебного центра: это уже высшее образование.

– Я собирался их вернуть, – произнес биолог чуть раздраженно, вручая Клэр свернутые плакаты. – Просто не понял, что вернуть нужно так срочно. Передай это Дмитрию.

– Конечно, передам.

Клэр отправилась по коридорам назад к центральному входу, по пути заглядывая в пустые кабинеты. Уроки уже закончились, у детей сейчас были часы добровольной работы в разных частях коммуны. Некоторые кабинеты Клэр хорошо помнила и даже узнала учительницу грамматики, которая собирала вещи со стола. Клэр не рассчитывала, что та ее заметит, но женщина повернулась и улыбнулась ей.

– Ты Клэр, да?

Клэр настороженно кивнула в ответ.

– Ну надо же! – воскликнула учительница. – А что ты…

Она осеклась и не закончила свой вопрос, хотя Клэр видела, что ей любопытно. Разумеется, она помнила, что Клэр назначили Роженицей, а значит, понимала, что той нечего делать в школе, как и в других общественных местах коммуны. Но расспрашивать, что ее сюда привело, было бы невежливо, так что учительница ограничилась еще одной улыбкой.

– Зашла кое-что забрать, – пояснила Клэр и показала ей плакаты. – Хорошего дня.

Выйдя из школы, она выдвинула свой велосипед из стойки рядом с лестницей. Аккуратно прикрепила плакаты к багажнику. Садовник, пересаживавший куст неподалеку, бросил на нее взгляд, лишенный интереса. Мимо промчались двое детей на велосипедах: видимо, опаздывали на свои часы добровольной работы.

Клэр чувствовала себя странно. Она была здесь много раз, и в коммуне ничего не изменилось, но сейчас, став работником Инкубатория, она впервые оказалась так далеко от места выполнения своих обязанностей.

Впереди пролегала дорожка, по которой она ездила в школу из дома. Она даже могла разглядеть жилище, где выросла.

Интересно, вспоминают ли ее родители? А Питера? Все-таки благополучно вырастили двоих детей, выполнили задачу Взрослых Супругов. Их сын получил престижное Назначение. А дочь – нет.

«Роженица», – снова прозвучал в памяти голос.

Тогда, на Церемонии, стоя на сцене после Назначения, она не могла разглядеть лица родителей в толпе. Зато хорошо представляла, какое разочарованное на них было выражение. Они-то рассчитывали на большее для своей дочери.

«Стать Роженицей – это честь, – вспомнила она слова Матери, произнесенные в прощальный вечер. – Именно Роженицы производят нас на свет».

Нарочитая бодрость в ее голосе не ускользнула тогда от Клэр. Когда на ужин по инструкции была невкусная каша с рыбьим жиром, Мать объясняла, что в такой еде много витамина D. И голос ее звучал так же неубедительно бодро.

Клэр отъехала от школы, но на углу рядом с перекрестком помедлила. Можно было просто повернуть направо, проехать за зданиями Департамента Юстиции – и через несколько минут уже быть в Инкубатории. Но она отправилась прямо, потом налево, мимо тонущего в листве Дома Старых; затем взяла направо, объехала грузовик с продуктами возле Детского Центра и двинулась прямиком к Воспитательному Центру.

Удивительно, но в школьные годы она никогда не проводила здесь часы добровольной работы. В Детском Центре она часто и с удовольствием играла в развивающие игры с малышами и детьми постарше, но именно младенцы ее не интересовали. Кое-кто из ровесников считал, что они ужасно милые, но не Клэр. Насколько ей было известно, все взаимодействие с младенцами сводилось к бесконечному кормлению, укачиванию, купанию – и все это перемежалось громким плачем. Нет, этого она избегала.

Надо было придумать, что сказать на входе в Центр. Клэр поняла, что она взволнована и нервничает. Спросить Софию было бы глупо: она, может, ее и не вспомнит. Тогда как же объяснить свое появление?

Ладно, она еще раз солжет.

Вопреки правилам.

Она понимала, что это нарушение, и раньше ее бы это всерьез беспокоило.

А сейчас нет.

В конце концов, это очень маленькая ложь.

Выдохнув, она открепила плакаты с багажника и задвинула велосипед на стойку для посетителей.

Внутри за столом с бумагами сидела дежурная. Она первым делом с вежливой улыбкой посмотрела на бейджик Клэр, а затем произнесла:

– Добрый день. Чем могу помочь?

– Я привезла из Инкубатория плакаты с жизненным циклом лосося, их можно повесить у вас… где-нибудь.

Если бы дежурная согласилась, Клэр бы пришлось по возвращении объясняться с Дмитрием, но шансы, что та согласится, были невелики. Ни здешних работников, ни волонтеров, ни тем более младенцев не могло интересовать, как растет рыба.

Женщина улыбнулась и предсказуемо покачала головой.

– Спасибо. Но мы развешиваем в помещениях специальные материалы для стимуляции внимания младенцев. Это проверенные изображения, которые помогают им фокусировать взгляд и тренировать глазные мышцы. Они одобрены специалистами по детскому развитию. Мы не отклоняемся от их методических пособий.

– Как интересно! – закивала Клэр. – Простите, я просто не работала здесь волонтером и ничего не знаю. У вас бывают экскурсии?

– Правда? Никогда здесь не были? Надо же! – женщина выглядела польщенной. – У нас здесь очень весело! Раз уж пришли, осмотритесь. Сейчас проверю, чья сегодня смена…

– А София, случаем, не здесь сегодня? – спросила Клэр. – Мы учились в одной группе.

– София? Как же, знаю. Очень работящая девочка… Да, она сегодня здесь. Сейчас узнаю, не занята ли.

Софию вызвали, и она вошла в вестибюль из бокового коридора. За неполные три года, прошедшие с их двенадцатилетия, девушка не сильно изменилась. Худенькая, в форме, волосы убраны под шапочку.

Клэр улыбнулась ей:

– Здравствуй. Не уверена, что ты меня помнишь. Нам одновременно исполнилось двенадцать. Я Клэр, – она как бы для убедительности показала на свой бейджик.

В глазах Софии мелькнуло узнавание:

– Привет! А мы не носим бейджики, потому что младенцы их хватают. Но я тебя и так бы вспомнила. Мы были в одном классе по математике.

– Точно, – Клэр поморщилась. – Я терпеть не могла математику. Она мне совершенно не давалась.

София засмеялась:

– А мне отлично давалась, но на уроках было скучно. Помнишь Маркуса? Вот кто блистал. И скучно ему тоже не было. Сейчас учится на инженера.

– Я тоже его вспоминала.

– Правда, я забыла, какое у тебя Назначение, а по форме не узнаю… – София попыталась всмотреться в мелкий шрифт на бейджике Клэр.

– Я в Инкубатории, – ответила Клэр. Очень кстати, что София забыла, как ее назначили Роженицей.

– Ясно. Но тогда… зачем ты здесь?

– Была рядом по делу и зашла. Хочу напроситься на экскурсию. Я почему-то никогда не была в Воспитательном Центре, а сейчас у меня есть немного свободного времени.

– Что ж, давай я тебе все покажу. Правда, мне работать надо: скоро время кормления. А так идем. Только для начала обработай руки.

София кивнула на диспенсер с антисептиком, прикрепленный к стене, и Клэр тщательно протерла руки прозрачной жидкостью.

– Самые маленькие – здесь, в первой комнате.

Клэр принялась вспоминать, кто из знакомых Рожениц был на позднем сроке, когда ее сертификат аннулировали. Произведенные ими на свет Плоды должны были находиться в этой комнате.

– К ним нельзя без стерильной формы, но можно заглянуть через окно, – пояснила София.

За стеклом виднелось безукоризненно чистое помещение с расставленными в ряды кроватками на колесиках. Многие были пустые. Двое работников, молодой человек в форме Воспитателя и девочка-волонтер лет десяти, делали уборку. Оглянувшись на окно, они улыбнулись.

– Сколько новеньких? – спросила София через стекло. Девочка-волонтер показала на пальцах: четверо. Потом она подвинула одну из кроваток к окну, чтобы София и Клэр могли получше рассмотреть Плод. На боку тележки виднелся символ пола и номер: 45. Клэр разглядывала девочку, плотно завернутую в легкое одеяльце так, что было видно только лицо с зажмуренными глазами.

– А почему сорок пять?

София удивленно покосилась на нее.

– Порядковый номер. Сорок пятый младенец в этом году. И еще пять на подходе. Ты что, не помнишь? У нас у всех были номера. Я, например, Двадцать Седьмая.

– Точно. Я родилась в начале года и была Одиннадцатой.

Теперь она действительно вспомнила. После двенадцатилетия номера почти не использовались, но до этого значили многое. Ее номер, одиннадцатый, показывал, что она родилась раньше многих других одногодков, включая Софию, а значит, раньше начала ходить и говорить, быстрее развивалась. Конечно, к двенадцати годам эта разница практически исчезала, но Клэр могла припомнить, что в пять-шесть лет гордилась своим преимуществом перед другими детьми.

– А где остальные Плоды этого года?

София показала в сторону другой комнаты.

– Старшие, с первого по десятый номер, вон там. Парочка даже уже ходит, да так, что попробуй догнать. С ними бывает жуть как трудно, – София покачала головой и повела Клэр по коридору дальше.

– Следующие по счету – здесь.

Они остановились у комнаты за углом. Через окно было видно, как малыши ползают по ковру среди игрушек, а служащие готовят бутылочки на столе с мойкой у стены напротив.

– Получается, их распределяют в группы по десять?

– Да. Пять комнат, и в каждой по десять детей, когда набирается полсотни. Сейчас еще не набралось, вот ждем новое поступление. Пятьдесят – это наш максимум до следующей Церемонии.

София помахала девочке-волонтерке, подогревавшей бутылочки. Та помахала в ответ.

– Потом на Церемонии всех распределят по семьям, и отсчет начнется заново. Пока не начнут поступать первые номера, у нас случится, можно сказать, маленький отпуск.

– Но до Церемонии еще прилично времени, а у вас уже почти пятьдесят детей.

– В Родильном Доме все рассчитывают, так что до конца года никого сверх нормы не будет. Знаешь, родители обычно не хотят совсем маленьких.

– Слишком хлопотно?

– Ответственность большая, но дело не в этом. Ты же их видела только что: они практически все время спят. С ними не поиграешь и не пообщаешься толком, а родители хотят взаимодействовать с ребенком.

Клэр слушала вполуха, потому что могла думать только об одном.

«Номер тридцать шесть».

– В следующей комнате, значит, с двадцать первого по тридцатый номера?

– Верно. Это как раз моя группа – вон, через коридор. Подожди здесь, я зайду помочь с кормлением.

Клэр заглянула через окошко в комнату, куда пошла София. Дети раскачивались в прикрепленных к потолку ходунках, отталкиваясь босыми ножками от ковра. Кого-то Воспитатель переодевал на пеленальном столике. Заметив Софию, он выразительно показал на настенные часы. Дверь осталась чуть приоткрытой, так что до Клэр доносились детский гомон и смех. Она поневоле улыбнулась: понятно, почему новоиспеченным родителям хотелось получить детей, с которыми уже можно играть.

– Я сейчас вернусь, – сказала София коллеге. – Провожу экскурсию. Хотя… – она выглянула в коридор, где ждала Клэр. – Послушай, тут осталась всего одна группа. Они не такие забавные. Хочешь, заходи сюда и поиграй с этими? Можешь кого-нибудь даже покормить.

Клэр замялась. Ей, разумеется, очень нужно было увидеть следующую группу, но если она будет настаивать, это будет выглядеть подозрительно.

– Я бы взглянула на оставшихся хотя бы одним глазком, – произнесла она. – Ну, просто, чтобы сказать себе: я видела всех. Ты не против?

София вздохнула.

– Скоро буду, – сказала она мужчине, который усадил переодетого ребенка в качели и теперь доставал мисочки с кашей из подогревателя.

Следующая дверь была последней в коридоре.

– С тридцать первого по сороковой, значит?

– Да, предпоследние по возрасту.

Клэр заглянула в окно. Во всех кроватках за окном лежало по младенцу. Двое работников закрепляли бутылочки на держателях у детских головок так, чтобы удобно было сосать. Софии явно не терпелось вернуться к своим обязанностям, но Клэр спросила:

– А зайти можно?

София открыла дверь и заглянула внутрь:

– У нас посетительница. Расскажете ей все? Может, нужна помощь с кормлением?

Мужчина в форме повернулся к ним:

– Помощь лишней не бывает.

– Мне надо возвращаться в свою группу, но я оставлю с вами Клэр.

– Спасибо, – сказала Клэр, улыбаясь Софии. – Я была рада повидаться. Может, как-нибудь пообедаем?

– Давай. Приходи когда захочешь, но лучше во время тихого часа.

София махнула ей рукой и ушла заниматься своей группой.

Клэр, затаив дыхание, вошла в комнату и теперь смотрела, как распределяют последние бутылочки.

– Ну вот, смотрите, – произнес Воспитатель. – Всем раздали еду, а теперь надо посматривать, гладко ли проходит кормление. Правда, если кто-нибудь потеряет соску, у нас не будет шансов не услышать, – он многозначительно посмотрел на одного из младенцев, сосредоточенно сосавшего молоко. – А после еды мы берем их по очереди и похлопываем по спинке, чтобы срыгнули. Вы как, имели дело с младенцами?

Клэр покачала головой, несколько обескураженная новостью, что младенцам нужно срыгивать. Мужчина засмеялся, заметив ее растерянность.

– Можете понаблюдать. А если решитесь, то и попробовать.

Он взял на руки младенца из кроватки с номером сорок и значком, обозначающим, что номер сорок – мужского пола. Клэр быстро огляделась; кроватки здесь стояли не в ряд по номерам, а как попало. Воспитатель тем временем сел в кресло-качалку, стоявшее в углу, и приложил мальчика к плечу. Девушка-Воспитательница склонилась над одной из кроваток и, принюхавшись, произнесла:

– Фу. Тридцать Четвертую пора переодевать.

Сморщив нос, она покатила кроватку к пеленальной зоне, приговаривая:

– Не обижайся. Закончишь есть, когда я тебя помою.

Клэр прошлась вдоль кроваток, разглядывая младенцев. Кто-то мирно посасывал молоко, а кто-то жадно его глотал. Вдруг из одной кроватки раздалось хныканье, быстро перераставшее в полноценный вопль.

– О-о-о, этот голос я узнаю не поворачиваясь, – засмеялся мужчина, продолжая похлопывать младенца по спинке.

Клэр взглянула на номер колыбельки, откуда доносился рев. Тридцать шестой.

– Мальчик номер Тридцать Шесть! – произнес мужчина. – Никто другой так самозабвенно не кричит. Можете взять его? Вдруг получится успокоить, пока остальных не разволновал.

Клэр сделала глубокий вдох, наклоняясь над кроваткой.

– Не бойтесь, вы его не поломаете, берите смело, – произнес мужчина. – Дети крепче, чем выглядят. Просто поддерживайте головку.

Но она будто и сама знала, что нужно делать. Ее руки проскользнули под детское тельце и взяли его, бережно придерживая шею и голову.

Через секунду Клэр прижимала к себе сына.

5

Вроде бы все шло по-прежнему. Каждый день Клэр вставала, принимала душ, натягивала форму и прикрепляла бейджик: «Клэр, сотрудница Инкубатория». Шла в столовую на завтрак, общалась с коллегами, потом приступала к своим обязанностям. Старшим сотрудникам нравилось ее трудолюбие.

И в то же время все изменилось. Теперь Клэр могла думать только о ребенке номер Тридцать Шесть, которого видела и держала на руках всего несколько минут, в чьи глаза смогла заглянуть всего на мгновение, чьи мягкие волосики коснулись ее подбородка на невыносимо короткую долю секунды.

– Имя уже выбрали? – спросила она у Воспитательницы, пока та возвращала в кроватку переодетую девочку, чтобы продолжить кормление.

– Для этой? Кажется, нет. Нам, впрочем, не сообщают. Мы не знаем имен, пока дети не получат Назначение в семью.

Все младенцы препоручались назначенным родителям на декабрьской Церемонии. Там же происходило Называние, дети получали имена, одобренные Комитетом.

– Я спрашивала про крикуна, – пояснила Клэр, опускаясь в освободившееся кресло-качалку, чтобы убаюкать Тридцать Шестого. Малыш заметно притих и теперь смотрел на Клэр снизу вверх.

– А, этого вообще подумывают оставить здесь еще на год. С ним что-то не так. Говорят, нарушение в развитии.

– Тем не менее имя у него есть. – Воспитатель, уложив срыгнувшего ребенка назад в кроватку, поправил его бутылочку и подошел к Клэр. – Привет, малыш, – произнес он нараспев, улыбаясь ребенку.

– Откуда ты знаешь? – удивилась девушка.

– Мне было за него неспокойно, – пояснил мужчина и протянул к мальчику руки, вынуждая Клэр нехотя его отдать. – Я подумал, вдруг он будет лучше реагировать на все, если обращаться к нему по имени. Так что я сходил в канцелярию и, пока никто не видел, заглянул в список.

– И? – спросила девушка.

– Что – и?

– Как его зовут?..

Мужчина засмеялся:

– Не скажу. Я и так с вами страшным секретом поделился. Еще узнают, что я в список полез, зачем это надо? Я зову его по имени без свидетелей. Но имя хорошее, если что. Ему подходит.

Девушка вздохнула.

– Надеюсь, оно поможет ему попасть в семью в декабре. И, слушай, скоро тихий час, а мы еще с кормлением не закончили.

Оба тут же вернулись к работе, словно забыв про Клэр. Она поднялась из кресла-качалки.

– Мне тоже пора возвращаться. Не возражаете, если я зайду еще?

Воспитатели на мгновение застыли, сбитые с толку ее вопросом. Дети часто появлялись в разных учреждениях коммуны, их волонтерство поощрялось. Но, получив Назначение, каждый должен был полностью сконцентрироваться на обязанностях, прописанных для его специальности. После Назначения люди редко покидали свое учреждение и уж точно не предлагали другим взрослым помочь с их работой.

Клэр попыталась быстро сочинить более-менее логичное объяснение:

– У меня довольно много свободного времени: в рыбном Инкубатории сейчас затишье. Поэтому я зашла к вам навестить Софию.

Мужчина напомнил ей:

– Но группа Софии – с двадцать первого по тридцатый номер.

– Да. Я просто подумала, вдруг вам тоже не помешает лишняя пара рук. Ну, время от времени. Я не напрашиваюсь, просто спросила, чтобы знать, вдруг вы не против…

Клэр заметила, что тараторит, и разнервничалась, что это подозрительно, однако Воспитателей заботило не это.

– Понимаете, – произнес мужчина, – если вы хотите приходить сюда на регулярной основе, нужно заполнить несколько форм.

Девушка его поддержала:

– Получите официальное разрешение. А мы-то не против.

У Клэр стало тяжело на сердце. Если бы она обратилась в Комитет с официальным запросом, ей бы отказали как Роженице с аннулированным сертификатом, желающей помогать в Воспитательном Центре, где находится ее сын.

Тридцать Шестой между тем извивался и орал в руках Воспитателя. Мужчина отнес его в кроватку и предложил бутылочку, но крик не прекращался. Мужчина погладил младенца по беспокойно сучащим ножкам в тщетной попытке его угомонить, а потом с хитрой улыбкой посмотрел на Клэр.

– Но вы, конечно, можете заглядывать просто так, в свободную минутку.

– Да-да, – Клэр старалась, чтобы ее голос прозвучал совершенно буднично. – Я просто так.

Крик Тридцать Шестого несся ей вслед, пока она шла к выходу из здания, и потом, хотя она уже не могла его слышать, звенел в ушах всю дорогу до Инкубатория.

6

Клэр ложилась спать и просыпалась с мыслью о сыне. В памяти бесконечно прокручивались драгоценные секунды: как мальчик смотрит на нее серьезными глазами; как волосы на макушке завиваются в трогательный хохолок; как перед приступом плача морщится крохотный лоб и дрожит подбородок. Клэр не знала, есть ли название у охватившего ее чувства, но полностью отдалась ему.

Каждая пара Взрослых Супругов должна была вырастить двух разнополых детей; иногда старшим был мальчик, а иногда девочка. Родители Клэр ждали несколько лет после Питера, чтобы подать прошение на девочку, и потом ждали одобрения. В результате разница с братом получилась внушительная. Возможно, поэтому Клэр так растрогал вид маленьких детей в Воспитательном Центре?

Однажды за ужином она спросила коллег:

– Кто-нибудь из вас помнит момент, когда в семье вас стало двое?

– Конечно, – ответил Рольф. – Мне было восемь, когда появилась сестра.

– Я тоже была старшей, – сказала Эдит. – Мне было одиннадцать.

– А я был вторым ребенком, – сказал Эрик. – Кто-нибудь хочет последний кусочек хлеба? Нет? Тогда я забираю. В общем, сестре было всего три года, когда меня взяли. А я ведь тоже был маленьким. Маме, наверное, нравились малыши.

– Я как раз об этом и думала, – обрадовалась Клэр. – Чтоґ люди обычно испытывают к малышам? Они вообще должны нравиться?

– Смотря что значит «нравиться», – ответил Дмитрий. Как управляющий высшего звена, он был старше и образованнее своих подчиненных. – Вы проходили эволюционную биологию?

Остальные переглянулись.

– Я понял, – сказал директор. – Давайте поясню: у многих видов детеныши рождаются с большими глазами и головами, потому что это делает их более привлекательными для взрослых, обеспечивает им прокорм и уход. Потому что они выглядят…

– Умильно? – перебила Эдит.

– Именно. Они умиляют взрослых. Это должно компенсировать хлопоты, которые они доставляют родителям, иначе они бы не выживали.

– А что ты имел в виду, когда сказал, что так происходит «у многих видов»? – спросил Эрик.

– Ну, сейчас у нас нет млекопитающих: они не нужны для здорового рациона, так что их исключили. Но в Других Местах есть млекопитающие; как правило, дикие. У нас раньше держали так называемых домашних животных. Обычно мелких млекопитающих: кошек и собак. С ними было то же самое. Детеныши были – ну, милыми. С большими глазами. Но животные не умеют улыбаться, это только человеческое качество.

Клэр зачарованно слушала:

– А что люди делали с домашними животными?

Дмитрий пожал плечами:

– Вероятно, играли. Еще животные служили компаньонами одиноким людям. Сейчас таких уже, конечно, нет.

– Одиноких больше нет, – согласилась Эдит.

Клэр подумала: но ведь я есть. Я одинока.

Смысл слова был ей не до конца понятен, но она отчего-то была уверена, что оно про нее.

Прозвучал звонок, оповещающий, что пора закругляться. Все принялись собирать свои подносы. Клэр поспешила узнать, пока все не разошлись:

– Рольф, Эдит? А вот когда у вас появились брат и сестра, такие «милые», с большими глазами… Вам хотелось их сразу взять на руки и не разлучаться?

Коллеги переглянулись, а затем посмотрели на Клэр так, словно она сморозила что-то глупое. Она тут же попробовала переформулировать вопрос:

– Может, ваши мамы как-то по-особенному были к ним привязаны? Ну, обнимали их все время, качали…

– Моя мама работала, как и все остальные, – ответил Рольф. – Она, конечно, обеспечивала сестре надлежащий уход, каждый день отводила ее в Детский Центр… но не скажу, что она все время ходила с сестрой в обнимку.

– То же самое, – отозвалась Эдит. – Мы с папой, конечно, помогали маме ухаживать за братом, но у обоих родителей были свои обязанности, а я ходила в школу и потом на Обучение в Инкубаторий. Возиться с ним было некогда. Хорошо, что им занимались в Детском Центре. То есть мы очень гордились его успехами, конечно. Он был довольно смышленый. Сейчас изучает программирование.

Прозвучал второй звонок: пора было возвращаться к работе.

«Все ясно. Нужно перестать думать о Тридцать Шестом», – решила Клэр.

Но сделать это оказалось невозможно.

Каждый день, изучая эмбрионы лосося, она разглядывала через микроскоп несформировавшиеся глазки. Ей чудилось, что они смотрят в ответ, эти темные поблескивающие зрачки, еще не обретшие способность видеть. В свернувшихся комочках не было разума, и не было ничего вызывающего симпатию или хотя бы привлекающего внимание. Но Клэр раз за разом вспоминала крошечную ручку, обхватившую ее большой палец, и взгляд серьезных светлых глаз.

Потом Тридцать Шестой начал ей сниться. В одном из снов она снова была в кожаной маске, но ей в руки дали кулек. Он слегка шевелился, и она сжала руки покрепче, зная, что это ее сын; не желая его отдавать, плача под маской, когда ребенка забрали, так и не дав на него взглянуть.

В другом сне Тридцать Шестой жил с ней, в ее маленькой комнате при Инкубатории. Она прятала его в комоде, время от времени выдвигая ящик, чтобы проверить, как он там, а малыш смотрел на нее и улыбался. Прятать что-либо было запрещено Правилами, и из сна о спрятанном младенце она выныривала с чувством вины и ужаса. Но было в таких пробуждениях и другое, более сильное чувство: безусловное счастье от встречи с ребенком.

В Семейной Ячейке нужно было каждое утро рассказывать друг другу сны. Но от несемейных взрослых ничего такого не требовалось. Время от времени кто-нибудь из работников Инкубатория пересказывал за завтраком запомнившийся сон, но их не анализировали, как в Ячейке.

Клэр снами с коллегами не делилась. Но она потеряла покой и чувствовала, что изменилась, хоть и не понимала, как именно. Ее новая работа требовала тщательности, и так же тщательно она пыталась проанализировать, что с ней происходит. Что изменилось? Что она чувствовала раньше?

Удовлетворенность.

Таким было наиболее подходящее слово.

Все в коммуне испытывали удовлетворенность. Люди ни в чем не нуждались, возникающим проблемам быстро находили решение, и никто не испытывал никакой… тоски?

Да; по крайней мере, Клэр ни по чему не тосковала раньше. А сейчас она испытывала тоску ежеминутно, отчаянно, и, чтобы унять эту тоску, нужно было заполнить пустоту, образовавшуюся внутри. Ей нужен был ее ребенок.

7

Клэр собралась с духом снова выбраться в Воспитательный Центр в середине ноября.

– О! Снова здравствуйте! – Воспитатель, казалось, был ей рад. – Я уж думал, вы о нас забыли!

– Нет, но работы было много, не получалось выбраться, – улыбнулась Клэр. Ей было приятно, что ее здесь запомнили.

– Понимаю. Скоро зима, работы у всех много, – отозвался мужчина. – Мы не исключение.

– Еще бы, особенно в преддверии декабря…

Клэр очень надеялась, что ее беспокойство, как и в прошлый раз, останется незамеченным. Все-таки Церемония затрагивала весь Воспитательный Центр, а не только младенцев в этой комнате. Время было послеобеденное, так что дети спали; приходилось разговаривать вполголоса, и это было на руку Клэр. Когда нужно говорить тихо, интонацию проще контролировать.

Воспитательница молча складывала у пеленальной стойки только что доставленное чистое белье.

– Да, декабрь на носу, – кивнул мужчина. – У нас уже все готовы. Наверное, их уже и по семьям распределили.

– А у вас самого есть супруга? – внезапно спросила Клэр. – Вы бы могли подать заявку на ребенка и выбрать, кого вам назначат? Это наверняка против правил, я знаю, но вы же умеете заглядывать в списки…

Воспитатель рассмеялся.

– Слишком поздно. Супруга у меня есть, работает в Департаменте Юстиции. Но у нас уже полная семья: старший мальчик и младшая девочка. Мы взяли их довольно давно, я был еще стажером. Но тут в любом случае ничего не подтасуешь.

– То есть вы даже намекнуть не можете, кого куда лучше определить?

Он покачал головой:

– Мнение Воспитателей никого не интересует. Семейные Ячейки подбирает Комитет, и делает это отлично. Во всяком случае, мы с супругой довольны назначенными нам детьми.

Из одной из кроваток донесся требовательный писк. Клэр разглядела метавшуюся в воздухе детскую ручку.

– Мне заняться им или ты сам? – спросила Воспитательница.

– Я сам. Это Тридцать Шестой, кто еще с ним справится?

В его голосе сквозила терпеливая нежность.

– А вдруг я справлюсь, как в прошлый раз? – спросила Клэр.

– Попробуйте. Он любит, чтобы с ним разговаривали, но иногда помогает похлопать по спинке, как остальных.

– А иногда ничего не помогает, – отозвалась Воспитательница, и мужчина засмеялся.

– Лучше выйдите с ним в коридор, пока он не перебудил остальных, – сказал мужчина, когда Клэр достала кричащего ребенка из кроватки. Аккуратно придерживая его, она вынесла беспокойный сверток из комнаты и принялась ходить туда-сюда по длинному коридору. Она нараспев лепетала младенцу какую-то бессмыслицу, и он постепенно угомонился, а затем и вовсе задремал у нее на плече. Тогда Клэр прижалась к нему щекой. Он пах молоком и присыпкой.

«Я могла бы сейчас просто взять и уйти отсюда с ним», – подумала Клэр. Идея забрать мальчика была ужасно соблазнительной, но совершенно неосуществимой. Не в последнюю очередь потому, что Клэр понятия не имела, как кормить младенцев и вообще ухаживать за ними. Не держать же его в ящике комода, как в том сне.

Воспитатель выглянул в коридор и улыбнулся, увидев, что младенец спит, а затем жестом пригласил Клэр подойти.

– Какая вы молодец, – прошептал он.

Из окна коридора виднелись постройки и сельскохозяйственные поля вдалеке. Мимо корпуса проехало двое мальчишек на велосипеде. Мужчина им помахал, но они были слишком заняты беседой и не заметили его.

– Один из них мой сын, – пояснил Воспитатель, глядя, как мальчики поворачивают налево, к перекрестку, откуда дорожка вела к игровой площадке при Детском Центре. – А Тридцать Шестой по-прежнему плохо спит. Классическое нарушение развития. Все-таки решили в этом году не отдавать его в семью. Останется здесь, окрепнет немного.

– А он точно окрепнет? – спросила Клэр.

– Не все младенцы развиваются согласно стандарту. Этот – тяжелый случай, да еще не дает спать другим детям. Ночные Воспитатели на него все время жаловались, так что я теперь на ночь беру его домой.

Воспитатель потянулся за младенцем, и, нехотя его отдавая, Клэр почувствовала что-то твердое под одеяльцем. Отвернув край, она обнаружила на детской щиколотке металлический браслет.

– Что это?

– Для безопасности. Если бы кто-нибудь решил вынести ребенка из здания, включилась бы сигнализация.

Клэр вздохнула с облегчением, вспомнив, как чуть было не поддалась желанию забрать мальчика.

– И такой браслет здесь у всех?

– Да. Но Тридцать Шестому я его снимаю на ночь, когда беру домой. Да, маленький? Пойдем домой вечером? – Забрав у Клэр спящего ребенка, Воспитатель понес его в комнату и уложил в кроватку. И, когда он что-то бормотал, Клэр показалось, что она услышала имя. Что-то похожее на «Эйб».

8

На Церемонии Клэр не присутствовала.

Это было ежегодное двухдневное мероприятие, где собиралась практически вся коммуна, кроме Рожениц и дежурных на производствах. Клэр вызвалась дежурить в Инкубатории, так что это стало третьей Церемонией, которую она пропустила.

Программу открывало Называние младенцев и распределение их по Семейным Ячейкам. Если бы среди младенцев был Эйб – да, теперь Клэр про себя называла мальчика Эйб, – она бы, разумеется, хотела видеть, в какую Ячейку его отправляют. Но, как и говорил Воспитатель, ребенок остался в Воспитательном Центре еще на год, а остальные дети ее не интересовали, как и назначение супругов.

Прошения на подбор супругов рассматривались Комитетом месяцами, а иногда и годами: заявители должны были идеально совпасть по целому перечню характеристик: активность, интеллект, трудолюбие и так далее. Новые Семейные Ячейки ежегодно объявлялись на Церемонии, после чего супруги могли селиться вместе. За каждой новой Ячейкой наблюдали три года. После этого можно было при желании подать заявку на ребенка. И если Назначение Супругов было важной, но довольно скучной процедурой, то Назначение Детей было, напротив, событием захватывающим.

Клэр бродила по тихой и безлюдной лаборатории, размышляя, не подать ли ей прошение на подбор супруга. Вот Рольф уже так сделал и ждал ответа. Дмитрий, насколько ей было известно, тоже. Как Роженица она не имела такого права, но теперь ей только оставалось достигнуть нужного возраста. Если, конечно, аннулированный сертификат Роженицы не повлияет на решение Комитета…

Правила обитания и бюрократические процедуры были просты и общеизвестны, но рассчитаны на обычных членов коммуны. Клэр была не уверена, что все еще к ним относится. Ей ведь ничего не объяснили, отправляя в Инкубаторий, и с тех пор никто с ней не связывался. Такое впечатление, что они попросту потеряли к ней интерес.

Кто эти «они»?

Старейшины. Члены Комитета. Командные голоса из динамиков. «Внимание! Всем членам коммуны собраться в Лектории для открытия Церемонии».

Она посмотрела, который час. Позднее утро. По расписанию супруги уже были назначены, а дети распределены по Ячейкам. Скоро начнется перерыв на обед; люди выйдут из зала и займут места за расставленными столами. Потом вернутся, и начнутся Церемонии Взросления: Семилетним вручат куртки с пуговицами спереди, Девятилетним – первые велосипеды. Это происходило на сцене, на виду у всей коммуны. Десятилетних стригли, девочкам отрезали косы. Уборщики потом резво сметали со сцены состриженные волосы. Детские Церемонии вообще проводились довольно весело, под одобрительные аплодисменты зала и иногда под смешки, если кто-нибудь ударялся на сцене в слезы или дурачился.

Но самой главной была, конечно, Церемония Двенадцатилетних, с которой начинался второй день в Лектории. Здесь могло произойти что-то неожиданное, ведь дети узнавали, кем они будут в коммуне всю свою взрослую жизнь! Наблюдать за этим всегда было интересно. Пока она не получила свое Назначение.

Но это все было в прошлом. Клэр была рада, что ей не придется смотреть, как другие девочки узнают, что пригодны, только чтобы рожать.

В Инкубатории было непривычно тихо. Дежурство не предполагало никакой, собственно, работы; нужно было только следить, чтобы ничего не произошло. Температура в лабораториях, влажность и освещение регулировались техникой. Клэр время от времени смотрела на датчики, но все было в порядке.

У пристани пришвартовалась баржа. Неудачно они составили расписание: из-за Церемонии придется ждать целых два дня, чтобы разгрузиться. Хотя, возможно, работники судна и рады передышке. Интересно, что они делают в свой внеплановый выходной?

Клэр несколько раз наблюдала, как эти люди занимаются разгрузкой и заполняют какие-то бланки. Одеты они были не так, как жители ее коммуны, носившие форму свободного покроя, и разговаривали с легким акцентом.

Раньше Клэр никогда не задумывалась о мире за пределами коммуны. Ведь ее все удовлетворяло; отправляться в Другие Места было незачем, в коммуне было все что нужно. Но сейчас она смотрела в окно на баржу и гадала, что успевает увидеть на своем пути ее команда.

– Обед был ужасный, правда? – это Эрик вместе с остальными зашел в приемную канцелярии. Был уже вечер. Работники шумели и смеялись, радуясь, что первый день Церемонии закончился и можно больше не сидеть в Лектории, изображая, что тебе интересно.

– Мне понравился, – отозвался кто-то из сотрудников. – Только порции маленькие. Я до сих пор есть хочу.

– Ничего, скоро ужин, – сказала Клэр. – Как прошло?

– Нормально, – ответил кто-то. – Как обычно, закончили на Одиннадцатилетних. Остались Двенадцатилетние завтра с утра.

– И все по расписанию, я смотрю, – отметила Клэр. – Значит, никто из детей не баловался и не бесился.

– Да. Никаких сюрпризов, – отозвалась Эдит.

– Ну, для Дмитрия был сюрприз, – сказал Эрик.

– А что с Дмитрием?

Все захихикали.

– Он же рассчитывал, что ему назначат супругу. Буквально подпрыгивал от нетерпения. А его не вызвали.

– Ого, – удивилась Клэр. – Это ему теперь еще год ждать.

– Или больше. Некоторые по несколько лет ждут, – заметил Эрик.

– Это к лучшему, – сказала Эдит. – В супруги не назначают кого попало. Значит, директору пока не нашли никого подходящего.

Молодой человек, имени которого Клэр не знала, вмешался в разговор:

– Дмитрий хочет образовать Семейную Ячейку только ради одного – чтобы съехать из общежития Инкубатория!

Дмитрий как раз зашел в приемную, и молодой человек, повернувшись к нему, насмешливо продолжил:

– Верно я говорю? Надоело вам общежитие? А ведь у вас еще отдельная комната, вы же директор!

Дмитрий скомкал буклет, который держал в руках, и бросил в юного коллегу:

– Мне надоел лично ты!

Тот усмехнулся, поднял мятый буклет и запустил им в мусороприемник.

Последние люди зашли в приемную и повесили куртки рядом с входной дверью.

– Тут все тихо, Клэр? – спросил кто-то.

Она кивнула:

– У причала стоит баржа, и двое членов команды сошли на берег и прогуливались вдоль реки. В остальном все как всегда.

– Эти парни такие странные. Общаются только друг с другом, с нами – никогда, – заметил Эрик.

– Может, им запрещено, – предположила Клэр. – В других коммунах другие Правила, наверное.

– Возможно, это и нам запрещено, – сказала Эдит. – Кто-нибудь проверял, что на этот счет говорится в Книге Правил?

Книга Правил. Наверняка там написано, могут ли такие, как Клэр, подавать прошение о назначении супруга. Но готова ли она открыть этот тяжеленный том, вчитываться во всякие подпункты и сноски, чтобы узнать?

Клэр решила, что нет.

Звонок оповестил, что пора на ужин. В коридоре выстроилась очередь на вход в столовую, Клэр тоже в нее встала. Через окно она видела, как те двое чужаков отдыхали на палубе баржи, прислонившись к одному из многочисленных опечатанных контейнеров. В руках у обоих были какие-то штуки, из которых они высасывали дым, а затем выпускали его в воздух. Клэр и раньше видела, как работники судна это делают, но не могла понять зачем. Может, это какие-то противовирусные ингаляторы?

Очередь постепенно продвигалась, монотонно гудя разговорами, и Клэр вскоре забыла про чужаков на барже. Достигнув раздаточной стойки, она заметила, что Эдит и Жанетт оставили ей место за своим столом.

– Как вам Называние? – спросила она, устраивая на столе свой поднос. – Неожиданные имена были?

– Нет, – ответила Жанетт. – Но меня поразило, что одного мальчика назвали Паулем. Так звали моего Отца.

– Но ведь нельзя использовать одно имя дважды! – встряла Эдит. – В коммуне не должно быть людей с одинаковыми именами!

– Имя могут кому-нибудь передать, если предыдущего носителя больше нет, – заметила Клэр.

– Правильно. Значит, моего Отца больше нет. Я этому и удивилась, – сказала Жанетт.

– Когда ты его видела в последний раз? – спросила Клэр. Она помнила своих родителей, но не видела их уже несколько лет, воспоминания стали бледнеть. Жанетт подумала и пожала плечами:

– Лет пять назад. Он работал в Центре Распределения Еды, это мне не по дороге. Зато иногда я вижу женщину, которая была моей Матерью. Она Ландшафтный Рабочий. Недавно я увидела ее на краю игрового поля, она там подстригала кусты. Она меня тоже увидела и помахала рукой.

– Мило, – небрежно бросила Эдит. – Ты будешь доедать салат?

Жанетт покачала головой, и Эдит потянулась за ее миской, отставленной в сторону.

– Пауль – красивое имя, – сказала Клэр, которая испытывала смутную жалость к Жанетт, хотя не очень понимала почему. – Хорошо, что его решили снова использовать. Помню, когда мне было десять, на Назывании одному младенцу дали имя Вильгельмина, и все в зале громко радовались, потому что предыдущую Вильгельмину очень любили, пока она не оказалась в Доме Старых. Ее не стало, и было приятно, что имя снова кому-то дали.

– Да, помню тот случай, – сказала Эдит.

– И я, – отозвалась Жанетт. – Паулю громко не радовались. Но те, кто знал предыдущего, были довольны, мне кажется. Отец был хороший. Молчаливый, но хороший.

Оставшееся время они ели в тишине. Потом по звонку сложили тарелки и принялись протирать стол.

9

День был насыщенный, а еще предстояла вторая часть Церемонии, так что работники разошлись по своим комнатам сразу после ужина. Но Клэр совсем не устала и решила пройтись.

В сумерках дорога вдоль реки выглядела живописно. Обычно в это время здесь были другие гуляющие, но сейчас Клэр брела вдоль воды в полном одиночестве. Она сама не заметила, как дошла до моста. Переходить через реку без специального разрешения было запрещено, и Клэр понятия не имела, что находится на другом берегу. Кроме деревьев, ничего было не разглядеть. Но здесь была коммуна, а там – Другое Место. Клэр слышала, что в Другие Места иногда возили экскурсии, однако про это только говорили. Никто не знал людей, которые бы действительно видели что-то за пределами коммуны.

А баржи проходили под этим мостом – и для них Другие Места были обыденностью.

Если от перекрестка пойти дальше прямо вдоль реки, можно было попасть к большому гаражу, где стоят автомобили коммуны. Граждане перемещались по территории коммуны только на велосипедах, но иногда требовалось перевезти крупный груз или тяжелое оборудование на техобслуживание. Тогда использовали машины из гаража. Клэр помнила, как несколько лет назад, когда ей было девять или десять, мальчишки, ее ровесники, были одержимы этим гаражом. Все мечтали получить Назначение, связанное с транспортировкой грузов. Тогда они могли бы научиться водить.

Клэр свернула на главную дорогу и направилась прочь от реки. По левую руку раскинулась Центральная площадь коммуны, упирающаяся в Лекторий. Сегодня здесь собиралась вся коммуна, и завтра это повторится. Но сейчас, в вечерних сумерках, площадь была пуста, а притихший Лекторий, возвышавшийся с юго-западной стороны, казался заброшенным.

Сама того не осознавая, Клэр шла к Воспитательному Центру. Спохватившись, она собралась повернуть налево и по большому кругу, мимо Реабилитационного и Детского центров, вернуться в Инкубаторий. Но тут ее окликнул мужской голос:

– Клэр! Привет!

Она повернулась и заметила Воспитателя, остановившегося со своим велосипедом на краю площади. Того, который забирал на ночь Эйба. Клэр помахала ему и поспешила подойти. Тогда он приложил палец к губам и показал ей на багажник, к которому была прикреплена корзинка. Клэр разглядела спящего там ребенка, и ее сердце замерло от нежности.

– Заснул наконец-то, – прошептал мужчина. – Вот, везу домой. Вы были на Церемонии?

Клэр покачала головой:

– Дежурила в Инкубатории. Я не поклонница Церемоний.

– Понимаю вас, – Воспитатель тихо засмеялся. – Но для меня в них есть удовольствие: передача детей в Семейные Ячейки – часть моей работы. Новоиспеченные матери и отцы всегда так радуются… А я радуюсь за Тридцать Шестого, – добавил он, заглядывая в корзинку. – Хорошо, что он еще на год останется с нами. Он особенный.

Клэр молча кивнула, не решаясь продолжить этот разговор и не отводя взгляда от младенца.

– Ну, мне пора, – сказал мужчина, ставя ногу на велосипедную педаль. – Завтра важный день для моей семьи: у сына Церемония Двенадцатилетних. Все очень волнуются.

– Могу представить, – сказала Клэр.

– Когда навестите нас? Скоро привезут новых младенцев. А этот красавец пока будет один-одинешенек в комнате.

– Как-нибудь зайду.

Клэр улыбнулась, и Воспитатель поехал дальше, в свое жилище. На багажнике плавно качалась маленькая корзинка.

10

Клэр сразу поняла, что на второй день Церемонии случилось что-то необычное: вернувшиеся вечером работники Инкубатория оживленно галдели.

Церемония Двенадцатилетних всегда было длинной и насыщенной. Детей вызывали на сцену по одному и первым делом озвучивали характеристику, и это был первый раз, когда Комитет уделял каждому индивидуальное внимание. Мальчиков хвалили за успехи в учебе, отмечали способности или научный склад ума. Иногда Верховная Старейшина отмечала приятную внешность ребенка. Дети в таких случаях смущались, ведь в коммуне не было принято оценивать привлекательность, но зал реагировал умиленным смехом. Каждый проходил через Назначение в год своего двенадцатилетия, и каждый помнил, как волновался сам. Поэтому эта часть Церемонии проходила в атмосфере сочувствия и поддержки, но занимала очень много времени.

– Верховная Старейшина пропустила одного мальчика, – объяснил Рольф за ужином. – Вызвала после Восемнадцатого Двадцатого.

– Мы просто обалдели. Думали, она ошиблась, – сказала Эдит. – Но Комитет, конечно, не ошибается.

– В общем, все заметили, что Девятнадцатого пропустили, и зал начал перешептываться, а на мальчике просто лица не было, – продолжил Рольф. – Я его видел с моего места.

– Старейшина что-нибудь объяснила?

– Нет, но когда она закончила с последним из списка…

– Она ничего не объяснила аж до Пятидесятого?

– Да. Ну, до сорок девятого, если быть точным, потому что одного пропустили.

– Она, разумеется, видела, что люди волнуются, и в конце извинилась, что заставила всех понервничать, – сказала Эдит.

– Серьезно? Верховная Старейшина принесла извинения?

– Представляешь? – продолжил Рольф. – В общем, в конце она вызвала этого мальчика на сцену…

– Я думал, он в обморок свалится, – вставил Эрик.

– Так что ему сказали?

– Что для него не предусмотрено Назначения. А потом Старейшина добавила, что он избран.

– Для чего избран?

Клэр никогда не слышала, чтобы такое случалось на Церемониях. Рольф развел руками:

– Мы толком ничего не поняли. – Он обвел взглядом товарищей за столом, а те закивали в подтверждение.

– Говорили что-то про Дающего и Принимающего, – заметила Эдит.

– Что бы это ни значило, – усмехнулся Рольф.

– Но звучало торжественно, – сказал Эрик.

– А мальчик что?

– Он выглядел совершенно сбитым с толку. Жалко его было, – вздохнула Эдит.

Прозвучал звонок, и все принялись собирать посуду.

– Интересно, что в этом мальчике особенного? – произнесла Клэр, обращаясь скорее к самой себе. Ее отчего-то поразила история про «избранного».

– Не знаю, никогда прежде о нем не слышал. Зато теперь его имя знает вся коммуна, – засмеялся Эрик.

– Все, кто был в Лектории, выпевали его имя, – сказал Рольф. – Раз за разом, это было похоже на Церемонию. Церемонию – как бы это назвать – Признания.

– И как его зовут? – спросила Клэр.

– Джонас.

Рольф, Эдит и несколько других повторили:

– Джо-нас! Джо-нас!

Люди за другими столами обернулись. Кто-то смотрел на них с улыбкой, кто-то выглядел слегка встревоженным, но в итоге все подхватили и стали выкрикивать имя избранного и не останавливались, пока второй звонок не оповестил об окончании ужина:

– Джонас!

– Джонас!

– ДЖО-О-О-О-О-НАС!

11

Вечером Клэр снова гуляла вдоль реки в одиночестве: второй день Церемонии был для всех утомительным, и работники разбрелись по своим комнатам, чтобы лечь пораньше или посидеть с рабочими материалами. Клэр читать материалы про выращивание рыбы было совершенно неинтересно: она работала не по Назначению, Комитет не подбирал ей работу в Инкубатории в соответствии с ее увлечениями и способностями, и происходящее здесь ее не занимало. Клэр было скучно.

Деление. Эпиболия и органогенез. Кортикальные альвеолы.

Клэр брела по дорожке и рассеянно бормотала вслух слова, значение которых не помнила.

– Чего-чего? – спросил чей-то голос неожиданно близко.

Клэр повернулась. На нее смотрел один из молодых людей с баржи. На нем были шорты и свитер, а на ногах – темные ботинки со шнурками. Подошвы у ботинок были толстые и рифленые: видимо, чтобы не скользить, когда ходишь по мокрой палубе.

Парень улыбался и не выглядел угрожающе, но Клэр растерялась: она никогда не разговаривала с чужаками, а они раньше никогда не заговаривали первыми.

– Это какой-то другой язык? – спросил парень с заметным акцентом.

– Нет, – вежливо ответила Клэр. – Язык тот же самый.

– Тогда что значит «кротикальные алли-оллы»?

Клэр расхохоталась.

– Кортикальные альвеолы. Пытаюсь зазубрить рабочие термины из материала про фазы эмбрионального развития рыб.

– Скучновато.

– Да, но необходимо, если работаешь в Инкубатории. Вы, должно быть, умираете от скуки? Все-таки разгрузка задержалась на два дня.

Парень пожал плечами:

– Отдыхать от работы как раз не скучно. Все-таки разнообразие. Завтра разгрузимся и отчалим.

Он подстроился под скорость ее ходьбы, и теперь они вместе приближались к мосту, где остановились и несколько секунд смотрели, как поток завихряется вокруг бетонных опор.

– Мост выглядит таким низким, – произнесла Клэр. – Наверное, баржа еле проходит под ним. Вам, наверное, приходилось видеть другие мосты? Что будет, если баржа не сможет пройти?

– Это капитан пусть волнуется, – рассмеялся парень. – У него и навигационные карты, и опыт, чтобы такого избежать. Но вообще мы до сих пор ни в один мост не впилились при высоте шесть метров и тридцать сантиметров.

– Мы обязаны уметь плавать, но при этом в реку заходить запрещено, – сказала Клэр.

– Обязаны, значит? – парень опять засмеялся. – Зачем уметь плавать, если не заходить в реку?

– Не знаю, – призналась Клэр, почувствовав легкое волнение. – Это одно из правил коммуны. Всех детей учат в бассейне, когда им исполняется пять лет.

– А я научился плавать, когда отец столкнул меня в пруд, – сказал парень. – Мне было восемь или около того. Жуть как наглотался воды, пока добултыхал до пристани. А отец сидел там и ржал. Я заорал на него, когда выкарабкался, и он столкнул меня обратно.

– Звучит ужасно.

В коммуне детей учили плавать поэтапно, под наблюдением Инструкторов. Клэр не могла даже представить, чтобы Отец со смехом столкнул ее в водоем.

– Зато я с тех пор отличный пловец. В эту реку, правда, не полез бы, – парень посмотрел на неспокойную темную воду, которая оставляла пену на скользких камнях, поросших водорослями.

Несколько лет назад мальчик по имени Калеб упал в эту реку неподалеку от моста. Всю коммуну тогда собрали, чтобы совершить Церемонию Потери. Клэр хорошо помнила тот день: всеобщий шок, приглушенные голоса; родители прижимали к себе детей и повторяли по много раз, что река опасна. Родителей Калеба, кажется, потом наказали. Оберегать ребенка и внушать ему важность соблюдения правил безопасности было частью их обязанностей. Родители Калеба не справились.

А сейчас перед Клэр стоит человек, которого отец сбросил в воду, да еще и смеется, вспоминая об этом. Очень странно.

Разговор и прогулка продолжились. Парень расспрашивал про ее работу; речь зашла о рыбе.

– Есть такие воды, – произнес он, – где водится рыба размером с нашу баржу. Ну, почти. Только это далеко-далеко отсюда, – парень неопределенно махнул рукой.

Клэр подумала, что он, должно быть, шутит, но вид у него был серьезный.

Ей хотелось узнать про него больше; узнать, откуда они приплыли и куда дальше отправятся, хотелось узнать про Другие Места, но задавать вопросы было неловко. Вдруг это нарушало какие-нибудь правила? К тому же начало темнеть. Поэтому Клэр просто сказала:

– Мне пора назад.

Они вместе пошли обратно к Инкубаторию.

– Хочешь побывать на судне? – внезапно спросил парень.

– Не думаю, что это разрешено, – ответила Клэр извиняющимся тоном.

– Да не, капитан не будет против. У него часто посетители. Мы же ходим и по рекам, и по морю, это необычно. Так что много кто хочет подняться на палубу и поглазеть.

– По рекам и по морю?

– Ну да. Речные суда, как правило, в море не выходят, а мы умеем и так и сяк.

– Море… – Клэр снова произнесла незнакомое слово, словно пробуя его на вкус. А парень продолжил:

– Всем хочется увидеть камбуз, рулевую рубку и всякое прочее. Короче, там есть на что посмотреть, а капитан обожает хвастаться. Да мы все обожаем. Нас десять человек.

– Я не имела в виду, что капитан не разрешит. Я думаю, что это против правил для работников Инкубатория.

Они дошли до развилки, где их пути расходились.

– Жаль, – произнес парень, но, словно в последней попытке ее уговорить, добавил: – А то я бы познакомил тебя с Мэри.

– Мэри? Кто это?

– Наш кук. Это тоже необычно: женщина на борту. Многие удивляются.

– Почему это удивительно?

– Ну как же? Работа на судах преимущественно мужская.

Клэр вскинула бровь. В коммуне не существовало разделения на мужскую и женскую работу.

– Честное слово, я бы рада познакомиться с вашей Мэри и посмотреть баржу, – сказала Клэр. – Может, в другой раз? Я изучу Правила и, если понадобится, получу разрешение.

– Идет, – ответил парень. – Тогда пока.

– Спокойной ночи.

Он пошел к причалу, махнув ей рукой, а Клэр смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за кустами. Потом она повернулась и побрела к общежитию.

«Море, – думала она. – Что же это такое? Море…»

12

Прошло несколько недель.

Все было как всегда: однообразные дни сменяли друг друга, не принося никаких неожиданностей, а люди вокруг были понятны и предсказуемы. И Клэр была как все, если не считать, что с недавних пор у нее был секрет. Никто не знал, что она нашла своего ребенка и может его навещать.

Все члены коммуны жили более-менее одинаково. Узнав в год двенадцатилетия свое Назначение, люди посвящали ему почти все свое время, и жизнь Клэр была бы устроена так же, если бы она успешно исполнила Назначение. Она бы точно так же, как и сейчас, в рыбном Инкубатории, втянулась в какую-то рутину. Соблюдала бы Правила. Слушала голоса из динамиков. Принимала пищу и отходила ко сну по расписанию. И, вероятно, ее бы все это не тяготило так, как сейчас.

Жизнь в Инкубатории состояла в основном из работы. Клэр поручали все более ответственные задания, но ответственность не отменяла монотонности. Она все делала хорошо, но чувствовала постоянное беспокойство.

Она часто гадала, чем сейчас занят тот мальчик, которого объявили избранным на Церемонии. Джонас. Наверное, Джонаса учат чему-нибудь интересному.

Когда Клэр решилась снова наведаться в Воспитательный Центр, ее не пустили, объяснив, что всех младенцев распределили по Ячейкам, так что в здании практически пусто. Дежурная была с ней вежлива, но несколько раз повторила, что до поступления новых детей посетителям в корпусе делать нечего: у Воспитателей отпуск.

– Впрочем, если вам интересно, то на следующей неделе мы ожидаем двух новых младенцев, – уточнила она и улыбнулась. – Спасибо, что заглянули.

Клэр хотелось спросить: а как же Тридцать Шестой? Он еще здесь? Его не отдали в Семейную Ячейку? Значит, с ним кто-то должен играть, заботиться о нем… это могу быть я. Это хочу быть я!

Но, разумеется, она промолчала. Вежливой дежурной не было никакого дела до ее желаний.

Время от времени она видела в коммуне Воспитателя, который забирал на ночь Эйба, но повода подойти к нему все не было. Как-то раз во время послеобеденной прогулки она заметила его на Центральной площади, поймала его взгляд и помахала. Воспитатель, как обычно, был на велосипеде и, по всей видимости, спешил по делам. Он улыбнулся и помахал в ответ. На заднем багажнике вместо корзинки для Эйба было прикреплено детское сиденье. Оно пустовало, но сам факт внушил Клэр надежду. Видимо, мужчина по-прежнему забирал мальчика домой на ночь, просто теперь он научился сидеть. Клэр представила, как он, должно быть, смеется от теплого ветра в лицо и разглядывает деревья. От одной мысли ей стало легче дышать.

Она поменяла график своих прогулок. Заканчивала работу и тщательно наводила порядок, а затем уходила во время пересменки. Шла на Центральную площадь, подгадывая место и время так, чтобы рано или поздно столкнуться там с Воспитателем, возвращающимся домой с маленьким Эйбом. И действительно, однажды так и произошло.

– Здравствуйте! – крикнула Клэр, увидев долгожданный силуэт на велосипеде. Мужчина оглянулся, узнал ее и притормозил.

– Привет, Клэр, – сказал он. – Давно не виделись.

Ей польстило, что он запомнил ее имя: она была без бейджика, который остался на рабочем халате, а ведь они не встречались три месяца.

– Я как-то заглянула к вам в Центр, но мне сказали, что помощь не нужна, – сказала Клэр.

Воспитатель кивнул:

– Да, потому что всех детей разобрали. Кроме одного! – он кивнул на детское сиденье.

Клэр избегала смотреть на Эйба специально, но теперь, когда Воспитатель сам его упомянул, она повернулась к нему. Мальчик сосредоточенно мял в ручках зеленый листик, по-видимому сорванный с какого-нибудь куста, когда они проезжали мимо. Затем он задумчиво потянул листик в рот. Клэр успела заметить два зуба.

– Вы до сих пор забираете его к себе ночевать?

Воспитатель кивнул.

– Сон пока не наладился, так что я выручаю Ночных Воспитателей. Иначе парень мешает спать новым младенцам, хоть они и в другой комнате. Но я только рад, да и моей Ячейке мальчик нравится. Моя дочь, Лили, даже пыталась подбить меня подать «прошение на исключительный случай».

– Такое бывает?..

– Не знаю. Но Лили решила, что можно попробовать убедить Комитет, что именно для нашей Семейной Ячейки приемлемо иметь троих детей.

– И вы согласились? – спросила Клэр с плохо скрываемой надеждой, но Воспитатель рассмеялся.

– Моя жена бы не одобрила попытку обойти правила. Это привлекло бы лишнее внимание. Так что пока Тридцать Шестой просто гостит у нас, а потом ему найдут другую семью. Не волнуйтесь. Все с ним будет хорошо… вот видите, уже ест какой-то листик, – Воспитатель заметил, что малыш жует, и вздохнул. – Ну ничего, выплюнет, а я вытру, такая уж работа!

Клэр заметила, что он сменил точку опоры и поставил ногу на педаль.

– А вы по-прежнему называете его по имени, когда никто не слышит? – быстро спросила она, надеясь задержать его еще хотя бы на минутку.

Мужчина замялся и чуть виновато нахмурился.

– Если честно, – произнес он, – мы вовсю используем имя дома. Но это неправильно. До определения в Семейную Ячейку он должен оставаться просто Тридцать Шестым. Так что я вам его не скажу, простите.

– Я понимаю, – сказала Клэр. – Я верю, что у него хорошее имя.

– Конечно. Их очень тщательно подбирают.

– Мне нравится имя вашей дочери. Лили. Красивое.

– Спасибо. Однако нам с Тридцать Шестым пора: это сейчас он такой притихший, с листиком играет. Но скоро он захочет съесть что-нибудь посущественнее, и вот тогда…

– До сих пор громко кричит? – улыбнулась Клэр.

– Оглушительно, – ответил мужчина. – Передам дочери, что вы одобрили ее имя, она будет в восторге. Справедливости ради, у моего сына тоже красивое имя.

Клэр рассмеялась.

– Приятно было повидаться.

– И мне.

Воспитатель медленно начал движение. Мальчик, пристегнутый к своему сиденью, обернулся и улыбнулся Клэр. Его рот был перепачкан остатками листика.

– Моего сына зовут Джонас, – сказал Воспитатель и поехал в сторону жилища.

13

Клэр организовала свои дни так, чтобы как можно чаще видеть Эйба. Она знала, когда мужчина и малыш едут в Воспитательный Центр утром и когда возвращаются в жилище вечером, и делала все, чтобы с ними пересечься. И если Воспитатель не спешил по делам, то охотно останавливался с ней поболтать. Маленький Эйб, которого Клэр по-прежнему вслух называла Тридцать Шестым, узнавал ее и улыбался, а Воспитатель научил его махать ручкой на прощанье.

Эти встречи стали долгожданными и приятными передышками в монотонной работе, которая по-прежнему не вызывала у Клэр ни малейшего интереса.

А мальчик рос. В какой-то момент – Клэр посчитала, что с его рождения прошло десять месяцев, – Эйб начал ее копировать. Однажды она в шутку сунула язык за щеку, оттопыривая ее. Он посмотрел, а потом сделал то же самое. Она наморщила нос – и он тоже. Потом она одновременно оттопырила щеку и сморщила нос; мальчик с торжествующим видом проделал все то же самое, и они втроем с Воспитателем счастливо рассмеялись.

– Он уже пытается ходить, – сказал Воспитатель.

– Не сомневаюсь, – отозвалась Клэр, наблюдая, как мальчик на сиденье болтает крепкими ножками.

– Мы пока держим его за руки, и он так шагает, но скоро сможет и сам. Супруге придется переложить вещи повыше. Он все хватает!

– Ох, это, должно быть, очень хлопотно, – произнесла Клэр.

– Я же учился растить маленьких, мне не привыкать, – напомнил Воспитатель. – А теперь это и супруга умеет, и дочка с сыном. Так, кто это хватает меня за форму? – он засмеялся и повернулся к малышу, который вцепился в его рубашку. – Одежда только из прачечной! Клэр, не достанешь из сумки его бегемотика? – он кивнул на закрытую сумку за детским сиденьем.

– Что достать?

– Его утешитель. Он называется бегемотик.

Всем маленьким детям полагались плюшевые утешители, которые помогали отвлечься или успокоиться. Они были разной формы. Клэр вспомнила, что у нее самой был барсучок.

Как только Клэр вынула бегемотика из сумки, глаза у мальчика загорелись.

– Мо, – произнес он и потянулся к утешителю, а потом радостно прижал его к себе и принялся жевать плюшевое ухо.

– Заходи к нам, – сказал Воспитатель, – я думаю, тебя уже пустят. К тому же мы заняты новыми детками, а этот хулиган меня отвлекает. Приходи с ним поиграть, если захочешь.

– Приду.

* * *

Она, наконец, увидела Мэри.

С тех пор как Клэр познакомилась с тем парнем, его баржа трижды приходила разгружаться на причал Инкубатория. В первый раз Клэр заметила его на палубе и помахала рукой, а он помахал в ответ. Клэр самой было странно, что она так рада встрече: они говорили всего однажды, а ей уже казалось, что он хороший приятель. Но тогда баржа пробыла у причала совсем недолго, и парень не стал спускаться на берег. А потом она его больше не видела.

И вот они снова пришвартовались. Члены команды возились с грузом, подтягивая веревки и поднимая контейнеры, а Клэр, которая работала с Хезер в лаборатории, высматривала через окно знакомое лицо, но тщетно.

– Что ты там увидела? – удивилась Хезер, заметив, что коллега все время поглядывает в окно.

Стараясь звучать как можно более буднично, Клэр ответила:

– Да там был один такой темноволосый парень…

– Они там, по-моему, все темноволосые, – Хезер пожала плечами.

И действительно: все трое мужчин, которые тягали и складывали штабелями какие-то ящики, были темноволосыми. Клэр рассмеялась:

– Нет, там был еще один. Мы с ним разговорились однажды. И вот его больше не видно.

– Они приходят и уходят, как и баржа. Не думаю, что они вообще на одной работе задерживаются подолгу: у них же нет Назначения. А без этого, если надоест или если подвернулось что-то получше, можно уволиться.

Хезер рассуждала, а Клэр смотрела через окно, как какая-то грузная женщина неспешно выходит из недр баржи и водружается на палубе, по-хозяйски взирая на команду. Ее широкую талию обхватывал грязный фартук, завязанный за спиной. Светлые волосы были собраны в растрепанный хвост. Наконец, женщина опустилась на большую веревочную бухту и откинулась на стену рубки, глубоко дыша.

– Береги ноги, Мэри! – крикнул ей один из парней, придерживающий большой ящик, который болтался в сетке, пока лебедка поднимала и перемещала его.

– За своими последи, – ответила женщина с добродушной усмешкой, однако ноги передвинула.

– Тот парень как раз мне рассказывал, что у них женщина на борту и что это необычно, – сказала Клэр. – Но я раньше ее не видела. Это Мэри; она на барже кук.

– Ого, у них собственный кук?

– Видимо, им не поставляют готовую еду, как нам. Или в пути сложно со снабжением, – предположила Клэр. – Они ведь большую часть времени где-то посреди реки…

«Или посреди моря», – подумала она про себя.

– Ну, по ее фартуку точно видно, что работы у нее невпроворот.

Фартук у Мэри действительно был основательно заляпан какими-то брызгами. Это выглядело удивительно, потому что в Инкубатории форма у всех была безупречно чистой: ее ежедневно забирали в стирку.

– Ты бы пошла посмотреть, как все устроено на барже? – спросила Клэр. – Если бы тебя пригласили?

– Типа экскурсии? Как когда к нам волонтеры приходят и мы им про жизненный цикл рыбы рассказываем?

– Вроде того.

– Тогда пошла бы, наверное. Если это не против Правил, – уточнила Хезер. – Хотя мне про судоходство не очень интересно.

Мэри тем временем тяжело поднялась, зашла в рубку и растворилась в темноте. Клэр, в отличие от Хезер, было очень интересно, как устроена жизнь на барже. Где, например, Мэри спит? Каково жить не на месте, а в движении? Каково видеть не только знакомые пейзажи и знакомых людей? Выглядят ли люди везде одинаково? Тот парень, исчезнувший с баржи, был одет и обут совсем непривычно. Сколько бывает разных видов одежды и обуви? И причесок? У одного из мужчин на барже волосы были собраны по-женски, в пучок, а другой был выбрит почти наголо. В коммуне были четкие требования к прическе для каждого возраста. И никто из мальчиков не носил длинных волос.

Светловолосая Мэри поражала по-своему. Она была очень полная, особенно в бедрах, и с двойным подбородком. В коммуне так не выглядел никто. Все граждане были одинаковой комплекции: пища, которой их снабжали, предусматривала баланс полезных веществ и калорий, а также индивидуальное состояние здоровья. Клэр припомнила, как несколько лет назад в еженедельном отчете написали, что ее Мать слегка набрала вес. Та смутилась, а когда со следующего раза начали доставлять диетические блюда – даже рассердилась. Но она их ела, естественно – это было обязательно, да и альтернатив никаких – до тех пор, пока в отчете не появилось отметки, что ее вес опять в пределах допустимой нормы.

– Лучше бы нам вернуться к работе, – сказала Хезер, отводя взгляд от окна.

– Я выйду на минутку. Проверю температуру воды в нижнем пруду.

Хезер понимающе хихикнула:

– Береги ноги. У пруда грязно.

– За своими последи, – смеясь, ответила Клэр.

Нет, она не собиралась подниматься на судно, даже если бы ей сейчас предложили, но нижний пруд был действительно близко к реке, и баржа почти касалась берега железными боками. Желание подойти поближе было почти неодолимым. Клэр осознала, что ее тянет к барже так же сильно, как к Воспитательному Центру и Эйбу. Правда, Эйб вырос у нее внутри, а с баржой не было никакой связи, но в обоих случаях ее – тянуло.

Стоя на берегу пруда, она проследила взглядом по гладкому боку корабля до низких поручней, окружавших палубу. Огромные ящики, которые грузила команда, были уже составлены и крепко привязаны. Рядом с грузом кое-где не было поручней. Как легко было поскользнуться на мокрой палубе и упасть в реку!

«Береги ноги».

Внезапно громко заработал двигатель. Звук перерос в ровный гул, а из небольшой трубы пошел темный дым. Раздался возглас, и Клэр увидела, как мужчина тянет конец веревки на пристани, а затем перекидывает его другому на палубе и прыгает туда следом. Баржа тронулась к середине реки.

Неподалеку раздался звонок, приглашавший работников к обеду. Клэр повернулась и пошла в сторону корпусов, пока судно за ее спиной набирало скорость и двигалось в сторону моста. Клэр уже знала, что потом в фарватере какое-то время белеет пена, а затем река успокаивается и чернеет себе спокойно, будто и не было никакого судна.

Они приходят и уходят.

14

В день, когда исполнилось ровно двенадцать месяцев со дня рождения Эйба, Клэр научила его произносить ее имя.

Воспитатель умилился, услышав, как малыш весело зовет ее.

– До чего ж смышленый парнишка, – сказал он. – Еще бы сон ему все-таки наладить. Причем желательно с этим справиться до следующей Церемонии.

– А если не получится? Тогда что? – спросила Клэр. Ей показалось, что мужчина недоговаривает.

– Честно говоря, не знаю. Но в Семейную Ячейку его не передадут, пока он кричит по ночам. Родители не будут высыпаться и не смогут нормально работать. Днем-то с ним проблем нет… При этом здесь его тоже оставить нельзя.

– Даже если ты будешь по-прежнему забирать его на ночь?

Оба, не сговариваясь, посмотрели на мальчика. Тридцать Шестой сидел на полу и увлеченно складывал деревянные кубики в шаткую башню. Почувствовав на себе взгляд взрослых, он повернулся и оттопырил языком щеку, как научила Клэр. Она скорчила в ответ ту же гримасу, и оба рассмеялись.

– Я не могу вечно забирать его к себе, – произнес Воспитатель. – Супруге это уже поднадоело. Детям с ним, правда, хорошо. Он спит в комнате Джонаса, и ему нравится, но…

Он снова не закончил мысль, только пожал плечами, а затем ушел в другую часть комнаты, где требовалось уделить внимание детям помладше.

– Может, я могла бы… – пробормотала Клэр и умолкла.

Разумеется, не могла. Вне брака дети членам коммуны не полагались. И даже если бы для нее сделали исключение, как бы она стала заботиться о ребенке? Она уже убедилась, что у маленьких множество нужд: их необходимо кормить, купать, одевать, учить говорить, постоянно приглядывать… причем с возрастом нужды меняются, но не пропадают, и заниматься этим должны оба родителя.

Клэр отвернулась, стараясь сдержать слезы.

«Да что со мной такое?»

Никто не рассказывал ей, что бывает такая сильная привязанность к другим людям. Она не видела, чтобы кто-либо проявлял такое к детям, или к супругам, или к друзьям. И сама Клэр не испытывала ничего подобного к родителям и к брату. Но с этим нетвердо стоящим на ногах, слюнявым малышом…

– Пока, – шепнула она. Мальчик взглянул на нее и потряс ручкой.

Он никогда не расстраивался, если она уходила: знал, что вернется.

А вот Клэр смахивала слезы, возвращаясь в Инкубаторий на велосипеде. Все больше она презирала свою жизнь: монотонную работу, пустые разговоры с коллегами, бесконечную вереницу одинаковых дней. Она хотела быть только с ребенком, чувствовать тепло и неумелую нежность его ручек, когда он ее обнимает, шептать ему что-нибудь и видеть, с каким удовольствием он слушает ее голос. И это чувство, растущее в ней с каждой неделей, было неправильным. Ненормальным. Незаконным. Она знала! Но избавиться от него была не в силах.

Время от времени она теперь видела Джонаса, сына Воспитателя. Однажды отец при ней помахал ему рукой из окна, когда тот с приятелем ехал мимо на игровую площадку, и с тех пор Клэр его узнавала. Поначалу мальчик казался ей обычным беззаботным ребенком.

Сейчас он уже не выглядел таким беззаботным. Как-то раз Клэр встретила его у реки: он прогуливался один, очень задумчивый. Члены коммуны, как правило, приветствовали друг друга кивком или улыбкой, но Джонас даже не взглянул на нее, проходя мимо. Клэр поняла, что это не было умышленным пренебрежением; просто его мысли витали где-то очень далеко. Он выглядел глубоко погруженным в размышления – редкость среди подростков. Возможно, подумала Клэр, это связано с его избранностью, вызвавшей такой ажиотаж на Церемонии. А может, мальчик просто задумался над школьным заданием. Тем более что в его комнате каждую ночь спит беспокойный Эйб, и учеба, должно быть, дается не так уж легко.

Еще несколько раз она видела Джонаса после уроков. Он ехал куда-то один. Год после Церемонии Двенадцатилетних – самый напряженный, ведь после школы нужно ездить на Обучение Назначению. София, например, ездила в Детский Центр учиться работать с детьми, а Маркус, с ее слов, продолжает Обучение даже сейчас, через несколько лет после Церемонии.

Как-то днем Клэр увидела, что Джонас отъезжает от школьного корпуса, который был виден из окна Инкубатория. Он свернул влево от учебных зданий и, похоже, направился к Дому Старых. Может быть, подумала Клэр, его Назначением был уход за стариками? Но тогда это объявили бы на Церемонии, и едва ли зал стал бы выпевать его имя.

Она свернула со своего маршрута, прошла следом к Дому Старых, огляделась и увидела маленький домик сбоку от главного здания. Дверь, несколько окон – и больше ничего. На большинстве зданий в коммуне висели информационные таблички: «ЛАБОРАТОРИЯ РЫБНОГО ИНКУБАТОРИЯ», «ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР», «РЕМОНТ ВЕЛОСИПЕДОВ». Но на этом домике значилось просто: «ПРИСТРОЙКА».

Что еще за пристройка? Клэр понятия не имела, что может быть внутри, но что-то ей подсказывало, что именно здесь Джонас проходит свое Обучение. И смутно догадывалась, что его серьезность и замкнутость тоже как-то связаны с этим местом.

Для чего же Джонас избран?

15

Тем утром Клэр кое-что заметила за завтраком и принялась внимательнее разглядывать коллег.

Даже через год пребывания в Инкубатории она чувствовала себя чужой, хотя остальные держались дружелюбно и звали погулять. Им всем нравился Дмитрий, который не зазнавался из-за высокой должности и даже позволял над собой подтрунивать: на трапезах то и дело звучали шутки насчет того, как долго ему подбирают супругу.

Работники помладше, как Клэр, вообще часто подтрунивали над старшими коллегами. Разумеется, они все равно были ответственными и трудолюбивыми, и это главное, что от них требовалось, однако молодежи была простительна некоторая беспечность. Стоя у прудов, они давали дурацкие клички молодым рыбам и придумывали им черты характера.

– Смотрите! Прожора Жорж опять позавтракал за пятерых!

– К нему плывет Грозный Губошлеп! Спасайся, Прожора! Как нагонит, как отгубошлепает!

Клэр нравились их дурачества. Роженицы вели себя точно так же в свободное время, и сама она любила пошутить, когда была частью их компании. Но в Инкубатории у нее почему-то не получалось веселиться. Здесь она только наблюдала за весельем других.

И вот, вполуха слушая обычные утренние разговоры, в которых почти не участвовала, Клэр заметила деталь, которая раньше была словно в слепом пятне. Сложив тарелки, выбросив грязные салфетки и расправив форму, все ее коллеги совершили еще одно крошечное рутинное действие.

Приняли таблетку.

Таблетки в коммуне начинали принимать с двенадцати. Некоторым детям их прописывали даже раньше, если родители считали необходимым. Клэр к Церемонии Двенадцатилетних до таблеток еще не доросла. Знала только, что приятельницы, которые их принимали, считали это еще одной скучной обязанностью, которую никогда не обсуждали. А когда на Церемонии Клэр назначили Роженицей, ей выдали инструкцию, где среди прочего значилось:

«Не принимайте утренние таблетки.

Если вы уже принимаете таблетки, немедленно прекратите.

Если вы не принимали таблеток, не начинайте».

Тогда ей это показалось чем-то неважным, хотя родители немного занервничали: сами они, как и Питер, таблетки исправно принимали.

– Надо же, а я приготовила для тебя баночку в ожидании нужного момента, – сказала Мать. – Их что же, теперь выбросить придется?

– Лучше верни в фармацевтический пункт, – сказал Отец.

Переехав в Родильный Дом, Клэр как-то за ужином решила расспросить других Рожениц:

– А вы принимали утренние таблетки до Назначения?

– Да, но перестала после Церемонии, потому что так было сказано в инструкции, – сказала Сюзанна.

– И я, – подхватила Мириам.

– Наверное, те таблетки отменяют, потому что в них витамины, а нам их здесь и так дают, – предположила Надя.

В Центре действительно каждой Роженице с утра выдавали несколько тщательно отмеренных порций таблеток.

– Нет, в утренних таблетках что-то другое, – ответила Сюзанна.

– Это точно не витамины, – сказала Мириам. – От витаминов ощущения не меняются. А вот от тех таблеток… – она замялась. – Когда их пьешь, то вроде бы ничего не происходит. Но когда перестаешь… я даже не знаю, как это описать.

– Лично я стала без них какой-то нервной, – сказала Сюзанна. – А еще… немного стыдно про это говорить, но во мне как будто сразу стала происходить куча всего. Очень объемными стали чувства и… кое-какие ощущения в теле… – на этом она покраснела и, смущенно хихикнув, замолчала.

Разговор действительно получался каким-то неловким. Но девушкам, которые не пили утренних таблеток, было любопытно, и они не дали теме заглохнуть.

– Почему же такой эффект, когда не пьешь их? – удивилась Клэр.

– Мне кажется, они для того и задуманы, – произнесла Мириам. – Нам нужно чувствовать эти вещи, чтобы тело выносило Плод. А иначе все это не нужно. Мне на самом деле очень нравится! Я раньше ничего по-настоящему не хотела, но сейчас хочу благополучно произвести на свет свой Плод. Он растет внутри меня, и я чувствую себя счастливой, – она с улыбкой погладила живот.

Судя по улыбкам, кивкам и по тому, что некоторые девушки тоже погладили свои животы, все чувствовали что-то подобное.

– После родов снова нужно будет пить таблетки, – сказала Нэнси, родившая троих и теперь ждавшая нового Назначения. – Скажут пить около шести месяцев, а потом тело становится готово выращивать новый Плод.

– Скукотища, конечно, – сказала Сюзанна, переходя на шепот. – На таблетках между родами никаких сильных переживаний. Погружаешься в бесчувственность. Когда пьешь их, правда, кажется, что так и надо.

Только теперь, в столовой Инкубатория, Клэр осознала, что все вокруг нее по утрам принимают таблетки. И стало понятно, почему их разговоры такие поверхностные и почему их ничего не заботит. Они были как Роженицы между родами – бесчувственными.

Клэр так и не выписали таблетки. Видимо, неудача при родах так переполошила всех в Родильном Доме, что никто не озаботился протоколом, считая, что таблетки выпишет кто-нибудь другой.

Вот почему она постоянно что-то чувствует.

Единственная из всех!

Вот почему тоскует по сыну; вот почему так радуется, когда видит его лицо.

И тогда же Клэр поняла, что никому не позволит лишить себя этих чувств. Если кто-нибудь из руководства спохватится и выпишет ей таблетки, как остальным, она будет лишь притворяться, что пьет их. Будет врать. Будет рисковать. Но никогда, ни при каких обстоятельствах она не откажется от чувств, которые испытывает к Эйбу.

Она скорее умрет, чем перестанет любить своего сына.

16

И снова баржа причалила к питомнику. Швартовы были обмотаны вокруг кнехтов; трап спущен на берег. Учтя прошлогоднюю проволочку, на этот раз судно прибыло раньше и собиралось уйти до начала двухдневной Церемонии.

Клэр наблюдала за швартовкой и поражалась, что прошло так много времени. Неужели она проработала в Инкубатории больше года?

Время было заметно лишь по Эйбу, который из младенца, требующего бутылочку, на ее глазах превратился в смешливого ребенка, звал ее по имени, корчил рожицы при встрече и махал на прощание.

И теперь, когда на носу была очередная Церемония, Клэр осознала, что в этот раз Эйба все-таки определят в Семейную Ячейку. Он переедет в свое жилище. У него будут Отец и Мать. Может, даже старшая сестра. И это значило, что Клэр предстоит заново искать способ его видеть. У Клэр все внутри переворачивалось, когда она думала, что какая-то другая женщина будет называться его Матерью. Но она, как и все, будет проводить дни за работой, а значит, Эйба можно будет найти в Детском Центре. Поскольку Клэр именно там проводила положенные всем школьникам часы добровольной работы, она знала, что мальчику будет хорошо: Воспитатели занимаются с детьми развивающими играми, кормят сбалансированной пищей, водят на прогулки и учат основам дисциплины: рассказывают, что такое «нет» и «нельзя» и что вместо сосания большого пальца в тихий час лучше обнять своего плюшевого утешителя.

Мысли о тихом часе вызвали у Клэр беспокойство: Эйб по-прежнему плохо спал. Как правило, малыши быстро привыкали к строгим порядкам Детского Центра и, когда выключали свет, вели себя тихо: большинство засыпало, а остальные молча рассматривали потолок, но Эйб… когда он попадет в Детский Центр, это уже официально будет его именем. А до Церемонии осталось всего ничего. При этом Эйб до сих пор визжит и пинается в своей кроватке в Воспитательном Центре, выбрасывая на пол бегемотика и молотя пятками по матрасу. И Клэр не знала, как с таким поведением ему придется в Детском Центре. Пока что он обошелся записью про нарушение развития в своей карте. Как это назовут после года? Пониженной адаптивностью?

С гражданами, которые оказывались неспособны приспособиться, в коммуне обходились сурово. Вероятно, к ребенку будут милосерднее, но какие меры его могут ожидать?

За два дня до Церемонии Клэр проезжала мимо Лектория и видела, как трудятся Уборщики на улице, чтобы все привести в порядок к ежегодному собранию. И в этом году Клэр собиралась прийти. Дежурным в Инкубатории оставался другой работник.

Она хотела знать, в какую семью определят Эйба. И теперь, когда этот момент подступил так близко, отчего было не заглянуть в документы? Время от времени на столе Воспитателя появлялись какие-то бумаги; возможно, с той самой информацией.

Однако, зайдя в Воспитательный Центр, Клэр моментально ощутила, что что-то не так. Поначалу она списала дурное предчувствие на нервозность, которую вызывала грядущая Церемония. Все-таки работникам требовалось подготовить полсотни детей для передачи в Ячейки, а на каждого ребенка составлялось письмо с инструкциями для родителей: режим кормления, расписание дня, дисциплинарные рекомендации, информация о здоровье и личностная характеристика ребенка. Персонал наверняка был перегружен, и сама Клэр, вероятно, потому же была напряжена. Но Воспитатель, который всегда был с ней очень мил, держался на этот раз обескураживающе сухо, хотя она успела только поздороваться. Вид у него был сердитый. В углу комнаты вполголоса происходила какая-то перепалка. Никто не улыбался. И, что было еще тревожнее, когда Клэр подошла к Эйбу, возившемуся на полу с игрушкой, кто-то сразу его подхватил.

– Не надо играть с ним, – сказала женщина в форме. – Видите вон ту девочку? Ее нужно переодеть, если хотите быть полезной.

На этом женщина с Эйбом на руках отошла в сторону и плюхнула мальчика в его кроватку. Он немедленно разревелся. Никто не отреагировал.

– Давайте я его успокою? – предложила Клэр. – Он ведь мешает вам работать.

– Не трогайте его, – приказала женщина.

Клэр перевела вопросительный взгляд на Воспитателя, которого уже привыкла считать другом, и только теперь осознала, что до сих пор не спросила, как его зовут. Увы, момент был неподходящий. Лицо его сделалось мрачным, и он отвел глаза.

– Но я…

– Я сказала, не трогайте его, – повторила женщина.

Клэр хотела возразить, но передумала. Вместо этого она взяла девочку, на которую ей указали, и понесла к пеленальному столику. Эйб по-прежнему кричал и бил по прутьям кроватки. Никто к нему так и не подошел.

Клэр помыла спокойную девочку, надела ей чистый подгузник, а потом усадила на пол к игрушкам. Остальные дети ползали и играли так беззаботно, словно вопящий мальчик их не беспокоил. Безымянный Воспитатель, который – она была уверена – тоже был привязан к Эйбу, внезапно с грохотом отодвинул свой рабочий стул и встал. Затем посмотрел на настенные часы.

– Мне нужно уйти пораньше, – сказал он.

– С какой стати? – удивилась женщина в форме. Похоже, она была из начальства.

– Голова разболелась, – ответил Воспитатель.

Женщина кивнула на панель интеркома у входа:

– Попросите таблетку.

Но Воспитатель ее проигнорировал. Он подошел к кроватке и достал Эйба, который до сих пор сотрясался в рыданиях, хотя крик стал потише.

– Я забираю его с собой. Вам же сообщили, что он ночует у меня дома?

– В этом нет необходимости, – ответила она сухо. – Согласно правилам его место здесь. Какой смысл его забирать?

– Смысл такой, что моя Семейная Ячейка к нему привязалась, – огрызнулся Воспитатель. – И для всех будет лучше, если он проведет ночь у нас.

Клэр видела, что женщина колеблется, спорить или нет. Она несколько секунд смотрела на мужчину, а потом вернулась к своим бумагам. Стало ясно, что она сдалась.

– Вернете его завтра до начала утренней смены, – отрезала она.

– Верну.

С ребенком на руках он пошел к двери, а потом повернулся и посмотрел на Клэр:

– Ты же на велосипеде? Проедешься с нами за компанию до развилки? А там ты – в Инкубаторий, а мы – домой.

Клэр кивнула и взглянула на женщину. Та подчеркнуто не смотрела в их сторону. Оставалось выйти вслед за Воспитателем, несущим Эйба, и дождаться, когда ребенок будет пристегнут в кресле, а бегемотик упакован в багажную сумку. Потом Воспитатель и Клэр сели на велосипеды и двинулись к главной дороге. Мужчина молчал. Эйб посматривал на Клэр и улыбался.

У развилки они остановились.

– Ты будешь завтра на Церемонии? – спросила Клэр, чувствуя необходимость сказать хоть что-то перед прощанием. – Может, увидимся там.

– В прошлом году ты предпочла дежурство в Инкубатории, – напомнил мужчина.

Клэр кивнула.

– А в этом я хочу посмотреть, как Эйба передадут назначенным родителям.

Воспитатель помолчал, а потом произнес:

– Клэр, его никому не передадут. И отсрочек больше не дают. Решили больше не ждать и проголосовали.

Клэр с тревогой посмотрела на мальчика. Он сидел в своем креслице на заднем багажнике и дрыгал ногами, требуя, чтобы велосипед уже поехал.

– За что проголосовали? Что с ним теперь будет?

Мужчина вместо ответа только пожал плечами.

– Попрощайся. Завтра утром его удалят.

– Что значит «удалят»?

Мальчик услышал слово «попрощайся», сделал пухлой ручкой прощальный жест и произнес:

– Пока-пока!

Потом он оттопырил языком щеку и состроил их фирменную рожицу. Клэр постаралась сделать такую же, но дыхание перехватило, а на глазах навернулись слезы.

– Что с ним будет?.. – спросила она еще раз.

Мужчина только покачал головой. Клэр показалось, что он пытается на что-то решиться, но спустя секунду Воспитатель поднял на нее взгляд и спокойно произнес:

– Все варианты учтены, и выбран лучший. Так работает система. И кстати: его зовут не Эйб.

Затем он повернулся к малышу, улыбнулся ему и двинулся вперед. Когда он отъезжал, несколько камушков выскочили из-под колеса и щелкнули Клэр по щиколотке. Она не обратила внимания. Ее взгляд был прикован к уезжающему вдаль велосипеду, увозящему ее сына.

* * *

Много лет спустя, когда Клэр пыталась восстановить в памяти события своих последних дней в коммуне, единственным, что она могла вспомнить четко, был тот удаляющийся велосипед и детский затылок. Все, что последовало дальше, разбилось на разрозненные фрагменты и не собиралось в цельную картину.

Фрагмент: вот она смотрит, как велосипед исчезает. Следующий фрагмент: у причала пришвартована баржа. Команда в заметной спешке тащит на палубу груз. Кто-то упоминает резкую смену погоды. Свистки и обычные крики перед отправлением. Грохот ящиков.

Однако к ночи баржа так и не отчалила. В воздухе было разлито беспокойство; гудели сигналы тревоги. Клэр помнила, как поначалу не могла понять, откуда они звучат: с баржи? Из Инкубатория? И что произошло – авария в какой-то из лабораторий? Динамики, висевшие в каждом помещении, что-то объявляли; всю коммуну подняли на ноги. Значит, тревогу бил Комитет. Случилось что-то серьезное.

Утром, как она припоминала, баржа снова готовилась отдать концы и отчалить и снова задержалась. Все что-то искали.

Или кого-то.

Да, вот в чем было дело: кто-то пропал.

Весь следующий день у реки работали поисковые отряды. Стемнело, но поиски не прекращались. Клэр помнила световые мазки фонарей где-то в кустах, раздраженные крики, доносившиеся с разных сторон. А потом среди криков она узнала знакомый голос.

На дорожке, по которой она раньше любила прогуливаться вдоль реки, стоял Воспитатель. Клэр очень удивилась, потому что он прежде никогда сюда не приходил. Он не замечал ее и, сложив руки рупором у лица, выкрикивал в темноту:

– Джонас! Джо-нас!

Его сын.

Пропал его сын.

Дальше Клэр помнила чувство ледяной земли и влажной травы под босыми ногами. Она куда-то бежала. Почему? И почему босиком? Никто в коммуне не ходит босиком.

Рядом раздался голос Воспитателя, который теперь обращался к ней:

– Он забрал его! Джонас сбежал с ребенком!

– Куда?!

– В Другое Место!

Клэр никак не удавалось вспомнить, каким образом она очутилась на барже. Помнила, как бежит по трапу босиком и плачет. К ней навстречу выходит огромная женщина со светлыми волосами и раскрывает руки для объятия. И Клэр утыкается в нее лицом; ее окутывают запахи пота и лука, запахи топлива и сырого дерева палубы. Запах дыма. Дальше был скрежет трапа, который втаскивали на палубу. Вибрация двигателя. Баржа отчаливала. Клэр не помнила момент, когда она решилась бежать на баржу. Но помнила, что ей обещали помочь найти Джонаса и ребенка. Потому что баржа отправлялась в Другое Место. Еще она помнила, как повторяла сквозь рыдания:

– Это мой сын.

Провал.

Дальше смутно: море, которого она прежде никогда не видела. Шторм. Она не знала, что такое шторм!

Лютый дождь.

Гром; вспышки молнии.

Огромные волны.

Страх.

Мужчины кричали; она мешала, ее оттолкнули, все в панике подвязывали снасти. Баржу качало; стоять на месте было невозможно. Даже в каюте пол был мокрым и скользким.

В какой-то момент Клэр упала. Мимо скользили какие-то предметы; что-то падало и разбивалось.

Потом ее окатило водой. Холодной. Немыслимо холодной.

И – тишина.

Пустота и темнота.

Ничто.

Больше Клэр ничего не помнила. И как ни старалась в последующие годы восстановить события, воспоминания к ней не возвращались.

Книга вторая

Между

1

Темно-серое море волновалось, ритмично накатывало на узкую полоску песка, зализывало прибрежную траву, шевелило и закрывало пеной пористые валуны. Мужчины проверяли, надежно ли привязаны лодки; соленые брызги жгли глаза, в бородах и на бровях поблескивали кристаллы соли. Поля соломенных шляп были низко опущены.

Дед Бенедикт, придерживая шляпу, посмотрел на небо сквозь моросящий дождь.

– Это до ночи, – сказал он громко, но слова тут же унесло ветром. Остальные молча натягивали и завязывали веревки.

Женщины ждали в домах: бороться со стихией считалось мужской работой. Женщинам оставалось слушать, как ветер воет в дымоходах и шуршит соломенными крышами. Они поддерживали огонь, варили суп, укачивали испуганных младенцев и знали: буря пройдет и море успокоится. Потому что так было всегда.

* * *

Историю про Морскую Клэр рассказывали по-разному; с годами она обрастала деталями и менялась в устах разных рассказчиков. Одно оставалось неизменным: начало. Клэр появилась из моря. Ее выбросил на берег ужасный декабрьский шторм.

Но дальше кто-то утверждал, что нашли ее вечером, когда тучи унесло и показалось предзакатное солнце. Что она лежала на пляже и казалась бездыханной, но когда к ней подошли, она внезапно открыла глаза, и они оказались зеленые, словно море в теплую погоду.

Другие рассказывали, будто Большой Андраш увидел, как она тонет в волнах, цепляясь слабеющими пальцами за деревянную балку, бросился в море и вынес ее на берег на своих могучих руках, и вода тяжелыми струями стекала с длинных волос девушки и с бороды великана. И будто, едва выйдя из воды, он произнес всего одно слово:

– Моя.

А дети верили, будто Морскую Клэр принесли дельфины. Про это водилось несколько считалочек и игр, но эту версию, конечно, никто не воспринимал всерьез.

Еще были предположения, что она та самая селки из старых сказок: полутюлень-получеловек. Загвоздка, впрочем, была в том, что селки появлялись на берегу обнаженными, а все истории сходились в одном: Клэр все-таки была одета. Да и других признаков волшебства за ней не было замечено. Ни тюленьего, ни русалочьего.

В общем, все знали, что девушку принесло море. Она прожила в поселке несколько лет, повзрослела и исчезла вновь.

На самом деле Клэр выловил и принес в поселок Дед Бенедикт. В море за ней одновременно нырнули несколько человек, включая Большого Андраша, но именно Бенедикт первым доплыл до нее, рассекая волны мощными руками. Именно он разжал ледяные пальцы, цеплявшиеся за доску, закинул руки девушки себе за шею и поплыл обратно, следя, чтобы бледное лицо оставалось над волнами. Добравшись до суши, он положил ее на ледяной песок. Убедившись, что она еще жива, он накрыл ее своим толстым шерстяным бушлатом, который бросил на берегу, прежде чем кинуться в воду. Затем, повернув в сторону ее мокрое лицо, он принялся откачивать ее, прерывисто давя на грудь, пока Клэр не выплюнула воду и не закашлялась.

Большой Андраш действительно присутствовал при этом и действительно сразу решил, что хочет обладать девушкой. Но тогда он не произнес ни слова.

Дед Бенедикт оглядел столпившихся вокруг мужчин.

– Мчи в поселок, – приказал он Гэвину, который бегал быстрее всех, – предупреди Элис, что мы идем.

На скорую руку соорудили носилки из палок и бушлатов. Люди хорошо знали, как это делается: их дети нередко падали с обрывов или переворачивались в лодках; сыновья и братья, ходившие в море, не раз возвращались на берег покалеченными. Женщины порой умирали в родах. Носилки часто использовали, чтобы спасти жизнь или донести тело до кладбища.

Клэр переложили на носилки, и она снова закашлялась. Пока ее несли вверх по холму, пальцы ее были сжаты как у мертвой, словно навсегда вцепились в обломок балки. Но на подходе к вершине она принялась дрожать всем телом и тихо стонать.

В быстро подступающих зимних сумерках мужчины донесли находку до дома Элис, стоявшего на окраине поселка. Время от времени кто-нибудь останавливался и всматривался в море, надеясь разглядеть под темнеющим небом силуэт потерпевшего крушение судна. Но, насколько хватало глаз, виднелась лишь пустая вода цвета олова.

Поселок располагался у подножия неприступного утеса, отделявшего узкую косу от всего остального мира. На этой полоске суши, выступающей из-под скал, время остановилось давным-давно. Здесь ничего не менялось. Даже старожилы не помнили, чтобы в поселок приходили чужаки. Случалось, что кто-нибудь в порыве отчаяния или любопытства решал взобраться на утес, чтобы навсегда покинуть поселок. К отвесной каменной стене вела извилистая заросшая тропинка и прямо под стеной обрывалась. Дальше нужно было карабкаться вверх. Люди калечились или разбивались насмерть. До вершины сумел добраться только юноша по прозвищу Тихий Эйнар. Холодной зимней ночью он крепко поссорился с отцом и ушел из дома, прихватив с собой (или выкрав у отца) самое необходимое. Он добрался до вершины, но повстречал там нечто, что заставило его вернуться. Никто не знал, что это было. На обратном пути Эйнар сорвался с отвесного склона, рухнул в снег и потерял сознание. Но, очнувшись, сумел срубить и расщепить тоненькое деревце, чтобы добраться до отцовского дома на покалеченных ногах. Так он перестал быть Тихим Эйнаром и стал Хромым Эйнаром. Когда в поселке появилась Клэр, ему было восемнадцать, он был неразговорчивым парнем с отчаяньем в глазах. Он пас овец и предпочитал это занятие общению с односельчанами.

Поселок можно было покинуть по морю, но у этих берегов оно было бурным и непредсказуемым. Даже рыбаки, не уходившие слишком далеко от суши, рисковали. Не было в поселке семьи, у которой море кого-нибудь не отобрало бы.

Старуха Элис была беззубой и сморщенной, но с пронзительным взглядом и острым языком.

– Все вон, – приказала она, когда Клэр занесли к ней в дом. Мужчины ушли, и Элис провела рядом с девушкой всю ночь, возвращая ее к жизни. К старухе нередко приносили покалеченных, тех, кого не удавалось вылечить своими силами, а женщины приходили к ней как к повитухе.

Стащив с девушки разодранную одежду, Элис растерла ее грубым полотном, а затем укутала в мягкую овчину. Масляная лампа коптила и давала мерцающий свет. Когда Клэр, наконец, отогрелась, Элис налила в плошку травяной отвар, который приготовила в железном чайнике над огнем, и стала поить ее с ложечки, помогая приподняться в постели. Клэр послушно пила. Сперва понемногу, а потом все более жадно.

– Не спеши, а то стошнит, – сказала Элис. – Как тебя к нам занесло?

Клэр не ответила. Старуха не стала ее торопить. Когда плошка опустела, она позволила девушке откинуться на подушку. Какое-то время та просто лежала и слушала отдаленный рокот волн. Элис достала из сундука костяной гребень и принялась молча распутывать и расчесывать слепленные морем влажные волосы.

Ветер шуршал в соломенной крыше, и Клэр постепенно сморило. Элис накрыла ее шерстяным одеялом и несколько секунд смотрела, как она спит. Юное бледное лицо в обрамлении разметавшихся вокруг прядей. У Элис не было детей, и теперь у нее было чувство, будто море послало ей дочь. Что это подарок лично ей.

Уменьшив пламя в лампе, старуха завернулась в шаль, устроилась поудобнее в кресле и тоже задремала.

Проснувшись утром, Клэр открыла глаза и бесшумно заплакала. У кровати на полу валялись скомканные просоленные тряпки, в которых ее нашли. Клэр посмотрела на них, затем отвернулась. День за окошком дома стоял ясный, как часто случается после шторма. В свете зимнего утра рыжевато-золотистые волосы девушки отливали темной медью.

Элис положила рядом с ней платье из грубой ткани и произнесла:

– Оденься и поешь.

Вздохнув, Клэр надела платье через голову и спустила с кровати покрытые синяками и царапинами ноги. Одна из лодыжек сильно опухла. Осторожно встав, она похромала к столу, где стояла миска с кашей.

– Как ты сюда попала? – снова спросила Элис. – Как ты попала в шторм?

Но Клэр снова ничего не ответила, только молча посмотрела на Элис зелеными глазами с янтарными крапинками. В ее взгляде было удивление.

– Ты не понимаешь наш язык, что ли?

Вопрос, конечно, был нелепым: если девушка не понимала язык, то не поняла бы и вопроса.

– Я Элис, – старуха показала на себя и для убедительности похлопала себя по груди. – Я выхаживаю всех, кому не повезло. Помогаю роженицам. Своих детей у меня нет, но многие в поселке появились на свет через мои руки. Почти никто не умер, только совсем хилые. Я кое в чем смыслю, да и рука у меня, говорят, легкая. Всех, всех несут ко мне: и живых, но хворых, и уже померших. Вот и тебя принесли. Чтобы я тебя выходила или, если не получится, подготовила к погребению.

Пока она говорила, девушка успела доесть кашу и выпить молока, но так и не проронила ни слова. За окном раздались детские голоса. Элис открыла окно, высунулась и крикнула:

– Эй, троица! Чужачка жива! Бегите расскажите остальным. И не играйте здесь! Ей окрепнуть надо, а вы разорались.

– А как зовут чужачку? – спросил детский голос.

– Она не сказала, – ответила старуха. – Сами придумаем, если понадобится. А теперь бегите отсюда, живо!

Детские голоса и хохот начали удаляться. Старуха закрыла окно и повернулась к Клэр, поправляя узловатыми пальцами ее волосы.

– Все-то им надо знать. Три подружки, жутко любопытные. В один год родились. Дельвит, Бетана и Эрин. Вот этими руками каждую на свет достала. Сейчас им по шесть лет. Озорницы, но сердечки у них добрые… Надо подумать, как же нам тебя называть?

И тогда девушка заговорила:

– Меня зовут Клэр.

2

И ее стали называть Морская Клэр.

В следующие недели люди часто приходили к Элис и приносили подарки для Клэр: у нее ведь не было ничего своего. Лысый Гарет с пухлыми щеками, вечно розовыми от смущения, смастерил для нее кожаные сандалии, чтобы Клэр было в чем ходить, когда нога перестанет болеть. Такие носили, обернув ремешки поверх толстых вязаных носков. Дед Бенедикт вырезал для нее деревянный гребень, который она носила теперь в кармане. Брина, мать маленькой Бетаны, принесла льняную юбку с вышитыми на подоле цветами. В поселке ни у кого не было такой красоты, но Брину никто не укорял, ведь и девушка была необычная. Но самым удивительным подарком была соломенная шляпа, которую сплел и принес неразговорчивый и мрачный Хромой Эйнар.

Когда пришла весна, девочки стали собирать для Клэр букетики первоцветов и украшать ими подаренную Эйнаром шляпу; по ней ее теперь узнавали издалека. Широкие поля шляпы защищали глаза от солнца, но, чтобы посмотреть на море, все равно приходилось прикладывать ладонь – до того ослепительны были искры на бело-серых волнах в ясные дни. В поселке привыкли, что она стоит так и подолгу глядит на море, словно что-то высматривает. Ветер треплет медные волосы, прибивает юбку к ногам, а она стоит и смотрит, смотрит. Как будто ждет.

Клэр и сама чувствовала, что внутри живет смутное ожидание, но не имела представления, чего именно. Море смыло ее воспоминания, оставив только имя.

– Сколько тебе лет, Морская? – как-то раз спросил веснушчатый мальчишка по имени Синдри, вставая вровень с девушкой и надеясь оказаться выше ростом. Но Клэр оказалась выше, и Синдри расстроенно выпятил губу. Элис, собиравшая травы поблизости, ответила за Клэр:

– Ей шестнадцать или около того.

Кому как не старухе, лечившей соседей с младенчества, было понимать про возраст, когда человек сам его не знает.

– Шестнадцать… – эхом повторила Клэр, и ей стало грустно, что она не помнит ничего из прошедших шестнадцати лет. Рядом играли маленькие девочки, быстрые и яркие, как бабочки. Они хохотали и бегали друг за другом. Клэр смотрела на них и гадала, какой была сама в их возрасте.

Синдри же помчался в поселок и сразу всем рассказал, но большинству это было не слишком интересно. А вот Большой Андраш провел рукой по своей густой светлой бороде.

– Шестнадцать, смекаете? – сказал он приятелям. – Значит, готова стать женой.

Сейчас городок тоже готовился к свадьбе: Гленис, тихая и ясноглазая, должна была выйти за конюха Мартина. Ему только исполнилось двадцать, а ей еще не было семнадцати. Здесь часто выдавали девиц в шестнадцать.

Но Дед Бенедикт и Элис, за неимением у Морской собственных родителей, сказали Андрашу нет.

– Пусть море вернет ей украденную память, – сказал Бенедикт. – Пусть сперва вспомнит и расскажет нам, кто она такая.

– А если этого не случится? – разозлился Большой Андраш.

– Случится, – отрезала Элис. – Нужно время.

Андраш разозлился еще больше:

– Море никому и ничего не отдаст, старые вы дураки! Только мусор и дохлую рыбу на берег выплевывает. От всего, что море нам «возвращает», несет гнилью.

– А от тебя несет потом, Андраш, – добродушно рассмеялась Элис. – Помылся бы, если хочешь, чтобы девушка поближе подошла. Вымой голову и пожуй мяты. Может, тогда однажды утром она тебе улыбнется.

Большой Андраш отмахнулся и пошел прочь. Глядя ему вслед, Бенедикт задумчиво произнес:

– Вот мы говорим, что память к ней вернется, а я сам в этом не уверен. Море как будто высосало из нее душу и оставило пустой… Она что-нибудь рассказывает?

Элис покачала головой:

– Помнит, как очнулась у меня, и все. Не помнит ни как попала в шторм, ни как ты ее спас.

Старики шли по дорожке между лугом и лесной опушкой. Они дружили больше шестидесяти лет. У каждого теперь имелась палка для ходьбы. Дед Бенедикт был еще вполне крепок, но спина начинала подводить. Элис и вовсе была теперь с горбом.

Элис несла корзинку, чтобы собрать листьев малины и приготовить отвар для Брины. С тех пор как шесть лет назад родилась Бетана, женщина потеряла троих детей и почти впала в отчаяние. Сейчас она снова была беременна, и Элис готовила ей отвар, который иногда помогал выносить плод.

– А нет ли какой травки для памяти? – спросил Бенедикт, останавливаясь, чтобы дождаться Элис, пока она выбирает листья на шипастом кусте. Та рассмеялась.

– А как же, вот, попробуй-ка, – она потянулась к деревцу за кустом, содрала кусочек коры и протянула ему. – Жуй и вспоминай.

– Что вспоминать? – не понял Бенедикт, но кору послушно положил в рот и принялся жевать.

– Что хочешь. Что-нибудь, чего давно не вспоминал.

Она с улыбкой наблюдала, как старик закрывает глаза и продолжает жевать, а потом морщится.

– Фу, горечь, – сказал Бенедикт, выплевывая кору. – Но я вспомнил, как мы первый раз танцевали.

– Нам было по тринадцать, – кивнула Элис. – Хорошенько вспомнил?

– У тебя были розовые цветы в волосах.

– Они росли на пляже.

– Еще ты была босая.

– Ты тоже. Потому что было лето.

– Точно. Трава была теплой. Но влажной из-за росы, потому что дело было рано утром. Почему мы танцевали рано утром?

Бенедикт поднял бровь. Элис снова рассмеялась.

– Может, еще пожуешь, чтобы вспомнить?

– А я от тебя хочу услышать.

Элис сложила последние листья в корзину, выпрямилась, взяла палку и вернулась на дорожку.

– Домой мне пора, – сказала она с улыбкой и пошла прочь.

– Элис! Может, дашь коры девчонке? – крикнул Бенедикт.

Она повернулась:

– Ей кора не поможет. Надо захотеть вспомнить. Заставить мысли возвращаться в прошлое. Она сделает это, когда будет готова, – добавила она и снова побрела прочь, чтобы успеть приготовить отвар для Брины. Но старик окликнул ее еще раз:

– Элис! Ну все-таки, почему мы танцевали?

– Вернись в тот день, и вспомнишь сам!

Она отвернулась и ускорила шаг, качая головой. Сама-то она прекрасно помнила: они были босые, оба с цветами в волосах и совершенно одуревшие от первой любви.

3

Клэр была в доме и резала молодой бледно-зеленый лук из огорода Элис. На столе были свежая зелень и толстая баранья кость, готовые отправиться в котелок, который булькал на огне. Медные волосы девушки были перетянуты лентой, а за пояс юбки она заправила тряпку, чтобы не запачкаться.

– Я суп затеяла, – сказала она, когда вернулась Элис.

– Вижу. – Старуха высыпала листья из корзины в миску. – Подожди, я только отолью кипятка для отвара.

Она половником налила горячей воды на листья. Над миской поплыл пар, а листья начали отдавать свой цвет воде.

– Это для Брины?

– Да. Если потеряет еще одного, у нее сердце разобьется.

Клэр наклонилась над миской, закрыла глаза и вдохнула пар. Тонкие прядки, выбившиеся из-под ленты, закурчавились от влажности. Секунду она стояла не шевелясь, вдыхая. Потом Клэр внезапно ахнула и отшатнулась.

– Я не могу… – начала было она, но тут же умолкла.

Элис подошла и пригладила ей влажные волосы.

– В чем дело, детка?

– Я думала… – но девушке не удавалось продолжить. Она неуверенными шагами дошла до кресла, села и уставилась в очаг. Задумчиво посмотрев на нее еще мгновение, Элис подошла к своему сундуку, отперла ржавый замок и подняла тяжелую резную крышку. Ее отец сделал этот сундук для ее матери больше столетия назад в качестве подарка на свадьбу. Потом сундук перешел к Элис. Мать хранила там постельное белье и детские платьица, переложенные лавандовым цветом. Ничего не сохранилось, хоть лаванда и замедлила тление. А Элис использовала сундук только для сокровищ, которых в ее жизни было мало.

Запустив руку внутрь, откуда-то со дна она достала сложенный кусок ветхой ткани и вернулась с ним к девушке.

– Вот понюхай.

Она бережно развернула ткань. Там лежали какие-то темные сухие комочки.

– Пахнут пылью… и немного чем-то сладким, – сказала Клэр, поднеся ткань к лицу. – Что это?

– Цветы, сорванные на пляже шестьдесят лет назад.

– Зачем ты их хранишь?..

– Чтобы сохранить в памяти день, когда их сорвали. Запахи на это способны. Когда ты понюхала малину, ты что-то вспомнила, да?

– Да! Но только на секунду. Будто что-то хотело вернуться, но тут же исчезло, я не смогла толком разобрать, что это было… Казалось, вот-вот поймаю, но оно ушло, – Клэр откинулась на спинку кресла и покачала головой.

– Ждет своего часа, – сказала Элис, заворачивая сушеные цветы обратно в ткань и убирая сокровище в сундук, после чего вернулась к приготовлению отвара. – А ты добавь пару листиков малины в суп. И щавеля из сада. Аромат получится гуще. Ты собрала правильное сочетание, просто вкус выйдет слишком незатейливый.

Клэр кивнула, охотно переключаясь обратно на готовку, и, поднявшись, вернулась к столу. Элис задумчиво наблюдала, как она продолжает нарезать лук.

– Может, ты раньше была поварихой или знахаркой? – предположила она.

Клэр нахмурилась, задумываясь, но потом ответила:

– Вряд ли.

– Тебя что-то посетило, именно когда ты понюхала малину, – сказала Элис. – Я подумала, что ты могла иметь дело с отварами.

– Возможно, не в малине дело, – Клэр пожала плечами.

– Пожалуй, – кивнула Элис, подумав. – Ты так грамотно говоришь. Скорее еду и отвары для тебя кто-то готовил, а не ты сама.

Клэр закончила нарезать лук и положила на доску пучок зелени.

– Какая разница, – произнесла она, стуча ножом по доске. – Я готовила или мне готовили… этого все равно что не было.

* * *

Три подружки, Бетана, Дельвит и Эрин, босые и перепачканные травой, наводили порядок на небольшом пятачке возле опушки, который они называли своим «чайным местом». Плоский камень служил им столом, который они украшали сорванными поблизости полевыми цветами. Эрин, орудуя веткой как метлой, подмела землю вокруг камня.

– Рассаживайтесь, дорогие леди, – сказала она. – Теперь тут чисто и можно пить чай.

Они часто так играли, подавая друг другу воображаемый чай и притворяясь, будто они уже взрослые.

– Ваша прическа немного растрепана, мисс Бетана, – заметила Эрин, отставив метлу. – А ведь, получив приглашение на чай, можно было и причесаться.

Бетана хихикнула и пригладила непослушные кудряшки:

– Мне так жаль, мисс Эрин. Это ребеночек в животе делает меня забывчивой, – она выразительно оттянула платьице на тонкой талии.

– О, а можно у меня тоже как будто ребенок в животе? – прошептала с горящими глазами Дельвит.

– Давайте у нас у всех будет! – подхватила Эрин, накрывая пояс юбки руками и закатывая глаза. – Ох, поскорее бы он родился, я так устала быть толстой!

– Да, на сносях быть тяжело, – сказала Дельвит. – Не дышишь, а пыхтишь… Когда вы ожидаете своих? Мой завтра родится. Надеюсь, мальчик. Хочу назвать его… – она подумала секунду, отхлебывая из невидимой чашки, и объявила: – Диланом!

– Ой! – воскликнула Бетана. – А у меня только что родился! То есть родилась. Маленькая девочка! – она принялась качать на руках воображаемого младенца.

– И моя родилась!

– И мой Дилан!

Подружки стали деловито укачивать несуществующих детей.

– Мама меня убьет, если узнает, чем мы тут занимаемся, – призналась Бетана. – Она говорит, если притворяться, что у тебя есть ребенок, это может навлечь несчастье.

– Ой, несчастье? – переспросила Дельвит и опустила руки. Бетана кивнула. – Давайте тогда просто пить чай. С кексом!

Она с важным видом раздала девочкам по палочке. Эрин притворилась, что жует.

– Вы отлично готовите, мисс Дельвит.

– Да, – гордо кивнула та, – научилась у самой королевы, когда помогала на ее кухне.

Клэр, собиравшая для Элис травы в рощице неподалеку, услышала их разговор и улыбнулась. Такие милые и смешные! Но что-то в детской игре больно кольнуло грустью. Даже девочки знали про мир больше, чем она. Кто такая королева? Знала ли она сама когда-то, кто такая королева? Играла ли тоже в чаепитие с подружками? Были ли у нее вообще подружки? И почему ей стало вдруг тревожно, когда Бетана сделала вид, будто укачивает ребенка?

Поправив шляпу, Клэр медленно побрела обратно к дому, неся травы, за которыми ее послали. Она решила, что хочет всему научиться заново. Узнать, кто такая королева и одна она или их много, выучить все-все про свойства трав, научиться узнавать птиц по голосам, понять, чем отличается мужская работа, и про что думают мужчины, и о чем думают женщины, и что другие взрослые и дети знают о мире.

Возможно, подумала Клэр, заодно с другими вещами я выучу ненароком что-то и про свою потерянную жизнь.

Большой Андраш стоял на склоне у верхнего поля с озимыми и наблюдал, как загадочная девушка идет по тропинке. Еще несколько недель назад она прихрамывала, и он волновался, что она останется калекой навсегда, как многие, кого перемололо волнами. Отца Андраша много лет назад швырнуло на скалы, когда его лодка попала в водоворот и перевернулась. Одна его рука с тех пор была скрючена. Однако теперь Морская спокойно и уверенно шагала в сторону домика Элис, и походка ее была ровной, а спина прямой. Андраш улыбнулся с облегчением.

На землю перед ним упала тень. Большой Андраш поднял взгляд и замахал руками на ворон, круживших над полем. Нельзя им позволить уничтожить посевы. Зимы здесь долгие, так что все озабочены выращиванием, сбором и хранением урожая; одним морем не прожить. Отец Андраша постарел и сильно сдал, а мать уже несколько месяцев страдала от лихорадки, которая то отступала, то возвращалась. Семнадцатилетний Андраш теперь был единственным кормильцем в семье. Глядя на ворон, он подумал, что неплохо бы соорудить пугало, чтобы защищать поле. В сарае как раз лежала большая тыква. Если удалить мякоть, можно сделать голову и вырезать лицо позлее. Он даже попытался изобразить это будущее лицо, оскалившись, нахмурив брови и раскинув руки, как положено пугалу. Тут Андраш спохватился, что снизу его может увидеть Морская, но девушка уже свернула к поселку и скрылась из вида. Ему хотелось выглядеть для нее рассудительным и работящим, настоящим взрослым мужчиной, а не дурашливым юнцом.

4

Выяснилось, что она боится животных.

Как-то раз Клэр увидела у Эрин на руке бурундука, прикормленного девочками и мирно грызшего семечки. Она испуганно отшатнулась.

– Не бойся, это же просто бурундучок, – засмеялась Бетана. – Он добрый.

– Можешь его потрогать, – предложила Дельвит. – Он дает себя гладить.

Но Клэр не решилась.

В домике Элис она несколько раз видела мышей и всякий раз чуть не падала в обморок. Она шарахалась от овец. И просто до ужаса боялась коров. Каждый раз, встречая на дороге тощую корову Большого Андраша, мирно что-то жующую морщинистыми губами, Клэр задерживала дыхание и делала крюк, чтобы ее обойти.

– Надо мне научиться понимать животных, – сказала она Элис, раздосадованная своей трусостью. – Даже дети их не боятся.

– Может, тебя обидело какое-нибудь животное в прошлом? – предположила Элис, сидя в кресле за вязанием.

– Не знаю, – вздохнула Клэр. – Мне почему-то кажется, что дело не в дурных воспоминаниях, а в том, что я попросту никогда не видела ни коров, ни овец, ни мышей.

– Но, кажется, рыба тебя не пугает, – заметила Элис.

– Рыба почему-то выглядит знакомо, – помедлив, сказала Клэр. – Я как будто знаю, что она не причинит мне вреда. И мне даже нравится, как чешуя серебрится.

– А птицы?

– Птицы тоже странные. Они летают! И у них такой клюв… я даже к маленьким привыкнуть не могу.

Деревянные спицы щелкали друг о друга в старческих руках.

– Знаешь, – произнесла Элис, помолчав, – я придумала. Хромой Эйнар неплохо ладит с птицами. Я попрошу его поймать одну, и мы возьмем ее домой.

– Домой?!

– Ну да. Будет вроде живой игрушки. Эйнар сплетет для нее из прутьев клетку.

Клэр растерялась от этой идеи, но кивнула. Надо же было с чего-то начинать.

* * *

Как-то раз, прогуливаясь босиком по пляжу, она снова стала свидетельницей игры троицы подружек. Вооружившись палками, они расчертили себе на песке дом и теперь обустраивали его при помощи всего, что валялось вдоль берега.

– Это, чур, моя кровать! – объявила Бетана, взбивая охапку водорослей.

– А вот нам чашки на кухню! – Эрин расставила в ряд пять ракушек, потом торжественно подняла одну и сделала вид, что пьет.

Дельвит нашла среди камней толстую ветку, сорванную с одного из деревьев никогда не утихавшим ветром, и притащила в «дом».

– А вот нам метла! – она тут же принялась мести песок. – Ой, погодите-ка, ее надо починить.

Девочка аккуратно отломала от «метлы» лишнюю веточку и отбросила в сторону, почти к ногам Клэр. Та подобрала ее. На сыром песке отчетливо виднелись следы ее собственных ног. Опустившись на корточки, она задумчиво вычертила на песке загогулину. Небольшая волна тут же беззвучно ее слизала, оставив ровное место. Клэр вывела букву К, подождала, пока волна ее смоет, потом Л и снова подождала – и так, пока дело не дошло до последней буквы ее имени.

– А что ты делаешь?

На буквы упала тень. Клэр подняла голову и увидела Бетану.

– Пишу свое имя, – ответила девушка и, отступив подальше от кромки воды, снова вычертила в песке четыре буквы.

– Я тоже хочу, – восхищенно сказала Бетана, но, когда Клэр протянула ей веточку, смущенно покачала головой.

– Ну, не стесняйся. Напиши свое имя рядом.

– Как это? – спросила девочка.

– Берешь и чертишь буквы в песке.

– А что такое буквы?

Клэр опешила, но потом поняла, в чем дело. Девочки просто еще не учились.

И тут она внезапно вспомнила себя за учебой.

Школьный учитель объяснял связь букв со звуками. Школа! Туда ходили все дети. Было много других детей.

А потом воспоминание растаяло. Вокруг были только утес, холмы, домики, море и лодки вдалеке.

– Когда вы пойдете в школу? – спросила Клэр.

– Что такое школа? – снова не поняла Бетана.

Как объяснить? Она ведь и сама не знала. Не помнила. От прошлой жизни с ней все еще оставалось лишь собственное имя и, оказывается, навык его писать.

Клэр еще раз взглянула на четыре буквы в песке и стерла их ногой, а веточку выбросила в блестевшие у воды бурые водоросли.

Элис между тем отправила к Хромому Эйнару Бенедикта. Через некоторое время парень появился на пороге ее хижины с самодельной клеткой; внутри сидела маленькая птичка.

– Принес, – сказал он, прислонив свои палки к дому старухи.

Эйнар с детства был не из разговорчивых, а беда сделала его совсем замкнутым. Его попытка уйти из поселка многих восхищала: дорога вверх по утесу была опасна для жизни, а мир за вершиной – неизвестным и наверняка полным опасностей. Побег требовал большой отваги, как и возвращение. Поэтому люди сочувствовали ему и даже простили кражу у отца: все знали, что тот был жестоким и несправедливым.

Но сам Эйнар не мог себя простить за то, что вернулся. Так и жил, погруженный в немой стыд.

– Это мальчик. Певчий, – сказал он, вешая клетку на дерево рядом с входом в дом. Дождавшись, когда клетка перестанет раскачиваться, а птичка – сердито встряхивать яркими крылышками, Хромой Эйнар снова взял палки и, опираясь на них, медленно побрел прочь.

Когда Клэр вернулась с пляжа, птичка уже щебетала.

Девушка остановилась и с опаской посмотрела на клетку.

– Он же оттуда не вырвется? – спросила она, опуская на землю сандалии, которые несла в руках, и стряхивая с босых ступней песок.

Элис расхохоталась.

– Ему тоже страшно, – улыбнулась она. – Ну посмотри, какой милый.

– Чем же его кормить?

– Семенами и насекомыми.

– Я боюсь насекомых, – прошептала Клэр.

– Пока будешь их искать, начнешь в них разбираться, – ответила Элис. – Страх – от неизвестности. Он отступает, когда появляется знание.

Птичка звонко чирикнула, заставив Клэр подпрыгнуть. Элис снова рассмеялась. Клэр закрыла глаза и сделала пару вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, а затем подошла поближе к клетке. Птичка наклонила голову и посмотрела на нее.

– Для начала нужно дать ему имя, – сказала Клэр.

– Вот и придумай. Он теперь твой.

– Но я раньше никому не придумывала имен…

– Почему ты так уверена? – Элис подняла бровь.

– Не знаю. Отчего-то мне так кажется. Ой!

Клэр вскрикнула от неожиданности, потому что птичка приподняла крыло и принялась перебирать под ним пушистые перышки.

– Это он чистится, – сказала Элис.

– Такой у него цвет перьев удивительный, – произнесла Клэр, любуясь. – Как этот цвет называется? Брюшко – красное, как малина, это я запомнила. А крылья?

Морская никак не могла усвоить названия цветов, и Элис это бесконечно удивляло. Девушка определенно была умной и знала множество вещей, но о некоторых она просто не имела никакого понятия. Названия цветов как раз были среди таких провалов, хотя люди обычно знают их с раннего детства.

Как-то раз Элис попросила Клэр собрать цветки недотроги, чтобы приложить к ожогам – внучок Бенедикта упал в крапиву. И Клэр не справилась, потому что единственное, что Элис ей сказала про недотрогу, – это что цветки должны быть желтые.

– Крылья у него желтые, – сказала Элис.

– Как цветки недотроги, точно, – вспомнила Клэр. – И как желток яйца!

– Правильно, – улыбнулась старуха.

– Желток, – повторила Клэр. – Я так и назову его: Желток.

* * *

Понадобилось некоторое время, чтобы Клэр перестала бояться своего питомца, а тот привык к хозяйке. Желток довольно быстро понял, что когда девушка появляется с блюдцем, это значит, что его будут кормить, и радостно прыгал на боковые прутья клетки. А Клэр узнала, что, если стоять спокойно, птичка может сесть ей на палец. Но вот кормление живыми насекомыми было для нее чересчур, и эту задачу взяли на себя девочки. Они охотно ловили жучков и кузнечиков в траве и приносили их Желтку.

И вот настал день, когда Клэр решила пойти к Хромому Эйнару и поблагодарить его за подарок.

Эйнар сидел на плоском камне рядом со своим домом и чистил деревянную миску при помощи тряпки и золы. Клэр нервничала, но не из-за встречи с неразговорчивым юношей, а из-за блеяния, доносившегося из тумана: неподалеку паслись овцы.

Если бы Эйнар услышал шаги, то мгновенно скрылся бы в тумане, потому что избегал людей. Но девушка появилась бесшумно, а вскочить и убежать хромой юноша не мог. Поэтому, обнаружив стоящую перед ним Морскую Клэр, Эйнар просто опешил.

– Доброе утро, – сказала Клэр. – Я пришла сказать спасибо за птицу.

– Не за что, – пробормотал Эйнар.

«Он такой одинокий».

Откуда-то в памяти всплыло это слово.

Одинокий.

В поселке Хромого Эйнара считали мрачным, не любящим людей и сами к нему не лезли. Но Клэр разглядела это в его смущенном взгляде: Эйнар страдал от одиночества.

– Можно с тобой посидеть? – спросила Клэр, кивнув на лежавшее рядом бревно.

Эйнар что-то пробурчал в знак согласия и смущенно опустил взгляд на миску.

– Знаешь, я вообще боюсь птиц, – сказала Клэр, садясь. – Не знаю, почему так вышло. Но к Желтку я уже привыкла.

Эйнар удивленно посмотрел на нее, и Клэр засмеялась:

– Да, я назвала его Желток. Чтобы помнить, как называется цвет. Я не только боюсь птиц, но еще и забываю названия цветов, представляешь? А еще Желток начал петь! Первые дни молчал, а теперь поет, и это так красиво…

Эйнар взглянул на нее, вытянул губы дудочкой и засвистел по-птичьи, а потом изобразил трели и дрожащий посвист Желтка. Клэр пришла в восторг.

– Ничего себе! А ты умеешь подражать другим птицам?

Но Эйнар на это не ответил. Отставил в сторону миску и потянулся за палками.

– Овцы ждут, – сказал он и, поднявшись, поковылял в сторону луга. Но прежде чем тоже исчезнуть в тумане, он повернулся и крикнул: – Давай ему одуванчики!

Уходя, Клэр расслышала, как Хромой Эйнар снова имитирует птичье пение.

* * *

Элис и Дед Бенедикт наблюдали, как готовят шатер для свадьбы Гленис и Мартина. Его сплели из ивовых ветвей, а теперь украшали цветами и папоротником. На столах, вынесенных по случаю празднества под открытое небо, женщины расставляли еду и напитки.

– Хорошая погода для свадьбы, – сказала Элис, щурясь на безоблачное небо.

– Я женился в дождь, – фыркнул Бенедикт. – Но ни капли не заметил.

Она улыбнулась:

– Я помню твою свадьбу. У Айлиш с лица не сходила улыбка. Ты, наверное, скучаешь по ней.

Бенедикт кивнул. Его жена умерла от лихорадки прошлой зимой. Ее похоронили на кладбище, отметив могилу небольшим камнем. Рядом место для Бенедикта, когда придет его час.

– А Большой Андраш все на Морскую посматривает, – заметил старик. – Ишь как сохнет-то по ней, а?

Юноша действительно совершенно влюбленным взглядом наблюдал, как Клэр вплетает между прутьями шатра цветы. Та его даже не замечала.

– Она такая странная, Бенедикт.

– Да уж. Не девочка, а загадка. Но сердце у нее доброе.

Они смотрели, как Клэр поднимает одну из девочек, чтобы та просунула между прутьями шатра маргаритки. Ее подружки с нетерпением ждали своей очереди.

– Они за ней бегают, как котята за матерью, – улыбнулась Элис. – Она, кстати, боится котят.

– Птиц тоже все еще боится?

– К питомцу своему привыкает понемногу, – ответила Элис. – Знаешь, что еще странно? Она не помнит, как называются цвета. А ведь она умная! Придумывает игры для детей, помогает мне с травами… и почему ей цвета не даются?

– Даже слабоумный племянник Айлиш знает названия цветов, – кивнул Бенедикт. – Тридцать лет парню, мозгов – как у младенца, и то: ему рубаху приносят, а он: нет, не хочу синюю, хочу зеленую.

– Вот именно, – кивнула Элис. – А Клэр видит вещь, видит, что у нее есть цвет, но как он называется – ну хоть плачь!

– Что ж, смотрю, спустя столько лет у тебя все же появилось дите, чтобы нянчить, – подмигнул Дед Бенедикт и шлепнул Элис по заднице.

Та тут же беззлобно оттолкнула его руку:

– Отстань, дурачина ты старый.

5

– Расскажи мне все про свадьбы, – попросила Клэр. Она уже сходила домой, чтобы принести ореховый пирог, испеченный к праздничному столу. – Свадьба у всех бывает? У тебя была?

– Нет, – рассмеялась Элис. – Но у большинства, да, бывает. Как перестаешь быть ребенком, так наступает возраст для женитьбы. Молодые люди решают, что хотят быть вместе, и если родители согласны, то их обручают и женят. Как правило, на новолуние, летом.

Лето. Время жаркого солнца; время, когда неприветливое холодное море прогревается хотя бы у берега; время появления потомства у животных. Клэр узнавала эти вещи с восторгом.

Элис между тем переложила пирог на красивое блюдо, и они вместе украсили его желтыми маргаритками. Потихоньку начали стягиваться жители. День был праздничным, а это значило, что никто не работает. Отцы несли на плечах веселых детей. Большой Андраш привел родителей – опрятных, причесанных, в лучшей одежде. Было видно, что матери нездоровится: она цеплялась за локоть сына и постоянно тряслась, но старалась не подавать виду; здоровалась со всеми и улыбалась. Брина пришла с Бетаной. В кои-то веки неразлучная троица подружек была не вместе, а каждая со своей семьей. Было заметно, что под нарядным кружевным фартуком у Брины округлился живот. Элис считала, что опасность уже миновала и она сможет выносить младенца.

Когда собрался весь поселок и люди встали полукругом перед шатром, со стороны дороги раздался странный звук. Клэр вздрогнула от неожиданности и повернулась. К ним приближалась процессия из нескольких юношей; люди перед ними расступались. Первый парень дул в резную флейту; второй, шедший следом, отстукивал ритм на барабане из шкуры, натянутой на пустую тыкву.

– Как красиво! – выдохнула Клэр. – Как у них получается так слаженно звучать?

– Это музыка, детка, – произнесла Элис. – Неужели ты и про музыку забыла?

– Мне кажется, я никогда такого не слышала, – прошептала Клэр. – Такое невозможно забыть.

Сама церемония оказалась бесхитростной: родители Мартина и Гленис обвили их сплетенные руки красной лентой, и молодожены, стоя в шатре, поцеловались на глазах у всех своих соседей. При этом музыканты заиграли снова, только теперь громче и энергичнее, и люди принялись рассаживаться за столы. Те, что были помладше, сразу пустились танцевать. Клэр за всем этим наблюдала, завороженная музыкой и тем, сколько значения люди придавали понятию любви. В какой-то момент она заметила Хромого Эйнара. Он тоже стоял и наблюдал за праздником, но не спустился со своего холма. Увидев, что Клэр на него смотрит, парень поправил свои палки и побрел прочь. Она хотела его догнать и уговорить спуститься к остальным, потому что, вспомнив, как он подражал птичьему голосу, подумала, что ему должна нравиться музыка. Но тут она отвлеклась на танцующих – они разбились на пары и принялись, забавно подпрыгивая, двигаться в такт новой веселой мелодии. Когда Клэр снова взглянула на холм, Эйнар уже скрылся за деревьями.

* * *

Большой Андраш все-таки решил смастерить пугало. Стоя на коленях в поле, он тщательно скрепил толстые ветки, которым предстояло стать туловищем. Потом он выбрал место, воткнул главную ветку и основательно утрамбовал землю вокруг, чтобы конструкция не шаталась. На палки-руки он натянул рукава потрепанного бушлата, а сам бушлат перетянул поясом, чтобы его не сорвал ветер. Наконец, отойдя на несколько шагов, он встал, чтобы оценить свое творение. Концы палок, торчавшие из рукавов, напоминали костлявые руки.

Клэр заметила его по дороге к ручью. Отчего-то ей сразу стало понятно, что и зачем он мастерит.

– Ему нужна ленточка, – крикнула она.

Андраш чуть не подскочил от неожиданности и заметно смутился, поняв, что Клэр за ним наблюдала.

– Зачем ленточка?

– Чтобы развевалась на ветру. Вороны решат, что это что-то живое. У тебя есть ленточка?

– Нет, – ответил Андраш, глядя на пугало. – Но ты права: можно повязать вокруг шеи, как галстук.

– Шеи? – Клэр рассмеялась и подошла ближе. – Шея должна быть под головой, а у него нет головы.

– Будет, – сказал Андраш, кивая на крупную тыкву, лежавшую поблизости и уже выпотрошенную. Затем он поднял ее и водрузил на палку. – Видишь? Теперь и шея, и голова. Осталось сделать лицо.

Он снова снял тыкву, положил на землю и присел рядом с ней. Клэр наблюдала, как он выдалбливает две дырки вместо глаз, а потом соскабливает кожуру между ними, чтобы получилась полоса, похожая на нос.

– Теперь нужны волосы, – сказала Клэр. – Но трава не будет держаться.

– У меня есть идея.

Большой Андраш отошел к опушке, выбрал молодую сосну и вернулся с отломленной веткой. На месте слома блестела смола.

– Люблю этот запах, – сказала Клэр. – Элис делает подушки с сосновыми иголками. Говорит, на таких лучше спится.

– Да, – кивнул Андраш, – но иголки нас не интересуют. Нарвешь травы?

Размазав смолу по «темени» тыквы, он приклеил собранную Клэр траву так, что получились правдоподобные вихры. Затем он принялся вырезать рот. Клэр с интересом наблюдала, как он тщательно работает ножом, осторожно удаляя лишнее и время от времени отстраняясь, чтобы полюбоваться. Напоследок он провел на тыквенном лбу три неровные борозды-морщины и, поднявшись, аккуратно насадил голову на деревянную шею.

– Ну вот! – с гордостью произнес он, поворачиваясь к Клэр. – Настоящее страшилище.

Как бы в подтверждение своих слов Андраш скорчил гримасу, наморщив нос и оттопырив щеку языком.

Клэр почувствовала, что у нее перехватило дыхание, а сердце принялось бешено колотиться. Она не понимала, что на нее нашло, но чувство было похоже на волну перед тем, как она разобьется о берег. Словно что-то проснулось в памяти и стремилось прорваться наружу. Клэр тронула щеку изнутри языком, повторяя жест, и от этого тревога только усилилась. Она когда-то корчила эту рожицу и смеялась. И кто-то смеялся в ответ.

Кто?

Она медленно поднялась и еще несколько секунд пыталась справиться с нахлынувшим чувством, но в итоге закрыла лицо руками и заплакала.

– Прости, Андраш, – выдохнула она. – Прости, прости…

Развернувшись, Клэр побежала домой, всхлипывая и задыхаясь, а Большой Андраш стоял и смотрел ей вслед, совершенно сбитый с толку.

Высоко над полем кружили и кричали вороны.

Элис разбирала травы на пучки, чтобы их сушить, когда Клэр ворвалась в дом и, рыдая, упала на кровать. В ее плаче было что-то жуткое, напугавшее старуху: так не плачут из-за дружеской размолвки или незаладившегося свидания. Элис заварила вербену с ромашкой и, подойдя к кровати, протянула Клэр плошку.

– Выпей, дитя, – предложила она. – Ты что-то вспомнила, да?

Клэр, всхлипывая, кивнула, села на кровати и приняла отвар.

Элис терпеливо смотрела, как она делает глотки и переводит дыхание, но девушка молчала.

– Если поделишься, может стать полегче, – подсказала Элис.

– Я вспомнила чувство, – произнесла Клэр. – И почти вспомнила, как испытывала его раньше. Но не смогла. Элис, оно подошло так близко!

– Где ты была в тот момент?

– В поле, с Андрашем. Смотрела, как он делает пугало.

– Большой Андраш – хороший парень. Это ведь не он напугал тебя?

– Нет, – ответила Клэр, а потом задумалась. – Или… но нет, это не из-за него. Просто что-то во мне случилось, когда мы разговаривали. Что-то нахлынуло, и я испугалась. А теперь мне так грустно.

Элис вздохнула. Она знала, что ее травяной чай поможет девушке успокоиться и заснуть. Но никакой сбор не вылечит по-настоящему глубокую рану. Что-то ранило Морскую Клэр слишком глубоко, и теперь она бежала от собственной памяти.

6

Лето выдалось жарким. Солнечные лучи превращали морские брызги в драгоценные камни, а в рыбацких сетях каждый день было полно рыбы с блестящей чешуей. Пугало Большого Андраша делало свое дело: вороны, устрашившись хлопавших на ветру тряпок, предпочитали не приближаться к полю. Но тыква стала гнить на солнце. Остатки мякоти стекали прокисшей жижей, а кожура вокруг дырок-глаз чернела, напоминая жутковатые синяки. И однажды тыква развалилась и упала на землю. Клэр застала этот момент и даже подошла взглянуть на останки. Воспоминания, возникшие в тот день, когда Андраш смастерил пугало, ее больше не посещали.

Эйлин, мать Андраша, слабела день ото дня и уже не вставала с постели.

Элис ухаживала за ней и давала пить отвар корня дикого подсолнуха. Это уменьшало кашель, но больше Элис ничем помочь не могла.

За время, проведенное в поселке, Клэр уже сталкивалась со смертью. Не так давно хоронили старого рыбака, и она помогала Элис обмывать и обряжать худое тело. Но он умер мгновенно, во сне. А Эйлин медленно таяла, и Клэр видела, что ее муж и сын мучаются вместе с ней, но от беспомощности. В конце концов однажды вечером она перестала дышать. Андраш и отец бережно коснулись ее лба в знак прощания и пошли звать Элис с Клэр.

– Второй раз обмываю покойника с тех пор, как ты здесь, – произнесла Элис, выжимая намоченные тряпицы и протягивая одну Клэр, – и второй раз вспоминаю, как вот так же обмывала тебя.

– Ты думала, я умру?

Элис покачала головой.

– Я видела, что ты сильная.

Мужчины во дворе готовили гроб. Женщины обтерли покойницу, расчесали ее тонкие волосы, надели на нее чистую одежду и сложили руки крест-накрест на чахлой груди.

– Тяжко им тут придется без женщины, – произнесла Элис, окинув взглядом неприбранный дом. Посуда стояла немытой; одеяло, брошенное на стул, было грязным и нуждалось в починке.

– Вижу, – согласилась Клэр. – Наверное, Большой Андраш теперь женится.

– Хорошо бы, только он хочет жениться на тебе.

Клэр понимала, что это правда, и покраснела.

– Я не хочу замуж, – призналась она.

Элис покачала головой:

– Важно другое. Он, как и все, захочет сыновей.

Клэр молча расправила подол рубашки на покойнице, думая, как, должно быть, была горда Эйлин, когда родился Андраш. Работа была закончена: нужно было позвать мужчин, чтобы они переложили тело в гроб. Но Элис отчего-то медлила.

– В день, когда я тебя выхаживала, – произнесла та, наконец, – я видела твой шрам.

Клэр инстинктивно накрыла живот рукой.

– Я не помню, откуда он.

– Когда-нибудь вспомнишь, как и все остальное. Но я боюсь, что этот шрам означает, что ты не сможешь рожать.

Клэр не ответила. Элис сделала язычок пламени в лампе побольше: за окном густели сумерки. Пару минут они просто сидели молча, и каждая думала о своем, а потом Элис произнесла:

– У женщины есть и другие важные роли.

* * *

Красный – это ягоды остролиста и лента на обряде обручения.

Синий – это цвет неба, особенно в конце лета, и моря – в те редкие дни, когда штиль. Чаще море было темно-серым с прозеленью.

Белый – цвет облаков и морской пены на камнях.

Желтый – цвет бабочек-лимонниц и Желтка, который смело садился к ней на палец, просунутый между прутьями клетки.

Клэр теперь было сложно представить, что она раньше боялась птиц. Она, правда, все еще побаивалась коров, зато подружилась с овцами Хромого Эйнара, особенно с ягнятами, которые резвились в высокой траве и весело блеяли. Эйнар рассказал ей, что опасаться нужно только волков, но она еще ни одного не видела.

Насекомые, за исключением бабочек, по-прежнему ее пугали. Особенно пчелы и летучие жуки.

– Ты как дитя малое, – засмеялась Элис, когда Клэр резко отпрянула от куста, заметив клопа. Они собирали листья желтокорня: настой из него облегчал боль в горле, которой время от времени страдали все рыбаки, проводившие много времени на воде.

К концу того лета Клэр больше не путалась в названиях цветов и перестала бояться животных, потому что теперь знала, чего от них ждать.

7

Осенью в поселке собрали и отпраздновали урожай. Птицы на полях добывали остатки посевов; яблоки еще не созрели до конца, но ранние сорта уже шли на сидр. Дни становились короче, а вечера – прохладнее; дети больше не бегали босиком допоздна, а мужчины стали раньше возвращаться с рыбалки. Когда солнце погружалось в море, поднимался ветер, который в темноте срывал ослабевшие листья с кустов и крутил их в воздухе. Над трубами домов вился дым от печей. Женщины распускали свитера, из которых выросли дети, сматывали пряжу и начинали вязать заново. Мальчики вырезали из кости пуговицы.

Большой Андраш подарил Клэр теплую шаль с бахромой, принадлежавшую его матери. Дни по большей части были еще солнечные и теплые, но по вечерам она заворачивалась в эту шаль. Хромой Эйнар, заметив, как она завязывает концы, смастерил застежку из ивовых прутьев, вымоченных в воде для гибкости. Он аккуратно прикрепил две части застежки к шали и показал Клэр, как ей пользоваться.

Однажды ранним утром она увидела в чистом воздухе след от своего дыхания.

– Я выдыхаю туман, – удивилась Клэр.

– Это пар, – рассмеялась Элис.

Они шли к дому на опушке леса, где жила Брина с мужем-рыбаком и дочкой. Бетана ворвалась в хижину Элис перед рассветом, дрожа от холода (она выбежала из дома без свитера) и задыхаясь от переполнявших ее чувств.

– У мамы схватки, и папа сказал бежать за вами, потому что не мужское это дело! Но вообще, по-моему, он испугался!

– Беги обратно, детка, мы скоро будем, – сказала Элис, поднимаясь и зажигая лампу.

– И передай папе, чтобы не боялся: он все-таки уже большой мальчик, – добавила Клэр. Девочка захихикала и убежала. Клэр спустила ноги на холодный пол и потянулась за связанными Элис носками.

Клетку Желтка в конце лета занесли внутрь, и теперь он скакал и чирикал на своей жердочке, разбуженный шумом. Клэр плотно свернула лист и просунула между прутьями, чтоб он поел. Элис, быстро одевшись, стала собирать вещи, которые нужно было взять с собой.

– Зачем тебе нож? – удивилась Клэр.

– Считается, что если положить под кровать роженицы нож, то боль отступит. – Элис положила нож в мешок вместе с настоями и чистыми тряпицами.

– Это правда?

– Нет, – улыбнулась Элис. – Но если человек верит, что это поможет, то мысль способна и в самом деле уменьшить боль.

Она завернулась в толстую шаль и закинула мешок за плечо, а затем подмигнула Клэр:

– Но лично нам с тобой нож нужен, чтобы перерезать пуповину.

Клэр тоже накинула шаль и застегнулась.

Они поспешили по тропинке, и Клэр повыше держала лампу, чтобы освещать путь. В небе ярко серебрился лунный серп, но это был неверный свет, при котором легко оступиться.

Прибыв на место, они увидели, что Бетана перебудила подруг, которые прибежали прямо в ночных рубашках и теперь, нервно хихикая, стояли в комнате, где на кровати ворочалась Брина. Элис решительно выставила девочек за дверь.

Отца Бетаны нигде не было видно. Клэр не раз слышала от Элис, что роды мужчин пугают, хотя, например, Хромой Эйнар принимал роды у овец, не призывая на помощь женщин. Клэр впервые увидела улыбку на его лице, когда он помогал новорожденному ягненку встать на шаткие ножки, чтобы тот мог добраться до материнского молока.

– Вообще-то я им не нужен, – сказал он тогда. – Если нет осложнений, они и сами справляются.

– Если справляешься сам, это не значит, что помощь лишняя, – возразила Клэр.

Эйнар пожал плечами, похлопал родившую овцу по спине и потянулся за палками, чтобы уйти. Это было несколько месяцев назад; ягнята с тех пор обросли шерстью и вовсю скакали, а Эйнар перестал так сильно стесняться Клэр.

Однажды он испугал ее, издав резкий дребезжащий звук, а потом тихое квохтание.

– Ты спрашивала, умею ли я подражать другим птицам, помнишь? Это был фазан, – пояснил он, а затем, увидев в небе чайку с раскинутыми угловатыми крыльями, закричал протяжно и хрипло, как она.

Теперь он позволял Клэр иногда загонять стадо с пастбища вместе с ним. Каждый раз, пересчитывая овец, он подмечал, что ни одну не утащил волк, и выглядел при этом ужасно гордым. Но самым счастливым его лицо было, когда он смотрел на ягнят.

– Ошпарь нож, – приказала Элис. Брина уже некоторое время тяжело дышала и тужилась; теперь показался ребенок. Когда Клэр вернулась с чистым и насухо вытертым ножом, Элис держала на руках кричащую девочку. Клэр внезапно встала как вкопанная.

– Ты же не будешь резать Брину? – спросила она.

– О чем ты, милая? – опешила Элис и принялась туго обвязывать пуповину ниткой, пока девочка дергала ручонками и продолжала кричать. – У тебя дочка, Брина, – произнесла она, протягивая руку за ножом к Клэр.

Клэр молча наблюдала, как Элис отделяет новорожденную от матери, как заворачивает ее в ткань.

– Не забирай ее! – воскликнула она, сама не понимая, что с ней происходит.

– Кого не забирать? – снова растерялась Элис.

– Верни Брине младенца! Пожалуйста!

– Да что с тобой? Я, по-твоему, собираюсь волкам его скормить? – Элис покачала головой и протянула младенца Брине. – Посмотри-ка. Такая маленькая, а знает, что надо делать.

Совсем как ягненок Эйнара, дочка Брины повернула головку к материнской груди и открыла рот. Клэр всхлипнула и выскочила из дома.

Элис нахмурилась и принялась собирать свои вещи обратно в мешок.

Утро выдалось свежим и ясным. Где-то в поле девочки собирали для Брины цветы. В воздухе разливалось пение птиц. Но Клэр не слышала и не видела ничего вокруг. Сидя прямо на тропинке, она рыдала и давилась вернувшейся памятью о невозможной, оглушительной утрате.

8

Сбивчиво, прерываясь на рыдания, Клэр рассказала Элис о том, что вспомнила.

– Какое варварство, – старуха покачала головой. – Вот так взять и разрезать женщину… Хотя какую женщину, ты и сейчас совсем девочка! Я никогда не видела, чтобы так доставали ребенка. И это, наверное, такая жуткая боль… да они убить тебя, что ли, хотели?

– Нет, – ответила Клэр. – Я ничего не чувствовала. Сначала было больно, пока я тужилась, как Брина. А потом мне дали лекарство, чтобы не было боли.

– Белая ива снимает боль, – пробормотала Элис. – Но не такую же! У нас, наверное, нет таких растений… А как же кровь? Ко мне приносили рыбака, которого вспороло острогой, а в другой раз – охотника, на которого напал дикий зверь. Если бы они выжили, наверное, у них бы были похожие на твой шрамы. Но я ничего не смогла сделать… только облегчить страдания. Оба умерли от потери крови. А ты вот сидишь живехонька. Как такое возможно?

– Наверное, они знали, как останавливать кровь, – сказала Клэр. – Я ничего не видела: роженицам надевают маску.

– Я иногда прижигаю раны и змеиные укусы, – произнесла Элис. – Использую зажженную лучину, чтобы нейтрализовать яд. Но это бы не помогло с такой раной.

Ничто из известного Элис про роды не объясняло, что произошло с девушкой и почему. Клэр положила руку на живот, где под одеждой скрывался шрам.

– Мне надо его найти, – прошептала она.

– Да. Надо понять как.

Вторым человеком, кому Клэр рассказала про ребенка, стала Брина. Глядя, как она возится с младенцем, Клэр просто не смогла удержаться. Брина слушала в ужасе, прижимая к себе младшую дочку, а потом принялась засыпать Клэр вопросами – потому что, как и Элис, не понимала, как возможно достать ребенка из разреза и что за жестокие люди разлучают мать с новорожденным. Ни Брина, ни Клэр не заметили, что на дворе, у приоткрытой входной двери, их разговор подслушивали три подружки.

Они разнесли «страшный секрет Морской Клэр», как это назвала Бетана, по всему поселку.

Она родила ребенка!

У нее не было мужа!

А ребенка сразу забрали!

И никто не знает, что с ним!

Поползли разговоры.

Женщины постарше сочувственно вздыхали: многие потеряли детей и знали, какая долгая тоска влачится за такой потерей. А молодые, завидовавшие красивой чужачке, осуждающе качали головами: родила без мужа! Распутница! Уж они-то сразу поняли, что с ней что-то не то! Небось за это ее и вышвырнули оттуда, где она жила!

Гленис, теперь ходившая с округлившимся животом и прежде приятельствовавшая с Клэр, стала ее избегать.

– Как придет мне время рожать, пусть Элис эту с собой не приводит. Чтоб духу ее рядом не было! – говорила она.

Большой Андраш, завидев ее, всякий раз теперь разворачивался и с каменным лицом шел прочь.

– Что-то не так? – спросила Клэр, однажды все же столкнувшись с ним на узкой дорожке, с которой было некуда свернуть. Она заметила его холодность и не понимала, почему он так переменился.

– Правду про тебя говорят? – спросил Андраш.

– Что про меня говорят? И кто? – не поняла Клэр.

– Что ты рожавшая. И родила без мужа.

Клэр потрясенно уставилась на него. Она надеялась, что ее секрет все еще оставался секретом, и уж точно не ждала таких слов от Андраша, который всегда был к ней добр. Она хотела ему все объяснить, но память вернулась не до конца: она помнила роды, помнила свои чувства, но обстоятельства, тому предшествовавшие, были словно в густом тумане.

– Там, где я раньше жила, – начала она, пытаясь объяснить хоть что-то, – другие правила. Там нет свадеб.

– И все рожают от разврата? – хмыкнул Андраш.

– Ты не понимаешь, – разозлилась Клэр. – Тебя выбирают, чтобы быть Роженицей. И это почетно.

– Там – может быть, – Андраш вскинул подбородок. – Но теперь ты здесь. – Он взглянул на нее с оттенком презрения. – И по нашим правилам ты грязная женщина.

– Как это – грязная? – снова не поняла Клэр.

– Девицы, которые совокупляются как животные, становятся грязными, – нетерпеливо ответил Андраш. – Ни один мужчина не возьмет такую в жены.

Клэр видела, как овцы совокупляются на пастбище. Эйнару пришлось ей объяснять, что от этого появляются ягнята. Его тогда рассмешило, что она не знает таких вещей.

– Ко мне это не имеет никакого отношения! – сказала Клэр.

– Ко мне – тем более, – отрезал Андраш и пошел дальше, не оборачиваясь. Клэр некоторое время смотрела ему вслед, а потом отправилась домой.

– Да, здесь все чтят традиции, – кивнула Элис, когда Клэр рассказала ей о встрече, испортившей утро. – Никто не помнит, чтобы было по-другому. В день обручения девушка должна быть «чистой». Или убедительно притвориться.

– А каждой девушке обязательно нужен муж? – хмыкнула Клэр.

– Не переживай, – сказала Элис. – Люди умеют закрывать глаза, когда захотят. Андраш так долго по тебе сох, что погорячится и тоже закроет. Главное – лишний раз не напоминать.

– Что за глупости, – возмутилась Клэр и встала, чтобы скормить Желтку листик шпината. – Я не хочу замуж ни за Андраша, ни за кого-то еще. Ты сама говорила: женщина много для чего пригодна! Вот ты же не вышла замуж?

Элис улыбнулась.

– Я была слишком своевольной.

– Своевольной?

– Если не сказать – буйной, – Элис рассмеялась и стала убирать со стола. Клэр почувствовала, что этот смех смягчает гнев, который не покидал ее со встречи на дорожке. И, глядя на сморщенную, сгорбленную, но хохочущую старуху, она как будто на долю секунды увидела своевольную беззаботную девчонку, которой та была когда-то.

Поскольку «страшный секрет Морской Клэр» взрослые предпочитали не обсуждать при детях, а подружкам ужасно хотелось узнать побольше, они принялись донимать ее расспросами. Еще слишком маленькие, чтобы осуждать девушку за несоблюдение традиций, но очень любопытные, они сперва задавали вопросы уклончиво, затем все смелее и, наконец, окружили ее на пляже, где она собирала плавник, которым было удобно растапливать печь.

– А твой малыш рос у тебя в животике, прямо как у наших мам? – спросила Бетана.

Клэр, уже смирившаяся, что всем все известно, кивнула.

– А это был мальчик или девочка? – спросила Дельвит.

– Плод мужского пола, – ответила Клэр и сама испугалась: откуда вдруг взялась эта фраза? Почему не «ребенок», а «плод», словно это и не человек вовсе?

– А потом у тебя его забрали? – спросила Эрин. – Ну, твоего плода мужского пола.

Клэр кивнула. Последовало предсказуемое:

– А почему?

Помолчав, Клэр сказала:

– Некоторые вещи происходят потому, что в тот момент кому-то так нужно. Вот как сейчас я собираю дерево, потому что оно нужно для растопки. Ух ты, посмотрите, какая большая ветка! Как думаете, получится у нас ее разломать?

Девочки сразу отстали от Клэр с вопросами про младенца.

– Я разломаю! – воскликнула Бетана. – Я сильная!

– Я тоже сильная! Как мальчик! – сказала Дельвит.

– И я! Как плод мужского пола! – подхватила Эрин.

Клэр рассмеялась, глядя, как подружки пытаются согнуть толстую ветку, валявшуюся на песке, а потом почувствовала на себе взгляд и посмотрела наверх. На склоне стоял, опираясь, как всегда, на свои палки, Хромой Эйнар, через его широкие плечи было перекинуто коромысло. Он помахал ей. Клэр улыбнулась и помахала в ответ. Похоже, если он и считал Клэр «грязной женщиной», то испачкаться не боялся. Возможно, подумала Клэр, он просто видит во мне родственную душу: моя жизнь пошла под откос, как и его когда-то.

Эйнар, подволакивая ноги, двинулся дальше, к источнику с пресной водой. Девочки, тоже заметившие его, принялись, хохоча, изображать его походку, волоча ноги по мокрому песку. Потом море слизало прочерченные борозды и оставило на песке только пену.

9

Зима обрушилась внезапно, пробирая до костей, закрадываясь через щели и трещины в каждый дом. С океана налетел резкий ледяной ветер. Клэр теперь носила теплый меховой жилет, который сшила для нее Элис, и зимние ботинки из шкуры, со шнурками из жил. Они пришли навестить Брину. Ее младшая дочка, которую назвали Иленой, лежала в люльке с нагретыми на огне камнями, укутанная в несколько слоев шерсти. Девочка встретила Элис и Клэр пронзительным плачем.

– Вот это голос, – рассмеялась Элис. – Детки, родившиеся в теплое время года, все горазды покричать.

Брина налила гостьям чай. За окном завывал холодный ветер. Бетана сидела на полу и что-то мурлыкала себе под нос, раскладывая по кучкам желуди. Клэр не сиделось на месте, поэтому она из вежливости пробыла некоторое время за столом, а потом извинилась и попрощалась.

Пустая тропа вилась вверх по холму среди деревьев. Ветви трепало ветром. Люди в такую погоду сидели по домам, и только такой чудачке, как Клэр, могло взбрести в голову прогуляться по морозу.

Поплотнее укутавшись в шаль, накинутую поверх жилета, Клэр поднялась на холм, надеясь встретить там второго деревенского чудака – Хромого Эйнара. На вершине ветер дул сильнее; даже варежки мало согревали руки. Время от времени дыша на них и скользя по заледеневшей тропинке, Клэр добралась до дома пастуха.

Смена времен года казалась Клэр загадочной. Почему-то среди вернувшихся обрывков памяти не было ничего о том, как небо чернеет перед грозой, или как осенью высохшие листья шуршат под ногами, или как пахнет скошенная трава. Холода она тоже не припоминала. Более того, ей казалось, что она никогда не носила теплой одежды, потому что тело бы наверняка запомнило эту неповоротливость.

А дождь! Впервые – или ей только казалось, что впервые, – она столкнулась с ним летом. С неба лилась вода и не прекращала литься несколько часов! Немыслимо. А поздней осенью капли леденели, слипались в комья и больно били по щекам. Это называлось – град. Сколько еще вещей предстоит узнать о мире?

Клэр постучала в дверь домика, но никто не ответил, хотя из трубы струился дым. Тогда она толкнула дверь и заглянула внутрь. Зола в очаге была горячей. Хозяин, видимо, где-то рядом. Клэр плотно затворила дверь, поправила шаль и пошла дальше по тропе.

Эйнар действительно нашелся неподалеку. Он втирал лечебную мазь в ногу барашку, застрявшему в колючем кустарнике.

– Подержишь? – попросил он, увидев Клэр. – Он вырывается.

Клэр обхватила нетерпеливое животное за шею и попыталась успокоить его – совсем как Брина своего младенца: бормоча ласковые глупости на ухо и прижавшись головой к кудрявой шерсти на шее барашка.

– Можно пускать, – сказал, наконец, Эйнар. Клэр разжала руки, и барашек поскакал сквозь снег к своему стаду, щипавшему высокую сухую траву.

Эйнар окинул дрожащую Клэр взглядом.

– Замерзла?

Клэр в ответ только рассмеялась, у нее уже зуб на зуб не попадал. Эйнар еще раз глянул на стадо и кивнул в сторону дома, поднимая свои палки.

На полу рядом с очагом лежала охапка шкур, по-видимому служившая Эйнару постелью. Клэр опустилась на нее и старалась унять дрожь, пока Эйна раздувал угли и подкладывал в очаг сухие ветки.

Наконец, в воздухе разлилось тепло.

– Ну и куда тебя понесло в такую погоду? – спросил Эйнар.

Клэр посмотрела на него и улыбнулась.

– Люди говорят, тебя тоже однажды кой-куда понесло, – произнесла она.

– Было дело, – ответил пастух, поправляя дрова. – Хочешь узнать почему?

– Скорее как. Я же видела утес. На него невозможно взобраться.

Эйнар вздохнул и сел рядом на шкуры. Какое-то время оба молчали, уставившись в огонь.

– Начну с «почему», мне это важно, – начал, наконец, Эйнар. – Мать померла в родах. Я был слишком крупный, она потеряла много крови… Элис не смогла помочь. А отец был рыбаком и находился в море. Время года было – как сейчас: мороз и ветер. Но отец был жесткий, привычный. Как и я.

– Ты не жесткий, – возразила Клэр.

Эйнар улыбнулся:

– Я имею в виду, что мы здесь все устойчивые к непогоде. Мы не мерзнем так сильно, как ты. В общем, – он вздохнул и продолжил рассказ, – отец тем вечером вернулся с рыбалки, опустошил сети, привязал лодку и пошел домой. Никто из встреченных по дороге ему слова не сказал: никто не хотел быть первым, от кого он узнает, что мать умерла. Он хотел сына. Но не такой ценой.

Ветер за окном усилился: над палисадником пронеслась и ударилась об стену дома отломанная ветка. Клэр представила, как в такую же погоду рыбак возвращается домой и обнаруживает там плачущего младенца и остывающее тело жены.

– Он хотел швырнуть меня в огонь, – продолжил Эйнар, – Элис помешала. Тогда он начал кричать и крушить дом, проклиная все живое, ветер, богов, даже море, которое его кормило. Говорят, он и раньше был не слишком добрым человеком, но мать умела смягчить его сердце. После ее смерти это сердце превратилось в камень. И каждый до единого день моей жизни он ненавидел меня за то, что я ее убил.

– Но ты был не виноват! – произнесла Клэр.

– Отец считал иначе. Меня растили всем поселком. А когда я подрос, он забрал меня обратно. Сказал, что пора искупить то, что я натворил.

– Сколько тебе было лет?

– Шесть, кажется. Он решил, что я достаточно взрослый, чтобы ходить с ним в море. И с того дня мы только и делали, что ходили в море. Он ничему не учил меня – ни про растения, ни про животных, ни про созвездия. Злился, если я плакал. Бил головой об доски при любой оплошности. Смеялся, если мне случалось запутаться в снастях или поскользнуться. Однажды мы вышли в шторм, и качка была такая сильная, что меня тошнило за борт. Я ничего не мог делать. Он кричал на меня, а потом огрел веслом по голове. Я чуть не свалился в воду. Он сказал, что ему жаль, что я не свалился и не сдох.

– И тебя никто не защищал? – спросила Клэр, потрясенная его рассказом.

– Элис, – ответил Эйнар. – Но отец ее тоже не слушал. Однажды я сломал руку. Отец приволок меня к ней за шиворот и швырнул на пол. Сказал – если она не вылечит мне руку к утру, то он сломает мне и вторую.

– Надо было его убить, – прошептала Клэр.

– Тогда я стал бы убийцей обоих родителей, – ответил Эйнар, тяжело поднявшись, и, опираясь на палки, подошел к двери. Приоткрыв ее, он впустил ветер, который тут же принялся заметать в дом снег.

– Ты не обозлился и вырос сильным, – произнесла Клэр.

– Сильным, да, – отозвался пастух. – Настолько сильным, что мог бы с легкостью сам поднять отца и швырнуть его в море. Но я только молча терпел и подчинялся. Обслуживал его: стряпал, стирал и делал другую женскую работу, о которой… лучше не рассказывать. Когда он проклинал меня, я был как глухой, а когда бил, то был как слепой. Я был готов терпеть сколько понадобится, пока не настанет мой день.

– Что это за день?

Эйнар закрыл дверь.

– Я ждал, когда накоплю смелости, чтобы сбежать. И этот день настал. С восхождением проблем не было: я лазил по скалам все свободное время, чтобы укрепить мышцы, и был готов. Но вот потом… – он с горечью посмотрел на свои палки, прислонил их к стене и опустился на шкуры рядом с Клэр. – Знаешь, – произнес он, и голос его стал тихим и мрачным, как в самом начале знакомства. – Это не так уж важно, что было дальше.

– Нет, это очень важно! – возразила Клэр. – Потому что я тоже должна попытаться подняться наверх.

Эйнар посмотрел на нее с недоумением:

– Утес покалечил не одного мужчину. И ни одна женщина даже не пыталась подняться.

– Я буду первой, – упрямо сказала Клэр. – Я должна попытаться. Мне нужно найти моего сына, понимаешь?

Пастух задумчиво посмотрел на нее, как бы на что-то решаясь, а потом выставил вперед руку и напряг мышцы.

– Толкай, – сказал он. – Попробуй ее сдвинуть. Давай, со всей силы.

Клэр уперлась в его руку обеими своими, но вскоре они задрожали от непривычного и тщетного усилия.

– Не выходит, – произнесла она, одновременно злясь на свою слабость и поражаясь, что в Эйнаре оказалась такая сила.

– Не с первого раза, – сказал Эйнар. – У тебя сильные руки. И я видел: ты не задыхаешься после подъема по склону. Ты выносливая, только этого мало. Нужно упражняться, если по-настоящему хочешь одолеть утес.

– Очень хочу, – ответила Клэр, и ее голос дрогнул.

– Что ж, – произнес Эйнар. – У тебя веская причина. У меня тоже была веская причина. Иногда я думаю, что именно это помогло. Я покажу тебе упражнения, но это может занять много времени.

– Мне все равно.

– Много времени, Клэр. Не дни и не месяцы. У меня ушли годы.

– Мне все равно.

10

– Эйнар показал мне упражнение, чтобы укрепить живот, – сказала Клэр.

Элис готовила суп и посматривала, как девушка лежит на полу, упершись ногами в выступ стены, и поднимает верхнюю часть тела, задерживается так, напрягшись, а потом медленно опускается обратно на пол и дышит.

– Ты что, показала ему шрам?

– Разумеется, нет. Но он спросил, есть ли у меня слабые места, и я рассказала.

Клэр прикусила губу, задержала дыхание и снова поднялась. Медленно опустилась. И снова. Эйнар сказал – для начала делать упражнение десять раз в день, и после десятого Клэр с непривычки почти рухнула на пол, тяжело дыша.

– Давай-ка поешь супа с хлебом, – сказала Элис, качая головой.

Клэр не могла не сказать Элис о том, что собирается покинуть поселок. Она рассчитывала на понимание и не ошиблась, но вначале, когда Клэр только поделилась с ней своим планом, Элис страшно распереживалась. Она, видевшая и пережившая немало ужасных вещей, уже много лет не впадала в панику; ее не пугали ни тяжелые роды, когда мать умоляет о смерти, а отца рвет во дворе; ни вид рыбака с размозженной о камни или о мачту головой; не пугали никакие приступы или припадки, раны или увечья. Она умела не заражаться чужим страхом и чужой болью. Не бывала ни в отчаянии, ни в ярости. Но в день, когда Клэр сказала, что собирается подняться по утесу, Элис закричала:

– Нет! Это безумие. Это невозможно. Ты разобьешься. Я тебя не отпущу!

Потом она побежала к Хромому Эйнару и принялась его отчитывать прямо с порога:

– Зачем ты потакаешь ей в этом безумии? Мы оба видели мертвых и покалеченных после попыток вскарабкаться на проклятый утес. Он даже тебя изуродовал в отместку за то, что ты поднялся наверх, и теперь ты желаешь того же моей девочке?!

– Утес не виноват, что я сорвался, Элис, – ответил пастух, и старуха тотчас притихла, потому что давно не слышала, чтобы его голос звучал настолько спокойно и уверенно. – Я был готов и к подъему, и, если понадобится, к спуску. Но не был готов к тому, что ждало наверху.

– А она, по-твоему, готова?!

– Ее там ждет встреча с сыном, – напомнил Эйнар. – Я помогу ей, но будет хорошо, если и ты будешь на ее стороне.

– Я всегда на ее стороне, – проворчала Элис и побрела домой.

В итоге она заставила Клэр пообещать, что та не будет предпринимать попыток вскарабкаться на утес раньше весны. Всю зиму девушка каждый день делала упражнения, которые показал Хромой Эйнар. К началу весны ее живот, пересеченный шрамом, стал подтянутым и она больше не задыхалась ни после десяти, ни после двадцати наклонов. А когда и снег растаял, Эйнар пришел и сказал, чтобы Клэр начала ежедневно бегать по тропинке вверх до водопада.

– Начинай прямо сегодня, – сказал он.

– Всю неделю моросит, – заметила Клэр. – Тропинка скользкая.

– Она сухая и ровная в сравнении с утесом.

– Но…

– И обувь сними.

Земля все еще была очень холодной. Кое-где тропа круто уходила вверх; Клэр поскользнулась и разбила колено о камень. Руки были все в грязи, по ноге струилась кровь, но Клэр, взглянув на отрезок тропы перед собой, поднялась и снова побежала. Столько раз она ходила по этой тропе – всегда старалась не спешить, чтобы не оступиться. Сейчас, когда она бежала по ней босиком, дорога казалась незнакомой и глазам, и ступням. На полпути она упала второй раз и снова поднялась, чтобы продолжить. Добежав до водопада, она прислонилась к скале, чтобы перевести дыхание. Разбитое колено опухло, ноги замерзли, а по грязным щекам текли слезы усталости и досады.

– Спускайся! – крикнул снизу Эйнар.

Размазав слезы тыльной стороной руки, Клэр начала обратный путь.

– Отлично, – улыбнулся Эйнар, ждавший ее под холмом. – А теперь еще раз.

Клэр бегала по этой тропе каждый день всю весну и все лето. В ясные дни в брызгах водопада образовывались радуги, и она уже улыбалась, а не плакала, как в первый раз. Бег стал если не легким, то хотя бы выполнимым заданием. Вниз она спускалась, довольная собой.

– Неплохо для девчонки, – похвалил ее Эйнар и хитро улыбнулся. Клэр поняла, что он ее дразнит, но в его глазах была нежность. Он тут же отвернулся, чтобы спрятать чувства, но Клэр знала, что с таким лицом он обычно наблюдает за ягнятами, когда они скачут на лугу в середине лета. Только, когда он смотрел на нее, в его глазах, помимо нежности, была печаль. И Клэр понимала эту печаль: что бы ни чувствовал к ней Эйнар и что бы она сама ни начинала чувствовать к нему, это было безнадежно. Она должна была покинуть поселок. А он теперь покинуть его не мог.

Как только Клэр освоила тропу, Эйнар усложнил задачу, связав ей руки. Весенняя сырость ушла, и тропа стала сухой, но теперь проявляла свое коварство по-другому: больше нельзя было цепляться за влажный грунт пальцами ног.

– Просто не останавливайся, – крикнул он, когда Клэр упала, потому что не могла помогать себе связанными руками. Как и в свой первый подъем к водопаду, ей хотелось заплакать, но она поднялась и побежала дальше.

Спустя пару недель, когда тело Клэр привыкло к ограничениям и она приноровилась помогать себе при подъеме без рук, Эйнар появился на пороге дома Элис с мешком из грубой кожи, наполовину набитым камнями, и сообщил:

– Теперь пора бегать с тяжестями.

После первого подъема с камнями за спиной Клэр с трудом поборола желание выкинуть несколько штук в водопад, чтобы уменьшить тяжесть. Но сдержалась и послушно бегала с камнями последующие дни, пока однажды не заметила, что ее дыхание изменилось: стало ровнее и спокойнее, а мешок за спиной начал казаться привычным. Тогда Эйнар стал каждый день добавлять туда по одному камню.

Потом добавилось еще одно упражнение: Эйнар потребовал, чтобы она встала на деревянный чурбан возле своего дома. Клэр инстинктивно потянулась к его руке, чтобы опереться, но Эйнар отстранился. Клэр проверила, крепко ли стоит чурбан, на глаз оценила высоту, подняла и поставила на него одну ногу, перенесла вес и подтянула вторую ногу. Но не удержала равновесия и спрыгнула.

– Давай еще раз.

Всю вторую половину того дня она поднималась и спускалась с чурбана, поначалу широко разведя руки для баланса. Потом Эйнар приблизился, держа веревку, которой он связывал ей руки для бега по тропе.

– Погоди, – сказала Клэр, – не надо связывать, я сама.

Она плотно прижала руки к бокам. Поначалу пошатываясь, она снова и снова пыталась без помощи рук удержать равновесие и взойти на чурбан.

– Хорошо, – сказал Эйнар. – Завтра попробуем чурбан повыше и поуже.

…К следующей зиме Клэр уже бегала и карабкалась по льду. Эйнар начал учить ее пользоваться веревкой, делать узлы, размахивать и бросать веревку так, чтобы поймать в петлю камень или ветку. Сначала она цеплялась петлей за все подряд, но после нескольких занятий поняла, что уже может выбрать бревно или куст, и в большинстве случаев веревка захватывала цель. Эйнар тогда сузил петлю и велел ловить предметы поменьше: сосновый сеянец, торчащий из расщелины; камень, лежащий на пне. Взамен толстой грубой веревки он дал ей тонкий шерстяной шнур, который издавал свистящий звук, когда она им размахивала.

В непогоду Клэр продолжала занятия дома: делала отжимания и ходила туда-обратно по веревке, туго натянутой над полом. Пальцы ног цепляются за веревку, дыхание ровное, взгляд сфокусирован. Руки сначала приходилось разводить в стороны для равновесия, но к весне Клэр спокойно обходилась без этого и когда стояла на месте на одной ноге, и когда ходила, и когда приседала.

Элис качала головой, наблюдая за ее упражнениями, а Желток оживленно щебетал и прыгал по жердочке, словно подбадривая хозяйку.

К весне Клэр чувствовала себя спокойной, сильной и уверенной, но это не было концом ее тренировки: Эйнар сказал, что теперь пришло время тренировать руки.

Илена, младшая дочка Брины, уже вовсю ходила. Сама Брина снова была беременна и надеялась на мальчика. Подружки Бетана, Дельвит и Эрин вытянулись, стали длинноногими и по-прежнему вечно носились и хихикали.

Большая часть поселка потеряла интерес к Клэр: таинственность новизны исчезла, а «страшный секрет» про ребенка был забыт. Накопились другие поводы для сплетен и пересудов: порядочная, как все считали, женщина крутила с мужем сестры; один рыбак был пойман на краже у родного брата. Тренировки Клэр не привлекали внимания и не вызывали вопросов: тропу на склоне холма из поселка не было видно, а домик Элис стоял далеко от остальных.

При этом Клэр продолжала участвовать в общих делах поселка: помогала собирать травы, вместе с Элис принимала роды и обмывала умерших. Элис за прошедшее время сдала: сильнее сгорбилась, стала медленнее ходить, а зрение ее стремительно утрачивало остроту. Ей нужно было чаще отдыхать, и Клэр по мере возможности старалась брать больше дел на себя, но это не могло продолжаться долго, поэтому девушка испытывала за старуху беспокойство.

По вечерам, как и прежде, Элис вязала, сидя в своем кресле, а Клэр теперь делала упражнения для рук: ложилась у стены и, держа ноги прямо, приподнималась на одной руке, застывала так на какое-то время и медленно опускалась, чтобы повторить с другой рукой. Ее мешок с камнями весил столько, что даже крепкому мужчине было бы трудно его поднять. Клэр он больше не казался тяжелым. Она каждый день вешала его за спину и не снимала, работая в саду или собирая травы. Она бегала вверх и вниз по тропе с мешком за плечами и еще одним в руках. Крутые неровные участки, где она раньше спотыкалась, теперь давались привычно и легко.

Тогда она стала бегать ночью. В темноте все ощущалось по-другому. Она училась руками и ногами различать форму предметов, а сознанием чувствовать приближение к обрыву, чтобы вовремя остановиться. Эйнар было хотел завязать ей глаза, чтобы можно было тренироваться днем, но она отказалась.

– Я буду бегать хоть среди безлунной ночи, хоть по холоду, но не вынесу повязки на глазах, – сказала она и отвернулась, потому что от жутких воспоминаний перехватило дыхание.

Эйнар не стал ее расспрашивать, но произнес:

– Тем не менее тренироваться в темноте важно. Первую часть восхождения придется проделать до рассвета.

– Почему?

– Восхождение займет слишком много времени. Если начать на рассвете или позже, ты будешь недалеко от вершины, когда стемнеет. Одна ошибка на такой высоте – и разобьешься. Я научу тебя чувствовать каждый камушек под ногой, не видя его, но все равно к вершине нужно подняться при свете.

Клэр посмотрела на утес, громоздившийся над поселком. Над вершиной струился туман и кружили хищные птицы.

Эйнар сдержал обещание и научил ее чувствовать каждый камешек под ногами. Теперь Клэр могла нащупать и при необходимости поднять даже самую мелкую гальку. Она могла зажать веточку между третьим и четвертым пальцами левой ноги или аккуратно прощупать острый край плоского камня правым большим пальцем.

– Я и не знала, что пальцы ног могут быть такими же чувствительными, как пальцы рук, – сказала она как-то Эйнару. Он кивнул и отвернулся. Клэр хотела спросить, в чем дело, но поняла сама: ее новообретенные сила и ловкость были тем, что Хромой Эйнар навсегда потерял.

11

Дело снова шло к зиме. Брина родила двух рыжих мальчишек-близнецов, и Бетану с Иленой попросили поиграть дома у Элис, чтобы мать могла немного отдохнуть с новыми младенцами в тишине. Маленькая Илена, сидя на корточках, складывала из веточек силуэт птички на полу и говорила, что это жена для Желтка. Бетана помогала Элис сортировать и упаковывать на хранение сушеные травы. Клэр наблюдала за этим и понимала, что Элис начала учить девочку так же, как когда-то и ее саму. Поселку нужен был кто-то, кто займет место Элис. Ее надежды на Клэр не оправдались.

В проеме двери теперь висела перекладина, которую Эйнар смастерил из очищенной от коры крепкой ветки. Клэр нужно было подтягиваться на руках так, чтобы задержаться с подбородком на уроне перекладины, досчитать до десяти и медленно опуститься. Это упражнение по-прежнему было болезненным, а значит, следовало продолжать. Боль означала, что мышцы еще не готовы к главному испытанию. И Клэр уже знала: когда боль пройдет, Эйнар велит надеть мешок с камнями на спину и продолжить. Время от времени такая требовательность ее раздражала, но потом, когда, в очередной раз справившись со сложным упражнением, она ловила на себе его восхищенный взгляд, сердце Клэр сжималось: в этом взгляде была и гордость за ее успехи, и неподдельная забота, и печаль о предстоящем расставании.

В середине лета Большой Андраш женился на Марине – миловидной и улыбчивой девушке. Клэр не чувствовала грусти: ей нравилось дружить с Андрашем, пока он не отстранился, но она никогда не хотела стать его женой. Теперь он выглядел счастливым. Грусть Клэр испытывала, когда думала про Эйнара, оставшегося, по своему обыкновению, дома и не пришедшего на свадьбу. Когда, глядя на смеющихся под шатром молодоженов, понимала, что эта часть жизни и ее, и Хромого Эйнара обошла стороной.

– Долго еще? – спросила она Эйнара, продемонстрировав, как уверенно держится на перекладине даже с мешком, доверху набитым камнями.

Вместо ответа он сказал:

– Теперь давай на одной руке.

Это ей давалось гораздо труднее. Но Эйнар хотел, чтобы руки Клэр стали одинаково сильными, как ее ноги. На любой ноге она могла запрыгнуть на скользкий камень, поросший сырым мхом, и застыть там, поджав вторую ногу, как цапля. После дождя она скользила на одной ноге по крутой грязной тропе и в любой момент могла остановиться, затормозив пяткой или пальцами. Она могла поднять камушек ногой и перемещать его между пальцами.

– Зачем столько времени заниматься этой ерундой? – рассердилась Клэр.

– Сама поймешь.

Ей не терпелось в дорогу. Она слишком долго ждала. Но Клэр привыкла полностью доверять Эйнару, так что ей ничего не оставалось, кроме как набраться терпения и продолжать делать упражнения, пока Эйнар не скажет, что она готова.

* * *

Как-то зимой, в особенно холодную ночь, Клэр спала вместе с Элис для тепла.

За окном завывал ветер, и старуха принялась дрожать во сне от холода. Тогда Клэр обняла ее, чтобы согреть теплом своего тела.

– Ты моя хорошая, – пробормотала Элис, проснувшись. – Мама, наверное, жутко по тебе скучает.

Клэр замерла. Почему-то до той ночи она ни разу не задумывалась, что у нее тоже где-то есть мать. И отец… Да, определенно у нее были родители. Она смогла вспомнить их лица и даже голоса.

– Не думаю, что она скучает, – произнесла Клэр. – Сомневаюсь, что она вообще меня любила.

Элис повернулась на кровати, и при тусклом свете углей в очаге Клэр увидела ее удивленные глаза.

– Что ты такое говоришь, детка? Все матери любят своих детей.

– Так, вероятно, должно быть, но… там, откуда я, матери пили таблетки. Это как снадобье, которое было обязательно принимать каждое утро.

– И что это за снадобье, из-за которого мать не любит собственное дитя? – горячилась Элис.

– Считалось, что это на благо и матери, и ребенку.

– Но ты же не веришь, что это благо?! – спросила Элис. – Ты же любишь своего мальчика и поэтому собираешься нас покинуть?

– Да, Элис, – Клэр прикрыла глаза и крепче обняла старуху. – Я очень люблю своего мальчика. Если бы не он, я бы тебя не оставила.

12

В конце весны у Большого Андраша родился крепкий сын. На верхнем лугу скакали пушистые ягнята, радуясь хорошей погоде. Среди первых полевых цветов порхали сиреневые бабочки с узорчатыми крыльями. У каждого из близнецов Брины, когда они улыбались, было заметно по два зуба. Рыбаки разворачивали отремонтированные за зиму сети, а жены с приходом теплых дней принимались латать свитера.

С берега на холм вместе с ветром приносило легкий запах мидий и водорослей. Тот же ветер трепал длинные волосы Клэр, пока она рвала и складывала в корзину крапиву. Жесткие стебли и листья в форме сердца были покрыты жгучими ворсинками, но Элис связала для девушки специальные грубые перчатки. Крапива была нужна для болеутоляющего: Деда Бенедикта замучила подагра.

– Не трогай, – предупредила Клэр Бетану, увязавшуюся за ней, чтобы помочь. – Она жжется. Лучше надери вон там коры с бузины, твоей маме пригодится для младших.

Близнецы капризничали: у них резались зубы. Бетана принялась обдирать кору и складывать в корзинку.

– Элис потом смастерит для тебя перчатки, – продолжила Клэр. – Сможешь собирать крапиву сама.

– Ты собираешься от нас уйти? – спросила Бетана и заглянула Клэр в глаза.

– Ты что, боишься не справиться? – улыбнулась Клэр, надеясь сменить тему.

– Не боюсь, – ответила Бетана. – Просто я не хочу, чтобы ты уходила.

Клэр пару секунд смотрела на нее, повзрослевшую, растерявшую часть былой детской смешливости, и прижала девочку к себе.

– Ах, Бети, – прошептала она. – Я тоже не хочу уходить, но мне нужно. Ты когда-нибудь меня поймешь.

– Я и сейчас понимаю, – произнесла Бетана. – Ты хочешь найти своего малыша.

– Да. Только он уже не малыш, а маленький мальчик. И, если я задержусь, он превратится в большого мужчину, а я в бабушку, и мы никогда-никогда с ним не увидимся.

– А с тобой все будет хорошо? – спросила девочка.

– Конечно. Гляди!

Клэр схватилась одной рукой за ветку дерева, уверенно подтянулась, не выпуская из второй руки корзину, а потом медленно опустилась обратно на землю.

– Спорим, даже твой папа так не может?

– Не-а. Мама жалуется, что он вообще растолстел.

– Вот и не бойся за меня, – засмеялась Клэр. – Я сильная. И смелая. И стремительная.

– А я – сообразительная и самостоятельная, – подхватила Бетана, заулыбавшись. Это с некоторых пор была их излюбленная игра: за сбором трав перекидываться словами на одну букву.

– А я – своевольная.

– А я… а я… семипядейволбушная!

Так, хохоча, они двинулись в сторону дома Элис.

* * *

Время теперь летело быстро. Сезоны сменяли друг друга, и Клэр это больше не удивляло. Как и остальные, она радовалась празднику урожая, готовилась к зиме и радовалась наступлению весны после холодов. То, что время куда-то идет, было видно по детям: они стремительно росли. Бетана, Дельвит и Эрин стали рассудительнее и спокойнее; теперь озорничала и играла в воображаемые чаепития с подружками маленькая Илена, рыжие близнецы мутузили друг друга или носились по двору сломя голову, а Брина то переживала из-за их шалостей, то смеялась над выходками.

На зиму Клэр по-прежнему забирала Желтка в дом, а весной вешала его клетку на дерево в палисаднике.

– Долго он проживет? – как-то раз спросила она Эйнара.

– Птицы живут долго, – ответил тот. – Когда ты уйдешь, он будет напоминать о тебе Элис.

Клэр вопросительно взглянула на него. Он уже давно не упоминал о ее уходе. Он по-прежнему следил за ее тренировками и временами что-то подсказывал, но про утес речь не заходила много месяцев. Прошло шесть лет с момента, когда ее принесло морем, и пять – с того утра, когда рождение Илены вернуло Клэр память о сыне. Где-то он сейчас подрастал; бегал, смеялся, играл.

– Уже скоро, – сказал Эйнар.

Силы Элис убывали; ей все труднее было собирать травы для отваров без помощи Клэр и Бетаны. Клэр каждый день вставала с рассветом, по десять раз поднимала каждой рукой мешок с камнями, а потом шла ставить чайник на огонь. Пока вода закипала, она лежа тренировала мышцы живота. Сейчас все это давалось легко; смешно было вспомнить, каково ей пришлось поначалу. Теперь для нагрузки она привязывала тяжелые камни к лодыжкам и запястьям, но пробежки все равно не вызывали затруднений.

В то пасмурное весеннее утро Клэр почистила клетку и вынесла Желтка в палисадник. Несколько дней шел дождь, но вот замаячил долгожданный просвет. Желток взволнованно щебетал и прыгал, заметив другую птичку во дворе, и Клэр с умилением за этим наблюдала, а потом услышала точно такой же щебет из-за спины. Обернувшись, она увидела Хромого Эйнара, бредущего к ней по тропинке.

– Доброе утро, – улыбнулась Клэр. – Вчера Элис столько напекла! Заберешь буханку.

– Посмотри на небо, – сказал Эйнар.

Над утесом клубились бледные облака, напоминавшие овец Эйнара, которые после схода снега все еще жались друг к другу, чтобы согреться, но уже свободно бродили по лугу, пощипывая свежие ростки.

Клэр, сощурившись, смотрела на небо. В поселке все умели предсказывать погоду по облакам и тому, как они движутся; по цвету неба и видимости.

– Солнце просвечивает… Дождя больше не будет, – сказала Клэр. – Отлично: наконец-то устрою стирку и развешу белье на воздухе.

– Нет, – сказал Эйнар. – Никаких стирок. Тебе пора.

13

Весенняя луна серебрилась совсем низко, прямо над необычно спокойным морем. Ночную тишину нарушал только отдаленный шум водопадов.

Они постояли под утесом, глядя на небо, а потом Клэр сказала:

– Мне так жаль, что ты покалечился.

– И мне.

Он ей в конце концов рассказал, что с ним произошло, и история оказалась хуже ее предположений, но сейчас думать об этом было нельзя. Нужно было добраться до вершины, и там ей пригодится знание об опыте Эйнара. Но именно сейчас ее ум должно было занимать только восхождение, а не то, что было до или будет после.

– Он будет наверху, как думаешь?

– Не сразу. Ты подождешь, и он появится. Сейчас не думай об этом.

– Но я его узнаю?

– Да.

– Как думаешь, я справлюсь?..

– Конечно, – он рассмеялся и коснулся ее щеки рукой. – Уж мне-то можешь верить. Я каждую ночь поднимаюсь на этот утес в уме. Каждый камень помню, каждый клочок мха, каждую трещину. Ночью, когда здоровые мужчины чинят сети, точат инструменты или любят своих женщин, я думаю про восхождение. Я рассказал тебе все, что помнил, и все, что понял. Так что ты справишься.

Клэр показалось, что он хочет ее обнять, потому что он привлек ее к себе, но вместо этого он произнес:

– Давай-ка проверим, хорошо ли сидит мешок.

Он тщательно поправил мешок и придирчиво осмотрел ее. На шее, подвешенный на шнурок, висел нож. Через плечо была перекинута аккуратно смотанная веревка. Эйнар кивнул.

– Воду взяла?

– Да.

– Не пей в пути наверх, даже если почувствуешь жажду. Кое-где есть уступы, там остановишься и передохнешь.

– Я помню, ты говорил. Если все пойдет хорошо, доберусь до первого уступа к полудню.

– Да. Еще учти, что веревкой можно обжечь пальцы даже в перчатках. Когда скользишь по ней, она обдирает кожу. Не вздумай разжать пальцы, даже если будет больно.

– Я помню. Элис дала мне бальзам, чтобы залечить потом ссадины.

– И не надевай перчатки, пока не понадобится веревка.

– Я помню. Нужно чувствовать поверхность пальцами. А теперь смотри: Элис придумала кое-что еще.

Клэр достала довольно крупный плоский камень, зашитый в шерсть.

– Зачем это? – не понял Эйнар.

– Сейчас из-за темноты не видно, но шерсть – ярко-красная, – пояснила Клэр. – Ее будет заметно среди зелени. Когда я поднимусь к вершине…

– Там будет самый опасный участок, – перебил Эйнар. – Там каменные ступеньки, но они коварны и осыпаются, ты будешь измождена и захочешь скорее попасть наверх, и…

– Не бойся, я буду очень внимательна, – пообещала Клэр. – Я буду осторожна, пока не доберусь до самой вершины, и тогда я брошу вниз этот камень.

– Ты должна успеть подняться до заката, – не унимался Эйнар.

– Я помню. Приходи завтра и ищи ярко-красное среди зелени. Если камень здесь, значит, я справилась.

Эйнар вздохнул.

– Мне будет тебя не хватать, Морская Клэр.

– А я никогда тебя не забуду, Тихий Эйнар.

Он улыбнулся и, решившись, поцеловал ее. А затем взял палки и, не оборачиваясь, побрел прочь. Клэр смотрела ему вслед, пока он не исчез из поля зрения. Она понимала, что больше никогда его не увидит. Но сосредоточиться нужно было на другом.

* * *

Основание утеса состояло из больших валунов, кое-где скользких от сырого мха. Забираться на них было легко; Клэр не раз делала это в темноте по настоянию Эйнара. Ее босым ногам – сандалии лежали в мешке – были уже знакомы поверхность и форма этих камней. Но расслабляться даже на этом безопасном участке пути было нельзя. Поскользнись она на мху, сделай неверный шаг, подверни ногу – и все закончится. Поэтому Клэр следила за каждым движением, тщательно выбирала, куда поставить ногу, ощупывая поверхность пальцами, перенося вес перед следующим шагом. Эйнар часто повторял: в пути не думай ни о чем, кроме самого пути.

Тем не менее в местах, где продвигаться вперед было относительно легко, мысли то и дело улетали куда-то далеко и ум перебирал бесконечные а если бы:

А если бы она забрала тогда сына?

А если бы они вместе выжили, и море прибило бы их к берегу поселка, и мальчик бы рос под рассказы Эйнара о птицах и овцах?

А если бы у Тихого Эйнара не хватило тогда храбрости взобраться?

А если бы он взобрался и не вернулся в поселок и они бы не встретились?

А если бы он вернулся, но уцелел?

А если бы они сейчас поднимались вместе?

«В пути думай о пути!» – звучал голос Эйнара в голове, и Клэр, отогнав все прочие мысли, снова сосредотачивалась на восхождении.

В расщелины между камнями ветром приносило семена; талый снег увлажнил почву, и теперь, по весне, тут и там растения тянули свои ростки к солнцу. К рассвету их станет видно, но сейчас Клэр только ощущала побеги под босыми ногами и старалась поменьше на них наступать.

И – вот она. Внезапная трещина между валунами, из-за которой Эйнар говорил, что нельзя отвлекаться даже на нижней части подъема. Трещину предстояло перепрыгнуть, и Эйнар знал, что Клэр доберется до нее еще затемно.

– Давай пойдем туда при дневном свете, и я потренируюсь? – предложила Клэр. – Чтобы рассчитать прыжок, и… – она осеклась, осознав, что Эйнар не сможет подняться к расщелине. Ему тяжело давалась даже дорога к дому Элис, к которому нужно было всего лишь спуститься по холму, что уж говорить о подъеме по скалам.

Клэр без труда преодолела расщелину и двинулась дальше.

Следующим сложным местом на пути были два камня, «одинаковые, как сыновья Брины», как выразился Эйнар, и между ними нужно пролезть так, чтобы не зацепиться мешком. Дальше – скала с острой верхушкой, с нее придется спрыгнуть. Клэр непрерывно ощупывала руками поверхность камней, чтобы не пораниться в темноте; добралась до камней-близнецов, благополучно проскользнула между ними, следя, чтобы ей не помешал мешок.

Подъем на скалу с острым краем казался невыносимо медленным, но Клэр не торопилась, чтобы сохранять осторожность. Каждый сантиметр пути она думала только об этом участке, повторяя про себя слова Эйнара.

Наконец, она добралась до острого края, где предстояло упереться ногами для прыжка. Эйнар по памяти рассчитал расстояние и заставлял ее много раз прыгать с закрытыми глазами, чтобы она представляла себе, каково это будет в темноте. Поэтому теперь, сделав глубокий вдох, Клэр с уверенностью прыгнула в темноту и приземлилась на плоском граните, не потеряв равновесия.

Когда она сделала первую передышку, чтобы отхлебнуть воды, на горизонте над морем появилась розовая полоска рассвета.

14

…Вторая передышка случилась в полдень.

Солнце стояло в зените. Внизу слегка колыхались верхушки деревьев. Значит, был небольшой ветер, но на высоте он не чувствовался. Клэр утерла пот со лба и отбросила назад выбившиеся влажные пряди. Она поправила их, заново стягивая волосы шнурком, а затем насухо вытерла ладони о шерстяную одежду: нельзя было допустить, чтобы руки скользили на камнях. Раньше еще оставалась возможность оступиться, упасть, но все равно продолжить путь, но теперь любой неверный шаг или захват рукой означал неминуемую гибель.

Если на нижнем уступе было безопасно возиться с мешком, то здесь все оказалось сложнее. Часы тренировок на удержание равновесия сейчас пригодились: повернувшись боком на камне, ширина которого составляла не больше, чем две ее ступни, она медленно извернулась, чтобы достать воду. Клэр аккуратно, обеими руками держала флягу, пока пила, а потом сунула ее обратно и извлекла перчатки.

Закинув мешок обратно за плечи, она натянула перчатки и медленно размотала веревку.

Каждый метр подъема Клэр поражалась, как Эйнар преодолел этот путь, не зная маршрута, и как он запомнил его настолько подробно, чтобы сейчас, карабкаясь наверх, она знала, чего ждать. Ей было грустно представлять, как он ложится спать в своем одиноком домике, закрывает глаза – и видит этот утес, и засыпает, и во сне снова поднимается наверх, где, как он надеялся, ждет спасение.

Перед следующим захватом остановись и внимательно посмотри вперед и немного вверх.

Там есть непрочный камень.

Не доверяй ему.

Не ставь ногу на уступ.

Он не выдержит.

Там будет большое гнездо.

Пошарь под ним.

Там будет за что ухватиться.

Используй веревку.

Используй пальцы ног.

Не смотри вниз.

Наконец, она добралась до участка, где Эйнар посоветовал использовать веревку. Нужно было найти точку впереди и немного сверху, там, где из скальной расщелины росло узловатое деревце. Между уступом, на котором она стояла, и деревцем ухватиться было не за что. Значит, надо набросить на деревце петлю и по веревке перебраться через широкий отрезок вертикальной скалы.

Она завязала узел. Выше, немного в стороне виднелось скрюченное дерево. Клэр оценила его на глаз, чтобы рассчитать размер петли. Эйнар предупредил, что за прошедшие годы дерево подрастет, и тут полагаться на его память было нельзя.

Петля должна быть такого размера, чтобы скользнуть по веткам и обвить кривой ствол.

Но дерево не просто не выросло; из скал торчал почерневший узкий ствол с половиной кроны и сломанной веткой, висящей над пропастью. Видимо, в дерево ударила молния. Клэр пыталась разглядеть корни, чтобы понять, выдержит ли ее это дерево, но их было не видно.

Эйнар твердил, что смотреть вниз нельзя. В тот момент ее охватил соблазн все-таки посмотреть, чтобы узнать, что ее ждет, если дерево не выдержит.

Думай только о пути.

Думай только о пути.

Думай только о пути.

На утесе в твоей власти только то, что под твоими руками и под твоими ногами.

Клэр зажмурилась и заставила себя слушаться голоса Эйнара, звучавшего в голове: обожженное небесным огнем дерево было действительно не в ее власти. Но руки в перчатках, отмерявшие веревку, глаза, которые помогали рассчитать расстояние до дерева и силу замаха, – их Клэр могла и, благодаря Эйнару, умела контролировать.

Веревка взвилась, как змея в погоне за мышью – Клэр как-то раз в ужасе наблюдала за такой охотой. Но петля была слишком мала: упала на верхушку дерева и не соскользнула на ствол, а зацепилась за небольшую ветку. Клэр дернула, и, к ее облегчению, ветка сломалась, а веревка свободно повисла.

Она выбрала веревку обратно и снова смотала. Затем сделала петлю побольше и повторила попытку.

Ей снова вспомнилась змея: холодный взгляд, молниеносная точность броска.

Бросок. И на этот раз веревка со змеиной грацией обвила ствол. Клэр затянула веревку внизу ствола, у скалы. По-прежнему балансируя на узком уступе, другим концом она обвязала себе талию. Теперь надо было расстаться с уступом, довериться натянутой веревке и двигаться на цыпочках вдоль вертикальной гранитной стены, упираясь пальцами ног в выщербинки на ее поверхности. Если корни дерева не выдержат…

В пути думай о пути.

Стряхнув тревожные мысли, Клэр вытянула ногу и уперлась в стену. Покрепче ухватившись за веревку, подняла вторую ногу с уступа. Не дыша, какое-то мгновение покачала ей в пустоте, а потом так же уперла в стену и выровнялась. Дерево держало. Клэр чуть-чуть сдвинула первую ногу, потом еще чуть-чуть. Дерево по-прежнему держало. Натянув веревку, Клэр подвинула вторую ногу и снова первую. По мере движения она выбирала веревку между перчатками.

Добравшись, наконец, до небольшого уступа под деревом и почувствовав, что ноги уверенно стоят на нем, она глубоко вздохнула. Дальше путь наверх лежал через диагональную расщелину, но там были выступы для ног – первый виднелся прямо над Клэр. А еще выше ждало очередное место для отдыха.

С усилием она стянула веревку с дерева и снова смотала. Не могло быть и речи о том, чтобы на этом ненадежном пятачке прятать перчатки в мешок, так что она подложила их под веревочный моток на плече. Потом потянулась к первому каменному выступу и на одной руке поднялась в расщелину.

Там, в тени, было прохладнее. Клэр почувствовала, что начинает уставать, хотя время едва перевалило за полдень. Впереди был еще долгий путь.

Узкий темный тоннель, образованный расщелиной, занял больше времени, чем Клэр рассчитывала. Но хотя бы здесь не было смертельной опасности, как в проделанном трюке с веревкой. Сорваться было неоткуда. Она карабкалась по склону между двумя каменными стенами. В прохладной тени двигаться было легче, чем на раскаленной стене утеса, где солнце временами слепило, отражаясь от гранита. Зато здесь было труднее видеть из-за тени – настолько густой, что это напоминало начало восхождения затемно. Оставалось довериться остальным чувствам.

В тоннель просачивался растаявший снег, а солнечные лучи не проникали сюда, чтобы высушить влагу, поэтому стены были мокрые и скользкие, а в воздухе чувствовалась сырость. Пальцы Клэр дважды соскальзывали с уступов. Она снова тщательно вытерла ладони об одежду, но и ткань теперь была пропитана влагой. В конце концов она решила достать из-под веревки перчатки, но обнаружила только одну. Вторая где-то выскользнула и потерялась. На мгновение она почувствовала отчаяние, но в памяти снова всплыл голос Эйнара:

– Когда что-то пойдет не по плану, – когда, а не если, Клэр, – не пугайся и не кори себя. Задумайся, где находишься. Задумайся, что нужно сделать здесь и сейчас.

Клэр перевела дух, упершись ногами в стены тоннеля. Затем надела оставшуюся перчатку на правую руку, развернулась, зацепилась за следующий уступ, с которого соскользнула, и на этот раз удержалась. В перчатке дело шло легче: она была толстая и грубая; даже промокнув, она не скользила. Значит, на какое-то время Клэр в безопасности. Она стала искать новый упор ногами, работая ими поочередно, ощупывая стены сантиметр за сантиметром, пока не смогла снова упереться. Тогда медленно и осторожно она стянула перчатку и надела ее на другую руку. Потянувшись к следующему уступу, она схватилась за него, удержалась и снова задвигала ногами.

Голой рукой Клэр ощупывала в темноте стену, чтобы найти, за что еще уцепиться; найдя выступ, она снова надела перчатку на другую руку. Все это происходило невозможно медленно, но все же она продвигалась наверх, а не соскальзывала назад.

После множества усилий она увидела солнечный свет в отверстии, через которое предстояло снова выбраться на стену утеса. Там должно было находиться большое гнездо, а через его прутья нужно было нащупать очередной выступ. И дальше путь вел к череде выступающих плит, напоминавших ступеньки.

– Гнездо. Потом ступеньки. Гнездо. Потом ступеньки, – Клэр принялась бормотать себе под нос, задавая собственным движениям ритм, и продолжила муторный подъем между темными сырыми стенами.

15

Выбравшись из расщелины, Клэр снова оказалась лицом к лицу с опасностью сорваться в пропасть. К счастью, прямо над ней, как и обещал Эйнар, виднелось большое гнездо. Затаив дыхание и потянувшись, Клэр выдернула из него пучок сухих водорослей, чтобы вытереть руки, а дальше стала пытаться нашарить выступ.

Нападение было молниеносным, болезненным и неожиданным. Сверху налетело нечто огромное, и, прежде чем Клэр осознала, что это хозяйка гнезда, птица злобно клюнула ее за ухом.

По шее заструилось теплое.

Клэр с криком отпрянула в тоннель, снова упершись ногами в стены, и прижала к ране клок водорослей.

Этого они не предусмотрели: Эйнар отправился в путь зимой, когда гнездо пустовало, а сейчас там, должно быть, лежали яйца. Прислушавшись, Клэр различила слабый писк. Птенцы! И где-то неподалеку раздались крики взрослой птицы.

Клэр дождалась, когда боль утихнет. Оставаться в тоннеле было нельзя, а наверху ждала рассерженная мать птенцов, и при этом миновать ее гнездо было невозможно: под ним находился важный выступ.

Кровотечение между тем ослабло, но не прекратилось: пучок водорослей был теперь насквозь мокрым. Клэр проверила прочность своей позиции, вытащила из мешка флягу с водой и сделала несколько глотков. И тут вспомнила, что на дне мешка лежит бальзам, который Элис дала ей с собой. Поскольку воды во фляге почти не осталось, Клэр допила ее и бросила флягу в тоннель. Послышался гулкий стук далеко внизу, а потом снова все стихло.

Сначала Клэр достала сандалии, связанные ремешками, и повесила себе на шею. Затем достала сосуд с бальзамом. Он легко открылся, и Клэр щедро намазала рану. Потом сложила маленькую глиняную бутылочку и измазанные кровью водоросли в мешок, который теперь болтался за плечами почти пустой.

Пора было повторить вылазку. Птица больше не кружила в просвете, так что Клэр надеялась, что она улетела в море и какое-то время не вернется, охотясь на рыбу для птенцов. Медлить не стоило, тем более что начинало смеркаться. Клэр на несколько секунд зажмурилась, детально представляя себе последовательность действий: высунуться наружу. Протянуть левую руку к выступу под гнездом и ухватиться. Оттолкнуться ногами. Держась все той же левой рукой, передвинуться вдоль стены к месту, где начиналась коварная каменная «лестница», и дотянуться правой ногой. И все это следовало проделать быстро, чтобы скорее убрать левую руку и показать чайке, что ее не интересует гнездо, что снова нападать не нужно.

Клэр подтянулась и оперлась коленями на край расщелины. Быстро сунула левую руку в ветки под гнездом. Нащупала выступ; схватилась. Перепуганные птенцы громко загалдели. Крепко держась левой рукой, которой предстояло остаться ее единственной опорой, Клэр уперлась ногами для толчка.

С неба, раскинув темные крылья, на зов птенцов пикировала чайка. Клэр успела разглядеть рыжеватые лапы и красный кончик острого клюва, прежде чем чайка атаковала ее руку. От жуткой боли пальцы разжались, и Клэр с криком упала обратно в тоннель, едва успев упереться ногами в стены.

Птица вырвала большой кусок мяса из руки; в ране виднелась кость. Было очень больно, но Клэр постаралась восстановить дыхание. Нельзя было сейчас растеряться.

Но оставаться в тоннеле тоже было нельзя, потому что, упираясь ногами в стены, она все равно теряла силы. И потому что начинало темнеть.

Она снова вынула из мешка бальзам и густо нанесла на рану. Сосуд на этом опустел, и Клэр бросила его вниз вслед за флягой из-под воды. В мешке больше ничего не оставалось, кроме камня, завернутого в красную шерсть. Клэр достала его и зажала в зубах, чтобы затем отрезать ножом кожаную бретель от мешка. Положив поверх раны водоросли, а поверх водорослей – камень, она туго обмотала раненую руку и бросила остатки мешка в тоннель.

Чайка кружила над расщелиной, выжидая. Клэр сняла с плеча и размотала веревку. У нее заранее все внутри переворачивалось от того, что она собиралась сделать, но она находилась между верной гибелью и достижением цели, и отдаваться переживаниям было нельзя.

Высунувшись по пояс из расщелины, она быстро раскрутила веревку и швырнула. Расстояние было небольшое, так что с попаданием проблем не возникло. Затем Клэр затянула петлю на гнезде и дернула веревку на себя.

Сплетенное из веток, водорослей и травы старое гнездо оказалось неожиданно тяжелым, но поддалось и, сползая со скалы, развалилось. Клэр разглядела падающих птенцов. Мать с криком бросилась за ними следом.

Клэр подтянулась, схватилась за выступ и наконец-то смогла перебраться на ступень – первую из тех, что вели ее к долгожданной вершине утеса.

16

Она лежала на земле, пытаясь отдышаться. Было совсем темно: нападение птицы отняло много драгоценного времени и, когда Клэр добралась до верхних ступеней каменной лестницы, солнце уже село. Ей невыносимо хотелось обернуться и посмотреть вниз на последнем участке пути, но Эйнар много раз предупреждал, что даже секундного головокружения окажется достаточно, чтобы не удержаться и сорваться в пропасть. Поэтому она вспоминала его спокойный голос и не поворачивалась до последнего. Лишь вскарабкавшись на самый верх и ощутив твердую почву под ногами, она обернулась, но увидела только мрак внизу и россыпь звезд над головой.

Рана на шее побаливала, но кровь из нее больше не сочилась. С рукой, похоже, дело обстояло серьезнее. Клэр осторожно размотала повязку и взяла в здоровую руку камень. Шерсть, в которую он был завернут, пропиталась кровью. Заметит ли Эйнар?

Она поднесла камень к губам и прошептала в него благодарность и слова прощания, словно Эйнар мог их услышать. И затем со всей силы швырнула камень в темноту под утесом.

Заново перевязав рану, Клэр обулась и стала ждать.

Эйнар рассказал, что, когда настанут сумерки, на край утеса придет человек в черном плаще и что это единственный человек, который может помочь ей добраться до сына. Он не объяснил, откуда он это знает, но сказал, что это необычный человек с необычными способностями. Что он приходит к тем, кто нуждается в помощи, и предлагает сделку.

Клэр была готова на что угодно. Эйнар предупредил, что цена, возможно, окажется высокой, но отказ будет иметь чудовищные последствия. Эйнара человек в плаще нашел полузамерзшим, с отмороженными ногами, и предложил – за сходную плату – тепло и отдых, а затем доставку в любое место на выбор. Но Эйнар, окрыленный одержанной над крутым утесом победой, возгордился и отказался.

– Я поднялся сюда без помощи, – сказал он. – Я и дальше без нее обойдусь.

Но незнакомец повторил предложение.

– В третий раз я предлагать не буду, – предупредил он. – Соглашайся. Цена тебе по силам, уверяю.

И Эйнар опять отказался.

А дальше, по словам Эйнара, его словно разбил паралич: он лежал на земле, переводя дух, совсем как Клэр сейчас лежала, но не мог пошевелиться. Незнакомец что-то пробормотал в темноту, словно призывая какие-то силы, а затем приблизился к нему и достал сверкающий в лунном свете нож. Как в страшном сне, застывший Эйнар наблюдал, как тот взмахом руки отсекает ему часть правой ноги, а потом и левой. И дальше он не помнил ничего.

Вот кого ждала Клэр и с кем собиралась заключить сделку. Она лежала на затянувшем камни мшистом покрове и приходила в себя, а потом ее сморило от усталости.

* * *

Он стоял рядом, когда она проснулась.

Это оказался болезненно худой мужчина с короткими темными волосами, и в нем, на первый взгляд, не было ничего необычного, кроме одежды: под черным плащом виднелся строгий костюм, подогнанный по фигуре, а на ногах незнакомца были блестящие туфли из тонкой кожи. В местности на краю обрыва едва ли ожидаешь увидеть такой непрактичный наряд. На руках его были черные перчатки из тонкой лоснящейся материи.

– У тебя красивые глаза, – произнес мужчина и протянул к Клэр руку, чтобы помочь ей встать, но ей не хотелось, чтобы ее касались эти жутковато тонкие пальцы, и она поднялась сама.

Загадочный незнакомец сделал шаг назад, словно чтобы лучше разглядеть девушку, и слегка поклонился. Его губы растянулись в улыбке, но в этой улыбке не было и капли радушия.

– Тебя зовут Клэр, – произнес он. – Ты, должно быть, удивлена, что…

– Вовсе нет, – перебила Клэр. – Меня предупредили, что я вас встречу.

Мужчина, кажется, был недоволен ее дерзостью, но она не сдержалась. Этот человек должен был ей помочь, и больше помощи было ждать неоткуда, но Клэр – в изорванной одежде, с пульсирующей от боли рукой – чувствовала себя настолько уязвимой перед напиравшей со всех сторон неизвестностью, что у нее просто не хватило сил изображать вежливость.

Незнакомец приподнял бровь.

– Я к твоим услугам. Скажи мне, чего желаешь, и я исполню желание за цену, которую мы обсудим отдельно.

– Посмотрите на меня, – сказала Клэр, разводя руками. – У меня ничего нет.

– Поверь мне, это не так, – ответил мужчина, и голос его перешел на зловещий шепот. – Скажи мне, чего ты хочешь?

– У меня есть сын… – произнесла Клэр, и голос ее дрогнул, хотя она дала себе слово держаться храбро, что бы ни случилось.

– Ты хочешь найти своего сына, – кивнул незнакомец. – Понимаю. Материнские чувства – это так трогательно… Ты уверена в своем желании? Ты можешь попросить что угодно: богатство, славу…

– Я уверена, – отозвалась Клэр. – Вы поможете мне?

– Нет, – последовала усмешка, и Клэр прошиб холодный пот, но тут он продолжил: – Я не предлагаю тебе помощь. Я предлагаю тебе сделку. Выгодный обмен.

– Хорошо. Какая цена?

Он ответил не сразу. Медленно подойдя к ней вплотную, он провел пальцами по ее волосам.

– Какие красивые, – произнес он, обходя вокруг Клэр и собирая волосы в руки, а затем внезапно припал к ним лицом, заставляя девушку вздрогнуть. – Замечательно пахнут, невзирая на испытания в пути. А говоришь, у тебя ничего нет.

Она чувствовала на шее зловонное дыхание и с удивлением думала: волосы? Он хочет, чтобы я отдала ему волосы в обмен на встречу с сыном? Всего лишь?

Словно услышав ее мысли, мужчина разжал пальцы и вновь встал перед ней. Он больше не казался ей обычным и немощным. В том, как он говорил и двигался, чувствовалась угроза.

– Неравнозначный обмен был бы, да? Копна волос в обмен на ребенка? – он улыбнулся, и теперь его улыбка была по-настоящему жуткой; изо рта у него потянуло гнилью, и Клэр даже показалось, что язык у незнакомца змеиный.

– Неравнозначный, – согласилась Клэр. – Но у меня действительно ничего нет.

– Ох и жалкое словечко это «ничего», – между бледными губами снова мелькнул узкий язык.

– Тогда что я, по-вашему, могу предложить?

– Как зовут твоего сына?

– Эйб… кажется, его зовут Эйб.

– Кажется?

– Я не уверена. Так вышло, что я не знаю наверняка. Но да: кажется, его зовут Эйб.

Он замолчал и принялся раскачиваться на каблуках, задумчиво вперившись в Клэр взглядом. Она ждала, с каждой секундой ей становилось все страшнее. Что бы он ни предложил взять у нее в обмен, у нее не будет выбора, кроме как согласиться.

– Придумал, – произнес он, наконец, и обвил ее шею рукой в перчатке. Пальцы больно надавили на рану, а изо рта донеслось зловоние.

– Говорите, – прошептала девушка.

– Клэр, в обмен на встречу с сыном я хочу твою молодость, – произнес он резким шепотом, брызгая теплой слюной ей в щеку. – По рукам?

– Да, – произнесла Клэр, не задумываясь сейчас, что предложение звучит безумно.

– Скажи громко: «По рукам», – потребовал мужчина.

– По рукам, – на этот раз слова прозвучали громко.

– Вот и хорошо.

Он отпустил ее и пошел прочь. Клэр поняла, что надо догонять, но ей внезапно стало тяжело идти. Ноги ослабели, в теле ощущалась немощь.

Вот так? Так быстро?

Всего несколько часов назад она взобралась наверх по почти отвесному утесу и испытывала всего лишь усталость, а теперь еле волочила ноги, сутулилась и задыхалась на ходу, пытаясь поспеть за незнакомцем. Прядь волос упала ей на лицо, и Клэр подняла руку, чтобы убрать ее. Суставы на пальцах оказались узловатыми, кожа – сморщенной и покрытой старческими пятнами, а прядь – совершенно седой.

Мужчина обернулся и с усмешкой наблюдал за ее растерянностью.

– Шевелись, старая кошелка. И кстати… – он сделал паузу, дожидаясь, пока она доковыляет до него. – Твоего сына зовут Гейб. А меня зовут Торговец.

Книга третья

Потом

1

Старуха появлялась часто.

Стояла у старых сосен рядом с рекой, подсматривала, как он работает. Гейб чувствовал ее пристальный взгляд. Она была совсем сгорбленная, одета во что-то темное и смотрела на него со смесью отчаяния и нежности. Но стоило ему обернуться и поймать ее взгляд, как старуха поспешно уходила, растворялась между деревьями.

Временами он подумывал окликнуть ее и спросить, почему она за ним наблюдает, но никогда не решался.

Иногда она появлялась и на улицах Деревни: Гейб замечал ее, когда гулял или дурачился с другими мальчишками, с которыми вместе жил в Приюте. Они были шумной компанией, и местные нередко сетовали на их проделки и слишком громкий хохот. Старожилы не припоминали настолько несносных подростков – обалдуев, как их прозвала соседка, у которой они то и дело похищали сливы из сада.

Но эта старуха просто наблюдала. Даже оказавшись свидетельницей какому-нибудь хулиганству, она могла слабо улыбнуться, когда ее замечали, но никогда не принималась выговаривать им или сердито трясти головой. Она вообще ничего не говорила.

У Гейба было чувство, что она специально его высматривает, и это его озадачивало. Время от времени он подумывал использовать свою способность – он мысленно называл ее словом «порыскать», – чтобы узнать, кто эта женщина. Но не решался. Способность его тревожила и пугала. Иногда он прибегал к ней, но лишь чтобы проверить, не исчезла ли она. В полную силу он ей никогда не пользовался.

В тот раз женщина снова исчезла, как только он ее увидел. Гейб расстроился, что потратил уйму времени на размышления о чудаковатой старухе, когда еще столько надо было сделать. Вздохнув, он оглядел место у реки, где часами работал каждый день. Его босые ноги были погружены в деревянную стружку, а потное лицо облепили опилки. Он облизнул губы и улыбнулся, почувствовав вкус кедровой древесины.

Напиленные доски были аккуратно сложены, а вот инструменты валялись где ни попадя. Нужно было побыстрее убрать их в сарай. Облака на небе темнели, предвещая дождь. Вдалеке послышался грозовой рокот. Но и таская инструменты в небольшую постройку, сооруженную между двумя деревьями, он продолжал думать о старухе.

Таинственного в Деревне было мало. Для новоприбывших устраивали приветственную церемонию, где каждый рассказывал о себе. Про старуху он ничего такого припомнить не мог; возможно, она жила здесь всегда или появилась, когда он был еще слишком мал. Но он видел ее из года в год; научился узнавать ее взгляд спиной еще с детства. Впрочем, церемонии он посещал редко, хотя некоторые рассказанные там истории были захватывающими, особенно если в них присутствовали опасность и чудесное спасение. Но люди в основном были чересчур многословны и не рассказывали ничего интересного, а некоторые еще и плакать начинали, что его неизменно смущало.

«Надо набраться смелости, – говорил он себе. – В следующий раз, как замечу, что она опять на меня глазеет, просто подойду и представлюсь. И пусть все объяснит».

Хлынул дождь. Гейб закрыл кривую, наскоро сколоченную дверь сарая и бросил быстрый взгляд сквозь усиливающиеся потоки воды на деревья, где стояла женщина. Потом запер дверь на задвижку и побежал в сторону дома.

* * *

– Ну чего у тебя там с лодкой?

Саймон, один из его друзей, стоял на крыльце Приюта.

– Да чего-то медленно дело идет, – вздохнул Гейб, стряхивая воду с курчавых волос.

Он зашел внутрь и побежал в комнату, чтобы переодеться в сухое к ужину.

Приют представлял собой довольно просторный дом, где, кроме Гейба, жили еще двенадцать подростков-сирот. Большинство из них потеряли родителей из-за болезни или несчастного случая, но, например, Тарика младенцем бросила безответственная пара, не желавшая им заниматься. Всем мальчикам было о чем рассказать, и Гейбу тоже, но он делиться не любил: слишком многое в его истории было непонятно, в первую очередь ему самому. Почти все, что он знал, ему рассказал Джонас, и Гейб не раз подходил к нему с новыми вопросами, но его объяснения по большей части оставляли Гейба в недоумении.

Джонас привез его в Деревню, когда он был еще совсем маленьким.

– Как же мои родители дали тебе меня забрать? – спросил он Джонаса, когда ему было не больше девяти лет.

– У тебя не было родителей, – пояснил Джонас.

– Как это?! У всех есть родители!

– Там, где мы жили, все устроено иначе. У всех в детстве есть взрослые, которых называют «мать» и «отец», но они не настоящие родители, их просто назначают, чтобы тебя растить.

– И кого мне назначили?

– Тебе – никого. Ты был проблемный.

Гейб улыбнулся: ему нравилось быть проблемным. Это его как бы выделяло среди остальных.

– Но все-таки, где-то же у меня есть настоящие родители? И у тебя тоже. Люди не берутся из ниоткуда.

– Послушай, – нахмурился Джонас, – я сам был, считай, мальчишкой. Я знал, что новых детей приносят из Воспитательного Центра и отдают «родителям». Меня это устраивало, и я никогда не спрашивал, почему все устроено так, а не иначе.

– Но перед Воспитательным Домом, или как его, дети тоже откуда-то брались? – спросил Гейб и хихикнул: – То есть известно откуда. Нужны мужчина и женщина, чтобы получился ребенок. Я про них и спрашиваю.

Джонас задумался.

– Я помню, что каждый год отбирали юных девушек, которым предстояло стать Роженицами…

– А дальше? Рожали и просто отдавали своих детей? Моя Роженица взяла и от меня отказалась? Может, она просто меня не хотела?

– Не уверен, – вздохнул Джонас. – Я уже говорил тебе: там все по-другому…

– Ничего, – произнес Гейб. – Я все узнаю сам. Вернусь туда и узнаю.

– Каким образом?

Девятилетний Гейб выпрямился и твердо сказал:

– Я что-нибудь придумаю.

Первые годы мальчики провели в Доме Детей, но когда подросли, их всех перевели в Приют. О детстве подростки больше не разговаривали. Точнее, мальчишки не разговаривали, а вот девочки, жившие в отдельном крыле, каждый вечер вели долгие беседы, в которых бесконечно пересказывали одно и то же. Мальчики обсуждали спорт, школу и будущее. Прошлое было словно под запретом.

По вечерам ребята вместе делали домашнюю работу и вместе ели ужин, приготовленный двумя работницами на кухне. В Приюте даже имелся администратор, живший в отдельной комнате и решавший немногочисленные споры. К нему можно было прийти с любой проблемой. В целом жаловаться приютским было не на что: о них здесь заботились. Но Гейб часто мечтал жить в своем доме с семьей, как его лучший друг Натан. У Натана были родители и две сестры; у них всегда было шумно из-за перепалок и смеха. И этот шум нравился Гейбу больше, чем галдеж в Приюте.

Дом Натана можно было разглядеть из окна, за которым почти закончился дождь. В маленьком саду густо цвели растения; вот дверь открылась, и наружу вышла серая кошка, уселась на крылечке и принялась умываться. Ее притащила домой Дейдра, и Гейб попытался вспомнить, как ее зовут. Он закрыл глаза и мысленно представил сестру Натана, произносящую причудливое имя. Катакомба? Катаклизм? Нет, но что-то похожее. Дейдра была начитанная и знала кучу вычурных слов.

Еще она была симпатичная. Гейб покраснел, смущенный этой мыслью, а также надеждой, что вслед за кошкой из дома выйдет Дейдра… Катапульта! Вот как звали кошку. И он представил: вот девушка выходит на крыльцо, наклоняется, чтобы погладить Катапульту, и думает… может, о нем думает? Может такое быть?..

Можно было порыскать и выяснить.

Но так ли уж ему хотелось знать ответ?

В любом случае колокол уже оповестил о предстоящем ужине, и предаваться мечтам или гаданиям было неуместно. К тому же, напомнил себе Гейб, отгоняя мысли о сестре Натана, это несправедливо по отношению к ней. Даже если допустить, что он тоже ей небезразличен, совсем скоро он достроит свою лодку и покинет Деревню.

2

– Я говорил, что он строит лодку?

Кира кивнула. Она только что уложила наконец детей спать. С ними стало трудно справляться: Аннабель научилась ходить и теперь не отставала от двухлетнего Мэтью, который подыгрывал сестре в любых проделках, так что к вечеру Кира просто выматывалась. Она принесла себе чаю, отставила в сторону посох и села рядом с Джонасом.

– Знаю, он же прибегал за книгами, помнишь?

Джонас оглядел стены с книжными полками от пола до потолка. Собственно, так же выглядели все комнаты в доме его семьи. Сейчас они пытались приучить повзрослевших детей не разбрасывать эти книги, а когда-то уговаривали их не рвать и не жевать, как щенок Шкода. Сейчас Шкода был уже толстый и обленившийся и большую часть дня проводил, похрапывая на своей подстилке.

– Я всегда знал, что этот момент настанет, – сказал Джонас. – Он мне давно уже заявил, что отправится искать свои корни. Просто тогда я не воспринял это всерьез.

Кира снова кивнула:

– Думаю, этой тяги найти родных не будет только у тех, кто родился здесь, как наши с тобой дети.

Они оба, как и большинство взрослых жителей Деревни, пришли сюда из других мест, для обоих Деревня стала спасением и убежищем.

Джонас встал и выглянул в темноту за окном. Кире этот взгляд был знаком: она тоже любила смотреть вдаль, как бы надеясь получить ответ. Это было первым, на что она обратила внимание, встретив Джонаса: пронзительный взгляд, умеющий видеть дальше, заглядывать далеко вперед. Когда они только начали жить вместе, он был Вождем и часто использовал свой дар, чтобы помочь Деревне. Но уже много лет Деревня процветала, Джонас передал управление другим, а сам зажил тихой семейной жизнью.

Теперь Джонас был библиотекарем и ученым, хранителем книг и знаний. Именно к нему пришел Гэбриэл, когда ему понадобилось понять, как устроены суда и морские путешествия.

Джонас вздохнул и отвернулся от объятого ночью деревенского пейзажа.

– Волнуюсь я за него.

Кира отложила вязание, подошла к мужу, обняла и взглянула в его серьезные глаза – такие же голубые, как и у нее самой.

– Конечно, волнуешься. Это же ты его сюда привел.

– Он был таким крошкой. И никого у него не было.

– У него был ты.

– Я сам был мальчишкой и не мог заменить ему родителей. Я не представлял, что это такое. Люди, растившие меня, старались, но для них это была просто работа. – Джонас вздохнул, вспомнив супругов, которых он называл Матерью и Отцом. – Помню, как-то я спросил, любят ли они меня.

– И что они ответили?

– Они не поняли вопрос. Или притворились. Сказали, что само слово «любить» – бессмыслица.

– Тем не менее они неплохо справились, – сказала Кира и мягко боднула его лбом в лоб.

Джонас грустно вздохнул.

– Гейб сейчас старше, чем я, когда мы сюда попали. А еще сильнее и храбрее. И еще… у него есть какой-то непонятный мне дар.

Настала очередь Киры вздохнуть: она понимала, о чем речь. У нее тоже, как и у Джонаса, был дар, временами волнующий, но накладывавший определенную ответственность, просто так пользоваться им было неправильно.

– Что он найдет, если отправится на поиски? – не унимался Джонас. – Гейб мечтает о семье, но ведь он только здесь узнал, что такое семья. Там этого нет… там мы были все одинаковые, как чушки, сошедшие с конвейера.

Кира помолчала. За все эти годы она так и не привыкла к его метафорам.

– Нам всем здесь нелегко пришлось, – произнесла она.

– Но у тебя хотя бы была мать, которая тебя любила.

– Была, пока не умерла.

– И все же вы были вместе почти пятнадцать лет. Примерно столько сейчас Гейбу. И он, боюсь, ищет для себя то, что видел у местных семей. Он этого там не найдет… – Джонас снова подошел к окну. В темноте деревья едва шевелили кронами на фоне беззвездного неба.

– Почему ты снова думаешь об этом? – спросила Кира.

– Не знаю, – признался Джонас. – Какое-то предчувствие непонятное.

Джонасу казалось последнее время, что кто-то ищет Гейба. Ищет с тем же рвением, с которым сам Гейб вознамерился искать свою «настоящую» семью. Джонас отчетливо ощущал некое присутствие, жаждущее встречи с Гейбом, но не знал, какого свойства эта жажда. И он не стал говорить про это Кире, поскольку не любил догадок, не подтвержденных чем-нибудь осязаемым. Он только знал, что Гейбу предстоит какая-то встреча. И ему смутно казалось, что встреча опасная.

3

Поначалу друзья помогали ему, но время шло, настали школьные каникулы, и все отвлеклись на рыбалку, игру в мяч и другие летние развлечения. Интерес к затее Гейба угас, когда ребята поняли, что дело не ограничится примитивным плотом, на котором можно плавать туда-сюда вдоль берега.

Измеряя доски, Гейб что-то мурлыкал себе под нос. Он довольно смутно представлял себе, как будет их соединять. В книгах, которые он одолжил у Джонаса, были изображения самых разных видов кораблей, от парусников до длинных узких судов с рядами гребцов на веслах. Однако именно про конструкцию он ничего не нашел и решил: пусть лодка будет маленькой, такой, чтобы поместился только он и его вещи.

– Может, порыбачим?

Гейб поднял глаза и увидел Натана, долговязого и загорелого, стоявшего на тропинке со снастями в руках. Они часто рыбачили вместе – как правило, с большого валуна дальше по берегу. Река была медленная и мелкая; в ней легко было наловить серебристой форели.

Предложение звучало соблазнительно, но Гейб покачал головой.

– Не могу, я тут застрял с этой лодкой. Думал, дело быстрее пойдет.

– А это что у тебя? – спросил Натан, кивая на груду длинных прямых побегов с листьями.

– Это бамбук.

– Но из него же нельзя строить! Для лодки нужны доски.

Гейб рассмеялся:

– Все нормально, у меня кедровые доски. А бамбук понадобится для… Давай я лучше покажу.

Он вытер руки о рубаху и принес из сарая большую книгу.

– А Джонас тебе разрешил принести ее сюда? – удивился Натан.

– Я пообещал ее беречь, – положив книгу на камень, Гейб раскрыл ее и нашел нужное место. – Смотри.

Натан взглянул на изображение большого корабля со множеством надутых парусов и сложной оснасткой из бесчисленных веревок и блоков. На палубе можно было разглядеть большую команду.

– С ума сошел?! – обомлел Натан. – Как ты собираешься построить такую махину?

Гейб усмехнулся:

– Да нет, это я просто показываю, какие бывают корабли. На таких ходят по океану. Нам про них на истории рассказывали, помнишь?

– Про флибустьеров, – кивнул Натан.

Гейб стал медленно листать страницы, показывая другу разные суда.

– А у меня такая будет, – сказал он, добравшись до страницы ближе к концу книги; было видно, что на этом месте ее часто открывали. – Только не надо ржать.

Однако Натан, взглянув картинку, не удержался. Глядя на него, рассмеялся и Гейб. На странице была изображена крошечная лодка всего с одним человеком, окруженная гигантскими волнами. В брызгах виднелись плавники акул. Вокруг простирались море и небо. Человек выглядел перепуганным и обреченным на гибель.

– Ты чего, строишь лодку, чтобы потонуть?

– Да нет, на картинке же океан, а я по реке буду сплавляться. Я к тому, что не бригантину строю, а вот такую лодочку, она несложная… – Гейб оглядел штабеля досок, опилки, мусор под ногами. – Во всяком случае, я думал, что будет несложно.

– Хорошо, а как ты будешь ей управлять? – спросил Натан, все еще недоуменно разглядывая человечка, которого вот-вот должно было накрыть огромными волнами.

– Веслами. Но вообще ее понесет речным течением, управлять там особо незачем. Разве что к берегу пристать, когда понадобится.

– Так, а бамбук для чего?

– Я им буду скреплять доски. Сам придумал. Когда сделаю из кедра все детали, то размочу бамбук до гибкости, использую как веревки, а потом он высохнет и затвердеет обратно.

Натан озадаченно посмотрел вокруг. Тут и там валялись доски; несколько штук были сколочены вместе. С одного из бамбуковых побегов Гейб уже ободрал листья и разрезал его на тонкие прутики. Лодка на картинке была крохотная, но задача построить такую же все равно казалась невероятной.

– Н-да. И ты один здесь вот так торчишь все время?

Гейб хитро улыбнулся:

– Ну почему один? Тут одна бабуля иногда приходит и стоит в соснах, смотрит. Не знаю, что ей нужно, но какая-никакая компания.

– Бабуля, значит? – усмехнулся Натан.

– Ты видел ее, я думаю. Такая сгорбленная вся и плохо ходит. У меня ощущение, что она за мной следит. Когда-нибудь я на нее наору.

– На стариков нельзя орать, – заметил Натан.

– Да я пошутил, – рассмеялся Гейб. – Я ж не зверь.

При этом он оскалился и громко зарычал.

– Ладно, – улыбнулся Натан. – Короче, на рыбалку не пойдешь, да?

Гейб покачал головой и поднял книгу, чтобы отнести в сарай.

– Не могу.

– Ну, смотри сам. – Натан закинул удочку на плечо и собрался уходить, но потом вдруг повернулся: – Дейдра, между прочим, соскучилась.

Гейб вздохнул.

– Она будет на празднике завтра?

– Мои все пойдут, – кивнул Натан. – Мама сейчас помогает все подготовить.

– Ясно. Ну, я тоже буду.

– Я передам, – подмигнул Натан и, махнув на прощание, пошел прочь.

4

В Деревне очень любили праздники.

Праздновали середину лета, сбор урожая, зимнее солнцестояние, приход весны, каждую свадьбу, но вообще для праздника повода было не нужно: их часто устраивали безо всяких причин. Жители обожали наряжаться, веселиться и вкусно поесть.

Кира одела детей в яркие костюмы с вышивкой, которые придумала и сшила сама. Она была прирожденной портнихой. К ней приходили за свадебными платьями и за саванами для мертвецов; саван, который она сшила для отца, после похорон обсуждали не один год: он был вышит разноцветными птицами. Отец Киры был слепым и ориентировался на слух. Он различал птичьи голоса и мог любой из них изобразить, птицы бесстрашно слетали с ветвей, чтобы поесть с его ладони. Когда он умер, вся Деревня собралась, чтобы исполнить на похоронах погребальное голошение. В тот день пели только люди, а птицы сиротливо молчали.

Сама Кира нарядилась в темно-синее платье, а в ремешки сандалий и в длинные волосы вплела голубые ленты. Джонас оглядел жену с восхищением; сам он, правда, наряжаться не любил и на праздник собирался в простой рубашке и штанах из грубой ткани. Кира закатила глаза и все же приколола к его воротнику синий цветок из сада.

Аннабель и Мэтью носились, хохоча, по большой комнате, пока Кира заворачивала домашний пирог и укладывала его в корзину, украшенную маргаритками и папоротником. Шкода зевнул и встал с подстилки: он чувствовал общую радость и не собирался оставаться в стороне. Кира наклонилась и надела псу на шею венок из мелких цветков.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь и ты нарядный.

Весело виляя хвостом, Шкода выскочил из дома вслед за хозяевами. Джонас нес корзину с пирогом, на плечах у него восседал Мэтью. Аннабель крепко держалась за свободную руку матери. Во второй руке у Киры был резной посох, без которого она не выходила. За поворотом уже звучали флейты и скрипки.

Деревня была небольшая. Ее некогда основали изгнанники – люди, бежавшие от войн и других бедствий, отвергнутые своими кланами или поселениями; каждый из основателей Деревни пришел издалека. Они создали новое сообщество и принимали в него всех, кто пытался начать в Деревне новую жизнь. Проходили годы, и люди стали поговаривать, что в Деревне становится тесно, а иные новоприбывшие не соблюдают местные обычаи и правила. Завязывались споры.

«Он все делает не как мы, а моя дочь хочет за него выйти. Чему он научит моих внуков?!»

«Они плохо говорят на нашем языке! Если не понимаешь, что человек говорит, то не понимаешь, что у него на уме; зачем нам такие соседи?»

«Зачем нам лишние рты? Работы на всех не хватит!»

Джонас, бывший тогда Вождем, каждый раз напоминал жителям мягко, но твердо, что все они когда-то были бесприютными странниками в поисках новой жизни. В итоге состоялось общее собрание и на нем все договорились, что Деревня останется тем, чем и была с самого основания: убежищем для любого, кто в нем нуждается.

В детстве Гейба с другими школьниками отвели в музей истории Деревни. Как и остальным, ему было скучно: история считалась неинтересным предметом. Гейб не мог дождаться, когда экскурсия закончится, но потом услышал, как музейный работник, встав у стенда с ярко-красными разломанными санями, рассказал про смелого мальчика Джонаса, который, борясь с ужасной пургой, появился в Деревне, везя на санях умирающего младенца.

– Теперь, как всем известно, Джонас стал нашим Вождем, а младенец выжил, прекрасно себя чувствует, – говорил работник, – и зовут его Гэбриэл.

Дети захихикали. Гейб прикинулся, будто это его не касается, отвел взгляд и наклонился почесать воображаемый комариный укус на ноге.

Большинство первых поселенцев, чьи истории были отображены в музее, уже состарились или умерли. Отец Киры, Кристофер, был похоронен на местном кладбище за сосновым бором. В далеком поселении, откуда он был родом, враги бросили его умирать, но он, израненный, потерявший зрение, добрался до Деревни. Отказавшись от имени, он взял себе прозвище Видящий и прожил долгую, достойную и мудрую жизнь. Кира усердно ухаживала за его могилой и в каждый поход на кладбище брала с собой детей, чтобы вместе с ними прополоть и полить нежный коврик ароматного чабреца, который там посадила.

Рядом был похоронен его приемный сын Мэтти.

Жители помнили Мэтти: веселого юношу, погибшего в борьбе со злом, вторгшимся в Деревню семь лет назад.

Проходя мимо кладбища, Гейб вспомнил день, когда тело Мэтти нашли и принесли домой. Гейб тогда был восьмилетним сорванцом, жил в Приюте, обожал одинокие вылазки в запретные места и ужасно скучал в школе. Но его всегда восхищал Мэтти, который во всем помогал Видящему и брался за любые дела. Именно Мэтти научил Гейба наживлять крючок и бросать леску с рыбацкого камня, а еще ставить парус и ловить ветер. В день его смерти Гейб жался в тени деревьев и смотрел, как жители Деревни выстроились вдоль тропы, склонив головы, пока мимо несли искалеченное тело. Он так и не решился тогда подойти к остальным, потому что боялся своих переживаний и не хотел ими делиться.

Гибель Мэтти изменила и Гейба, и всю Деревню. Мэтти слишком любили; его жертва была слишком большой. С того дня люди постоянно твердили, что нужно быть достойными этой жертвы; они стали бережнее относиться друг к другу; старались искоренить вещи, приведшие их к беде, включая безобидные с виду азартные развлечения вроде игровых машин и простых автоматов, выдававших победителю шоколадки.

Из года в год в Деревне появлялся странный, зловещий человек, представлявшийся Торговцем, который предлагал исполнение желаний, но приносил лишь разочарование и боль. Джонас, видевший его насквозь, настоял на его изгнании. Жители согласились, и частые праздники стали заменой развлечениям, которые Торговец всем навязывал и от которых процветали жадность и распущенность.

Гейб немного постоял на тропинке у кладбища. Рядом с камнем, на котором было высечено имя Мэтти, он заметил букетик свежих цветов. Жители не переставали чтить память Мэтти, юноши, который сделал их лучше. Тайком от остальных Гейб тоже приходил на могилу, чтобы вспомнить о разговоре, который однажды у них случился.

– Я знаю, что в школе скучно, – сказал тогда Мэтти. – Но ты не бросай, ладно?

– В школе очень скучно, – буркнул Гейб.

Они сидели на валуне над рекой и смотрели на закат. Гейба в тот день оставили после уроков из-за учебных хвостов.

– Мне можешь не рассказывать, – улыбнулся Мэтти. – Я был тем еще хулиганом. Но Видящий убедил меня, что нужно учиться, и это оказалось правдой.

– У тебя был Видящий, – Гейб пожал плечами. – А у меня никого нет.

– У тебя есть Джонас, – напомнил Мэтти. – И у тебя есть я.

– Ну наверное, – признал Гейб. – Но при чем тут школа?

– Там дают знания. Это важно: понимать и уметь разные вещи. Джонас стал Вождем, потому что много знает.

– Я не собираюсь быть Вождем.

– Ну и что? Все равно много знать – это здорово.

– Да ладно, – усмехнулся Гейб. – Знать математику и грамматику так уж здорово?

– Не вполне, – рассмеялся Мэтти, – но без них не понять некоторые действительно интересные вещи. Знания – они вроде инструментов, понимаешь? Как удочка. Без нее не поймаешь рыбу. И я тебе все это не просто так говорю…

Мэтти замолчал. Гейб с интересом ждал, когда он подберет слова.

– Возможно, ты однажды откроешь в себе некий дар. Так случилось с некоторыми из нас, и я отчего-то уверен, что случится и с тобой.

– И что? – пробормотал Гейб, который сразу понял, о чем речь, но не хотел в этом признаваться.

– Однажды этот дар потребует от тебя все, что ты выучил. И в тот день чем больше ты будешь знать, тем лучше будет для всех.

– Ой, смотри!

В тени валуна мелькнула огромная форель, и Гейб ухватился за возможность сменить тему. Мэтти вздохнул. Рыба застыла в темной воде, считая, что это надежное укрытие.

– Она думает, что ее никто не видит, Гейб, – произнес Мэтти. – И не знает, что мы – видим. И, если бы у нас были удочки сейчас, мы бы с легкостью ее поймали.

Гейб помнил тот разговор в мельчайших деталях. Помнил, как солнце золотило валун, на котором они сидели; помнил их смех; помнил дружелюбный взгляд Мэтти. И ему было так горько, что нельзя снова пойти с ним к реке и поболтать вроде бы о глупостях, но на самом деле о важном.

Насчет учебы Мэтти, конечно, был прав. Гейб старался быть усидчивее на уроках, и в итоге ненавистная математика пригодилась при постройке лодки.

Больше всего Гейб жалел, что в тот день не смог довериться Мэтти. Он как раз тогда обнаружил в себе способность «рыскать» и еще не разобрался, что к чему.

Первый раз это случилось на каком-то празднике. Кажется, отмечали середину лета. Вместе с другими мальчиками восьми-девяти лет он влился в толпу, наблюдавшую за поединком: двое боролись на площади, а кожа у них была смазана маслом, так что они не могли как следует ухватить друг друга. Толпа ободряюще гудела, а борцы переминались с ноги на ногу, выжидая правильного расстояния, правильного движения, чтобы повергнуть противника и победить. Гейб, внимательно наблюдавший за этим, обнаружил, что и сам переступает с ноги на ногу, тяжело дыша. Он болел за борца по имени Миллер. Миллер был добряк и великан, он отвечал в Деревне за амбары с зерном, а в свободное время учил мальчишек борьбе. Каждый раз, как он одерживал победу на площади, кидая соперника на лопатки, он утробно хохотал, и это было проявление добродушия, а не злорадства.

Гейб всем своим худым телом подражал борцам, стараясь понять, каково это – быть Миллером, таким сильным и мускулистым. Он наблюдал, как Миллер валит соперника и смеется, и вдруг наступила оглушающая тишина. Он перестал слышать сопение борцов, крики толпы, лай собак, музыкантов, настраивавших скрипки. Почувствовал, как движется в этой тишине. Он рыскал – еще не придумав этого слова – и нашел Миллера. Стал Миллером. Воспринимал все как Миллер. Существовал как Миллер в этот момент. На секунду он понял, каково быть сильным, ловким, превосходить противника, любить борьбу и победу в борьбе.

Потом вернулись звуки, и Гейб снова стал Гейбом. Толпа вокруг радостно ревела, Миллер стоял, гордо вскинув руки, а потом наклонился и помог смеющемуся сопернику подняться. Гейб же осел на землю и сжался посреди ликующей толпы, тяжело дыша, вымотанный, растерянный и взволнованный. Потом такое происходило еще несколько раз, пока он не понял, что может предчувствовать приближение этой силы, а позже – что может ее контролировать.

Однажды Гейб попытался схитрить в школе. Он сидел за партой и бился над экзаменом по математике: плохо выучил дроби. Потом посмотрел на учителя, его еще называли Ментором, который стоял у окна и глядел на доску с заданием. Если порыскать в голове Ментора, подумалось ему, можно выведать все правильные ответы. Он сконцентрировался, закрыл глаза и подумал об учителе, его знаниях и о том, каково это вообще – быть Ментором. Снова наступила оглушающая тишина. Сознание Гейба двинулось в сторону учителя. Через пару секунд он сам был учителем. Но вместо решений задач он увидел невероятную страсть: к новым знаниям, к ученикам, к своей работе. Он ощутил любовь Ментора, его удивительную веру в то, что каждый может одолеть трудности учебы, и готовность помогать каждому на этом пути. Гейб вынырнул из состояния резко, словно что-то его вытолкнуло, и так было каждый раз. Он обхватил голову руками, потому что гул, стоявший в классе, показался ему слишком громким. Учитель подошел к нему:

– Гейб, тебе нехорошо?

Гейб понял, что дрожит. В глазах стояли слезы.

– Мне нехорошо, – прошептал он.

Ментор разрешил ему уйти домой. Гейб медленно брел от здания школы, мысленно обещая себе, что будет учиться и больше никогда не разочарует учителя, как это бывало раньше.

Он никому про тот случай не рассказал, потому что для него это было что-то слишком личное, слишком важное.

Теперь, стоя возле кладбища, он жалел, что не рассказал Мэтти про способность рыскать. И не только о ней. Он бы мог рассказать Мэтти, как отчаянно хочет разузнать о своей матери. С друзьями о таком не поговоришь, засмеют. А вот Мэтти бы понял.

Его отсутствие ощущалось как дыра в сердце. Как несправедливая пустота. Как невосполнимое одиночество.

Музыка и смех, доносившиеся со стороны площади, напомнили Гейбу, что его ждут друзья. Ждут зрелища и веселье. Ждет красавица Дейдра с веснушками на щеках. Ждет пир: по случаю праздника всегда готовили поросят, а Кира пекла пироги, которые подавали со взбитыми сливками и медом.

Гейб улыбнулся могиле Мэтти и побрел от пристанища мертвых к средоточию живых.

5

У Клэр уже несколько лет болела спина, но сейчас стало совсем худо. Она больше не могла выпрямиться при ходьбе. Травник, лечивший местных, предлагал такие же отвары, как и Элис в свое время, но они только облегчали боль, а вылечить ее не могли.

– Сколько тебе лет? – спросил Травник.

– Я не знаю.

Это было правдой. Море вынесло ее к берегу рыбацкого поселка, где она прожила несколько лет и превратилась из юной девушки в женщину. А потом она покинула поселок и состарилась за одну ночь. И как тут ответишь про возраст?

Многие люди, приходившие в Деревню, плохо помнили свое прошлое, так что Травник не удивился забывчивости старухи. Он выдал ей несколько сборов, велел их заваривать и пить перед сном.

– Такие боли ко всем приходят с возрастом, – сказал он. – Обратной дороги в молодость нет.

– Я знаю, но… – Клэр осеклась. Она не хотела никому рассказывать, что с ней произошло.

Травник попросил ее поднять руку и ощупал тонкую, обвисшую кожу. Тыльная сторона руки была усеяна пигментными пятнами.

– У тебя остались зубы?

– Несколько, – и она показала.

– А что с глазами? Слухом?

Видела и слышала она по-прежнему неплохо.

– Что ж, – сказал Травник с улыбкой, – танцевать и есть мясо ты не сможешь, зато тебе доступна радость слушать птиц и любоваться, как трепещут листья на ветру.

– Ты прав, – Клэр улыбнулась в ответ, но это была грустная улыбка.

Травник между тем продолжил:

– Я тоже не молод. Думаю, мы примерно одного возраста. Болезни у нас, во всяком случае, одинаковые. Нам не так уж много осталось, так что надо стараться получать удовольствие от жизни. Это не так уж сложно, если отбросить печаль о былом.

Он дал ей свертки со сборами, и она положила их в корзину.

– Увидимся на празднике? – спросила Клэр.

– Да, – улыбнулся Травник. – Будем смотреть, как молодые пляшут, и вспоминать себя в их годы.

Клэр поблагодарила его, оперлась на палку и пошла к своему домику. Вдалеке слышались крики мальчишек, игравших в мяч. Возможно, с ними был и Гейб. Последнее время она редко заставала его за играми; большую часть времени он проводил в одиночестве на прогалине у реки, строя нечто бесформенное, что он называл лодкой. Клэр часто наблюдала за его работой из-за сосен. Ей нравилась его сосредоточенность, но желание Гейба покинуть Деревню очень ее пугало.

Когда она впервые появилась в Деревне, ее, как и остальных, встретили гостеприимно. В то время она еще не привыкла ощущать себя старой и пугалась по утрам, когда ныли и хрустели суставы. Она все еще помнила, как недавно бегала, карабкалась по отвесным скалам и даже танцевала, но теперь старческая немощь поразила ее ноги.

Когда она впервые увидела сына, ему было восемь или девять лет. Он бежал по тропинке мимо домика, где ее поселили, звал друзей и смеялся. Кто-то окликнул его по имени, но Клэр и так бы его узнала.

Она подалась вперед, всем своим существом желая броситься к нему, обнять и, может быть, скорчить им обоим знакомую гримасу. Но, когда она двинулась к нему, забыв о слабости, ее хромая нога задела камень и Клэр оступилась. Она тут же вернула себе равновесие, но в то же мгновение мальчик скользнул по ней взглядом и сразу отвел его без малейшего интереса. Она взглянула на себя его глазами: дряблая кожа, жидкие седые волосы, диковинная походка. Он видел старуху. Скучную, как все старухи. И Клэр отвернулась. Надо ли ему вообще знать, кто она. Мальчик выглядел счастливым. Едва ли он нуждался в матери. Еще и друзья, чего доброго, начнут дразнить. Вот подходит к тебе старуха и говорит: я твоя мать! Ну как ты отреагируешь в таком возрасте? Решишь, что сумасшедшая.

А если бы он поверил?

Она стала бы для него обузой.

В итоге Клэр решила: достаточно, что она его нашла и могла наблюдать, как он растет. Беспокоить его не нужно.

Из года в год Гейб на ее глазах превращался из сорванца в спокойного юношу, занятого теперь делом, которого она не могла уразуметь. Зачем ему лодка?

Река была опасна. Детям позволялось купаться только в одном безопасном месте, где не было водоворотов и острых камней. Но все знали, что там дальше, за порогами, крутой водопад, а поваленные деревья вмиг расшибают тонкие доски лодки.

Клэр успела пожить и у реки, и у моря и знала, что большая вода способна отобрать у тебя самое дорогое. И ей было страшно, что сына манит большая вода.

Буженина пахла изумительно, но была ей не по зубам. Клэр положила себе мягкой фасоли, томленной с помидорами и травами, и кусочек хлеба. Стоило еще оставить место в животе для ломтика черничного пирога. Поставив тарелку на стол, Клэр опустилась на скамью рядом с остальными. Беременная женщина с улыбкой подвинулась, чтобы Клэр было посвободнее. Ее звали Джина, она была женой одного из скрипачей, которые готовили инструменты для танцев. Тут же, неподалеку, сидела Кира, которая то и дело вскакивала, чтобы поймать одного из своих малышей и засунуть ему в рот ложку еды.

Медленно жуя и наблюдая за молодыми женщинами, Клэр думала, что могла бы сейчас быть одной из них. Она опустила взгляд на свои скрюченные пальцы, держащие вилку. Рука старухи. Травник сказал, что жить осталось недолго, и, похоже, это было правдой. Но годы, старящие тело, были так и не прожиты душой.

Возможно, сделка была ошибкой.

«По рукам», – звенело в памяти.

Возможно, стоило остаться в поселке. Остаться с Эйнаром. Помогать ему смотреть за овцами, готовить жаркое на ужин, проводить тихие вечера перед очагом.

Но тогда она не нашла бы сына. Не знала бы, что он жив, здоров и счастлив. И как бы ни щемили ее сердце воспоминания об Эйнаре, Клэр знала, что сделала единственный возможный выбор.

Она встала, чтобы отнести пустую тарелку и взять себе пирога.

За другим столом скучились озорные мальчишки. Гейб тоже там был. Клэр заметила, как он покосился на нее, когда она проходила мимо, но тут же вернулся к еде и какой-то смешной истории, которую рассказывал один из друзей. По-подростковому угловатый, Гейб задел локтем свою кружку и принялся вытирать пролитое, смущенный смешками товарищей.

Его волосы были кучерявыми, как и у нее когда-то; сейчас она их собирала в тощий пучок на затылке. Его голубые глаза были на удивление светлыми, как у Джонаса и Киры. Клэр вспомнила, как впервые обратила внимание на глаза своего младенца. Эти образы из прошлого всегда приносили с собой боль: ощущение маски на лице при родах, и как потом она впервые взяла мальчика на руки уже в Воспитательном Центре, и как он смотрел на нее своими светлыми глазами.

Ее снова накрыло чувство утраты.

Еще она помнила сон о ребенке, спрятанном в комоде. После стольких лет мысль об этом сне чуть не вызвала у Клэр слезы. Но расплакалась она только на следующем воспоминании: как он звал ее по имени.

Нет, она определенно не жалела, что пошла на сделку с Торговцем.

Но как же отчаянно грустно было осознавать, что у нее осталось мало времени. Повернись жизнь чуть иначе, и у Гейба была бы молодая, сильная мать, способная помочь ему в чем угодно. А сейчас была только старуха, в которую ее семь лет назад превратил Торговец. Старуха, которая не решалась заговорить с сыном. Старуха, которую впереди ждала только смерть.

Вечернее небо потемнело; зажглись огни, и снова послышалась музыка.

Молодежь начала танцевать и безудержно кокетничать. Клэр увидела, что Гейб встал и направился к симпатичной веснушчатой девушке по имени Дейдра. Та помогала убирать со столов; парень заговорил с ней и выглядел при этом смущенным. Дейдра, кажется, тоже стеснялась.

Собрав посуду, женщины начали звать детей по домам. Клэр наблюдала за Кирой с ее ребятишками. Аннабель уже почти уснула на руках матери, но Мэтью все еще носился. В конце концов Джонас поймал его и засмеялся, когда переутомившийся двухлетка принялся пинать его и вопить. Они собрали свои вещи, пожелали всем спокойной ночи и отправились от шатра в сторону дома. Мэтт сидел у Джонаса на плечах. На фоне лунного неба вырисовывались силуэты уходящей пары.

Джонас не знал, что когда-то они жили в одной коммуне, но Клэр помнила его мальчиком. Он был так юн, но, несмотря на это, решил спасти малыша, которого обрекли на смерть за эмоциональность, любознательность и живость. За то, что плохо спал. Был… как это назвали? Неуправляемым. Джонас рисковал жизнью, пожертвовал будущим, чтобы привезти ребенка сюда.

Но Клэр не знала, беспокоит ли его до сих пор судьба Гейба, и эта его затея с непрочной лодочкой, и опасности, с которыми он неминуемо столкнется, если пустится вниз по реке.

Встав, чтобы отправиться домой, Клэр почувствовала, как свело бедро, и принялась растирать его. Потом поковыляла по пологому холму, тщательно выбирая путь в свете луны. Сколько же мне все-таки осталось, гадала Клэр. И как же Гейб узнает о своем прошлом, если я скоро умру?

Внезапно ее осенило. Нужно просто рассказать свою историю Джонасу. И когда-нибудь в подходящий момент, когда Гейб будет достаточно взрослым, Джонас все ему объяснит.

6

– …Торговец? Вы не шутите?

Они с Клэр уже долго сидели за зданием библиотеки. Через десять дней после праздника Клэр, наконец, собралась подойти к Джонасу с просьбой поговорить наедине. Он привел ее сюда пасмурным утром, тщательно протер влагу со скамьи и помог сесть.

– Я знала тебя еще мальчиком, – начала Клэр.

Джонас вежливо улыбнулся.

– Вы что-то путаете. Вы же появились здесь всего пять или шесть лет назад.

– Скоро семь лет, – кивнула Клэр. – Но я знала тебя раньше, Джонас. Еще в коммуне.

В коммуне.

Откуда она знала про коммуну?

Джонас вгляделся в ее лицо.

– Простите, я вас отчего-то не помню. Вообще, я много времени проводил в Доме Старых, но… разве оттуда можно было сбежать?

Как рассказать правду, если она неправдоподобна? Клэр вздохнула и посмотрела на свои руки. Джонас видел перед собой старуху со скрипучим голосом. Она знала, что убедить его будет непросто, но все равно собиралась попробовать.

– Я прошла Церемонию за три года до тебя, Джонас.

– Церемонию?

– Назначение. Церемонию Двенадцатилетних. Просто не перебивай, – она подняла руку в упреждающем жесте, потому что Джонас нахмурился и открыл было рот, и продолжила: – Меня назначили Роженицей.

Деревня жила обычной жизнью. Несколько женщин были заняты прополкой клумб на площади, а заодно обменом сплетнями; рядом играли дети. Из Приюта вывалилась хохочущая стайка подростков. Гейба среди них не было: он ушел на реку, чтобы в одиночестве мастерить свою несуразную лодочку.

Джонас слушал рассказ Клэр, который становился все поразительнее. Были вещи, которые он помнил, но о которых не задумывался: например, таблетки. Он знал, что их все пили, но никогда не интересовался зачем. Детали жизни в коммуне с болезненной ясностью всплывали в памяти, и вскоре он понял, что старуха просто не может все это выдумывать.

Клэр рассказала, как ее перевели в Инкубаторий; как она нашла Гейба. Как тайком навещала его в Воспитательном Центре, где работал отец Джонаса. Как научила малыша глупой гримасе с оттопыренной щекой.

– Ого, я это помню! – воскликнул Джонас. – Мы же спали в одной комнате. Он иногда так делал.

В середине дня ударил колокол на городской башне. Люди потянулись по домам, чтобы пообедать, а Джонас и Клэр все еще говорили.

– Кира тебя не хватится?

– Нет: она с подругами повела детей на пикник. Вы не проголодались? Можем прерваться, – предложил он.

– Не хочу, – Клэр покачала головой. – Аппетит у меня теперь неважный. Травник говорит, что это нормально в моем возрасте.

– Вы же утверждаете, что старше меня всего на три года, – улыбнулся Джонас.

– Наберись терпения, – сказала Клэр. – Про возраст я тоже объясню.

Они сидели уже много часов. Посвежело; Джонас накинул на плечи Клэр свой свитер. Она устала, но была рада, что Джонас ее слушает. Торговец отобрал ее молодость, зато к ней вернулась память, и она была счастлива поделиться с кем-то правдой, которая столько лет немым бременем лежала у нее на душе. Джонас в какой-то момент отлучился, чтобы принести воды и печенья. Когда Клэр заканчивала свой рассказ, в небе пестрел закат.

Клэр рассказала про Эйнара, и как он учил ее укреплять мышцы, и как долго она готовилась подняться по утесу, и как поднялась. Как на нее напала птица. Как она сбросила гнездо с птенцами в пропасть, чтобы выжить самой.

Джонас смотрел на шрам на ее шее и с ужасом понимал, что ее удивительная история – правда от начала и до конца.

– Я знаю, кто такой Торговец, – медленно произнес он, когда Клэр закончила свой рассказ. – Он раньше приходил к нам. Я еще был Вождем. И я надеялся никогда о нем больше не услышать…

– Кто он такой?

– Воплощение зла. И, как всякое зло, он обладает огромной силой. Искушает. Дразнит. Крадет.

– У Гейба глаза такие же, как у тебя, – неожиданно сказала Клэр. – Такие же необычно светлые.

– Да, – кивнул Джонас. – Здесь считают, что светлые глаза – признак дара. И, думаю, это правда. Просто некоторые его так и не находят в себе. А некоторые находят, но не знают, что с ним делать.

– А ты боялся птиц? – спросила Клэр, когда с ветки над их головами, каркая, сорвалась ворона и полетела куда-то к реке. – Когда сбежал из коммуны?

– Да, – улыбнулся Джонас. – Но только первое время. Я тогда много чего боялся. Помню, как впервые увидел лису и чуть не умер от страха, а Гейб пришел в восторг. Он ничего не боялся. Все новое его радовало.

– Я так мечтала его забрать, – призналась Клэр, помолчав. – Но не могла придумать, где его прятать или как убежать с ним. И как ты решился?

– Узнал, что Гейба собираются… удалить, так они это называли. И я просто ни о чем с того момента не думал. Просто схватил его в охапку и бежал, украв отцовский велосипед.

– Иногда я ненавижу Торговца за то, что ничего теперь не могу, – вздохнула Клэр. – Но потом смотрю на Гейба и думаю, что оно того стоило.

Она с трудом поднялась со скамьи и пошатнулась; Джонас подхватил ее под локоть для опоры.

– Вам нехорошо? – спросил он.

– Нет, – грустно улыбнулась Клэр. – Просто сердце заходится, если долго сидеть, а потом встать.

– Я вспомнил вас, – внезапно произнес Джонас. – Я вас видел в коммуне. Вы часто гуляли вдоль реки, как и я. У вас раньше были рыжие волосы.

Клэр кивнула, и какое-то время они молча брели в сторону ее дома.

– Отец рассказывал о девушке, которая приходит в Воспитательный Центр поиграть с Гейбом, – сказал Джонас. – Как-то раз вы проезжали мимо площади на велосипеде, отец показал на вас, сказал: вот та девушка.

– Он и тебя мне показал, когда ты ехал мимо на велосипеде, – улыбнулась Клэр, а потом, посерьезнев, добавила: – Я так рада, что Гейб не помнит жизнь в коммуне.

– Я тоже, – кивнул Джонас. – Но его самого это расстраивает. Он при каждом удобном случае расспрашивает, как был устроен мир, где он вырос. Где его родители. Что такое Роженица.

– Правда? – у Клэр загорелись глаза.

– Однажды я упомянул, что мы жили на берегу реки и что наша река, возможно, та самая. И, мне кажется, я знаю, зачем он строит лодку. Он твердо намерен найти дорогу обратно.

Следующую фразу они произнесли почти одновременно:

– Мы должны ему рассказать!

Но обсуждать времени не было: Клэр и Гейб услышали мальчишеские крики, которые доносились со стороны реки.

7

Гейб не хотел, чтобы кто-то присутствовал при спуске лодки на воду.

Если что-то пойдет не так, рассуждал он, лучше избежать свидетелей. Поэтому он планировал не говорить даже друзьям. Накануне он через подлесок подтащил лодку поближе к воде, и теперь она лежала в ожидании на топкой полоске берега. Внутри ждало лежащее по диагонали весло.

На иллюстрации из книжки Джонаса одинокий человечек посреди океана был совершенно беспомощен. Гейб часто возвращался к этой странице, и, что бы он ни говорил Натану, судьба человечка его очень тревожила. У него даже весел не было, а значит, не было никакого оружия против огромных волн. Гейб не собирался в открытый океан, но временами чувствовал себя таким же уязвимым. Не перед стихией, а перед неизвестностью.

В какой-то момент Гейб даже предпринял дурацкую попытку войти в сознание нарисованного мужчины, чтобы понять, каково это – быть посреди океана, на волосок от гибели. Хотелось почувствовать на секунду ужас и движение пенистых волн.

И ничего тогда не вышло. У нарисованного персонажа не было ни мыслей, ни чувств, ни памяти, чтобы в них рыскать.

Даже сама лодка не вызывала у Гейба такой гордости, как весло. Лодка, как он надеялся, была просто хороша, но вот весло было идеальным. Он вытачивал его из молодого кедра невыносимо долго, и это заняло не один вечер, но в итоге даже те из друзей Гейба, кто со скепсисом относился к лодке, хвалили весло. Гейб под конец пропитал его маслом, и древесина стала шелковистой на ощупь.

– Можно мне вырезать на нем свое имя? – спросил Натан, и Гейбу показалось, что он шутит, но взгляд его был серьезным. – Можно совсем мелко. В незаметном месте. Просто чтобы ты меня не забывал.

Гейб кивнул, а потом к затее присоединились и Саймон, и Тарик, и остальные. Даже самые скептически настроенные загорелись идеей оставить автограф.

Наблюдая за ними, Гейб легонько касался мыслей каждого, кто склонялся над веслом.

Рыская, он мог ощутить их эмоции. Мог слышать их мысли.

«А если этот дебил утонет, вот как мы без него?»

«Хотел бы я так сильно чего-нибудь хотеть».

«Вот бы мне такую храбрость».

Гейб был удивлен, что даже Саймон за него переживает, хотя вслух тот в основном насмехался над его идеей.

Последним человеком, вырезавшим свое имя на весле, был Джонас; Гейб сам его об этом попросил.

После обеда он отвлекся на рутину: сложил постиранные вещи и привел в порядок комнату. Затем, направляясь к реке, оценил погоду: утренний туман давно рассеялся, через облака скупо проглядывало солнце, скоро закат. Река будет спокойная, подумал Гейб. Иногда после грозы она опасно бурлила. Он не особенно волновался, поскольку был уверен, что лодка выдержит. И все-таки испытания лучше проводить при хорошей погоде.

– Гейб!

– Слышь, Гейб!

Он узнал голос Тарика, а когда обернулся, то увидел еще и Саймона с Натаном. Пришлось остановиться и подождать их. Проклятье. И откуда они взялись?

– У тебя такой хитрющий вид целый день, – сказал Тарик. – Ты чего, прям решился?

– Мы, короче, тебя спасем, если что! – пообещал Саймон.

Гейб, надеявшийся обойтись без свидетелей, был раздосадован, но не мог злиться на друзей. В конце концов, когда он, наконец, отправится в путь, он будет совсем один, как человечек из книжки. Нужно радоваться компании, пока она есть. Когда настанет день, он оставит прощальную записку, где поблагодарит всех, кто за него болел. И еще одну, отдельную, записку для Джонаса. И, может быть, еще одну для Дейдры.

Нет, записка Дейдре была бы лишней. Пусть лучше гадает, что с ним случилось.

– У меня идея, – сказал Саймон, когда они добрели до сарайчика у реки. – Давай ты привяжешь к лодке веревку и оставишь нам конец? Тогда мы сможем тебя вытащить, если что!

Гейб криво усмехнулся:

– Ты думаешь, я отчалю и сразу начну тонуть, что ли?

– Ладно тебе, не дуйся… река может повести себя как угодно!

– Нет, не может, если все продумать заранее. Лучше помоги лодку на воду столкнуть.

– Ты хотя бы возьми веревку с собой, – сказал Натан, и голос у него был какой-то нервный, что было совершенно не в его духе. – Если что, скрутишь петлю, зацепишься за куст, там, или за какой-нибудь пень…

– Вы меня все за идиота считаете? – рассердился Гейб.

– У тебя тут, кстати, доски неплотно пригнаны, – заметил Саймон, подойдя к лодке.

Щель между досками действительно стоило бы замазать. Но Гейб упрямо произнес:

– Вот как лодка на воду спустится, доски разбухнут и сойдутся.

– Ну… я даже не знаю… – Натан, оценив щель, принялся озабоченно чесать затылок.

– Так! Если всех волнует эта несчастная щель, черт с вами. – Гейб достал из сарая промасленную тряпку, разодрал ее на полоски и заткнул прогалину между досками.

– Теперь сойдет, – резюмировал Тарик.

– Неужели? – саркастически переспросил Гейб.

Друзья помогли ему спустить лодку на воду. Гейб запрыгнул внутрь и, балансируя, схватил весло. Река была не слишком бурной, но лодку изрядно болтало; пришлось пошире расставить босые ноги. Друзья улюлюкали и веселились на берегу, глядя на него. Наконец обретя баланс, Гейб торжествующе улыбнулся и поднял в воздух весло, чтобы им помахать.

Неожиданно лодку начало разворачивать. Быстро опустившись на колени, Гейб погрузил весло в воду и, наклонившись, погреб против течения, чтобы узнать, как лодка справляется с сопротивлением воды, и научиться выправлять движение.

Течение упрямо уносило его от берега. Гейб понял, что вернуться будет непростой задачей; друзей уже не было видно из-за зарослей ольхи.

– Ты как? – послышался голос Натана.

– Нормально! – крикнул Гейб. – Учусь грести!

Время от времени лодку разворачивало или кренило; на восстановление направления и баланса уходила куча сил. Уперевшись коленями и ступнями в днище, чтобы было удобнее орудовать веслом, Гейб вдруг обнаружил, что стоит в воде: она непрерывно сочилась из щелей между досками.

Друзья, которым пришлось бежать вдоль берега, чтобы поспеть за ним, заметили, что что-то не так.

– Гейб! – крикнул Тарик. – У меня веревка! Давай я брошу конец, ты поймаешь, и мы тебя вытянем!

Гейб в тот момент хотел бы огрызнуться, что справляется сам, но это было неправдой. Он уперся веслом в илистое дно, чтобы оставаться на месте, но вода продолжала сочиться из щелей.

– Бросай!

Ну хотя бы ему удалось с первого раза поймать веревку, минус одно унижение. Когда ребята по команде Тарика потянули его к себе, лодка опасно накренилась и Гейба по пояс окатило водой, но все-таки он не перевернулся, а берег начал приближаться. Когда лодка наконец заскребла днищем по придонным камням, рядом с мальчишками на берегу появился встревоженный Джонас.

– Я все понял: лодку надо доработать, – буркнул Гейб, выбираясь на берег и стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

– Бегите ужинать, – сказал Джонас мальчишкам и забрал у Тарика веревку, чтобы привязать лодку к дереву. – Мы разберемся. Спасибо, что помогли.

Те, кажется, надеялись на продолжение, но послушались.

Оставшись наедине с Джонасом, Гейб посмотрел на лодку и вздохнул:

– Пусть себе тонет.

Ему было так обидно, что его творение не выдержало первого же испытания, что на глазах навернулись слезы.

– Мне кажется, она неплохо держалась, – произнес Джонас.

Гейб осознал, что все еще сжимает в руке весло.

Вот весло получилось замечательным. Удобным, легким, красивым – то, что надо.

Столько недель работы, столько надежд на приключения, столько планов и идей о путешествии в загадочную коммуну – и все это свелось к бессмысленной куче кедровых досок и бамбука.

– Да уж, держалась. – Гейб пнул лодку и побрел прочь.

Джонас грустно улыбнулся, глядя ему вслед: он понимал, почему Гейбу так сильно хотелось достроить лодку. Понимал желание обрести нечто потерянное в далеком детстве.

– Пойдем ко мне, – произнес он, нагоняя Гейба. – Кира испекла печенье. И мне нужно тебе кое-что рассказать.

8

– Гейб, а ты помнишь Торжище?

– Смутно. Туда же не пускали детей, а я был маленький.

– И правильно делали, – ответил Джонас.

Гейб взял с тарелки печенье. Сладкое, хрустящее, с цукатами и орехами – кажется, Гейб уминал уже шестое и остановиться не мог: все, что готовила Кира, было волшебным на вкус.

Они сидели на диване. Джонас одолжил Гейбу чистую одежду, и Гейб был рад, что не надо возвращаться в Приют после провала с лодкой. Он пока не был готов к неминуемому подтруниванию.

Кира укладывала детей. Гейб слышал, как она тихим голосом переговаривается с ними о событиях дня. На столе в небольшом глиняном горшке стоял букет из цветов, которые они собрали на пикнике: желтый вербейник, лиловая эхинацея и папоротник с кружевными листьями. В приглушенном свете букет отбрасывал на стену причудливую тень.

Гейба малыши не интересовали и даже раздражали, потому что они за все хватались и слишком громко верещали. Поэтому, когда Кира увела их, оставив Гейба в компании толстого старого Шкоды, Гейб почувствовал облегчение. Глядя на то, как Кира разговаривает и играет со своими детьми, он всегда испытывал непонятную грусть. Будто наблюдал нечто, чего сам был лишен. Неужели у него не было такой любящей матери? Неужели никто не смахивал вот так же крошки с его щек, не целовал на ночь, не сидел у кроватки, пока он не заснет?

Джонас говорил, что в месте, откуда они родом, маленьких мальчиков вообще называли «плодами мужского пола», и матерями детям назначали чужих женщин. Это было что-то вроде работы. Но Гейб помнил нечто иное. Очень смутно и расплывчато, но помнил, как кто-то держит его на руках и нашептывает какие-то слова. В тех руках и голосе была любовь. Такая удивительная и теплая любовь, что теперь он хотел найти эту женщину. Понять, кем она была.

Гейба начинало клонить в сон.

– Торжище проводили на площади несколько лет кряду, – сказал Джонас. – Я был тогда Вождем, но долго не понимал, что…

В комнату вернулась Кира, и Джонас повернулся к ней:

– Я рассказываю Гейбу о Торжище.

Кира поежилась.

– Я там не бывала, но помню твои рассказы, – сказала она. – Это был ужас.

Гейб промолчал. И чего Джонас решил вдруг поговорить про Торжище? Он слышал обрывочные истории, которые, кажется, все заканчивались плохо, но ведь Торжище давно не проводят. А Джонас между тем продолжил:

– Мне казалось, что это обычный праздник, потому что так это выглядело. Все наряжались, веселились… Я довольно поздно заметил, что люди возвращаются оттуда какими-то нервными. Тогда я решил туда наведаться, чтобы понять, что именно происходит.

Гейб зевнул, но из вежливости спросил:

– И что же там было?

– На Торжище приходил некий мужчина в странной одежде и с витиеватой манерой говорить. Его называли Торговцем. Он поднимался на подмостки, созывал людей и предлагал желающим сделку.

– Это как? – не понял Гейб. – И чего в этом интересного, почему люди собирались такой толпой?

– Он обещал исполнить любое желание, – сказал Джонас. – Но никто не слышал, что он просил взамен. Люди просто соглашались на что-то и во всеуслышание произносили: «По рукам!»

– И почему ты решил, что это плохо? – не понял Гейб.

– Ну представь, что у тебя есть сильное-сильное желание.

– Я сильно-сильно хочу хорошую лодку, – улыбнулся Гейб. – И что с того?

– Вот тебе обещают: будет тебе лодка. И ты, конечно, не можешь от такого отказаться. Но ты должен кое-чем заплатить.

– А у меня ничего нет, – усмехнулся Гейб.

– Именно так считает большинство людей, поэтому многие приходили к Торговцу в шутку. Но он не шутил. Он требовал заплатить частью себя.

Сонливость Гейба как рукой сняло:

– Это как? Требовал отдать палец или ухо?

– Нет. Торговец предлагал отдать… как бы это выразиться… часть своей человеческой сущности.

– Ничего не понимаю. Сущность – это что?

– Вот взять тебя, Гейб. Ты – какой? Какие у тебя качества? Ты честный, добродушный… что еще?

– Я не добродушный, – усмехнулся Гейб. – Иногда я так злюсь на Саймона, что мы деремся. Но еще я, пожалуй, умный. И еще жизнелюбивый.

– Вот. Представь, что Торговец тебе может достать отличную лодку, но за нее придется заплатить жизнелюбием.

– Если лодка отличная, то мне не жалко! – сказал Гейб.

– Подумай, – сказал Джонас. – Вот просыпаешься ты утром после сделки – а жизнь тебе не в радость. И лодка не в радость. Вставать с кровати не хочется.

– Ну, отлежусь, и пройдет.

– Вот все так и считали. Но нет, это бы не прошло, Гейб. Он забирал часть человека навсегда.

– То есть что – я бы просто всю жизнь лежал и ничего не хотел?

– Вроде того.

– Не, так не годится. Лучше бы я тогда честностью заплатил. Стал бы вруном и проходимцем, зато с отличной лодкой.

Джонас рассмеялся.

– Поверь мне, Гейб, – сказал он, подливая себе чаю, – Торговец всю Деревню держал на крючке. Каждый, страстно чего-нибудь хотевший, расплатился важной частью себя. И никто не понимал, насколько это страшно. Всем казалось – пустяки. В какой-то момент стало ясно, что это не может продолжаться, но для этого пришлось погибнуть Мэтти. После этого Торжище больше не проводили.

Кира, слушавшая разговор молча, вздохнула. Они с Мэтти были очень близки. Гейб нахмурился: он не знал, что смерть Мэтти связана с Торжищем. Все говорили только, что он погиб, «сражаясь со злом».

Все немного помолчали. За окном начался дождь. Капли застучали по крыше.

– Гейб, – произнес Джонас, – я хочу поговорить с тобой про твой дар.

Гейб сразу смутился. К этой теме они подступались не первый раз, но он не был готов объяснять, как научился рыскать в чужих головах.

– У тебя точно есть дар, – продолжил Джонас. – Я тоже наделен некоторой силой… она проявилась, когда мне было около двенадцати. Я мог на чем-нибудь сконцентрироваться и увидеть…

Он помолчал и повернулся к Кире:

– Я не знаю, как это понятно описать.

Кира попробовала помочь:

– Джонас умеет видеть дальше. Видеть другие места и что там происходит.

– Теперь эта сила угасает, – добавил Джонас. – Я чувствую, как она меня покидает. И у Киры то же самое.

– Кира, у тебя тоже дар? – удивился Гейб.

– Да, только другой. Моя сила – в моих руках, – пояснила Кира. – Как и Джонас, я поняла это в отрочестве. Мои руки способны создавать вещи, которые другим людям недоступны. Но теперь, – добавила она с улыбкой, – эта способность меня тоже покидает. Но это не страшно. Думаю, ни мне, ни Джонасу эти способности больше не нужны. Мы использовали их, чтобы построить здесь свою жизнь и помочь другим.

– Вообще-то речь о тебе, Гейб, – напомнил Джонас. – Я чувствовал, что у тебя есть дар, еще когда ты был совсем малышом. Когда забрал тебя и сбежал из коммуны, где мы жили. Я ждал, пока твой дар проявится сам по себе… – он выжидающе взглянул на Гейба, но тот только усмехнулся:

– Мой дар явно не судостроение.

– Тебе нужно найти свой дар и овладеть им, – Джонас не дал ему уйти от темы. – Потому что тебе предстоит серьезное испытание. Я постараюсь помочь. Попробую увидеть дальше еще один последний раз.

– Зачем? – ахнула Кира.

– Зачем? – повторил Гейб.

– Нужно найти Торговца, – ответил Джонас. – Я узнал, что он все еще рядом. И он по-прежнему чрезвычайно опасен.

Дождь усилился; поднялся ветер. Ветки деревьев начали хлестать по стенам дома. Кира пошла закрывать окна. Джонас продолжил:

– Я найду его, Гейб, но дальше все будет зависеть от тебя. Ты должен его уничтожить.

– Ты что, хочешь, чтобы я убил человека?! – оторопел Гейб. – При чем тут я вообще?

Джонас устало вздохнул.

– Разговор выходит длиннее, чем я хотел, а ведь я тебе не рассказал еще кое-что важное. Но уже поздно. Давай продолжим утром.

9

На мокрую траву за ночь осыпались листья, но к утру дождь перестал и выглянуло бледное солнце. Гейб проснулся поздно. Он дремал на диване, пока его не разбудили звуки домашней суеты.

Кира занималась детьми. Спокойно, но твердо она объясняла Мэтту, почему нельзя отнимать игрушку у сестры. Аннабель зажала игрушку в кулачке и вызывающе смотрела на брата. Заметив, что Гейб проснулся, Кира повернулась к нему.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. – Ты так долго спал.

– Да, я что-то разоспался, – кивнул Гейб и огляделся. – А Джонас дома?

– Нет, ему пришлось уйти.

– Но ведь он обещал рассказать…

– Не волнуйся, он сдержит обещание. Просто за ним прислали по срочному делу. Одна женщина сильно заболела.

– Но почему позвали Джонаса, а не Травника?

– Я тоже удивилась, – Кира развела руками. – Она сама попросила его позвать. Ты голодный? Будешь хлеб с вареньем?

Гейб подошел к столу. Она налила ему кружку молока. Он отпил и намазал малиновое варенье на свежий хлеб с хрустящей корочкой. Кира снова переключилась на детей.

– Как ты думаешь, они будут помнить все это, когда подрастут? – неожиданно спросил Гейб.

– Ссору из-за игрушки? Хлеб с вареньем? Мне кажется, они слишком малы, чтобы запоминать мелочи. Но, думаю, у них сохранится общее ощущение заботы. – Кира подлила ему молока. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

– Я, кажется, помню, как спала рядом с мамой, когда еще даже говорить не умела. И, по-моему, она мне пела. Мне было примерно столько, сколько сейчас Аннабель. Только я еще не ходила. Долго училась из-за ноги.

Одна нога у нее была искривлена, поэтому Кира пользовалась посохом при ходьбе. Гейб задумчиво посмотрел на нее и на посох.

– Я помню, как сидел на багажнике велосипеда. Ты же видела велосипед в музее?

– Конечно.

– Ну вот. Но сюда меня привез Джонас, а он мне не отец. И маму я тоже не помню, как Аннабель и Мэтью тебя запомнят… – он ссутулился и вздохнул. – Но при этом, знаешь, я смутно помню какую-то другую женщину… Очень смутно.

– Что ты помнишь?

Гейб покачал головой.

– Я знаю только, что не выдумал ее. И что она меня любила.

– Значит, так и было, – улыбнулась Кира. – Можно не помнить подробностей своего детства, но любовь невозможно забыть.

– Да, – согласился Гейб и, помолчав, признался: – Мне нужно кое-что рассказать вам с Джонасом.

– Что, милый?

– Я уже нашел свой дар. Я умею… не знаю что, я называю это «рыскать». Первый раз это случилось само по себе, я удивился и немного испугался. А потом понял, что могу сам вызывать это состояние и управлять им.

– У меня было так же, – кивнула Кира. – Рассказывай дальше.

– Ну и сегодня, несколько минут назад, когда ты возилась с детьми… – Гейб кивнул в угол, где малыши прилежно строили башни из кубиков. – Я лежал на диване в полудреме, смотрел на вас и решил порыскать в голове Мэтью.

– Мэтью? – удивилась Кира.

– Да, потому что он мальчик. Скорее всего, девочки мало чем отличаются, просто я хотел узнать, каково это: смотреть на маму, когда ты маленький мальчик.

Оба оглянулись на Мэтью. Тот, высунув язык от усердия, прилаживал синюю башенку поверх стопки красных кубиков.

– И… как ты попал к нему в голову?

– Я сосредоточился на нем так сильно, как только мог. Ты показывала, как складывать кубики. Когда это получается, то сперва наступает тишина. И она наступила: ты объясняла, что кубики разной формы, а потом я перестал тебя слышать. И я как бы стал частью переживаний Мэтью. Я все чувствовал так, будто это я переживаю, а не он…

– Выходит, твой дар – понимать переживания других?

– Можно так сказать, но я перенимаю эти переживания, а не просто наблюдаю. Как бы становлюсь тем, кто переживает. И, оказавшись в сознании Мэтью, я увидел, что он чувствует себя очень любимым.

– Да, Мэтью очень любимый ребенок, – улыбнулась Кира.

– И он знает это. Как я про ту женщину – тоже знал.

Оба замолчали и какое-то время просто наблюдали, как играют дети. Потом Гейб помог убрать со стола, и Кира стала собирать малышей на прогулку.

– Хочешь с нами? Или здесь побудешь? – спросила она. – Ума не приложу, почему Джонаса нет так долго.

Гейб выглянул в окно. Жители Деревни спешили по своим делам. В глубине фруктового сада располагалась библиотека; кажется, она была закрыта. На игровой площадке поблизости дети, вереща, пинали мяч. Обычный день в тихом и благополучном поселении. Только вот кто-то посреди этого благополучия болел настолько тяжело, что Джонас был там и никак не шел домой. Гейб решил, что все-таки хочет не дожидаться его, а найти прямо сейчас.

– Ты не знаешь, кто именно заболел? – спросил он Киру. Та помогала Аннабель просунуть пухлую ручку в рукав.

– Ее зовут Клэр, – ответила Кира. – Ты ее наверняка видел. Такая тихая, сгорбленная, очень-очень старая.

– Да… – нахмурился Гейб. – Я часто ее вижу.

– Есть вероятность, что больше не увидишь. В таком возрасте тяжелые болезни, как правило, проходят уже вместе с жизнью.

Дети были, наконец, готовы к прогулке. Держа Аннабель на одной руке и протянув Мэтью вторую, Кира направилась к выходу.

– Можно я оставлю у вас здесь весло? – спросил Гейб, открывая перед ней дверь.

Весло стояло в углу прихожей. Солнце играло на древесине золотистыми бликами.

– Конечно. Дети его не испортят, не бойся.

Гейб помог Кире спуститься с крыльца.

– Где живет Клэр?

– Где-то в той стороне, – Кира показала подбородком в направлении библиотеки. За ней в тени деревьев виднелись небольшие домики. Гейб поблагодарил ее за еду и ночлег и побрел в сторону этих домиков, надеясь найти там Джонаса. Ему не терпелось продолжить вчерашний разговор, который сейчас не укладывался в голове: неужели Джонас действительно говорил, что ему надо убить какого-то торговца? Почему этого неприятного человека нельзя просто не пускать в Деревню, зачем убивать? И почему об убийстве вдруг говорит Джонас – всегда такой добрый и понимающий?

Домик Клэр был наполовину скрыт за деревьями, но Гейб без труда его нашел, потому что рядом судачили несколько пожилых женщин.

– Так неожиданно, – услышал он. – На ровном месте! Еще вчера была здорова.

– Возраст такой, – изрекла высокая седая старуха, и остальные закивали.

Приблизившись, Гейб вежливо спросил:

– Скажите, Джонас там?

Одна из женщин кивнула и тут же обратилась к товарке:

– Кстати, странно: зачем ей понадобился Джонас? Я даже не знала, что они знакомы…

Старухи тут же потеряли всякий интерес к Гейбу, и он пошел к двери. Постучав и не получив ответа, он дернул за ручку. Дверь открылась.

Внутри царил полумрак. После ночного дождя сиял ясный день, но окна в домике были занавешены. Пахло прелыми фруктами, старостью, сушеными травами и пылью.

В гостиной сидел задумчивый Травник.

– А где Джонас? – спросил Гейб.

– Я здесь! – послышался голос из спальни. – Иди к нам.

Джонас сидел у кровати, на которой лежала та самая старуха, что приходила посмотреть, как Гейб строит свою лодку. Гейб не понимал, почему она вдруг оказалась важнее разговора про Торговца.

– Мы не договорили вчера, – напомнил Гейб, заходя в спальню. – И мне тоже есть что тебе…

– Тсс, – перебил Джонас.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и Гейб смог лучше разглядеть и Джонаса, и Клэр. Ее глаза были открыты; худые пальцы перебирали ткань одеяла. Джонас склонился к ней очень близко, прислушиваясь. Пересохшие старческие губы что-то еле заметно шептали. Джонас кивал. Гейб расслышал только два слова:

– Расскажи ему.

10

– Прости, мне что-то не верится.

Они сидели на скамье позади библиотеки – той же самой, где Джонас недавно разговаривал с Клэр. Гейб качал головой. Устало потерев лицо руками, Джонас сказал:

– Вчера я то же самое подумал: старушка спятила или просто фантазерка.

Гейбу хотелось вскочить и убежать. Быть где угодно, только не здесь. Рыбачить с Натаном. Заново строить лодку. Заново ее утопить. Делать что угодно, только не слышать, как человек, который всегда был для него важен, бредит как сумасшедший. То говорит, что нужно кого-то убить, то несет что-то про украденную молодость…

Он повернулся к Джонасу и постарался говорить спокойно:

– Знаешь… Мне кажется, ты слишком много работаешь. И слишком много читаешь. Тебе бы почаще гулять вдоль реки. Она успокаивает…

– Гейб, послушай меня! – перебил Джонас, повышая голос, потому что его начало накрывать отчаянье. – У нас мало времени. Клэр не выдумывает. Ты был слишком мал, когда мы сбежали, поэтому все это звучит небылицей, но я многое помню. Помню вещи, которые нельзя придумать, если ты не жил в коммуне. И Клэр я тоже помню. Она работала в рыбном Инкубатории, но приходила помогать в Воспитательный Центр, хотя это было против правил. Она приходила, потому что там был ты, Гейб. Она твоя мать. Там это называлось – Роженица. Эти девушки вынашивали и рожали младенцев, которых у них затем навсегда отбирали. Никто из них не знал, где их дети, но Клэр умудрилась тебя найти. И там, и теперь здесь.

Гейб наклонился, снял с ноги сандалию и вытряхнул камушек, коловший палец.

Посмотрел на птицу, порхавшую в кроне ближайшего дерева. Разглядел, что она держит в клюве веточку.

Изучил царапину на руке.

Зевнул, потянулся.

Расстегнул и застегнул воротничок рубашки.

Джонас наблюдал, как тот мается.

– Знаешь, – произнес он, наконец, – я не помню коммуну, но помню, что какая-то женщина меня любила. И детали совпадают. Поэтому, конечно, все это звучит как правда…

– Это правда, Гейб.

– Джонас, но как какой-то человек может отбирать у других людей молодость?! Или часть души, как ты вчера рассказывал?

Джонас задумчиво посмотрел на тропинку, пересекавшую большую зеленую лужайку. По ней неспешно шел Ментор. К удивлению Гейба, Джонас его окликнул и помахал рукой, а потом поднялся и жестом предложил Гейбу подойти к нему.

Учитель, остановившийся на оклик, ждал их. Это был сутулый бородатый мужчина, почти старик, но с молодым и пронзительным взглядом. Гейбу он всегда нравился.

– Доброе утро, – улыбнулся Ментор. – Как ваши дела?

– Пытаюсь рассказать Гейбу про Торговца, – произнес Джонас. – Но он не верит мне.

– Зачем о нем рассказывать? – поморщился Ментор. – Этот кошмар в прошлом.

– Боюсь, что нет, – сказал Джонас. – Я потом объясню. Сейчас мне важно доказать Гейбу, что это не выдумки.

– О нет, это, к сожалению, не выдумки, – вздохнул учитель. – Мне ли не знать.

– Расскажете свою историю? – попросил Джонас.

Ментор нахмурился и взглянул на него, как бы спрашивая, действительно ли это важно. Джонас кивнул.

– Не люблю я про это вспоминать, ну да ладно. Ты был еще маленьким хулиганом, Гейб. На Торжище детей не пускали, но дети тоже о нем слышали.

– Мы знали, что там происходит что-то загадочное, – кивнул Гейб. – И знали, что там собирается чуть ли не вся Деревня.

– Да, – вздохнул Ментор. – Одних манила эта «загадочность», а других развлекало смотреть, как первые выставляют себя дураками. Я стал одним из дураков. А дело было так. Незадолго до Торжища я овдовел. Со мной жила дочь, но я знал, что она вот-вот выскочит замуж и оставит меня одного. Я боялся одиночества. Меня снедала глупая жалость к себе. А еще мне нравилась одна женщина, тоже вдова. Словом, на Торжище я решился заключить сделку.

– Вы хотели жениться на вдове через сделку с Торговцем? – не понял Гейб.

Учитель горько засмеялся:

– Вроде того. Захотел стать моложе и привлекательнее, чтобы та вдова в меня влюбилась. Подошел к Торговцу…

– Но ведь он просто шарлатан?

– Нет, Гейб, – произнес учитель, и взгляд у него был такой серьезный, что Гейбу стало не по себе. – Он не шарлатан, он воплощенное зло.

– Ладно, – медленно протянул Гейб, – и что же он попросил взамен?

– Его условия были расплывчаты. Он хитер и просит что-то, что тебе кажется несущественным. Я просто не вникал в суть, как и остальные не вникали. Но сводилось все к тому, что я должен заплатить честью.

– И вы согласились?

– Я же сказал, что был дураком.

– Но вас же все уважают, – заметил Гейб. – И что-то вы не помолодели. Значит, сделка не состоялась? Или «воплощенному злу» не под силу такие вещи?

– О, сделка, увы, состоялась. Я тогда стал выше, краше, и у меня исчезла лысина. Исчезло пятно, из-за которого вы меня дразнили, помнишь? – учитель дотронулся до своей щеки, на которой пламенело огромное родимое пятно.

– Если бы вы так изменились, я бы точно запомнил, – возразил Гейб. – Я же у вас учился уже тогда.

– Дело было на школьных каникулах, – Ментор пожал плечами. – Просто поверь мне, я не лгу. Мои слова могут подтвердить другие.

Гейб подумал, что нужно будет действительно поговорить про это с кем-то еще, но уже видел, что учитель говорит правду, какой бы невероятной она ни казалась. Торговец, получается, был каким-то сильным магом? И, раз он обладал такой силой, чтобы омолодить учителя, значит… значит, мог и состарить Клэр.

Значит, Клэр заключила с ним какую-то сделку.

И, значит, она действительно могла быть его матерью.

Эта мысль не укладывалась у него в голове.

Учитель продолжил:

– Я отдал Торговцу важную часть себя и стал злобным эгоистом. Красавцем в расцвете сил, но крайне неприятным красавцем. И вдове я такой был не нужен, да и никому другому тоже.

– Но все вернулось на свои места?

– Джонас вмешался. Зараза уже расползлась по всей Деревне. Среди нас стали процветать жадность, зависть и другие ужасные вещи. Да, в итоге все вернулось на свои места, но цена была непомерно высокой…

– Мэтти, – догадался Гейб.

– Да. Мэтти сражался с ним и погиб, чтобы я получил обратно свою лысину и родимое пятно, – учитель горько засмеялся. – А Джонас изгнал Торговца.

– А он вернулся, – вздохнул Джонас. – И с ним снова придется сражаться. Только в этот раз надо довести дело до конца.

– И кого отправим рисковать жизнью в этот раз? – спросил Ментор.

– Меня, – прошептал Гейб.

Учитель молча посмотрел на него, потом отвернулся и, качая головой, побрел прочь.

– То есть сделки Торговца можно расторгнуть, только если кто-то умрет? – произнес Гейб, поднимая взгляд на Джонаса. – И нет другого способа?

– Не знаю, – признался Джонас. – И мне тоже страшно, Гейб. И за тебя, и за Клэр, и за всех нас.

– Я хочу поговорить с матерью, – сказал Гейб.

Они поспешили обратно в дом, где умирала Клэр.

Травник, дежуривший в доме, зажег лампу на столе.

Гейб уверенно подошел к кровати. Он точно знал, что хочет сказать.

Что всю жизнь ждал встречи с ней.

Что ему неважно, что она старая.

Что он хочет быть рядом, сколько бы времени ни осталось.

Но когда он встал на колени рядом с кроватью, то увидел, что выцветшие полуоткрытые глаза начали стекленеть. Неподвижная рука на одеяле, когда он ее коснулся, на ощупь была холодной.

Гейб разрыдался и повернулся к Джонасу, стоявшему в дверях спальни.

– Мы опоздали! – произнес Гейб. – Я не успел ничего сказать… Я столько всего хотел… – он закрыл лицо руками.

Джонас подошел, аккуратно отстранил Гейба от кровати и прикоснулся к шее Клэр, ища пульс.

– Сердце бьется, – сказал он. – Она при смерти, но пока жива. Времени в обрез, и силы моей осталось на донышке. Но я попробую выяснить, где сейчас Торговец. А дальше дело за тобой.

– Хорошо, – Гейб вытер глаза рукавом рубашки. – Что тебе нужно для этого?

– Тишина. Чтобы сосредоточиться. Клэр, ты слышишь меня? – Джонас опять склонился над старухой. Она не ответила. – С тобой побудет Гейб.

Гейб взял узловатую руку в свою.

– Я запру входную дверь, чтобы никто нам не помешал, и буду стоять у окна, – объяснял Джонас. – Что бы со мной ни происходило, не пугайся, Гейб. Видеть дальше не опасно, но это выматывает.

Гейб кивнул. Джонас вышел из дома, бегло переговорил со стоявшими там людьми, а потом вернулся и запер дверь. Гейб видел, что с ним уже происходит некая перемена, но не мог толком понять, в чем она выражается. Джонас подошел к окну и стал всматриваться в темноту. Взгляд его был спокойным, а дыхание – глубоким и медленным. В какой-то момент его лицо исказила гримаса будто бы боли и он охнул. Гейб увидел, что от него начинает исходить мерцание, которое затем превратилось в серебристый свет.

– Джонас найдет Торговца, – прошептал Гейб, надеясь, что Клэр его слышит, и мягко сжал ее руку в своей. – И мы расторгнем вашу сделку. Мы спасем тебя.

Потом он замолчал, чтобы не мешать Джонасу, и принялся ждать.

* * *

Когда все закончилось, Гейбу пришлось помочь Джонасу дойти до кресла-качалки, потому что он тяжело дышал, как после долгого бега, и ноги его подкашивались.

– Что ты увидел? – спросил Гейб.

Но Джонас был не в состоянии говорить. Он прикрыл глаза и жестом попросил Гейба подождать. Гейб кивнул, вернулся к кровати и снова взял Клэр за руку.

– Я был прав: это последний раз, – произнес Джонас, отдышавшись. – Это стало слишком тяжело.

– Ты нашел его? – спросил Гейб.

– Он рядом, – кивнул Джонас. – Твой выход, Гейб. Я останусь с Клэр.

«Он рядом» прозвучало жутко; у Гейба по спине пробежали мурашки.

Где рядом?

Насколько рядом?

Гейб посмотрел в окно, и ему померещилось, будто кто-то стоит среди деревьев. Он тут же отвернулся, но теперь его насторожили тени в приоткрытом шкафу. Потом скрипнула доска, и он чуть не подскочил от неожиданности. Но это всего лишь кресло-качалка скрипнуло под весом Джонаса.

– Забыл рассказать тебе еще одну вещь, которую мы с Клэр вместе помним, – произнес Джонас и улыбнулся. – У тебя была игрушка-бегемотик. Ты с ним не расставался. Чуть ушки ему не отжевал.

– Мо, – произнес Гейб и сам удивился, как этот слог выплыл из недр памяти. – Надо же, я помню. Его звали Мо.

– Он бы тебе сейчас не помешал, – грустно усмехнулся Джонас. – Ты обнимал его, когда тебе становилось страшно.

– Мне страшно, но это не значит, что я не готов, – произнес Гейб, выпрямляясь.

* * *

Гейб стоял в темноте у кромки воды.

Джонас не пошел с ним.

– Много лет назад, когда я сбежал с тобой, я покинул человека, которого любил. Я звал его с собой, но он отказался, потому что эта история была целиком моя, ему не было в ней места. Мне нужно было справиться самому. Узнать свои силы и слабости. Посмотреть в лицо своим страхам. И теперь начинается твоя история, Гейб. Мне нет в ней места. Она только твоя.

Гейб вместо ответа наклонился и поцеловал прохладную щеку старухи, а потом повернулся к Джонасу.

– Где его искать? – спросил он.

Теперь, стоя босиком на крупном песке, Гейб чувствовал себя маленьким и испуганным. Луна скрылась за облаками, укутав реку и противоположный берег в чернильную мглу. Гейб любил реку, но почему-то никогда не приходил сюда ночью. В темноте она казалась зловещей.

Гейб хорошо плавал, но они с друзьями купались ниже по течению, в излучине, защищенной скалами. Вода там была тихая, отделенная от шумных порогов. Там было безопасно. Но Джонас велел переплыть реку именно здесь. Тогда река немного снесет его вниз по течению, и он выйдет ровно в том месте, где Торговец дожидается смерти Клэр.

– Что он там делает? – удивился Гейб.

– Полагаю, ждет развязки той каши, которую заварил. Мне кажется, он что-то получает не только в момент сделки, но и все время после. Его жертвы думают, что после сделки он навсегда исчезнет из их жизни, однако они навсегда оказываются к нему привязаны, и он до последнего что-то берет, и берет, и берет. Раньше он часто появлялся рядом с Деревней, потому что здесь было много его жертв. И сейчас он появился снова, пришел следом за Клэр.

Гейб сделал шаг вперед и почувствовал, как вода огибает его щиколотки. Позавчерашняя катастрофа с лодкой ясно показала, насколько быстрое здесь течение. Но Гейб был уверен, что у него достанет силы одолеть реку. В руках он держал свое кедровое весло, за которым пришлось сбегать домой к Джонасу. Грязная лодка, разбитая и бесполезная, по-прежнему была привязана к дереву; реку предстояло пересечь вброд. Гейб подумал, что сможет отталкиваться веслом от камней, переходя реку, а может, оно и в качестве оружия сгодится, когда он переберется на ту сторону.

Он стоял в воде и размышлял о Торговце. О чем он думает? Что чувствует? Как он устроен, этот загадочный злодей, которого нужно уничтожить?

Как его уничтожить?..

Как вообще уничтожают людей?

Человек ли Торговец?..

У Гейба не было плана, и он не представлял, как вообще можно кого-то уничтожить, и даже от мыслей о способе убийства ему делалось не по себе. В школе учили разбираться в смертельно ядовитых ягодах и растениях, чтобы дети знали, какие не трогать. Однако готовить отраву, чтобы подмешать Торговцу в еду, не было времени. Еще можно было бы ударить его по голове тяжелым камнем, если Гейбу повезет и он, например, застанет Торговца спящим. Спит ли Торговец вообще? Ест ли?

Вода теперь доходила до колен; пора было перестать гадать про Торговца и сосредоточиться на преодолении реки. Гейб медленно продвигался глубже, помогая себе веслом. Еще пара шагов – и ступни перестали чувствовать дно. Скорость, с которой течение тотчас подхватило его, ошеломляла, а вода несколько раз накрыла его с головой, заставляя отплевываться. Река сносила его в сторону, и Гейб пытался сопротивляться, но в темноте было невозможно понять, далеко ли удалось продвинуться. На середине реки – хотя он не мог видеть, что это именно середина, – он сумел зацепиться веслом за трещину между подводными камнями и таким образом остановиться и отдышаться. Вода взбивала пену вокруг него, пока он переводил дыхание и думал о том, что ждало его на том берегу. И чем больше он об этом думал, тем невыполнимее ему казалась задача.

– Я никого не смогу убить, – прошептал Гейб в никуда, в ночь, в шум реки, и в тот же момент из-за облаков выскользнула луна, лизнув светом серебристые стволы берез на берегу.

Где-то там притаился Торговец.

А на другом берегу умирала мать Гейба.

И медлить было нельзя.

– Я никого не хочу убивать, – упрямо прошептал Гейб, и беспокойная река как будто слегка притихла, вслушиваясь в эти слова.

– Я не буду никого убивать, – произнес Гейб уже обычным голосом, и вода словно бережно отпустила его, перестала сносить вбок и завиваться водоворотами вокруг него.

Несколько слов, произнесенных в темноту, успокоили реку и очистили небо.

Гейб выдернул весло из щели между камнями и ощутил пальцами вырезанные на нем имена друзей. И двинулся к берегу сквозь спокойную воду, перечисляя эти имена в голове, но добавляя к ним Киру и Клэр, чтобы список людей, которые его любили, был полным.

11

Когда он выбрался на берег, река за его спиной вновь забурлила, а поднявшийся ветер затянул луну облаками, но Гейб успел разглядеть в бледном свете высокую фигуру, завернутую в темный плащ.

Ему внезапно стало очень холодно. Ветер, трепавший кусты и деревья, делал мокрую одежду ледяной, но Гейба начало трясти не столько от холода, сколько от страха. Он отчего-то ждал, что доберется до берега, переведет дух, составит в уме план – и двинется искать Торговца. Он думал, что противник будет прятаться.

Но противник открыто стоял на опушке и сверлил его взглядом. Глаза в темноте было не разглядеть, однако Гейб безошибочно чувствовал, как они его прожигают.

– Какая необычная встреча, – произнес Торговец. – Меня так редко кто-то специально разыскивает.

Гейб нервно сжал в руке мокрое весло.

– Что, даже не поздороваешься? – с наигранной досадой спросил Торговец.

– Меня зовут Гейб, – начал было он, но тут взметнулся плащ, и Торговец, до того стоявший на отдалении, внезапно очутился так близко, что Гейб почувствовал исходящий от него запах гнили. Лицо его в темноте казалось белым, как маска.

– Глупец, – произнес он, выдыхая зловоние. – Неужели ты думаешь, что я не знаю, как тебя зовут? Или не знаю, зачем ты здесь? Давай, покажи мне, какое у тебя оружие. Ты же принес что-нибудь, кроме этой жалкой палки?

– У меня нет оружия, – ответил Гейб. – Я не убийца.

Как только он произнес эту фразу, которая необъяснимым образом помогла ему переплыть реку, ветер снова утих, а из-за облаков выглянула луна. Торговец поморщился.

* * *

Джонас ждал, сидя в кресле-качалке, которое передвинул к кровати Клэр, чтобы не отходить от нее. Кира зашла, чтобы принести ему ужин. Она смочила водой пересохшие губы старухи, но та даже не разлепила веки. Временами она тихо стонала и перебирала пальцами одеяло, однако большую часть времени лежала неподвижно.

Если Гейб не справится, это ее последняя ночь. Возможно, последняя и для нее, и для Гейба.

Джонас отогнал эту мысль.

Он высмотрел, что Торговец находится в березовой роще на другом берегу, и увидел, что он ждет Гейба.

Джонас помнил, что Гейб, еще совсем малыш, цеплялся за жизнь даже когда он, Джонас, уже почти сдался. Поэтому он был уверен, что у Гейба дар. И надеялся, что этот дар позволит ему одолеть Торговца. Но ему легко было говорить про эту надежду, пока Гейб не отправился на встречу со злом один на один. Теперь же в нем поселилась тревога. Гейб не знал ни жестокости, ни коварства, а ему предстояло одолеть жестокое и коварное существо.

Джонас прикинул, что Гейб уже должен был переплыть реку.

* * *

Реакция природы приободрила Гейба. Словно и река, и луна, и лес были на его стороне и весь мир будто бы притих, глядя на него и на Торговца.

Торговца перемены только разозлили.

– Давай, – произнес он, – выбери себе оружие, раз не принес с собой. Например… – прежде чем Гейб успел опомниться, Торговец достал из складок плаща блестящий стилет с длинным, очень узким лезвием и вложил ему в руку.

– Ну вот. Теперь можешь попытаться меня убить, – усмехнулся Торговец.

Стилет оказался тяжелым, а рукоять так приятно лежала в руке…

Небо над ними потемнело; в кронах деревьев разгулялся ветер. В следующую секунду стилет оказался на земле, а руки Гейба безвольно обвисли и стали неподвижны. Торговец одной рукой обхватил его шею, а второй прижал к ней широкое лезвие.

– Знакомься: это называется гуаньдао, – прошептал Торговец.

Гейб чувствовал кожей сталь и надеялся, что умрет быстро, потому что в тот момент надеяться было больше не на что, но Торговец снова заговорил:

– Зачем ты пришел, глупый щенок? Я уничтожал воинов и правителей, истреблял целые семьи поколениями, превращал в ничто могущественных людей. Я развязывал войны. Зачем ты затеял тягаться с такой силой?

Гейб прекрасно знал зачем. Но понятия не имел как. Особенно сейчас, когда он понял, что имеет дело не с человеком, а действительно с силой – воплощением чего-то недоброго.

– Ты неинтересный противник, – резюмировал Торговец, опуская гуаньдао. – Но раз уж ты пришел, давай я предложу тебе сделку.

* * *

Облака расступились; за окном белела луна. На пол спальни и на кровать, где лежала Клэр, лег серебристый луч. Дыхание старухи как будто стало ровнее. Джонас прислушался и взял ее за руку. Ему показалось, что кожа, еще недавно напоминавшая на ощупь хрупкий пергамент, стала более гладкой, но луч исчез, и Джонас не смог разглядеть, почудилось ему или нет. Однако ощущение было настолько явным, что Джонас даже подумал принести лампу. Его остановило только нежелание тревожить Клэр.

Возможно, решил он, смерть разглаживает морщины, как разглаживает прошлое. Возможно, она забирает вместе с жизнью и приметы старости.

Возможно, Клэр вот-вот умрет.

Возможно, это к лучшему, потому что тогда она не узнает, что случилось с ее сыном.

Что с ним в этот самый момент происходит.

Знать бы, что с ним происходит…

* * *

– Я предлагаю тебе лодку.

– Мне не нужна лодка, – ответил Гейб.

Торговец едко расхохотался:

– Вопрос не в том, нужна ли она тебе. Я не работаю с тем, что людям нужно. Я работаю с тем, чего люди желают. Ты ведь хочешь лодку, Гейб, и очень давно хочешь. А теперь представь: парусник. Красивый, быстрый. Палуба источает запах дерева, белоснежный парус дышит на ветру. И ты направляешь его, куда пожелаешь. Плывешь к любым желанным берегам или просто рассекаешь воду в погожий денек, и есть только ты и твои желания, и никто тебе не указ.

Еще недавно Гейб только об этом и мечтал. И – удивительное дело: Торговец видел его желание, но не видел, что оно остыло. Лодка никогда не была нужна ему сама по себе, хотя да, Гейб не раз представлял, как плывет на собственном прекрасном паруснике, но главным было – куда и зачем он собирался плыть. Теперь, когда он нашел свою мать, точнее, когда узнал, что мать нашла его, лодка была и не нужна, и не желанна.

Он вспомнил, как Клэр смотрела на него из-за сосен. Вспомнил, как держал ее руку в своей.

– Ты не понял, – произнес Гейб. – Я не хочу ни лодку, ни парусник, ни…

– Подожди, – рявкнул Торговец, перебивая. – Я сделаю предложение интереснее. Представь: тот самый парусник, идеальный, с картинки. Весь твой. А на палубе – она. Длинные волосы развеваются на ветру… и вот она поворачивается, смотрит на тебя, и в этом взгляде – бесконечная нежность, и впереди у вас столько времени, что его можно транжирить, как богач транжирит деньги. Хочешь?

– Нет, – ответил Гейб.

– Нет?! – зарычал Торговец и вновь встал почти вплотную к Гейбу. – Подумай как следует! Ах, вижу… ты решил, что я говорю про эту веснушчатую красотку, Дейдру? Нет, дружок. Она тебе нравится, но ты не желаешь быть с ней всей душой. Не мой калибр. Я предлагаю оказаться на палубе с твоей матерью. С молодой, полной сил, любящей матерью, Гейб.

Гейб что было мочи сжал весло – так, что вырезанные имена друзей впились в кожу.

– Хорошенько подумай, – продолжил Торговец. – Ей не так долго осталось, если не решишься. Она не доживет до рассвета, твоя мать; твоя драгоценная Клэр.

– Не смей произносить ее имя, – ответил Гейб. – И я не хочу никаких сделок с тобой.

Джонас предупреждал, что отказываться от сделки опасно. Но Гейб уже принял решение. Зажмурившись, он сосредоточился на Торговце и начал рыскать.

Шум реки и ветра в листьях исчезли. Тишина укутала Гейба словно кокон.

Торговец был снедаем жалостью к себе и ненавистью ко всему миру. Где-то под этим грузом Гейб чувствовал огромную боль и ярость, из-за которых Торговец и стал Торговцем, но эти чувства давно затмило зло, которому он теперь служил, которое воплощал и творил. Из раза в раз, заключая сделку, Торговец выжирал жизненную силу жертвы, потому что своей жизненной силы у него не было, а были только огромное одиночество и огромная обозленность, похожие на неутолимый голод, требовавший находить все новых жертв, готовых отдать что угодно в обмен на исполнение желания. Этот голод был настолько жуткий, настолько всепоглощающий и почти одушевленный, что Гейба начало трясти и он почувствовал, что не может больше разделиться с Торговцем, что голод проедает и его душу, гонит ледяной ветер по венам, приказывает служить…

* * *

Из дремы Джонаса вывел какой-то звук.

Клэр сидела в постели. Одеяло больше не прикрывало ее плечи, и даже в бледном свете луны Джонас разглядел, что они больше не иссохшие и дряблые, а крепкие, наполненные силой.

– Я что-то проголодалась, – произнесла она, улыбаясь.

* * *

Сквозь требовательный рев голода, который двигал Торговцем, Гейб внезапно различил совершенно другой голод. Простой, человеческий, незатейливый голод до жизни. До смеха и слез, долгих бесед, усталости плодотворного дня, запаха ранней зелени весной, вкуса свежеиспеченного хлеба, дружеских объятий, похмелья после праздника, волнения перед долгожданной встречей.

И Гейб понял: есть голод, который нужно утолить, а есть голод, которому лучше дать убить голодающего.

Усилием воли он вернулся в собственный ум, покинув Торговца, и тотчас его со всех сторон обняли звуки. Глаза Торговца в свете луны блестели.

– Ты думаешь, что обманываешь других, – произнес Гейб, – а на самом деле обманываешь сам себя.

– Ты бредишь, щенок, – зашипел Торговец.

– Нет. – Гейб улыбнулся, потому что страх отступил, осталось только ясное понимание. – Ты веришь, что в твоей власти что-то отбирать у людей и что у тебя прибывает, когда у них убывает. Но это неправда.

– Неправда? – закричал Торговец. – Люди с легкостью расстаются с вещами, ценности которых не знают, это ли неправда?

– Они не расстаются, – улыбнулся Гейб. – Это морок.

– Ты сам знаешь тех, кого я сломал, – прошипел Торговец.

– Я знаю, что ты не сломал их, – возразил Гейб. – Мой школьный учитель, например. Помнишь его? С пятном на щеке.

– Жалкий дурак!

– Ты якобы забрал его честь. Но смотри: стоило убрать из его жизни тебя, как его честь вернулась. Никто не считает его бесчестным. Он не перестал быть собой. Стоило тебя убрать – все вернулось на свои места.

Торговец зарычал, но Гейб не дал ему заговорить:

– Или помнишь Эйнара? Человека, который помог моей матери меня найти.

– Это я помог ей! – закричал Торговец. – Глупый гордец из рыбацкой деревни ни при чем.

– Неправда, – снова улыбнулся Гейб. – Его участие – то, что она запомнит навсегда. Ты – просто заноза.

– Эйнар стал жалким калекой, – зашипел Торговец. – Он проиграл.

– А я слышал, что он живет хорошей жизнью, – сказал Гейб. – Покалеченное тело не так страшно, как покалеченная душа.

– Он жалкий калека! – упрямо повторил Торговец.

– Но он хороший человек. Он знает язык птиц. Его уважают в поселке, и если он нелюдим, то не потому, что люди его презирают. Он на своем месте.

– А твоя мать? – ядовито процедил Торговец. – Безрассудная дура, одолевшая почти отвесную скалу, но не одолевшая простое искушение.

– Она нашла меня, – ответил Гейб. – Она хотела найти меня и нашла. Это случилось бы и так. Ты был не нужен.

– Щенок! – закричал Торговец, но Гейб почувствовал, что в его голосе стало меньше силы, а в его присутствии – меньше угрозы. – Щенок… – захрипел он, скрючившись в лунном свете, будто его ударили под дых. – Щенок!.. – прошептал он, падая на колени в траву.

– Иногда сложно получить то, что хочешь, – произнес Гейб. – Но пока есть желания, есть надежда. Для всех: для отчаявшихся. Для уставших. Для больных. И есть, наверное, тысяча способов исполнить желание, но ты никогда не был одним из них.

Диковинный клинок, который Торговец уронил на землю, в мгновение ока покрылся ржавчиной. Сам Торговец издал жалобный стон и начал таять на глазах; запах гнили усилился.

– Ты не можешь ничего мне дать, – произнес Гейб, глядя, как его противник мало-помалу растворяется в темноте. – Ты никому ничего не мог по-настоящему дать. Все твои сделки были с самого начала недействительны. Просто мы этого не знали.

* * *

На той стороне из труб безмятежно струился дымок. Звезды гасли в предрассветном небе. Река шумела, но ее шум словно превратился в язык, который Гейб теперь понимал. И он вошел в ее воду без страха. Он поплыл назад к своему берегу, отталкиваясь веслом с любимыми именами.

Он знал, что на его пути могут возникнуть сложности, но он справится.

Он знал, что в его жизни будет множество бурных рек и трудных собеседников, но он их одолеет, потому что знает, чего хочет.

* * *

Джонас уже несколько часов как понял, что Клэр не умрет. Он принес ей суп; он говорил с ней о сыне. Она молодела на глазах, но в ее взгляде сохранялась мудрость, несвойственная молодым. Джонас не понимал, что это значит, но преображение его обнадеживало.

– Он справится, – произнесла Клэр.

– Он справится, – эхом отозвался Джонас.

Ожидание сморило его. Он бы тонул в тревожной дреме еще много часов, но его разбудил голос Клэр:

– Солнце восходит.

Он вскочил, еще не понимая, о чем речь; не помня ничего, кроме тревоги.

Клэр – молодая женщина с длинными рыжими волосами – стояла в дверном проеме у входа в дом. Джонас вперился взглядом в ее спину, не веря своим глазам, и улыбнулся.

– Я вижу Гейба, – произнесла Клэр, не оборачиваясь. – Он идет домой.

КОНЕЦ.

Content

Лоис Лоури
Сын

Книга первая До

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Книга вторая Между

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Книга третья Потом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11