Тоон Теллеген

ПИСЬМА ТОЛЬКО ДЛЯ СВОИХ

-

Однажды зимой белка написала письмо муравью.

Дорогой муравей!

Муравей муравей муравей муравей муравей

муравей муравей муравей муравей

дорогой муравей

муравей муравей муравей муравей

дорогой муравей

дорогой муравей

муравей.

Белка

Письмо было странное, и белка сама не знала, зачем она его написала. Но она надела на письмо куртку и натянула на него шапку, потому что на улице было холодно. Потом она объяснила ему, куда идти, и открыла дверь.

Письмо осторожно вышло на улицу, спустилось по буку вниз, пробралось через снег и постучало в окошко к муравью.

— Кто там? — спросил муравей.

— Письмо, — ответило письмо.

— Письмо? — удивился муравей и открыл дверь.

— Я для вас, — сказало письмо и слегка поклонилось, сняв шапку.

Муравей рассмотрел его со всех сторон, а потом осторожно открыл конверт.

— Я тебя прочту, — предупредил он.

— Конечно, — согласилось письмо.

Прочитав его, муравей довольно потер руки и сказал:

— Присаживайся, письмо, присаживайся. Чем тебя угостить?

— Ну… — задумалось письмо. — Я даже не знаю.

— Хочешь чего-нибудь сладкого? — спросил муравей.

— Хочу! — сказало письмо и зашуршало от удовольствия.

Муравей взял ручку и написал сверху на письме: «Что-то сладкое». Потом подумал и приписал внизу: «Что-то теплое». Себе же он достал горшочек меда.

Письмо от удовольствия зашелестело, а уголки у него завернулись.

Они долго просидели за столом, и муравей то и дело вставал, чтобы написать что-нибудь на краях письма.

Когда стемнело, письмо попрощалось. На улице шел снег, и оно медленно брело через сугробы назад к буку, потом вскарабкалось наверх и просунулось под белкину дверь.

— Так-так, — сказала белка. — Ты вернулось.

— Да, — подтвердило письмо, и когда белка склонилась над ним, рассказало ей все, что с ним было. А потом даже сказало о том, что муравей о ней, белке, думает.

— И что он обо мне думает? — спросила белка.

— Прочитай, — предложило письмо.

Белка прочитала, а потом спросила письмо, можно ли перед сном положить его под подушку.

— Ладно, — согласилось письмо.

На улице поднялась метель. Белкин домик трещал, а снежные хлопья становились все больше. Мир все белел и белел.

Но белка и письмо ничего об этом не знали. Они спали, и снились им разные слова и сладкие чернила.

Тому, кто отвечает за воду.

Уважаемый неизвестный!

Я узнал от лосося, что Вы существуете. Он сказал мне, что Вы есть, но он не знает, как Вы выглядите, а кроме того, он не знает, что Вы еще собираетесь делать с водой.

Меня зовут карп.

Возможно, Вы меня знаете. Возможно, Вы даже были у меня на дне рождения. На нем было очень много зверей. Если Вы там были, Вы, наверное, слышали, как я декламировал стихи. Или Вы тогда уже ушли?

А если Вы еще не ушли, то вам понравилось?

Я пишу Вам, чтобы сказать, что я очень доволен водой.

Если Вы за нее отвечаете, то спасибо Вам.

Хотя иногда она могла бы течь побыстрее. И в ней могло бы быть побольше воздушных пузырьков и маленьких водоворотов. Я люблю водовороты. Даже маленькие, если других нет.

Не могли бы Вы их организовать?

Кроме того, Вы могли бы как-нибудь устроить наводнение. Проплыть прямо над деревом, как это чудесно… Если бы Вы это знали, Вы постоянно устраивали бы наводнения. Но возможно, Вы об этом и знаете, просто устроить наводнение не так-то просто.

Я тоже знаю некоторые вещи, которые очень непросто сделать, хотя мне бы этого очень хотелось. Например, подпрыгнуть. Прямо в воздух. Интересно, а Вы это умеете? Может, Вы знаете способ, как это сделать. Если это так, то, может быть, Вы мне расскажете?

Но только вот это замерзание зимой. Зачем Вы это делаете? Зачем это Вам нужно? Не могли бы Вы это прекратить?!

Карп на некоторое время перестал писать и задумался. А потом продолжил:

Я прошу Вас извинить меня за то, что я немного рассердился. Но я не уверен, доводилось ли Вам как-нибудь застрять на всю зиму, замерзнув в воде. Это ужасно! Ну, мне пора плыть дальше.

Вы, кстати, можете перестать скрываться. Или рассказать только мне, кто Вы такой, если Вам так приятнее. Я молчать умею, можете на это рассчитывать. Но, если хотите, можете оставаться неизвестным.

Вы не против, если на этом я попрощаюсь?

Тогда я прощаюсь с Вами.

Карп

Белка! Я ухожу и больше никогда не вернусь.

Ты, конечно, думаешь: «Да-да, он всегда так говорит». Но теперь это на самом деле так!

Я больше никогда не вернусь.

Если бы ты была здесь, ты бы увидела, как я пишу это письмо.

Я полон решительности.

Именно так это называется.

С большой решительностью я сообщаю тебе, что я ухожу и никогда больше не вернусь.

Решение мое твердое.

Как только я допишу это письмо, я отправлюсь в путь. Когда ты будешь его читать, я буду уже далеко.

Если ты захочешь дать мне что-нибудь в дорогу, ты должна сделать это сейчас. А то будет поздно. Меду или чего-нибудь в этом роде. Но не большой горшок. Ведь я не смогу его унести. Только если это будет сливочный мед, можешь дать мне большой горшок, ведь из одного большого горшка всегда можно сделать два маленьких. Или коробку жженого сахара — это тоже можно. В любом случае это должно быть что-то сладкое.

Перед тем как отправиться в путь, я еще загляну к тебе, чтобы забрать то, что ты приготовишь. А если это все равно окажется что-то слишком большое, чтобы взять с собой, то тоже не страшно. Мы ведь можем вместе съесть его, пока оно не станет достаточно маленьким. Хуже, когда что-то слишком маленькое, а не слишком большое. Ведь что с ним тогда делать?

Но потом, белка, я все равно уйду…

До скорого.

Муравей

На самом краю земли жила полярная сова.

Жить там было холодно и промозгло, и никто не заходил к ней в гости.

Полярная сова жила на нижней ветке замерзшего дерева. Она тихо сидела и думала.

И никогда не шевелилась.

«Хватит того, что я думаю», — считала она.

И еще ей ужасно мешало то, что иногда она моргала. Потому что, моргнув, она каждый раз забывала, о чем думала.

«Ну вот, опять потеряла нить», — расстраивалась она тогда.

Она все думала и думала, но так и не могла придумать что-нибудь от моргания. А в гости к ней никто не заходил, так что совета попросить было тоже не у кого.

«Надо сделать письмо, — подумала она. — Кому-нибудь».

Но как именно делаются письма, она не знала. «Может, письмо надо позвать? — размышляла она. — Или нацарапать? Или раскопать?»

Она долго думала, время от времени моргала, теряла нить и начинала думать сначала.

«Лучше всего подходит бормотать», — решила она в конце концов. Тут она почувствовала, что ей опять хочется моргнуть, и быстро набормотала письмо:

Дорогой кто-нибудь!

Я больше не хочу моргать.

Помогите.

Полярная сова

А потом снова моргнула.

Метель, которая всегда бушевала на краю земли, подхватила ее слова, утащила их с собой и швырнула в дверь к жуку-доктору.

«Кому как не мне об этом подумать», — сказал жук-доктор.

На следующий день он, дрожа, стоял перед полярной совой, и на ушах у него висели сосульки.

— Это вы набормотали письмо? — спросил он.

— Я, — кивнула сова.

— А написать вы его не могли? — поинтересовался жук-доктор.

— Эх, — сказала сова. — Написать… вот, значит, это как.

Жук-доктор вздохнул и раскрыл глаза полярной сове так широко, что она ни за что не смогла бы теперь их закрыть, не говоря уже о том, чтобы ими моргнуть.

— Еще что-нибудь желаете? — спросил он. — Красные перья? Или, к примеру, хобот?

Полярная сова покачала головой.

— Ладно, — сказал жук-доктор. — Тогда я пойду. Полярная сова поблагодарила его, и жук-доктор исчез в зловещей темноте.

Был самый разгар зимы, таких морозов и метелей здесь никогда еще не было. Довольная полярная сова сидела на нижней ветке замерзшего дерева и смотрела по сторонам. «Я больше не моргаю, — думала она. — Значит, я больше не буду забывать, о чем я думаю». И она стала думать и думать, о разных новых и красивых вещах, и ни одну из них не забывала.

Однажды утром в самом начале лета под дверь к белке прилетело маленькое письмецо.

Белка!

Я иду к тебе.

Но я заблудился.

Слон

Белка пару раз перечитала письмо, глубоко задумалась, а потом написала:

Слон!

Где ты заблудился?

Белка

«Странный вопрос», — засомневалась она. Но поскольку ничего лучше придумать не смогла, то письмо все-таки отправила.

Вскоре пришел ответ:

Белка!

В дереве.

Слон

Прочитав письмо, белка выглянула в окошко и увидела слона, который, пошатываясь, стоял на верхушке дуба. Она быстро написала:

Слон!

Подожди. Я бегу.

Белка

Но письмо застало слона ровно на середине дуба, и он прочел его прямо перед тем, как со страшным грохотом свалиться на землю.

Чуть позже он открыл глаза и пересчитал хоботом шишки у себя на голове.

— Одна, восемь, сто, — считал слон. Он сильно стукнулся, когда упал, и считать получалось не очень.

Белка склонилась над ним.

— Я шел к тебе, — прошептал слон.

— Да-да, — сказала белка и села на траву рядом с ним.

— Я хотел… — простонал слон. — Ты со мной потанцуешь? Белка молчала.

— Ты не хочешь? — спросил слон и уткнулся лицом в землю.

— Хочу, — проговорила белка. — Конечно, хочу.

И очень осторожно помогла слону подняться.

Они взяли друг друга за талии и начали танцевать.

Они больше раскачивались, чем танцевали, потому что слон не мог даже поднять ноги. Но он все равно был ужасно счастлив и время от времени радостно выкрикивал:

— Эх!

Белка сидела за столом и собиралась написать письмо.

Но она не могла решить — кому.

Дорогой

— написала она. Потом глубоко задумалась и отложила ручку. Поднялся легкий ветерок. Окно было открыто, и чистый белый листок нетерпеливо шуршал. «Сейчас, сейчас, письмо, — забеспокоилась белка. — Я тебе кого-нибудь придумаю».

Она нахмурила брови и задалась вопросом: «А можно ли написать письмо письму?»

Мысль была странная. Это было, как если бы ее стукнули по плечу, пока она спала, и сказали бы: «Белка… не спи…»

Мысли трещали и спотыкались друг об друга.

«Вот муравей считает, — подумала она, — что письмо можно написать кому угодно, даже дождю, или жаре, или ночи».

Она снова взяла ручку и написала:

Дорогое письмо!

Я — белка. Но об этом ты, конечно, знаешь.

Это очень странно — писать тебе, ведь ты становишься все больше, пока я пишу. А если я начну сначала, ты опять станешь маленьким.

То есть я не знаю точно, какое ты. А кстати, что такое «точно»?

Белка перестала писать. «Очень странное письмо, — призадумалась она и закрыла глаза. — И как мне его посылать? И как письмо будет само себя читать? Сложенным? Или оно сначала развернется? А ответ? Может письмо написать ответ?»

В голове у нее трещало все сильнее. Как будто кто-то таскал туда-сюда тяжелые ящики.

Ветер стал сильнее, и вдруг письмо взлетело в воздух, немножко покружилось и взорвалось.

Взрыв был не очень громким, но белка чуть не упала вместе со стулом.

Повсюду летали сотни бумажных обрывков и падали белке на плечи, на спину, на стол и на пол. Они были везде и были такими маленькими, что на каждом из них с трудом умещалась даже одна буква.

Белка кивнула и подумала: «Это из-за меня».

«Может, оно рассердилось? — заподозрила белка. — Или взорвалось от радости, что кто-то ему наконец-то написал?»

Она встала и стала ходить туда-сюда по комнате, осторожно перешагивая через бумажки.

— Привет, письмо! — произнесла она тихонько. Бумажные обрывки зашелестели и передвинулись.

Белке даже показалось, что они все вместе ответили ей: «Привет, белка!»

— Так не бывает, — сказала она сама себе. — Есть такие вещи, которых не бывает.

В этом она была точно уверена.

Дорогая белка! У тебя на дне рождения наверняка будет большой торт.

Можно мне один-единственный раз съесть его целиком?

Желательно, чтобы это был медовый торт.

Все остальные могут смотреть.

Я съем его так красиво и жадно, как они еще ни разу не видели.

Всем можно будет кричать и аплодировать, это я обещаю.

После этого праздник может продолжаться как обычно (поздравления, открывание подарков, танцы, прощания, слова о том, как было весело, и вопросы, кого будет следующий день рождения).

Это просто пожелание, белка.

Медведь

Дорогой медведь!

Хорошо. Но тогда я приготовлю два торта.

Белка

Дорогая белка!

Спасибо за твое письмо. Но если я начну есть, а все будут кричать и аплодировать, не обидишься ли ты, что я заодно съем и второй торт?

Все будут подпрыгивать от восхищения мной, я в этом уверен. А еще они начнут квакать, свистеть и шипеть…

Это будет незабываемый день рождения. А если ты приготовишь три торта, то совсем наверняка незабываемый. Я в этом совершенно уверен, белка. Три больших торта. А если это будут медовые торты, то четыре.

Медведь

«Письма? Я? Я никогда не получаю писем… никогда…» — думал крот.

Он грустно копал в темноте подземный ход.

«Прислали бы просто привет, — мечтал он. — Или приглашение на какой-нибудь праздник под пустыней. Или подо льдом. Никогда…»

От злости он стукнулся об землю.

Но в ответ была тишина.

«Есть только один зверь, который хотел бы мне написать, — рассудил крот. — И это я сам».

Вот так, в темноте, глубоко под землей он начал одно за другим писать себе письма.

Дорогой крот!

Сердечный привет!

Крот

Или:

Дорогой крот!

Я скучаю по тебе.

Крот

Написав письмо, он прятал его где-нибудь в земле, а потом случайно, спустя какое-то время, натыкался на него и принимался читать. Иногда на глазах у него даже выступали слезы.

«Спасибо, крот», — мысленно отвечал он тогда. Или: «Я тоже по тебе скучаю, крот». Или: «Ты можешь зайти в любое время, крот. В любое время».

Иногда он устраивал праздник с отправителями всех своих писем. Тогда он носился туда-сюда в темноте по своим коридорам и залам.

И танцевал.

«Но счастлив ли я по-настоящему?..» — размышлял он, танцуя сам с собой.

В конце одного из таких праздников он сел в уголке и написал письмо, в котором было сказано:

Тебе пора отправляться в путешествие, крот.

Потом кивнул и отправился в путешествие. Наверх. В таинственный воздух. Он вдохнул поглубже, увидев, как сквозь землю пробивается свет, и медленно полез дальше.

В тот вечер он нанес неожиданный визит белке. Они пили черный чай, и крот рассказывал о своих глубоких подземных праздниках. Это были большие темные праздники без единого лучика света. Белка качала головой от удивления. А крот мешал ложечкой в чашке и мечтал, чтобы время наконец-то остановилось.

Однажды утром черепаха проснулась и, к своему ужасу, обнаружила, что она торопится.

— Ух ты! — крикнула она и, прежде чем успела что-то сделать, поняла, что она уже в дороге. Со страшной скоростью она ползла вперед и к полудню была уже очень далеко.

Она причитала, всхлипывала и время от времени сильно ругала себя, но это нисколько не помогало. Она торопилась. В конце концов она написала письмо улитке:

Уважаемая улитка!

К моему великому огорчению, я тороплюсь.

Скажите, что мне делать. Быстрее!

Черепаха

Уже наступал вечер, когда перед ее носом закружилось медленное аккуратное письмо:

Дражайшая черепаха!

Какая ужасная трагедия.

Спешка беспощадна.

Боритесь с ней и победите ее. А потом скомкайте ее в ничтожный комочек!

Затем закопайте его в землю.

Прежде всего сохраняйте спокойствие. Ведь если Вы и я потеряем спокойствие, то что тогда?

Улитка

Черепаха как можно спокойнее стала комкать свою спешку. Только поздним вечером ей наконец удалось это сделать.

Потом она закопала этот ничтожный, но все еще очень беспокойный комочек в землю.

«Так и есть, — убедилась черепаха. — Теперь я больше не тороплюсь».

Всю ночь она простояла на одном месте. Она закрыла глаза и даже перестала вздыхать. «Э-хе-хе», — была ее единственная мысль.

На следующее утро черепаха очень спокойно поползла к дубу, под которым жила.

«Вообще-то, — подумала она, — я должна поблагодарить улитку. Но не очень скоро. Только спустя значительное время».

А потом черепаха спокойно и сдержанно позабыла, что когда-то она торопилась.

Однажды зимним утром белка получила письмо.

Письмо было черное. Белка такого никогда еще не видела. Она нахмурила брови и прочитала:

Это мрачная новость.

Все будет не так.

Больше ничего написано не было. И адреса отправителя не было. И белкиного адреса тоже.

Белка села на стул. Она знала, что ветер никогда не ошибается.

Она перечитала письмо еще несколько раз, но понимала все меньше и меньше.

Тогда она надела теплую куртку и отправилась к муравью.

Шел снег, и лес трещал от мороза. Дрожа от холода, белка постучала в дверь к муравью и показала ему письмо.

— Да, — сказал муравей, дочитав. — Это мрачная новость.

— А что такое «не так»? — спросила белка.

— Не так… — задумался муравей. — Ну…

Он попытался объяснить белке, что же это такое. Рассказ получился длинный и запутанный, и когда муравей наконец замолчал, белке показалось, что ей на спину положили тяжелый камень и она никогда теперь от него не избавится. Но вот что такое «не так», она все еще не знала.

— Давай лучше выпьем чего-нибудь сладкого? — предложил муравей. — Пока это еще возможно.

— Пока это еще возможно? — удивленно переспросила белка, потому что не поняла, что муравей хотел этим сказать.

— Да, — подтвердил муравей. — Так это называется.

— Вот как, — произнесла белка.

Они стали пить что-то сладкое и замолчали.

Ветер гудел за деревьями.

Уже наступал вечер, когда муравей сказал:

— Тебе пора, белка.

— Да, — согласилась она.

Она шла домой через темный лес. «Пока это еще возможно, я буду идти домой», — повторяла она про себя.

В тот вечер белка долго-долго сидела у окна. «Теперь я унылая», — подумала она, глядя в темноту.

Но когда вечер заканчивался, ветер распахнул ее дверь, и в дом влетел замерзший, весь в снегу конверт.

Белка отряхнула с письма снег, открыла его, разломив замерзшую бумагу, и прочитала:

Это радостная новость.

Все будет так.

Письмо было странное. Но белка взобралась на стол, сказала сама себе: «Теперь я — слон», — и стала раскачиваться на лампе, пока не рухнула вместе с ней на стол. А потом сказала всем разбитым вещам:

— Какой пустяк!

Дорогая белка! Если позволишь, я произнесу на твоем дне рождения небольшую речь.

Дело в том, что я кое-что изобрел. Это называется равновесие.

Слышала когда-нибудь про такое?

Равновесие — вот как оно называется.

Я думаю, что всем будет интересно.

Мне кажется, что лучше всего будет, если я произнесу свою речь с макушки бука, а все будут стоять внизу подо мной, на нижнем этаже.

(Я не буду затягивать речь слишком долго).

Слон

Дорогой слон!

Договорились. Но я думаю, будет гораздо лучше, если ты произнесешь свою речь, сидя в специальном кресле, которое я для тебя приготовлю и поставлю во главе стола. А то некоторые звери могут тебя не расслышать. Было бы обидно.

Белка

Дорогая белка!

Нет-нет-нет. Только на верхушке бука. Я ведь хочу проиллюстрировать свои слова. Так это называется. Иллюстрировать в кресле не получится.

Я буду очень громко кричать и сильно наклонюсь вперед. Если ты позаботишься о том, чтобы все стояли как раз подо мной, то каждый зверь сможет меня расслышать.

О, белка! Это самое равновесие — это так интересно!

Слон

Была весна, светило солнце, и все птицы пели.

Пели даже ворона и сорока, дятел и клест, перестав стучать и трещать.

Жучок писарь-водомерка сидел на берегу озера. «Погода сегодня уж слишком хорошая, чтобы писать», — подумал он и кивнул. Но просто сидеть без дела он тоже не мог. «Вот что, — решил он, — пойду-ка я и просто начерчу что-нибудь на воде».

Он спустился на воду и стал чертить полоски от одного берега озера до другого.

Высоко в небе пролетала ласточка и удивленно посмотрела вниз.

— Что там написано? — крикнула она.

— Ничего! — закричал в ответ жучок. — Я просто черчу полоски.

— Ясно, — сказала ласточка и полетела дальше.

«Теперь я не писарь, а чертильщик», — довольно подумал жучок и стал чертить дальше. Круглые черточки, толстые черточки, кривые черточки. «Я могу продолжать бесконечно», — радовался он.

Чуть позже в небе над ним остановился сокол и внимательно посмотрел вниз.

Через некоторое время он кивнул и громко произнес:

— Точно! Я тоже так считаю.

А потом бесшумно улетел, широко взмахивая крыльями.

«Я тоже так считаю? — возмутился жучок. — Я тоже так считаю??? Но там ведь ничего не написано! Я просто чертил!»

Он улетел на берег и уселся в камышах. «Сейчас они еще все подумают, что там что-то написано. А там ничего не написано! Они же знают, что такое ничего!»

На всякий случай он опять побежал к воде и написал большими буквами поверх оставшихся черточек:

Здесь ничего не написано.

Писарь-водомерка

Вскоре после этого мимо опять пролетал сокол. Он завис в небе, внимательно посмотрел вниз, а потом сказал:

— Ну да, я так и знал.

Жучок сидел, спрятавшись в камышах. Если бы у него были зубы, он непременно бы ими скрипел, и он чуть не измял все свои крылышки.

Он набрал в грудь побольше воздуха и что есть силы стал дуть на воду. Все слова и черточки исчезли в высоких волнах, которые бились о берега и растрепали камыши.

«Вот так, — удовлетворенно кивнул жучок. — Поговорим по-другому».

Он взобрался на камышовую метелку, стал раскачиваться туда-сюда и решил весь день оставаться очень сердитым.

Через некоторое время он уже яростно потирал передние лапки, а из глаз у него летели свирепые искры.

«Теперь я действительно жутко сердит», — подумал он и стал довольно и сердито смотреть на блестящее озеро.

Однажды звери сидели на берегу реки.

Светило солнце, было лето, и они говорили о меде, дальней дали и о днях рождения зверей, о которых никто никогда не слышал.

Поднялся легкий ветерок. Ива зашелестела, а в воздухе вдруг появилось огромное письмо, которое тут же закрыло собой все небо.

Солнце тоже исчезло за письмом, а все звери вскочили и стали смотреть вверх.

Там было написано:

Дорогие все!

И больше ничего. Адреса отправителя тоже не было.

Таких больших букв никто никогда раньше не видел. Ласточка взлетела в небо, пронеслась вдоль письма и снова вернулась на землю.

— Восклицательный знак там в конце, — сообщила она, совсем запыхавшись. — Видите его?

— Да, — сказали звери.

— Такой большой…

— Как луна? — спросил жук.

— Больше.

— Больше, чем все на свете? — спросил муравей.

— Гораздо больше.

Звери покачали головами. Ласточка еще хотела рассказать, какими большими были буквы «д» и «е», но звери были так удивлены, что не могли даже слушать.

Ветер стал сильнее, и письмо улетело. Оно медленно исчезло за горизонтом, на небе снова появилось солнце, а река заблестела.

Звери долго просидели на траве, не говоря ни слова. Но потом они стали спрашивать друг друга, кто же написал это письмо. И действительно ли «все» — это они? А если это не они, то кто? И правда ли, что они все «дорогие»? Может, среди них был кто-то не «дорогой»? Но тогда это были бы уже не «все». И этот восклицательный знак в конце… Может ли быть так необычно, чтобы «все» были «дорогие»? Или, может, тот, кто написал письмо, хотел очень громко крикнуть, что для него все «дорогие»? Но почему он так решил? И почему он тогда не крикнул?

Письмо было необычное, с этим все согласились, и его должен был написать кто-то очень необычный.

Но кто бы это мог быть, они так и не сумели придумать. Кто на свете самый необычный, спрашивали они. А кто нет? Звери пожимали плечами и смотрели друг на друга.

В реке поднялись волны, из воды высунул голову ерш, оглядел всех блестящими глазами и спросил:

— Ну что, вы видели письмо?

— Видели.

— Это от меня.

— От тебя???

— Ага.

— Но как же ты его написал?

— Ну-у-у-у… — произнес ерш и снова исчез под водой.

Спустя какое-то время из воды высунулся карп и сказал:

— Оно правда было от него, это письмо. Мы еще вместе забрасывали его в небо. — И карп тоже скрылся в воде.

Солнце село, и звери разошлись по домам. Белка и муравей вместе шли через лес.

На лбу у муравья были глубокие морщины. Он сказал белке, что однажды напишет письмо, в котором будет только одна буква, но она будет больше, чем все небо. И это письмо упадет на землю, и оно будет сладким, так что все желающие смогут его съесть. Но оно никогда не закончится, такое оно будет большое.

— Так я и сделаю, — сказал он. Потом кивнул и пошел дальше большими шагами.

Белка помчалась за ним вдогонку и крикнула:

— Хорошо!

Дорогой лягушонок! Большое вам спасибо за уроки кваканья.

Я полностью овладел этим искусством. Все говорят, что меня от Вас просто не отличить.

Может, Вы как-нибудь зайдете и сами меня послушаете? Тогда мы вместе сможем что-нибудь проквакать. Я постараюсь, чтобы в этот день у меня был день рождения и непременно праздничный торт. Тогда мы вместе отпразднуем. Дело в том, что все мои соседи от меня переехали.

А может быть, нам стоит вместе отправиться в путешествие? На Луну или еще куда-нибудь. Поквакаем вместе на Луне. Как Вам это предложение?

Кстати, а у Вас тоже болят челюсти? Когда я стрекотал, у меня такого не было. А квакать очень нелегко.

Что мне до сих пор не очень понятно: как квакать тихонько? И как сделать так, чтобы звуки угасали постепенно, чтобы у всех на глазах выступали слезы и они бы начинали думать о чем-то прекрасном, например, о лете?

Ох, до чего же все странно и непонятно. (Это предложение я пишу, одновременно квакая! Вы так тоже умеете? Я также научился одновременно спать и квакать, есть и квакать и прыгать и квакать).

Ваш благодарный ученик.

Сверчок

Звери! У кого из вас сегодня день рождения?

Если ни у кого, то кто хотел бы отпраздновать его заранее?

Если таких тоже нет, то кто из вас хочет отпраздновать что-нибудь другое и позвать меня на торт с пирогом?

Если все равно никто, то кто хочет просто так испечь торт (с медом, взбитыми сливками, сладким желе и сахарной глазурью) и спросить меня, не зайду ли я в гости, чтобы его съесть?

Если опять никто, то что же мне делать?

Вы знаете, что такое пропадать? Вот это сейчас со мной случится.

Помогите мне.

Медведь

В тот вечер у всех был день рождения, некоторые праздновали его заранее, или праздновали что-нибудь другое, или просто пекли торт. Медведь носился от дома к дому, пока окончательно не выбился из сил. Тогда он улегся под ивой и тихонько заснул в лучах заходящего солнца.

На краю леса в домике под розовым кустом жила тля.

Она стеснялась. Она сама не знала, чего именно, но стыдно ей было всегда, сколько она себя помнила.

По утрам, когда тля просыпалась, она сразу краснела, как только вспоминала, что именно она лежит сейчас в кровати. А когда она вылезала из постели, то сразу говорила: «Извините».

Ей было стыдно за все: за каждый шаг, который она делала, за каждую мысль у себя в голове, за каждое желание, которое она желала хотя бы одну минуту. Окна и двери в своем доме тля тщательно заколотила фанерками. Потому что если кто-нибудь, проходя мимо, заглянул бы к ней и увидел ее, то что бы он о ней подумал? Ничего хорошего!

Однажды утром она сидела за своими заколоченными окнами и тут услышала, что кто-то идет мимо. Это была белка.

«Здесь живет тля, — вспомнила белка, — точно-точно». Она попробовала заглянуть внутрь. Но ничего не увидела.

«Надо обязательно зайти к ней в гости, — подумала белка. — Но не сейчас. А то она еще испугается».

— Тля! — крикнула она. — Это я. Белка. Можно завтра зайти к тебе в гости?

Она подождала немного, но ответа не было.

— Завтра утром! — громко добавила белка и пошла дальше.

Тля сидела в темноте и дрожала. В гости. К ней! Так сильно она еще никогда не смущалась. «Извини меня!» — крикнула она, когда белка уже наверняка не смогла бы ее услышать.

В тот день тля написала письмо:

Уважаемая белка!

Не надо приходить. Пожалуйста, пожалуйста…

Тля

Она просунула письмо через дырку в стене и расстроенно подумала: «Она наверняка решит, что это просто позорное письмо. И ведь так оно и есть!»

Через некоторое время она получила ответ:

Дорогая тля!

Хорошо. Я не приду. Но я хотела бы что-нибудь тебе подарить. У тебя же бывает день рождения. Чего бы тебе хотелось?

Белка

Тля забралась под стул в самом темном углу своей комнаты. С растрепанными волосами и почти лиловая от смущения, она перечитывала письмо снова и снова.

«Может быть, она не считает меня слишком странной», — рассуждала она. «Но ведь она меня никогда еще не видела!» — тут же пришло ей в голову. «Надо что-то попросить, — решила она. — Так надо. Иначе она обязательно придет и станет кричать у меня под дверью: „Стыдись! Стыдись!“ До тех пор, пока я не сгрызу сама себя от стыда».

В тот вечер она долго ходила туда-сюда по темной комнате. «Как ужасно быть мной!» — сокрушалась она.

Только ближе к ночи она написала белке ответ:

Дорогая белка!

Мне бы очень хотелось получить в подарок запах меда.

Но только запах.

Тля

На следующее утро она проснулась и уже собиралась по-обыкновению начать стесняться, как через дымоход в комнату заструился запах меда.

Тогда тля покраснела, и на нее накатили целые волны смущения. Но это было совсем другое смущение, а не то, которое было у нее каждый день. «Как странно, — подумалось ей. — Что это за смущение?»

А потом она закрыла глаза и удивленно стала думать о себе, осторожно вдыхая запах меда.

Белка сидела в своем доме на макушке бука.

Была зима, и на улице шел снег. В окно стучалась метель, а муравей отправился в путешествие.

Белка облокотилась на стол, глубоко вздохнула и сказала просто так, ничего особенного не имея в виду:

— Да-да…

Стол скрипнул. Это был тихий и привычный звук, но белке все равно показалось, что стол хотел ей ответить. Она поняла, что стол проговорил:

— Ах да…

Это были медленные, неспешные слова чего-то, что всегда молчало.

«А ведь я почти никогда о нем не думаю, — размышляла белка. — Я никогда с ним не разговариваю, никогда не беру его в путешествие, не праздную его день рождения, не дарю ему подарков, не спрашиваю, что он любит. Он просто здесь стоит».

Белка вздохнула. «Нужно что-нибудь для него сделать, — подумала она. — Но что?»

Она долго раздумывала, а потом решила написать столу письмо.

Она достала кусочек березовой коры, положила его на стол и начала писать:

Дорогой стол!

Что я могу для тебя сделать?

Белка положила ручку. «Что бы ему еще написать? — озадачилась она. — Может, ему рассказать что-нибудь? Но, по-моему, он и так знает все, что знаю я».

Она глубоко задумалась, но так ничего и не придумав, написала внизу большими буквами свое имя.

— Это тебе, — сказала она и подвинула письмо на середину стола.

Тут страшный ветер распахнул окно, схватил письмо, с ужасным грохотом налетел на стол так, что он перевернулся целых пять раз, а потом с огромной силой захлопнул окно.

Оглушенная и растрепанная, белка сидела на стуле. В углу лежал перевернутый на бок стол. Письмо исчезло.

Через некоторое время белка поднялась и поставила стол на место. Ящик из него вывалился на пол, и белка заметила там маленькое письмо с завернутыми уголками, которое она раньше не видела. Она открыла его и прочитала:

Дорогая белка!

Я не упал, нет, это был танец!

Для тебя.

Потому что ты обо мне подумала.

Больше мне ничего не надо.

Твой стол

Белка не стала раздумывать, как стол смог написать ей ответ. Она положила голову на лапы, лапы на стол, да так и заснула.

Дорогой воробей! Идет дождь, и знаешь, что я тебе скажу?

Дождь никогда не закончится.

Дождь будет идти всегда-всегда. Назови любой день, воробей, как угодно нескоро. И в этот день все еще будет идти дождь. И на следующий день тоже.

Я точно знаю.

До этого момента солнце всегда появлялось снова. Но теперь все изменится.

Ты никогда больше его не увидишь, воробей. И уж тем более можешь забыть о пыли, в которой ты купаешься.

Кругом будет грязь. Болото. Запомни.

Ты видел когда-нибудь что-нибудь проливное? Вот такой теперь будет дождь, воробей: проливной.

А что это я слышу? Шипение?

Ага! Это дождь добрался до солнца, воробей. Он потушит солнце там, за облаками. И оно зашипит. Да-да, воробей.

Смотри, осторожней, а то сейчас на землю свалится огромная мокрая круглая штуковина.

И будь повнимательней, чтобы она не упала на твою размокшую голову. Это твое вечное беззаботное чирикание! Как будто все идет как положено!

Ворона

Дорогая ворона!

Я получил твое письмо. Большое спасибо!

Сначала я хорошенько его просушил, а потом уже прочитал. Как интересно!

Я всегда очень радуюсь, когда получаю от тебя весточку. Извини меня, пожалуйста, если я все-таки немножко почирикаю от удовольствия.

А знаешь, если я смотрю наверх, то всегда представляю, что там сидишь ты. На нижней ветке дуба.

Твои перья блестят на солнце.

Мне кажется, что ты каркаешь очень красиво. Грустно, но именно поэтому и красиво!

Воробей

Когда черепаха лежала у себя под панцирем,

а мимо проходила белка она притворялась, что спит, и не отвечала, если белка стучала ей в панцирь. Тогда белка ненадолго задумывалась, чесала себя за ухом и писала на панцире:

Привет, черепаха!

Как дела?

Белка

Черепаха чувствовала, что написано у нее на спине, и кричала в ответ:

— Хорошо! Очень хорошо!

Она очень гордилась, что может чувствовать письма. Потому что, признаться честно, читать она не умела.

— А как ты тогда чувствуешь письмо? — спросил ее как-то сверчок, когда черепаха однажды встретила его во время небольшой прогулки и рассказала, что написала ей в то утро белка.

— Ну… — сказала черепаха. — Это долгая история. Мне нужен целый год, чтобы все тебе объяснить.

— Год? — удивился сверчок. Он никогда еще не слышал о годе.

— Да, — неуверенно кивнула черепаха. Она тоже не очень хорошо знала, что такое год, но думала, что это должно быть очень долго. — Целый год и деревянная палка. Вот что мне надо.

— Ну да, — произнес сверчок.

Больше он ничего не спрашивал и стал смотреть себе под ноги.

Так они просидели рядом довольно долго.

— А я могу расшифровать письмо по запаху, — вдруг сказал сверчок.

— Да что ты! — удивилась черепаха.

— Да, — кивнул сверчок.

Он сунул нос в розовый куст, понюхал и сказал:

— Здесь написано: «Уважаемый сверчок! Мы очень высоко вас ценим. Все звери».

Черепаха выпучила глаза и тоже сунула нос в куст.

— Пахнет розами, — удивленно проговорила она.

— Да. Но их здесь нет, — возразил сверчок.

— А я их чувствую, — сказала черепаха.

Сверчок снова понюхал розовый куст и сообщил:

— Сейчас я чувствую: «Дорогая черепаха! Сверчок прав! Но сейчас ему уже пора идти. Аксолотль».

— Аксолотль? — широко распахнула глаза черепаха. — Он здесь?

— Конечно, нет, — сказал сверчок. — Это его письмо. Если бы он был здесь, зачем бы ему было писать? Но мне пора. Этим пахнет, я чувствую.

Черепаха кивнула, и сверчок в несколько прыжков исчез из вида.

А черепаха медленно поплелась домой. Она была довольна. Уметь чувствовать письмо казалось ей вполне достаточным. В глубине души она надеялась когда-нибудь почувствовать письмо от кита или носорога. Или письмо от кого-нибудь, кто предложил бы научить ее петь. Распевать во всю глотку, об этом она иногда мечтала.

Поздно вечером черепаха возвратилась домой и скоро уже спала под своим панцирем в тихом темном лесу.

Дорогая белка!

Сегодня я хочу написать тебе свои воспоминания.

Воспоминания муравья.

Мое первое воспоминание — о меде.

Как я плыву прямо по меду на маленькой лодке.

Муравей отложил ручку и подумал: «Как странно, я этого совсем не помню». Потом еще немного подумал и решил все-таки продолжить. «Значит, надо вспомнить», — сказал он себе.

Я приплыл к сахарному пляжу, а там оказался жираф. Он наклонился ко мне и посадил меня на стул из цукатов. Со всех сторон ко мне бежали звери — носорог, медведь, жук и ты, белка. Может, ты об этом и позабыла, но ты там тоже была и кричала: «Муравей! Муравей!»

Я кивнул.

Звери поставили передо мной торты и пудинги.

Солнце ради меня зашло, появилась луна, и пошел дождь из меда.

Я произнес речь, и все попадали от изумления — и ты тоже, белка, — а потом все опять разбежались, чтобы принести новые торты, пудинги, сахар, сладкие орехи, желе и пироги. Из них они построили для меня дворец.

Муравей вспоминал все больше и больше. Он писал и писал часами напролет, пока не стемнело и он не проголодался. Напоследок он написал:

Это первая часть воспоминаний муравья.

Муравей

«Вообще-то говоря, это целая книга, — заключил муравей. — И значит, она для всех».

Он подбросил свои воспоминания в воздух. Ветер не знал, что ему с ними делать, и понес их сразу во все стороны. Она полетели далеко-далеко, в океан, в пустыню, на снег Северного полюса, на Луну и на звезды.

А муравей тем временем сидел дома и, сгорбившись и нахмурив брови, смотрел на свою последнюю крошку сахара, которая была такой маленькой, что он даже боялся положить ее в рот. Ему было страшно, что он совсем ничего не почувствует.

«Быть муравьем — это что-то очень противоречивое», — пришло ему в голову. Он не знал точно, так ли это на самом деле, но мысль ему понравилась. Он откинулся на спинку стула у окошка и глубоко задумался.

Дорогая белка! В мой день рождения я хочу получить только один подарок.

Я очень долго думал, но так и не придумал, откуда бы тебе его взять. Но я все равно его попрошу.

Я хочу уверенность в том, что утром снова взойдет солнышко. Когда я по ночам сижу дома и не могу заснуть, то мне бывает так темно, что я не верю, что солнышко взойдет снова.

Это очень странный подарок? Думаешь, у тебя получится его найти? Ты мне его подаришь? Но это должна быть серьезная уверенность. Не такая, как с луной или с зимой.

Больше я ничего не хочу. И не хочу, чтобы кто-то еще приходил ко мне на день рождения. Суматоха всегда все портит.

Но торт я все равно приготовлю. Для тебя.

Торт с буковыми орешками, хорошо?

Ежик

На следующий день белка отправилась на день рождения к ежику.

После долгих поисков ей все-таки удалось найти уверенность.

В кустарнике под дубом ежик дрожащими пальцами разворачивал подарок.

— И вот это — уверенность? — спросил он с горящими глазами.

Подарок был маленький и невзрачный. Его вполне могло сдуть ветром, или кто-нибудь по неосторожности вполне мог бы на него сесть, и тогда его было бы уже никогда не найти.

— Да, — подтвердила белка.

ежик долго рассматривал подарок со всех сторон, а потом припрятал его между своими самыми острыми иголками, чтобы туда никто не добрался.

— Так-так, — сказал он. — Пускай сегодня вечером будет темно, правда, белка?

Белка кивнула и уселась на траву рядом с тортом с буковыми орешками. Ежик сел с другой стороны. И они стали праздновать.

Однажды ночью многоножка написала письмо ночной бабочке.

Она хотела сказать, что им нужно встретиться и вместе поразмышлять о сумерках и разных других темных вещах.

Но когда многоножка засветилась, чтобы прочитать, что она написала, то увидела:

Дфхрнголклдб!

Блстрхплострлехрхрхрхр хрнк

Гхклтуоиаерфбж

Гхнрстпклбмстр.

«Я это написала?» — удивилась она и тут же захотела порвать письмо. «Никогда больше не буду писать в темноте», — сказала она себе. Но когда она светилась, то не могла писать, а когда писала — не могла светиться. «Когда читаешь, то все наоборот», — мрачно подумала она. Она крепко держала письмо двумя руками, но ветер все равно вырвал его и понес далеко через темный лес.

Еще до захода солнца она получила маленькое письмо. Многоножка сразу же засветилась и увидела, что письмо было синего цвета, а пахло оно медом и смолой. Она прочитала:

Крстхлрбртрд!

Зхфвтр «» брлблр!

Бнммммнммнм &

Сердце у нее застучало.

Она долго раздумывала, а потом поняла, что это письмо от ночной бабочки, которая написала, что завтра вечером, сразу после захода солнца, придет встретиться с ней на нижнюю ветку бузины. И что она принесет с собой черный мед, если, конечно, многоножка тоже что-нибудь принесет. И они поговорят о темноте и о том, как находить в ней дорогу, а еще о том, что и через темноту иногда пробивается свет.

«Вот что там написано», — пришла к выводу многоножка и засияла изо всех сил.

А потом взошло солнце, и она решила поспать. Ведь уже вечером ей предстояло встретиться с бабочкой!

Она залезла поглубже в кустарник, послушала, как стучит ее сердце, и заснула.

«Когда же и мне, наконец, придет письмо? — размышлял воробей.

— Никто обо мне и не вспоминает».

Мрачно чирикая, он сидел в траве под липой. День был чудесный, и в голову ему пришла одна мысль. «Начну-ка я давать уроки по написанию писем, — решил он. — Так я и сделаю!»

Он расправил крылышки и полетел через лес, и над речкой, и вдоль берега, и приглашал всех, кто хотел научиться писать письма, к себе на уроки.

На следующий день десятки зверей, которые больше всего на свете хотели научиться писать письма, сидели на полянке посередине леса. Там были верблюд, жук, зимородок, удод и даже игуана.

Всем раздали по ручке и по кусочку березовой коры.

— Начнем! — сказал воробей и запрыгал туда-сюда перед классом. Ученики крепко зажали пальцами ручки и стали внимательно слушать.

— Мы будем писать письмо мне, — постановил воробей. — Пишите: «Дорогой воробей!»

Все звери склонились над корой и написали медленными непривычными буквами: «Дорогой воробей!»

Воробей почесал в затылке и продолжил:

— Потом напишите: «Как у тебя дела?»

«Как у тебя дела?» — написали звери.

— Прекрасный вопрос… — сказал воробей. — Его ни в коем случае нельзя забывать. Ни в одном письме! А теперь напишите…

Воробей замолчал и задумался. «Ой-ой», — подумал он. Потом почесал кончиком крыла за ухом и произнес:

— «Хочешь, я испеку для тебя торт?» Да! Запишите это. Прекрасное предложение. «Хочешь, я испеку для тебя торт?» Такие предложения нужно писать особенно аккуратно. А потом напишите: «И скоро тебе его принесу». Пишите.

Звери написали: «Хочешь, я испеку для тебя торт? И скоро тебе его принесу».

— А внизу все подпишитесь, — сказал воробей и опять довольно запрыгал.

Потом он вдруг остановился.

— Но! — заметил он. — В письме никогда нельзя писать ерунду. То есть если вы написали, что испечете для кого-то торт, то надо непременно его испечь. А если вы написали, что скоро его принесете, то надо прийти и принести.

Звери послушно закивали и постарались все как следует запомнить.

Воробей еще объяснил, как подбрасывать письмо в воздух и что ветер всегда-всегда доставит его по адресу.

Звери подбросили письма в воздух, поблагодарили воробья и отправились по домам.

Лениво взмахивая крыльями под теплым солнышком, воробей отправился к своему дому под липой. «Полезный был урок», — рассудил он.

Не успел он добраться до дома, как к нему уже прилетели все письма.

Десятки писем. Они просто завалили воробья с головой.

— Это от моих учеников, — гордо сказал он сам себе.

А через некоторое время к нему один за другим начали приходить и сами ученики с тортами, о которых они написали в письмах. Для одного воробья их было слишком много, и они съели их вместе.

Это был длинный и веселый вечер в начале лета.

Когда наступили сумерки, от тортов не осталось ни крошки. Воробей поднялся и написал на песке огромными буквами:

Дорогие ученики!

Спасибо вам большое.

Ваш учитель воробей

— Посмотрите, — сказал он. — Это письмо-благодарность.

Звери кивнули. Восхищаясь воробьем, они отправились по домам.

На празднике у носорога медведь и муравей сидели рядом.

Перед ними стоял торт. Медведь протянул лапу, заграбастал торт и начал есть.

Через некоторое время муравей спросил:

— Можно мне тоже кусочек?

Медведь отправил в рот новый кусок, посмотрел на муравья и попытался что-то сказать. Но рот у него был забит тортом. Он взял кусок бумаги и написал:

У меня полный рот.

Что ты сказал?

— Можно и мне кусочек? — крикнул муравей.

Медведь, не переставая жевать, написал в ответ:

Если хочешь что-то спросить, то напиши.

Когда у меня работают челюсти — я глохну!

И ничего не понимаю. К сожалению.

Муравей схватил бумажку и написал:

Можно мне кусочек?

Медведь откусил гигантский кусок, немного подумал и написал:

Кусочек чего?

Муравей начал скрипеть зубами.

Можно мне в конце-то концов тоже кусочек этого торта?

— написал он.

Медведь как раз сунул в рот последний кусок торта, промычал: «М-м-м… восхитительно!» — прожевал и крикнул носорогу:

— Что это был за торт, носорог?

— Из сладкой травы! — громко ответил носорог.

— Ух ты, — сказал медведь.

Потом он повернулся к муравью и удивленно спросил:

— Ты тоже хотел кусочек?

Но муравей уже встал со своего места и мрачно стоял в углу, за веткой ивы, глядя в пол.

Медведь вздохнул, и в этот момент стул под ним с треском и грохотом медленно развалился.

Уважаемый жук-доктор! Не будете ли вы так любезны собрать меня заново?

Дело в том, что я собран нехорошо.

Стоит мне как следует задуматься, как я начинаю понимать, со мной что-то не так: все части тела или не на своем месте, или вообще ни к чему. Усики, пальцы на ногах, да что ни возьми.

Еще мне хотелось бы иметь более легкую куртку. Та, которую я ношу сейчас, сильно мешает мне летать. Вы когда-нибудь видели, чтобы я летал высоко? В облаках?

Я не видел.

И вот еще что. Я недоволен своими мыслями. Мне хотелось бы подумать о чем-нибудь другом. Но о чем? Ну да, если бы я знал, я бы непременно об этом подумал.

Могу ли я завтра в утренние часы появиться у Вас, чтобы Вы сами смогли посмотреть, что Вы можете для меня сделать? Как я буду выглядеть потом — не имеет никакого значения. Главное, чтобы было по-другому.

Сверчок

P.S. Я со своей стороны предложил бы убрать один усик и переставить один глаз мне на хвост, а другой глаз заменить ухом. Дело в том, что я неважно слышу. А вот, например, ухо на длинном усике — это кажется мне неплохим вариантом. Тогда бы я даже смог услышать себя на расстоянии. Я никогда не слышу как следует, как же я стрекочу. Да и вообще слышать нравится мне гораздо больше, чем видеть. Но окончательное решение я оставляю за Вами.

И еще. Мне бы хотелось, чтобы отныне меня звали «сварчок». Это можно устроить? Мне очень хочется, чтобы все, с кем бы я ни встретился, смотрели на меня и говорили: «Привет, сварчок! Как у тебя дела?» Тогда бы я отвлекался ненадолго от своих новых мыслей, кивал и отвечал: «Хорошо, очень хорошо!» А потом бы я поднялся в воздух и, стрекоча, полетел бы в небо до самого солнца. Мне очень этого хочется.

Подписываюсь заранее:

Сварчок

Однажды утром белка сидела за за столом и ей захотелось написать письмо муравью.

Но она не знала, как ей написать то, что она хотела.

Привет, муравей!

— начала она. Но это было не то, о чем она хотела сказать.

Она положила письмо на пол и начала снова.

Дорогой муравей!

— написала она. Но это было тоже совсем не то.

В начале нового письма она написала:

Привет, муравей!

В начале следующего:

Муравей!

Потом:

Муравей…

и

О, муравей…

и

Милый муравей!

и

Муравей, муравей…

Так она писала все утро и вздыхала все тяжелее. «Должно же быть какое-то начало, — подумала она, — которое подходило бы для муравья». Она была в этом уверена. Но ничего не могла придумать.

Гора писем на полу у стола становилась все больше.

В конце концов белка встала, пробралась через письма к двери и хотела выйти на улицу, чтобы подумать обо всем на большой ветке у своего дома.

Но как только она открыла дверь, в дом ворвался ветер, подхватил все письма, собрал их в маленький смерч и унес к муравью.

День был прекрасный, и муравей как раз сидел на солнышке у своей двери, думая о дальней дали.

И вдруг он оказался с головой засыпан белкиными письмами. С большим трудом он выбрался из этой огромной горы и начал читать.

Только поздним вечером, в лунном свете, он дочитал последнее письмо.

Какое-то время он просидел молча, глядя на спрятанные сумерками кусты.

Потом осторожно сложил письма одно на другое, так что эта стопка достала как раз до его крыши, вскарабкался наверх по стене дома, лег сверху на письма, укрылся письмом, которое начиналось с «Дорогой муравей!», и заснул.

Светила луна, и когда муравей ворочался, письма тихонько шелестели. Муравей кивал во сне и бормотал: «Да-да, муравей — это я».

Древесный червяк проделывал себе ход в дубе.

Эта серьезная и тяжелая работа, и только к середине дня червяк остановился и подумал: «Как бы я хотел быть вороной». Каркать казалось ему гораздо легче, чем сверлить дерево. Он отряхнул с плеча опилки и, ворча, стал работать дальше.

Когда-то давно ворона рассказала ему, что сверлить — его судьба.

— Моя судьба — каркать, — сказала она. — А твоя — сверлить.

— Вот как, — сказал тогда червяк.

Через некоторое время он остановился, чтобы вытереть пот.

— И письма мне никогда не приходят, — пробурчал он. Внутри дуба было очень тихо.

— Сюда что, не приносят почту? — крикнул он. Ответа не было.

— Ну конечно, нет, — сказал он с едкой усмешкой. Потом он решил одним махом просверлить насквозь весь дуб. Яростно орудуя челюстями, он принялся бурить ход прямо наверх.

Но вдруг у него перед носом оказалось письмо.

— Письмо! — закричал древесный червяк, смахнул с лица стружки и открыл конверт. В письме было написано:

Дорогой древесный червяк!

Приходи ко мне на день рождения!

Майский жук

Древесный червяк очень удивился и даже остановился. А потом проделал в письме дырку и стал яростно сверлить дальше.

— День рождения… — бурчал он. — День рождения… Надо сверлить!

Он так разогнался, что врезался в дубовую кору, пробил ее, с огромной скоростью вылетел наружу, пролетел по воздуху и упал в траву.

— Ух ты! — воскликнул он. — Что это было?

Он потер лоб и тут услышал голос:

— Как здорово, что ты сразу пришел!

Это был майский жук, который как раз начал праздновать свой день рождения. Древесный червяк стал его первым гостем.

Он помог ему подняться, но древесный червяк мрачно озирался по сторонам и почти задыхался от воздуха.

— Я приготовил тебе сладкие опилки, — сказал майский жук.

— Правда? — удивился червяк.

Майский жук кивнул и отвел червяка к толстому пеньку.

— Вот, — указал он.

Древесный червяк тут же принялся сверлить пенек, залез в него и скоро добрался до сладких опилок.

Снаружи раздавались звуки праздничного веселья. Там пели и танцевали.

— Ты танцуешь? — спросил майский жук и постучал по пеньку.

— Что? — крикнул червяк.

— Танцуешь? Так положено на праздниках.

— Да, — сказал червяк. — Танцую.

Он неловко попытался что-то станцевать, потерял равновесие, завалился вверх ногами и воткнулся головой прямо в опилки. «Надеюсь, что танцы — не моя судьба», — подумал он.

Пока червяк торчал вниз головой в опилках, он передумал обо всем, что тоже могло быть его судьбой: заставать зверей врасплох, сворачиваться в клубок, раздуваться, что-нибудь прикарманивать, резонировать, поддаваться на уговоры и еще много вещей, о которых он точно не знал, что они означают. «Весь день поддаваться на уговоры… — думал он. — Это было бы моим упадком». Хотя, что такое «упадок», он тоже не знал, но подозревал, что нечто неприятное. И тогда он решил, что сверлить — не так уж плохо. Потому что здесь он был большой мастер. Это он знал точно.

— Да-да-да! — закричал он. — Сверлить!

Но майский жук уже ушел к другим гостям, и никого из них вовсе не волновали ни древесный червяк, ни его судьба.

Сверчок написал записку:

Меня нет!

Повесил ее на дверь и исчез.

Когда он вернулся, то только успел заметить, как записка улетела прочь.

«Как странно, — изумился он. — Меня и правда не было». Где он был, он тоже не знал.

Потом он написал:

Я ушел в пустыню

— и оказался посреди пустыни.

«Как странно! Как странно!» — удивлялся он.

Когда спустя какое-то время он вернулся, то глубоко задумался, а потом написал:

Здесь стоит огромный торт

— и перед ним оказался огромный торт.

«Все, что я пишу, происходит на самом деле», — подумал он и открыл рот. Но не успел он откусить и кусочка, как какой-то прохожий, как две капли воды похожий на медведя, мгновенно слопал весь торт.

Тогда сверчок написал:

Только я, сверчок, съем целиком весь торт, который сейчас стоит передо мной.

И на всякий случай приписал внизу:

И никто другой.

В полном одиночестве он съел целиком весь торт, который вдруг появился перед ним. Но это показалось ему скучным, да и торт, сказать честно, был не такой уж вкусный.

Когда торт кончился, сверчок подумал: «Теперь мне больше ничего не хочется». И не смог вспомнить, приходило ли ему в голову такое когда-нибудь раньше.

Он мрачно смотрел в землю и думал: «Единственное, что я еще могу сделать, — это стрекотать». И он стал стрекотать. Но и это получилось у него как-то грустно.

Он опять задумался и написал:

Я всегда стрекочу чисто и захватывающе

— и стал стрекотать чисто и захватывающе весь день. Бесконечно.

Под вечер он устал, и его стрекотание стало больше похоже на плач. Но оно все равно осталось чистым и захватывающим стрекотанием.

А потом сверчок написал, что он больше не будет ничего писать и ничего не будет вешать на дверь. «Письма очень опасны», — заключил он и представил себе письма с рогами, которые бросались на него, мысли с колючками и с зубами, острыми, как лезвия. Испугавшись, он забрался в угол комнаты.

— Но я ведь только думаю! — крикнул он. — Я ничего этого не пишу!

И тогда все письма исчезли из его мыслей, и сверчок остался один.

В тишине, при лунном свете он испек маленький, но очень милый торт и съел его медленно и осторожно.

Однажды утром жаба проснулась и почувствовала, что она ужасно злая.

Она глубоко задумалась, но не смогла придумать ни одной причины для этой злости.

«Тем хуже, — рассудила она. — Беспричинная злость — это самая ужасная злость, какая только бывает!»

Не успела она ничего предпринять, как из глаз у нее полетели искры, она стала топать ногами и страшно рычать:

— Злая! Я злая!

Поблизости никого не было, а саламандра и ласка, которые как раз направлялись к ней в гости, услышали рычание и неожиданно вспомнили, что у них дома остались несделанными срочные дела.

Ярость жабы была огромной и впечатляющей. «Мне кажется, я никогда еще не была такой злой», — подумала она, размахивая лапами и пробивая в земле дыры.

Ей было очень обидно, что никто этого не видел.

Своими ужасными пальцами она написала зверям письмо:

Звери!

Я сейчас злая… вы должны это увидеть!

Если вы придете сюда, то сможете пятиться, бледнеть, замирать от ужаса… да что угодно!

Я невероятно злая! Приходите скорее!

Жаба

Письмо раздулось, раскалилось, как огненный шар, поднялось вверх и с шипением упало в реку.

Там его прочитала щука.

«Эта жаба…» — щука покачала головой. Потом зубами разорвала письмо и отпустила дымящиеся обрывки плыть по реке.

Только под вечер жаба стала злиться немного меньше, перестала раздуваться и могла уже дотронуться до собственного лба и не обжечь при этом пальцы.

Она почесала в затылке и написала новое письмо:

Звери!

Теперь уже можете не приходить.

Вы опять не увидели моей ярости.

Что же вы за звери такие?

Вы ведь даже не знаете, что такое злость, настоящая злость, ужасная злость.

А это очень страшно.

Но я, к сожалению, уже не могу из-за этого сердиться.

Могу только расстроиться.

Вот такая я теперь.

Грустная жаба

Расстроенная, усталая и одинокая, но совсем не злая, жаба отправилась спать в лютиках на берегу реки. Ей снились: сладкая злость; огненная злость; дымящаяся ярость; ярость, которая медленно просачивается сквозь пальцы; заплесневелая ярость; бледная ярость и еще много разных злостей и яростей. О некоторых из них она даже никогда не слышала.

Деревья!

Со всех вас я уже падал. А с некоторых даже по десять раз. Я уже весь синий и постепенно превращаюсь в одну большую шишку. Если кто-то скажет мне: «Здравствуй, синяя шишка с ушами и хоботом!» — то я оглянусь и кивну. Если еще смогу кивать.

Вы тоже уже отчаялись?

Кстати, может быть, вам стоит как-нибудь упасть с меня? Это было бы справедливо.

Слон

Письмо слона полетело ко всем деревьям в лесу и к тем, что росли не в лесу, даже к замерзшей полярной иве и сухому пробочному дереву на краю пустыни, с которого слон упал однажды, когда путешествовал.

Деревья зашелестели и стали гнуться друг к другу, насколько у них это получалось.

В тот вечер они исполнили желание слона. Одно за другим они карабкались к нему на спину и падали, как только добирались до головы, со страшным шумом и треском, ломали ветки и лежали на земле, засыпанные собственными листьями.

Это был необычный вечер. На празднике у жука торт вдруг съел медведя, а потом сладко и ароматно завалился на спину. А чуть поодаль водопад в лунном свете проплыл мимо лосося против течения, а под розовым кустом домик осторожно заполз в улитку. Лес бросил тень на луну, а на макушке бука кровать улеглась на белку, нахмурила одеяло и заснула. А тем временем деревья все падали со слона.

Только на следующее утро все стало как обычно.

Не успело взойти солнце, как слон уже встал под дубом и стал смотреть наверх. Дуб как раз успел расправить ветки и протягивал их во все стороны.

— У меня получится, — бормотал слон. — Тонкие веточки. Прутики…

Он потрогал затылок. Последняя шишка только-только прошла, и затылок опять стал гладким и ровным. Он покорно пожал плечами и стал карабкаться.

Где-то у самого речного дна щука спросила у карпа:

— Хочешь, я напишу тебе письмо?

— Давай, — согласился карп.

— А что мне написать? — поинтересовалась щука.

— Ну… — задумался карп. — Начни с «Дорогой карп».

Щука написала:

Дорогой карп!

— А дальше? — спросила она.

— Ах, — сказал карп. — Этого уже достаточно.

— Достаточно? — удивилась щука. — Да это же пустое место!

— Пустое место? — возмутился карп, и плавники у него покраснели. — «Дорогой карп» — это пустое место?

— Да, — подтвердила щука.

— Дай сюда письмо, — завопил карп и вырвал письмо из плавников щуки.

— Это пустое место! — визжала щука, и наверх поднимались клокочущие воздушные пузырьки.

Карп забрал письмо с собой и уплыл в камыши у изгиба реки. В глубине, между двумя камышинами, он перечитывал его и довольно кивал.

Чуть позже мимо проплыла обиженная щука и услышала карпа. Каждый раз, дочитав до конца, он начинал заново, с «Дорогой».

— А ответ я получу? — спросила щука.

— Я должен подумать, — сказал карп, не отрывая взгляда от письма и бормоча: — В этом письме есть большое зерно правды. Я уверен.

— Подумать, подумать… — проворчала щука. — Ты же можешь просто написать «Дорогая щука»?

— Вполне возможно, — сказал карп. — Но это гораздо сложнее, чем тебе кажется, щука.

Он быстро поплыл прочь и скоро скрылся из вида.

Мрачная щука опустилась на дно реки и стала думать о темноте и одиночестве. Время от времени она в сердцах желала карпу провалиться в воздух. Размышляя об этом, она написала плавником на песке:

Дорогая щука!

Ты — самая лучшая щука.

Все звери

«Вот это настоящее письмо», — подумала она, удивившись. Она перечитала его и позабыла про карпа, который все еще не мог оторваться от своего письма в камышах у изгиба реки.

Однажды утром жук решил поднять мир.

«Для разнообразия», — подумал он.

Он набрал в грудь побольше воздуха и поднял мир.

Все звери полетели вверх тормашками, деревья заскрипели и затрещали, река вытекла из берегов, и огромные волны хлынули на пляж.

— Эй! — закричали все. — Что случилось?

Жук услышал крики, но промолчал. Поднимать мир и одновременно разговаривать было для него уже чересчур.

Мир тихонько покачивался туда-сюда на его черных плечах.

Звери побежали и полетели на поляну посредине леса и стали спрашивать друг друга, что же случилось. Но никто этого не знал.

Они отправили ласточку посмотреть, что происходит. Ласточка пролетела под миром и увидела жука, который как раз чуть-чуть его приподнял.

Запыхавшись, она вернулась и сообщила:

— Это жук. Жук все поднял.

— Жук??? — удивились все. А потом пошли к краю мира, нагнулись, но так ничего и не увидели.

Тогда они закричали в тысячу глоток:

— Жук! Жук!

Но жук их не слышал. Он заснул прямо с миром на плечах.

Тогда звери решили написать ему письмо.

Дорогой жук!

Пожалуйста, поставь мир на место!

Звери

Письмо взлетело в воздух и полетело за край мира. Проснувшись, жук увидел его у себя под ногами и прочел.

«Ладно», — мысленно ответил он, поставил мир на место, потянулся и решил немного прогуляться.

«Что бы мне сделать еще, я теперь совсем не знаю», — думал жук.

Но тут между облаками как раз появилось солнце, и он вспомнил, что давно хотел что-нибудь сделать с солнцем. Может, переломить его на две половинки, чтобы оно светило с двух сторон, или выкрасить в зеленый цвет. «А еще можно было бы его подфутболить, — сообразил жук. — Прямо вверх, чтобы оно никогда не заходило. Но не сегодня. Завтра».

Он заложил передние лапы за спину. Подфутболить солнце показалось ему прекрасной выдумкой, и жук стал довольно прогуливаться среди кустарников на самом краю леса.

Однажды посреди леса появилось письмо.

— Ух ты, — обрадовался сверчок. — Может, это мне?

Он поднял письмо, но оно вдруг зарычало, подпрыгнуло в воздух, сбило сверчка с ног и снова упало на траву.

— Эй ты, — сказал сверчок, отряхивая пыль с куртки.

Он отошел на пару шагов и стал смотреть на письмо. Через некоторое время мимо проходил лягушонок и тоже увидел письмо.

— Ага! — воскликнул он. — Письмо!

— Осторожней с ним, — предупредил сверчок.

— Осторожней с ним? — сказал лягушонок. — Осторожней со мной! — И начал смеяться над своей шуткой. Потом он поднял письмо и тут же перестал смеяться, потому что письмо отвесило ему такую затрещину, что лягушонок завалился на спину и не мог даже пошевелиться.

— Ух ты, ух ты, ух ты, — стонал он. — Это не смешно.

— Это опасное письмо, — заметил сверчок.

Очень скоро вокруг письма собрались звери. Они с любопытством рассматривали белый конверт. Но никто не решался его поднять.

— Что у вас тут случилось? — спросил слон, который как раз вышел на маленькую послеобеденную прогулку.

— Здесь опасное письмо, — сказали звери, а лягушонок показал на свою опухшую щеку и обиженно квакнул.

Слон шагнул вперед.

— Не надо! — закричали звери.

Но слон не испугался. Началась жестокая битва. Пыль поднималась тучами, в воздухе летали бумажные клочки, а у слона даже оторвалось одно ухо.

Наконец ему удалось схватить письмо мертвой хваткой. Голова у слона была вся в шишках и ссадинах.

Он разорвал конверт и прочитал письмо. Звери замерли.

— Ага! — сказал слон спустя долгое время, когда наконец дочитал.

— Что там написано? — спросили звери.

Слон улыбнулся и пробурчал про себя: «Почему же я раньше об этом не знал?» А потом бросил письмо на землю.

— Это было сильное письмо! — квакнул лягушонок.

— Сильное, сильное… — проговорил слон. — Просто немного строптивое.

Он посмотрел наверх.

— Но очень нужное, — добавил он.

Потом он вышел вперед и поставил ногу на нижнюю ветку дуба.

— Значит, сначала эту ногу, — бормотал он. — А потом эту.

Звери попятились.

Слон карабкался наверх, размахивая уцелевшим ухом.

— Значит, это не возбраняется, — сказал он.

На половине дуба он остановился и крикнул вниз:

— Это даже не письмо. Это инструкция.

И полез дальше.

Добравшись до верхушки, он встал на одну ногу, вытянул вперед хобот, закричал:

— Значит, надо вот так! — и не упал.

Звери покачали головами от удивления и пошли по домам, навострив уши и то и дело оглядываясь.

Только поздним вечером, когда луна уже поднялась высоко в небо и все заснули, слон упал.

— Про это написано не было! — возмутился он, пролетая сквозь ветки и листья. А потом с жутким грохотом свалился на землю.

Дорогой крот! Я люблю темноту, грязь и землю.

И толкаться. Это я люблю больше всего. Проталкиваться в земле.

А ты?

Червяк

Дорогой червяк!

Я люблю твердую землю, черную грязь и пыль.

Но больше всего я люблю копошиться.

В темноте и под землей.

Крот

Дорогой крот!

Давай будем сотрудничать? Как ты на это смотришь?

Вдруг это будет весело?

Вместе будем проталкиваться в земле и копошиться в темноте.

А если устанем, то сможем вместе потанцевать.

Червяк

Дорогой червяк!

А какие ты знаешь танцы? Я знаю только подземный вальс.

Крот

Дорогой крот!

Очень хорошо. Его и станцуем.

Подземный вальс в темноте, в облаке пыли под землей.

Мы вдвоем.

Червяк

И вот совсем скоро они танцевали в темноте под тихую музыку, которая звучала из глубины их сердец. Если бы они умели светиться и любили свет, то они наверняка засветились бы и стали смотреть друг на друга с восхищением. Но они не светились. Они танцевали. С закрытыми глазами.

Однажды белый медведь и крокодил написали друг другу письма.

Там было написано так мало, что ветер с трудом мог доставить их адресатам. В воздухе письма вдруг врезались друг в друга, разлетелись на мелкие клочки и упали на землю.

Сверчок и ежик как раз сидели и разговаривали друг с другом, когда сверху посыпались бумажные обрывки.

— Это что такое? — удивился ежик.

Сверчок подобрал несколько бумажек и прочитал «орог», и «бя?», и «крок».

— Ага, — сказал он. — Это тайный язык. Вот это — тайный язык, ежик. — И он показал ежику обрывки.

Ежик никогда раньше не слышал о тайном языке, и сверчок объяснил ему, что это такое.

Когда он договорил, то как раз успел собрать все клочки.

— Ну вот, — произнес сверчок. — Сейчас я покажу тебе, что здесь написано, ежик. Наверняка ужасная тайна.

Он попробовал соединить все обрывки, перекладывал их, что-то бубнил, чесал себя за ухом, снова их перекладывал и задумчиво потирал усик.

— И что там написано? — с любопытством спросил ежик.

— Тс-с-с, — сказал сверчок. — Тише! Это же тайна!

В конце концов он повернулся к ежику спиной и сообщил:

— Готово.

— Что там написано? — спросил ежик.

— Здесь написано: «Ежик, сегодня же испеки для сверчка торт».

— Там правда так написано? — удивился ежик.

— Правда. Странно, да?

— Но кто это написал?

— Написал… написал… — промямлил сверчок. — Нельзя такое спрашивать про тайные письма. Ну ладно. Здесь написано: «Никто».

— Никто? — переспросил ежик.

— Да, — кивнул сверчок. — Этим отличаются все секретные письма. Их пишет Никто.

— А кто он такой?

— Ну… это же тайна. В этом-то все и дело.

— Ух ты, — сказал ежик.

— Я бы сделал то, что написано, — заметил сверчок.

— А можно мне тоже его прочитать? — попросил ежик. Но в этот момент письмо опять разлетелось мелкими клочками во все стороны.

— Ой, — вздохнул сверчок. — Как обидно. Ну что же. Хорошо хоть я его прочитал.

Ежик почесал себя между колючками.

— Если ты сейчас будешь печь, то я вернусь попозже, — сказал сверчок и ускакал.

«Делать нечего, — подумал ежик. — Значит, это будет тайный торт».

Но совсем скоро, когда ежик только-только начал печь торт, с неба прямо перед ним упало письмо. Ежик прочитал:

Дорогой ежик!

Вот это — настоящее тайное письмо.

Не верь сверчку.

Никому не верь.

Никто

Ежик кивнул и притих. «Я об этом догадывался», — заключил он. Но все-таки испек тайный торт. «А то сверчок почувствует неладное», — решил ежик, аккуратно свернул письмо и спрятал его между иголками.

Когда спустя некоторое время сверчок вернулся, беззаботно стрекоча и сложив на спине крылышки, они вместе съели торт в атмосфере страшной тайны. Торт был восхитительный, и они оба промолчали о том, что знали и о чем догадывались.

Дорогой лебедь! Я так хотел бы написать тебе письмо.

Такое же изящное, как ты сам.

С таким же прекрасным обликом и безупречными крыльями.

Чтобы оно неспешно расправило их на утренней заре и величественно парило бы над водой.

Дописав, лебедь отложил ручку и перечитал письмо. Последнее предложение показалось ему немного необычным. Но ему так хотелось величественно парить, пусть хотя бы на бумаге.

Он не знал, что написать дальше, и задумался, кто бы мог прислать ему такое письмо. Антилопа, богомол или морской конек? В конце концов он остановился на саблезубом тигре и подписался внизу письма элегантными буквами:

Саблезубый тигр

А потом изо всех сил взмахнул крыльями и подбросил письмо в воздух.

Письмо изящно закружилось в утреннем свете, медленно взмахивая бумажными страницами, и исчезло вдали. Лебедь посмотрел ему вслед и закрыл глаза.

Через некоторое время письмо снова появилось на горизонте. «Как величественно оно парит, — восхитился лебедь. — Действительно величественно…» Ему даже пришлось следить за собой, чтобы вдруг не упасть или не завязать от восторга шею узлом, который потом бы никогда не развязался.

Письмо опустилось к его ногам. Лебедь осторожно поднял его. «Это мне», — тихо подумал он. Потом прочел его, задрожал от счастья и спрятал под крылом, чтобы завтра послать его еще раз, а потом и на следующий день, опять и опять.

Он поплыл к берегу. Его веки были изящно прикрыты, а крылья переливались в свете медленно поднимающегося солнца.

«Вот что, — решил слон, — если я здесь, внизу, напишу себе записку,

которую смогу прочитать, когда буду наверху, то со мной ничего не случится».

Он довольно потер передние ноги и написал большими буквами:

«НЕ ПАДАЙ, СЛОН!»

Затем положил записку под каштаном и полез наверх.

Но когда он добрался до половины дерева и его совсем не было видно за листьями, под каштаном как раз проходил сверчок. И прочитал записку.

«Ах, — обрадовался он. — Ну наконец-то!» Он давно уже искал слово «НЕ». У него уже были слова «Нигде», «Никто», «Никогда» и «Ничего». А «НЕ» еще не было.

Он довольно пошевелил усиками, оглянулся по сторонам, никого не увидел и оторвал слово «НЕ» от записки.

Его самым заветным желанием было повесить это слово на дверь, перед табличкой со своим именем. Получилось бы «НЕ СВЕРЧОК». Он бы сидел дома, стрекотал во всю глотку и поглядывал через щелку на проходящих мимо зверей.

— Не сверчок? — говорили бы они. — Не сверчок? А кто же тогда стрекочет?

А потом они стучали бы в дверь и кричали:

— Кто там стрекочет?

Он бы не отвечал и не открывал им дверь, а продолжал бы стрекотать еще громче. А звери были бы озадачены. Сверчок любил озадаченность. Морщины на лбу, сомнения и озадаченность.

Довольный, он полетел домой, зажав под крылышком слово «НЕ».

Когда слон, кряхтя и запыхавшись, преодолев долгий путь, добрался до верхушки каштана и чуть не упал, он вспомнил о своей записке. «Ах да, — подумал он. — Вот и хорошо…» Он посмотрел вниз и прочитал.

— Что? — удивленно крикнул он.

Потом перечитал записку еще три раза.

— Но ведь было нельзя…??? — воскликнул он. И пошатнулся.

«Значит, можно», — смирился он и с жутким шумом полетел вниз с верхушки каштана.

Чуть позже его нашла белка, а рядом с ним записку. Очень осторожно она выпрямила ему погнутый хобот. Слон открыл глаза и простонал:

— Теперь я совсем ничего не понимаю, белка.

— Да, — сказала белка и села на траву рядом с ним.

Муравей и белка гуляли в самой дальней и темной части леса.

Небо было серым, и они оба шли, погрузившись в свои мысли.

Вдруг белка упала в неглубокую яму со старыми листьями. Она отгребла листья в сторону и, к своему удивлению, увидела на дне ямы письмо.

— Письмо! — крикнула она.

Муравей нагнулся, подобрал письмо и отряхнул его. Потом почесал в затылке и прочитал:

Дорогой мамонт!

Время почти пришло. Ты знаешь об этом?

Пещерный лев

Письмо было старое, пожелтевшее, с загнутыми уголками и странными мрачными буквами.

— Что это за буквы? — спросила белка.

— Древние буквы, — сказал муравей.

О таком белка никогда еще не слышала.

— Это древнее письмо, белка, — продолжил муравей и посмотрел очень серьезно.

Белка нахмурилась и спросила:

— А что имел в виду пещерный лев?

— То, что здесь написано, конечно, — ответил муравей. — Тогда почти пришло время.

— Но если оно почти пришло тогда, то что происходит сейчас?

— Сейчас уже время, — проговорил муравей. — Уже давно.

— Уже время? — переспросила белка.

— Да, — раздраженно сказал муравей. — Это означает, что сейчас все время время. С тех пор.

У белки как-то странно закружилась голова, и она знала, что лучше ей ни о чем больше не спрашивать.

Но она все-таки поинтересовалась:

— А что бывает еще кроме времени? То есть что было, когда пещерный лев писал это письмо?

Муравей заходил туда-сюда гигантскими шагами и сказал:

— Тогда еще не было времени. А теперь пришло время. И ничего, кроме времени. — Он показал передними лапами во все стороны.

— Я ничего не вижу, — недоумевала белка.

— Про это я и говорю! — завопил муравей, подпрыгнул и исчез между нижними ветками растущего там старого дерева.

На какой-то момент белке показалось, что он на самом деле исчез, и она даже перестала дышать. В лесу было очень тихо. Под ногами у нее лежало письмо.

Но тут муравей шлепнулся на землю, поднялся на ноги, слегка отряхнулся и сказал:

— Пойдем.

Письмо он опять забросал листьями.

— Оно не для нас, — пояснил он.

— Да, — согласилась белка.

Молча они шли дальше долго-долго, под серым небом в дальней части леса.

Дорогие звери!

Этим письмом я хочу сообщить вам, что с сегодняшнего дня я решил прекратить свою деятельность.

Больше я этим не занимаюсь.

Вы все постоянно ломаетесь пополам, хотите иметь два хобота, новые мысли, подвальчик, глаза на рожках, одну чешуйку, новые крылья, да что ни назови!.. И я всегда должен всем помогать.

С сегодняшнего дня я закрылся.

Жук-доктор

Дорогой жук-доктор!

Спасибо вам большое за ваше информационное письмо.

И все-таки я хотел бы обратиться к вам с просьбой. Вот эти рожки у меня на голове, зачем они мне вообще? Может быть, вы могли бы их чем-нибудь заменить? Чем-нибудь противоударным. Дело в том, что я постоянно ударяюсь!

Жираф

Дорогой жираф!

Для вас я сделаю исключение: заменю ваши рожки шлемом и значительно укорочу вашу шею.

А пятна на вашем теле? Может, мне заодно покрасить их в красный цвет?

И если хотите, я запросто могу сделать так, что вы станете чирикать.

Вы согласны?

А хотите бивни? Это тоже возможно.

Но после этого я ничего больше делать не буду. Ни для кого. Никогда.

Жук-доктор

Настоящим письмом я сообщаю, что торт, который я испек к своему дню рождения, не удался.

Поэтому не приходите.

Если же вы все равно захотите мне что-нибудь подарить, то пусть это будет что-то ободряющее.

Я близок к отчаянию.

Трубкозуб

Звери видели, как над лесом поднимались большие облака черного дыма, а перед этим можно было слышать продолжительный грохот и несколько взрывов.

Они посмотрели друг на друга.

— Да-да… — кивали они. — Ох уж эти торты!

Потом они качали головами и думали о трубкозубе и его отчаянии. Все приготовили для него что-то ободряющее и послали ему подарки с ветром или положили под дверь.

Клубы черного дыма от сгоревшего торта все еще висели вокруг, когда трубкозуб разворачивал подарки, рассматривал их, при этом долго и громко всхлипывая.

Потом он вытер слезы. Очень медленно его отчаяние выбралось из него и скрылось в кустах, а потом, уже под вечер, исчезло за горизонтом. В голове у трубкозуба появились ободряющие мысли, которые подарила ему белка. А перед тем как лечь спать, он даже немного поплясал у себя на холодном полу и при этом говорил сам себе:

— Привет, трубкозуб! Привет, привет.

«Может, у меня почаще должно что-нибудь не получаться», — подумал он, укутываясь одеялом. Но не успел он как следует подумать об этой странной мысли, которая больше всего была похожа на треск сухого дерева в ураган, как глаза у него закрылись, и он заснул.

Далеко-далеко, на краю океана, жил нарвал.

Жилось ему там одиноко и холодно.

И часто он с трудом сдерживал свою печаль.

Больше всего на свете ему хотелось пригласить кого-нибудь в гости. Но он не знал, как это сделать.

Однажды он медленно плыл по океану, пока не приплыл к альбатросу.

— Привет, альбатрос! — сказал он.

— Привет, нарвал! — откликнулся альбатрос.

— Ты случайно не знаешь, как пригласить кого-нибудь в гости?

— В письме, — ответил альбатрос и расправил крылья. — Напиши письмо.

— Вот как, — произнес нарвал и снова поплыл через весь океан назад, к себе домой, при этом размышляя: «Так-так, значит, мне нужно написать письмо».

Но когда он приплыл домой, то вспомнил, что не умеет писать.

— Ой, — сказал он. — Я совсем забыл!

Ему стало ужасно стыдно. Он хорошенько отдохнул и снова поплыл к альбатросу, чтобы попросить научить его писать.

— Это для письма? — спросил альбатрос.

— Да, — подтвердил нарвал.

— Ладно, — согласился альбатрос. — Тогда давай начнем. Первая буква, которую ты должен выучить, это «Д». Как только научишься ее писать, приплывай обратно.

Широко взмахивая крыльями, он написал в небе букву «Д».

«Это трудно, — подумал нарвал. — Очень трудно!» Он переплыл океан, выучился писать букву «Д» своим бивнем в пене прибоя и снова поплыл обратно. Тогда альбатрос научил его писать букву «О», а на следующее лето букву «Р».

В конце концов нарвал научился писать слово «дорогой».

Дорогой дорогой дорогой

— написал он три раза подряд. «Так должно быть понятно», — решил он.

А потом он ужасно устал. По щеке скатилась огромная слеза, потому что он вдруг не смог сдержать печали.

«Я, пожалуй, остановлюсь на этом», — заключил нарвал. Он, конечно, знал, что настоящее письмо должно быть длиннее, но к тому моменту потерял надежду еще что-нибудь выучить.

Он прикрепил письмо себе на дверь и твердо решил больше никогда не переплывать океан.

Мрачный, нарвал лежал у себя дома в темной воде и думал о дорогих неизвестных зверях, которые могли бы зайти к нему в гости, если бы знали о его существовании. Но он не знал, как пишется «неизвестные».

Как-то раз мимо его дома проплывал кит.

— Дорогой дорогой дорогой, — прочитал он.

«К чему это он?» — удивился кит.

Он заглянул в окошко, но нарвал лежал в углу в темной застоявшейся воде.

«Кит, — думал он. — Если бы я мог это написать… Дорогой кит…» Но он сдержался и не проронил ни звука.

«Наверняка его нет дома», — пришел к выводу кит, который так и не смог ничего разглядеть в темноте. «Жалко», — подумал он, нахмурил брови и поплыл дальше.

Слон был в гостях у белки.

Начиналась зима.

Слон от души накачался на белкиной лампе, успел пару раз упасть и снова подняться, а теперь пил ивовый чай за уцелевшей половинкой стола. Белка сидела на ножке стула и облизывала сладкий буковый орешек.

Долгое время они молчали.

— Мы ведь сейчас очень довольны? — спросил слон.

Белка кивнула.

Вдруг на лицо слона набежала мрачная туча.

— Мне пора идти, — сказал он.

— Ладно, — ответила белка.

Они замолчали.

— Я боюсь, белка, — проговорил слон. — Боюсь, что опять упаду.

Белка ничего не сказала. Она не могла припомнить ни одного случая, когда слон уходил от нее по-другому.

— Но я не хочу больше падать! — закричал слон и стукнул передней ногой по половинке стола, отчего она развалилась вместе с чашкой.

Слон мрачно уселся на пол.

— Я всегда падаю. Всегда! — сказал он.

Белке очень захотелось ему помочь, и она задумалась.

— А что, если я тебя перешлю? — вдруг спросила она.

— Перешлешь?

— Как письмо.

— Как письмо??? — удивился слон.

Но белка уже схватила ручку и большими буквами написала на животе у слона:

Дорогой слон!

Как у тебя дела?

Она вдруг перестала писать. «Это какая-то ерунда, — подумала она. — Я ведь прекрасно знаю, как у него дела».

И она зачеркнула строчку «Как у тебя дела?»

— Ай! — вскрикнул слон.

«Счастливого пути!» — написала белка аккуратными буквами. «Ну и хватит», — решила она и тихонько подписалась внизу письма — там, где у слона был пупок.

Слон захотел прочитать, что написано у него на животе, но белка открыла дверь и вытолкала его на улицу.

— Эге-гей! — крикнул слон, но ветер уже подхватил его и понес по воздуху.

— Пока, слон! — крикнула белка. — До скорого!

— Пока белка! — крикнул слон. — Договорились!

Ветер подбрасывал слона высоко в небо и нес над лесом и над рекой к его дому.

Поздно вечером он его доставил.

Посреди ночи, когда белка все еще пыталась починить стулья и стол, ветер подсунул к ней под дверь маленькое письмо:

Дорогая белка!

Меня очень хорошо сдуло домой.

Спасибо тебе.

Я даже не помялся.

Твой друг письмо

А потом довольная белка заснула на обломках своей кровати.

Бывает ли так, что ничего не знаешь?

— написала однажды белка муравью.

Муравей долго думал, потом высоко подпрыгнул, почесал себя за ухом и написал ответ:

Да. Бывает все.

Спустя какое-то время он получил от белки новое письмо:

Даже не знаешь, что светит солнце, и что пришло лето, и что где-то далеко слон упал с ивы, — так бывает?

Да.

— написал в ответ муравей.

И даже не знаешь, что ты больше всего на свете любишь мед, и сладкие буковые орешки, и сахар?

— написала белка потом.

— Да! — крикнул муравей. — Да! Да!

Он закрыл глаза, поколотил себя по голове кулаками, а потом написал:

Да! И так бывает!

И даже не знаешь, что тебе бы очень хотелось, чтобы кто-то очень особенный (а не просто кто-то) случайно зашел бы в гости, — и так бывает?

— тут же написала белка.

Но когда муравей захотел ответить на это письмо, у него вдруг сломалась ручка, порвалась бумага, а стол переломился пополам. Дверь его дома вдруг распахнулась, и порыв ветра подхватил муравья и понес его через лес, к буку, к белке.

— Ой, — удивилась белка, когда муравей влетел в дом и шлепнулся на пол. — А я и не знала, что ты придешь.

— Я тоже не знал, — сказал муравей.

Потом он расправил куртку, немного покашлял и проговорил:

— Я думаю, это случайность.

— А я знаю, что стоит у меня в шкафу, — сказала белка.

Ей казалось, что это единственное, о чем она будет знать всегда, хотя белка знала, что и об этом она иногда забывала.

Муравей уже уселся за стол.

И совсем скоро они ели засахаренный шиповник и буковый мед и говорили о тех вещах, о которых они говорили всегда, о самых обычных вещах и о сложных вещах, и ни о чем особенном.

На краю земли в темноте и колючем холоде жил пингвин.

Жил он тихо, скучно и одиноко.

Однажды он наконец решил устроить праздник и пригласить всех.

Он нарубил клювом тысячи маленьких льдинок из замерзшего моря и написал на снегу, запорошившем лед:

Дорогие звери!

Завтра я устраиваю праздник. Приходите все.

Пингвин

Он подбросил письма вверх, и завывающий ветер унес их с собой.

Но когда они долетели примерно до середины земли, то растаяли и упали в океан.

На следующий день к пингвину никто не пришел. Только белый медведь зашел перекусить. Он торопился и принес в подарок сосульку.

— Спасибо, — сказал пингвин и подумал: «Что мне с ней делать?» Весь дом у него и так был в сосульках. Белый медведь поел сладкого льда, пробурчал несколько холодных слов и ушел.

— Было весело! — крикнул пингвин ему вслед. Но медведь даже не оглянулся.

Завывал ветер. Грустный пингвин смотрел на снежную равнину вокруг.

Под вечер он написал новые письма.

Звери!

Ну где же вы? Я устраиваю праздник, пока не стемнело. Поторопитесь!

Пингвин

И снова шквальный ветер унес его письма, и опять они растаяли над океаном и каплями упали в воду.

Когда стемнело, пингвин все еще стоял в снегу у своей двери. Слезы падали у него из глаз на замерзшие ноги и льдинками катились по снегу.

— Ну чем я вам не угодил? — плакал он навзрыд, так громко, как только мог.

Но ветер плакал еще громче, и слова пингвина растворились в темноте ночи.

Муравей проснулся посреди ночи и подумал:

«Напишу-ка я письмо белке. Но не обычное письмо, — решил он, — а непостижимое. Письмо, от которого белка просто упадет, трепетное письмо».

Муравей прошелся туда-сюда по комнате и подумал, о чем же таком непостижимом ему написать. Мысли носились в голове вместе с самыми странными и ослепительными словами и предложениями.

«Ой-ой-ой, — восхитился он. — Сколько же всего у меня в голове!»

Потом осторожно приложил усики к вискам. «Там что-то дрожит, — подумал муравей. — Там лихорадочно думается!» И он покачал головой от удивления. Но тут же сказал себе: «Осторожней! А то там все перетряхнется. А если перетрясти лихорадочные мысли, то неизвестно, что получится!»

Время от времени он вздрагивал.

Ночь была очень темной.

Но когда взошло солнце, муравей все еще не написал непостижимое письмо. Он устал, ему хотелось спать и чего-нибудь сладкого.

«Ну и ладно, — решил он. — Тогда пусть оно будет менее непостижимым. Но она все равно очень удивится! И непременно упадет! Даже если сильно ударится».

Он взял кусок березовой коры и написал в бледном утреннем свете, который пробивался в окно:

Белка!

О чем-то ты никогда не узнаешь!

Муравей

«Когда она прочтет это письмо несколько раз, — размышлял муравей, — то обязательно или упадет вместе со стулом, или примчится сюда и будет издалека кричать: „Муравей! Муравей! О чем я не узнаю?“ И тогда я объясню ей, что я имел в виду. Но даже если она это поймет, то все равно останется что-то, о чем она никогда не узнает. Это невозможно!»

Он открыл дверь, и легкий порыв ветра подхватил письмо.

Муравей вернулся в комнату, заглянул в шкаф, поскреб лапой по донышку старого горшка, догадался, что там когда-то был мед, и снова забрался в постель.

«А теперь я глубокомысленно посплю», — подумал он и скоро уже заснул, слегка похрапывая, пока солнце скользило по стенам его комнаты.

Однажды утром белка без всякого повода испекла маленький торт с буковыми орешками и медом.

На торте она написала буквами из сахарной глазури:

Дорогой муравей!

Как у тебя дела?

Белка

«Ах, — подумала она, — это просто пустячок». Потом пожала плечами, хотя на самом деле она очень гордилась таким пустячком. «А кроме того, — думала она, — это сюрприз». Потому что дня рождения у муравья не было, и других праздников тоже, насколько белке было известно. «Получается, что это неожиданный пустячок», — заключила она.

Когда торт был готов, белка подбросила его вверх с ветки перед своим домом.

— Потому что это письмо! — крикнула она, надеясь, что ветер ее услышит. — Письмо-сюрприз для муравья!

Тут же поднялся ветер и подхватил теплое ароматное письмо.

Уже под вечер белка получила ответ. Это было толстое письмо из сливок и тушеных каштанов, с буквами из дубового меда:

Дорогая белка!

У меня все очень хорошо.

А у тебя?

Муравей

Белка поставила письмо перед собой на стол. «У меня, — мысленно ответила она, — все тоже очень хорошо. Даже очень-очень». Она кивнула и медленно, букву за буквой, съела все письмо.

«Чудесно», — подумала она, когда письмо закончилось. И довольным жестом смахнула с носа вопросительный знак.

Однажды утром в начале лета белка получила письмо.

Она открыла конверт и прочитала

Фигти белка!

Шнаштроф драшбр.

Коланитифити бршхстр.

Хмрош

Белка ничего не поняла, осмотрела письмо со всех сторон и в тот же день показала его муравью.

Муравей наморщил лоб, прочитал письмо, подержал его над головой и посмотрел на свет, потом почесал кончик носа и перечитал еще раз.

— Ты знаешь, что там написано? — спросила белка.

— Пока нет, — сказал муравей, прикрыв глаза.

Белка спросила, надо ли ей написать ответ, хотя она не знала, кто такой хмрош и уж тем более — где он живет. Муравей немного подумал и сказал:

— Нет. Отвечать не надо. Совершенно точно, не надо писать никакого ответа.

На следующий день белка снова получила письмо:

Фигти белка!

Грнабакалуш шплок бнош тро!

Аахшструм, дрнлауут!

Хмрош

Белка опять показала его муравью. Тот прочел его, нахмурив брови.

— Это плохое письмо, белка, — сказал он, дочитав до конца. А потом показал белке слова, которые, на его взгляд, были плохими и зловредными.

— А кто такой этот хмрош? — поинтересовалась белка.

— Я думаю, — произнес муравей, — что это кто-то подозрительный.

Белка ничего не ответила.

— Хорошо, что ты ему не ответила, — сказал муравей и резко отодвинул письмо в сторону.

На следующий день от хмроша пришло еще одно письмо.

Фигти белка!

Аоулушнт? Иолушснт? Йоу?

Шт. Шт. Крнгр!

Хмрош

Рано утром муравей уже пришел к белке.

— Ты опять получила письмо? — спросил он.

— Да, — кивнула белка.

— Ну-ка покажи.

Белка дала ему письмо. Муравей прочел его и тут же порвал.

— Это опасное письмо, белка, — сообщил он. — Не надо было тебе его читать. Все письма от хмроша ты должна рвать, не читая, а то…

— Что «а то»? — спросила белка.

— Лучше тебе этого не знать, — сказал муравей.

На следующее утро белка снова получила письмо от хмроша. Она прочитала его, а потом засунула в шкаф под разную пыльную рухлядь. Когда к ней примчался муравей и спросил, не получала ли она писем, белка покачала головой и сказала:

— Нет.

— Может быть, этот хмрош одумался, — предположил муравей.

Белка поставила на стол горшочек меда, и они молча его съели.

Все лето каждый день белка получала письма от хмроша. Она складывала их в шкаф и ничего не рассказывала муравью. Она много думала о хмроше. Как он может выглядеть? И про что он писал? Может, он однажды решит зайти к ней в гости? Но тогда муравью лучше в это время отправиться в путешествие… Иногда на лбу у белки появлялись глубокие морщины.

Муравей еще несколько раз спрашивал, слышала ли она что-нибудь о хмроше. Но белка каждый раз говорила «нет».

Однажды в начале осени письмо от хмроша не пришло. И на следующий день тоже.

Каждое утро, очень рано, белка вставала на цыпочки на ветке у своей двери и смотрела, ни прилетит ли к ней письмо. Но больше писем от хмроша не было.

Иногда, когда на улице было очень холодно или шел дождь, белка доставала письма хмроша из шкафа и читала их одно за другим. Ей хотелось посмотреть сквозь бумагу и понять, что же в них было написано.

— Хмрош, — шептала она. — Хмрош, хмрош…

И часто вздыхала, сама не зная отчего.

На платане на краю леса сова продавала письма.

У нее были странные письма, радостные письма, нежные письма, ехидные письма, письма, которые нельзя было отличить от ливня, грозы или лютика, письма, которые шипели, письма с усиками и чешуей, острые письма, которыми можно было разрезать торт, рычащие письма, письма, которые можно было использовать вместо двери, письма, которые цвели, а потом увядали, и еще много разных писем.

Но покупатели приходили к ней очень редко, и иногда сова продавала только половинку письма в день или вообще маленький кусочек.

Тогда она спрашивала:

— Желаете кусочек с «Дорогой» или кусочек «До скорой встречи»?

Потом она клювом отрезала кусок от письма и продавала его.

Часто за весь день к ней так никто и не заходил. Тогда она складывала маленькие стопки из «Как у тебя дела?» и «У меня все хорошо», потому что их можно было продать зверям, которые торопились. Или же она писала длинные серьезные письма без адресатов и складывала их в ящик стола. Эти письма она не продавала, она перечитывала их сама, когда наступала зима и платан был весь завален снегом.

Неподвижно застыв и закрыв глаза, она часами раздумывала над каждым словом, которое писала.

«Если я буду писать вещи, о которых я на самом деле думаю, — думала она, — тогда я должна буду написать вещи…»

Но она не знала, что ей тогда надо было бы писать. «Потому что о чем я думаю?» — думала она. И никогда этого не знала.

Часто она засыпала с глубокими морщинами на лбу.

Над кроватью у нее висела строчка из письма, которое она когда-то давно нашла в лесу. Эту строчку она перечитывала каждое утро, когда просыпалась. И каждое утро ей было интересно, что же там написано.

А написано было маленькими кривыми буквами:

У меня все довольно хорошо.

Прочитав это предложение, сова кивала и на минуту закрывала глаза. К собственному удивлению, она почти всегда соглашалась с этими словами.

Слон медленно плыл к морю на плоту, который он сам построил.

Карп, щука, лещ и лосось плыли за ним.

Все знали: слон плывет к морю. На плоту без мачты — так он собирался жить посреди моря.

— Это единственный способ, — объяснил он всем, и все кивнули. Это был единственный способ никуда не залезать и ниоткуда не падать.

— На море ведь ничего нет? — спрашивал он зверей, которые разбирались в море.

— Нет ничего, — отвечали они.

— И ни одного дерева? Ни единого дерева, которое случайно могло бы там оказаться?

— Нет.

Слон тяжело вздыхал и хоботом смахивал со щеки набежавшие слезы.

С собой он взял ящик сладкой коры, а дрозд научил его свистеть, чтобы на море ему было чем заняться.

Вдоль всего берега, насколько хватало взгляда, стояли звери.

— Пока, слон! — кричали они.

Они что-то выкрикивали, махали ему и карабкались друг другу на плечи.

— Пока, звери, — прощался слон и кивал им.

Чайка летела высоко в небе прямо над ним, а лягушонок прыгнул в воду и пытался доплыть до слона.

— Прощальный привет! — квакнул он.

— Пока, лягушонок, — ответил слон.

Белка взобралась на крышу своего дома и держала над головой лампу, чтобы слон мог еще раз ее увидеть.

Лампа блестела на солнце.

— Слон! — кричала белка, — слон!

Слон обернулся и увидел лампу.

— Пока, белка! — прокричал он и проглотил слезы, вспомнив все те вечера, когда он качался на ее лампе.

Под вечер он добрался до моря и медленно поплыл дальше.

Больше звери о нем не слышали. Некоторые быстро его позабыли или решили, что его никогда не было. Другие скучали по нему или думали о нем каждый день.

Прошло время, и в утро дня рождения слона белка получила письмо:

Дорогая белка!

Поздравляю тебя с моим днем рождения!

Ты все еще живешь высоко на буке?

Прямо на макушке?

И у тебя еще осталась та лампа?

Слон (морской)

Когда белка в тот вечер праздновала его день рождения, она скучала по слону, как никогда и ни по кому раньше. На какое-то мгновение, совсем недолго, ей показалось, что очень далеко, за лесом, она увидела его среди звезд. Он махал ей и кричал: «Я здесь!» — сразу перед тем, как свалиться вниз. Но это было невозможно. Белка об этом знала. Она вздохнула, почесала в затылке и стала праздновать день рождения слона дальше.

В последний день года, когда в лесу было темно и холодно, звери написали письмо солнцу.

Они долго думали, что можно написать солнцу, и выбирали самые осторожные слова, которые знали.

— Это письмо-просьба, — сказал муравей. — Сердечное письмо-просьба.

Почти все звери подписались под письмом. Только крот, дождевой червяк, ночная бабочка и летучая мышь долго раздумывали и решили, что они написали бы все наоборот.

Все вместе, в тысячу лап, звери подбросили письмо вверх, и ледяной ветер понес его в небо мимо низких облаков.

Дрожащие звери сидели и ждали ответа, отогревая дыханием усики и укрывая друг друга крыльями и лапами.

Под вечер в облаках вдруг образовалась дырка. Сквозь нее прорвался солнечный лучик, а по нему вниз заскользило письмо. Огромными глазами звери следили за ним.

Письмо упало на землю, муравей вышел вперед и поднял его.

Все звери заглянули друг другу через плечо, даже улитка, и носорог, и бегемот, и паук; они заглянули даже через плечо ежика и прочитали:

Дорогие звери!

Договорились. До скорого.

Солнце

Тогда звери облегченно вздохнули, кивнули друг другу, пожали друг другу крылья, плавники, усики и лапы, пожелали друг другу всего хорошего и разошлись по домам.

Почти все они в тот вечер немножко потанцевали на ковриках у кровати, тихонько пропели: «До скорого, до скорого…» — а потом забрались под теплые одеяла и заснули.

Content

Тоон Теллеген
ПИСЬМА ТОЛЬКО ДЛЯ СВОИХ

-

Однажды зимой белка написала письмо муравью.

Тому, кто отвечает за воду.

Белка! Я ухожу и больше никогда не вернусь.

На самом краю земли жила полярная сова.

Однажды утром в самом начале лета под дверь к белке прилетело маленькое письмецо.

Белка сидела за столом и собиралась написать письмо.

Дорогая белка! У тебя на дне рождения наверняка будет большой торт.

«Письма? Я? Я никогда не получаю писем… никогда…» — думал крот.

Однажды утром черепаха проснулась и, к своему ужасу, обнаружила, что она торопится.

Однажды зимним утром белка получила письмо.

Дорогая белка! Если позволишь, я произнесу на твоем дне рождения небольшую речь.

Была весна, светило солнце, и все птицы пели.

Однажды звери сидели на берегу реки.

Дорогой лягушонок! Большое вам спасибо за уроки кваканья.

Звери! У кого из вас сегодня день рождения?

На краю леса в домике под розовым кустом жила тля.

Белка сидела в своем доме на макушке бука.

Дорогой воробей! Идет дождь, и знаешь, что я тебе скажу?

Когда черепаха лежала у себя под панцирем,

Дорогая белка!

Дорогая белка! В мой день рождения я хочу получить только один подарок.

Однажды ночью многоножка написала письмо ночной бабочке.

«Когда же и мне, наконец, придет письмо? — размышлял воробей.

На празднике у носорога медведь и муравей сидели рядом.

Уважаемый жук-доктор! Не будете ли вы так любезны собрать меня заново?

Однажды утром белка сидела за за столом и ей захотелось написать письмо муравью.

Древесный червяк проделывал себе ход в дубе.

Сверчок написал записку:

Однажды утром жаба проснулась и почувствовала, что она ужасно злая.

Деревья!

Где-то у самого речного дна щука спросила у карпа:

Однажды утром жук решил поднять мир.

Однажды посреди леса появилось письмо.

Дорогой крот! Я люблю темноту, грязь и землю.

Однажды белый медведь и крокодил написали друг другу письма.

Дорогой лебедь! Я так хотел бы написать тебе письмо.

«Вот что, — решил слон, — если я здесь, внизу, напишу себе записку,

Муравей и белка гуляли в самой дальней и темной части леса.

Дорогие звери!

Настоящим письмом я сообщаю, что торт, который я испек к своему дню рождения, не удался.

Далеко-далеко, на краю океана, жил нарвал.

Слон был в гостях у белки.

Бывает ли так, что ничего не знаешь?

На краю земли в темноте и колючем холоде жил пингвин.

Муравей проснулся посреди ночи и подумал:

Однажды утром белка без всякого повода испекла маленький торт с буковыми орешками и медом.

Однажды утром в начале лета белка получила письмо.

На платане на краю леса сова продавала письма.

Слон медленно плыл к морю на плоту, который он сам построил.

В последний день года, когда в лесу было темно и холодно, звери написали письмо солнцу.