Игорь Болгарин, Виктор Смирнов

Обратной дороги нет (сборник)

© Болгарин И.Я., 2016

© Смирнов В.В., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

* * *

Обратной дороги нет

День первый. Человек из болота

Он бежал и бежал, хватая руками стволы низкорослых деревьев, кустарник, падая, давясь кашлем и снова вставая, бежал все дальше и дальше в глубь спасительного леса.

Ноги и руки безостановочно работали, легкие со свистом и хрипом вбирали воздух, а голова его была заполнена одним лишь видением, одной картиной, которая повторялась назойливо, безостановочно, как музыкальная фраза в испорченной грампластинке.

Он видел длинные серые бараки и бетонные шестиугольные плиты на плацу, видел шеренгу мокрых, съежившихся под дождем людей в гимнастерках, фланельках и ватниках, видел настороженные злые глаза овчарок, сидевших у ног солдат-проводников, и фигуру высокого офицера в длинной шинели, который шел вдоль шеренги, вглядываясь в лица.

И слышал слова: «Erster, zweiter, dritter, vierter, fünfter!.. Fünfter, vortreten!.. Fünfter, vortreten!.. Fünfter!.. Fünfter!..»[1]

И в длинной шеренге людей каждый пятый, склонив голову и не глядя на товарищей, делал шаг вперед.

1

Было тихо, как бывает в Полесье только в конце октября, когда серое тяжелое небо никнет к земле, когда смолкают оставшиеся хозяйничать в лесу сойки и синицы и слышен лишь комариный капельный звон, который, едва привыкнет ухо, воспринимается как самая глубокая тишина.

Лес словно бы вымер. Но внимательный глаз, осматривающий чахлый березнячок, который спускался к болоту и переходил в осиновое редколесье, различил бы на пригорке небольшой песчаный бруствер, над которым торчал, как палка, дырчатый кожух немецкого пулемета: черный дульный зрачок высматривал что-то в низине. За бруствером виднелись трое разношерстно одетых промокших людей, прижавшихся друг к другу, словно птенцы в гнезде.

Человек, сидевший у самого пулемета, был старшим в группе, и это чувствовалось сразу по тому хотя бы, как он хмурил густые, сцепившиеся у переносицы брови или, оглядывая товарищей, тяжело и властно поворачивал голову, сидевшую в плечах, обтянутых облезшей кожаной курткой, плотно, как ядро в крепостной стене. Лицо у него было скуластое, простое, но с той значительностью, которая приобретается определенным начальственным опытом.

По правую руку пулеметчика сидел узкоглазый старик, с бородкой тощей, как стертый веник. В брезентовом дождевике с капюшоном, неторопливый, даже задумчивый, он походил на сторожа или пасечника, а это, как известно, большие философы и миролюбцы; вот только винтовка с оптическим прицелом, лежавшая рядом со стариком, разрушала идиллическую цельность образа.

Третьим был подросток, щуплый представитель того многочисленного партизанского поколения, которое разом, минуя юность, шагнуло из детства в трудный взрослый мир и, не научившись еще задумываться ни о прошлом, ни о будущем, не тяготясь семейными заботами, воевало отчаянно, без оглядки.

– Скоро сменяться-то? – спросил подросток у старшого. – В ушах хлюпает!

Пулеметчик невозмутимо рассматривал в бинокль болотце.

– Каши горячей я бы съел… – продолжал подросток. Старик достал из-под дождевика ржаную краюху:

– Пожуй!

– А ну тихо! – приказал старшой. Он углядел на той стороне болота, на пригорочке, двух фашистских солдат в егерских куртках с изображением эдельвейсов на рукавах. Их кепи то и дело обращались друг к другу; немцы болтали. А правее…

– Погляди, Андреев. – Пулеметчик протянул старику бинокль: – Вот, под ольхой…

– Два егерька фрицевых, – сказал зоркоглазый Андреев, отстраняя бинокль. – Мы их сторожим, а они нас.

– А теперь правее, где осинничек…

И старшой вновь поднес к глазам бинокль. Неподалеку от егерей, где зыбкое болото, поросшее острым резаком, уходило под обманчиво плотный мшистый ковер с буграми кочек, зашевелилась высокая трава. Все застыло под тихим дождем, но трава шевелилась.

– Не иначе опять тропу щупают, – прошептал Андреев.

К болоту выполз человек.

Он был в рваном ватнике и таких же рваных штанах-галифе, босой, с обритой головой на тонкой шее. Человек приподнялся, заметил неподалеку егерей и приник к земле.

Распластавшись на мшанике, который хоть и подавался под тяжестью тела, но все же удерживал его, человек осторожно пополз в сторону партизан.

– Точно, ищет, – сказал пулеметчик и успокоенно вздохнул. – Третий за неделю… Скоро заверещит.

Андреев не ответил. Он подался вперед, выставив бородку, и пристально наблюдал за болотом.

– Во! – сказал оживившийся подросток, заметив, что рука ползущего проткнула тонкий мшаный настил и ушла в болото.

Но человек, испуганно выдернув руку, продолжал ползти по мшанику. Он утопал в податливом, зыбучем полотне, как в перине. Изредка, когда фонтанчики темной воды пробивались на поверхность, он замирал, а затем снова полз.

– Настырный фашист, – заметил подросток.

– Это не фашисты тропу ищут, Назар! – солидно пояснил пулеметчик. – Это они полицаев посылают. Им чего остается, полицаям-предателям?

– Германцы себя жалеют, точно, – отозвался Андреев. – Экономисты, бухгалтера! Это у нас дебет с кредитом не сходится… Верно, Гонта?

– Разговорчики брось, дедок! – пулеметчик указал глазами на подростка.

– Дай-ка я ему врежу, из снайперской, – предложил Андрееву подросток по имени Назар. – Не пожалей, дед! – И шмыгнул носом.

– Стрелять не велено, пока Ванченко не вернется, – буркнул Гонта. – Стихни…

Человек дополз до края мшаника, где начиналась открытая вода, и поднял голову. Лицо его, заросшее щетиной, покрытое грязью, было узко и темно, как старинный иконный лик. Только глаза светились в глубоких впадинах.

Он посмотрел в сторону егерей и, зачерпнув темной гнилой воды, поднес пригоршню ко рту, напился.

– Сдается, не полицай это… и не фашист, – сказал Андреев и еще дальше выдвинул над бруствером свою тощую бородку. – Те кормленые. Те давно провалились бы в болото.

Человек осторожно сполз с мшаника в воду. Темная вода охватила его по грудь.

Он сделал первый шаг и тут же глубоко ушел в жижу. Рванувшись в сторону, он продвинулся немного, с трудом преодолевая сопротивление вязкого болота.

– Щупает, – сказал Гонта. – Далась им эта тропа!

Человек оступился. Болото тут же схватило его за плечи. Он выбросил руки, стараясь зацепиться за кочку, плававшую неподалеку, но та податливо ушла вниз.

Он раскрыл рот в беззвучном крике, откинул голову, стараясь податься назад.

– Не шумит! – взволнованно сказал Андреев, высунувшись из окопчика. – Те двое вон как кричали! Своих звали.

– Погоди, и этот позовет, – возразил Гонта. – Еще не приспичило.

Тот, кого они считали разведчиком тропы, барахтался, увязал в трясине всего в ста метрах от егерей-дозорных. Он молчал. Болото уже накрыло его плечи липкой, слизистой ладонью.

Выбившись из сил, он на какое-то мгновение прекратил борьбу, застыл. Голова его торчала из болота, как некий диковинный плод. Трясина уже коснулась подбородка. Она как будто вспухала. Она поднималась, как подопревшее тесто.

– Может, он немцев боится? – спросил старик и наполовину вылез из окопчика. – Вытащить бы его, а?

– Рано… – остановил его Гонта. – Еще, может, закричит…

Шел дождь. Человек молчал. Неподалеку от него беззаботно покачивались кепочки егерей.

Болото подползло к губам, но человек не сопротивлялся, он глядел перед собой в ту сторону, где, скрытые кустами, невидимые для него, сидели партизаны.

Он умирал молча.

– Давай! – сказал Гонта. – Может, и вправду наш. В случае чего я прикрою. – И он взялся за рукоять пулемета.

Андреев и Назар юркнули в траву и через мгновение были уже в болоте.

Человек не видел их: он дышал, высоко запрокинув голову, стараясь хоть на несколько секунд отсрочить смерть. Андреев, отодвигая руками кочки и траву, шел к тонущему упорно, как к собственной судьбе. Да этот человек и был судьбой и Андреева, и Гонты, и многих других их товарищей…

2

– Я из концлагеря под Деснянском. Месяц назад гитлеровцы привезли туда две тысячи военнопленных. Они строят аэродром для авиации дальнего действия… С подземными ангарами и полной маскировкой… Собираются бомбить оттуда Москву….

Человек, которого Андреев и Назар вытащили из болота, говорил тихо, скрипучим, словно отсыревшим, голосом и то и дело откашливался. Худ он был до такой степени, что казался муляжом, созданным для демонстрации костной арматуры. Но стоял прямо и независимо.

В землянке было сумрачно. Свет осеннего дня проникал через небольшое, овальных очертаний автомобильное стекло, вставленное под бревенчатый накат. Командир отряда и заместитель сидели в полумраке у дощатого, грубо сколоченного стола.

– Откуда вы узнали, что в лесу партизаны? – спросил заместитель.

– Слухом земля полнится.

– Именно в этом лесу?

У заместителя, стриженного ежиком, были круглые бессонные птичьи глаза. Подтянутая, прямая фигура выдавала кадрового военного. Командир же, крупный, развалистый, с привычкой закладывать мясистую ладонь за портупею, служившую единственным знаком воинского отличия, явно был человеком штатским, человеком беседы, а не рапорта, быть может, в недавнем прошлом райкомовским работником или учителем.

И перед этими двумя, как перед судьями, стоял третий, покрытый свежей болотной грязью.

– Я знаю эти леса, – сказал человек из болота. – До войны служил здесь.

– Где здесь?

– Я бывший начальник Деснянского гарнизона Топорков.

Командир и заместитель переглянулись.

– Майор Топорков пал смертью храбрых при героической защите Деснянска, – звонко, с торжеством в голосе сказал заместитель. – Посмертно награжден орденом боевого Красного Знамени.

– Не знал, – безучастно ответил человек из болота. – Но я майор Топорков. А вы майор Стебнев. В марте сорок первого вы приезжали к нам из штаба округа читать лекцию о преимуществе отечественного стрелкового оружия над немецким.

Заместитель пристально всмотрелся в человека, стоявшего перед ним, и наконец поднялся.

– Минутку! – и вышел из землянки.

– Сядь, Топорков, а то от сквозняка упадешь, – сказал командир, едва за заместителем закрылась дверь. – Не серчай. Стебнев у меня человек дошлый. По контрразведке работает. Вот поешь!

С усилием повернув свое могучее шестипудовое тело, он достал из дощатого ящичка в углу землянки ржаную полбуханку, несколько печеных картофелин и зеленую бутылку, заткнутую кукурузным початком. Выставил всю эту снедь на стол и налил сизый самогон в кружку.

– Выпей, майор, и закуси.

Человек выпил, взял картофелину и стал медленно, безучастно жевать, как будто исполнял тяжелую, ненужную, но обязательную работу.

Командир смотрел, как по-старчески, кругообразно движутся его челюсти. Неизвестно, почему он поверил этому человеку. Может быть, полагался на чутье. Может быть, он уже знал таких людей – выжженных войной, не побоявшихся взять на себя за эти полтора года столько, что иному и века не хватит.

– Ешь, – повторил он басовито и добавил потише, как будто стесняясь своего сочного голоса: – Теперь и о себе думать надо. Слава богу, живой!

Пришлый направил на командира свой сверлящий взгляд.

– За мой побег в бараке каждого пятого должны расстрелять, – сказал он. – Всего двадцать человек. Ребята знали и согласились. Так что я чужой жизнью живу. За всех… За двадцать!..

Командир, вздохнув, отвернулся к окну.

– Да! Насмотрелись мы смертей… Я вот в мирное время оперу «Мадам Баттерфляй» любил, – сказал он негромко. – Переживал… за ее страдания. А теперь думаю: чем меня после войны расшевелишь?..

Человек из болота отодвинул кружку. От еды и от выпитого его впалые щеки пошли алыми пятнами.

– Оружия нам! – хрипло сказал он. – Мы в плену, во мы в том не повинны. Оружия нам! Подпольный комитет готовит восстание. Мы весь этот аэродром уничтожим, командир! Оружия нам!

Долгие часы лесных скитаний он нес эту мысль об оружии и теперь, казалось, боялся ее потерять, боялся поддаться покою и теплу.

Командир продолжал смотреть в окно.

А там, в центре партизанского лагеря, возле коновязи, щуплый партизан в длинной складчатой шинели с отвисшим хлястиком стриг машинкой товарища, усадив его на алюминиевый ящик из-под немецких мин.

«Клиент», здоровенный парень с маленькой, словно бы лишенной затылка, головой и с красными ладонями-клешнями, морщился и ругал парикмахера:

– Черт, ну и скребешь, как корова языком…

– Дождик, – бойко оправдывался тот. – Мокрый волос, он как спираль Бруно, жесткий и вьющий… И машинка дореволюционная… «Коржет»… Сами обещали трофейную «американку». Мне бы фирмы «Брессайн»!

– Трофейную! Он тебя так пулями обстрижет… Ой! Баранов тебе стричь, Беркович! – дернулся парень.

– А я что делаю, Степан? – спросил парикмахер. И не успел парень вникнуть в смысл этих слов – только лоб нахмурил, соображая, – как за спиной Берковича вырос строгий, туго затянутый в талии заместитель командира отряда Стебнев.

– Беркович, к командиру!

3

Заросший щетиной, тощий – кости под кожей, словно расчалки, – человек повернулся к Берковичу. Профессиональным взглядом парикмахер отметил пучки коротких белых волос, которые проросли на плохо обритой голове.

Позади парикмахера встал Стебнев.

– Беркович, ты в Деснянске майора Топоркова знал? – спросил командир.

– Так точно… Стригся лично у меня. Фигура! Пользовался одеколоном «Северное сияние».

И парикмахер снова встретился взглядом со странным, оборванным и грязным человеком. Какие пустые, выцветшие, нездешние были у него глаза!

Парикмахер смолк. Он ощущал подтекст всей этой сцены, но не мог его понять. Его восприятие жизни было бесхитростным и ясным, как стрижка «под ноль».

– С этим человеком знаком?

Беркович пожал плечами.

– Можешь идти!

Парикмахер медленно поднялся по ступенькам. И обернулся.

Человек сидел за столом, склонив голову, беспомощно открыв змейку шейных позвонков. Парикмахер подошел к нему и остановился, словно бы изучая острый, резко очерченный затылок и созвездие темных родинок на шее.

– Товарищ майор! – позвал он неуверенно, но затем уже громко и обрадованно повторил: – Товарищ майор!

Человек поднял голову, но не обернулся.

– Да что же вы не сказали? – спросил парикмахер. – Да я бы по родинкам всегда узнал… Ой, война! Ай, война! Сказано ведь: «Слухом услышите – и не уразумеете, и глазами смотреть будете – и не увидите…» Ведь вы ж темный волос имели, товарищ майор. Вы ж солидный были брюнет…

– Оружия нам, – проскрипел Топорков, не глядя на парикмахера. – Оружия нам!..

– Можете идти, Беркович, – коротко бросил Стебнев.

– У вас есть оружие? Лишнее оружие?.. Ребята готовы, ждут. Охрану мы сомнем, но у них поблизости воинская часть. Без оружия нас перестреляет взвод автоматчиков… Ни один самолет не вылетит с этого аэродрома!.. Ни один, никогда! – бессвязно говорил майор Топорков, и щеки его рдели, как уголья. – Надо только доставить оружие и взрывчатку к карьеру, где мы добываем гальку. Охрана там несильная. Если ударит группа из пяти-шести партизан…

– Оружие у нас есть, сидим на подготовленной базе, – сказал командир без особого энтузиазма и развернул карту. Среди зелени болот и лесов крохотной темной точкой значился на ней Деснянск. – А как доставить?

– Обоз, – сказал Топорков.

Командир и заместитель переглянулись.

– Нет, сейчас это невозможно.

– В лагере не могут ждать!

– Ты не кричи, майор… У всех нервы… Двинул бы к лагерю всем отрядом, да блокирован. Хорошо еще, что болота их держат… А небольшой обоз… Можно было бы попробовать… Но… Нет, не могу!

– Это окончательно?

Командир и заместитель молчали.

– Это все?

– Давай так, майор, – сказал командир и оттянул портупею своей крепкой ладонью. – Давай подождем группу Ванченко. Это мой начальник разведки. Вот он вернется, и я тебе скажу… Ну?

Топорков не отвечал. Он сидел недвижно, как укор, как живой памятник тем, кто отправил его искать путь к свободе.

4

Вечерело. Под навесом, где на самодельных, из жердей, койках лежали и сидели раненые, горел костер.

Молоденькая медсестра, склонившись над одной из коек, шептала:

– Ты потерпи… потерпи, Самусь. Вот кончится дождь, и пришлют за тобой самолет. А там госпиталь, там тебя вылечат…

Отблески огня скользили по меловому лицу раненого.

– Светло там и чисто, – продолжала медсестра. – И все в белом ходят, и всю ночь у нянечки огонек горит, и не спит она. Если что нужно – только руку к звонку протяни… И музыка звучит в наушниках…

У печи с большим котлом присел погреться старик Андреев. Отставил неразлучную снайперскую винтовочку, втянул ноздрями воздух, спросил у кубастенькой поварихи:

– Это с чем же кандер будет, со шкварками?

– Какие шкварки! – отвечала повариха. – Подвозу не стало. С комбижиром!

– С комбижиру какой кандер!..

Топорков сидел, закутавшись в шинель, немой и молчаливый; как индийский вождь. Он наблюдал за жизнью партизанского лагеря, этой неведомой ему ранее родной и в то же время бесконечно далекой жизнью.

Партизанский лагерь – это слобода на колесах, где киевлянин чувствует себя так же вольно, как на Куреневке, а одессит – в Лузановке. В лагере есть все, что необходимо военному человеку в прочной казарменной жизни: кухня, то есть печь под навесом, сложенная из кирпичей, доставленных сюда с пепелища, столовая – два ряда лавок из жердей, медсанбат в землянке, где врач, в мирное время специализировавшийся на приватной гомеопатии, может сделать прямое переливание крови или удалить инородное тело из мягких частей, конюшня – загородка с крышей из полуобгоревшего брезента… и, конечно, баня, настоящая баня с паром и тем особого назначения котлом, что в просторечии именуется вошебойкой.

И весь этот обжитый, укрытый хвойной броней городок готов был в считанные часы опустеть и вновь возникнуть где-нибудь за сотню километров.

Выбритый, с иссиня-черными впалыми щеками, застывший под мелким дождем, Топорков сидел у землянки, ждал. Он был чужд лагерю, и лагерь был чужд ему. Топорков видел и слышал все, что происходило у партизан: он так же, как и они, ждал Ванченко, и в то же время он видел и слышал картины и звуки иного лагеря, того лагеря, где от столба к столбу тянется колючая проволока, где скалят зубы овчарки, хорошо выдрессированные собаки, умеющие отличать заключенного по запаху, где дистрофия накладывает на лица людей свою жестокую печать…

И как рефрен, назойливый, бредовый рефрен, звучали в его ушах слова: «Erster, zweiter, dritter, vierter, fünfter!.. Fünfter, vortreten!.. Fünfter, vortreten!.. Fünfter!.. Fünfter!..»

И в длинной шеренге людей каждый пятый делал шаг вперед…

Каждый пятый!..

…Топорков еще находился во власти изнурительного побега, явь была для него неотделима от галлюцинаций, и реальная жизнь чудилась продолжением какого-то жуткого, нескончаемого сна.

Он медленно прошел через лагерь. Толкнул дверь командирской землянки. На столе чадила плошка – классическая военная плошка из сплющенной гильзы. Свету она давала ровно столько, чтобы окружающие могли считать, что они сидят не в темноте.

– А-а, ты!.. – командир взглянул на часы. – Спать бы ложился.

– Почему отправка оружия зависит от возвращения Ванченко? – спросил Топорков.

Багроволицый командир пальцами снял с плошки нагар.

– Жена твоя, майор, жива. По рации сообщили с Большой земли. В Москве она.

Лицо Топоркова ничего не отразило, только дрогнул кадык. Майор с хрипом вобрал воздух:

– Видите, вы меня достаточно проверили. Так в чем дело с оружием для ребят? Можете, наконец, сказать мне об этом?

– Могу, – согласился командир. – Утечка информации у меня, майор. Понимаешь? Третью группу посылаю на задание. Две завалились… Немцы все выходы из болота… и явки… одну за другой перекрывают. Кого-то к нам забросили в отряд. Кого-то мы прошляпили, майор! Недаром «Абвергруппа-26» объявилась в этих местах… Враг среди нас, майор! А кто?..

– Значит, если Ванченко не вернется….

– …То никакого оружия послать не могу. Попадет к немцам. И людей погублю. Вот так!

День второй. Обоз выходит

1

Рассвет был осенний – зябкий, осторожный. Чуть проступила зубчатая кромка лесов.

Испуганно, как пробудившийся от чужой речи часовой, крикнула сойка. Короткой пулеметной очередью простучал по стволу дятел.

Топорков, одетый в длинную офицерскую шинель со споротыми петличками, сидел у догоравшего костра. Неподалеку, на бревне, примостился человек в каске. Он сосредоточенно укладывал в ящичек желтые бруски тола. Лицо его, горбоносое, удлиненное, словно бы состояло из одних вертикалей; оно казалось особенно узким под округлой каской, которая при общем наряде подрывника – длиннополом пальто, клетчатом шарфе и ботинках – выглядела чужеродным и несколько комичным дополнением.

– Слышишь, Бертолет, – окликнул подрывника рослый конюх (это его стриг недавно партизанский парикмахер). – Ты не позычишь мне пару тола грамм по сто?

– Это зачем же? – подняв голову, с интеллигентной мягкостью спросил тот, кого звали Бертолетом.

– Хочу, понимаешь, коней поприучать до шуму, – объяснил ездовой. – А то мне привели необстрелянных… – Широкое лицо конюха расплылось в улыбке при упоминании о лошадях. – Прошлым разом он как вдарит, а они от страху давай чомбура рвать. Так я их усех батовкой захомутал… Ледве устояли!

И тут конюх заметил за деревом молоденькую медсестру. Она стояла, прислонившись к дереву. Лицо ее, усталое и напряженное, разгладилось. Она поправила пилотку и провела ладонью по коротко стриженным волосам, как будто только здесь, в этом уголке лагеря, могла ощутить свое девичество и молодость…

Рослый партизан подмигнул Бертолету. На его простодушном лице появилась хитрая усмешка. Он очень хотел казаться проницательным, этот парень из отрядного обоза.

– Галка-то, глянь, снова смотрит, – прошептал он. – На тебя смотрит!..

Медсестра, поняв, что ее заметили, шагнула к Бертолету, поставила перед ним бикс – хромированную коробку для бинтов.

– Запаять сможете? – спросила она.

Бертолет осмотрел коробку:

– Попробую.

Галина еще немного постояла рядом с подрывником и не спеша направилась к своему «медсанбату». Походка ее была легкой, скользящей. И Бертолет, и конюх посмотрели вслед сестре, вот только майор остался безучастным и продолжал глядеть прямо в притухающие уголья.

– Я часто замечаю, стоит и смотрит. На тебя!.. Контуженая она…

И конюх Степан дружелюбно толкнул подрывника в бок:

– А ты это… не теряйся.

– Степан! – сказал Бертолет. – Я сейчас детонатор буду вставлять, так ты уйди.

Но Степан не унимался:

– Красивая она, Галка… Вот только контуженая…

И вдруг улыбка сошла с его лица, он осекся и уставился в одну точку.

Бертолет, заметив беспокойство во взгляде Степана, тоже посмотрел в ту сторону. И медсестра Галина, и часовой у командирской землянки, и даже безучастный до того Топорков – все, повинуясь общей тревоге, напряженно смотрели в одну сторону.

По мокрой траве, по рыхлому песку шли четверо партизан, неся за углы плащ-палатку, в которой, тяжело провисая телом, лежал пятый. Позади, хромая, держа на отлете перевязанную руку, как большую, неожиданно обнаружившуюся ценность, плелся шестой. Лица партизан блестели от дождя и пота, дыхание было прерывистым.

Партизаны поворачивали вслед им голову, но никто не поднялся, не пошел им навстречу, чтобы помочь нести бесконечно тяжелую ношу. Это было только их право, их привилегия…

У землянки, где был «медсанбат», они остановились. Опустили на землю плащ-палатку. Медсестра Галина склонилась над лежавшим. Партизаны сняли шапки. Один из вернувшихся, веснушчатый, с дерзкими светлыми, словно бы хмельными, глазами, кивнул в сторону парня с перевязанной рукой:

– Займись, Галка… Шину бы ему… – и перевел взгляд на другого своего товарища. – Ты как, Миронов?

Миронов приставил к уху ладонь. В этом тридцатилетнем партизане чувствовалась профессиональная солдатская выправка. Рваная, измазанная болотной грязью шинель сидела на нем ладно, подчеркивая выпуклую, крепкую грудь. И карабин он держал не с партизанской небрежностью, а по-уставному, прикладом к ноге.

– К докторам пойдешь?

– Никак нет!.. – в свою очередь закричал Миронов. – Ничего!

Веснушчатый разведчик кивнул и, хмурясь, направился к командирской землянке. Но командир отряда, покачивая полным телом, сам шел навстречу.

– Ванченко убит, товарищ командир, – тихо доложил веснушчатый. – …Возле горелого танка засаду устроили. Живьем хотели взять… Бойчук ранен, Миронов контужен.

– Что с явками, Левушкин? – спросил командир.

– Явки завалились… Предательство это! – выдохнул Левушкин. – Предательство!

Топорков, привстав, слушал. На лице его явственно отпечаталась гримаса боли.

2

– Ну вот видишь, майор, – сказал командир стоявшему в землянке Топоркову. – Не тебе рассказывать, что это значит – враг в отряде.

Топорков слушал. Он еще плотнее натянул на себя шинель, как будто озябнув от слов командира, но в движениях его появилась уверенность и в глазах пригас пронзительный блеск.

Командир и заместитель с участливой почтительностью смотрели на майора.

– Хорошо. Дайте мне автомат. Гранат, сколько унесу. И проведите через болото.

– Это глупость, – хмуро сказал Стебнев и прищурил птичьи глаза.

– Возможно. Но я уйду.

И, поправив шинель, клонясь вперед тощим длинным туловищем, майор вышел из землянки.

– Может быть, и уйдешь, – пробормотал командир. – Завтра!

Заместитель встревоженно посмотрел на него.

Пришел вечер, и вспыхнули партизанские костры, отбрасывая мельтешливые тени. Топорков по-прежнему сидел неподалеку от коновязи, и глаза его, глубоко ушедшие под лобные дуги, не отражали мятущегося пламени.

Никто не обращал на Топоркова внимания, в партизанском отряде привыкли к появлению с «той стороны», от немцев, молчаливых, странных людей и к внезапному их исчезновению. Излишнее любопытство здесь было бы неуместным.

Уютно и мирно пофыркивали лошади, хрустели сеном, звенели сбруей. У ближнего костра, хлопая ладошкой о ладошку, приплясывал неунывающий старичок Андреев, мрачный темнобровый Гонта подбрасывал в костер сучья. Медсестра Галина скользила легкой тенью поодаль, бросая взгляды в ту сторону, где примостился подрывник со странным именем Бертолет.

Топорков видел их и слышал негромкие голоса, и хруст сена, и металлическое позвякивание, и треск.

Они жили. Окруженные врагом, загнанные в леса, встречаясь каждодневно с лишениями и смертью, они все-таки жили… Они приплясывали у костров, смеялись во весь голос…

А там, в двухстах километрах, под Деснянском… Топорков зажмурил глаза, и в ушах тут же раздался металлический, сухой голос: «Erster, zweiter, dritter, vierter, fünfter!.. Fünfter!.. Fünfter!.. Fünfter!..»

Этот голос впился в него и тряс, колыхал иссушенное, легкое тело…

– Товарищ гражданин! – заорал в самое ухо часовой, продолжая трясти Топоркова за плечо. – Никак не докличешься!.. Вас до командира просют!

– Слушай, майор! – подняв массивную голову, сказал командир. – Обоз с оружием мы вышлем! Есть тут одна идея…

3

Ритмично стучали в полумраке два молотка. Под навесом, где на стенах висели немецкие шмайссеры и карабины и аккуратными штабелями высились цинковые коробки с патронами, Топорков и заместитель командира Стебнев заколачивали большие ящики.

– Ты все-таки будь осторожен, майор, – вгоняя гвоздь за гвоздем, говорил Стебнев. – Связь у него налажена неплохо. Рации, конечно, никакой не может быть, но доносит быстро…

– «Почта»? – спросил Топорков.

– Вероятнее всего. И где-то совсем близко… Так что об обозе они, наверное, узнают уже завтра или послезавтра… – Стебнев подхватил ящик, вынес его из склада под деревья, где стояли четыре пароконные телеги. Дно телег было выстлано сеном.

Стебнев поставил ящик на телегу, аккуратно уложил его.

– Думаю, предатель напросится вместе с обозом, – тихо сказал Стебнев, и круглые его глаза хитро прищурились. – Уж больно лакомый кусок, этот обоз. В заслугу причислится.

– Вот как?

Под навес, пригнувшись, вошел командир.

– Ну что ж! Все идет как надо! Добровольцы нашлись, майор! Парни знают, что идут на большой риск. Сказано им – везти оружие в Кочетовский отряд, соседям, за речку Сночь. Сказано, что ты оттуда. Что по званию майор… – командир посмотрел на большие мозеровские часы с треснутым стеклом, ремешок которых впился в его мясистую руку. – Кстати, вот что… – Он снял часы и протянул их Топоркову: – Прими. Пригодятся.

– Спасибо.

– Заместителем твоим пойдет Гонта. Толковый мужик.

– Он знает?

– Нет.

Командир вздохнул, отчего выпуклая шарообразная его грудь мощно натянула портупею.

– Пойдем, представлю тебя ребятам, майор. И смотри в оба!..

День третий. Записка в «почтовом ящике»

1

В тумане меж деревьев двигалась какая-то группа. Неясные, зыбкие тени словно бы проецировались на белый экран. Чуть слышно поскрипывали колеса, и сочно, свежо чавкали, увязая в мокрую землю, копыта и сапоги: чвак, чвак, чвак…

Впереди шел веснушчатый разведчик Левушкин, шел, настороженно прислушиваясь, указывая обозу путь по каким-то лишь ему одному известным приметам.

У первой телеги – груз укрыт под слоем сена, но видно по колесам, что тяжел, – шел Гонта. Из-под сена, как указательный палец, выглядывал ствол трофейного МГ. Если бы не этот пулемет, картина была бы мирной, почти идиллической: мужички в извозе…

Следом – вторая повозка, с Мироновым. Этот шел мелкими шажками, бодро, и пуговицы на его шинели сияли, и подворотничок был подшит чистый, будто собрался сверхсрочник в субботнюю увольнительную.

У третьей повозки – Бертолет с парикмахером Берковичем. Эти шли задумчивые, ссутулившись, один за другим, будто несли, как бревно, одну общую тяжкую ношу.

Четвертая телега – Степана – запряжена трофейными битюгами. За телегой, поводьями к задку, – две заводные лошадки.

Поотстав метров на пятьдесят от обоза, шел арьергард – Андреев и Топорков. У Андреева за спиной – винтовка прикладом кверху. Брезентовый капюшон приоткрыт, и выставлено к туману, как радар, хрящеватое стариковское ухо.

Скрип-скрип, чвак-чвак…

Топорков поправил за спиной автомат, осмотрел серые спины, серые крупы лошадей. Вот и тронулись, вот и вышел обоз. Четыре телеги. Семеро партизан. В сущности говоря, семеро незнакомых ему людей. И один из них, возможно, враг…

У опушки, где туман распадался на клочья, выросли две фигуры – словно бы раздвоились темные стволы осин. Помахали руками, указывая путь. Обоз прошел мимо и растаял в тумане.

Двое дозорных партизан посмотрели вслед, закурили. Тот, что был постарше, озабоченно покачал головой.

– Думаешь, не дойти? – спросил молодой.

Старший ничего не ответил, только смотрел в туман. И лицо у него было такое, как будто проводил товарищей в последний путь.

2

В частое постукивание колесных ободьев о корни, приглушенные удары копыт о песок вливались, обтекая молчаливого и одинокого майора, тихие партизанские разговоры.

– Завидую, что ты ученый! – говорил Степан, поотстав от своих битюгов и обратив к Бертолету широкое, кирпичного цвета лицо. – Сильно завидую… Вот ты, например, чего окончил?

– Вообще-то в университете учился, – серьезно ответил Бертолет. – Окончил филологический… а потом потянуло на физико-математический.

– Ух ты! – сказал Степан. – А вот, скажем, дроби знаешь?

– Знаю.

– И эту… физику?

– Немного.

Бертолет замялся. Он, как и все люди, увлеченные сложной внутренней работой, отличался в обращении особой, несколько наивной прямотой, и это, очевидно, нравилось простаку ездовому, с которым обычно разговаривали насмешливо. Степан вглядывался в тонконосое, удлиненное лицо собеседника с той внимательностью и увлеченностью, с какой мальчишка смотрит в калейдоскоп, стараясь догадаться, как это из простых и понятных элементов возникает непостижимая сложность.

– А чего ты каску носишь? – спросил он. – Это ж два кило железа. Я б лучше обоймов насовал по карманам.

– Как тебе сказать? – Бертолет улыбнулся. – Вот был такой Дон Кихот, он медный таз носил, а я – каску… По правде говоря, я больше всего боюсь ранения в голову.

– А чего?

– Мозг! – Бертолет постучал по каске. – Здесь все, в этом сером веществе. Все наши знания, чувства, память. Весь мир. Это самое важное и беззащитное, что есть в человеке.

– Скажи! – Степан покачал головой, затем, сняв шапку, провел ладонью по волосам, словно бы нащупывая что-то, ранее ему неизвестное. – А шо? Надо будет завести каску!..

– Тебе-то зачем? – раздался голос Левушкина. – Чего тебе опасаться? У тебя самое ценное не здесь, ты ж наездник!

В своих мягких брезентовых сапогах разведчик Левушкин неслышно возник рядом, взял в мешке на возу сухарь, сунул за щеку.

– А по-моему, – сказал он Бертолету, – кто боится пули, тот не боец. Так вот, француз! – И растворился в соснячке, будто не появлялся.

– Ну, скаженный! – восхитился Степан.

Топорков позавидовал молодости и энергии разведчика. Каждый шаг давался майору с трудом. А хуже всего – это чувство одиночества среди людей, близких тебе по духу, но отдаленных раздельно прожитой жизнью.

Он шел, смотрел, слушал, и длинные худые ноги его отшагивали ритмично, как косой землемерный аршин.

Гонта, подойдя к бывалому солдату Миронову, советовался, глядя исподлобья:

– Сколько сдюжим по песку, старшина?

– Да километров с тридцать пять. Мы в окружении, правда, по пятьдесят давали, так то бегучи… Колеса бы вечером надо подмазать. Я баночку трофейного тавота прихватил.

– Добре.

– И еще: надо бы «феньки» с возов на руки раздать. Если наткнемся на немца, сразу удар – и отход. Они гранатного удара не любят, теряются.

– Добре.

Умелый, ладный был партизан Миронов, бывший старшина-сверхсрочник. Топорков позавидовал его хозяйственной предусмотрительности, которая позволила старшине близко сойтись с полесскими партизанами.

3

Далеко за полдень телеги сгрудились возле старой, с засохшими когтистыми ветвями вербы. Тонко звенел неподалеку родник, и лошади, склонившись к воде и всхрапывая раздутыми ноздрями, пили, пили….

Привалившись к телеге, Топорков наблюдал за партизанами. Конюх Степан хлопал лошадей по холкам, разглаживал спутавшиеся гривы. Бертолет, усевшись на причудливой коряге, силился стянуть с ноги сапог. Левушкин рассказывал Миронову довоенный анекдот о враче и старушке. Они сидели под самой ветлой, а над их головами зияло чернотой дупло.

– Товарищ майор! – встревоженно сказал Беркович, выбираясь из кустов. – Здесь кто-то был… недавно!

Топорков шагнул навстречу Берковичу, увидал разбросанные по земле рыжие бинты.

– Это мы… – пояснил Левушкин. – Здесь Ванченко умер.

Протрещали кусты, и последняя телега скрылась в лесу, распрямились ветви. Топорков остался на поляне под старой ветлой один. Он долго всматривался в деревья, кусты. Снова бросил взгляд на обгоревшее дерево с дуплом, на корягу, на тяжелый, вросший в землю валун…

Кусты раздвинулись, и к ветле вышел Гонта.

– Ты чего, майор? – спросил он.

– Я сейчас… Догоню!

Гонта недоуменно посмотрел на Топоркова, двинул темными бровями и исчез в лесу. Но, отойдя недалеко, замедлил шаг, остановился и, обернувшись к поляне, стал вслушиваться.

А Топорков тем временем подошел к ветле, нащупал узкой длиннопалой кистью темный провал дупла. Извлек оттуда горсть старых, слежавшихся листьев. Неторопливо разжал пальцы, рассыпая листву. Глаза его прыгали с одного предмета на другой, словно он что-то искал.

Ногой отвалил корягу и долго смотрел на расползавшихся в разные стороны жучков. Подойдя к камню, Топорков внимательно со всех сторон осмотрел его, но и здесь ничего не нашел. Майор тяжело вздохнул, ссутулился, бросив вниз ладони, будто прикрепленные к тонким запястьям. Сейчас было особенно заметно, как он устал и как тяжело его истончавшим в лагере мышцам нести груз крепких еще и жестких костей.

Длинная повытертая шинель висела на майоре, как на распялке. Он пожал плечами и отправился догонять обоз. Когда майор спешил, то клонился узким торсом, словно бы падая и едва поспевая подставлять под рвущееся вперед тело тонкие ноги.

Гонта внезапно вышел из кустов:

– Ты что там потерял, майор?

– Ничего… Осень… Тихо…

Удивленно и недоверчиво блеснули прищуренные запорожские глаза Гонты под густыми бровями. Но это был мгновенный блеск.

– Ясно, – сказал Гонта.

4

Крутились, поскрипывая, колеса. А рядом с колесами отшагивали, с подскоком, большие и грубые яловые сапоги Бертолета. Каждое движение доставляло подрывнику немало страданий – это было видно по его лицу, по прыгающей походке.

– Скажите, а почему вас зовут Бертолетом?

Подрывник удивленно посмотрел из-под каски на майора. Он не ожидал, что этот молчаливый, мрачный человек может проявить интерес к его особе.

– Кличка. Из-за первой нашей мины. Не было взрывчатки, а мне удалось достать бертолетову соль… А может, из-за французской фамилии.

– Вот как! Вы француз?

Бертолет улыбнулся:

– Француз… Если Пушкин – абиссинец, а Лермонтов – шотландец. Предки, говорят, гугеноты были – переселились когда-то, лет двести назад, в Россию. Потому моя фамилия Вилло.

– И давно вы в отряде?

– Не очень… Мне здесь нравится, – неожиданно улыбнулся подрывник.

– А портянки вы так и не научились накручивать, Вилло, – сказал Топорков.

Лес был осиновый – низкорослый и редкий. Солнце пробило облачную муть и плавало в небе, как яичный желток.

Обоз то и дело пересекал уютные поляны, поросшие высокой, не по-осеннему сочной зеленью. Казалось, люди и лошади плывут по зеленым озерам.

Теперь в арьергарде, рядом с Андреевым и Топорковым, упруго шагал Миронов.

– Трава-то, трава! – восхищенно говорил старик. – Эх, косу б намантачил и подобрал бы всю, как есть… Последняя!

– Ну даешь! – рассмеялся Миронов.

– Ты солдат, тебе не понять… Солдат на всем готовом.

– Это да, – согласился Миронов. – Мне-то служба всегда нравилась. Порядок в ней!

– А в партизаны как попал? – спросил майор.

– Куда было из окружения? Не под Гитлера же!

Левушкин, пригибаясь, пробежал через луг, усыпанный клочьями наползающего откуда-то с болот вечернего тумана. Нырнул в низкорослый ольховник. Там сквозь редкую ржавую листву просматривалось странное громоздкое сооружение, лишенное привычных глазу форм, неопределенного цвета.

– Это танк, – сказал Гонта Топоркову. – Здесь наши, когда выходят из болота, всегда днюют.

Левушкин взобрался на танк и оттуда помахал рукой: мол, все в порядке. Обоз тронулся к ольховнику.

– Надо бы дальше двигаться, – сказал Гонта майору. – Потемну спокойнее. Ночь – это и есть партизанский день.

– Будем отдыхать, – ответил майор.

– Я к тому говорю, что здесь немцы могут засаду устроить, – повторил Гонта настойчиво. – Ванченко-то здесь ранило…

– Вот и обеспечьте охранение!

Голос у майора был негромкий, ровный, без каких-либо командирских интонаций, однако такому голосу невозможно было не подчиниться.

Гонта пожал обтянутыми кожаной курткой покатыми мощными плечами, брови его, сросшиеся и всегда нахмуренные, сцепились еще плотнее.

5

Телеги расположились неподалеку от подбитого танка.

Когда-то это был скоростной БТ-7 – красивая, легкая машина, из тех, что москвичи привыкли видеть на довоенных парадах.

В один из летних дней сорок первого года отчаянно выбежал этот танк навстречу иной военной эпохе – эпохе двухвершковой лобовой брони и кумулятивных снарядов. Сильным взрывом сорвало башенку и бросило на корму. Сквозь оплавленную дыру в переднем скосе была видна выгоревшая внутренность танка. Одна из гусениц лежала на земле, и сквозь траки тянулись к небу стебли мятлика и белоуса.

Топорков, холодный, сдержанный Топорков повел себя странно: прижался к шершавой броне и погладил ее ладонью. Танк давно выстыл, он утерял под дождями и ветром сложный, живой запах машины, но Топорков, стоя рядом, раздул ноздри и вдохнул воздух.

Обернувшись, майор встретился глазами с подрывником в каске и устыдился своего порыва, нахмурился:

– С ними я в Испании воевал, – сказал он.

Не каждый мог понять то, что переживал он, Топорков. Но Миронов, старшина-сверхсрочник, служака с белым подворотничком, понял. Он подошел к танку, сказал:

– Молодость это и моя тоже, товарищ майор. Жалко!.. – и добавил потише: – Мы здесь только двое кадровых. Так что полагайтесь, я дисциплину соображаю.

Наступила ночь. Левушкин, лежа на плащ-палатке и покусывая травинку, спрашивал у Берковича с ленивой, немного кокетливой самоуверенностью человека, который и вблизи врага способен сохранять спокойствие и думать о постороннем.

– Скажи, парикмахер, у тебя карандашика, случайно, нет?

– Нет. А зачем тебе? Почта не работает.

– Стишки сочинил. Про любовь. Хочу записать. Как ты думаешь, ничего? «Пусть сердце живей бьется, пусть в жилах льется кровь, живи, пока живется, да здравствует любовь!»

– Вроде где-то слышал. Сам сочинил?

– А ничего стишки?

– Не знаю, – ответил Беркович. – Как ты думаешь, мог я стихами интересоваться, имея на руках пять душ детей? – И добавил: – Для Галки стихи?

– Ну уж! – насупился разведчик. – Слушай, а ты чего с нами напросился?

– Мы же в Кочетовский отряд, так это мимо Чернокоровичей, – сказал парикмахер. – А в Чернокоровичах дом тещи. Может, она знает, что стало с Маней и детьми.

Левушкин присвистнул:

– Думаешь, прогуляемся и вернемся?

– Нет, – покачал головой Беркович. – Не думаю. Но надоело стричь ваши головы…

А Топорков сидел у маленького, осторожного костерка и рассматривал протертую на сгибах немецкую карту. Странно было видеть на ней транскрибированные на чужой язык, длинные, как воинские эшелоны, названия: «Kotschetoffka», «Tschiernokoroifitschi»… Изучив карту, Топорков достал из планшетки карандаш, блокнотик и вывел на листке несколько слов.

6

Андреев был в охранении; в своем дождевичке он стоял под деревом, как охотник в засаде, ничем не выдавая себя.

Хрустнула ветка, затрещала сойка – будто кто-то принялся ломать сосенку, – и Андреев насторожился, приподнял винтовку. Заметил фигуру, молодо и легко идущую через лес. Седые щетки бровей у Андреева поползли вверх.

На опушку вышла медсестра Галина. В распахнутом ватнике, с плотно набитой противогазной сумкой через плечо она проскочила мимо Андреева, направляясь к танку. Старик покачал головой.

Майор оторвался от блокнота. Над ним стояла медсестра Галина. Блики пламени скользили по ее лицу.

Майор встал, одернул шинель. Бертолет, который тщетно пытался справиться с портянками, испуганно и радостно смотрел на медсестру.

– Я решила пойти с вами, – выпалила Галина заученно. – Отпросилась. Без медицинской помощи вам не обойтись. И на разведку мне легче!

– Это совершенно невозможно, – сухо сказал Топорков.

Он стоял тонкий и прямой, как гвоздь, вбитый в пригорок. Непонятный он был Галине человек, замкнутый внутри на какой-то хитрый замочек, – не то что остальные партизаны.

Галина в растерянности перевела взгляд на товарищей. Бертолет склонил голову, скрылся за стальным ободом каски. Левушкин, ухмыляясь, принялся постругивать финским ножом палочку, а Степан – тот достал гигантских размеров парашютного шелка тряпицу и высморкался, отчего получился звук совершенно неожиданный – как если бы вдруг просолировал тромбон. Миронов застыл в ожидании.

– Товарищ Топорков! – дрогнула Галина. – Я вам обузой не буду! – И перевела взгляд на стертые ноги Бертолета, как-то безжизненно лежавшие на траве.

Нет ничего более жалостного, чем вид человека в каске и при оружии, открывшего пергаментную слабость ног. Разувшись, солдат как бы лишается ореола военной неуязвимости и переводит себя в слабое сословие штатских.

– Это решительно невозможно, – повторил Топорков.

Глаза у Галины вспыхнули, и светлое, не отягощенное морщинками личико исказила гримаса. О, это была партизанская девица, из незнакомого майору племени.

– Эх, товарищ майор, – сказала Галина. – Не хотите подвергать меня риску? А откуда вы знаете, что нам можно и что нельзя? За аусвайсами к немецким офицерам можно ходить, да? И на явки?.. Я в отряд девчонкой пришла: здесь теперь вся моя жизнь, и молодость, и старость, все… Буду с вами! Уцелеем – хорошо, а нет – вы не ответчик. А свое дело я буду здесь делать, помогать вам буду. – От волнения она начала заикаться: и давний бомбовый удар, нанесший контузию хрупкому, стройному телу, долетел вдруг до Топоркова – пахнуло гарью и болью.

Слиняло ироническое выражение на лице Левушкина, он во все глаза смотрел на медсестру. Замер и Бертолет.

Топорков пожевал сухими губами и ушел во мрак, к Гонте, который пристроился на сене поодаль от танка.

Пулеметчик набивал ленту патронами, которые он, как семечки, доставал из необъятных карманов кожаной куртки. Действовал он ловко, на ощупь.

– Скажите, Гонта, вас удивило бы, если бы в группе оказалась медсестра? – спросил майор.

– Галка? Что, пришла? Тю, контуженая! Из-за взрывника этого.

И Гонта неодобрительно покачал своей крепкой темноволосой головой.

Когда Топорков вернулся, медсестра, склонившись над Бертолетом, перевязывала ему ногу. Рядом стояла раскрытая сумка противогаза и склянка с риванолом.

Галина встревоженно смотрела на Топоркова.

Две несмелые морщинки тронули узкие губы майора у самых их уголков. Он словно бы заново осваивал нехитрую мимику улыбки.

– Что вы так смотрите? – спросил майор. – Живых мумий не видели?.. Какое вам выдать оружие? Автомат?

7

Низкорослые партизанские лошадки с бочкообразными боками протащили первую телегу мимо танка.

Было еще сумрачно. Полосы тумана плавали между черными кустами, небо обозначилось синевой. Проскрежетали ржавыми голосами злодейки-сойки.

– Пойдете с первой телегой, – сказал Топорков Гонте.

– А вы?

– Буду в прикрытии, сзади.

Вновь недоверчиво сверкнули прищуренные глаза Гонты.

– Противника надо ждать спереду, – и Гонта, не дожидаясь ответа, ушел.

Топорков проводил взглядом обоз. Весело махнули хвостами две заводные лошадки, привязанные к последней телеге, и Топорков остался один.

Он не спеша прошелся вокруг танка, цепко осматривая землю и кустарник, как будто снова что-то искал. Длинный, на длинных ногах, со склоненной головой, он был похож на идущего за плугом грача.

Ничего не найдя на земле, майор приступил к танку.

Он оглядел его беглым и точным глазом военного человека, отмечая малейшие неровности и углубления: визирные щели, края оплавленной дыры в лобовой части, заглянул и под крылья, и под ленивцы.

Затем взгляд его упал на гусеницу, лежавшую рядом с танком.

Гусеница как гусеница – гигантская ржавая браслетка, обреченная истлевать в земле. Но майору бросились в глаза красные точки жучков-«солдатиков» на последнем траке. То ли они выползли погреться на вялом утреннем солнышке, то ли были кем-то потревожены.

Майор поднял трак. И не увидел отшлифованной тяжестью глянцевой поверхности, как это бывает, когда поднимаешь лежач-камень: земля здесь была взрыта.

Смахнув верхний слой земли, Топорков увидел совсем новенькую стреляную гильзу от противотанкового ружья. Оглянувшись по сторонам, он бережно, как эксгуматор, боящийся чумной заразы, взял гильзу в руки и вытряхнул оттуда свернутый в трубочку лист бумаги. Прочитал несколько коротких неровных строчек: «Оч. важно! Обоз идет в Кочетов, п. о. 4 тел. 47 ящ. с ор. боепр., 8 бойцов (1 жен.). Команд, майор из Кочет, п. о. Через Камышов перепр. у 14 корд. Федор».

Майор скатал листок в трубочку и вложил в гильзу, все это присыпал землей и укрыл тяжелым траком. Затем он тщательно вытер руки, оправил шинель, огляделся еще раз и отправился догонять далеко ушедший вперед обоз.

Топорков спешил. Он клонился прямым торсом, он все падал и не мог упасть: вовремя подставляли себя худые, длинные ноги и отмеряли метр за метром. Было в этом его движении что-то бесстрастное, размеренное, как у машины, и только хриплое, с канареечным подсвистом дыхание говорило о том, что не все ладится у майора с многочисленными шатунами и шестеренками, работающими внутри.

День четвертый. «Все идет хорошо»

1

На пригорке Гонта поднял руку, и обоз остановился. Гонта наконец заметил Топоркова, и в глазах его, упрятанных под трехнакатные брови, погас тревожный блеск.

Обоз остановился. Топорков прошел вперед.

Гонта поднял цейсовский восьмикратный бинокль. На лугу, уже очистившемся от клочьев тумана, светлела петлявая проселочная дорога. По ней ползли два грузовика с солдатами. Отсюда, с пригорка, даже усиленные цейсовской оптикой, они казались не больше коробков.

Гонта, который, как и каждый партизан, был воспитан ближним боем, смотрел на эти грузовики спокойно.

– Вот, майор, – он протянул бинокль Топоркову, – видать, снова егеря. «Эдельвейсы». Понаперли их сюда с Кавказа на переформирование. Теперь на нашем брате будут тренироваться.

– Егеря хорошо действуют в лесах, – бесстрастно сказал майор, рассматривая грузовики.

– Радости – полный воз, – сказал Гонта. – Нам здесь дорогу надо переходить.

– Значит, будем переходить.

Гонта в упор посмотрел на Топоркова:

– Ночью-то перешли бы без риска… Ну ладно!

2

За лугом вновь начался сосняк, и партизаны было повеселели, но тут сойки протрещали тревогу.

Андреев, откинув капюшон, обнажил жилистую шею, задрал кверху бороденку, наставил круглое ухо. Послышалось тарахтение, будто мальчишка вел палкой по штакетнику. Это был чуждый лесу механический звук.

Левушкин свистнул. И лошаденки под окрики партизан рванули в сторону от дороги, в соснячок.

Галина с автоматом в руке, напрягая крепкие икры, пробежала к старым окопам, уже поросшим по брустверу молочаем. Сползла, ссыпая песок.

И тут же кто-то рядом приглушенно чихнул и произнес звонким, радостным шепотком:

– На здоровьичко вам! – и ответил самому себе: – Спасибочко!

После чего Левушкин сильной рукой пригнул Галину к земле, спрятал ее за бруствер.

– «Энсэушки»! – шепнул Левушкин. Он сидел у бруствера, в частоколе воткнутых в песок сосновых веточек, и смотрел на обширную, поросшую вереском поляну, куда вливалась лесная дорога.

Тарахтение нарастало.

– Четырехтактные, – сказал Левушкин почтительно и сплюнул. – У них на каждой машине ручняк.

За поляной, на взгорке, серыми мышиными клубками прошмыгнули шесть мотоциклов с солдатами. Тарахтение метнулось за ними хвостом и стало стихать.

Левушкин следил за мотоциклами и в то же время видел рядом лицо Галины, полуоткрытые ее губы и ощущал щекой и ухом шелестящее дыхание.

Он не снял руку с плеча медсестры, а, напротив, сжал пальцы и повернулся к ней. В захмелевших, дерзких его глазах отразился в перевернутом облике дурманный осенний мирок – сухой окоп, мягкий пружинистый вереск с фиолетовой пеной цветов и густой полог хвои.

– Будешь приставать – застрелю, – сказала Галина, глядя в глаза Левушкину и яростно отвергая отраженные его зрачками соблазны.

– Дуреха, – прошептал Левушкин чужим, добрым голосом. – Ну чего увязалась за ним? Ты девка простая, ты моего поля ягода. Я человек веселый, надежный, я тебя защищу хоть от фрицев, а хоть от своих… И если войну переживем – не брошу, вот ей-богу! А с ним-то как? Он человек умственного полета. Он-то и сейчас сторонится тебя. А ты тянешься… Дальше-то как будет?

Галина перевела дыхание. Метко упали последние слова Левушкина, прямо на живой нерв. Но Галя была девочка крепкая, из донбасского поселка, из семьи с двенадцатью ртами и пьющим отцом.

– Ладно, – сказала она. – Верно ты говоришь. Ты вон какой ловкий, сообразительный. Все умеешь… А он нет. Он внутри себя живет, его обидеть просто. Я ему нужна. Вон ноги стер… – И она всхлипнула, сразив себя этим последним аргументом.

– Ты о себе подумай! – бросил Левушкин.

– А я думаю. Я, может, впервые полюбила. Может, это все доброе, что мне отведено.

И она полезла из окопа.

– Тю, контуженая, – тусклым голосом бросил вслед Левушкин.

Соснячок оживал. Раздавались голоса. Телеги неторопливо покатились к дороге.

Левушкин мягко шел по лесу. Даже опавшие листья не шуршали у него под ногами. Лицо у разведчика было полынным, а глаза злые.

Его нагнал Миронов. Присвистнул, подзывая разведчика.

– Чего тебе, старина? – спросил Левушкин.

– Слушай, ты к Галине не приставай, ладно?

– Тебе что? Подглядывать приставлен?

– Не приставлен… А ты отряд не порушай. Галка – она для нас особая дивчина. Ее беречь надо.

– Особая! – ухмыльнулся разведчик. – За Бертолетом вон как прибежала!

– Это уж ее выбор, – спокойно сказал Миронов.

– Больно ты справедливый, солдатик, – сказал Левушкин. – Дать бы тебе по уху, да злость надо на немца беречь.

Топорков слышал этот разговор и усмехнулся одними глазами. Все в группе шло как нужно, вмешательства не требовалось, это был отрегулированный, самоналаживающийся организм. Лишь мрачный Гонта беспокоил майора.

3

Внизу поблескивала речушка, вся в тугих, масляных разводьях струй. Вода была такой холодно-прозрачной, что при взгляде на нее ломило зубы. И плыли по ней седые узкие листья тальника. За рекой широко расстилались сизо-зеленые заросли ивняка. Картина была мирная, легкая, акварельная.

Подошел, хлопая полами длинной шинели, Топорков. Развернул потрепанную трофейную карту.

– Надо бы идти берегом до четырнадцатого кордона, – Гонта ткнул пальцем в карту. – Там мосточек есть. Хлипкий, но телеги выдержит.

– Ясно, – сказал майор. – Однако переправляться будем здесь. Вброд.

– Дно топкое, – терпеливо, но уже с нотками плохо сдерживаемого раздражения пояснил Гонта. – Если застукают на переправе – хана. Мотоциклетки шныряют, видел?

– Видел.

Гонта повернулся к Миронову и Левушкину, ища поддержки. Но разведчик пожал плечами, не желая ввязываться в спор начальства, а бывший старшина-сверхсрочник пробормотал:

– Конечно, с точки зрения военной лучше у четырнадцатого кордона… Но товарищу майору виднее.

– Виднее! – буркнул Гонта.

Топорков уложил карту в планшетку.

– Ну все. Гонта, возьмите пулемет и выберите позицию над рекой.

– Так, – крякнул тот, пряча глаза под брови. И не спеша, вразвалочку, как волжский крючник, пошел к телегам. Взвалил на широкую спину свой МГ, окликнул Берковича и Левушкина и зашагал к кустарнику.

Гонта установил пулемет над излучиной реки дулом к дороге. Беркович помог заправить ленту.

– Это правда, что ты до войны знал майора? – спросил Гонта.

– Так точно! Стригся лично у меня…

– Ну и что за мужик?

– Толковый, культурный командир. Стригся под ежик. Одеколон предпочитал «Северное сияние»…

Гонта с сожалением посмотрел на парикмахера:

– Так, так… «Северное сияние»… Подробная характеристика.

И вдруг он насторожился, замер. Издалека сюда докатился веселый треск.

Степан подогнал первую подводу к воде. Но лошади попятились, вскидывая головы и бешено кося глазами.

– Н-но, Маруська, Фердинанд, но! – ревел Степан.

Но лошади не шли.

– Щас, товарищ майор, щас! – засуетился Степан. – Боятся, черти, холодной воды… и топко… Я своих бомбовозов погоню. Они кони трофейные, дисциплину понимают. Пускай первыми…

По кирпично-красному лицу ездового вместе с потом струилось вдохновение.

Трофейные короткохвостые битюги мрачно и обреченно потащили в воду тяжелую телегу.

Далекое тарахтение мотоциклов донеслось и до стоящих на берегу Топоркова и Миронова.

– Ну, Зойка, Герман!.. Ну!.. – подбадривал коней Степан.

Колеса по ступицы вошли в воду и остановились, завязли.

– Ну, еще чуть-чуть!.. Ну, еще малость!..

Кони хрипели, буграми вздулись под кожей мускулы – тяжелая телега не двигалась с места.

Топорков ступил в воду, но его опередил Миронов. Утопая в вязком иле, падая и захлебываясь, он подхватил лошадей под уздцы и потянул вперед.

– А ну взяли!.. Ну быстрей!..

И вот уже будто дюжина бондарей зачастила молотками по пустым бочкам. Загремел весь лес.

Серой пылью обдало лица Гонты и Берковича. Краска со щек ушла, а глаза запали, стали щелочками.

Шесть мотоциклистов один за другим промчались по дороге в грохоте и гари. В колясках, прыгающих по бугоркам, сидели пулеметчики. А водители, в глубоких тевтонских касках, из-под которых виднелись стекла очков да клинья подбородков, в перчатках с раструбами, держались за прямые палки рулей так осатанело, как будто те готовы были вырваться и умчаться в лес отдельно от колес и седоков.

От дороги до края обрыва было метров пятнадцать. И эта узкая, поросшая рыжим папоротником полоска земли укрывала за собой партизанскую переправу.

Мотоциклисты унеслись, а на поляне осталось сизое облачко выхлопной гари.

Гонта вытер лицо рукавом куртки, и кожаный рукав глянцевито заблестел, словно от выпавшей росы.

Левушкин же, который сидел в густых рыжих космах папоротника неподалеку от дороги, закурил. После этого стал деловито раскладывать по карманам лимонки, гревшиеся на песочке, как черепашьи яйца.

Когда все перебрались на другой берег. Гонта догнал майора, сипло, задыхаясь, сказал:

– Если б немцы нас застукали, последняя пуля в пулемете была б твоя.

– Ну что ж… Спасибо на откровенном слове, – ответил Топорков.

4

Обоз стоял в приречном лесу среди ивняка, который еще не сбросил листву и укрывал партизан надежно и плотно. Туман сочился сквозь ветви. Партизаны кутались кто во что горазд. На ветвях висели гимнастерки, брюки, кителя. Галина, накрывшись грубой рогожкой, лежала на телеге.

Лошади безучастно жевали, опустив морды в подвешенные к сбруе торбы.

Андреев – бороденка на сторону – спросил у окоченевшего Топоркова:

– Вечер к туману пошел, товарищ командир. Разрешите?

Майор кивнул.

– Огонь – это все для человека, – бормотал Андреев, выдувая огонек с помощью своей увесистой «катюши». Искры, как злые мухи, носились у его бородки. – Сытому да обогретому и воевать легче.

Легкое пламя затрепетало в окопчике – и тотчас же все потянулись к костру.

– Ловко ты, дед, – похвалил Андреева Миронов.

– Дело-то знакомое. Я ведь свою жизнь в лесничестве отработал, объездчиком – где ночь застала, там и дом… – Андреев оглядел всех ласковыми, слезящимися от дыма глазами. – Вот… И ревматизм не будет меня мучить. Уж больно невоенная болезнь! Стыдно даже за свой организм…

– Организм! – заметил маленький сутулый Беркович, колесом согнувшийся под своей трофейной офицерской шинелью. – Да я бы свой дом променял на ваш организм, такой у вас организм!

– А что у тебя за дом? – спросил Андреев.

– Э, где он теперь, мой дом? – грустно отозвался Беркович.

В самом деле, где его, Берковича, дом? И где дом долговязого человека по фамилии Вилло, где дом майора Топоркова, бойкого Левушкина?

Всходил месяц. Он выкатился по светлому еще небу над рекой, над округлыми ивовыми кущами, над похолодевшей, окутанной туманом землей. И тотчас заблестела и словно бы остановилась, накрывшись фольгой, река. И была эта картина тихой, мягкой и до глухой, до сердечной боли русской.

На склоне пригорка, зеленого от озими, лежали двое дозорных – Левушкин и Бертолет, каска которого чуть поблескивала под лунным светом. Вдалеке, на вершине пригорка, черными квадратами изб темнело село. Кое-где горел свет в оконцах, и доносилась музыка. Кто-то выводил на немецком языке:

«Die Mühlsteine tanzen…»[2]

– Радиолу запустили, – прошептал Левушкин. – Наша ведь радиола. Там клуб был до войны… Да, испоганили землю. Мы в холоде, как жабы за камнем. А они свою музыку пускают!

– Это не их музыка, – сказал Бертолет. – Это Шуберт. Это ничья музыка.

Они лежали тесно прижавшись, согревая друг друга.

– Культурный ты очень, добренький, – сказал Левушкин. – Встречал я одного такого. В Чернигове. «Пойдем, – говорю ему, – с нами». А он говорит: «Я неспособный к войне, в человеке, – говорит, – врага не вижу». – «Как так, – говорю, – не видишь? – да как врежу ему промеж глаз: – Вот тебе враг известный, выбирай хоть бы меня, а не сиди на месте чирием!..» Так вот и ты: музыка тебе ничья!

– За что ты меня не любишь, Левушкин? – спросил Бертолет.

Взлетела над селом ракета, и они прижались к земле. Забегали, замельтешили по озими резкие тени. Баритон, певший о вертящихся жерновах, примолк, словно испуганный ярким светом.

Под навесом из густого ивняка, где сбились телеги и лошади, из-под земли выбивался язычок огня. Над огнем – чугунок литров на пять, над чугунком – раскрасневшийся Миронов с ложкой.

К костру из ивняка вышел Гонта. Он зябко передернул плечами, направился к Топоркову:

– Немцы ракеты пущают. Не нравится мне все это. Самое время проскочить до Калинкиной пущи.

– Люди должны отдохнуть, – отрезал Топорков.

– Ну-ну… Как знаешь… – Гонта хрустнул крепкими костями, в упор оглядел майора – тяжело оглядел, как будто катком придавил.

Майор, не обращая на Гонту никакого внимания, смотрел на огонь внимательно и настороженно, как филин.

– Слушай, Бертолет, а чего это сюда столько фашистов нагнали? – осенило Левушкина. – Стреляют, охранение выставили… Может, это они наш обоз ищут?

– Как это – ищут? – не понял Бертолет. – Откуда они узнали?

– Известно откуда! Они ведь не дураки. Вон наши хлопцы в последнее время сколько раз на засады нарывались. Сыпал кто-то… А вдруг он теперь среди нас?..

Бертолет встревоженно посмотрел на Левушкина:

– Этого не может быть.

– Всяко может быть. Не узнаешь ведь, что там, – Левушкин постучал согнутым пальцем по каске Бертолета. – А кабы узнал, так очкуром бы задушил.

Туман, укутавший реку, карабкался уже по песчаным склонам, просачивался сквозь редкие деревья и охватывал с флангов деревню.

5

Партизаны спали – кто на земле, поближе к огню, подстелив ивовые ветви, кто на телегах, и лошади придремали, свесив головы, когда вопросительно и жалобно прокричала желна:

«Пи-у, пи-у…»

Андреев ответил ей таким же писком, и вскоре две тени проскользнули в кустах: одна небольшая, гибкая, как бы смазанная маслом в сочленениях для упругости, вторая – угловатая, припадающая на одну ногу, с неестественно огромной головой. Тени приблизились к огню и превратились в Левушкина и Бертолета.

– Немцев в Ольховке человек пятьдесят, – доложил Левушкин майору. – Шебуршатся. Может, сняться нам да рвануть, пока туман? А?..

– Кони притомились, – ответил майор. – Утром снимемся.

Гонта, лежавший неподалеку, приподнял голову и, услышав ответ майора, усмехнулся. Было в этой усмешке нечто зловещее.

…И еще один человек проснулся в ту минуту, когда разведчики вернулись к лагерю: медсестра Галина. Она откинула край рогожки и сонно улыбнулась Бертолету.

Днем, в ватнике, плотно подпоясанная солдатским ремнем, с автоматом, была медсестра Галина боевой товарищ, партизанская подруга, знающая, как зондировать рану при помощи прокаленного в огне шомпола, как устанавливать мину-противопехотку и определять направление авиабомбы, сброшенной с «юнкерса».

Но сейчас, согревшись под своей рогожкой, с припухлым, порозовевшим лицом, она была растерянна, уютна и добра, как все женщины, пробуждающиеся в минуту возвращения мужчины, которого ждали.

И исчез на какое-то мгновение ивовый лес с повозками, мужским храпом и стуком копыт, с бессонным взглядом Топоркова, исчезла деревня Ольховка, где меломан в мышиного цвета форме слушал Шуберта, исчезли «эдельвейсы»… и остались только двое – сонная женщина и мужчина, вернувшийся домой.

И Бертолет, почувствовав тайный, свободный от дневных запретов смысл улыбки, ответил улыбкой, какой-то застенчивой, быстренькой, суетливой, и принялся срочно укладываться на валежник у костра.

Галина все смотрела на него, словно ожидая прикосновения или слова. Проходя мимо, быстроглазый Левушкин надернул на лицо медсестры край покрывала и грубо сказал:

– Спи! Чего глазелки вылупила? Не намаялась за день?..

И видел все это бесстрастный, как летописец, майор Топорков. Достал он блокнот и при свете догорающего костерка сделал очередную запись:

«22 октября. Прошли 32 км. Переправились. Немцы ищут обоз. Пока все идет хорошо. Даже слишком хорошо».

В сторонке тихо переговаривались Гонта, Левушкин и Миронов.

– Добром это не кончится, – говорил Гонта. – Зря чужого назначили, зря.

– И я думаю, – согласился Левушкин. – Меры надо принять. Вот только Миронов у нас любит начальство лизать.

– Мое дело солдатское, – отвечал старшина, нисколько не обидевшись. – А только майор – это майор. Ты сначала дослужись! Да он имеет полное право тебя в пекло послать и золу обратно не востребовать!

– Дурак! – сказал Гонта.

День пятый. Гонта показывает характер

1

К рассвету туман исчез, подгоняемый холодом, а подбитые утренником листья посыпались с ив. Партизаны спали, накрытые этими листьями, как камуфляжной сетью, и даже спины лошадей отливали серебристо-зеленым.

Большие, с треснувшим стеклом часы на свесившейся с телеги руке Топоркова показывали пять. И едва минутная стрелка коснулась своего ежечасного зенита, как Топорков вздрогнул и соскочил со своего походного ложа. Разбудил ездового:

– Степан! Осмотри каждую повозку. Каждую гайку подвяжи тряпицей, чтоб не грюкнуло. Рядом с немцами пойдем.

Тихо-тихо вращались обмотанные тряпицами колеса, отсчитывая секунды походной жизни. Дорога шла через редкий орешник, за которым открывался полевой простор.

– Похоже, мимо Чернокоровичей и пойдем, – говорил Беркович Андрееву и Гонте. – Найду я там кого из своих?

– Там видно будет, – отвечал Гонта.

– Найдешь! – успокоил Берковича Андреев. – А не найдешь, так люди скажут. Человек не иголка!

– И я так думаю, – охотно согласился с Андреевым Беркович. – Может, Лейбу встречу. Он-то скажет! Вы не знали старого Лейбу, это такой человек! У него имелся слепой конь, и он с этим конем ходил по колхозам, собирал щетину для заготсырья. Так жил… Такой человек: молчит, молчит, потом вдруг остановит мужика и выложит ему все! Ну, все: как мужика зовут, и сколько детей, и чем болели…

– Гадал, что ли? – спросил Андреев.

– Нет, просто так. Знал как-то! Или спрашивает: «Мужик, щетина есть?» Тот говорит: «Нет щетины!» А Лейба говорит: «Ты посмотри на припечке, где крейда у тебя стоит, там в банке с-под монпасье имеется щетина с прошлогоднего кабанчика, которого ты осенью резал». Мужик смотрит: да, коробка с-под монпасье и там щетина. Положил да забыл… Такой был человек Лейба. Говорят, еще при царе ему предложили ехать ко двору, но он отказался: такой был человек! Моему тестю он сказал еще до первой войны: «Ты, Яков, пойдешь на войну, но не бойся – на четвертый год вернешься домой, и все твои будут живы и даже более того!» И тесть все гадал: почему «более того», а когда вернулся через три года из австрийского плена, то узнал, что у него почему-то дочка родилась. И слава богу, потому что вышла мне хорошая жена. Уже если встречу Лейбу, так он скажет!

– Поповские сказки! – сказал Гонта. – А Лейба твой шарлатан. А если б был такой, так уж я знал бы, о чем спросить.

– Что бы ты спросил? – поинтересовался Андреев.

– Знаю, – ответил Гонта. – Уж я спросил бы!

Топорков размашисто шагал рядом с прихрамывающим Бертолетом, похожим в своей каске и длинном пальто на осенний гриб опенок.

– Вы женаты, Вилло? – спросил Топорков.

– Я? – Бертолет растерялся. – Собственно… нет… Была невеста, собственно. Но… фамилия у меня, знаете, неудачная. В тридцать седьмом я уехал учительствовать в деревню, да как-то все расстроилось. – Он обеспокоенно посмотрел на майора, а затем выпалил скороговоркой: – Если вас интересует моя биография, я могу подробно.

– Ну зачем же так! – со своей обычной сухостью парировал это предложение майор. – Просто хочу выяснить, почему вы так суровы. Вон там, у второй повозки, медсестра одна управляется, – продолжал Топорков. – Пойдите и помогите ей. И вообще, позаботьтесь. Вы же мужчина, подрывник, черт вас возьми!

Странная, несмелая улыбка скользнула по лицу Топоркова.

Бертолет, сорвавшись с места, бросился догонять вторую повозку. И вот уже огромные разбитые сапоги Бертолета зашагали рядом с хромовыми трофейными сапожками Галины.

А далеко впереди обоза шел Левушкин.

Шаг у Левушкина вольный и бесшумный – кошачий шаг. Глаза быстрые, зоркие, глядящие так широко, что, кажется, с затылка – и то подмечают. Ну просто как у стрекозы – фантастические глаза. Слух чуткий, подхватывающий шелест падающего сухого листа и шум дальнего ручья в колдобине.

И автомат под рукой, а в нем семьдесят желтеньких, жужжащих смертей для врага – целый рой, готовый к вылету. Да четыре тяжелые лимонки в карманах – чертовы рифленые яйца, звон и гром. Да нож отличной золингеновской стали, боевой трофей от эсэсовца, не просто эсэсовца, а того, что был в голубой шинели на шелковой подкладке. Да парабеллум за пазухой – тоже приятная сердцу игрушка…

Хорошо, бесшумно шел Левушкин – мышцы тугие, жадные к действию, даже, кажется, прислушайся – скрипят от собственной крепости, как портупея у новоиспеченного лейтенанта. А что медсестра Галина – так это забыть! Забыть, в бабушкин комод положить на самое дно! А сверху, как у бабушки, шаль с нафталином, гипсовый бюст Менделеева, ошибочно принимаемый за изображение Саваофа, шубейку лисьего меха, шелковый платок с розочками – и на ключ, баста!

Слушал, смотрел по сторонам Левушкин, но находил еще время и наклониться, подобрать в шелухе листвы орех – и на литые зубы, как в тиски…

Только успел Левушкин орешек подобрать и за щеку его положить, как раздался треск – не от разлетевшейся скорлупы, а от сухой ветки под чьей-то ногой.

Левушкин тут же распластался на земле.

Со стороны опушки, где кончался орешник, доносились голоса. Левушкин разобрал только, что говорят по-немецки.

Осторожно выглянув из-за куста, он увидел двух человек, в коротких, мышиного цвета шинелях и пилотках. Они устало шли по поляне и глядели под ноги. Зоркий глаз Левушкина подметил, что они шли вдоль стелющегося по земле провода. У одного, молодого, за спиной, помимо карабина, висела катушка с проводом – та самая, вечное проклятье всех связистов; у пожилого за поясом с одной стороны была заткнута граната-«колотушка» с длинной деревянной ручкой, а с другой – блестящая телефонная трубка; аппарат же он нес в руках.

Левушкин взглянул вдаль и увидел на склоне одного из холмов хуторок из трех чахлых изб, а неподалеку – грузовик с широким тупым носом и муравьиное скопище солдат вокруг…. Глаза у разведчика посветлели от ненависти, и хмельная поволока слетела с них, как пенка с молока. Он криво, недобро усмехнулся, словно кот на синичий звон, и, вихляя узкими бедрами, пополз следом за гитлеровцами…

2

Когда Левушкин вернулся к обозу, то за его плечами висел вместе с автоматом ППШ немецкий карабин, а за поясом с одной стороны была заткнута граната-«колотушка» с длинной деревянной ручкой, а с другой – телефонная трубка, соединенная с аппаратом, который Левушкин нес в руке.

Горделиво прошел он мимо Галины и Бертолета прямо к Топоркову.

– Товарищ майор, в хуторе немцы. На «даймлере» прикатили.

– А это что? – спросил Топорков, указывая взглядом на трофеи.

– А-а… это? – с невинным видом переспросил Левушкин. – Это так… Связисты линию проверяли. Прямо на меня нарвались, черт! Деваться было некуда.

Глаза у Левушкина заголубели – честнейшие, наивнейшие, цвета вешней водички.

Топорков пожевал сухими губами.

– Линию они проверяли? Значит, связь проложена?

– Так точно, проложена. На Ольховку, должно быть.

– Вилло! – крикнул Топорков. – Вы немецкий знаете!.. Пойдете с Левушкиным, подключитесь и послушаете. Затем оборвете линию и место обрыва заминируете.

Бертолет бросился к телеге и достал из-под сена черную коробочку.

Прижав телефонную трубку к уху, подрывник слушал чужую разноголосицу.

– Ну что? – нетерпеливо спросил стоявший рядом Левушкин…

Бертолет прикрыл трубку рукой:

– Ничего интересного… Новый год собираются в Кисловодске встречать.

– А почему в Кисловодске?

– Спросить? – сказал Бертолет.

Левушкин замолчал.

Время от времени, вслушиваясь в немецкую речь, Бертолет бросал тоскливый взгляд на убитого связиста, который лежал неподалеку. Ветер шевелил светлую прядь, прикрывавшую глаза немецкого солдата.

– А теперь? – снова спросил Левушкин.

– Да все то же… болтовня… Стой!

Лицо Бертолета, и без того длинное, стало вытягиваться по мере того, как он слушал.

– Что?.. Что они?

Однако подрывник, сохраняя застывшее, восковое выражение лица, еще крепче прижал к уху трубку. Наконец он отсоединил аппарат.

– Ну что?..

– Ты был прав, – сказал Бертолет. – Они знают.

– Что знают?

– Все. Про обоз все знают.

3

– Я слышал все это сам, – встревоженно говорил Бертолет Топоркову. – Какой-то лейтенант отдал распоряжение жандармскому вахмистру из Ольховки выступить на помощь егерям и совместно уничтожить обоз…

– А подробнее?

С деревьев падали мокрые листья. Топорков сидел на стволе поваленного дерева и смотрел себе под ноги. Лицо его оставалось спокойным и бесстрастным.

Они были одни здесь – обоз стоял на опушке. Ждал.

– Подробнее?.. Лейтенант сказал: обоз с оружием пробивается в Кочетовский партизанский отряд. Четыре телеги, сорок семь ящиков с оружием и патронами. Сопровождают обоз, сказал, восемь бойцов, в том числе одна женщина. Прошли Ольховку, двигаются на северо-запад… Еще сказал, что ведет обоз бывший красный командир, майор… – Бертолет помолчал и затем добавил: – Одного не пойму, почему он сказал, что нас восемь. Ведь нас девять!

– Один человек сам себя не посчитал, – сказал майор. – Понимаете?

Бертолет загнал прямые, светлые брови под самую каску.

– Значит… вы думаете… Нет, нет, – пробормотал он, ужасаясь тому, что нетвердая догадка Левушкина становится реальностью. – Это еще надо проверить… Хорошенько все проверить и упаси бог сказать кому-нибудь.

– Почему?

– Искать его надо… проверять. Но пока никому не говорить. Эта мысль и так уже витает в воздухе… Быть беде!

– Боитесь?

– Подозрительности боюсь. Каждый начнет на другого коситься, все разладится. Как в бой идти, если самим себе не верить? Нет ничего страшней всеобщей подозрительности. Я это знаю!

– И я знаю, – сказал Топорков.

– Значит, так, – начал майор, и партизаны сразу подтянулись, услышав его спокойный голос. – Противник выследил нас и даже примерно установил состав. Вероятно, предстоят бои. Попытаемся их избежать. Для этого предлагаю уйти обратно к реке и под прикрытием тумана двинуться к Гайворонским лесам… Других мнений нет?

– Никак нет, – поспешил ответить за всех Миронов.

– У вас, Гонта? – спросил Топорков, и взгляды их сошлись, как штык к штыку в фехтовальной позиции, и, кажется, даже легкий звон прошел от этого жесткого соприкосновение.

Гонта ничего не ответил, пошел к телеге.

– Ты чему радуешься, отставной старшина? – спросил Гонта, вышагивая рядом с Мироновым.

– А чего? – сказал Миронов, помахивая кнутом. – Главное – приказ четкий, задача разъяснена.

– Эх, голова… – буркнул Гонта. – Если б майор двинулся ночью, как я советовал, мы бы сейчас далеко были!

– Майор – фигура, – пояснил Миронов авторитетно. – Он начальником гарнизона был. Шутка ли! В уставе сказано: «Имеем право привлекать к ответственности военнослужащих, не проходящих службу в частях данного гарнизона, а также проводить дознания!..» Во!

– Если бы вы видели, – вмешался в разговор Беркович, – это был до войны такой красивый брюнет, такой упитанный…

– Это когда ты на него «Северным сиянием» прыскал? – спросил Гонта, щуря свой жесткий и хитрый глаз.

– Совершенно верно. Теперь он, конечно, другой человек, усталый. А смотрите – ведет! И без выстрелов, без потерь…

– Все будет, – буркнул Гонта. – Если так идти, все будет. Мы как направляемся к кочетовцам? Через Гайворонские леса. Это места сухие, чистые. Не наши, не партизанские места. А немец болота боится!

С опушки орешника, за километр, донесся глухой удар, будто гигантским вальком кто-то ударил по земле. Лошади нервно застригли ушами.

– Ну вот! Начинается, – кивнул Гонта.

– Это мина, – спокойно объяснил Миронов.

– Какая еще мина?

– Бертолет заложил. Майор распорядился.

– Черт… Нам бы тихо идти… подальше оторваться!

– Брось, Гонта. Не нам с тобой обсуждать.

– Ты, сверхсрочничек! – оборвал Миронова Гонта. – Может, я не до тонкостей разбираюсь в военном деле… но в людях – разбираюсь. – И в голосе его прозвучала уже неприкрытая угроза.

4

Обоз шел в глухом приречном тумане. Неслышно шел. Только звякнет время от времени металл, или хрустнет под колесом сухая валежина, или хлестнет кого-нибудь по лицу пружинистая ветка.

Сырость была густая, вязкая, как кисель. Туман стоял впереди стеной. Но по мере того как подходил обоз, из этой стены выступали какие-то фантастические темные узоры, какие-то когтистые лапы и сгорбленные фигуры. И с каждым шагом эти лапы и фигуры приобретали все более реальные очертания и становились узловатыми дубами или кустами ивняка.

Туман темнел: приближались сумерки.

Иногда над долиной реки пролетал огненный пунктир трассера. «Тра-та-та-та!» – строчила машина, укладывая высоко над головой партизан непрочную огненную строчку.

Или где-то совсем близко взлетала ракета: словно бы кто, озоруя, высоко подбрасывал в воздух тлеющий окурок. Но затем вдруг окурок весело хлопал, вспыхивал и с шипением начинал сеять вокруг голубоватый мертвенный свет.

– Пуляют в божий свет, – говорил Андреев. – Сами боятся и нас пугают… Один знающий человек рассказывал – каждый автоматный выстрел двадцать копеек стоит. Нажал – и пожалуйста, три целковых. – Он скосил глаз на Левушкина. – Вот Левушкин свободно мог бы миллионером стать, любит нажимать!..

– Молодцом, батя, – похвалил Андреева Левушкин, – не унываете!

– Чего унывать? Унывать некогда. Не все слезки еще у нас с немцем сосчитаны!

Топорков шел сзади, немного поотстав от последней телеги. Шел шатаясь, и тонкие прямые ноги, подставляемые под наклоненное, падающее вперед туловище, служили ему ненадежной опорой.

Гонта встал на его пути.

– Опять одиночества ищешь? – с вызовом спросил он. – Ты погоди, майор. Поговорить с тобой хочу. Пришел час.

– О чем?

– Известно о чем! – Гонта вдруг перешел на шепот. – Шлепнуть бы тебя – и дело с концом…

– В чем ты меня обвиняешь?

– В том, что умышленно вывел обоз на немцев, что всех нас, как пацанов, в угол загнал… Не знаю только, от дурости или еще по какой причине… Что в Гайворонские леса на погибель нас ведешь… А немцы откуда все про нас разнюхали, а?

– Глупости говоришь, Гонта.

– Нет, майор. Я за тобой давно наблюдаю. Затеваешь ты что-то, хитришь…

– Точнее? – сказал Топорков.

– А точнее – сдавай оружие! Меня послали заместителем, майор. Вот и пришла пора заместить.

Топорков сжался, как для прыжка. Со злостью смотрел он на бронзоволицего, крепкого Гонту. Но постепенно накал его зрачков потух, пальцы разжались.

Он отвернулся и в задумчивости принялся рассматривать носки своих сапог.

– Не хитри, майор, – сказал Гонта. – Сдавай оружие. Плохо тебе будет, майор. Меня с места не сдвинешь. Застрелю!

…На бетонном плацу, среди серых низких бараков, стояла шеренга людей, отмеченных печатью дистрофии. И лающий голос офицера вырывал из этой шеренги каждого пятого: «Fünfter!.. Fünfter!.. Fünfter!.. Fünfter!..»

– Да, тебя не сдвинешь, – тускло сказал майор. – Ну хорошо… согласен.

Он передал Гонте автомат и парабеллум:

– Смотри, доведи обоз до кочетовцев…

– Это уж не твоя забота, майор. Доставим. И тебя до особого отдела доставим. А погибнем, так знай, майор, – твоя смерть чуть впереди моей идет!..

Гонта закинул автомат Топоркова себе за спину, парабеллум сунул в карман куртки.

– Лишь об одном я тебя попрошу… – Топорков сказал это с натугой, как бы повернув внутри себя скрежещущие мельничные жернова, и слова вышли из-под этих жерновов сдавленными, плоскими, лишенными выражения. – Делай хотя бы вид, что ничего не произошло, иначе отряд начнет распадаться… Если исчезнет дисциплина, немцы возьмут нас голыми руками.

Он не стал ждать ответа, пошел к обозу. Теперь его лицо казалось бесстрастным. Он словно вслушивался в отдаленные голоса. Гонта проводил его удивленным взглядом.

День шестой. Бой в чернокоровичах

1

Прихрамывая, Бертолет шагал рядом с Галиной. Тревожно прислушиваясь к отдаленным выстрелам, он клонил к Галине голову, прикрытую округлым металлическим шлемом.

– Жалею, что вы пошли с нами, – говорил он. – Видите, как все складывается. Ищут нас немцы.

– Ничего, – ответила Галина. Она подняла на Бертолета глаза, сказала, продолжая думать о чем-то своем: – Знаете… Вот у меня жизнь не очень хорошая была. Отец пил… Мы, детвора, – как мыши… Парень за мной стал ухаживать, ничего парень, электротехник, да из-за отца отстал. Нет, не так уж много хорошего было. А все – наше… Понимаете? Вот они пришли, чужие, а я им ничего не хочу отдать – ни хорошего, ни плохого. Ничего им не понять, и ничего у меня к ним, кроме ненависти, нету…

Впереди послышался какой-то шум. Бертолет вытянул длинную, худую шею. Из темноты выступил Левушкин, махнул рукой:

– Если на Берлин, то направо! Сворачивайте! Приказ!

Галина схватилась за вожжи, телега свернула. Колеса запрыгали по колдобинам и корням у самого края заполненного клубящимся туманом бочага.

– Почему свернули? – спросил у Гонты Топорков.

– Я приказал. Иди, майор, помогай лошадям пока…

– Не горячись, Гонта. Думай о военной стороне дела.

– А ты не путай меня! – огрызнулся пулеметчик. – Что ты путаешь? Не разберусь: или тебя шлепнуть как злостного предателя, или довести до партизанского нашего трибунала… Не путай меня, майор!

Топорков закашлялся, сказал, протирая слезящиеся, воспаленные глаза:

– В Калинкиной пуще болота!

– И дело! Растворимся, проскочим. Болота партизану – верный друг. В болотах наша сила!..

– Против нас идут егеря. Они умеют воевать в лесах.

– А ты разве не в Гайворонские леса нас вел?

– Там нас до поры до времени мог спасать маневр.

В темных, сощуренных глазах Гонты светилась неповоротливая, но верная, без обману, крестьянская смекалка. Он докурил цигарку с партизанской виртуозностью, без остатка – только две махорочные крошки осели на желтом пальце. Дунул на обожженную кожу, покосился в сторону майора:

– Эх, майор! До поры до времени! А потом как?.. Чего задумал, а? Нет, не путай меня! Идем в Калинкину пущу, точка! – И Гонта тяжелой рысцой помчался к обозу.

– Кучнее держись!.. Подтянись! – раздался его басовитый голос.

– Что-то я по старости лет не пойму, кто нас нынче ведет, – ворчал Андреев, хитро и молодо глядя из-под капюшона на Гонту.

– Видать, майор ему приказал командовать, – ответил шагавший рядом Миронов. – Наше дело – подчиняться. Если во все встревать, нос прищемят.

– Во-во, – согласился Андреев. – Знал я одного такого из-под Хабаровска. Ему конь копытом нос отбил. Так он этот, как его… гу… гуттаперчевый носил… Сколько он их растерял по пьяному делу! Этих носов-то…

– Ишь ты, – восхитился Миронов. – Это ж денег не напасешься!

– А он зарабатывал. Без носа был, зато с умом… А вот те, которые ни во что не встревают, у тех мозги гуттаперчевые становятся, это хуже.

– Ядовитый ты, дедок, – сказал Миронов.

2

С рассветом Гонта разрешил партизанам отдохнуть, и они заснули в тех позах, которые способно придать человеку лишь крайнее утомление, когда даже обитый железом ящик кажется теплым настилом русской печи.

Отдельно, в можжевельниковом кустарнике, уложив шинель на пружинистые, плотные ветви, спал Левушкин. Гонта тронул его за плечо. Разведчик тотчас же вскочил, словно подброшенный кустарником, как катапультой. Он тряхнул головой, и сон слетел с него вместе с хвоей и листьями, запутавшимися в волосах.

– Пойдешь в Чернокоровичи. Возьми парикмахера: он здешних знает… Если там все в порядке, махнешь с околицы пилоткой. Нам к Калинкиной пуще поле пересекать. На виду у деревни! Так что сам понимаешь.

– Ясно! – Левушкин сунул за пояс трофейную «колотушку» и отправился к Берковичу: – Пошли к родичам, парикмахер!

Тот одернул серую шинель, оглянулся на одинокую тощую фигуру Топоркова:

– Прямо взяли и пошли! Сначала доложусь.

– Не надо, – усмехнулся Левушкин. – Гонта распорядился.

– Тем более!

И Беркович побежал к Топоркову, остановился напротив и даже попытался изобразить классическую строевую стойку.

– Товарищ майор, разрешите отбыть в разведку! – он косил взгляд на стоявшего неподалеку Гонту, догадываясь о сложностях, возникших в отношениях этих двух людей.

Легкая, пролетная улыбка коснулась лица Топоркова, чуть дрогнули края глаз и уголки бледногубого рта.

– Идите, Беркович, – мягко сказал майор.

И парикмахер, круто повернувшись, затрусил за Левушкиным. Вот уже его маленькая сгорбленная фигурка исчезла в кустарнике.

Клочья тумана расползались по холму, как овечье стадо. Лес кончился, впереди лежала темно-серая, перепаханная когда-то, но уже заросшая сорняком земля. За холмом, на берегу реки, темнело несколько десятков изб, а еще дальше, километрах в трех или четырех, начинался новый лес, казавшийся отсюда, с опушки, густым и заманчивым. Но обозу, чтобы дойти до него, требовалось пересечь открытый участок.

– Вон то и есть Калинкина пуща? – спросил разведчик.

Беркович кивнул и, вытянув шею, продолжал вглядываться в крайние дома. Он словно чего-то ждал.

– Молчат, – сказал вдруг он растерянно. – Как ты думаешь, Левушкин, почему они молчат?

– Кто?

– Петухи… Раньше, бывало, за версту слышно… Знаменитые были петухи. Хор Пятницкого так не пел!

– Сейчас многие не поют, кто раньше пел, – философски заметил разведчик.

– Может, спят еще?

– Ничего, – Левушкин сунул за пояс трофейную «колотушку», – разбудим!..

3

Диковинна и загадочна связь великих и малых явлений в мире войны: вот Беркович, сутулый штатский человек, страдающий гастритом, парикмахер, руки которого изнежены от многолетней возни с бриолином и паровыми компрессами, и, пожалуйста, – на Берковиче немецкая офицерская шинель с плеча белокурого обер-лейтенанта из Пруссии, а в руках не машинка для стрижки, а совсем иного рода механизм: тяжелый тупорылый пистолет-пулемет системы товарища Шпагина, скорострельностью тысяча выстрелов в минуту.

Перед Берковичем – деревня, где живет его собственная теща, тетя Ханна, которая бы прямо руками всплеснула от радости, завидев знакомые оттопыренные уши зятя, круглые, как диски ППШ, но Беркович вынужден прятаться в кустарнике совсем неподалеку от дома тещи, а потом, словно шелудивый бездомный пес, ползти к дому тещи на животе…

На самой окраине Чернокоровичей они отдышались, а затем Левушкин подбежал к крайнему дому и, извиваясь бесхребетным телом, нырнул в дыру в заборе, за ним полез и парикмахер.

Сквозь окно с выбитыми стеклами они заглянули в избу. Изба была пуста. На них пахнуло плесенным духом.

Левушкин просунул голову в приоткрытую дверь хлева. Пустые коровьи ясли… пустые насесты… ни одного живого существа… И улица была пустынна, как в дурном, страшном сне.

Полные тревоги, встав почему-то на цыпочки, они перебежали к следующему дому.

– Эй, тетя Ханна! – крикнул Беркович. – Отзовитесь!..

Он вошел в большую, наполненную сквозняками, дующими из пустых окон, комнату. Увидел обломки грубой, домашнего изготовления мебели, подобрал бутылочку с надетой на горлышко соской… По комнате летал пух, играл в догонялки. Беркович вышел из избы и опустился на крыльцо.

– Значит, это правда? Значит, они никого не оставляют? Даже в селах? А-а-а… – пробормотал он, обхватив голову руками. – Ведь жили же здесь люди, тесно жили, один к одному, как у человека зубы, и никто друг другу не мешал! И немецкие колонисты – да, Левушкин, и немцы, и русские, и украинцы, и белорусы, и поляки, и никому не было тесно, всем была работа… А какие ярмарки были здесь, Левушкин, какие ярмарки! Каждый привозил чем гордился, что умел делать: и ты мог выпить немецкого густого пива, и купить глечик или макитру у украинского гончара для коржей или белорусской картошки на семена – какая была картошка! Или купить хорошие цинковые ночвы у старого еврея, чтоб купать своего младенца; ты не купал младенца, Левушкин, ты не знаешь – это же такая радость!

– Ты посиди, – сказал Левушкин и дотронулся рукой до шинели Берковича. – Ты отдохни.

И он пошел по пустой улице, мимо безглазых домов. На околице остановился и замахал пилоткой.

Сверху ему было хорошо видно, как из лесу вышел Гонта, а следом потянулись телеги.

– Не торопитесь! – командовал Гонта. – Колеса не побейте на пахоте!..

И телеги замедлили свой ход, поползли тихо, как утки, переваливаясь из стороны в сторону…

Левушкин проводил взглядом обоз.

Всходило солнце. Великолепная красная краюха легла на полузаваленный плетень возле дома старого Лейбы, профессионального собирателя щетины и прорицателяобщественника.

И тут произошло явление невероятное, удивительное.

Закричал петух. Облезлый, малорослый, со свалившимся набок гребнем, покрытый пылью каких-то неведомых закоулков, одичавший, сверкая свирепым глазом, он вскочил на плетень и заорал.

Он ликовал, он испытывал непонятное петушиное вдохновение и орал так, словно взялся подтвердить славу голосистых чернокоровичских петухов, дабы не исчезла она из памяти человеческой.

Левушкин в изумлении открыл полнозубый рот:

– Гляди-ка, уцелел!.. Разве что на суп хлопцам?.. Стукнуть, а? – и Левушкин с несвойственной ему нерешительностью снял с плеча автомат.

– Уцелел! – прошептал Беркович. – Хоть он-то от фрицев уцелел!

– Партизанский петух, – подтвердил Левушкин и не без сожаления закинул автомат за плечо. – Черт с ним, пусть гуляет. Заслужил!

И в эту секунду, в паузе петушиного пения, где-то далеко за селом глухо взревел мотор.

Левушкин обернулся и увидел, что из низинки к Чернокоровичам движется тяжелый трехосный «даймлер», в кузове которого однообразно, в такт, колышутся кепи егерей…

Взгляд Левушкина метнулся в другую сторону. Там, по пахоте, шли партизанские телеги. Шли очень медленно, чтобы не побить колеса. Семеро партизан не предполагали опасности со стороны деревни…

– А, черт, – с тоской сказал Левушкин и увлек Берковича за дом. – Надо их остановить. А то к обозу вырвутся…

Хищно оскалив рот, он еще какое-то время смотрел на взбирающийся на пригорок «даймлер», а потом решительно сунул руку в карман своих кавалерийских галифе, шитых на Добрыню Никитича, извлек оттуда кусок проволоки и принялся деловито и ловко через рифленые корпуса привязывать лимонки к «колотушке».

– Становись за углом, – сказал он парикмахеру. – Как только ахнет – сразу очередью по кузову и на огороды, к реке. Может, утечем…

Телеги переваливались через твердые, как камень, сухие глыбы земли. Иной раз какая-нибудь упряжка застревала, и приходилось всем миром наваливаться и враскачку выталкивать ее из борозды или из глубокой промоины.

Кони были мокрые, бока их вздымались, как кузнечные мехи.

– Загоним коней… Эх, загоним… – причитал Степан, перебегая от одной телеги к другой.

– Да заткнись ты… пономарь! – зло сказал Гонта, рукавом куртки смахивая с лица пот. – Людей бы пожалел!..

4

«Даймлер» плотно, уверенно хватал проселок черными разлапистыми колесами. Солдаты, сидевшие в кузове, смотрели тупо и прямо, борясь с дремотой. Грузовик въехал в узкую улицу деревни, и гулкое эхо заиграло среди пустых домов.

Румяный егерь с ефрейторской лычкой на погонах, сидевший над самой кабиной, вдруг встал и, указывая рукой туда, где виднелись партизанские упряжки, завопил и застучал по кабине.

Шофер прибавил ходу. Прямой клюв ручного пулемета вытянулся в направлении обоза. Вразброд, как настраиваемые инструменты оркестра, заклацали затворы.

…Металлическая коробка по названию «даймлер», наполненная солдатскими судьбами, как воскресная авоська алкоголика пустыми бутылками, подъезжала к дому, где стоял Левушкин.

В обозе тоже услышали гул мотора и увидели приближающийся к домам грузовик.

– Фашисты! – крикнул Миронов и принялся нахлестывать свою упряжку. Не успев свернуть, он задел край телеги, у которой шел Бертолет. Раздался треск, телеги сцепились.

– Какого черта, не видишь! – закричал старшина, замахиваясь кнутом. – Путаешься здесь, нескладуха! К лесу не поспеем!

Топорков скользнул внимательными глазами по лицу старшины и бросился к Гонте.

– Ну!.. Чего же ты! Командуй! – сказал, ухватив Гонту за плечо тонкими цепкими пальцами. – Ставь пулемет!

Левушкин притаился за углом дома, держа наготове тяжелую железную гроздь. Глаза его были полны холодного бешенства.

Он ждал, рассчитывал. Скорость машины, траектория полета гранат, время горения запала – все эти величины сложились в голове Левушкина в одну четкую формулу, да так быстро и ловко сложились, как будто Левушкин усвоил эту формулу еще до того, как у него прорезался первый зуб.

И как конечный, действенный вывод этой формулы был взмах руки. Дернув длинный шнур «колотушки», Левушкин неторопливо швырнул связку через плетень, под радиатор наезжавшего «даймлера».

Левушкин бил из автомата в облако пыли и дыма, все еще окутывавшее грузовик.

– Стриги их, парикмахер! – упоенно кричал он.

Но из облака ударил ответный огонь, и древесная труха, посыпавшаяся из бревен над головой разведчика, запорошила ему глаза.

– Отход! – закричал Левушкин, и они помчались за дом, на огороды, к крутому берегу реки.

Беркович первым прыгнул с песчаного откоса вниз, но сделал это как-то странно, неуклюже, словно разобщившись вдруг в суставах. Левушкин приземлился на влажный прибрежный песок мгновением позже. Парикмахер лежал ничком. Запаленно дыша, Левушкин коснулся его затылка – и ладонь стала красной.

Он перевернул Берковича на спину и увидел окровавленный рот; темные шарики зрачков безвольно покатились в глазные уголки и застыли.

Левушкин услышал наверху тяжелый топот.

– Эх, душу вашу! – выругался разведчик сквозь стиснутые зубы и, подхватив автомат Берковича, помчался под крутым берегом к прибрежным кустам.

Стихли выстрелы. Румяный ефрейтор стоял на берегу рядом с обер-фельдфебелем, в трех метрах над Берковичем, и рассматривал убитого.

– Ich hab ihn niedergeschossen, wie ein Rebhuhn, – сказал ефрейтор. – Grad im Flugel[3].

– Gut! – мрачно буркнул обер-фельдфебель.

Неподалеку перевязывали раненых. Маленький радист с рассеченной губой, бледный, заученно кликал по походной рации какого-то «Jäger» – «Охотника».

– Ou, ein Hahn![4] – раздался со стороны огородов приглушенный вопль ефрейтора.

Он стремительно рухнул на землю, как борец на поскользнувшегося противника, а когда поднялся, в руке его разноцветным флажком трепетал единственный чернокоровичский петух. Петух делал отчаянные попытки вырваться, но красные толстые пальцы держали его крепко.

Господин обер-фельдфебель улыбнулся. Улыбка появилась и на лицах солдат. Даже рассеченная губа радиста потянулась в улыбке.

Взрывы и смерть они не видели. Взрывы и смерть – это неизбежно, а петух для солдатского котла – находка. Петух – это очень хорошо.

– Ein Hahn! – еще громче закричал ефрейтор и залез на поленницу, высоко подняв петуха.

Издалека, со стороны леса, раздался щелчок – будто бы ударил пастуший бич на опушке.

Ефрейтор, стоявший на поленнице, как на пьедестале, побледнел. Маленькие его глазки, разгоревшиеся под биением петушиных крыльев, как угольки, вмиг подернулись пеплом.

Две или три секунды ефрейтор еще продолжал стоять, словно бы осваивая неожиданную и неприятную мысль о том, что ему уже не придется хлебать суп из чернокоровичского петуха, а затем тяжело рухнул на землю.

Вместе с гримасой страха и боли его пивное лицо посетило на краткий миг, как последний божий дар, человеческое выражение.

Андреев опустил снайперскую винтовку.

Поленница рассыпалась от падения тяжелого ефрейторского тела. Петух вырвался из ослабевших пальцев и, разбросав крылья, сверкая когтистыми лапами, опрометью умчался в овражек, в густой бурьян – продолжать свою таинственную, одинокую петушиную жизнь…

5

Накликал «охотников» маленький немецкий радист! Едва обоз втянулся в лес и едва успел Гонта дотащить трофейный МГ до опушки, как окраина Чернокоровичей наполнилась веселым мотоциклетным треском.

Одна за другой, словно блохи, впрыгивали черные маленькие мотоциклетки на бугор, где стояло село, исчезали среди домов, а затем, значительно увеличившись в размерах, появлялись на противоположной околице, ближе к партизанам. За мотоциклетками показался еще один мерно рокочущий, громоздкий, как чемодан, грузовик, везущий новую порцию солдат.

Мотоциклисты остановились на дороге, метрах в пятистах от леса. К ним подъехал грузовик. Егеря, быстро и ловко развернувшись в цепь, двинулись к опушке. Позади шел офицер в высокой фуражке, в окружении нескольких автоматчиков.

– Будут прочесывать, – сказал Топорков, глядя на цепь гитлеровцев одичавшими глазами.

Гонта кивнул и, словно бы лишь сейчас вспомнив о ссоре, резко повернулся к майору и схватил его за отвороты шинели. Легкое тело Топоркова заколыхалось, как сухой стебель мятлика под ветром.

– Слушай, майор, ты в военном деле кумекаешь! Я тебе верить хочу, понял?

Топорков смотрел в бронзовое, скуластое лицо пулеметчика, раскачиваемый его руками.

– Отпусти, – сказал он тихо, и пальцы, державшие шинель, разжались. – Хочешь верить, так верь. Не паникуй. Воюй, Гонта! – И он повернулся к Андрееву, который неслышно залег рядом в траве.

– Андреев, офицера видите?

День шестой. Измена

1

Цепь, продвигавшаяся к лесу, наткнулась на длинную очередь и залегла. Лейтенант в высокой фуражке перебегал с одного места на другое, слышались его сердитые окрики.

Выждав, когда стих пулемет Гонты, егеря снова стали приподниматься и попеременно, перебежками, под прикрытием густого автоматного огня продвигаться к лесу. Приподнялся и офицер.

Этого только и ждал Андреев. Вглядываясь сквозь цейсовскую оптику в белое, сухое лицо, он нажал спуск. Взмахнув руками, лейтенант скрылся в траве.

Два егеря тотчас бросились к нему…

– Sanitatsdienst! – закричали на опушке. – Zum Herrn Leutnant![5]

Цепь залегла. И в это время коротконогий, приземистый обер-фельдфебель подбежал к мотоциклистам и что-то прокричал им, взмахнув рукой по направлению к лесу.

Вскоре грохочущие, юркие машины исчезли с опушки. Только легкие столбы пыли закрутились над дорогой, и в эти-то столбы напряженно всматривался майор Топорков.

– Я пойду к обозу! – крикнул он Гонте и коснулся его пропыленной кожаной куртки. – Мотоциклы пошли в обход! В тыл!

Гонта открыл прокуренные крупные зубы. Во взгляде его сквозила неуверенность.

– Никуда… Со мной будешь! – буркнул он и вновь взялся за рукоять МГ.

Ему не пришлось стрелять. Егеря не отрывались от земли. Не хотели егеря идти в загадочный, глухой лес, где скрывались партизаны.

– Видал! – с торжеством сказал Гонта и повернулся к майору.

Но майора не оказалось рядом. Он исчез. Убежал!

Обоз с трудом пробирался в чащобе. Со стороны опушки доносились приглушенные расстоянием выстрелы.

Степан увидел впереди просвет, обогнал свою шедшую первой упряжку и выбежал на узкую лесную дорогу с глубокими колеями, пробитыми в песке.

– Хлопцы, сюда! – крикнул Степан.

Бертолет, Галина и Миронов погнали лошадей к дороге. Уже вздохнули облегченно Степановы битюги, развернув телегу на песчаной колее, когда на дорогу, чуть в стороне, выбежал Топорков.

– Назад! – закричал он. – Назад, в лес!

Впалая грудь майора ходила ходуном. Он стиснул воротник гимнастерки, чтобы удержать в себе сухой, сипящий кашель, который рвался наружу.

Степан, недоуменно хлопая белесыми ресницами, принялся разворачивать телегу. Топорков подбежал к Бертолету.

– Автомат! – скомандовал он, и Бертолет послушно отдал свой шмайссер.

Топорков, неловко вскидывая ноги, помчался на дорогу. И тут они услышали знакомое тарахтение, будто кто-то, приближаясь, вел палкой по штакетнику.

Подрывник сбил набок каску, отчего лицо приобрело несвойственный ему ухарский вид, взял из-под сена гранату и побежал вслед за майором.

И Галина, забросив вожжи на телегу, помчалась за ним.

– Тю, скаженни! – сказал невозмутимый Степан и, почувствовав себя самым главным из оставшихся – как-никак человек при конях, – рявкнул на Миронова:

– Отводи обоз!

Топорков, за ним – кузнечиком – прихрамывающий Бертолет, а затем Галина выбежали к повороту дороги, когда из-за деревьев, пробуксовывая в песке, юзя от бровки к бровке, показался первый оторвавшийся от других мотоцикл.

Лицо у подрывника вытянулось и побелело. Он взглянул на Галину и сделал глубокий вдох, как перед прыжком.

– Ничего, – сказал Топорков. – Нам их только отпугнуть!

Крючковатым тонким пальцем он нажал на спуск. И Галина дала короткую очередь.

Водитель мотоцикла попытался было развернуться под огнем, но завяз в песке. Тогда он спрыгнул с сиденья и покатился с дороги в кусты.

Напарник его, сняв с коляски пулемет, зацепился шинелью за какой-то выступ, яростно рвался, пока тот, первый, не пришел ему на помощь, и оба они скрылись в лесу.

С грохотом, на низких передачах, приближались остальные мотоциклисты. Завидев покинутую машину, они остановились, развернув слегка коляски, и осыпали лес плотным огнем из трех пулеметных стволов.

Топорков, Бертолет и Галина лежали, уткнувшись в землю, не поднимая головы. Куски коры, срезанные ветви летели на них, и лес загудел, принимая на себя свинцовый удар.

2

Степан возился с застрявшей телегой, колесо которой заскочило в расщепленный пень.

По ожесточенной пулеметной стрельбе, доносившейся со стороны лесной дороги, Степану нетрудно было догадаться, что Топоркову приходится туго. И поэтому, с надеждой взглянув на вооруженного до зубов Миронова, Степан сказал:

– Слышишь, рубка идет!

Миронов прислушался. Автоматы Галины и Топоркова стучали без перерыва, но затем автоматные очереди перекрыло звонкое татаканье пулеметов.

– Наши… А это немцы…

Через несколько секунд автоматы и вовсе затихли, лишь пулеметы бушевали вовсю.

– Немцы!

– Видать, труба дело, – сказал Миронов. – Видать, прихватят нас! Да мы ж не начальство, чего им нас расстреливать, а? Авось живы будем.

– Чего ты мелешь? – сурово спросил ездовой.

– Я дело говорю, – озираясь по сторонам, сказал Миронов. – Конечно, командиров, коммунистов они расстреливают, а ты-то человек подневольный…

– Вот, – сказал Степан и достал из-под сена две рифленые лимонки. – Прямо под взрывчатку и суну, понял? Вот будет и плен…

Миронов вытер ладонью лицо и улыбнулся:

– А ты молодцом, Степа!

– Экзамены устраивать! – пробормотал Степан. – Нашел время!

Обхватив своими лапами-клешнями колесо, он наконец вырвал его из капкана.

– Н-но, родные, давай! – гаркнул он.

И тут, разворачивая телегу, Степан заметил двух поджарых, пропыленных фашистских солдат, которые зло и испуганно смотрели на него из-за дерева. Это двое вооруженных ручным пулеметом мотоциклистов, искавшие выход к опушке, наткнулись на обоз.

Широкое лицо ездового отразило мучительную внутреннюю борьбу. Первой мыслью Степана было броситься под телегу и уползти, второй – схватить с телеги карабин, а третьей – не делать ни того, ни другого, потому что ползти – позор, к карабину не поспеть, а вот обоз, который ему доверен, надо угонять в лес, спасать от гитлеровцев.

Все эти фазы душевной борьбы отразились на лице ездового в тот промежуток времени, когда колесо телеги делало четверть оборота. Степан подчинился третьей, самой важной мысли.

– Миронов, стреляй! – закричал он, как в граммофонную трубу, так что эхо пошло гулять по лесу, и погнал своих битюгов вперед.

Мужественный, умелый сверхсрочник, несомненно, должен выл выручить Степана точным огнем.

Но Миронов повел себя странно, даже невероятно. Как будто особым, избирательным чутьем уловил лишь первую мысль Степана, а остальные заблудились, рассеялись по лесу.

Миронов бросился на землю и притих, словно ожидая, чем закончится эта любопытная сценка.

– Миронов! – взвыл Степан, нахлестывая лошадей. – Стреляй!

Но сверхсрочник, пятясь, пополз в соснячок, под защиту ветвей. А мотоциклист, тот, что был с пулеметом, справился с потрясением, вызванным неожиданной встречей, и уже наставил ствол со зловещим раструбом пламегасителя на конце. Только то обстоятельство спасло ездового, что при развороте телеги заводные лошадки заслонили его своими крупами от фашистов.

Послав короткую очередь по лошадям, пулеметчик присел, высматривая Степана.

Палец его потянулся к спусковому крючку, лицо исказилось, как это всегда бывает с человеком, который стреляет в противника с близкого расстояния и даже слышит удары пуль в тело… Но очереди не последовало.

Позади мотоциклистов возник Левушкин – в растерзанном, мокром ватнике и брезентовых бесшумных сапогах. Раздались два одиночных автоматных выстрела.

Затем Левушкин бросился к телеге мимо оцепеневшего Степана и, схватив флягу, приварился к ней пылающим ртом.

Даже если бы в этот момент Левушкин увидел наведенный на него пушечный ствол, то и тогда не мог бы оторвать себя от фляги: такое было на его физиономии упоение и блаженство. Наконец фляга была опустошена.

– То-то, слышу, у вас идет веселье, – сказал Левушкин и бросил флягу на ящики. – Шуму-то, шуму, тихо помирать не умеете…

Степан же, глядя на Левушкина удивленными, застывшими глазами, приложил ладонь к боку, еще более изумился и сполз под остановившееся колесо.

– Ты чего? – бросился к нему Левушкин. – Чего, Степка?

– Задела! – сказал ездовой. – Слушай, Миронов там! – Он указал на соснячок, где еще колыхались ветви. – Убежал… Тащи его, Левушкин… Трясця его матери, тащи!..

На дороге уже не стреляли.

3

Покинувший опушку Гонта поспел к дороге как раз в ту минуту, когда Топорков, поняв, что мотоциклистов им не одолеть, крикнул Бертолету: «Отход!» – и приготовился прикрывать отступление.

Гонта еще не добежал к месту боя, не успел выбрать позицию и, сунув ствол МГ в рогульку раздвоенной сосенки, держа пулемет неловко, как отбойный молоток, дал в сторону мотоциклистов неприцельную, наугад, очередь.

Безостановочно работающий затвор сжевал остаток ленты, выплюнул последнюю гильзу и осекся.

Но этой очереди было достаточно: помогая друг другу, немцы кое-как развернули мотоциклы на узкой песчаной дороге и умчались, оставив в лесу двух солдат «без вести пропавшими».

Этих-то солдат, лежавших ничком на земле, Гонта и остальные партизаны, возвращавшиеся после боя у дороги, увидели, когда разыскивали обоз. Неподалеку от солдат, выпятив ободья ребер, лежали и две заводные партизанские лошадки.

Затем глазам партизан предстала картина еще более неожиданная.

Истерзанный, в грязи и царапинах, Левушкин держал одной рукой за воротник старшину-сверхсрочника Миронова, а другой бил его по круглому лицу, которое легко, как воздушный шарик, моталось от одного плеча к другому.

Степан же сидел на земле; прижав алую ладонь к боку, подбадривал рассвирепевшего разведчика хриплыми возгласами:

– Врежь ему, Левушкин! В плен гаду захотелось!

Увидев Гонту, Левушкин швырнул Миронова на землю.

– Вот… – сказал он. – Дезертир, сволочь! Хотел еще прирезать меня в соснячке… Бросил обоз.

– Где Беркович? – спросил Топорков.

– Там, – Левушкин кивнул в сторону деревни, и губы его дернулись, словно от нервного тика. – В голову.

– Так, – качнул головой Гонта и подозвал Галину: – Перевяжи ездового.

Затем он обратил взгляд на Миронова.

– Встань! – приказал Гонта, и Миронов быстро вскочил. Глаза его, уже подплывшие синевой, сновали, как маятник у ходиков. Тик-так, тик-так… От Бертолета – к Гонте, от Гонты – к Топоркову. В нем ничего не осталось от бравого и уверенного в себе сверхсрочника. Эта разительная перемена несколько озадачила Гонту, и он прикусил губу, размышляя над происшедшим.

– Сволочь он, – бормотал Степан, пока Галина разрезала на нем влажную от крови рубаху. – Бросил! Убежал!

– У меня автомат отказал! – крикнул Миронов торопливо. – Я хотел за помощью! А Левушкина в соснячке не разобрал, думал – фашист. Я к вам хотел, за помощью… Товарищи!..

Лицо Гонты стало тяжелым и однообразно-жестким, как булыжник. От человека с таким лицом нельзя было ожидать сочувствия, и Миронов это понял. Он перевел взгляд на Топоркова. Этот человек, иссушенный, сдержанный, неторопливый, не мог прибегнуть к самосуду, нет, он никак не мог поступить не по закону!

– Товарищ майор, – взмолился Миронов. – Вы ж кадровый! Ей-богу, автомат неисправный… Отказал! Так я кинулся за помощью. Могли ж обоз захватить. Все оружие!.. Ведь не за себя же думал!

– Постойте! – сказал Топорков Гонте. Он подошел к телеге, оторвал доску в крышке одного из ящиков с оружием и достал новенький, блестевший смазкой ППШ. – Черт с ним, пусть берет и воюет. Нам каждый человек дорог!

– Эх, майор! – презрительно ответил Гонта и приказал Левушкину: – Подай-ка автомат Миронова!

Левушкин, блестя разгоревшимися глазами, тут же подал автомат. Гонта бегло осмотрел затвор.

– Неисправный, говоришь? – переспросил он у сверхсрочника. – Это мы очень просто проверим… Становись к сосне!

Миронов проглотил слюну и, шатаясь, ослабев, сделал несколько шагов назад.

– Если неисправный, тебе бояться нечего… – И Гонта вскинул автомат. Кургузый его палец лег на спусковой крючок.

И тут Миронов, жалкий, растерявший всю свою бойкость и выправку и едва державшийся на ослабевших ногах Миронов, сделал то, чего от него никто не ожидал: мгновенно хлестко разогнулся, словно подброшенный пружиной, взлетел в воздух и столкнулся с Бертолетом, который только что подошел к обозу, держа каску в руке за подбородный ремень, как котелок. Подрывник, сам того не понимая, преграждал Миронову путь к лесу.

Как-то коротко и очень ловко Миронов ударил Бертолета ладонью в подбородок, отчего тот завертелся беззвучным волчком, а сам, петляя, помчался между сосенками.

Левушкин метнулся было следом, но Гонта крикнул:

– Стой! – и поднял автомат.

Устроившись поудобнее, Гонта повел стволом, отыскал мушкой движущуюся, бешено работающую лопатками спину Миронова.

Но случилось невероятное. В тот момент, когда Гонта нажал на спусковой крючок, Топорков, изогнувшись, ударил ладонью по круглому диску.

Автомат заговорил, затрясся, но очередь, срезая ветви, ушла в небо.

Миронов скрылся за деревьями.

– А-а… – яростно промычал Гонта и повернулся к Топоркову.

День шестой. Топорков раскрывает тайну

1

Майор стоял посреди обоза, открытый взглядам шестерых людей, стоял твердо и неуязвимо.

– Та-а-ак… Значит, все-таки я не ошибся, – сказал Гонта с натугой. – Ты все-таки!..

Левушкин сделал шаг к майору. И все, кроме сидевшего у телеги Степана, повторили это движение. Вокруг Топоркова образовалось кольцо.

Левушкин и Гонта смотрели на Топоркова ненавидяще, найдя наконец виновника всех неудач. Во взглядах остальных сквозила нерешительность, они словно бы ждали объяснений, оправданий…

Все, что они делали до сих пор и что готовы были сделать, теряло смысл. Все рушилось с бегством Миронова и предательским поведением человека, который позвал их за собой, и повел, и довел до самой опасной черты.

– Ну, майор, – угрожающе сказал Гонта, и круг стал уже, теснее. – Я тебя предупреждал… твоя смерть впереди моей ходит!

– Подождите! – негромко сказал Топорков. Он покачнулся, но, как гироскоп, вернулся к строго вертикальному положению.

Лицо его, длинное, с сухим, надменным ртом, странным образом дернулось, словно бы некто, управляющий мимикой, потянул изнутри за проволочку.

Топорков протянул худые длинные руки к ящику с отбитой доской, извлек из-под крышки еще один автомат, а затем невероятным для хрупкого тела усилием поднял тяжелый ящик и бросил вниз на тугие сосновые корни.

Доски крякнули, разошлись, и наземь посыпались завернутые в тряпицы камни вперемешку с какими-то обломками металла – покореженными винтовочными стволами, снарядными корпусами с вытопленным взрывным нутром, гильзами, хвостовиками авиабомб…

Весь этот металлолом хлынул под ноги партизанам.

Круг расступился, и Топорков бросил второй ящик. И в нем тоже оказались ненужные никому куски железа и камни.

– Вот так, – сказал Топорков и, пошатнувшись, оперся о телегу.

Они молчали. Они ждали, что он скажет…

Странно, удивительно: сделав это последнее, самое неожиданное разоблачение, замкнув цепь чудовищных открытий, он снова приобретал власть над отрядом. Выражение угрозы на лице Гонты с каждой секундой теряло свою остроту и силу, уступая место несвойственной ему задумчивости. Это ожидание, его вынужденность отдаляли Гонту от майора, который вновь обрел право объяснять и требовать.

Топорков нагнулся и подобрал два закопченных кирпича, попавших в ящики с какого-то партизанского очага. Все посмотрели на кирпичи, как будто ожидая, что они превратятся в бруски тола или в коробки с пулеметными лентами.

– Вот что мы везем во всех ящиках, – сказал Топорков голосом, который не оставлял надежд на подобные метаморфозы. – У нас ложный обоз… Вот почему мы и шли так странно – задерживались, приманивали фашиста. Настоящий обоз вместе с ударной группой идет другой дорогой. И не в Кочетовский отряд. Ваши товарищи выполняют задачу, от которой зависят тысячи жизней.

Он посмотрел на кирпичи и продолжал, как будто лепя по их подобию увесистые, угловатые слова, падающие в наступившую тишину глухо и неспешно:

– Пойти на эту уловку пришлось, потому что в отряде действовал предатель, немецкий агент… Теперь мы знаем, кто это, а тогда не знали. Было ясно, что он постарается попасть в обоз… Узнать маршрут, а потом удрать, когда станет горячо.

Топорков облизнул сухие губы и отдышался, ладонью придерживая мехи в тощей груди. Никогда еще он не говорил так долго. Гонта опустил голову, чтобы избежать прямого взгляда майора.

– И было нужно, чтобы этот предатель удрал и рассказал немцам, как важен этот обоз, чтобы те приковали к нам все свои мобильные силы, чтобы у них не возникло никаких подозрений…

Он еще раз облизнул губы. А Галина замедленным движением, как бы в нерешительности, протянула майору фляжку.

– Благодарю, – сухо сказал майор, и вода пролилась на его острый подбородок. – Наша задача – увести немцев за речку Сночь! И Миронов поможет нам это сделать, детально пояснив фашистам маршрут обоза.

При этих словах Левушкин присвистнул, и левый глаз его, чуть подсиненный снизу после возни с Мироновым, как-то сам собой подмигнул Топоркову.

Какая-то ощутимая подвижка произошла на застывших лицах партизан при упоминании реки Сночь, словно бы эта далекая осенняя река дохнула на них холодом. Галина подошла к Бертолету и осторожно коснулась его руки.

– …Если мы сделаем это, то настоящему обозу ничто не будет угрожать, он достигнет цели. А цель его – концлагерь под Деснянском. Там, на строительстве аэродрома, готовится восстание. Знаю, надежды дойти до реки Сночь у нас теперь мало, очень мало. И поэтому я хочу, чтобы каждый из вас все взвесил… и тот, кто решит и дальше идти вместе с обозом, должен знать, что обратной дороги нет, – Топорков бросил надоевшие прокопченные кирпичи и распрямился, вздохнул, как будто избавился от бог весть какой тяжести, и добавил иным, потеплевшим голосом: – Вот такие пироги!

Наступило настороженное молчание.

Ax, хорошо в осеннем лесу, в преддверии близкой уже зимы, когда пригашены яркие летние огни, повешены шторы из высоких кисейных облаков, зажжены березовые свечки, и тишины этой, тишины, пропахшей прелым листом, тонны вылиты на землю из таинственных хранилищ, и природа говорит человеку: вот мой вечерний час, редкий, неповторимый; сядь, поразмысли, не спеши…

Не спеши! Хорошо тому, у кого этот вечерний час долог и ленив, как лет осенней паутины, у кого впереди и утро, и полдень, и прохлада, и зной… А каково, если минуты считаны и надо враз решить – как жизнь перерубить?

…Они думали и не стыдились того, что думали, потому что их попросили об этом.

Первым не выдержал Левушкин.

– Выходит, ловят щучку на живца, а живец, выходит, – это я, – сказал он Андрееву, и глаза его подернулись озорной, хмельной поволокой. – А я всегда хотел в щуках ходить.

Но Андреев не поддержал шутливого тона, которым разведчик хотел разрядить обстановку. И лица других партизан долго еще оставались серьезными и отрешенными.

Наконец Бертолет бережно снял ладонь Галины со своей руки и, не говоря ни слова, направился в сторону обоза. Каску он по-прежнему держал за подбородный ремень, как котелок, и в ней что-то позвякивало и погромыхивало.

Все проводили Бертолета настороженными взглядами, и Галина вся подалась вперед, как бы желая помчаться следом.

– Да что уж думать, товарищ майор, – сказал Левушкин, покосившись вслед Бертолету. – У нас философы есть, пусть они думают.

А Бертолет, не говоря ничего, подошел к своей телеге, стал выгружать из каски какие-то болты, гайки, детали мотоцикла. Затем деловито поправил сбрую на упряжке. И этот жест означал, что выбор сделан, и все остальные, глядя на подрывника, поняли, что не надо никаких слов, обещаний и клятв.

2

Лошади, тужась, упираясь крепкими ногами в песок, тащили телеги по лесной дороге.

Галина шла рядом с телегой, на которой лежал раненый Степан. Отрешенное выражение, свойственное всем раненым, оказавшимся наедине с болью, уже поселилось на побелевшем лице.

Но, скосив глаза, Степан увидел, что медсестра Галина, боевой товарищ, прячет влажные глаза в шершавом шинельном воротнике.

– Ты чего? – взволнованно спросил Степан.

– Берковича жалко, – всхлипнула Галина. – Похоронить не смогли… Детишек он не отыскал… Всех нас жалко!

Гонта пристроился к Топоркову, деликатно откашлялся в кулак:

– Майор, вот твой автомат и парабеллум. Командуй.

– А… – сказал Топорков. – Хорошо. Он забросил автомат за плечо, а пистолет уложил в расстегнутую кобуру.

– Конечно, ты меня виноватишь, – хмуро сказал Гонта.

– Нет. Худа вы не хотели, во всяком случае, – Топорков посмотрел в насупленное лицо партизана. – Скажите, Гонта, кем вы были до войны?

Не глядя на Топоркова, Гонта ответил:

– Заместителем председателя райисполкома.

– Ого! – сказал майор. – И долго?

– Месяц!

– А до этого?

– До этого?.. Разные должности занимал. Выдвиженец.

– А все-таки?

– Вообще-то… в пожарной охране… Механизатором был. Жаль, вы не в нашем хозяйстве работали, а то бы меня знали. Ну а потом в зампреды выдвинули.

– Ну и как – не страшно было?

– А чего? Не боги горшки обжигают.

– Да, – согласился Топорков и, поймав взгляд Гонты, добавил с ударением: – Насчет горшков!..

У ручья обоз остановился. Лошади мягкими губами приклеились к воде и пили долго, вздыхая о чем-то своем, лошадином, раздувая ребристые бока.

Партизаны занялись срочной работой: вскрывали ящики и высыпали их содержимое в бочажок, пустые же ящики ставили обратно на телеги.

Булькала, пузырилась вода, поглощая камни и куски железа. И лица партизан были озабочены и суровы, как будто они топили не хлам, не балласт, а бесценный, спасительный груз. Все совершалось в угрюмой немоте, как некое жертвоприношение. И только безразличный ко всему лес озвучивал эту сцену вскрикиванием соек и сорок и клекотом быстрой осенней воды в ручье.

3

Лес становился все более сырым и темным. Упряжки одна за другой преодолевали крутой и скользкий подъем. Молча, с каким-то унылым отчаянием, помогали лошадям люди. Левушкин, схватив кнут, стегнул лошадей, прорычал злобно:

– Ну, клячи навозные, так вас!

Лошаденки, вздрагивая под ударами, рвали телегу из грязи.

– Ты не так, – сказал Степан. Он приподнялся, сделал зверское лицо, втянул губы и издал оглушительное шипение, как если бы телега попала в змеиное гнездо: – Ш-ш-ш-шнел-лер! Ш-ш-ш-шнел-лер! Ф-ф-форвертс!

Тяжеловозы пошли бойчее, а следом за ними побежали, помахивая хвостами, ученые колхозные лошадки.

Майор внимательно и обеспокоенно наблюдал за этой сценой. Это не ускользнуло от Гонты.

– Зря ты рассказал насчет камней, – сказал он.

Топорков ничего не ответил, и Гонта, поразмыслив, добавил:

– Надо было как-то выкрутиться. Придумать чего-нибудь.

– Зачем?

– Чтоб людям не переживать зря, – убежденно сказал Гонта. – Легче бы им было, если б думали, как раньше, что везут оружие.

Топорков с нескрываемым любопытством посмотрел на Гонту.

– В военном деле, – он подчеркнул эти слова, – в военном деле случается, что нельзя говорить правду. Но если есть возможность ее сказать, то ее надо сказать.

– Это рассуждения, – возразил Гонта. – А людям тяжело идти. Из-за пустых телег никому неохота мучиться и помирать неохота.

– Зато они знают правду.

– А правда эта воевать будет за них?

– Видите ли, – спокойно ответил майор, – если человек идет со мной, не зная правды, то в трудную минуту я не смогу на него рассчитывать. А тот, кто, зная все, остается со мной, тот будет со мной до конца.

– Нет! – с жаром отвечал Гонта, и бронзовое, крепкое его лицо потемнело. – Не все надо людям знать! Это вот как раз теперь я за них не поручусь! Трудно будет – уйдут! Бросят все и уйдут.

В леса полесские, в болота скатывалось белесое солнце, сумеречный холод пополз по дороге ужом, сухой соснячок сменился дубовой рощицей, а вскоре и ольховник замигал редкими жесткими листьями.

В плоские зеркальные лужи, отражающие вершинки осин, наезжали колеса, резали деревья на части и били по деревьям тяжелые сапоги, но спустя несколько секунд все успокаивалось, ветви вновь тихо укладывались в зеркальные овалы…

Шагавший с последней телегой, рядом с Левушкиным, Андреев выстрелил вдруг острой бородкой по направлению к напарнику:

– Слушай, Левушкин, откуда они такие берутся?

– Кто?

– Ну, Мироновы!

– От сырости, – угрюмо ответил разведчик.

– Дурень, балаболка! – рассердился старик. – У меня серьезный интерес: откуда гады берутся? Ведь я ж с ним из одного котелка ел!

– Отстань, дедунь! – сказал Левушкин. – У меня за этот день много чего в башке перепуталось.

– Бертолет! – позвал с телеги Степан.

И когда подрывник, белея непокрытой головой, подошел, ездовой пошарил своей ладонью-клешней под шинелью и вытащил две замусоленные бумажки.

– Хочу тебе отдать… – и, встретив недоуменный взгляд, пояснил: – То квитанции за коней.

– Каких коней? Ты что, Степан?

– То у меня, когда я вакуировал колхозных коней на восток, реквизовали пять штук в армию. Кончится война, так, может, сыщутся. Кобылы, правда, жерёбые были, а жеребцы, може, выжили… Хорошие жеребцы, колхозу приплод будет. А то выведется порода.

– Да ты сам передашь документы, Степан, – успокоил ездового Бертолет.

– Раненый я, маневру нет! – сказал Степан рассудительно. – Видишь, положение у нас какое! А ты, может, спасешься… Каску чего снял?.. Надень! Не геройствуй, – сказал Степан, как ворчливый «дядька», и скосил глаз на идущую в стороне Галину. – И вот еще что…

Все из того же подшинельного хранилища ездовой извлек какой-то странный цветастый комок.

– От… Чиколатка трофейная, немецкая. Дай Галке. Скажи, что от тебя. Она обрадуется… Она дивчина хорошая, трудящая, а от войны мало добра видела…

Вышел на дорогу впереди обоза Гонта, остановился посреди колеи, как надолб: темный лицом, темный кожаной курткой. Подождал, пока поравняется с ним Топорков.

– Немцев и слухом не слыхать, – сказал он, и надежда тонко прозвенела в его низком, грубом голосе.

– И не будет, – сказал Топорков. – Маршрут они знают, встретят нас завтра где-нибудь на выходе из пущи…

– Так, – выдохнул Гонта, и не было уже в его голосе несмелого серебряного звона. – Зато переночуем спокойно, так, майор?

– Так, – согласился майор. – Скажите, Гонта… Вот вы говорите, не надо людям знать правды. А вот вы как? Вы знаете… И могу я положиться на вас?

– Да, – ответил пулеметчик без колебаний. – Я сдюжаю. Так я не про себя говорил… Про других.

– А… – пробормотал майор и поморщился, как будто услышав что-то знакомое и надоедливое. – Вы, значит, про «массу» беспокоились. Понятно…

Он оглянулся.

В молчании устало двигалась по лесной дороге ведомая им «масса» – прихрамывающий Бертолет, закованный в брезентовую броню таежный охотник Андреев, маленькая медсестра Галина, ловкий и злой разведчик Левушкин.

Ужинали у костра молча. Лица уставших партизан были полотняно белы, и щетина темнела на них чернильными мазками.

Хрустели овсом лошади, с неживым бумажным шелестом трепетали над головой листья осин.

Ели. Деловито скребли дюралевыми, самодельного литья ложками в котелках. У костра сидели пятеро – шестой, Гонта, ушел в дозор….

Андреев, таежный человек, покончив с кашей, облизал ложку до зеркального блеска и, беспокойно поводя бородкой, уставился на майора:

– Товарищ Топорков, извините меня за имеющийся на уме вопрос, – начал он осторожно.

– Слушаю! – и майор поднял свой заостренный подбородок.

Старик замялся.

– «Чем ревматизм лечат?» – подсказал Левушкин, сохранявший полынное хмурое выражение лица.

– Вопрос такого рода, – сказал старик, не обращая внимания на Левушкина. – Как получаются, к примеру, такие личности, как Миронов? Ведь я ж с ним вчера из одного котелка ел… Как же это возможно?

И столько было выстраданной горечи в вопросе старика, что Левушкин, успевший поднять насмешливую, изогнутую, как спусковой крючок, бровь, тотчас ее опустил и удержал готовую сорваться реплику; майор же отложил ложку и, откашлявшись, посмотрел на Андреева с грустной проницательностью философа, признающего все беды мира, но ничего не могущего исправить.

– А вам никогда не приходилось встречать прохвостов? – посмотрел на Андреева майор.

– Нет, – прямо признался старик. – Не выходило.

– Везучий вы человек… И жизнь уж прожили.

– Так я какую жизнь-то прожил? – сказал Андреев. – В тайге уссурийской охотничал… А у нас там худому человеку никак невозможно. К примеру, обмануть товарища. Такому там не выжить. У нас там все как-то ясно… Вот, к примеру, тигра отловляешь. Так он и есть тигр – лютый зверь, он тебя и не обманывает – когти показывает, зубы… Я так полагаю, что нельзя Миронову боле жить на свете, – убежденно закончил Андреев. – Неправильно это, что Беркович, своих детишек не найдя, погиб, а предатель жить остался. Неправильно!

– Да, – согласился майор, – неправильно… Спрашиваешь, как они, такие Мироновы, получаются?.. Завербованный он, немецкий агент…

– Так он же не дитёй завербованный! Он же наш человек родился-то…

– Да. Купили чем-то. Или запугали, – сказал майор. – Вот в концлагере бывало: бьют, бьют, потом в одиночку суток на трое посадят, без воды, без хлеба, а потом вызывают к коменданту… в кабинете еще какой-нибудь лейтенантик из абвера… Колбаса на столе, пиво. И пистолет… Находились такие, что не выдерживали. Очень трудно умирать, когда пиво на столе. А если хоть одного товарища продал, бумагу подписал, то – все. Нет уже хода к своим… такая, будь она неладна, логика!

– Это вроде бы он сам не сволочь, а произведенный в сволочи? – прищурился Андреев.

– Нет, – сказал майор. – Это он прежде всего сволочь!

– Правильно! – с радостью согласился старик.

– Я думаю, прохвост – он всегда прохвост, – неожиданно вступил в разговор Бертолет. – Вот в райцентре, где я учительствовал, работал один человечек на карантинной станции. Так он кляузы писал, доносы… До войны еще. Завистлив был, нравилось ему это: других губить, особенно если этот другой получше, повиднее… Что же? Как немцы пришли, он по-прежнему продолжал доносы писать, только уже в гебитскомиссариат, в адрес другой, так сказать, власти, но с той же терминологией и с той же целью.

– И все пишет, гад? – с негодованием спросил Левушкин.

– Нет… Хлопцы попросили его подорвать. Вместе с домом. Он один жил, к счастью. Дали два снаряда, я релюшку соорудил кое-как часовую… Жаль вот, в мирное время нельзя кляузников и доносчиков подрывать! Я б ходил бы и подрывал…

– Ого! – насмешливо сказал Топорков, удивляясь решительности Бертолета.

– А правильно, – согласился Андреев.

Какая-то беспокойная, жгучая мысль терзала его, как прилипчивая оса, вьющаяся у глаз, и он наконец сказал глухо и строго, стараясь быть официальным:

– Товарищ майор Топорков, а не могли бы вы меня откомандировать на предмет, значит, чтобы с Мироновым рассчитаться? Теперь он вам, надо думать, ненужный.

– Зато он немцам нужный, – сказал Топорков, усмехнувшись. – Вы до него не доберетесь, Андреев.

– А я таежный человек, – сказал старик, хитро сверкнув глазом. – Припрячусь где-нибудь, где ихнее начальство шастает, с винтовочкой. Суток пятеро я без еды смогу высидеть… И уцелю его, значит, как увижу. А то обидно: мы вроде как погибать идем – ну что ж делать, надо, стало быть… А он жить останется. А для чего? Пиво это немецкое пить?

– Нет, Андреев, вы здесь нужны со своей винтовочкой, – вздохнул Топорков. – Далеко еще нам до реки Сночь…

– Оно, конечно, далеко, – согласился старик, но видно было, что мысль о предателе не оставила его и не скоро оставит…

4

Как сидели партизаны у костра, так и заснули коротким, обморочным сном. Уснул и Топорков. Казалось бы, и вовсе не должно в нем остаться сил после боя, закончившегося бегством Миронова, и тяжелого перехода, но странно: едкие морщины у уголков губ и глаз словно бы разгладились, размягчились; лопнул где-то внутри узел, стягивавший эти темные нити, и они ослабли; исчез напряженный прищур, и лицо как будто стало добрее… Уснул майор, так и не выпустив из руки карандаша, которым сделал очередную запись в дневнике:

«24 октября был бой. Погиб Беркович. Ушел Миронов. Прошли 24 км. Егеря отстали. Видно, готовят сюрприз».

Над сонным этим лагерем, как колыбельная, звучала незатейливая песня о двух израненных солдатах, что шли «с турецкого края домой»: это Левушкин, нахохлившийся, как птица, сидел на поваленном дереве близ пасущихся коней и напевал себе под нос.

И еще не спал Бертолет. Усевшись рядом с костром в своей излюбленной позе, подогнув ноги и поставив на колени каску, он колдовал над ней, как хозяйка над кастрюлей, позвякивал металлом. А рядом с подрывником, прижав к его плечу худенькое, в редких крапинках веснушек личико, дремала Галина.

Эта их близость, не страшащаяся чужих глаз, раздражала Левушкина. Он недовольно поглядывал им в спину и наконец мягко, неслышно подошел к костру. Покосившись на руку медсестры, доверчиво лежавшую на плече Бертолета, Левушкин спросил без особого дружелюбия:

– Чего ковыряешься, Бертолетик?

– Понимаешь, хочу электровзрыватель соорудить, – поднял тот свою иноческую бородку. – Магнето снял с мотоцикла, а у меня как раз подходящий детонатор.

– Соображал бы, – буркнул Левушкин, – с запалами возишься, изобретатель, так хоть бы девчонка не сидела рядом!

И он снял руку Галины с плеча подрывника, но, отойдя несколько шагов, увидел, как рука, словно заводная, вернулась на место. Левушкин сплюнул и пошел на свой пост, еще печальнее напевая о двух раненых солдатах.

День седьмой. Западня

1

Был утренник, сухая белая соль выступила на траве, и сыпались, сыпались дождем последние листья, и видно было, как поредел за одну ночь осенний холодный лес.

Безостановочно работали копыта, тяжело шагали избитые сапоги, приминая вереск. Бертолет, подвязав вожжи за передок своей телеги, нагнал Галину.

– Тихо как! – он взял ее за руку, и лицо ее просветлело. – А главное, мы все вместе и снова верим друг другу… Так было тяжело последние дни. Подозрения, недомолвки. Мне очень хорошо в отряде. Здесь все искренни… Конечно, глупо, даже стыдно признаться, но до войны… – он замялся, – до войны я как-то не ощущал рядом близких людей. Я не то говорю, да?

– Нет, говорите! Я понимаю…

Она вдруг остановилась, встала на цыпочки и, следуя извечному женскому неприятию беспорядка, пригладила светлый, беспокойный клок, торчавший на макушке подрывника.

– Вам идет без каски, – сказала она, как будто речь шла всего лишь о модном головном уборе. И рассмеялась.

В этот ранний сумеречный час лицо медсестры казалось особенно юным, незамутненным, свежим, и Бертолет смотрел на него не отрываясь.

«Та-та-та…» – весело, как трель охотничьего рожка, прозвучала автоматная очередь. Это напомнили о себе егеря, любители эдельвейсов.

Зачем пришли они в полесские леса, под это серое, в белую облачную крапинку небо? Та-та-та-та… Большая «охота» началась у егерей. Вылавливают затерявшийся обоз с оружием.

Партизаны остановились. Из зарослей, шумно дыша, выбежал Левушкин:

– Егерьки слева, товарищ майор! Идут цепью.

– Мотоциклов не слыхать?

– Нет. Сыро там… Не пройдут.

– Сворачивай направо. Гонта!.. Вилло, в охранение по правому флангу, Левушкин – по левому!

И обоз ушел с лесной дорожки в лес, где колеса тонули в мягком вереске по ступицы, где было сумрачно и влажно.

Та-та-та… Звонкое лесное эхо подхватило раскат очередей, стало бросать его из ладошки в ладошку, как колобок.

– Егеря справа! Идут цепью широко.

– Поворачивай, Гонта! – крикнул Топорков. – Прямо держи, на север! Андреев и Левушкин, будете прикрывать.

– У Бертолета на возу полтора пуда взрывчатки, – доверительно сообщил Топоркову с телеги Степан. – Вы ко мне переложите… Если окружат, салют сделаем.

– Лежи… Восстанавливай гемоглобин… – сказал Топорков и затем крикнул на трофейных битюгов: – Ну давай! Фор-вертс, шнеллер!

Тяжеловозы пошли бойчее, а следом за ними побежали, помахивая хвостами, колхозные лошадки.

2

Потрескивали в лесу короткие автоматные очереди. Словно где-то там, за осинничком, разгорался гигантский бездымный костер. Невидимое его пламя уже опалило лицо разведчика Левушкина, потемнело оно, сжухлось от предчувствия близкого и тяжелого боя, и лишь глаза светились, как всегда в минуту опасности, хмельно и дерзко.

Безумолчно верещали, пролетая над головой и спасаясь от автоматного треска, сороки и сойки. Неожиданно выскочил из-за кустов заяц, шмыгнул у самых ног Андреева и Левушкина.

– А ведь егерьки и нас, как этого зайца, куда-то гонят, – сказал старик. – Вытесняют! Куда, спрашивается! – Он вдруг настороженно застыл. – Слышишь, Левушкин? Что это?

Равномерное позванивание примешалось к сухим строчкам автоматных очередей. Оно приближалось. Это был пасторальный чистый звук, он противоречил панике, охватившей лес, он казался нереальным.

– Будто на урок сзывают, – прошептал Андреев.

– Мне не надо, – сказал Левушкин и сплюнул. – Я целых пять классов окончил. Мне хватит.

Все сильнее и ближе звонили колокольцем. И вот, выламывая осинничек, прямо на партизан выбежали две черно-белые «голландки».

– Глянь! – изумился Левушкин. – Мясо!

Передняя корова, огромная, с подпиленными рогами, с колокольчиком-«болтуном» на ошейном ремне, остановилась и дружелюбно замычала, словно при виде хозяев, готовых отвести ее в безопасное стойло.

– Видать, от стада отбились… – сказал Андреев. – А может, пастуха убило… Всех война губит. Пойдем!

Они поспешно зашагали по мягкому вереску. Выстрелы приближались. «Голландка», покачивая полным выменем, потрусила за партизанами, следом побежала и телка.

Все глубже в лес загоняли партизан егеря. Начались топкие места. Голые, чахлые осинки стали и вовсе низкорослыми, скрученными от своего древесного ревматизма. Появились мохнатые и высокие, как папахи, кочки, украшенные красными глазками созревшей клюквы, и черные, зловещие окна стоячей воды.

Лошади, напрягая ноги, тянулись вперед всем телом, выдирали телеги из болотной липучки.

А позади – уже не по флангам, а позади – широко, километровым фронтом растекался треск большого военного костра, зажженного егерями: та-та-та-та!

Остановился Гонта – почти под ступицы подобралось болото, по лоснящимся темным бокам лошадей сползали, как мухи, крупные капли пота, и пена запекалась на шерсти.

Топорков с трудом выдирал свои болтающиеся на тонких ногах сапоги из черного месива. Лицо его оставалось сухим и бледным, но он задыхался, и кашель бродил в нем, клокотал и рвался наружу холодным бешеным паром.

– Вот куда гонят нас егеря! – Гонта посмотрел на свои утонувшие в болоте ноги. – Ловко!

– Да, – сказал майор, отдышавшись. – Хотят притопить в болоте, а после выудить без потерь.

– А виноват я! Это я загнал обоз в Калинкину пущу!

Топорков взглянул в затравленные, глубоко ушедшие под брови глаза Гонты.

– Виноват тот, кто учил вас, что горшки обжигать – это очень просто, – сказал майор безжалостно.

3

Лесной следопыт Андреев первым увидел за жалкими, скрюченными прутьями ольховника, за пожелтевшей осокой, за зарослями черной куги плотные кроны сосен.

Сосны не растут на болоте! Там, в трехстах метрах, начиналась песчаная сушь, земля обетованная, жизнь!

– Туда, товарищ майор! – закричал Андреев, барахтаясь в болоте.

…Последнюю упряжку, с ослабевшими лошаденками, партизаны втащили на песчаный бугор, находясь в полном изнеможении, с ног до головы выпачканные в грязи, блестя зубами и белками глаз. Они победно оглядели сосны над головой и повернулись назад; там, в болоте, потрескивало, приближаясь, автоматное пламя. Бугор меж сосновых стволов густо зарос ежевикой и папоротником. Ежевика впивалась в тело, царапала. Пустяки! Под ними была плотная песчаная земля!

Сверху партизаны увидели, что за бугром им предстоит преодолеть необозримо гладкое пространство, ковер из похожего на снежные цветы белокрыльника, багульника, трав и мхов. Это пространство казалось прочным и незыблемым, как и та твердь, на которой они стояли.

Но в десяти метрах от берега, утонув почти по самые плечи в серо-зеленом ковре, как бы с обрубленным телом, стоял Андреев, и от него тянулась к холму зарастающая на глазах полоска черной воды.

– Все! – крикнул Андреев. – Дальше топь. Нету нам ходу с бугра. Остров это, товарищ майор.

Со стороны только что пройденного партизанами мелкого болота тявкающим голоском простучал автомат, и пули с характерным шлепающим звуком ударили в сосновые стволы, да так гулко, что показалось, будто выстрелили сами деревья.

– Распрягай! Коней, телеги – под бугор! – скомандовал Топорков. Он задохнулся в кашле и хриплым голосом закончил команду: – Окапывайся! – И, взяв лопату с телеги, полез на вершину холма, под сосну; следом за ним, с пулеметом на плече, отправился Гонта.

– Может, отсидимся, сдержим егерей? – сказал Гонта вопросительно. Как ни хмурил он брови, ему не удавалось скрыть виноватый, растерянный взгляд.

– В болотах наша сила, – заметил Левушкин с иронией и принялся ожесточенно работать лопатой, отрывая окопчик.

Лицо Гонты еще больше поскучнело. Они замолчали и прислушались к движению, происходящему на мелком болотце. Оттуда в промежутках между автоматными выстрелами долетали перекличка егерей, ругань, позвякивание металла и… мелодичное равномерное треньканье колокольца.

Блаженная улыбка заиграла на губах Бертолета.

– Слышите?.. Словно на челесте играют! – сказал он, вслушиваясь в звон колокольца.

– Чего, чего? – переспросил Левушкин, скривив рот. – Какая челеста? То наши с Андреевым коровки пробиваются.

И верно – из кустарника вышла крупная пятнистая «голландка», а за ней телка. Выпуклые глупые глаза животных отражали муку и полное непонимание всего, что происходит на белом свете. Спасаясь от загонщиков, коровы бросились на песчаный остров.

– К своим жмутся, – сказал Андреев. – Нет, животная не дура.

Гонта поставил на сошки свой трофейный МГ, а майор взвел затвор автомата. Длинные, тонкие его пальцы заметно дрожали. Майор вытянул кисти, посмотрел на них внимательно и прижал к груди, успокаивая, как если бы они существовали отдельно от него, жили особой жизнью.

Двое «загонщиков» с похожими на короны остролепестковыми эдельвейсами на рукавах курток подходили к песчаному холму, выдвинувшись из широко растянутого порядка. Они часто оглядывались, стреляли без всякой надобности и вытирали потные лица. Им было страшно, они боялись загадочного, ускользающего обоза, боялись болота, черных коряг, которые хватали за сапоги и за шинель, боялись топляков, показывавших из воды лоснящиеся спины; здесь все было чужим и враждебным.

Звонко заржала лошадь в партизанском обозе. Егеря остановились, переглянулись и осторожно подались обратно. Замерла и цепь егерей, охватившая остров полукольцом.

4

Зябко, тоскливо было на островке среди сизой сумеречной хмари, среди неизвестности. Партизан бил озноб, и они с надеждой посматривали на крохотный очаг, упрятанный глубоко в песок: там, в красной от угольев пещере, грелся казанок с чаем, и один вид этого прокопченного казанка согревал охрипшее горло.

Под соснами раздавались странные ритмичные звуки; цвирк… цвирк… – будто пел жестяной сверчок. Быстрые руки Галины скользили по коровьим соскам. И били из переполненного вымени «голландки» по ведру тугие струи: цвирк, цвирк…

И тут же, чуть выше, сторожа непрочный уют этой странной, случаем сложившейся семьи, чернел пулемет. Привалившись к нему, Гонта набивал ленту.

– Смолкли егеря, – проворчал он. – Комбинируют… Чего комбинируют?

– Небось не отстанут, пока с нами обоз, – сказал Левушкин, прервав заунывную песню. – Мы свою долю при себе держим, как горб.

– Да. Прижали нас. Ну ничего, – успокоил Андреев товарищей мудрым своим старческим шепотком. – Мы в своем краю, а они в чужом, нам легче. Родная земля – это, брат, не просто слова, живого она греет, а мертвому пухом стелется.

– Прибауточки, утешеньица поповские твои, – вскипел вдруг Гонта и сорвался на шип, как котел со сломанным клапаном: – Ты скажи прямо: считаешь меня виноватым, что на болотах сидим? Я вас в Калинкину пущу направил или нет? Прямо скажи!

Андреев поднял на Гонту зоркие, смышленые глаза:

– Виноват, Гонта. Взялся командовать, так прояви свойство. Ты тогда не на месте оказался, а сейчас ты на месте. При пулемете твое место, Гонта, а не в генералах. Для каждого человека точное место приготовлено, где душа с умом сходятся, как в прицеле, и дают попадание. А то бывает, что душа в небо рвется, а ум, как тяжелая задница, привстать не дает. И человеку одно мучение. Все-то он готов силой переломать.

– Не наша философия! – оскалился Гонта. – Вредный твой взгляд, дед. Человек все может. Были бы преданность да воля!

И он поднял свой литой кулак.

– Не может… Командовать-то каждому лестно. Но не каждый может, – сказал Андреев. – Ох-хо-хо… Мне бы маслица лампадного или камфорного достать. Мучает ревматизм – ну, не военная хвороба!.. Ты, Гонта, не казнись, ярость прибереги на немца.

Галина, склонившись над раненым ездовым, поила его молоком из дюралевой кружки. Зубы Степана дробно стучали о металл.

– Попей, попей тепленького, – приговаривала Галина. – Ты крови много потерял… Вот довезем тебя до отряда, – утешала она ездового, как ребенка, – а там в самолет – и на Большую землю, в госпиталь. Там хорошо, чисто, тепло… Все в белом ходят, и всю ночь огонь у нянечки горит…

Ездовой слушал, и лицо его успокаивалось, и страх смерти, отвратительный, липкий страх беззвучно стекал с него в песок, в болото, как болезненный пот. Немудреные, знакомые уже Степану слова утешения звучали как внове, как сказанные только для него, раненого, и был в них непонятный и властный смысл, была в них тайна, которой владеет лишь женщина – милосердная сестра, жена, мать.

Неожиданно Степан приподнял голову.

– У фашистов кони заржали, – сказал он. – Ох, Галка, чтоб минометов не подвезли!..

5

Партизаны настороженно примолкли. Со стороны окутанного сизой дымкой болота неестественно громко, как будто принесенное горным эхом, до песчаного островка докатилось откашливание. Это было до того странно, что Гонта взялся за рукоять МГ.

– Partisan! – металлический гулкий голос пронизал туман над болотом и, отражаясь от отдаленного леса, вернулся слабеющими откликами: – san… san!..

– Это в мегафон, – пояснил Топорков и подался вперед. И снова зазвучала усиленная рупором немецкая речь:

– Das Kommando läßt einen eurer Kameraden mit euch reden![6]

«…den… den…» – пропело болото.

Казалось, голос исходит от черных коряг, окруживших песчаный остров и выставивших паучьи лапы.

– Переводи, Бертолет! – подтолкнул Левушкин подрывника.

– «Командование дает возможность обратиться к вам вашему товарищу!» – перевел Бертолет добросовестно, но чужим, бесстрастным голосом, как будто зараженный интонациями немецкого офицера.

И из сумерек донесся знакомый голос Миронова.

– Партизаны, товарищи! – прокричал он своим округлым, ладным, бойким тенорком. – Положение ваше безвыходное! Ведут вас начальники советские Гонта и Топорков. Им на ваши жизни наплевать, они свое задание выполняют, от энкавэдэ!

Слова сыпались из рупора легко, как шарики из ладони, и прыгали по болотцу дробно, и эхо рикошетило их во все концы.

– Бросайте обоз с оружием, переходите сюда… – торопился Миронов. – Условия хорошие… четыреста грамм белого… крупу…

Он уже говорил взахлеб, давясь слюной, как будто бы спеша прочитать заранее составленный для него текст, и слова стали долетать отрывками, как из испорченного репродуктора:

– …пачки сигарет… сахар натуральный… селедка…

Оглушительно грохнуло над ухом Топоркова. Горячая гильза выпала на песок из снайперской винтовки Андреева.

– Не слушайте командиров, которые пулей глушат правду! – выкрикнул Миронов.

– Эх, не умею на слух, – сокрушенно вздохнул Андреев.

Затем рупор снова проскрипел по-немецки и смолк. Мертвенная тишина воцарилась над топью.

– Ну, чего язык закусил? – Левушкин ткнул Бертолета.

– Они подвезли минометную батарею, – пояснил подрывник с усилием. – Утром откроют огонь на уничтожение.

– С этого бы и начинали, – проворчал Левушкин. – А то: «селедка, сахар натуральный…» Жалко, нет у нас такого «матюгальника», в который кричат, я бы им пояснил…

– Наша задача – продержать здесь егерей как можно дольше, – сказал майор. – Будем рыть окопы.

– Сколько мы сможем продержаться под обстрелом? – спросил Бертолет.

– Если у них батарея батальонных минометов калибра восемьдесят один, то около часа, – ответил Топорков четко и сухо, словно справку выдал. – Если ротные пятидесятки, то несколько больше… Но обстрел они начнут с рассветом.

Андреев, спустившись под бугор, к обозу, принес большую ковшовую лопату с длинным черенком. Первым, поплевав на ладони, взялся за работу Гонта.

– Эх, судьба-индейка, ладно! – Левушкин махнул рукой, как бы окончательно смирясь с неизбежностью того, что должно было произойти на рассвете. – Одного только жалко: этот гад Миронов жить останется!

– Не останется, – успокоил разведчика Топорков. – Если нам удастся выполнить задание, ошибки с обозом ему не простят.

– Уж я тогда постараюсь продержаться, – сказал Андреев.

Партизаны лежали у очага тесной группой, курили, пили чай из дюралевых кружек и котелков, и был у них вид людей, которым некуда спешить.

Только Гонта сидел особняком, мрачной глыбой, на гребне холма, у пулемета.

Левушкин вдруг как-то беспокойно заерзал на песке, кашлянул в кулак и, поморщившись, как от оскомины, отстегнул под ватником карман гимнастерки, достал небольшой, сложенный вдвое листок с каким-то замысловатым, расплывшимся от пота и дождя рисунком.

– Вот, товарищ майор, все хотел вам отдать, да минутки свободной не было… Схемка тут какая-то нарисована… Раньше еще… ну, до того как выяснилось, вчерась… – Левушкин не поднимал глаз, – вы придремали, а схемка торчала из кармана. Сами понимаете, мы на вас грешили, любопытно было, что за схемка… Прощения прошу! – неловко закончил он монолог и отдал бумажку майору.

– А у вас какая была до войны профессия? – спросил Топорков, щурясь.

– Да нормальная… Нормальная профессия. Ну а в детстве беспризорничал, так что, сами понимаете, схемку было нетрудно прибрать…

– И разобрались в схемке?

– Нет. Чего-то тут такое, – и Левушкин нарисовал в воздухе извилистую линию. – План местности или чего…

– Эту схемку заместитель командира отряда Стебнев нарисовал, – пояснил Топорков, разворачивая листок и поднося его к огню. – Во время разработки… Так сказать, символ операции… А я в карман положил. Пускай, думаю, если в живых никого де останется, фрицы полюбуются, как мы их одурачили с обозом.

С болота снова взлетела ракета, тени побежали по острову, вспыхнул туман, и Топорков показал всем рисунок:

– Расплывчато чуть-чуть… Это кукиш, Левушкин.

– Кукиш? – переспросил разведчик, и светлые его брови изобразили сразу два взведенных курка.

– Да, кукиш. Иначе говоря, фига или дуля. Вот!

И майор, неожиданно озорно усмехнувшись, продемонстрировал наглядно изображенный на бумаге предмет.

– А я думал – план, – охнул Левушкин.

Он посмотрел на майора, насупившись, затем вдруг открыл в улыбке все тридцать два безукоризненных зуба и неожиданно заливисто рассмеялся:

– Вот дурак я!

И самое неожиданное – поддержал его майор, этот сушеный гриб. Его улыбка, бледно расцветая на лице, вдруг расширилась, и майор, обнаружив концлагерную щербатость, рассмеялся – вначале разбавляя хохот сухим покашливанием, а затем уже, не сдерживая себя, в полную силу.

Они смеялись впервые за все время походной жизни. Смеялись, потому что сейчас, перед последним боем, ничто не разделяло их.

Не потеря страшна, а неумение смириться с ней. Они смирились с самой страшной потерей. И – смеялись.

И только Гонта мрачно сидел у пулемета и смотрел на топь, и смех обтекал его, как речная вода обтекает темную сваю…

6

Сумерки заползли в лес и забрали болото. Съели постепенно, начиная снизу, стебли куги, поглотили корявые, черные, убитые топью кусты и вывороченные корневища с протянутыми кверху острыми крючковатыми пальцами, подрезали ольховник, оставив лишь голые прутья-вершинки…

…Месяц, яркий до боли в глазах, выкатился и завис над песчаным островком.

– Вы не спите? – спросил Бертолет.

– Нет, – ответила Галина.

– Жалко спать…

Они сидели рядышком под сосной, нахохленные, как заблудившиеся дети.

– Ковш уже ручкой книзу. Значит, три часа… Знаете, мне вспоминается: у нас во дворе печь стояла летняя. Отец, когда трезвый бывал, блины любил печь. На воздухе. И обязательно чтобы «крест» – вон то созвездие – над печью висел. Осенью это в пять утра бывало.

– Галя, я вам вот что хотел сказать, – и Бертолет шумно вдохнул воздух. – Иначе некогда уже будет… Помните, я впервые в отряд пришел, вы мне руку перевязывали, утешали, в госпиталь обещали отправить, где «светло и чисто»…

Глаза Галины приблизились к Бертолету.

– Так вот я хочу, чтоб вы знали, Галя: с той минуты я вас люблю. Я не хотел говорить… потому что… потому что всем нам плохо и не время…

– Чудак, ох, чудак! – смеясь и плача, она прижалась к нему и ткнулась в протертый воротник его нелепого учительского пальто. – Какой чудак! Что ж вы хоронились… ну зачем?

Ракета, затмевая сияние месяца, зажглась над ними, и пулемет ударил трассирующими, задев сосну и осыпав их хвоей.

– Эй, разговорились! – раздался сердитый шепот Левушкина. – Болтаете, а люди спят!

– Я не сплю, – со старческой хрипотцой ответил Андреев, который, вероятно, тоже слышал Бертолета и Галину. – Жалко спать. Хоть и старый хрен, а жалко…

Кряхтя, с трудом разгибая ноги, он встал и присел рядом с разведчиком.

– Ладно, Левушкин, ты не сердись, ты жизни не мешай… Она ведь как река, жизнь-то, сама выбирает, где русло пробить, а где старицу оставить, кого на стремнину вынести, а кого на бережок бросить… Вот мы с тобой на бережку оказались. Ну что ж. Посидим, подождем. Что делать? Махорочкой давай подымим.

Жесткая хвоя под месяцем отливала серебром. Темные тени причудливо переплетались на земле, на ветвях, стволах, и нельзя было понять, где действительно ветви и стволы, а где их тени.

И в этом переплетении теней были растворены люди, лошади, телеги – весь маленький обоз, не везущий ничего и потому обреченный на гибель.

Переливающийся, стеклянный звук долетел откуда-то сверху до Андреева и Левушкина, словно бы загомонили сотни жалостливых, невнятных голосов.

Андреев выставил ухо из-под своего капюшона.

– Гуси улетают, – сказал он Левушкину. – Отдыхали где-то, или егеря спугнули…

И все партизаны – народ, умеющий спать даже под выстрелами, – вдруг проснулись и стали прислушиваться.

– Гуси летят…

7

На рассвете остров выплыл из темноты, как корабль. Туман волнами клубился над болотом.

Звонко хлестнул в уши разрыв. Кочки, черная вода, коряги – все это столбом взлетело в воздух.

– По укрытиям! – крикнул Топорков.

Он достал блокнот и записал: «25 октября. Окружены на болоте» добавил: «26 октября. С рассветом немцы начали мин. обстрел. Ждем атаки». Затем он аккуратно, трубочкой, свернул блокнот и запрятал поглубже под шинель.

Снова шумно выплеснулась к небу вода. Заржали, чуя беду, лошади.

Большая «голландка», порвав веревку, которой была привязана к телеге, и звеня колокольцем, бросилась в топь в поисках спасения.

Началось!..

День восьмой. Жребий

1

Партизаны, забравшись в окопы, всматривались в плавающий над болотом туман. Гонта снял кожаную куртку и набросил на свой МГ, чтоб не засыпало землей.

– Наугад бьют, – сказал Топорков. – Вот туман разойдется, начнут накрывать.

– Торопятся, – буркнул Андреев. – В болоте сидят, в холоде.

Еще одна мина разорвалась перед островком, и комок мокрого мха шлепнулся прямо на пилотку Левушкину. Разведчик смахнул его ладонью, как надоедливую муху.

– Они там грелками греются, – сказал Левушкин. – Химическими. Такой пакетик, вроде бандерольки… – Он говорил, чтобы заглушить страх, а глаза оставались тоскливыми, злыми, ожидающими. – …Сядешь голым задом на такую грелку, воды в рот наберешь и кипишь, как чайник.

Снова грохнуло, на этот раз ближе. Бертолет, закусив губу, следил за болотом, за тем, как, освобождаясь от тумана, выплывают черные, с изломанными паучьими лапами коряги. Галина, поймав на секунду его взгляд, улыбнулась ему в ответ, но невеселой была эта улыбка.

Распряженные лошади сгрудились около телеги, на которой лежал Степан.

– Дед! – крикнул ездовой Андрееву. – Коней хоть в болото загнать, ведь одной миной забьют… А, дед?

Старик обернулся. Но внимание его привлекли не вздрагивающие лошади, а пегая корова, неумолчно звеневшая колокольцем-«болтуном». Андреев застыл с винтовкой в руке; он напряженно, приподняв бородку, всматривался в топь позади острова.

«Голландка», успевшая безошибочным инстинктом осознать, что встреченные ею люди не могут защитить от воющей и грохочущей смерти, барахталась теперь среди зыбкого травяного ковра как раз в том месте, где вчера Андреев делал свои безуспешные промеры. Вытягивая мощную шею, отметая мордой листья белокрыльника, она рвалась вперед, а вслед за ней пыталась пробиться и телка.

Лесной житель, Андреев верил в звериное чутье и ждал, наблюдая за «голландкой», искавшей в топи спасительную тропу.

Снова просвистело в воздухе, и метрах в двадцати от коровы вырос черный столб.

Отчаявшаяся «голландка» метнулась, разорвав на клочки травяной настил, и нашла наконец твердую основу. Упираясь копытами, она выдернула свое ставшее черным, лоснящееся тело из топи.

И пошла вперед! Пошла, то проваливаясь, то снова выбираясь, пошла так, будто не впервые приходилось ей бродить по этой тайной болотной тропе. Инстинкт уводил ее от смерти, как опытный поводырь. Звенел, захлебывался и вновь звенел колокольчик.

Андреев сполз по песку вниз, ступил в не затянувшуюся еще ряской черную воду и побрел за мелькающими в тумане пятнистыми телами.

Он спешил. Расстегнув дождевик, он рвал на себе клетчатую рубаху.

2

Туман поднимался над болотом медленно и неуклонно и вскоре должен был открыть остров, как занавес открывает сцену. Ударил разрыв перед самым бугром, взметнуло песок, и срезанная осколком сосновая ветка упала в окопчик рядом с Бертолетом.

Судорога ожидания сжала лицо Топоркова, и он сказал Гонте, чуть приоткрыв рот:

– Дайте по болоту. Как бы корректировщик не подлез!

Гонта снял куртку с пулемета, не спеша проверил наводку и дал очередь по краю отползающей туманной завесы. Еще звенело в ушах от трескотни и гильзы сыпались на дно окопчика, когда, весь в грязи и тине, с бородой, украшенной водорослями, как елка мишурой, на бугре появился Андреев.

– Товарищ майор, – сказал он, задыхаясь. – Коровы ушли с острова.

– Ну и что? – спросил майор. Но, постепенно осознавая смысл сказанного Андреевым, он повернулся в его сторону. Тонкий бледногубый рот провис по углам. – То есть куда ушли?

– Туда, в «тыл»… – старик махнул рукой, указывая на непроходимую топь. – Я рубахой пометил тропу, товарищ майор. Уйдем и мы! И телеги вытянем. Попробуем цугом запрячь, по четыре!

Все с загоревшимися глазами потянулись к Андрееву. И у майора оттаяло лицо, живая краска вернулась к нему.

– Чертов дедок! – крикнул Левушкин восторженно и хлопнул Андреева по плечу.

– То животное, – поправил его старик и запахнул дождевик, открывающий остатки клетчатой рубахи и поросшую седыми волосами грудь.

– Запрягайте и уходите, – сказал майор. – Я прикрою.

Взгляды партизан скрестились на майоре.

– Вам обоз вести надо! – сказал Бертолет.

Два разрыва один за другим всколыхнули болото чуть левее острова. Беспокойно заржали лошади.

– Некогда дискутировать, – сказал майор. – Скоро начнут накрывать. Идите!

– Эх! – выдохнул Левушкин. – А зачем люди жребий придумали?

Финский нож как бы сам собой оказался в ладони разведчика. Он подобрал прутик, молниеносно разрезал его на четыре равные доли, а затем одну из палочек укоротил вдвое. С быстротой профессионального манипулятора Левушкин смешал палочки, скрыл их в кулаке, затем выставил лишь равный частокол кончиков:

– Кому короткая, тот «выиграл»…

Галина потянулась было к Левушкину, но он остановил ее:

– Женщины и раненые не участвуют.

– Это почему же? – возмутилась Галина, но Гонта осадил ее коротко и гневно:

– Замолчи, Галка!.. – и насупившись, играя желваками, он выдернул одну из палочек, торчавших из кулака Левушкина.

– Длинная! – Левушкин повернулся к Бертолету.

Галина, округлив глаза, смотрела, как подрывник тонкими пальцами, как пинцетом, выдернул свой жребий. И облегченно выдохнула:

– Длинная!

И Топорков вытянул длинную палочку.

Левушкин разжал ладонь. Среди морщинок, среди перепутанных линий жизни лежал маленький, в полспички, отрезок сосновой ветки. И в нем была судьба Левушкина.

Мина разорвалась справа от острова. Чуть дрогнула ладонь.

– Моя! – сказал Левушкин. – Мне всегда в игре везло.

И тогда Топорков взял разведчика за кисть и, потянув к себе, вытащил из рукава еще одну, пятую, длинную палочку – утаенный жребий.

– Старый фокус. Короткую потом подсунули, – сказал Топорков. – Будем считать, короткая – моя. Я вас повел, я буду отвечать. И постарайтесь переправиться через Сночь и увести за собой егерей.

– Теперь меня послушайте, – пробасил Гонта и неожиданно ударил Левушкина снизу по открытой ладони: жребий взлетел в воздух. – Я молчал, теперь послушайте. Не майор, а я сюда вас привел. И я буду прикрывать. И никому не возражать, а то постреляю и ваших, и наших!

Столько было уверенности и силы в голосе этого коренастого, меднолицего мужика, что разведчик, нагнувшийся было, чтобы подобрать палочку, выпрямился.

– И все! Геть! – добавил Гонта мрачно.

Взгляд его колючих, глубоко упрятанных под темными бровями глаз на долю секунды столкнулся со взглядом майора, и как когда-то, во время их первых стычек, всем почудился фехтовальный звон.

– Майор, ты мою натуру понял, – сказал Гонта. – Меня с места не сдвинешь. Разве что убьешь. Веди людей, не стой, а то потеряешь обоз…

И он протянул Топоркову крепкую, металлической тяжести ладонь, и сухая, длинная кисть Топоркова легла в нее, как штык в ножны, и лязга не было.

– Может, я и научился бы насчет горшков, – сказал Гонта. – Наука на войне добрая. Да часу нема!

3

Гонта оглянулся. Последние две упряжки уже вошли в болото. Люди и лошади барахтались в темной жиже, среди остатков зеленого ковра, как среди льдин, дышали натужно, с хрипом. Впереди шел Андреев, высматривая над темным месивом пестрые свои вешки, привязанные к кустам багульника и кочкам.

Остров прикрывал партизан от егерей, и лишь Гонта видел их с вершины бугра. Но сюда же, к этой вершине, снова подтягивались фашисты.

Гонта поправил огрызок ленты, куце торчащей из раскаленного МГ, постучал по круглой коробке, затем подвинул к себе две лимонки…

Островок заходил ходуном под беглым минометным огнем…

Все четыре повозки стояли в ольховнике. Партизаны прислушивались. Лица их были темны от грязи. Пулемет постукивал короткими очередями, но затем со стороны острова донеслись один за другим два гранатных взрыва, спустя несколько секунд – третий.

И наступила тишина.

– Все, – вздохнул Лезушкин. – У него были две лимонки.

Они закурили, собрав остатки махорки; они ждали, хотя надежды на возвращение Гонты ни у кого не было.

Галина с мокрым от слез лицом меняла Степану повязку, осторожно откладывая в сторону алые бинты.

– Потерпи… потерпи… – приговаривала Галина. – Сейчас перебинтуем, а то растрясло!

– Отчего кровь красная? – говорил Степан, лихорадочным взглядом уставясь на бинты. – Я понял. Галка. Это чтоб страшно было убивать или ранить. Была б она синенькой или желтенькой – не так боялись бы, легче было бы убивать.

Обер-фельдфебель взобрался на холм. За ним, таща из болота раненых, поднялись остальные егеря.

Обер-фельдфебель увидел на гребне присыпанную алым песком, иссеченную осколками кожанку Гонты. Затем он медленно оглядел остров с вершины бугра и выругался.

Обоз снова исчез.

День девятый. В Селе Вербилки

1

Первыми протопали по песчаной лесной дороге сапоги Левушкина, точнее, не сапоги, а то, что осталось от них, именно: голенища. Ступни Левушкина были обмотаны тряпицами и на римский манер перетянуты крест-накрест тем самым желтым проводом, который разведчик взял у немецких связистов вместе с катушкой.

Бывшие эти сапоги ступали как бы нехотя, заплетаясь друг о друга: Левушкин дремал на ходу. Следом, в отдалении, двигались телеги с безмерно уставшими партизанами. Заморенные кони шли, опустив головы.

Не дремли, дозорный! Но куда там… есть предел и силам двадцатилетнего крепкого парня. И сапоги сами собой вели Левушкина по лесной дороге.

Дремала сестра, дремал и раненый Степан, и голова его моталась на сене от неровного движения упряжки.

На остальных двух телегах сидели Топорков и Бертолет, оба с запавшими, серыми лицами и тоже в порванной обуви. Причем последний экипаж, на котором покачивался, изредка приоткрывая глаза, Бертолет, был без одного колеса: вместо него скребла песок гибкая слега, а позади, привязанные к кузову, плелись пегие «голландки».

Замыкал процессию, отстав метров на тридцать от обоза, таежник Андреев. Шел он довольно бойко, ступая босыми ногами по песку. Винтовку Андреев держал на правом плече, а через левое были переброшены связанные за ушки и неплохо еще сохранившиеся кирзачи.

Облетевший за холодную ночь, пустой и тихий осенний лес стоял по обе стороны дороги, и сквозь легкие чистые березки и осины просматривались дубки, все еще державшие на черных ветвях желтую листву как награду за стойкость.

Три человека вышли на дорогу с какой-то лесной тропинки. Заметили обоз и торопливо серыми тенями шмыгнули за дубки, притаились.

Но Левушкин уже широко открыл глаза – и они мгновенно просветлели. Непонятным, шестым, врожденным чувством он ощутил присутствие чужих людей. Отпрыгнув в сторону, он щелкнул предохранителем автомата.

– Э, выходи! – крикнул он. – Живо!

И тон его не оставлял сомнений, что он не станет медлить со спусковым крючком автомата.

Из-за дубков вышли две старушки и старичок.

Старушки были по-довоенному, по-мирному чистенькие, в черных платках, черных жакетах и черных юбках до пят, будто в церковь собрались, да еще с одинаковыми пестрядинными узелками в руках; правда, и жакетки, и платки, и юбки, и даже пестрядь – все латаное-перелатаное…

Старик же имел вид особый, на нем был промасленный танкистский комбинезон, дополненный лаптями и онучами.

– О! Партизаны! – радостно сказал старик, и прокуренные усы его поднялись.

– Мы не партизаны, – ответил Левушкин, оглядываясь на подходивший обоз. – Не видишь – макулатуру собираем… А ты что за танкист?

– Почему танкист? – необидчиво возразил старик, подходя к телеге, за ним тихонько, скромненько шествовали старушки. – Комбинезон вещь хорошая для осени, малопромокаемая. Сейчас война людей раздевает, война и одевает, будьте любезны.

Проскрипели и остановились повозки. Дедок обменялся понимающим взглядом с Андреевым, несшим свои сапоги на плече. Принадлежность к одному поколению и житейский опыт объединяли их.

– Сначала испугались, – пояснил старик, обращаясь теперь уже ко всем партизанам. – Может, полицаи? Нет, глядим, свои…

– Почему же свои? – спросил Левушкин.

– Во! – и старик взглядом указал на обмотанные тряпками ноги разведчика. – Какие ж вы полицаи?

– Ну ладно, – сурово сказал Левушкин, партизанское самолюбие которого оказалось уязвленным. – Ты что за личность?

– Я Стяжонок Григорь Данилович, это жена моя, – он указал на старушку повыше ростом, – а это сестра ее, свояченица моя, Мария Петровна, будьте любезны!

Партизаны, истощенные переходом, смотрели на стариков безучастными тупыми глазами, и лишь Левушкин вел расспросы.

– Это что ж за фамилия такая или кличка – Стяжонок?

– Зачем кличка? Фамилия. Белорусы мы. Из деревни Крещотки, на реке Сночь, слыхали? А идем в Вербилки, это уж Украина, будьте любезны. В Вербилках у нас две дочки, зять да внучата, полный интернационал. Сегодня ж Параскева… Параскева-грязница у нас…

– Празднуете, значит! – Левушкин сплюнул.

– Да ведь живые. Покинутые, а живые.

– Живые. Зятья у вас… молодые небось зятья-то?.. Документ есть?

– Недоверие, – пробормотал старик и полез под комбинезон.

– Доверие, недоверие… Может, ты полицаев прислужник?

– Не! Напротив, я на маслозаводе в сепаратор гайку кинул! – сказал старичок и протянул разведчику замусоленную бумажку.

– Будет расспрашивать, – сказал Левушкину Андреев. – Ты бы немцев так расспрашивал.

– А я ученый-переученый… Ты погляди, какой документ! «Свидетельство… указом его императорского величества… о высочайшем пожаловании Стяжонку Григорию Данилову… Георгия третьей степени…» Во!

– Удобный документ! – сказал старичок. – Всеобщий! И для немцев, и для полицаев, и для своих…

– Отдай ему бумагу, – сказал майор и, кряхтя, слез с телеги.

Бывалый солдат Стяжонок сразу почуял в Топоркове настоящего командира и невольно подтянулся, лапти его сошлись каблуками.

– Немцы в Крещотках есть? – спросил Топорков.

– Нету.

– А в Вербилках – не знаете?

– И в Вербилках нету. Чего им там? Наглядывают время от времени. Полицаи наведываются. Господин Щиплюк, трясця его матери. Так у нас будет специальная просьба до вас, чтоб вы его наказали примерно – повесили или расстреляли, это уж как вам будет угодно.

– Очень вас просим, – тут же вмешались в разговор старушки, услышав фамилию Щиплюка, губы их гневно затряслись. – Обтерпелые из-за него, как ягнята!

– Ивана-объездчика в тюрьму забрал и дочку его, Клавку…

– Он такой: как в дом, так и гром!

– Мальчонку стрелил в Крещотках.

– Бабы-солдатки, у кого мужья в Красной Армии, со слез слепнут от него!

– Ясно! – прервал старушечий речитатив Топорков. – А своих партизан у вас нет, что ли?

– Богом забытый край, – вздохнул Стяжонок. – Партизаны там, за Сночь-рекой. – Он прищурил хитрый глаз: – Вы, должно быть, туда идете?

– Допустим…

– Н-да, – вздохнул Стяжонок. – Переправиться вам трудно будет. Тут на сто верст вокруг один мост был, в Ильнянском, да и тот наши взорвали. А на реке везде немцы.

Он оглядел партизан, заморенных лошадей, повозки, ящики. Особо остановился на слеге, заменявшей колесо.

– Что бы я вам посоветовал. Идемте с нами в Вербилки. Тут недалеко. Переночуете, передохнете, ремонт вам произведем, а утром порешите, куда надо…

Андреев вздохнул и крякнул при упоминании об удобном ночлеге. Майор же, подобно Стяжонку, оглядел свой потрепанный, еле бредущий обоз.

– Баньку истопим, будьте любезны, – добавил старик. – И политически надо бы… Соскучился народ по своим…

И уже развернулся обоз, и словно бы веселее заскрипели колеса, и резвее пошли лошади, учуяв вдали запах жилья.

Впереди обоза шагали Топорков и Стяжонок. Чуть поотстав, как почетный эскорт, шли две женщины в черном.

– Деревня, конечно, штука хорошая, – говорил Левушкин, помахивая кнутом над головами коней. – Да хитрая штука! На сто душ всегда может одна дерьмовая сыскаться. Вот что меня беспокоит. Как думаешь, старик?

– Это конечно, – согласился мудрый таежник Андреев. – Доверять без разбору нечего, это верно. Да только и без деревни нам, партизанам, не прожить. Вот шли мы по болотам, по безлюдью, и в душе пусто стало.

– А у меня в животе, – возразил разведчик. – По деревенской пище соскучился.

– Э, твои заботы, – махнул рукой Андреев. – Переправа меня беспокоит.

– Боишься?

– Себя-то не жаль. Я-то свое дело в жизни выполнил: и детей вырастил, и внучат понянчил…

Это была небольшая, дворов на тридцать, лесная деревушка, типичная для той стороны украинского Полесья, где чувствуется близость к Белоруссии и России: здесь можно было увидеть и мазанку, и сруб с резными наличниками, и незатейливую белорусскую хату…

Топорков вместе с двумя старушками и Стяжонком шел по единственной, прямой, утыкающейся в березовую рощицу улице, осматривал окна и дворы, словно бы вызывая деревню своим открыто партизанским видом.

Следом в деревушку входил обоз, заполняя тишину скрипом колес и усталым лошадиным пофыркиванием.

И одна за другой стали открываться калитки, и на улицу выходили, немо и строго глядя на партизан, на их оружие, грязные шинели и ватники, перевязанные проводом сапоги, старики и дети – мирное население военного времени.

Партизаны подтянулись, старались держаться прямо и не выказывать смертельную усталость. Они медленно двигались в коридоре лиц – морщинистых, продубленных, спекшихся на жаре и работе и совсем еще юных, без единой отметки времени.

Крестьяне всматривались в партизан с болью, волнением: а вдруг возвращается свой, несказанно изменившийся муж, брат, сын, отец… Они радовались, видя в них частичку того мира, который откатился с последними красноармейскими частями и теперь где-то далеко, за лесами, вел отчаянную войну. Они огорчались, потому что люди, принесшие дыхание этого мира, были бледны, усталы и слабы… Они смотрели на них с надеждой, потому что, несмотря на пергаментную бледность щек, несмотря на разбитые сапоги, партизаны держали оружие крепко и шли как хозяева, не таясь.

…Топорков вздрогнул. За плетнем, у крытой дранкой мазанки в три подслеповатых окна, где пышно, последним осенним цветом цвели золотые шары, он увидел лицо, которое на миг приковало его внимание и заставило забыть обо всей деревне.

Оно густо заросло кудлатой бородкой, и нечесаные пепельные космы скрывали лоб. Но бородка была нестарой, молодцеватой, купеческой была эта бородка, и из-под пепельных косм смотрели на Топоркова свежие, с твердым жизненным блеском глаза.

Майор приостановился на миг, насупился, как будто припоминая что-то, но затем двинулся дальше.

– Что это у вас за бородач вон в той мазанке с цветами? – спросил он Стяжонка и оглянулся еще раз. Но лица у золотых шаров уже не было.

– А… То Фроська взяла в приймы. Пленный. У нее хозяйство, вот и взяла, будьте любезны. Мужик гладкий, помогает. Сидор, если вернется, в обиде не будет. Он прежде всего хозяйство ставит, – пояснил Стяжонок.

В конце улицы, как бы запирая своим увечным телом выход к березовой роще, стоял, опираясь на самодельные костыли, одноногий, свирепого вида мужик. Широкие плечи его были приподняты от костылей, как крылья.

Когда Топорков со своим эскортом приблизился к одноногому, он молча указал костылем на двор, и они прошли за плетень, где выстроилась, как по ранжиру, босая конопушная детвора.

– Коваль! – сказал одноногому Стяжонок, и смешливые хитрые глаза старика, юлившие при встрече с незнакомыми лесными людьми, были строги, и голос звучал почти начальственно. – К нам товарищи пришли на ночевку. Надо поспособствовать.

– Ясно! – мрачно сказал Коваль. – Надо их не в дом, а в клуню. Там безопаснее, выход к лесу на три стороны. – И буркнул, обращаясь к детворе: – Мишка с Катькой, баньку на задах, у клуни, топить! Санька, бери Тишку, Макогоновых, Степняков – и гоните овец пасти на концы деревни. Всю ночь будете пасти, с кострами. Чтоб ни одна живая душа – ни туда, ни сюда без вашего глаза.

Словно ветром сдуло детвору.

Напряженное лицо Топоркова просветлело.

– Спасибо, – сказал он, улыбаясь Ковалю одними глазами.

– Коваль! – представился одноногий и протянул страшной жесткости ладонь. – Участник белофинской.

Его темные, суровые глаза сощурились в ответной улыбке.

– Вот это и есть мой зять, будьте любезны! – сказал Стяжонок с гордостью.

3

Перед большой, крытой порыжевшей уже, подпрелой соломой клуней на огороженном току хрустели свежим, сочным сеном лошади. Рядом, у телег, постукивали топорами Стяжонок и Коваль. Они меняли заднюю ось, примеряли колесо. Топорков помогал им.

Коваль, отставив костыли и подпрыгивая на одной ноге, работал ловко и ворочал дрогу с такой легкостью, что в голову невольно приходила мысль о том, какой неимоверной силы был этот черноволосый мрачный мужик до увечья.

Неподалеку примостился и Бертолет со своим электровзрывателем. Он был занят тем, что прилаживал к доске сложную передачу, главной составной частью которой была ржавая зубчатка от велосипеда с торчавшим, как кость, шатуном, и Стяжонок не без иронии посматривал на эту конструкцию.

Наконец старик не выдержал и спросил, щуря глаз:

– Извините, вооруженный товарищ, для каких надобностей вы это делаете… вроде велосипеда?

Бертолет поднял на старика ясные свои, наивные глаза.

– Подрывное устройство, – охотно пояснил он. – Раздобыл магнето мотоциклетное, да ведь без маховика не раскрутишь как следует, чтоб снять с него две тысячи вольт… Думаю, видите ли, с помощью передачи…

– Мгм, – сказал Стяжонок.

– Они технику со всей Европы гонят, – громыхнул насупленный Коваль, – а мы их велосипедом собираемся.

– Ничего, ничего, – успокоил их Стяжонок. – Там есть техника, на фронтах, а нам и этого будет… А вы, товарищ, не из учителей? – спросил он у Бертолета заинтересованно.

– Преподавал до войны.

– Вот! – Старик, гордый подтвердившейся догадкой, взглянул на Топоркова, который молчаливо обтесывал тонкую колесную спицу. – Сразу видно: речь культурная. – И вздохнул: – Ох, нема учителей нынче. Ребятишки растут, как волчата – ни тебе алгебры, ни стишка выучить, будьте любезны! Скорей бы вы до дела повертались!..

…Из маленькой бревенчатой бани, что стояла неподалеку от клуни, близ ручья, выскочил распаренный, завернутый в серое рваное рядно Левушкин. Глаза его светились весело: он был прирожденный солдат, Левушкин, он умел ценить минутную утеху, зная, что от боя до боя недолог путь.

– Дуй в баню, Бертолетик! – крикнул он. – Теперь я понимаю, почему на флоте перед сражением приказывали мыться – и во все чистое. С легким паром приятнее возноситься…

Но недолго наслаждался Левушкин покоем и махоркой, которую щедро отсыпал ему в газетный листок одноногий Коваль. Медсестра Галина вышла из клуни с огромной деревянной бадейкой в руке и тут же приметила праздного разведчика.

– Левушкин! – скомандовала она. – Хватит прохлаждаться. Неси горячую воду, Степана вымою прямо в клуне, чтоб не трясти!

– Слушаюсь, ваше милосердие, – сказал Левушкин и поднял глаза на Галину. – А может, я с ездовым справлюсь? Тебе, может, неудобно?

– Дурак! Ну, дурак! – сказала Галина и принялась развешивать на оглобельных тяжах влажные рыжие бинты. – Неудобно?! Это когда вам руки-ноги режут, когда кость скрипит, вот тогда мне неудобно. Тазы с кровью вашей мужской выносить – вот что мне неудобно, – добавила она с болью, сдавленным голосом. – А все остальное – удобно. – И она, развесив стираные бинты, скрылась в клуне.

– Трудящая девушка, – сказал Стяжонож и одобрительно крякнул.

– Добрая будет жинка, – подтвердил мрачный Коваль. – Жива бы осталась.

– Эх, товарищ командир, – обрядился Стяжонок к молчаливому Топоркову. – Погостили бы у вас денька хоть три. Дали б людям роздыху. Усталый народ!

– Нельзя, – ответил Топорков, продолжав равномерно взмахивать топором.

– Да и на вас поглядеть – кожа да кости. Как только топор держите!

– Нельзя, – повторил Топорков. – Завтра выходить.

– Приказ, значит, – сказал Коваль. – Ну что ж… Ваше дело такое, военное. Вот только раненый при вас – непорядок это. Раненый вам помеха. Да и ему спокой нужен, може, и выживет.

– Что вы предлагаете? – спросил Топорков. – К вам сюда ведь немцы наведываются…

– Сюда – да. Тут его оставить, это верно, рисково. А вам все равно мимо лесного кордона идти. Там его и оставите. Там тихо. Самого объездчика Ивана полицаи забрали, Щиплюк с ним свои старые, довоенные счеты сводит. А дети его там, мы им всем миром хлеб, другой какой харч поставляем. Так что лишний рот нам не в тягость. А он, може, и выживет.

– Мы подумаем, – сказал Топорков.

4

Горела над деревней лимонная осенняя заря. Пригасал день, дома темными кубами вставали на желтом небе.

Топорков с автоматом за плечом шел по пустой улице. Подошел к мазанке, за плетнем которой, несмотря на поздний час и холод, как солнце, пылали золотые шары.

Топорков прошел за калитку и, тяжело дыша, перешагнул приступку. Постучал.

– Заходьте, заходьте! – ответил стуку певучий женский голос.

В светелке горела керосиновая лампа – неслыханная роскошь для военных времен, стены были гладко выбелены, и пергаментное лицо майора слилось с их фоном.

– Сидайте! – сказала женщина и смахнула с табурета несуществующую пыль.

Ей было около сорока – крепкая, с крепкой грудью, с темными крепкими руками. Перед ее живостью и здоровьем Топорков казался бесплотным, как тень.

– А где сам? – спросил майор.

– Щас, щас, – сказала женщина, обеспокоенно покосилась на автомат и вышла в коридор, там загрохотала какими-то задвижками.

Топорков окинул взглядом горницу: взбитые подушки, чистый глиняный пол, герань и «слезки» на подоконниках и фотографии, фотографии… А между окнами в обрамлении рушников главная фотография: Он и Она, оба в чем-то схожие, крепколицые, скуластые, серьезные, видать, очень хозяйственные.

Топорков вяло, ссутулившись, сел на табурет. Он и Она следили со стены за каждым его движением.

Прогрохотало, проскрипело в сенях, и в светелку вошел мужчина с кудлатой свежей бородкой и густыми пепельными космами.

Они пристально вглядывались друг в друга – бородач и Топорков. Лицо мужчины наконец выразило несмелую радость.

– Значит, все-таки Топорков! А я гадал: он или нет…

– А я тебя сразу узнал, капитан Сыромягин, несмотря на бороду!

Мужчина приложил палец к губам и оглянулся на дверь.

– Лейтенант, а не капитан, – прошептал он. – Для конспирации.

– Ближе к народу? – спросил Топорков и указал на табурет напротив. – Садись.

Протянутой руки он не заметил. Сыромягин сел и беспокойно заерзал.

– Значит, и ты бежал… – и густым зычным голосом крикнул в дверь: – Фрося, тащи закуску и все прочее!..

Хозяйка влетела с тарелками и бутылкой так стремительно, словно стояла, томясь, за дверью, как генеральский вестовой. В ней чувствовалась добрая довоенная выучка.

Толстое, нежнейшего мраморного рисунка сало было на этих тарелках, и кровяная колбаса была на них, нарезанная темно-вишневыми ломтиками, и лучок, и крупнокалиберные чесночины.

– Ты когда бежал? – спросил Сыромягин.

– Неделю назад.

– А я уж два месяца. Летит время!

– Да, – согласился Топорков, не сводя с Сыромягина пристального взгляда.

– Эх, были мы в зубах самой фашистской смерти, а теперь вот на свободе. Не верится! – сказал Сыромягин и поспешно разлил самогон в стаканы.

– После тебя в нашем бараке каждого пятого расстреляли, – тихо сказал Топорков. – Двадцать человек!..

– Да, это уж у них порядок железный! Сволочи…

– Я четвертым оказался.

– Повезло! Эх, майор. Ну, что смотришь так, не пьешь? На войне – кому везет, кому нет. Сам знаешь. Осуждаешь, что ль? Все мы побывали в переделках, огонь и воду прошли. И судьба распорядилась, кому какой жребий. Мог и я оказаться пятым.

Стакан в его руке нерешительно завис над столом.

– Да, жребий, – сказал Топорков задумчиво. – Полицаи не беспокоят?

– Прячусь. Деревня дружная, предупреждает. Староста свой, дурит немцев.

– Каждого пятого… Вот лейтенант Сысоев оказался пятым.

– Это у них так заведено, – угрюмо повторил Сыромягин и поставил стакан на стол.

За плечом своего бывшего товарища Топорков видел чисто выбеленную стену, на которой висели фотографии: остановившийся во времени довоенный крестьянский мир. В этом мире не было места капитану Сыромягину. Не он, капитан, был тем скуластым парнем в ситцевой косоворотке, в полушубке, в пиджаке с гигантскими ватными плечами, с гармоникой, со щенком на коленях, не он, капитан, был парнем, который выстроил эту мазанку, посадил золотые шары под окнами и прибил на стену меж окнами классический семейный портрет. Он и Она…

– Двадцать человек! – повторил Топорков.

– А после тебя? И ты на воле гуляешь! Ешь и пьешь… И за тебя люди полегли. И ты даже не знаешь кто.

Топорков встал.

– Я не за то тебя виню, что от фашистов на волю бежал, – медленно, скрипуче сказал он. – И не за то, что сало ешь. Я за то виню, что от полицаев хоронишься. Войну пережидаешь. Ты за тех двадцать воевать должен. Ты двадцать немцев должен уложить! Примак!

Он направился к двери.

– Я не трус, ты знаешь! – крикнул Сыромягин. – Ты ж меня знаешь по лагерю…

– Не только беда испытывает, – сказал Топорков устало. – Благополучие тоже испытывает. Храбрый ты был от отчаянья, а сытый ты – трус… И вот что, Сыромягин…

Майор прислонился к косяку. Голос его зазвучал почти задушевно:

– Если б это было не в деревне, которая нас приютила и обогрела, я бы расстрелял тебя как дезертира. И никаких угрызений совести не испытывал. Затем и пришел, чтоб сказать тебе это. Подумай!.. – и вышел.

Хозяйка Фрося серой мышью шмыгнула, пропуская его к двери, звякнула щеколдой, поспешив запереть мазанку. Она охраняла временный этот военный уют, огражденный от войны глиняными побеленными стенами.

В ночь постепенно уходили леса. На закраинах деревни, у дорог и тропинок, горели костры, и сидели у костров деревенские мальчишки – зоркие и неподкупные часовые.

– Я тоже, как четырнадцать исполнится, в партизаны пойду, – говорил один, конопушный. – Я знаю, с четырнадцати они берут…

У клуни на фоне мерцающего, еще не утратившего нежного зелено-желтого цвета неба виднелись силуэты Бертолета и Галины.

– Боже, как хорошо… не стреляют… тишина… И слышишь, лошади дышат?.. Будто уже мир наступил… – прижавшись к колючему, обтрепанному пальто Бертолета, говорила Галина и снизу вверх смотрела на его измученное, с запавшими глазами лицо. – А может, еще и спасемся, выберемся, а? Может, вот так всю войну пройдем мимо смерти? Бывает ведь такое – люди с войны живыми приходят…

5

В клуне на глиняном полу горела плошка, и при ее свете Андреев выкладывал из вещмешка нехитрые партизанские пожитки, а Топорков склонился над блокнотом.

«…Выбрались из окружения. Прикрывая отход обоза, погиб Гонта…» – записал он.

Пламя плошки металось, и белое лицо Топоркова то вспыхивало, то уходило в необъятную пустоту клуни.

«…27 октября… Прошли 60 км, остановились на ночлег в селе Вербилки…»

Резко качнулось пламя плошки, с визгом и очень широко распахнулась дверь, и в проеме встал Левушкин. Оставив дверь открытой, он, шатаясь, прошел мимо плошки, едва не задев ее. Остановился.

Андреев обеспокоенно посмотрел на майора, затем на Левушкина.

– Уважают нас, – сказал Левушкин. – Очень уважают нас в деревнях.

Майор спокойно и с интересом наблюдал за Левушкиным. Левушкин взглянул на майора, на Андреева. Взгляды их столкнулись. И Левушкин сказал ворчливо и с вызовом:

– Ну, что вы смотрите!.. Ну и нечего на меня смотреть! Мы вот здесь… – он запнулся, мучась от косноязычия и стараясь выразить какую-то сложную и глубокую мысль. – Мы, значит, здесь, а они – там!

Неверным движением он указал на открытую дверь клуни.

– Кто они? – спросил Топорков.

– А!.. – махнул рукой Левушкин и резко опустился на сено. Неловко снимая сапоги, он пробормотал: – «Пусть сердце живей бьется, пусть в жилах льется кровь!..»

Так и не сняв сапог, откинулся на спину и затих. Андреев с тревогой посмотрел на командира и, видимо решившись как-то защитить подгулявшего товарища, начал было осторожно и дипломатично;

– Товарищ майор!..

Но Топорков энергично взмахнул рукой, не давая старику высказаться:

– Ладно… Будем считать, что чисто нервное.

Разведчик, переворачиваясь в полусне, прошелестел сеном и пробормотал заключительное двустишие:

– «Живи, пока живется. Да здравствует любовь!..»

День десятый. Лесной кордон. Встреча со Щиплюком

1

Едва начало светать, обоз уже выстроился на окраине лесного села. Партизаны проверяли упряжки, укладку ящиков. Позванивали под ногами примороженные крепким утренником лужицы.

Тут же хлопотал, помогая партизанам, Стяжонок в своем черном, лоснящемся комбинезоне. Приковылял на костылях и угрюмый Коваль, принес тяжелый узел.

– Провиант, – пояснил Коваль и вывалил узел на повозку. – А вот чего вам не можем дать: сапог и лошадей. Сами понимаете, какая ценность в мужицком деле.

Топорков оглядел «голландок», которых Левушкин подвязывал к задку телеги.

– Оставь им коров, – сказал майор. – Нам уж недолго.

– Не, телку можете оставить, – возразил Коваль. – А продуктовую берите. Пускай при раненом… – И добавил: – А переправляться советую в Крещотках. Народ там правильный: сплавщики. Подсобят. Придумают чего-нибудь.

– Придумаем, – подтвердил и Стяжонок. – Только в село обозом не входите. Одного кого-нибудь пришлите – и в крайний дом от дороги. То свояченицы моей дом, Марии Петровны. А она мне сообщит, и будьте любезны. Переправим!

Обоз тронулся. Топорков некоторое время стоял в нерешительности, как будто вслушиваясь в звуки пробуждающегося села: пение петухов, собачий лай, хлопанье и скрип калиток…

Он смотрел на мазанку, затынок которой густо порос золотыми шарами, и как будто ждал чего-то. Но тиха была мазанка, не шевелились занавески на окнах, не курилась труба.

Топорков попрощался с Ковалем и Стяжонком и, уже не оборачиваясь, клонясь вперед прямым туловищем, пошел догонять обоз.

И снова крутились спицы, отсчитывая походное время. Постепенно затихало пение петухов.

Когда Левушкин оглянулся, он увидел лишь березовый лесок, безжизненный и пустой.

– Может, мне приснилось? – спросил разведчик. – Может, не было этой деревушки?

– «Как сон, как утренний туман», – сказал Бертолет, не отрывая глаз от Галины.

– Во-во! – Левушкин усмехнулся, но, попав в перекрестие взглядов Галины и взрывника, почувствовав их особый, тайный смысл, нахмурился.

Майор взобрался на телегу и бессильно прислонился к ящикам.

– Что-то тяжело стало идти, дед, – сказал он Андрееву с виноватым выражением.

Медленно по песчаной дороге, рассекающей леса, двигался одинокий обоз. Было тихо. Обнаженные деревья стояли в предснежной задумчивости. Облетели за эту холодную ночь и дубы. Пусто и светло стало в лесах.

2

Топорков, сидя в телеге рядом с Андреевым, развернул карту.

– Что-то немцы от нас отстали. Потеряли, что ли? – обеспокоенно спросил Топорков.

– Да, спокойно идем, – отозвался Андреев. – Вот так бы и идти до самой до Сночи.

– Нельзя. Никак нельзя, – качнул головой Топорков. – Станут немцы нас в другом месте искать, на тот, на настоящий обоз могут нарваться.

– Да, прав, выходит, Левушкин: мы свою судьбу с собой несем, как верблюд горб… – вздохнул Андреев. – Ну что ж… Нам-то с вами что! Мы-то с вами хоть пожили. А вот молодых очень жалко.

– Да, пожили… Вам сколько, Андреев?

– Шестьдесят три годочка. А вам?

– Тридцать.

– Сколько? – переспросил Андреев, и клинышек его бородки приподнялся от удивления. – Как тридцать?

– Тридцать. Недавно исполнилось.

– А-а… – простонал Андреев, пристально рассматривая майора. – Война это! Война, вот что она с людьми делает! Говорят, считай лета коню по зубам, а человеку – по глазам… А по глазам-то вам все пятьдесят…

Длинный тощий палец Топоркова долго блуждал над извилистыми линиями карты. Затем Топорков поднял голову, сказал Андрееву:

– Поворачивайте вот сюда, – и указал на заросшую лесную дорогу.

– Куда это, товарищ майор?

– На лесной кордон. Попробуем исключить из этой опасной нашей игры хотя бы медсестру и раненого…

Затем Топорков на ходу слез с телеги и остановился на обочине, ожидая, пока с ним поравняется повозка, на которой ехала медсестра.

Упряжки шли одна за другой, дружно, не требуя присмотра людей в ставшем уже привычным для животных порядке и ритме.

– Вилло, – сказал Топорков, не глядя в глаза Бертолету. – Пойдете сзади, в прикрытии, метрах в ста от обоза.

Он видел, как Бертолет, не сводя глаз с медсестры, мало-помалу отстал и скрылся за деревьями.

– Сестра! – сказал майор, шагая рядом с медленно вращающимся и подпрыгивающим колесом. – Мне надо с вами поговорить.

Галина отвела взгляд от дороги, за поворотом которой исчез взрывник, и встревоженно посмотрела на майора.

– Вам нужно остаться на кордоне вместе с раненым, – сказал майор.

– Нет, – поспешно возразила Галина. – Нет!

– Выслушайте, – сказал майор. – Скоро начнется самое трудное. Он не выдержит. – Топорков кивнул в сторону спящего Степана. – Ему и так становится хуже от тяжелой дороги, от тряски. В деревне его нельзя было оставить.

Он прямо и коротко взглянул ей в лицо.

– Девочка, дорогая, я все понимаю…

Впервые за все время обозной жизни в речи строгого и сдержанного майора прозвучало местоимение «ты», и медсестра, холодея от этого дружеского обращения, не сводила глаз с пергаментных щек и бледногубого рта.

– …Но это необходимость.

– Вы хотите, чтоб я живой осталась? – сказала Галина. – Вы этого хотите!

– Я хочу, чтобы все живы остались, – ответил Топорков, и сухие его глаза заблестели. – Но если мы будем везти раненого дальше, то не сохраним ни его, ни здоровых.

– Все верно, верно, – сказала Галина, прижимая руки к груди и бледнея все больше. – Только вы все по закону рассуждаете, по логике, а не можете понять…

– Ты не права, – тихо возразил майор. – Я могу понять. Просто мне приходится думать сразу за очень многих людей, но понять я могу. У меня на Большой земле жена. Такая же молодая, как ты. Ей двадцать лет. Я поздно женился, перед самой войной. Она очень хорошая, очень красивая. Такая красивая, что мне приходится заставлять себя не думать о ней. Иначе становится очень тяжело, и я боюсь не выдержать… Война, девочка, война, и от этого факта мы никуда не можем скрыться.

Неутомимо вращающееся колесо отсчитывало секунды, и с каждой промелькнувшей спицей приближался кордон.

3

Дом объездчика стоял в таком густом темноствольном дубовом лесу, что темный, с замшелой деревянной крышей казался органической составной частью этого леса, чем-то вроде гигантского пня… Под крышей и над наличниками была приколота длинная доска с надписью:

Кордон № 17 Налинского лесничества

Прямо перед избой был колодец с низким срубом и журавлем и долбленая колода-поилка, и лошади, дергая телеги, тотчас потянулись к ней, и замычала, почуяв запах свежей воды и жилья, уставшая «голландка».

На ступеньках сидел Левушкин.

– Не открывают, – пожаловался он, когда обоз остановился у кордона. – У них, видишь, мамки тоже нет…

Занавески на двух небольших пыльных окнах, раздвинулись, и за темным стеклом показались и скрылись лица.

– Идите вы, сестра, – сказал майор.

Она поднялась на ступеньки, звякнула несколько раз щеколдой, нажав на отполированную пальцами металлическую пяту, и постучала.

– Не откроем! – раздался звонкий мальчишечий голос. – Боимся!

– Чего ж вам меня бояться? – спросила Галина. – Разве такие полицаи бывают?

Занавески раздвинулись, за дверью послышался шепот…

В избе ее встретили четыре пары настороженных ребячьих глаз. Погодки – старшему было лет двенадцать – смотрели на нее, сжавшись тесной кучкой в углу.

– Ну, здравствуйте, – сказала она.

Они молчали. Затем старший, с выпачканным золой лицом, выступил вперед и сказал:

– Татку полицаи взяли. И Клавку тоже…

Следом за медсестрой в дом вошел Левушкин, с автоматом, в сбитой набекрень пилотке, с дерзкими светлыми глазами. И ребячьи лица загорелись.

– Ну как, орлы, не боитесь больше?

– Дядька, а вас за оружие Щиплюк может забрать, – сказал старший. – Он сердитый. Он у нас ружье охотничье забрал.

– И корову, – добавила младшая девочка.

– А я его самого заберу, если встречу, – сказал Левушкин. – У меня для полицаев специальный мешок есть…

Дети улыбнулись и выдвинулись из своего угла, осмелели.

– А хотите, мы вам тетеньку эту симпатичную оставим, носы вам вытирать? И корову.

– Хорошая? – спросил старший.

– Кто? – в свою очередь спросил Левушкин.

– Да корова!

– Хозяйственный мужик! – похвалил Левушкин. – Сразу видно – главный в доме, по существу задает вопросы. Корова, брат, во!

– Насовсем или так, подержать?

– Насовсем. Корова непростая. Она нас от фрицев спасла, – и, видя, как детвора в изумлении поспешила открыть рты, добавил: – Тетя Галя вам потом расскажет. Принимай, Галка, хозяйство!

4

В углу, на подушке в наволочке из грубой пестряди, белело круглое плоское лицо ездового Степана.

Вокруг Степана на табуретках и лавках расселась детвора, жующая, глазастая, с ломтями черного хлеба в руках. Плясало в печи пламя, и дом был наполнен теплом и чистотой.

– Главное, больше книжек читать, больше книжек! – поучал Степан своих внимательных слушателей. Лицо ездового оставалось неподвижным, лишь вспухшие, растрескавшиеся губы шевелились. Было непонятно, обращается он к детям или разговаривает сам с собой в каком-то чадном, но не убивающем мысль бреду. – Вот я грамотным дуже завидую… Не пришлось выучиться. А хотел на врача по лошадям пойти… На курсы животных санитаров вступил. И не повезло: курсы прошел, а документа не дали. У нас руководитель был – ох, сильный мужик, с бритой головой, как кавун, в белых перчатках. Вот привели на манеж больную лошадь, он махнул перчаткой, кричит мне: «Мужик, проведи рысью!.. Стой! Ясно! У нее боль в плече». А меня черт дернул, говорю: «Не, нема… она на такой манер хромает, что, выходит, сухожилие у нее подрезано. Видать, дурень какой пахал на ней да и лемехом подрезал…» Осмотрели: и точно. Сухожилие подрезано.

– Мне татко всегда говорит: пашешь – не толкай лемех к ноге! – сказал старший важно.

– А Звездочки все равно нету, – поправила его младшая.

– И что ты думаешь? – продолжал Степан, глядя в бревенчатый потолок. – Всем документы дали за скончание курсов, а мне не дали… А ученым быть дуже хорошо. Вот у нас в отряде подрывник – университет окончил. Это ж надо. Приятель мой! И химию знает… и дроби!

Ездовой, не поворачивая головы, скосил глаза в окно и увидел, что Галина доит «голландку», а Левушкин стоит возле нее. И еще он увидел, что обоз, мелькая среди голых деревьев, уходит все дальше от кордона.

– Вот они немцев побьют и возвернутся сюда, – продолжал Степан, – и я его вам покажу. Он обязательно сюда возвернется, есть тут у него дела…

Галина, поставив на землю ведро с молоком, стояла с разведчиком и, держа его за отвороты шинели, говорила:

– Левушкин, ты уж за ним посмотри. Пожалуйста! Ты ловкий, ты надежный…

– Ну ладно, ладно, чего там! – сказал Левушкин. – Обещаю. Чего мне с ним делить. У нас только одна война на двоих, а девки, видать, будут разные. Если доживем, конечно!

Она неловко поцеловала его в щеку.

– Сподобился! – сказал Левушкин. – Как любимого дедушку чмокнула… – и, иронически подняв светлую бровь, он торопливо и не оглядываясь зашагал вслед за скрывающимся вдали обозом.

5

Обоз двигался сквозь густой, свежей посадки сосняк. Бертолет и Топорков шагали позади телег, в арьергарде, по глубокому, усыпанному коричневой хвоей песку. Лицо майора, несмотря на холодный ветер, было в мелком поту, и шел он с натугой, ссутулившись и прикрыв глаза.

Топорков вытер пот со лба, с усилием, догнав телегу, ухватился рукой за кузов и попытался сесть на ходу, но чуть было не сорвался.

– Помогите сесть, – сказал он хрипло.

Бертолет подсадил его, и майор прислонился к ящикам, прикрыв глаза. Пот снова густо выступил на его лице.

– Что с вами? – спросил взрывник.

– Ничего, ничего, – ответил майор. – Усталость. Нельзя нам уставать, да вот война получается длинная…

Он развернул карту.

– Как вы думаете, почему они нас не преследуют? – спросил Топорков с тревогой. – Может, потеряли, а?..

И тут к Топоркову подбежал Левушкин.

– Товарищ майор, там, по дороге, полицаи едут. Трое. Пропустим? Или, может, возьмем? – последние слова он выделил, произнес с надеждой. – Возьмем, может, товарищ майор?

По дороге навстречу партизанскому обозу ехала бричка с «польским», лозой оплетенным кузовом. Человек, сидевший на бричке, узколицый, загорелый, был одет во все новое: на нем была черная пилотка, надвинутая на низкий лоб, серая шинель нараспашку, а под ней мадьярский коричневый френч с огромными накладными карманами.

Чуть поотстав, с карабинами за спинами, легкой рысцой на карих крестьянских лошадках прыгали за бричкой двое верховых.

Лицо полицая совершенно четко и определенно выражало одну конкретную мысль, а именно: что сидит он, полицай, в личной бричке, что на нем черные суконные штаны с кантом и что позади него находятся двое подчиненных с карабинами.

Для выражения более сложных мыслей это лицо не было предназначено.

Дорога, круто повернув, вошла в выемку, справа и слева высились поросшие березнячком холмы.

Вот тут-то впереди полицай увидел человека, который стоял посреди дороги, широко расставив ноги, и дымил самокруткой.

Хозяин брички не очень испугался, скорее удивился, и на всякий случай достал из кобуры большой черный наган.

– Погляди наверх! – крикнул человек.

Взгляды полицаев заметались по сторонам, да и было от чего заметаться.

Справа, с гребня холма, смотрел на них ручной пулемет. Слева же, меж березок, возник некто долговязый, белоголовый, со шмайссером, направленным от живота – для веерной стрельбы.

Еще прежде всякой мысли чутье подсказало полицаям, что о спасении и думать нечего. Молодой конвойный, худосочный парень с оттопыренной нижней губой, вяло приподнял руки. Второй же, тот, что был постарше, рванул из-за спины карабин.

Сухо разрезал воздух винтовочный выстрел.

Голова конвойного дернулась, как мяч, и он сполз с коня. Песок под ним сразу потемнел.

Полицай бросил револьвер. А молодой конвойный поднял руки повыше.

На холме, позади брички, появился Андреев со снайперской винтовкой в руке. Все четверо не спеша стали приближаться к полицаю.

Левушкин первым вскочил в бричку, не глядя на полицая, провел ладонями по черным кантованным галифе, поднял наган. Пальцем поманил к себе конвойного.

Когда конвойный, как загипнотизированный, подъехал к нему, Левушкин пальцем же указал, что следует слезать с лошади, и затем неторопливо снял с его спины карабин. Вся эта молчаливая и поэтому особенно страшная для полицейских процедура, несомненно, доставляла ему огромное наслаждение. Оттопыренная губа конвойного затряслась. Он упал на колени – как будто век учился падать, ноги сами легко подогнулись – и затараторил бестолково, его оттопыренная губа запрыгала, как на пружинке:

– Партизаны… граждане… товарищи… не своей волею… молод еще… мамка велела… паек… селедку давали… пшеничный хлеб из немецкой пекарни… крупу… рисовую и пшено…

– Пшено? – переспросил Левушкин, и конвойный, взглянув в его светлые, затянутые какой-то странной хмельной дымкой глаза, замолчал. – Пшено – это да…

– Документы! – сказал Топорков.

Левушкин расстегнул у конвойного китель и, ловко обшарив внутренние карманы, взял аусвайс и фотокарточку дивчины с надписью на обороте, затем проделал ту же операцию с онемевшим полицаем, причем в руках разведчика оказался вместе с документами блестящий «дамский» пистолетик, похожий на игрушку. Лицо Левушкина отразило чувство полнейшего удовлетворения, и пистолетик легко скользнул в рукав и исчез, как будто его и не существовало.

Документы были переданы Топоркову.

– Щиплюк?! – удивленно произнес майор, глядя в удостоверение.

– Так точно, он! – подтвердил конвойный и подпрыгнул на коленях. – Он, он во всем виноват. Это ж зверь. Сегодня ночью Ивана – объездчика с семнадцатого кордона – в тюрьме застрелил. Дочку в Германию отписал. Его, его покарайте… я молодой еще…

Топорков пристально смотрел на Щиплюка, словно бы силясь разгадать какую-то тайну, но никакой тайны не было. Перед Топорковым навытяжку с пустым от страха лицом стояло ничтожество. Как только появился спрос на подлость и предательство, судьба вознесла его, но сейчас, лишившись документов, оружия, брички и конвойных и оставшись лишь при черных штанах, Щиплюк стоял немо, не в силах решиться ни на жалостливые оправдания, ни на сопротивление, ни на бегство. Даже для того чтобы упасть на колени и залопотать, подобно конвойному, требовался маломальский артистический дар или хотя бы непосредственность; ничтожество не обладало и этим.

– Значит, Ивана – объездчика с семнадцатого кордона?.. – переспросил майор.

– Так точно, – сказал конвойный. – Зверь! Я и сам его забоялся. Готов хоть сейчас в партизаны. У вас хоть справедливость… Вы просто так человека не убьете, а они… Гады!

– Слова твои – золото, – нежно сказал Левушкин и, взяв конвойного за воротник, поднял его с земли. – Вот только сам ты – дерьмо собачье!

– Левушкин! – Топорков отозвал разведчика в сторону. – Вы вот что… Вы молодую эту гниду отпустите. Так надо. Пускай доложит про обоз. Боюсь, немцы нас потеряли…

– А может, скачала переправимся по-спокойному? – неуверенно сказал Левушкин.

– Неизвестно, где они нас ищут, – возразил Топорков. – Могут на тот обоз наткнуться. Нет, пусть уж будут при нас. Исполняйте!

Два выстрела раздались за холмом, в березнячке, и сойки испуганно забились в ветвях.

Левушкин, неслышно, по-кошачьи ступая, вышел из-за березок и аккуратно сложил на землю две пары брюк – новые, окантованные, и «бэу», заезженные на седле до блеска, два френча, две пилотки и две пары подбитых шипами, насмаленных немецких сапог с короткими голенищами.

– Ты что! – лицо Топоркова пошло пятнами. – Я же приказал молодого отпустить.

– А я и отпустил, – сказал разведчик, моргая белесыми ресницами и широко открыв невинные глаза. – Что он, голый не добежит, что ли?

6

И снова медленно вращались колеса. Проплывали пустые осенние леса.

Как будто ничего и не произошло. Но…

Впереди обоза на добром карем коньке ехал Левушкин, стиснув гладкие бока шипастыми крепкими подошвами немецких сапог.

Тарахтела легкая бричка с Андреевым и Топорковым, и ствол ручного пулемета торчал из нее, напоминая о невозвратной эпохе тачанок.

Второй карий конек брел в паре с трофейным тяжеловозом.

И шагали по пыли кургузые, подбитые шипами немецкие сапоги, надетые Бертолетом взамен разбитых старых.

Ленивое осеннее солнце уже зависло над лесом, и длинные тени пересекали дорогу….

Топорков, сидя в бричке рядом с Андреевым, развернул карту.

– Пожалуй, к утру они нас и встретят, – сказал он. – Полицай молодой, должен бегать прытко.

– Уж постараются не упустить, – отозвался Андреев.

День одиннадцатый. Самый трудный день

1

Упряжки были подогнаны одна к другой, а лошади подвязаны вожжами к задкам телег: не хватало погонщиков.

Левушкин, как всегда, был в дозоре. Он то устремлялся вперед, то останавливался, замирал среди холодной тишины. Очевидно, чутье подсказывало ему близость противника.

И Андреев, таежный охотник, брел с особой осторожностью, таясь, соснячком. Неприметный его дождевичок мелькал среди блеклой хвои. Солнце уже укатилось за лес, светились лишь высокие барашковые облака…

Коротко, с металлическим звоном, будто молотком дробно отбарабанили по наковальне, прозвучала очередь пулемета с мотоциклетной коляски.

Обоз остановился. Дремавший Топорков сбросил с глаз тонкие, воскового оттенка веки, привстал и с усилием спрыгнул с брички. Беззвучно, как лист, опустилось на землю сухое тело. Подбежал вездесущий Левушкин:

– На развилке – разъезд: два мотоцикла… и собака.

– Собака?

– Овчарка. В коляске. Заметили меня, – видать, собака почуяла.

– Вилло, Левушкин, гоните обоз в лес, вдоль посадки! – крикнул майор и взял с телеги трофейный ручной пулемет, оставленный мотоциклистами, подстрелившими Степана у Чернокоровичей.

Обоз – телега за телегой в подвязи – стал медленно, как эшелон, поворачивать, и лошади, разбив усыпанный хвоей песок, зашагали вдоль молодого, рядами посаженного соснячка. Уже слышалось знакомое тарахтение мотоциклов. Моторы то ревели, преодолевая песчаные преграды, то приглушенно, басовито постукивали на холостых оборотах.

Партизаны залегли в соснячке на хрустящем мху.

– Осторожно подъезжают, – прошептал Андреев. – Ученые!

Топорков ладонью сдерживал судорожное дыхание.

– Собака – это очень плохо, – сказал он.

– Ясно, – кивнул бородкой Андреев и протер чистой тряпицей линзы оптического прицела.

Из-за сосновой ветви Топорков видел, как на лесной дороге, глубоко просев колесами в песок, остановился мотоцикл. Позади колясочника колыхался штырь натяжной антенны. Показалась и вторая машина.

Несколько соек, перелетев дорогу впереди, прокричали что-то сварливыми голосами. Пепельная, отменной породы овчарка, важно сидевшая в коляске второго мотоцикла, повела ушами и проворчала. Влажно блеснули фиолетовые десны.

…Коротким видением пронеслась в памяти майора концлагерная сцена: упавший заключенный – руки его прикрыли затылок – и овчарка, которая, брызжа слюной, наклонилась над ним, готовая вцепиться в шею. Этим заключенным был сам Топорков. Это над его головой хрипела овчарка, роняя жаркую слюну…

Мотоциклисты подъехали к тому месту, где свернул обоз. Песок здесь был взрыт копытами, а железные ободья колес проложили четкую колею в сторону, к соснячку.

Солдат, сидевший позади второго мотоциклиста, слез и позвал собаку, придерживая длинный поводок. Овчарка легко, пружинисто выпрыгнула из коляски и уперлась широко расставленными лапами в песок. Она злобно косила глазами в сторону соснячка и ворчала. Мотоциклисты переглянулись.

– Los, Adolf, los du! – сказал водитель солдату. – Da gibt’s auch ein Mädel[7].

2

Андреев выстрелил. Винтовка в его руках подпрыгнула, и из ствола потянулся дымок.

– Отходи! – сказал майор и нажал на гашетку «ручняка».

Мотоциклисты мгновенно залегли и открыли ответный огонь. Серая овчарка лежала на дороге недвижно, как груда пепла, и пули поднимали возле нее фонтанчики пыли.

Андреев, не задевая деревьев, чтобы не шевелить ветвей и не выказывать своего положения, бесшумной змейкой прополз между рядами сосенок.

Достав гранаты, двое мотоциклистов под прикрытием пулемета перебежали дорогу и залегли для нового броска. Топорков дал еще одну длинную очередь и пополз, волоча «ручняк», следом за Андреевым. Он хрипел, задыхался, но полз, ставя острые локти в трескучий мох и подтягивая сухое тело.

Мотоциклисты переглянулись и разом, как по команде, далеко и мощно бросили гранаты. «Колотушки», описав высокую траекторию, затрещали в ветвях в том самом месте, где только что лежали Топорков и Андреев. Желтым и красным вспыхнул песок, оглушительно громыхнул сдвоенный разрыв, и солдаты, едва успели просвистеть осколки, бросились вперед, стремясь использовать ту победную долю секунды, пока враг еще ошеломлен и не в силах сопротивляться.

Но Топорков, угадавший этот бросок мотоциклистов, снова дал очередь сквозь соснячок, не целясь. Один из солдат упал. Второй, приткнувшись к нему, зашелестел перевязочным пакетом.

Топорков побежал, клонясь вперед туловищем.

Он перебежал полянку, взрывая песок сапогами, и упал. Несколько секунд он лежал неподвижно, короткие, судорожные вздохи сотрясали тело. Наконец он поднял слезящиеся глаза. Поляна расплывалась, качались деревья, и тело отказывалось повиноваться. Палец никак не мог нащупать спусковой крючок.

На противоположной стороне поляны мелькнули серо-зеленые шинели, и белый прерывистый огонек возник среди кустов и низких сосен. Снова заныли, рикошетя, пули.

Майор уткнулся лицом в песок, набрал побольше воздуха в легкие и закусил губу, пытаясь привстать. Серо-зеленые, осмелев, перебегали по поляне.

– Держись, майор! – гаркнул где-то неподалеку за соснами Левушкин.

Разведчик вылетел на поляну, распластался и тут же несколькими длинными очередями опустошил обойму, вставил новую и, перебежав в сторону, исчез.

С поляны застучали по нему автоматы, затем сухо заговорил ручной пулемет, но Топорков уже пришел в себя и, приникнув к прикладу, отжал упругую гашетку. Очередь прогремела и резко оборвалась: затвор, отброшенный силой отдачи для нового выстрела, так и остался взведенным. Коробка была пуста.

Но серо-зеленые, не дождавшись прибытия главных сил, стали отползать… Отбились! Хоть на час, хоть на четверть часа, но отбились!

Майор с надеждой посмотрел на барашковые облака, прикрывшие розовое закатное небо: они несли с собой сумерки.

3

Левушкин вышел из соснячка и огляделся. Перед ним был пологий, спускавшийся к оврагу луг, он густо зарос высокой блеклой травой и пестрел последними осенними цветами: одуванчиком, ромашкой и белой ясноткой.

За оврагом, под тополями, стоял обоз, и светлела там, как створный знак, макушка Бертолета.

По лугу шел, не оборачиваясь, безразличный ко всему Топорков. Пулемет, бесполезный уже, без коробки, он нес в правой руке, изогнувшись от тяжести и приподняв острое левое плечо.

Чуть в стороне от Левушкина показался из сосняка Андреев. Бородка его воинственно торчала, и заскорузлый дождевик звенел, как кольчуга.

– Отбились, дед! – крикнул ему Левушкин радостно и пошел за Топорковым.

Осенние облака-барашки висели высоко над пестрым лугом, цвели последние, прибитые уже морозами цветы, и Левушкин насвистывал весело: он был прирожденный солдат, он радовался лугу, белым облакам, тишине. Ну а что будет через час?.. Кто из нас знает, что будет через час?

Сапоги Топоркова шелестели в жухлой траве, приминая ромашки и яснотку.

Все медленней и неуверенней становились его шаги. Он закусил губу, прикрыл глаза, преодолевая метр за метром. Он слышал слова, отбивавшие ритм и ставшие уже привычными для его сознания: «пятый!.. пятый!.. пятый!..», и подчинялся этим словам, шагал, и кровь стучала в артериях, барабанно повторяя ритм движения: «пятый!.. пятый!..»

Но все медленней становились шаги.

Трофейный пулемет сполз, и Топорков волочил его за раструб пламегасителя. Приклад чертил по лугу борозду, стебли цеплялись за спусковую скобу.

«Пятый…» Но вот замерли шаги, сапоги запутались в цветах. Пулемет упал на землю. И следом, с таким же глухим, неживым стуком, лицом в траву упал майор.

– Кто стрелял? – закричал Левушкин.

Ствол его автомата, готовый блеснуть огнем, описал полный круг – от луга к соснячку и снова к лугу. Но сосняк был недвижен, и луг был пуст, и стояла осенняя тишина, особенно разительная после острой пороховой молотьбы, как будто загустевшая, подобно клею.

– Кто стрелял?! – сорвавшимся голосом на весь луг еще раз крикнул Левушкин, так что эхо метнулось испуганным зайцем и пошло прыгать над травой.

Андреев нагнулся и перевернул Топоркова на спину. Сухая, тонкая рука с большими часами на запястье перекатилась через грудь и упала в траву.

Часы продолжали идти, пульсирующими толчками двигалась секундная стрелка под треснутым стеклом.

– Кто стрелял? – сиплым шепотом повторил свой вопрос Левушкин.

Чувство мести клокотало в нем, и губы дергались. Андреев припал ухом к груди майора, привстал, отвел тонкое веко. Над ним, ссутулившись, тяжело дыша, навис Бертолет.

– Сердце, – сказал Андреев. – Сердце у майора не сдюжило.

– Какое сердце? – прошипел Левушкин, схватив Андреева за плечо и повернув к себе лицом. – Какое может быть сердце? Как может человек в войну от сердца помереть? Ты что!

– Не сдюжило, – повторил Андреев. – Срасходовало себя, пережглось.

Он встал с колен. Рука Левушкина медленно потянулась к пилотке. Лицо Топоркова, белевшее в густой траве, казалось спокойным, почти счастливым.

– Предел свой перешел, – вздохнул Андреев. – Эх, майор!..

Часы на тонком запястье, откинутом в заросли ромашек и одуванчиков, продолжали идти, и двигалась, прыгала секундная стрелка.

4

Белые барашковые облака стали пепельными. Левушкин финским ножом вырезал последнюю дернину и уложил ее на могилу: на краю луга, под вербами, где стоял обоз, высился теперь аккуратный зеленый холмик. И на нем цвели попавшие сюда с дерном одуванчики и ромашки – нехитрые осенние цветы.

– Первого по-человечески хороним, – сказал Андреев, счищая бугристой желтой ладонью комья, прилипшие к лопате.

– Как напишем? – мрачно спросил Левушкин. И сам ответил: – Так и напишем: «Пал смертью храбрых в борьбе с фашистскими захватчиками…» Всего не скажешь, что надо.

– Про партейность положено, – вставил старик.

– А он партейный был?

– Партейный не партейный, а коммунист, – ответил Андреев. – Всамделишный!.. Как его по имени-отчеству, знаешь?

– Топорков… Майор… В самом деле, а как его звали? По имени ни разу… Он и сам всегда на «вы», без никаких.

– Командир, – пояснил старик. – Положено.

Разведчик расстегнул внутренний карман шинели, достал сложенную, протертую на сгибах карту и блокнот, в котором было несколько коротких и аккуратных записей.

– Вот и все бумаги.

– Надо написать коротко: Топорков! – предложил Бертолет. – Чтобы полицаи не разрушили. А после войны, кто из нас выживет, поставит памятник.

– Э! – простонал Левушкин. – После войны! Сколько ж их, таких могил, будет после войны! Что уж… Неси какую-нибудь доску, Бертолет.

– Вот так, – сказал Андреев, поправляя дерн. – Когда беда приходит, один ничего на себя не берет, другой – столько, сколько сдюжит, а третий – все на себя валит… А сердце, сердце, оно у каждого махонькое…

Дощечка, прибитая к сосновой палке, была вставлена в дерн. И надпись на дощечке: «Топорков». Из-за сосняка донесся гул моторов. Партизаны тревожно посмотрели друг на друга.

– Надо идти, – сказал Бертолет. – Принимай команду, Левушкин!

– Нет, – ответил разведчик. – Ты распоряжайся. Вот. – Он протянул Бертолету карту, листок с рисунком, блокнот и – поверх бумаг – карандаш и часы с расстегнутым ремешком.

– Верно, – поддержал разведчика старик.

– У меня характер не командный, – возразил взрывник. – Не умею я людьми распоряжаться.

– Ничего, зато башка на месте, – сказал Левушкин. – А характеру я добавлю. Пусть только кто тебя не послушается!

Он повернулся, как бы намереваясь пригрозить кому-то, кто готов нарушить дисциплину, но рядом не было никого, кроме Андреева и лошадей. И Левушкин, опомнившись, махнул рукой:

– Чего там командовать! Невелика дивизия… Давай! В карте ты разбираешься. И не горяч, как я… А нам сейчас очень надо выкрутиться, неясно, что там фрицы удумали!

Бертолет надел на руку часы с треснутым стеклом и обвел товарищей застенчивым взглядом. Голос его, впрочем, прозвучал достаточно твердо, хотя в нем и не было командирских интонаций:

– Ну что ж… Главная наша задача – дойти до реки, переправиться и вытянуть немцев на тот берег. Как и приказывал майор.

– Вот! – сказал Левушкин удовлетворенно. – Все правильно. А говоришь, характера нет!

5

Дорога шла в гору, прямо в сумеречное небо, к угольно-черной кряжистой ветле. Ветер гнул ветви старого дерева, один за другим обрывал последние, случайно уцелевшие листья.

– Ползают, – сказал разведчик, когда обоз поднялся на пригорок: снизу, куда уходила цепочка ветел, доносилось негромкое тарахтение моторов.

– Это они путь к реке перерезали! – Левушкин зябко поежился. На пригорке ветер был особенно ощутим.

– Позади тоже гудит, – сказал Андреев. – И гарью доносит.

Бертолет водил хрящеватым носом по карте, высматривал что-то. Сумерки сгущались, и впереди лежала полнейшая неизвестность.

– Вот здесь минное поле обозначено, – сказал Бертолет. – Попробуем пройти?

– Я еще не ходил по минному полю, – ответил Левушкин. – Но видел, как ходят. Покойники были хорошие люди.

– С этой стороны нас сторожить не будут, – серьезно продолжал Бертолет. – Как раз успеем проскочить к реке… Единственный шанс, а?

– Ночью-то?

– Ночью самое время разминировать.

– Давай! – согласился Левушкин.

Дряблый свет располневшего месяца, который несся куда-то напролом в мутных облаках, освещал заросшее пахучей сурепкой и сорной травой поле. Бертолет лег на живот, заполз за межу и пошарил руками в сурепке. Затем, раскрыв перочинный нож, он поковырялся в земле, запустил пальцы куда-то вглубь, сдул песчинки с открывшейся перед ним деревянной коробки и вывинтил взрыватель.

– Левушкин! – прошептал он. – Это «два зет»! И столько радости было в голосе подрывника, словно он ожидал, что Левушкин, услышав это сообщение, немедленно пустится в пляс.

– Они в работе легкие, Левушкин! – И Бертолет пополз дальше. Голова его, как гигантский одуванчик, торчала из желтого мелкоцветья сурепки, а тонкие руки работали проворно, словно лапы крота.

Тонким, заостренным прутом он осторожно покалывал поле впереди себя и, почувствовав сопротивление дерева, рыл ладонями землю, закусив губу и сдерживая тяжелое дыхание.

Он то и дело терся носом и щекой о плечо или рукав, отчего темное его обтрепанное пальто стало мокрым, как от обильной росы. Но пальцы работали, свинчивали взрыватели, и потное лицо Бертолета светилось высшим творческим вдохновением, оно было самозабвенно.

Левушкин, ползший следом, втыкал прутики, обозначавшие границы прохода. Аллейка этих прутиков протянулась уже метров на сорок в поле, и груда деревянных коробок росла.

Время от времени в низине, где раздавался гул, взлетали ракеты.

Чуть-чуть посветлело небо на востоке. Андреев ввел первую упряжку в узкую аллейку из веточек вербы. Колеса едва не сбивали эти ветки, и старик осаживал лошадь, чтобы не выехать за пределы прохода.

На последних метрах, в сурепке, копошился Бертолет.

– Сейчас, – сказал он осипшим голосом и извлек последнюю коробку.

Левушкин осторожно принял ее.

Изогнувшись, как сухой стручок, Бертолет склонился над промоиной и опустил в холодную воду израненные черные пальцы. Затем, похлопав озябшими ладонями по бокам, достал блокнот и карандаш. Пальцы, однако, не смогли удержать карандаш, он выскальзывал, и тогда Бертолет, взяв его в кулак, как это делают маленькие дети, крупными кривыми буквами продолжил записи майора: «29 октября. Нет Топоркова. Прошли минное поле».

Левушкин оглянулся. Преследователи остались позади. Перед ними был сумрачный и глухой лес – надежная защита от вездесущих мотоциклистов.

Подрывник, усевшись на телегу среди деревянных начиненных взрывчаткой коробок и пустых ящиков, тут же уснул. Почерневшая его кисть с майорскими часами свешивалась с телеги. Вращались, вращались неутомимые колеса. Все дальше от егерей уходил обоз, оставляя на влажной земле глубокие росчерки колес.

Светало.

День двенадцатый. Последний

1

Перед ними была река. Она блестела под низко висящим над противоположным берегом солнцем.

Это была река лесная, спокойная, но глубокая, очень глубокая – вода в ней казалась черной. Течение чуть заметно шевелило ивовые кусты, и плыли по густой воде узкие белые листья ивняка. На той стороне виднелся вросший в низкий берег остов сгоревшего баркаса.

– Ничего, – успокоил товарищей Андреев. – У нас на Дальнем Востоке ширше… Ничего река. Если б не телеги, запросто можно….

– Без телег нам никак нельзя, – серьезно сказал Бертолет. Тень командирской озабоченности легла на его лицо и провела две малоприметные бороздки у углов рта.

– Это я все понимаю, – сказал старик. – Как там Левушкин сказал: «Свою долю за плечами носим, как горб»?

– Может, до моста – и с бою, а? – спросил Левушкин.

Бертолет заглянул в карту и сказал:

– До моста бы можно. Да только моста нигде поблизости нет.

– А может, сходить к тому старичку в Крещотки? – спросил Андреев.

– К какому еще старичку?

– «Танкисту», «будьте любезны…».

– Пустые хлопоты, – буркнул Левушкин. – То ж серьезное дело – переправа. Кто на это пойдет!

– Кому фашисты костью в глотке стали – тот и пойдет, – возразил Андреев. – Может, баркас помогут раздобыть. Или еще чего придумаем….

– Попытка – не пытка, – согласился Бертолет. – Выбирать-то у нас все равно не из чего.

– Одна только просьба к тебе, Бертолет, как к командиру, значит… – снимая с плеча винтовку и выгребая из карманов последние патроны, сказал старик. – Если даст судьба переправиться, обещай отпустить меня для наказания провокатора Миронова Кольки. Мучает меня эта мысль, что носит земля такого гада… Один патрон для него особо берегу…

– Обещаю, – сказал Бертолет.

И они еще долго следили за тем, как Андреев, нахлобучив капюшон, шел через поляну и скрылся затем за деревьями.

Бертолет сидел в своей излюбленной позе – по-татарски подогнув ноги и поставив рядом каску с металлическими деталями и велосипедную зубчатку.

– Опять мастеришь? – спросил Левушкин.

– Да… немного осталось.

– Легкий ты человек, Бертолет, – сказал Левушкин. – Всегда дело находишь. А я, как свободный час, весь извожусь. Или дай стрелять, или уж самогонки. Прямо не знаю, что я после войны буду делать.

Затем Левушкин долго лежал на телеге и смотрел сквозь белесые ресницы на облака. Приподнялся на локте и, обнаружив Бертолета все в том же положении, сказал:

– Слышь, Бертолет, как ты думаешь, вспомнят о нас после войны?

– Именно о нас с тобой? – рассеянно спросил Бертолет, прилаживая велосипедную цепь к деревянной шестеренке, надетой на магнето.

– Ну, о майоре, о Гонте…

– Да как сказать… На фронте столько сейчас людей гибнет, представляешь?

– Да… А мне, если уж загремлю, хотелось бы, чтоб помнили. Вот был Левушкин, хороший парень, хотя и дурак. И чтоб всплакнула какая-нибудь… Ведь некоторым везет – их долго помнят…

– Что память? – спросил Бертолет, отрываясь от своего электровзрывного устройства. – Конечно, на миру и смерть красна. Да разве в этом дело? Вот пройдет лет сто, уйдут поколения, для которых война – это боль, и станет эта война историей. Ну, вот ты о войне тысяча восемьсот двенадцатого года много думаешь? Кажется, красивая была штука: гусары, кавалергарды, ментики, кивера… Нет, знаешь, самое главное, чтобы каждый делал свое дело, не думая о памяти. Это – забота других. Уж как получится. Вот как майор!

– Да, майор… – вздохнул Левушкин. – Ты как думаешь, что в нем такое особое было, а?

– Не знаю. Он был коммунист. Настоящий. Не на словах.

– Жалко, что в войну лучшие люди гибнут, – сказал Левушкин. – Очень жалко… Нет, Бертолет, насчет памяти ты не прав. Кто-то из нас должен выжить и о майоре рассказать. Нельзя о нем забыть, никак нельзя…

Река Сночь, черная, холодная река, несла последние ивовые листья.

Зябко подрагивали кусты, опустившие в воду тонкие ветви. И посвистывал в долине, на просторе, северный ветер, гнал ватные зимние облака.

2

Ox и повезло же уссурийскому старичку Максиму Дорофеевичу Андрееву под занавес нелегкой походной жизни!..

Перед ним на столе – огурчики, капустка свежайшего засола, но без горечи, старинный лафитничек с довольно прозрачной жидкостью и – чудо после партизанского неуюта! – трезубая мельхиоровая вилка. Как известно, огурчик, надетый на вилку, имеет неоспоримые вкусовые преимущества перед тем огурчиком, который приходится хватать грязными лапами…

Но самое большое чудо – сама хозяйка, чистенькая гостеприимная старушка свояченица Мария Петровна. Она стояла по ту сторону стола со скрещенными на груди руками, с почтительно-внимательным выражением лица, как перед уважаемым и редким гостем.

В углу – лампадка неугасимая пред образом Черниговской божьей матери; чисто, ладно в доме. И плошка на столе. Не очень яркая, но достаточно света, чтобы разглядеть огурчики.

И сам Андреев преобразился: снял свой звенящий дождевик, снял ватник и остался в стареньком, узкоплечем грубосуконном пиджаке, седые сосульки, свисающие с головы, причесал кусочком старой гребенки, обнаруженной в необъятных карманах, бороду выжал во влажной пятерне, отчего получился задиристый калининский клинышек – и вот, пожалуйста, отличный вышел старичок, уютный, аккуратный, не стыдно было бы и в колхозном президиуме посидеть…

Мария Петровна отошла к печи и ловко вынесла на ухвате дышащий паром горшок.

– Это с чем же у вас кандер, Мария Петровна? Похоже – со шкварками? – спросил, шевеля ноздрями, Андреев.

– Со шкварками, Максим Дорофеевич, – ответила хозяйка чинно.

– А у нас больше с комбижиром готовят, – сказал Андреев и придвинул к себе миску.

– С комбижиром какой кандер!

– И то! – согласился Андреев и погрузился в миску. В окошко, затянутое вышитой чистенькой занавесочкой, тихо стукнули три раза. Стукнули со значением: два удара подряд, частя, а третий – в отрыве.

Мария Петровна выглянула, кивнула, и в избу, внеся струю холода, в комбинезоне и шапке вошел Стяжонок. Вслед за Стяжонком один за другим вошли в узкий дверной проем, щурясь на плошку и снимая шапки, восемь человек, в лаптях и сапогах, возрастом под стать Андрееву и Стяжонку.

Вошли и сели рядом на лавку, вдоль стены, и руки сложили на коленях, и твердые сухие лица обратили на Андреева.

– Значит, насчет баркасов, – сказал басом самый белый и рослый. – Насчет баркасов – пустое дело.

– Сивкун, – шепнул Андрееву Стяжонок. – У него Щиплюк внучонка стрелил. Голова всей бригады.

– Надо переправу делать, – заключил Сивкун.

Он осмотрел «бригаду», выжидая.

И посыпались реплики, как картошка в чугунок.

– Это, конечно, не шутейное занятие. Очень даже…

– Сночь – дурная река, не гляди, что тихая.

– Наплавной мост надо делать.

– А с чего?

– Ниже Крещоток двенадцать верст комли сложены для сплава.

– Верно. С-до войны еще. Для школы, для стройки.

– Как сбрасывать будем?

– Накатом, там под горку. Желоб подроем, чтоб не шуметь.

– А плотить?

– Вязать на берегу, внахлест и заворачивать потом, с оттягом.

– Естественно вполне… Вам сколько переправлять?

– Четыре телеги, – ответил Андреев, напряженно слушавший стариковский переговор. – Груз не тяжелый.

– Ну, значит, внахлест. Веревкой и проводом. Не рассыплется.

– Чтоб потом топором тюкнул – и нет моста. На живую. А то немцы за вами могут вдарить…

– Позвольте, товарищи сплавщики, узнать, – почтительно спросил Андреев. – Какой будет установлен, значит, срок?

Сивкун вздохнул, отчего заколыхалось пламя плошки и заметались кудлатые тени стариковских голов на стене.

– Ну, если б в мирное время ты, дорогой товарищ, был, скажем, председатель колхоза и сделал бы, как положено, наряд, и пообещал бы выставить ведро казенной, то скажем… за неделю управились бы… – и, глядя в осунувшееся лицо Андреева, добавил: – Ну а раз ты есть неимущий партизан, то за десять часов, я думаю, управимся. Только вы нам защиту обеспечьте, чтоб не постреляли наших хлопцев.

– Это будет, – пообещал Андреев.

– Будьте любезны, – добавил довольный Стяжонок.

Старики один за другим выходили, сгибаясь под низкой притолокой.

Андреев тоже встал, надел ватник, дождевик.

– Позвольте, Мария Петровна, вас поблагодарить, – сказал он смущенно.

– Та что там, – махнула она рукой и внимательно посмотрела на Андреева ясными своими глазами: – Хочется и мне с вами, Максим Дорофеевич, чистосердечно поговорить. Времени на обходные беседы нету.

– Нету, – эхом отозвался Андреев.

– Куда вы торопитесь?.. Не в ваши годы войну воевать, Максим Дорофеевич, это дело молодых.

– Оно-то верно, – согласился Андреев.

– А мне вот в хозяйстве одной очень трудно. По двору, скажем, за курями или за телкой посмотреть – это ничего, а уж в лес за хворостом, это не для моих сил, тут какой-никакой, а мужчина нужен…

Она не сводила с Андреева чистых, прозрачных глаз.

– Уж извините, что я так откровенно, да ведь мы люди немолодые, нам чего уж… Знаем, что такое лихо и какая штука жизнь человеческая!..

Борода Андреева сделала несколько кругообразных движений, что означало усиленную работу мысли.

– Спасибо на добром слове, Мария Петровна, – сказал он наконец. – Слова ваши от души, и слышать их мне было лестно. Да не могу я, Мария Петровна, от военного дела уходить… – Тут старик изменил ровному дипломатическому тону и сказал с жаром: – Гибнут молодые, Мария Петровна, и такого человека я вчера схоронил, что до него, хоть триста лет проживи, не дорастешь и сердцем, и умом… Мне ли бояться, мне ли от судьбы своей уходить? Нет такого у меня права, беда большая пришла, а руки оружие еще держат, и глаз видит…

Старушка молчала.

– Совесть не позволит, Мария Петровна, при всем почтении к вам и любови… Вы откровенно говорили, и я скажу: в своей жизни против совести не ступил. Одно, по правде сказать, имею на душе. Смешной, конечно, случай, но чем больше старею, тем больше имеет на душу воздействие… До революции еще, молодым, до деревни нашей казацкой путейского инженера сопровождал – тогда чугунку строили на Владивосток. Инженер был сильно выпивши, да и я был не тверез, и через речку вброд зачем-то стал того инженера нести на спине, ну, и не туда занес, уронил… Давай вытаскивать. Вода холодная была, он протрезвел. Вытащил его, а он, что было, не помнит и стал полагать, что это я его спас – как проходящий, значит, случайный человек. И – нате! – вручает мне золотой червонец за спасение.

– Николаевку! – ахнула Мария Петровна.

– Именно. И не хватило мне сил отказаться. Смешной случай, а как вспомню – скулы от стыда сводит… Вот и война, и всего насмотрелся, а не забываю. Вот, Мария Петровна, как на исповеди, мой ход против совести…

Надвинув на голову капюшон, Андреев замешкался на минуту и сказал смущенно:

– Позвольте спросить, Мария Петровна… не найдется ли у вас лампадного маслица для моей хворости… Ревматизм мучает.

– Это можно, – спокойно сказала хозяйка. – Это можно, Максим Дорофеевич.

Она достала из-за иконы, с неприметной полочки, пузырек из-под духов, пригасила пальцем огонь, теплившийся у печальных глаз богородицы, и из темно-коричневой лампадки долила пузырек доверху.

– Думаю, не обидится Бог, – сказала она с улыбкой.

– Благодарствуйте, – сказал Андреев, и бородка его дрогнула. – И за добрые слова ваши, и за гостеприимство – большое вам спасибо… – И он тихо вышел из горницы.

3

На песчаной кромке под обрывистым берегом реки Сночь стоял обоз: четыре телеги с ящиками. Лошади фыркали, пили темную воду.

А в двадцати шагах ниже по течению реки кипела работа: летели с откоса, взрывая песок, бревна, глухо били в береговую кромку, поднимали фонтаны брызг, и бесстрашные сплавщики, а с ними с десяток подростков, стоя по колено в воде и ворочая баграми, вязали длинный и узкий плот.

Полоса связанных сосновых комлей, похожая на лестницу, уже протянулась вдоль берега, и Андреев, прыгая с бревна на бревно, поторапливал:

– Давай шустрей, сплавщички!

Бревно к бревну подвязывали старички, и лестница росла, увеличивалась, чтобы, развернувшись, ткнуться к тому берегу и перегородить реку временной, но прочной связью.

– Как там ваши, много их, удержат? – опасливо спросил кудлатый сплавщик.

– Удержат, – сказал Андреев.

Близ переправы гудела земля под ударами падающих с обрыва бревен. Сплавщики наращивали плот.

Длинная лента связанных бревен лежала вдоль берега. Теперь эту ленту предстояло поставить поперек реки, чтобы соединить оба берега.

Четверо старичков взялись за прочный пеньковый трос, прикрепленный к дальнему краю плота, а остальные принялись баграми отталкивать настил.

Река медленно разворачивала бревенчатую ленту. Наконец плот, удерживаемый туго натянутой веревкой, перегородил реку, но несколько метров темной воды все еще отделяли край шаткого настила от дальнего берега.

– Вот бес, вода осенняя, ширит реку, – пробормотал Андреев. – А ну подгоняй, наращивай! Не бойсь портки промочить, на печи будем греться! – И он, подталкивая багром бревно, пошел по колеблющемуся настилу.

– Идут, – прошептал Бертолет.

Тяжело лязгало, грохотало и гудело за краем лощины, и глаза партизан округлились от напряжения. Казалось, еще немного – и на перевале дороги покажется нечто чудовищное, неодолимое, гигантское, как бронтозавр.

…Темным резным силуэтом вырос мотоцикл. Но он не мог издавать такого грохота, и Бертолет с Левушкиным проводили его спокойными взглядами. Мотоцикл, ворча мотором на малых оборотах, спустился в лощину, а за ним на фоне белесого хмурого неба вырос угловатый и громоздкий, как башня средневекового замка, броневик.

Он не спеша стал спускаться по неровной дороге, и колеса его ходили вверх-вниз под тяжелым кузовом.

– Вот это да! – сказал Левушкин, и глаза его захмелели в охотничьем азарте. – Зауважали нас фрицы! Сильно зауважали! Надо же!..

Броневик вел за собой под прикрытием своей брони два грузовика с солдатами. Замыкал колонну связной мотоцикл. Облачко гари повисло над дорогой.

– Броневик фирмы «Даймлер», – сказал Бертолет и положил свою неспокойную руку на замысловатый подрывной механизм. – Два мотора, два водительских места – впереди и сзади. Для лесной местности…

– Завалить бы его, – прошептал Левушкин.

Мотоциклисты ехали не спеша, рассматривая дорогу. Над ними плыл ствол крупнокалиберного пулемета, установленного в башне «даймлера».

Грохот броневика сотрясал землю. Колыхались ряды касок в грузовиках. Бертолет взялся за шатун велосипедной зубчатки и что есть силы рванул его. Зубчатое колесо пришло в движение, и зажужжало, вращаясь, магнето.

Но взрыва не последовало. Переваливаясь, броневик преодолевал низменный участок, где был заложен фугас.

– Ну чего ты! – взмолился Левушкин.

– Крути! – крикнул ему Бертолет и тонкими дрожащими пальцами прижал к магнето отошедшую проволоку. – Говорил же, без паяльника…

Левушкин, перекосив лицо, привстал, забыв об осторожности, и бешено закрутил зубчатку.

Облако земли встало над колонной и закрыло ее, пошатнулась, побежала куда-то земля, дохнуло огнем, и Левушкина отбросило в сторону, вырвав из его рук подрывную машинку. Разведчик приподнялся, ошалело глядя на подползавшего к нему Бертолета. У обоих были черные, в ссадинах лица.

– Пошли, – простонал подрывник, выплевывая песок и траву.

Падая, задыхаясь, они взобрались на пригорок. Оглянулись. Левушкин протер запорошенные песком глаза, раскрыл рот и в восторженном порыве хлопнул Бертолета по вихрастому затылку.

– Даровитый ты парень, – прошептал он, не отрывая глаз от лощины, взбухавшей черным дымом. – Вроде мешком пришибленный, а даровитый… Вот девки, наверно, за это и любят, – добавил он неуверенно. – Они чуют…

– Пошли, пока фрицы не опомнились, – потянул его за рукав Бертолет. – Чего там смотреть… Удовольствия мало.

4

Наплавной мост из колышущихся бревен, тонкий и прямой, вел к тому берегу.

Крещотские мастера, тревожно поглядывая на косо выгибающуюся под ветром полосу дыма, укладывали между крупными комлями жерди, чтобы не сбились телеги.

– Спасибо, сплавщички! – крикнул Левушкин. – И дуйте кто куда. У кого ноги слабые, возьмите там бричку. И побыстрей!.. Думаю, свидимся еще!

Он подхватил под уздцы первую пароконную упряжку и вывел ее к мосту.

Лошади упирались, они боялись колышущегося настила, но сзади подталкивали телегу Андреев и Бертолет, и упряжка взобралась на бревна.

Настил дышал, он ходил волнами, оседал под тяжестью лошадей и телеги, через несколько метров колеса уже глубоко ушли в воду и прыгали на горбатых комлях, поднимая брызги.

– Счастливого пути, будьте любезны! – крикнул с обрыва Стяжонок и исчез вместе с бричкой и сплавщиками.

Растворились в лесу крещотские старички и мальцы. За высоким песчаным берегом черной дугой стлался дым.

…Упряжка медленно двигалась по прогибающемуся деревянному полотну. Бревна скакали, как поплавки, под копытами лошадей и колесами, мост играл, но – держался, держался! И упряжка, громыхнув, соскочила с настила в осоку, и лошади, осмелев, почуяв землю, рванули телегу из грязи так, что влажные комья полетели с колес.

И вторая и третья повозки прошли по наплавному мосту, Партизаны вели их, черпая голенищами воду, чертыхаясь и скользя на уходящих в темную речку бревнах.

Когда последняя упряжка прыгнула с горбатых сосновых комлей в осоку, Бертолет с Левушкиным, щелкая кнутами и крича, погнали обоз дальше, за деревья, куда не могли долететь пули преследователей. Андреев же, подхватив топор с телеги, бросился по наплавному мосту обратно.

Опережая застрявшие в лощине грузовики, егеря в касках и пилотках, в полном боевом снаряжении, с бьющимися о бедра коробками противогазов, бежали между соснами к реке. С высокого берега они заметили переправу. Они кричали, показывая руками, и сапоги их, подбитые шипами, гулко топали по земле.

После неожиданного и страшного взрыва фугаса на дороге они были полны ненависти. Одним из первых бежал, неся на плече МГ, как некогда делал это Гонта, огромный егерь, загорелые руки которого торчали из рукавов френча, как из детской курточки.

Под сухоньким стариковским телом Андреева настил не прогибался – только мокрые бревна прыгали в ногах, упругие, как мячи.

Оказавшись под обрывом, на самом краю моста, он несколькими резкими ударами топора перерубил веревки и проволоку, связывающие крайние комли, и настил, подталкиваемый течением, крякнул, заскрипел, стал медленно уходить одним концом от берега. Постепенно обозначилась полоса черной воды, отделившей настил от песчаной кромки под обрывом, куда спешили егеря.

Все круче изгибалась бревенчатая лента под напором реки, и Андреев побежал обратно, высоко подбрасывая ревматические колени и взмахивая руками, чтобы удержать равновесие на скользких бревнах.

На середине реки он остановился, обернулся, увидел каски и пилотки егерей над обрывом… Согнувшись, как будто, опасаясь удара в спину, он еще быстрее пустился по настилу.

Близ низменного берега, поросшего осокой, он снова принялся рубить веревки и провод, часто взмахивая топором и кряхтя при каждом ударе. Он не оглядывался. Он спешил. Но по его фигуре, съежившейся, нарочито невнимательной к тому, высокому, берегу, чувствовалось, что он понимает, как близки егеря.

Раздался треск, скрип, и бревна начали расходиться.

И тут с обрывистого берега равномерно татакнул станкач. Высокий немец, обхватив пулемет своими огромными лапами, дал нескончаемую, веерную очередь по реке, и была в этой очереди вся его злоба и все его бессилие.

Андреев сел на бревно. Словно бы отказали вдруг стариковские ноги. И сидя, закусив губу от боли, уткнувшись бородкой в грудь, среди кипевшей от пуль воды, среди взлетающих фонтанчиками щепок и кусков коры, он продолжал рубить последнюю проволочную нить, соединяющую разошедшиеся звенья настила.

Плотно, глухо ударили пули в брезентовый плащ. Андреев откинулся назад. Пальцы его последней жизненной хваткой вцепились в бревна.

Средняя часть настила оторвалась и, медленно поворачиваясь, как льдина, поплыла по темной реке Сночи. На краю ее, выставив острый клинышек бородки из капюшона, лежал Андреев – потомственный уссурийский казак.

То ли от пуль, то ли от движения крайних бревен тело перевернулось, и из кармана дождевика выпал пузырек, закрытый стеклянной притертой пробочкой с «сердечком».

Все дальше уплывал мост. Лишь несколько куцых плотиков, наподобие мостков для полоскания белья, остались на обоих берегах.

Постепенно пальцы Андреева разжались, и тело тихо, без всплеска, соскользнуло в воду. Остался лишь пузырек с лампадным маслом, средством от «невоенной» болезни – ревматизма.

Левушкин с Бертолетом, оставив обоз в ивняке, бежали через кусты, увязая сапогами в сырой, чавкающей земле.

– Дедок! – кричал Левушкин. – Дедок!

Они выбежали на берег. Река была пуста. Не было ни моста, ни Андреева, только два куцых мостка из бревен напоминали о переправе.

На противоположном высоком берегу разворачивались, ворча дизельными моторами, два больших грузовика. Егеря на ходу влезали в кузова. Последним, забросив пулемет, влез рослый солдат…

– Дедок! – еще раз крикнул Левушкин.

Он побежал, поднимая брызги и путаясь в осоке, вниз по реке. И увидел за поворотом: медленно разворачиваясь, плывет по темной воде бревенчатый настил, который десять минут назад служил для них мостом. И настил этот был пуст.

– Дедок! – угасшим уже голосом крикнул Левушкин.

Бертолет, оставшийся у места переправы, нагнулся и поднял из травы снайперскую винтовку. Отвел затвор, и выпал на его ладонь один-единственный золотистый патрон, последний патрон, сберегаемый Андреевым для того, чтобы покарать предательство и зло.

Левушкин, с опущенной головой, подошел к взрывнику. Посмотрел на патрон, на винтовку.

– Ты дай мне, – сказал он, вставил патрон в казенник и забросил винтовку за спину.

5

Наступили сумерки, и пошел снег, первый снег года. Он был крупным, мокрым, тяжелым и вмиг облепил деревья, кусты, одежду двигавшихся полем людей и повозки.

Снег налетел порывом, усыпал землю, и сразу высветлело вокруг, и четко, словно вырезанные из черного картона, обозначились фигуры лошадей: снег мгновенно стаял на их горячей шкуре, и она клубилась паром.

Скрипели сапоги, оставляя четкие следы на белом поле, и за обозом тянулась черная полоса взбитой колесами и копытами земли.

И вдруг вдали, за горизонтом, небо вспыхнуло, как вспыхивают пары бензина, и заиграло красными и белыми сполохами. Гулом отозвалась этому внезапному свету земля.

Зарево разрасталось, мигая и подсвечивая алым и желтым низкие плотные облака.

– Это там… под Деснянском, – прошептал Бертолет. – Значит, тот обоз добрался…

– Дошел! – сказал Левушкин. – Дошел!

Они стояли, не в силах оторвать взгляда от красных сполохов за горизонтом.

Затем Левушкин хлопнул товарища по плечу и крикнул, смеясь и плача:

– Все, Бертолет… Все!.. Нет, что же мы наделали, а? Что же мы наделали, что даже самому страшно!..

Он вытер грязной ладонью лицо:

– А ну дай тот листок, что майор с собой носил!

И когда Бертолет достал и развернул листок с расплывчатым изображением кукиша, Левушкин прикрепил его к ящику.

– Нехай посмотрят, нехай!.. Нет, что мы наделали! – повторил он, и непонятно было, то ли снег тает на его щеках, то ли ползут слезы.

Бертолет машинально взглянул на часы майора. Под треснутым стеклом неутомимо двигались стрелки.

– Ну хорошо, – сказал Левушкин и вздохнул облегченно. – Значит, все не зря… – Он достал из кармана две лимонки, взвесил их на ладонях и одну отдал взрывнику: – Возьми.

– А ты куда?

– Я?.. Дедок велел тот патрон, что в винтовке, на Кольку Миронова израсходовать. Так я попытаюсь… А потом – туда, – и Левушкин махнул в сторону зарева. – Может, чем-нибудь я им понадоблюсь…

– Это да… Это конечно…

– А ты. Бертолет, дуй на кордон… Возьми Галку и Степана под свою охрану. Доставишь в отряд… Хорошая она дивчина… И будь здоров!

Они поцеловались.

– Да, черт нескладный, я тебе тяжеловоза заседлаю, поедешь как на печке…

– Прощай, Левушкин! – прошептал Бертолет.

Зарево в стороне Деснянска все разрасталось, оно пульсировало белым огнем, и чуть подрагивала под ногами партизан земля.

– Аэродром подрывают, – констатировал Левушкин.

Уже съехав с пригорка, Бертолет остановил своего мерина. Вспомнив о блокноте, доставшемся ему от Топоркова, он похлопал по карманам, отыскал огрызок карандаша и сделал последнюю запись: «30 октября. Переправились через Сночь. Приказ выполнен».

Когда Бертолет оглянулся, он увидел на белом пригорке, подсвеченном заревом, лишь телеги с пустыми ящиками…

Ссутулясь, Бертолет трясся на широкоспинном тяжеловозе, и табунок партизанских коней бежал перед ним легкой рысцой.

Широкий темный след оставался от табуна.

И землю снегом замело…

Глава первая

Они переправились ночью, в тумане, на трофейной пузатой резиновой лодке. Переправились внаглую, запустив подвесной мотор, прикрепленный к транцевой доске. Мотор тоже был немецкий, прозванный за громкую трескотню «Геббельсом».

На том берегу переполошились немцы, подняли стрельбу, подвесили ракеты, но туман от этого стал еще более густым, почти непроницаемым. Укрывал их, как бабушкина перина. Петляя, они у самого берега заглушили «Геббельса» и дали сильному течению снести их вниз, в то время как крики и автоматные очереди раздавались там, где они должны были пристать.

Уткнулись в кусты, взрезали лодку ножами и полезли наверх. Стрельба продолжалась долго, это было им на руку. Никто не слышал треска и топота. Они спешили уйти подальше от реки, используя тарарам. Фрицы, изобретатели этих быстроходных десантных лодок, которые не раз приносили им успех, такой прыти от «рус-иванов» не ожидали, знали, что подобных плавсредств у Красной Армии нет.

Расчет на внезапность и одиночный прорыв удался. Через полтора часа они оказались на незанятой никем высотке, в тылу противника, заняв старый, заросший окоп, оставшийся здесь с сорок первого. Стали ждать, когда рассеется туман. Тушкин проверил рацию, все оказалось в порядке. Им везло. Сказочно везло.

Выложили гранаты, приготовили оружие, замаскировались, протерли бинокли. Обменялись шуточками. Все понимали, что вряд ли выберуться отсюда живыми. Даже при сказочном везении не получится.

Их было всего шесть человек, и назывались они «взвод артиллерийской разведки». Три недели назад их было восемнадцать. Такая работа: постоянная убыль.

Провожая их к лодке, капитан Мастырин, после уточнения задачи и маршрута, как бы невзначай сказал:

– Кто первым высадится на том берегу и обеспечит переправу двести восьмому полку, будет представлен к званию Героя Советского Союза. Приказ командующего фронтом. А Константин Константинович, как известно, словами не бросается.

И добавил:

– А нет, я и сам до Верховного дойду, а Звездочек добьюсь. Вы меня знаете.

Они Мастырина знали. Одноглазый, яростный, два раза разжалованный, он пахал все войны от самого Халхин-Гола. Авторитетов для него не существовало, кроме кумиров, вроде комфронта.

Младший лейтенант Анохин подумал: «Звездочка… Неплохо. Хоть и посмертно, конечно».

И все так подумали.

…Когда рассеялся туман, они углядели в километре, за кустами, хорошо припрятанные и увешанные зелеными сетями три батареи «хуммелей», «шмелей», стопятидесятимиллиметровых самоходных гаубиц, основной огневой кулак немцев в полосе нашего ударного двести восьмого. Быстро перемещаясь вдоль берега, они могли утроить силу артиллерийского воздействия на переправу.

А в низинке обнаружили батарею «ванюш», тяжелых шестиствольных реактивных минометов, которых особенно опасались пехотинцы. Разведчики занесли на схему координаты батарей, опорных пунктов, линии окопов и дзотов, даже определили штабной блиндаж.

Когда началось, немцы довольно бысто догадались, что в их тылу ведется оптическая разведка. Еще бы! Приданный двести восьмому пехотному полк тяжелой артиллерии резерва Главного командования подавлял вражеские батареи, куда бы они не перемещались. От «шмелей» только крылышки летели – листы броневой обшивки.

Сначала на высотку полез десяток автоматчиков, разведка. Их уложили сразу, не отвлекая от дела Тушкина и наблюдателя-корректировщика, «пожилого» двадцативосьмилетнего Сарычева.

Дальше стало хуже. Через полчаса, окруженные со всех сторон, они передали батареям Резерва Главного Командования свои координаты. Высотку накрыли. Залпом. Свои же. Там, в РГК, не церемонились, не кричали в трубку: «Ребята, а как же вы?» Они – приданные. Сегодня здесь, а завтра где-то в другом месте. Пуляют чушками килограммов по триста по особому заказу.

Когда Анохин и Тушкин, оглушенные, не слышащие друг друга, выбрались из-под завала, не сразу поняли, что их только двое. Чудеса войны: всех остальных разметало на мелкие куски, а их, бывших рядом, только засыпало. От разбитой рации из песка выглядывала, поблескивая, лишь какая-то деталь.

Стали выковыривать из ушей песок, полагая, что не слышат именно из-за этого. Не получилось, но все же постепенно пришли в себя. Кругом все заволокло дымом и пылью. Переглянулись. Анохину было двадцать, Тушкин на год старше. Очень хотелось жить.

Не сговариваясь, бросились бежать сквозь оседающую мглу. Куда мчались, плохо понимали. Ноги поначалу подкашивались, они падали. Но постепенно окрепли, ускорили бег. На грязных лицах засыхала кровь, непонятно, чья.

Видимо, они бежали не к реке, не к своему десанту, а во вражеский тыл. Кончился кустарник – увидели какой-то полуразрушенный хуторок. Вроде пустой, брошенный. Побежали туда. Невозможно как хотелось пить. И наткнулись на группу немцев, в тенечке ощипывающих кур. Это были явно свежие немцы, из пополнения, только прибывшие сюда. Обмундирование не потрепанное. Они разевали рты – пели. Один играл на губной гармошке, подбадривая друзей. Если бы артразведчики не потеряли слух, они бы еще издали поняли, что за хатой враги.

Увидев красноармейцев, немцы опешили. Но разглядели, что двое «иванов» без оружия, в крови, в лохмотьях, оставшихся от гимнастерок и галифе. Засмеялись, стыдясь своего первого испуга. Тот, что играл, поманил русских пальцем:

– Ком, «иван»! Ком хирер!

У немцев были карабины. Судя по всему, это была какая-то тыловая команда. Унтер в очках.

Анохин и Тушкин развернулись и бросились к виднеющемуся лесочку. До зарослей было не очень далеко, но бежать пришлось по пахоте, ноги вязли. Попадут в них или нет?

Впрочем, немцы не спешили стрелять. Они кричали, смеялись, улюлюкали. Как на охоте. Музыкальный фриц даже издал тирольскую трель. Она неожиданно донеслась до левого, ожившего уха Анохина. Потом немцы, видимо, устроили соревнование: пальбу по движущим мишеням. Спускали курки не спешно, по очереди, чтобы знать, кто попал, а кто промазал.

Пули свистели у самых ушей, но артразведчики не слышали их. Падали, поднимались и бежали дальше, даже не пригибаясь: не было сил, не хватало воздуха.

До спасительного лесочка оставалось совсем близко, шагов двадцать, когда Тушкин упал, зарывшись лицом в землю. Анохин залег рядом, ощупал бездвижного друга. Пуля попала ему в затылок.

Оглянулся: немцы цепью шли по пахоте, должно быть, чтобы проверить попадания.

Анохин вскочил и сделал последний бросок. Растрепанной птицей он уже влетал в заросли, когда пуля ударила его в каблук правой ноги, в беге отброшенной назад.

Упал. Нога сразу как бы отнялась. На месте колена, выступавшего из порванных брюк, вздулся кровавый пузырь: пуля вошла в пятку и, кувыркаясь, дробя сухожилия и кости, вышла через колено. Анохин попытался встать, и не смог. Тогда он пополз между чахлыми стволами деревьев, через подлесковый кустарник. Все дальше и дальше…

Немцы постреляли по лесу, но вглубь не пошли. Мало ли на кого там напорешься. К тому же их ждали куры.

Анохин же все полз и полз. Но силы оставляли его. А затем он и вовсе потерял сознание.

Как его перевернули на спину двое из похоронной команды, он не чувствовал. Переправившись, двести восьмой полк стремительно ушел вперед, углубляя и расширяя плацдарм, теряя по пути убитых и раненых, как теряет на неровной дороге зерно прохудившийся мешок.

Похоронная команда двигалась следом за санитарами, подбирая убитых. Двое или трое солдат пошли краем лесочка и случайно увидели Анохина.

– Гляди-ка, – сказал один из похоронщиков, мягко, по-белорусски выговаривая букву «г».

Перевернули Анохина, он слабо застонал, но в сознание не пришел.

– Та… помирает, – сказал второй. – Перекурим?

Белорусы добры и милосердны. И службу знают.

– Давай-давай, бярись, – сказал первый напарнику. – Ничаво! Из лесочка вынясем, санитарам передадим. Авось не преставится…

Анохин открыл глаза и увидел над собой штопаный брезент просторной палатки. Нога болела нестерпимо. Разговор доносился глухо, как из-за стены. Но левым ухом младший лейтенант услышал скрипучий и резкий голос капитана Мастырина:

– Ногу ему отрезать не дам. Я вам тогда голову отрежу. Не торопитесь, эскулапы! Вдумчиво!.. Это ж совсем еще пацан, а уже Герой Советского Союза, ясно? Рокоссовский подписал!.. Как ему потом жить без ноги?

Анохину было все равно: отрежут или не отрежут ногу, подписал Рокоссовский бумагу или нет, Герой он или не Герой. Он снова потерял сознание.

– Ты, Мастырин, вышел бы отсюда, – сказал начальник медсанбата одноглазому капитану.

– Я – в халате.

– Вот в халате и выйди. Давно ли сам у меня лежал?.. – И майор рявкнул так, что вздрогнула и со звном выронила какой-то блестящий хирургический инструмент медсестра: – Удались!

Мастырин криво, одной щекой, не изуродованной шрамом, усмехнулся и вышел. Понял: ногу парню будут спасать.

У палатки он увидел, что число раненых на носилках, доставленных с передовой, переправленных через реку, за эти десять минут значительно выросло. Было много тяжелых. Наступление разгоралось…

Мастырин присел на землю, закурил. Но услышал, как в палатке, подставив руки под струю воды, которую лила из кувшина медсестра, майор пробурчал:

– На Звезду бумагу Рокоссовский подписать может. А вот на гангрену… На нее один Господь подписывает. Подпишет – и все. Отпилят ножку по самые они… Если успеют. Так хоть колено спасли бы…

– Эт точно, – отозвался хирург, весь заляпанный кровью.

Господь не подписал. Напичканный пантопоном и другими препаратами, Анохин плохо соображал, что с ним делают и куда везут. Сначала на грузовике, потом на поезде. Не знал, что совершил путешествие длинной в тысячу километров и очутился в небольшом старинном городке на Верхней Волге. Из лета перебрался в раннюю осень.

В специализированном хирургическом госпитале, где занимались конечностями, ему сделали две операции. Говорили, предстоит еще одна, последняя. Нога уже сгибалась в колене, двигалась стопа. Но, глядя на располосованную голень, на обтянувшую кости желтую от йода кожу, Анохин только вздыхал.

– Не кручинься, паря. Кости починили, а мясо нарастет, – утешали его сердобольные санитарки.

А когда оно нарастет? Первый Белорусский уже был под Варшавой. Подумать только! Во-он куда махнул Константин Константинович! А он, Анохин, здесь, в унылой палате, в сером коридоре, прыгает на костылях, словно подбитая ворона… Скорее бы это мясо наросло! И даже то, что сняли очередной гипс, что заезжий генерал вручил Звездочку, его не утешало. Обмыли, конечно, высокую награду. Поздравили врачи. Но он согласился бы, если б такое было возможно, обменять свою Звездочку на здоровую ногу – и обратно на фронт…

В палате сменился второй состав. Гимнастерку с наградами он отдал сестре-хозяйке на ответственное хранение. Не хотел лишних расспросов. В горле сидела эта переправа, эти фрицы с карабинами, охотнички на безоружных.

Слух постепенно к нему вернулся полностью. Эх, вот тогда бы ему чуткие уши! Не напоролись бы, как дурни, на поющих немцев. От переживаний, от боли, от невозможности ничего изменить Анохин просыпался среди ночи. Случалось, медсестры наливали ему мензурку-другую. Ему такой дозы хватало. Снова впадал в сон и через час-два опять видел раскрытые рты беззвучно поющих фашистов. Вскакивал. Случалось, задевал правую ногу, глушил в себе крик.

Он обжил подоконник в коридоре, застолбил местечко на краю. Подолгу с завистью глядел на выздоравливающих, которые ковыляли по дорожкам госпитального сквера без костылей и без палок. Счастливцы!..

И замечал, как с каждым днем все больше желтели на деревьях листья, как их мягкий шепот менялся на жесткий металлический шелест. «Как у венков на кладбище»…

Госпитальную скуку развеивала кинопередвижка, которая с постоянной регулярностью раз в неделю привозила не самые свежие «Новости дня» или очередные сатирические выпуски про Антошу Рыбкина или Швейка, которые проявляли чудеса храбрости в борьбе с Гитлером. Гитлера уморительно изображал сам Мартинсон. Кинопередвижку ждали почти так же, как писем из дому.

Анохин первый со своего подоконника увидел, как возле входа в здание госпиталя остановился старенький «газик» и пожилой, скрюченный радикулитом киномеханик Петр Спиридоныч, имя и отчество которого раненые сократили до Бидоныча, стал выгружать железные широкие банки с пленкой. Анохин уже знал, что эти банки называются яуфами, но в госпитале они шли под наименованием «бидоны».

– Кино привезли! – объявил Анохин.

К окну подтянулись еще несколько раненых. Глядя вниз, они обсудили, что яуф не один, значит, в довесок к «Новостям дня» им покажут еще и какое-то художественное кино. Может, даже американское. Бидоныч уже привозил «Серенаду солнечной долины» и обещал выпросить «Сестру его дворецкого» – фильм, которого здесь еще никто не видел, но слухи о нем уже прокатились по госпиталям.

Когда две крепконогие, плотные санитарки ввезли в зал на каталке передвижку, раненые окружили киномеханика.

– Чем порадуешь, Бидоныч?

– Радостным для кажного кином, – уклончиво ответил Бидоныч.

– Поди, «Сестру дворецкого» привез? – пытались угадать раненые.

– Бери выше!

– Куда ж выше?

– Про фрицев.

– Эка невидаль, – разочарованно сказал Пунькин из соседней палаты. – Мы на них живьем насмотрелись – до сих пор по ночам мерещатся.

– Не, такого вы еще не видали!

Бидоныч, разговаривая, привычно подключил кинопроектор к электрической сети, разложил на столе коробки с фильмами, склянку с ацетоном и кисточку на случай обрыва ленты…

Тем временем зал заполнялся ранеными. Рассаживались на скамейках напротив сшитого из старых простыней экрана. Костыли, костыли…

Потом сестрички привели загипсованных «пистолетов» с раздробленными ключицами и «груднят», руки которых были наглухо перебинтованы. Привезли «гиревиков» на кроватях, приспособленных для вытяжки ног.

Раненые тихо переговаривались. Покашливали. Ждали…

Застрекотал проекционный аппарат, и на экране высветилась надпись «17 июля 1944 года. Москва». А потом появились гитлеровцы. Они во всю ширь заполонили главную московскую улицу. Шеренга за шеренгой. И не видно ни начала, ни конца колонне. Она начиналась где-то в прилегающих к Кремлю улицах и исчезала далеко за Белорусским вокзалом. Их тысячи и тысячи, генералов и офицеров, унтеров и рядовых. Одежка драная, мятая, лица изможденные: попали в плен после тяжелых боев. Высшие чины старались соблюсти чувство собственного достоинства, держались ровно, глядели прямо перед собой. Рядовые и унтеры не скрывали своего любопытства, разглядывали дома и людей. Как-никак, это Москва, к которой они так давно стремились.

В зале наступила полная тишина. Все смолкли. Даже не кашляли. Эти зрители знали, что такое гитлеровцы. Но в таком количестве… пленные… в Москве… Небывалое зрелище!

А на экране гитлеровцы тяжело шаркали сапогами по асфальту. Позвякивали котелки и жестяные банки, подвешенные к поясам. Мелодия плена…

Конвоиры с насупленными крестьянскими лицами весьма грозно держали винтовки со штыками наперевес. В этом было нечто театральное, потому что ясно: никто из пленных никуда не убежит.

На тротуарах стояли молчаливые москвичи. Одеты легко: лето, жара. На узких балконах тоже тесно. И из множества распахнутых окон разглядывали пленных. Большинство еще никогда не видели фашистских вояк вблизи. Веселья и праздничности среди москвичей не было. Лишь мрачноватое любопытство, смешанное у кого с торжеством, а у кого и с жалостью.

Лента закончилась, вспыхнул свет. Раненые зашумели:

– Не порть радость, Бидоныч!

– Обедом не покормим!

– Покажи еще раз!

– Чего на них по второму разу глядеть-то? – развел руками хозяин передвижки. – Щас я вам новое кино покажу. «В шесть часов вечера после войны». Ладынина, Самойлов, Любезнов! Во!

– Ну даешь, Бидоныч! «В шесть часов после…» Еще война не кончилась!

– Не! Давай еще раз про пленных фрицев. Именины сердца!..

– Ага! Повтори про немцев! А Ладынину опосля!

Механик вновь начал заправлять ленту.

Анохин, опираясь на костыли и опасливо приподнимая перебинтованную ногу, чтобы ни за что не зацепить, не удариться, встал:

– Нашли, что по второму разу смотреть! – пробормотал он и вышел из зала.

– Свет! – прошипели ему вслед. – Дверь закрой!

Дверь закрылась, и на экране вновь возникли шеренги бредущих пленных немцев, заполнившие всю ширину московской улицы Горького. Опять вглядывались раненые в чужие лица. И ничего такого в этих вояках не находили. А как они напугали в сорок первом! Получили по соплям – враз полиняли…

В коридоре, в выгородке из парт – госпиталь размещался в бывшей школе – что-то записывала в журнал медсестра. Симпатичная. Строгая. С химическими завитушками каштановых волос.

Анохин присел за парту. Сидел молча, наблюдал. И медсестра изредка поглядывала на него. Герой, а лицо совсем мальчишеское. Война еще не совсем изменила его. Оно выдавало и мягкость, и жесткость, и упрямство, и еще многое из того, что испытал человек, проведший два года на фронте, перенесший уже два ранения и и из-за третьего несколько месяцев провалявшийся в госпиталях.

– Ты чего, Емельян Прокофьич? Болит? – спросила уставшая медсестра с профессиональной участливостью.

Рядом с медсестрой поблескивал на электроплитке блестящий бикс. Глухо постукивали в нем кипятящиеся хирургические инструменты. Часть инструментов лежала на расстеленной простынке: орудия «костоломов». Пилы, щипцы, молотки, зубила… Прямо дровосеки тут хозяйничали или слесари.

– А хочешь, Любочка, я за тебя малость попишу. У меня хороший почерк.

– А больше писать нечего. Спасибо.

Анохин помолчал немного, вновь поглядел на Любочку:

– А может, нагрузишь мензурочку? – спросил он без всякой надежды.

– Ты и так за эти месяцы намензурился – не выдохнешь, – строго сказала Любочка, но, поглядев на лицо Анохина, молча открыла шкафчик ключиком, достала оттуда склянку, налила. Анохин залпом выпил и тут же протянул руку за новой порцией.

Но Любочка сделала жест: «Нет».

Емельян поставил мензурку на поднос и продолжал сидеть, рассматривая потолок, коридор, парты. Заметил неподалеку сваленные в кучу костыли, палки.

– А можно, я костыли на палку поменяю?

– С разрешения Потамошнева.

– Так он разрешил. Давно. Я сам боялся без костылей, – соврал Анохин.

Любочка неопределенно пожала плечами, что Анохин истолковал как «не возражаю». Выбрал для себя палку по руке и, оставив костыли, прошелся по коридору, стараясь не хромать. Было очень больно, нога все еще оставалась деревянной.

– Молодец, – похвалила Любочка. – А ты чего кино не смотришь?

– Что там смотреть! Пленных немцев?.. Я на них на фронте насмотрелся – выше крыши. Век бы их не видал! – и он сплюнул на ладонь, будто табачинка в рот попала.

– Это тех показывают, что летом по Москве гнали?

– Но! Их самых!

– Ой, Емельян Прокофьич! – оживилась медсестра. – Слушай, погляди за плиткой, я хоть краем глаза…

Она торопливо накрыла инструменты простыней и тихо исчезла в темноте зала.

Анохин пересел на место медсестры, пролистнул ее тетрадь. Ничего интересного. Прислушался. В зале ровно стрекотала передвижка, было слышно, как шаркают ноги пленных, позвякивают котелки и пустые консервные банки.

Оглянувшись по сторонам, он взял со стола хромированный стальной крючок с острым наконечником, ловко открыл шкафчик. Налил в мензурку спирт, торопливо выпил и закрыл дверцу. Пересел со стула медсестры, подальше от шкафчика…

А вечером к койке Анохина две санитарки подкатили кресло-каталку. Емельян прикрыл глаза, сделал вид, что спит.

– Просыпайся, Анохин, – затормошила медсестра, сменившая Любочку. Коренастая, конопатая.

– Куда?

– Сначала в процедурную. На клизму.

– Опять?

– Побыстрее, Анохин. Сам Бунаковский из-за тебя приехал, уже размывается.

– А может, не надо клизмы, – усаживаясь в кресло, запросился парнишка. – Меня уже на всю жизнь промыли!

– Такой порядок, Анохин! – строго объяснила сестра. – Ну как же! Наркоз!

– Не боись, Емеля, до толчка докатим, усадим, газетку поднесем, – балагурили его выздоравливающие друзья, Шевченко и Пунькин, толкая кресло по коридору. Возле процедурной они передали кресло санитаркам. Дальше им вход был воспрещен.

Уже с разбинтованной ногой его уложили на операционный стол. Вся нога была расписана свежими багровыми шрамами. И пока Бунаковский и два его ассистента тискали ногу Анохина, переговариваясь на непонятном ему языке, он скосил глаза на стол, где аккуратными рядочками лежали так знакомые ему различные блестящие инструменты: зажимы, пинцеты, скальпели, молотки, ножницы, долота и пилы. Они сверкали под многоглазой лампой.

Затем ему на лицо надели маску. И лампа стала медленно кружиться. Замелькали огни. И в этой мельтешне перед его взором возникла мешанина лиц и фигур совсем не тех немцев, которых он только сегодня видел на экране. Эти немцы с закатанными рукавами лезли на высотку, где он со своим отделением закрепился, и ловко и размашисто бросали гранаты-колотушки с длинными деревянными рукоятками. А потом появились другие – с карабинами. Они беззвучно пели, улюлюкали и смеялись, а Анохин бежал от них по развороченной снарядами и минами пахоте, петляя, как заяц. Он старался добежать до близкого уже и спасительного густого чернолесья. Но не добежал. Упал. И наступила темнота, в которой сквозь смех и улюлюканье вдруг проступили нормальные спокойные голоса, произносящие все те же непонятные Анохину слова. Трое магов в белых шапочках колдовали над ним. Кудесники.

– Ну, видите, репозиция не полностью удалась. Вот же блокирующий фрагмент.

– А с коленом хорошо. Синовиальная накопилась.

На каком языке они разговаривают? Кто они?

– Да, Семен Григорьич, без этапной редрессации потом не обойтись.

– Замучим парня.

– Крепкий, выдержит.

Приоткрыв глаза, Анохин рассматривал лица хирургов.

– Добавьте наркоза, – вдруг строго бросил самый высокий из них. – Видите, просыпается.

Дальнейшего младший лейтенант уже почти не слышал.

– Вот этот омертвевший осколок удаляйте. Слава богу, капсулярной флегмоны нет… Будет с ногой.

– Мед вам на уста.

Горел яркий свет. Звякали инструменты. Их брали в руки чистыми, сверкающими, а отбрасывали в сторону окровавленными.

Звяк-звяк… Словно равномерная поступь увешанных жестянками пленных немцев, бредущих по Москве. Или мелодия времени, протекающего с ритмичностью метронома?

Пришел в себя: нога опять в гипсе, подвешена к стойке. Два отверстия в гипсе сочились чем-то желтым.

Господи, опять лежать. Опять будут совать утку, слегка приподнимая его, а потом промывать влажной, отдающей хозяйственным мылом тряпицей. Сколько можно? Он уже не стеснялся, как прежде, но эти процедуры все равно казались унизительными.

Забежала Любочка. Веселая, пахнущая свежей осенью, горькой листвой, холодком.

– Ну, Емельян Прокофьич! Бунаковский сказал: операция успешная. Будешь бегать!

А сама заглядывалась на смуглого, чубатого красавца Шевченко.

– Скоро? – спросил Анохин. И, поняв, что медсестра витает мыслями далеко, добавил: – Скоро бегать буду?

– Ну, недели две в гипсе. Потом физиотерапия, разработка. В военный санаторий на месяц-другой. И будешь, как огурчик.

– Вот, про огурчик! Утречком заглянул, а у него одеяло вроде палатки! – хохотнул Пунькин. – Что за огурчик ты там прятал, Емель?

– Ой, да ну вас! – вспыхнула Любочка и умчалась.

– Жеребец! – буркнул Анохин. – Девченку в стыд ввел. Молоденькая ж еще!

– А чего? В санатории огурчик пригодится, – не унимался Пунькин. – Природа, местный кадр на танцплощадке. И ты без костылей, без палки: гуляй – не хочу!

Глава вторая

После холодной ветреной ночи листья с деревьев почти полностью облетели.

Они гуляли по скверику, загребая ногами желто-коричневый ковер. Худой, в халате, который был затянут матерчатым пояском чуть ли не на груди, Анохин опирался на палку. Саня Шевченко, рослый, с седоватыми висками сердцеед, на котором даже халат сидел почти как фрак, шел степенно и важно, заложив руки за спину. И Толя Пунькин, плотный, круглый, с красным лицом, балагур и, видать, не дурак выпить, горстями зачерпывал листья и осыпал ими товарищей.

На высокое крыльцо госпиталя вышла Любочка, спустилась во двор и с укоризной сказала:

– Шевченко, Пунькин, сколько можно вас искать?

Они развернулись, подошли к медсестре.

– Что случилось, Любочка?

– Вам же завтра на выписку. Зайдите в канцелярию, оформите бумаги… Как дети, ей-богу!

– А я? – растерянно спросил Анохин.

– А тебе, Анохин, физиотерапия, гимнастика, а вечером Соколович будет смотреть.

Шевченко обхватил сестричку за талию:

– Зачем нас разлучаешь, Любочка!

Девушка осторожно, не без кокетства, высвободилась:

– Пустите, Саша! Прям как медведь! – и она вновь взбежала по ступенькам крыльца, предоставляя троим разглядеть сзади ее точеную фигурку.

– А ведь кто-то же на ней женится! – сверкнул глазами Пунькин. – Я уже заранее ревную!

– Да я и женюсь! – сказал Шевченко.

– Опять?

– Что опять?

– Женишься. Ты ж уже во Владимирском госпитале, как я знаю, женился.

– То так. В шутку.

– И дитё – в шутку?

Шевченко нахмурился:

– Ладно, не буду, – вздохнул он и почесал свою густую гриву.

«Какие-то они другие, – подумал Анохин. – Уже бывалые. Разница в пять-шесть лет, а другое поколение. И про любовь у них… все так просто. А я вот если влюблюсь то по-настоящему. На всю жизнь. Без разговоров…»

Вслух он сказал, вздыхая:

– Выписываетесь, да? На фронт? А как же я? Меня вы что, уже вычеркнули?

– Чего торопишься? – спросил утерявший веселый тон Шевченко. – Чем быстрее на фронт, тем быстрее в госпиталь…

– А то и куда подальше, – добавил Пунькин. – Лежи себе, отдыхай!

– Да пошли вы! – вспылил Анохин. – «Отдыхай»! Я тоже кое-какие долги с них хочу получить. С фашистов… Нет, гады вы, а не друзья. Со своими шуточками.

– А нога? – спросил Шевченко.

– Нога почти в порядке. А перевязку мне любая медсестра в части сделает.

– Ну что ж. Помозгуем, – сказал Шевченко. – Не зря ведь говорится: утро вечера мудренее… Кое-какие мысли у меня сесть.

На следующее утро друзья Анохина покидали госпиталь. На Шевченко была почти новенькая щеголеватая шинель с погонами капитана, в руках он держал увесистый фанерный чемоданчик, за плечами ловко сидел «сидор». Старший лейтенант Пунькин нес побывавший в нешуточных передрягах чемодан, крест-накрест перетянутый веревкой. До проходной их проводили несколько медсестричек, в том числе и Любочка. На прощанье они горячо расцеловали Шевченко и Пунькина. Особенно Шевченко. И особенно Любочка. Она единственная даже слегка всплакнула на прощанье.

Они вышли на улицу и неторопливо, даже излишне неторопливо побрели вдоль массивного, старой кирпичной кладки забора. К окнам госпиталя приникли белые лица раненых, с тоской провожая взглядами своих товарищей. Сестрички, взбежав на крыльцо, еще раз помахали им и исчезли. Все!

За госпитальным забором шла другая жизнь. Смеясь, мимо пробежали две девчушки. Проехал грузовик с солдатами. Вдали виднелась старая каланча с остановившимися часами. Над ней кружились вороны. Одна из ворон, заполошно махая крыльями, пыталась усесться на часовую стрелку.

Взгляды у выписавшихся были несколько одичалые. Привычный и обустроенный, как налаженный механизм, мир остался у них за спиной, и им предстояло вновь возвратиться в полузабытую и полную неожиданностей жизнь…

Забор сделал поворот, и они тоже свернули в тихий переулок. Прошли немного, остановились. Шевченко снял фуражку и, потянувшись, положил ее на забор. Закурили. Могучая липа отряхивала с себя последние желтые листья, и они, кружась, падали к их ногам. Неожиданно, словно под порывом ветра, с забора полетела вниз фуражка, и Шевченко едва успел ее подхватить на лету.

Вслед за фуражкой у их ног оказалась палка-костылик. Две руки ухватились за кирпичный забор, а следом показалась и голова Анохина. Он свалился товарищам на руки. Халат его распахнулся, обнажив больничную беспуговичную рубаху и безразмерные кальсоны. Одна нога была босая, другая – в тапочке.

– Хорош! Хоть сейчас на танцы, – измерил его веселым взглядом Шевченко. Рядом с Анохиным он, в своей ладно пригнанной шинели, казался оперным красавцем.

Мимо проехала «эмка». Приятели быстро загородили Анохина от посторонних глаз. Увидев за стеклом подполковника, козырнули.

Едва удалилась машина, Пунькин быстро раскрыл чемодан. Там лежали форма и сапоги Анохина.

– Быстро!.. Быстрее!

Анохин натянул галифе, левый сапог. Затем, намотав портянку, морщась от боли, попробовал надеть правый. Но нога не влезала. Боль пронзила младшего лейтенанта.

– Вот-те клин! – с отчаянием сказал он.

Шевченко достал из своего «сидора» правый сапог намного большего размера и стал помогать Анохину. Пунькин поддерживал страдальца.

– Как ты додумался? – не скрывая радости, спросил Анохин.

– Не я. Любочка, – сказал Шевченко. И твердо добавил: – И все таки! Жив буду, женюсь!

– А Лариска? – спросил Пунькин. – Ты опять?

– Ну ладно, ладно.

Тем временем Анохин надел и застегнул гимнастерку. Звякнули ордена. Ослепительно вспыхнула золотая звезда Героя. Даже товарищи, все давно об Анохине знавшие, при виде Звезды не без зависти поглядели на юного и щуплого своего товарища, в котором вдруг как бы добавилось и росту, и возраста, и стати. И даже маленькая тусклая звездочка младшего лейтенанта на погоне не смогла повлиять на общий блеск.

– Эх, жаль, что лето ушло, – помогая Анохину надеть шинель, со вздохом сказал Пунькин. – Мы бы с тобой рядом прошли как адъютанты. Все самые красивые девочки были бы наши.

– Пустое. Ты ставь разговор на копылья, – осадил его Анохин. – Без документов-то как?

– Эх, Емеля! – снисходительно усмехнулся Шевченко и достал из-за пазухи газетку. В нее были вложены несколько отпечатанных на машинке бумажек. На газетке мелькнуло: «Приказ Верховного Главнокомандующего… Сегодня наши войска…» – Вот! Только без подписи начальника госпиталя. А так все правильно: ранение, лечение, ограниченно годный…

– Почему «ограниченно»? – возмутился Анохин.

– Ну, ты извини, нахал! Стопроцентную липу хочешь? Тебе-то что! А Любочку, если докопаются, могут из госпиталя попереть.

– Ну ладно, – согласился Анохин.

– Во! Начинаешь соображать!.. Пошли, подпись главврача получим, – сказал Пунькин.

В закутке уютного дворика они сгребли со стола и скамейки опавшую с кустов сирени листву, присели.

– А чернила? – спохватился Анохин.

– Химический! – Шевченко показал кончик грифеля. – Тоже, между прочим, Любочка.

Они разложили бумажки на отполированной костяшками домино столешнице. Рядом с «липовой», для сравнения, легла настоящая справка, с подписью начальника госпиталя. Пунькин, достав финку, заострил грифель, плюнул в ладонь, поводил карандашом в лужице слюны, пока та не стала фиолетово-черной. И, сосредоточившись, с напряженным лицом, вдруг сделал молниеносную роспись. Причем до того похожую на подлинную, будто он несколько лет только тем и занимался, что тренировался подделывать одну эту замысловатую закорючку.

– Здорово! – восхитился Анохин. – Настоящий ювелир!

– Ювелир, не ювелир, а бывший гравер, – пояснил Пунькин, довольный признанием таланта. – Не забыли руки работу!

Некоторое время они продолжили сидеть на скамейке. Спешить было некуда – ждать поезда оставалось еще около суток.

– Братцы! А сегодня же в Москве салют, – сказал Пунькин. – Надо бы и нам отметить!

– Причина? – коротко спросил Шевченко.

– Ну как же! Таллин взяли!

– Это правильно. Причина уважительная.

– Мне бы до части поскорее добраться, – тихо произнес Анохин.

– Это – потом. А сперва – праздник. Неужели вот так просто разбежимся – и все? – укоризненно сказал Пунькин. – И потом: Таллин, братские прибалтийские народы…

Анохин вздохнул. При всех своих регалиях он тут младший и по званию, и по возрасту. А, главное, он обязан друзьям. Крепко обязан. Не будь их, он еще не одну неделю болтался бы по госпитальным коридорам.

Шевченко торжественно достал из «сидора» бутылку со спиртом, кусок колбасы, хлеб. Из кармана он извлек завернутый в тряпицу стакан. Глаза Пунькина загорелись. Открыв бутылку, принюхался.

– Эх, в нашем граверном деле спирт был – первое дело. Обязательный элемент… Ну, великий ты человек, Шевченко!

– Не я… Любочка. Я вот…

– Не надо! – прервал его Пунькин и спросил у Анохина: – Ты как, младшой, в смысле спиртного?

– Разливай, – захорохорился Анохин. – Спирт – дело лечебное. Но вообще, я ихний ликер шибко уважаю. В немецких блиндажах, особенно в штабных, всегда ликер находили. А вот шнапс ихний – не то. Горький. Наш самогон и то лучше.

– Привыкай, парень. Оно, это пойло, как наша жизнь – сперва горькая, а потом и ничего, притерпеваешься.

Шевченко налил Анохину полстакана.

– Много! – прикинул Анохин. – Не моя норма.

– Отпей! – приказал Шевченко Пунькину.

Тот сделал деликатный глоток, как бы и не замечая крепости.

Анохин допил остальное и застыл с каменным лицом, обожженный спиртом до самого нутра. Пунькин сунул ему прямо в рот кусок колбасы. Но младший лейтенант отвел его руку.

Шевченко медленными глотками выпил полстакана спирта и, прежде чем закусить, заметил:

– Нет, медицина – большая сила. Вот Любочка…

И осекся.

Анохин все еще никак не мог полной грудью вдохнуть воздух. Привык к одной-двум мензуркам, а тут сразу едва не полстакана.

– Это от наркозу… ослаб, – успокоил его Пунькин. – Сколько раз резали!.. Ешь!

Он стал махать на Анохина фуражкой, приводя его в чувство.

Потом они брели по улице. Анохин шел между Шевченко и Пунькиным и слегка пошатывался. Разболелась нога. Алкоголь, выветриваясь, освобождал место для боли. И оттого хотелось выпить еще.

На их пути оказалась цыганка. У старухи были сверлящие глаза. Она словно выцеливала кого-то и остановила свой взгляд на Анохине.

– Давай, парнишечка, погадаю. Возьми карту. Что было, что будет – все без утайки расскажу.

– Что было – знаю. А что будет…

Цыганка быстро раскинула колоду карт на чемодане. Накрыла «портрет» – короля червей – двумя закрытыми «фортунками», разбросила карты «колодцем».

Анохин взял карту.

Цыганка с интересом поглядывала то на карты, то на молоденького офицера.

– Не дрейфь, Емеля! – подбодрил товарища Пунькин. – Щас выйдет тебе любовь до гроба, блондинка с хорошими харчами и облекательная в смысле фигуры…

Но старуха вдруг нахмурилась:

– До любови погодить надоть, касатики… Выходит тебе, парнишечка, неожиданное известие в казенном дому и дальняя дорога с большими хлопотами, – сказала она Анохину. – И вокруг нехорошо… враги какие-то… то ли будущие, то ли прошлые. Видишь, какая шестерка пик, перевертышем, рядом с восьмеркой треф… И все в ближний час.

– Какие еще враги! – загалдели оба напарника Анохина. – Мы уже нахлебались. Может, на фронте?

– Не знаю, – пробормотала цыганка. – Не на фронте. Карты по-другому легли. Они говорят, не я. Гляди, какое окружение! И свита… И король трефовый перевернутый. Десятка бубен и десятка пик, обе перевертышем – это что? Не фронт. Какое-то хлопотное путешествие… И пики острием вниз. Нехорошая дорога, касатик. И враги вокруг тебя. Разве это мой язык говорит? Карты…

– Пустое, мать, – Емельян положил на чемодан красненькую «тридцатку». – Гадай другим. А я своих врагов увижу, когда на фронт вернусь. А на ближний час вокруг меня друзья.

И он поблескивающими глазами посмотрел на Шевченко и Пунькина. После справки с лихой подписью, после спирта они казались ему братьями. Старшими.

С хохотом они ушли от цыганки. Шагали по выметенному от листьев тротуару. Возбужденные от выпитого, веселые, радостные.

Пунькин углядел по пути закусочную и вопросительно посмотрел на Шевченко:

– Грамм по сто пятьдесят можно… для протрезвления, – согласился Шевченко и, взглянув на Анохина, заботливо добавил: – А тебе только «фронтовые». Сто.

В шалмане было накурено, гулко. Здесь кантовались, ожидая своих поездов, отпускники, демобилизованные, командировочные, тыловики и фронтовики. Пили, осторожно оглядываясь, доставая бутылки и стаканы из-под клеенчатых скатерок. Заедали выпивку дарами местных огородов, помидорами, огурцами, репой. Вскрывали банки с американской тушонкой, ловко орудуя финками.

Анохина они усадили к окну, в уголок поставили его палку-костылик. Пунькин подхватился, чтобы сбегать к буфетчице. Анохин жестом остановил его.

– На чужие не пью, – солидно объяснил он и расстегнул шинель, чтобы достать деньги.

Двое военных, сидевших за соседним столиком – старший лейтенант и лейтенант, – увидели открывшуюся за отворотом потертой шинели грудь Анохина. Два ордена. И, главное, сияющую над орденами небольшую, но столь значимую для каждого звезду Героя Советского Союза.

Анохин выложил на стол деньги. Сколько ухватил в боковом кармане, столько и выложил. Может быть, все.

На деньги никто из соседей не обращал внимания. Смотрели на Звезду. Почти одновременно двое офицеров поднялись со своего столика, с тарелками и бутылками в руках перебазировались к Шевченко, Пунькину и Анохину.

– Разрешите в компанию, товарищ капитан! – обратились они к старшему по званию Шевченко.

– Падайте! – разрешил Шевченко. – Стол круглый, званий нет.

Гости присели. Лейтенант тут же принял бразды правления за столом на себя. Из картонной коробки вывалил на стол помидоры, огурцы, хлеб, вареную картошку, вареные яйца, куски сала. Все вперемешку. Выбил, столбиком, тушенку из банки. Из бутылки с этикеткой «ситро» разлил по стаканам.

– Самогон. Но хороший. Проверили, – предупредил новый знакомый старший лейтенант и затем спросил: – Из госпиталя?

– Угадал, – ответил Шевченко.

– Вчистую?

– Не угадал… На фронт.

– Пехота-матушка?

– Она самая.

– Какой фронт?

– У кого какой. У меня Карельский.

– Так тебе в Мурманск?.. Спешить надо. По радио передавали: бои идут за Петсамо. К шапочному разбору успеете… А товарищ младший лейтенант с какого?

– Первый Белорусский.

– Ваши тоже уже за границу вышли. Скоро в Германии будут… А мы с Третьего Прибалтийского. Там туго. Но Ригу вот-вот освободим. Мы за пополнением прибыли… Ну что? За встречу? Глядишь, в конце войны еще повидаемся! Ну, когда все войска на одном пятачке сойдутся, в Берлине.

Выпили, захрустели огурцами.

– А вы, товарищ младший лейтенант, в санаторий? Долечиваться? – спросил лейтенант, указав глазами на палку.

– Зачем? – даже обиделся Анохин. – На фронте долечусь… Хочу до конца, до последнего дня войны. Хочу на самого последнего мертвого гитлеровца посмотреть, – жестко добавил Анохин. – У меня к ним личный счет!

– Ну, за последнего мертвого фашиста! – поднял стакан гость, старший лейтенант.

– Во, хороший тост! – сказал Шевченко.

И они снова выпили. Анохину стало хорошо в компании. Казалось, будто вернулся к себе в часть и его с радостью принимали его однополчане. И никто из его взвода не погиб, все были живы, и все радовались его возвращению. В голове гудело.

А лейтенант, сунув за пазуху бутылку с этикеткой «ситро», исчез в табачном дыму. Но вскоре вернулся и стал вновь наполнять стаканы.

– Так за что?.. Давайте за победу!

– Хороший тост, – вновь согласился Шевченко.

– У нас все тосты хорошие, – порадовался еще более раскрасневшийся Пунькин.

Оглядевшись, чокнулись, выпили. Анохин пил не спеша, хотел показать, что он достоин этой компании. Но не допил, поставил стакан на стол. Качнувшись, долго сидел с закрытыми глазами. Из-под век катились слезы.

– Охлял, – объяснил Шевченко своим новым товарищам и сунул в рот Анохину огурец. – Ну, выдохся малость! Сколько раз резали! Четыре?

Не открывая глаз, Анохин показал растопыренную пятерню.

– Понятно, – посочувствовал старший лейтенант. – Силы не те.

– Ничего… Чтоб их молотить, сил у меня еще хватит, – заплетающимся языком не согласился с гостем Анохин.

Старший лейтенант в который раз стал разливать по стаканам самогон…

Глава третья

Проснулся Анохин в тесной комнатке с четырьмя железными кроватями. На одной богатырски храпел солдат. Куда делись новые знакомые – старший лейтенант и лейтенант, куда исчезли Шевченко и Пунькин, память Анохина не сохранила…

В узкое окошко пробивался унылый серый рассвет. Трещала голова. На душе было скверно. Где он? Что за комната? Как он в ней очутился? Что за незнакомый солдат? Ни на Пунькина, ни на Шевченко он не похож. Анохин пытался вспомнить вчерашний день. Память доводила его только до шалмана.

Еще чуть рассвело, и уже можно было хорошо осмотреться. Вещмешок стоял на тумбочке, у изголовья, здесь же, прислонилась и палка. Следующее новое открытие повергло его в тоску: окно, через которое вливался серый рассвет, было забрано железной решеткой, в железной двери – глазок. А это означало только одно: он – на городской гауптвахте…

Впрочем, долго ему размышлять не довелось. Прогремел дверной запор, и на пороге встал старший лейтенант с красной повязкой на рукаве – должно быть, дежурный по гауптвахте.

– Младший лейтенант Анохин – на выход!

В сопровождении дежурного Анохин проковылял в соседнее здание. Там его на какое-то время оставили в коридоре одного, что Анохин расценил как добрый знак. Потом дежурный вышел из кабинета, коротко бросил:

– Заходи!

В шинели без ремня, с «сидором» за плечами и с палкой в руке Анохин предстал перед майором. Тот сосредоточенно изучал какие-то бумаги. Анохин понял, что это его документы. Не ко времени не на шутку разболелась нога.

«Ну вот. Сейчас начнется, – подумал Анохин. – В лучшем случае – назад в госпиталь. В худшем – под трибунал и в штрафбат. И опохмелиться не дадут».

Ожидая неприятностей, он стал рассеянно рассматривать комнату. Она была неуютная, казенная, с какими-то ободранными шкафами, сейфом и положенными портретами и плакатами на стенах.

Наконец майор поднял на него глаза:

– Пьешь? Много?

У майора был вид старой, измученной, все понимающей собаки. В суконной гимнастерке и уютной меховой безрукавке, он не совсем вписывался в казенный антураж. Багровый шрам перечеркивал подбородок. Зубы были металлические, и говорил он из-за вставной челюсти медленно и неуклюже.

– Да нет, – ответил Анохин.

– Хороший ответ. И «да», и «нет». Понимай как хочешь, – ухмыльнулся майор и вновь уткнулся в бумаги.

– Вообще-то не позволяю себе, – добавил Анохин.

За вторым столом, делая вид, что увлечен писаниной, сидел капитан с медалью на груди. Его перо неподвижно застыло над бумагами.

– Но напозволялся – до непристойности.

– Виноват, товарищ майор, – попытался оправдаться Анохин. – С боевыми товарищами выпили. На радостях.

Вид у него был весьма сконфуженный. Ругал себя на чем свет стоит.

– Боевые товарищи, видать, крепкие. Им хоть бы что, а ты… – проворчал майор.

Анохин еще раз оглядел тесный кабинет, вспомнил вчерашнюю цыганку и сокрушенно покачал головой:

– Не сбрехала, – прошептал он.

Майор заметил шевеление губ младшего лейтенанта:

– Стыдно?

Анохин вздохнул.

– Ты чего стоишь? Садись!

– Постоим.

– Садись! Разговор у нас длинный…

Анохин присел на кончик скамейки. Колено, сгибаясь, словно бы щелкнуло и послало резкий болевой сигнал. Он враз вспотел.

Майор в упор, через стол, посмотрел на Емельяна, а тот, не отводя глаз, глядел на майора. Изучали друг друга. «Ну выпил, так что теперь? Расстреляете, что ли? Хотя, конечно, неприятностей этот майор может доставить по самое нехочу. Может обратно в госпиталь вернуть. Это еще ладно. А то и в штрафбат. Ишь, как разглядывает. Небось прикидывает, не дезертира ли поймали», – думал про себя Анохин.

– А мы сначала решили, фармазон к нам попал, – краем губ усмехнулся майор.

– Какой еще фармазон?

– Ну, жулик. Сейчас их развелось… И Звезду навесят, и орденок, и нашивки… Непохож ты по первому глазу на Героя.

– Да какой я Герой? Так, случайность.

Майор встал, подошел к окну. Вскочил и Анохин.

– Сиди, сиди!

В окно была видна улочка провинциального городка. Ветер гнал по мостовой рыжую листву. Женщина тащила по деревянному тротуару детскую коляску, доверху нагруженную кочанами капусты.

– А вот философия марксизма заявляет, что случайность – родная сестра необходимости, – каким-то лекторским тоном возразил Анохину майор. Он, видимо, был из учителей.

– Вам виднее, – смиренно согласился Анохин.

– Почему это мне виднее?

– По философии. Вы – майор, а я – младший лейтенант.

Майор бросил на Анохина короткий, но удовлетворенный взгляд. Дерзок лейтенант. Но майору это понравилось. Он снова сел за стол, в который раз стал перебирать бумаги Анохина.

– Н-да… – покачал он головой. – Просто не знаю, что из этого может получиться.

– В штрафбат? – снова вспомнив цыганку, обреченно спросил Анохин.

– Ну почему же обязательно в штрафбат, – буркнул майор. – Ты ж не с фронта бежал… И, опять же, заслуги…

Он задержал взгляд на какой-то бумаге, отложил ее в сторону. И, словно решив что-то для себя, поднял на Анохина глаза:

– Значит, артразведка?

– Там написано.

– Тут много чего написано. И что, всему верить?.. Ну, что тебе двадцать – верю. Это видно. И что ты младший лейтенант – факт. Это что же, после трехмесячных саратовских курсов тебе присвоили?

Анохин промолчал. Не считал нужным отвечать, поскольку майор наверняка знал все по его бумагам.

– Ну а вот тому, что ты взводом командовал, тоже верить?

– Довелось. Это, когда Колесника убило, я принял командование на себя.

– Скажи, какой гусь! – восхитился майор. – Лично я пацану бы не доверил.

– А Константин Константиныч доверил, – с вызовом ответил Анохин, и уточнил: – Рокоссовский Константин Константиныч.

– Ты не кипятись, Анохин, – примирительно сказал майор. – Я к тому, что разведка, это, брат, те еще архаровцы! С ними совладать, это же уметь надо! Так ведь?

– Выходит, так, – уже беззлобно ответил Анохин, не до конца понимая, куда клонит майор. Но чувствовал, что разговор этот он затеял неспроста.

– А Героя-то как получил?

– Что, тоже сомневаетесь?

– Проверено, – усмехнулся майор. – Комендатура, брат, такой орган… Просто интересно, за что получил-то?

– Да вы, наверно, уже все знаете… раз такой орган.

– А ты своими словами. Правда, интересно.

– Да ничего интересного, – сказал Анохин. – Переправились ночью, да еще в тумане. На высотке утвердились с рацией, корректируем. Ну, наши стали их огнем давить. Они к нам на высотку поперли. Мы попросили огонь «на себя». Завалило нас. Только двое в живых и остались. Стали пробираться к своим. Друга сшибло. В голову. А меня пулей – в ступню. А как нога была поднята – шибко бежал-то – пуля через колено и вышла. Нашли меня в лесу.

– Ну а Героя-то за что?

Капитан с медалью с любопытством поднял голову.

– Да вот за это. Случайно, можно сказать… – сказал Анохин, окая по-северному, как это иногда, в минуты волнения, с ним случалось. – Вишь, артиллерия подавила фрицев по нашим целеуказаниям. Переправа состоялась. А выяснилось: начальственный приказ такой вышел. Кто, дескать, обеспечит переправу – к Герою. А из всех шести я один и остался. Вот мне, стало быть, и дали… Могли б и товарищам. Посмертно. А они почему-то только мне. Стало быть, случайно. За всех.

Он замолчал. Молчали, глядя на Анохина, и майор, и капитан.

– Тебя звать-то как? – спросил наконец майор. – А, да! Емельян. Емеля, стало быть.

– Омелей в деревне звали. Когда-то.

– Омеля… Ты с севера, по говору похоже.

– Ага. С Пинеги-реки. Но с малых лет родители увезли оттуда…

– Но с топором-то знаком? С деревянной работой?

Анохин даже обрадовался перемене разговора. Ему показалось, отмяк майор. Конечно, с топором он был знаком по заготовке дров, не более. Но ему хотелось поддержать разговор.

– Как без этого? – улыбнулся Анохин. – Без топора и помирать пора. Так у нас там, на Пинеге, говорили.

– Н-да… А между прочим, ты годен только к нестроевой. Знаешь это?

– Поправлюсь. Мне бы только до своей части добраться!

– В часть я тебя не отправлю. Не могу. По медицинским показаниям, – майор заглянул в лежащую перед ним бумагу. – Другое получишь задание… Государственной важности.

И тут встал все время молчавший капитан.

– Иван Евстафьевич, есть разговор!.. Выйдите, младший лейтенант! Погуляйте в коридоре!

И когда они остались одни, капитан, который, видимо, обладал здесь какой-то особой властью, негромко, но решительно сказал:

– Иван Евстафьевич! Извините, но с нас же Батюк головы поснимает, если не выполним задание. Это же приказ Генштаба!

– А почему же не выполним?

– Потому… потому, что этот парень действительно настоящий Емеля, как тот… на русской печи. Тут же нужен человек с кругозором, с пониманием. А что он Герой, так это… сами слышали, как он Героя получил. Случай, фортуна! Бывает.

– Не бывает, – резко ответил майор, глядя на медаль «За боевые заслуги», поблескивающую на кителе капитана. – А на сортировке люди уже третьи сутки ждут. И дело стопорится… А парнишка ничего, крепенький. И глаз у него вострый, хороший. И характер есть. Разведка, как-никак.

– И пьет вдобавок.

– А кто не пьет? Вы, что ли, не пьете?

– Заметили, как у него нога дергается?

– Не заметил… В командировке подлечится.

– Ну, тогда хоть Чумаченко с ним пошлите. Подправит, если что не так пойдет. Или хоть сообщит нам, в случае чего.

– Согласен. Пошлем Чумаченко.

– Ой, не провалиться бы нам, – со вздохом сдался капитан.

– Вы меня знаете, за спину других никогда не прятался. Не бойтесь, в случае чего, сам отвечу.

И когда Анохина вновь вызвали в кабинет, майор продолжил разговор:

– Такое вот дело… Мог бы тебя на «губу» суток на десять, а потом назад, в госпиталь. На такой грубой «липухе», – он потряс перед Анохиным «госпитальным документом», – и под трибунал угодить ни копейки не стоит. Но… сделаем вид, что мы эту «липу» не заметили. И забудем, что ты вчера напился до скотского состояния. Не по доброте мы это делаем. Просто, ты нам нужен. Есть для тебя дело. Серьезное дело.

– Дело… на фронте?

– Что фронт? Немец уже не вчерашний. Вялый. То, что мы тебе предлагаем, – не менее важно, чем фронт. Будешь строить на севере, в тайге, деревянную вышку для радиомаяка. Американские и английские самолеты прежде вынуждены были через Дальний Восток перегонять, почти через весь земной шарик. Теперь же север от врага очищаем, и есть возможность сократить расстояние. Будем из Мурманска перегонять. Для этого крайне необходима хорошая аэронавигация. Будешь начальником командировки. Кровь из носу, а в январе вышку надо поставить!..

– Я на фронт хочу, – перебил его Анохин.

– Фронт, надеюсь, и без тебя будет успешно продвигаться на запад. А потом решим, как тебе дальше жить. Может, и успеешь еще Берлин взять.

Анохин промолчал. По голосу майора он понял, что, ничто другое ему уже не светит. Разве что позорное возвращение в госпиталь. Это в лучшем случае.

Майор же весь ушел в свои дела, листал какие-то бумаги.

– Команда-то хоть надежная? – тяжело вздохнул Анохин.

– Самая что ни на есть дисциплинированная. В рот будут глядеть, как генералу… Ну а запьешь, провалишь дело – не обессудь! Пойдешь под трибунал! При всей твоей звездности!..

Голос майора звучал теперь жестко и официально. Анохин даже встал, выслушивая начальство. Поморщился. Нога давала о себе знать.

За Анохиным заехал на полуторке старшина Чумаченко, и они отправились на товарную станцию. Свои пожитки и шинель Анохин забросил в кузов машины, а сам забрался в кабину. Кабина была тесная, не рассчитанная на троих. Шофер рулил, забившись в угол кабины.

Грузовик прыгал на булыжнике. Рядом с Анохиным трясся Чумаченко, бравого вида старшина с пышными кавалерийскими усами, как у Буденного. Ну, может, у него были чуть покороче. По всему было видно, что Чумаченко – человек настырный, деловитый, напористый, прошедший огни и воды.

– Так где строить-то будем, старшина? – поинтересовался Анохин.

– У черта на куличках. В тайге. Километров шестьсот отсюда.

– Карту хоть взяли?

– А то как же!.. Я бы вам что посоветовал, товарищ младший лейтенант. Вы не нервничайте, положитесь целиком на меня. Мы эту вышку месяца за два залудим. У меня опыт, я еще Днепрогэс строил…

– За два, говоришь? Это хорошо.

На товарной станции они отыскали нужную платформу и пакгауз, где должны загрузить вагоны всем необходимым для строительства вышки, от топоров и пил, до скоб и гвоздей.

Вагонов еще не было. Анохин и Чумаченко стояли на платформе у пакгауза, ежась под холодным ветром. Ждали.

Затем маневровый паровозик подтащил к пакгаузу теплушку и товарный вагон. Свистнув, остановился. Из теплушки выскочили два конвоира с карабинами, за ними быстро, подгоняемые сзади другими солдатами, на платформу посыпались пленные немцы, одетые в потрепанную мышиного цвета одежду. Звякали котелки и жестянки. Все тот же звук нищеты и неволи, всюду сопровождаемый пленных.

Немцы ежились под ветром. Поправляли пилотки, фуражки, укутывали шеи драными шарфиками, оглядываясь вокруг, не зная и не понимая, куда и зачем их доставили.

Немецкий полковник, долговязый, изможденный, непохожий на строевика, кадрового, наскоро всех подравнял и повернулся, вытягивая руки, лицом к «начальству». По сторонам этого строя встали конвоиры, по фронтовым понятиям старики, и молоденький очкарик-радист.

Анохин равнодушно наблюдал за этим действом, полагая, что и вагоны, и пленные, и конвоиры – все это никак к нему не относится.

Но сержант-конвоир, придерживая карабин, побежал именно к ним и, вытягиваясь перед бравым Чумаченко, приложил ладонь к шапке… но вовремя заметил свою ошибку. Его сбил с панталыку офицерский «прикид» Чумаченко: пистолет, шинелька доброго сукна, офицерский ремень, хромовые сапоги. И усы, конечно.

– Товарищ лейтенант! – обратился сержант уже к Анохину. – Спецстройбригада в составе двадцати семи человек… в ваше распоряжение… – Он усмотрел за полой распахнутой шинели Золотую звезду и осекся.

– Эт-то кто? – с негодованием, даже с ужасом глядя на немцев, спросил Анохин.

– Так немцы – двадцать человек, да конвойные, товарищ Герой Совет…

– Какие еще немцы?

– «Наши» немцы… Стройбригада…

– Немцы?..

Сержант не понял причины остервенения младшего лейтенанта. Лицо этого немолодого конвойного служаки выражало испуг. Что он сказал не так?

– Ну, пленные, – попытался пояснить он. – Обыкновенные «фрицы». Аллес капут!..

Анохин не стал ничего больше слушать. Он бросился вон от этого строя. Почти бегом в сторону вокзала. Морщась от боли и стуча палкой о дощатый настил.

– Куда же вы, това… – ничего не понимающий Чумаченко тоже замер с открытым ртом, потому что Анохин, не оборачиваясь, вприпрыжку уходил все дальше по дощатому настилу.

Полковник Бульбах презрительно усмехнулся. Он уже немного изучил русских. Они непредсказуемы. Сначала совершают поступок, потом думают. Пленные переглядывались. Их тоже пугала любая неожиданность.

Анохин не пришел, а прибежал в комендатуру. Резко распахнул дверь и встал на пороге знакомого кабинета. Лицо его исказилось от боли и негодования.

– Согласен! – почти закричал он удивленно вскинувшему глаза майору. – Согласен на штрафбат! На трибунал!..

– Можно. Я похлопочу, – спокойно сказал майор.

– Это же гитлеровцы, товарищ майор!

– Это – пленные.

– Какая разница! Я даже их запах на дух не переношу! Сколь они у меня друзей переторкали! – взмолился Анохин. – Осерчаю, не дай бог! Как тогда?

– Тогда, бесспорно, трибунал. А сейчас?

– Что «сейчас»? – не понял Анохин.

– Вызывать комендантский взвод?

– Зачем?

– Сдадите свою амуницию. Вместе со Звездой. И, для начала, на гауптвахту. Пока я буду оформлять дело в трибунал.

– Ну а если без комендантского взвода? Если как-то по-хорошему? Ну не переношу я их!

– По-хорошему? – ласково спросил майор и вдруг остервенело закричал: – Кру-гом!.. Ша-гом марш!

Не ожидавший от майора вспышки такого гнева, Анохин развернулся по-уставному, неловко зацепив левой ногой правую. Едва не взвыл от боли. Зашагал…

А майор добавил вдогонку:

– Это армия, а не детский сад! Хочу – не хочу, переношу – не переношу!.. – и покачал головой. Хорошо, что капитана не было. Он бы позлорадствовал.

Глава четвертая

Трясся и кряхтел старенький вагон-теплушка. На устланных соломой двухэтажных нарах спали пленные. Кое-кто из-за тесноты спал и под нарами, где тоже толстым слоем была настелена солома. Маленькие, под самым потолком, окошки были забраны колючей проволокой, в одно из них выведена труба печки-буржуйки.

Часть вагона, примерно треть – для охраны, – была выгорожена брезентом, натянутым между стойками. Полог брезента откидывался и служил дверью. Здесь было чуть просторнее, топилась своя буржуйка и на нарах лежали матрасы, а не солома. Из ящиков с инструментами и со всяким крепежным железом был сооружен стол, над ним покачивался подвешенный на проволоке фонарь «летучая мышь». На другом ящике, в уголке, стояла кое-какая посуда, котелки, кружки, лежали буханки хлеба, нож, ложки.

Свободные от дежурства охранники спали, с головой укрывшись одеялами. На своих нарах худой радист-очкарик Комаров возился со старенькой трофейной рацией «телефункен». Антенна протянулась к окошку, штырь был выставлен наружу через уголок отбитого стекла. На движения руки Комарова рация отзывалась жалобным писком и треском.

Стучали колеса, скрипел вагон.

Чумаченко рассматривал расстеленную на ящике-столе карту. Долго рассматривал, затем перевернул лист. Покачал головой. Похоже, что в картах он не очень разбирался, но перед своими подчиненными ему было приятно выглядеть занятым.

Анохин лежал с открытыми глазами. Он был весь погружен в свои думы. Очевидно, невеселые. За брезентом слышался невнятный немецкий говор.

– Глинище, – сам с собою рассуждал Чумаченко. – С чего так назвали? Глины у них, что ли, навалом?

– Налей, – попросил Анохин, не поворачивая головы.

– Так НЗ же…

– Ну, отщипни чуток от НЗ.

Чумаченко, отвернувшись, налил спирта из фляжки в кружку. Анохин, привстав, выпил. Конвоиры посмотрели на него, втянув ноздрями спиртовый запах.

– Товарищу лейтенанту после госпиталю для поправки, – пояснил старшина и, предварительно обтерев рукавом, протянул Анохину огурец.

– Что еще за Глинище? – хрустя огурцом, спросил Анохин.

– Да вот, – Чумаченко ткнул прокуренным пальцем в карту. – Нам в этих Глинищах выгружаться. А деревушка, где строить, Полумгла – вона где!

Анохин присел на своих нарах, стал разглядывать карту.

– До этой Полумглы еще ого-го! – Он измерил расстояние пальцами, как циркулем.

– И чего бы им в Глинищах эту самую вышку не строить, – задумчиво сказал Чумаченко. – И «железка» здесь, и тайги хватит. Все под рукой.

– Может, место низкое. Для вышки, я так понимаю, высотка нужна.

– Высотка! Высотки всем нужны. Вона какие бои за эти высотки! А дойти туда как? Вы поглядите, Емельян Прокофьич, в окно.

Анохин увидел: за окном летела белая снежная крупка. Он поднялся, подошел к окну, подтянулся. Пороша густо покрыла землю, четко выделив тропы и дороги…

Темнело быстро: словно кто-то там, наверху, одну за другой гасил свечи.

– К зиме едем, Емельян Прокофьич, – продолжил Чумаченко. – А вещевое довольствие у нас – хуже некуда. Продуктовое тоже… И шанцевый инструмент – слезы. Как справимся? А ответственности-то мильон и маленькая тележка!

Анохин нахмурился.

– Чего ж раньше молчал? Когда грузились.

– А откуда вы знаете, что молчал? – возразил Чумаченко. – Я все начальство на ноги поднял. Жизни им не давал. Чуть до Батюка не дошел. А что толку, когда на складах почти ничего нет.

Анохин отвернулся к стенке теплушки, замолчал. А Чумаченко продолжил:

– Но вообще-то не впадайте в унынию, Емельян Прокофьич. Вот и на Днепрогэсе поначалу было почти так. Приехали, а там голый берег и речка водопадом гремит. Страшно! Но приспособились. И пилы достали, и топоры – и пошло-поехало… Большинство, честно скажу, даже в столовку не ходили. Невест себе нашли, пообженились. Временно, конечно… А вы-то хоть женаты, Емельян Прокофьич?

Анохин промолчал. Ему уже начинал надоедать словоохотливый старшина. Но и уходить в себя, оставаться наедине с болью и невеселыми мыслями было тошно.

А за брезентом, словно за каменной стеной, разгородившей два мира, текла своя жизнь. Немец-повар ложкой отмерял пшено, считая, шевелил губами. Сыпал пшено в установленный на «буржуйке» казан. Затем стал туда же крошить кусочки комбижира от желтого брикета.

Добровольные помощники – Ганс и Петер – подкладывали в печку дрова, подливали в казан воду. Рослый крепкий Ганс сохранил некоторую искорку любопытства в глазах и, несмотря на свою тяжеловесность, был быстр в движениях. Под стать ему был неторопливый и рассудительный Петер. Ростом пониже, но поплечистее, в мирной жизни он, судя по всему, был крестьянином или батраком, привычным к физическому труду. Не потерялся он и в плену. Еще несколько немцев грели руки у буржуйки. И пока закипал кандер, они о чем-то разговаривали, спорили. Скорее всего, пытались понять, куда их везут, что их ждет впереди?

Анохин слышал их возбужденные голоса, но только изредка угадывал некоторые слова, еще со школы оставшиеся на дне памяти, но они никак не объединялись в какую-то связную мысль.

Лишь инженер-полковник Бульбах не вмешивался в разговор своих солдат. Он нервно ходил взад-вперед по узкому проходу между нарами. Даже здесь, в плену, на грани голодной и холодной смерти Бульбах осознавал, что здесь он старший по званию и отмечен благородным происхождением. Иногда он косил глазом на отгороженный брезентом командирский закуток. Ему хотелось увидеть этого молоденького советского лейтенанта, расспросить его о цели и смысле их поездки. Но из-за выгородки лейтенант еще ни разу не вышел, а разговаривать с конвойными Бульбах не решался. Да и что они могли знать, обыкновенные солдаты?

За темным окошком был виден косо пролетающий снежок.

Коротенький, всего из пяти или шести вагонов, поезд торопливо бежал сквозь светлую ночную мглу. Мелькали разъезды, маленькие деревушки, в окнах которых теплились желтые огоньки.

Хозяйственник Мыскин, отвечающий в командировке за продовольственное снабжение, остроглазый, юркий парень заглянул на половину пленных, молча пальцем поманил повара. И когда тот подошел, повернувшись боком, осторожно показал ему банку тушенки.

– Обмен… Тауш…

Повар согласно кивнул. Достал маленький перочинный ножичек, спрятанный в складках крепко поношенной куртки.

Мыскин отрицательно покачал головой. У него, видимо, был большой опыт общения с пленными. Он показал – опять же боком – край банки сидящим у буржуйки немцам.

Ганс, вздохнув, полез глубоко в штанину, за голенище сапога, и достал часы. Продемонстрировал их – тоже осторожно, покосившись на Бульбаха – Мыскину и при этом показал два пальца. Полковник смотрел наверх, на окошко, что-то шептал. Он то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает этот торг.

А Мыскин дружелюбно улыбнулся Гансу, но при этом отрицательно покачал головой и вновь показал один палец.

Наконец, торговля завершилась, повар выложил в казан тушенку и даже тщательно вымыл банку, вылив туда и эту воду.

С нар стали спускаться полусонные пленные, образовали вокруг буржуйки небольшую давку, подставляли повару свои жестянки и котелки.

Повар стал разливать. По одному черпаку. Пленные ели шумно. Лишь один Бульбах был непроницаем и бесстрастен. Глядя в окно, он едва слышно читал стихи «Я покинул тебя, Генриэтта, я умчался в туманы Фернвальда…».

Петер, прежде чем есть кандер, деревянной щепкой вылавливал кусочки тушенки, долго нюхал их и, сунув в рот, тщательно с наслаждением жевал. Кто-то пил кандер прямо из котелка или жестянки, затем зачищал посудинку темной хлебной корочкой.

Получив свою порцию, полковник вновь вернулся к окну. Он по-прежнему был безучастен ко всему происходящему. Даже кандер ел, словно выполнял какую-то необходимую, но скучную работу. Его больше интересовало небо, где иногда возникали какие-то звезды, созвездия. По ним он пытался угадать направление, куда их везут.

А коротенький состав бежал через серые поникшие леса, мимо грустных деревянных изб и сонных разъездов, проскакивал через мостки. В небе светлели облака, между ними иногда возникали темные полыньи, уводящие к дальним мирам.

Пленные доедали обед. Стук и звяк ложек стоял оркестровый.

И вдруг все оборвалось. Люди замерли. Повар, вытиравший казан мокрой тряпкой, тоже застыл, поводя носом.

Даже конвоир, придремавший у двери, проснулся от неожиданной тишины в теплушке.

На командирской половине Чумаченко, порезав сало на тонкие листики, бросил его на раскаленную сковороду. Сало подпрыгивало и, подрумяниваясь, слегка дымилось и скворчало. А старшина сноровисто накрошил лук, бросил и его на раскаленную сковороду. И, пару раз перемешав его с салом, выложил туда же и нарезанную картошку. Божественный аромат растекался по всему вагону.

А Чумаченко расставил кружки, достал из-под подушки заветную бутылочку «казенки», словно хрустальной вазой, украсил ею середину стола…

Всплеск жизни! Все зашевелились. Даже те, кто, казалось, беспробудно спал.

Только Мыскин, лежа на верхнем этаже нар, отвернувшись к стене, рассматривал свой трофей – часы. Прокручивал стрелки, приложив к уху, вслушивался в их ход. Вещь!

Пленные же, осознав, что все, что они унюхали – это застенное, запретное и недоступное – вновь вернулись к своей жизни. После еды первейшее дело, конечно, курево. Одна из главных солдатских утех.

Они стали выворачивать карманы, заполняя всяческой трухой самокрутки. Прикуривали от раскаленной буржуйки. Самокрутки стреляли искрами, как шутихи. При этом пленные негромко разговаривали. Вероятно, опять все о том же: куда их везут и что их ждет.

Лишь полковник Бульбах не принимал участия в этих разговорах. Ходил взад-вперед, перешагивая через ноги тех, кто спал на полу. Морщился и вздыхал, заметив краем глаза, как кто-то из пленных подходил к параше. И вновь поднимал глаза на окно, вглядывался в прыгающие в окошке звезды. И увидел вдруг ковш Большой Медведицы и Полярную звезду. Они лишь на несколько мгновений показались в зарешеченном окошке и исчезли.

Бульбах подошел к сгрудившимся вокруг «буржуйки» солдатам, сообщил им о своем наблюдении: их везут на север. «Нах норден».

Солдаты восприняли эту новость с обреченностью и спокойствием. Если бы полковник сказал, что их везут в Африку или на Аляску, реакция была бы такой же. На север – так на север! Они задумчиво смолили свои самокрутки.

Закурили и конвоиры: Чумаченко раздал им по пачке «Огонька». Табачный дым пополз из-за брезента, плыл над немецкой половиной теплушки. Немцы ощущали его, принюхивались…

Два мира!

Бежал сквозь ночь короткий поезд. Покачивалась «летучая мышь». Анохин, привстав, придерживал руками ноющую ногу. Вновь укладывался. Над ним всхрапывал Мыскин. Рука его, свесившись сверху, покачивалась перед лицом младшего лейтенанта. Она была в синих шрамах, без мизинца и безымянного пальца… Маятник войны.

Иногда поезд останавливался на каких-то полустанках. Пережидал. Пропускал тяжелые, с грохотом проносящиеся встречные поезда. И снова трогался, мчался по огромному снежному пространству. Сизый дымок ложился на белые снега.

Спали пленные. Кто храпел, кто иногда вскрикивал во сне. Лишь бледнолицему белокурому тирольскому австрийцу Бруно не спалось. Сидя на своей постели, он тихо пел старинную песню ландскнехтов:

– «Айн Геллер унд айн Батцен – ди байде варен майн, я-а, майн…»

Этот бравурно звучавший во времена немецкой военной славы марш был весьма грустен по смыслу. «Всего две серебряных монеты у солдата-наемника. Одну монету он бережет, чтобы купить воды, а вторую – для вина…» У Бруно этот марш и вовсе звучал в миноре, как песня побежденных. Какой уж там «Геллер для вина»?

Просыпались то один, то другой пленный. А кое-кто и не спал, заменяя сон нелегкими думами и вонючей самокруткой. Они подхватывали песню. И через какое-то время она постепенно превратилась в марш. Она возвращала их в то время, когда они были сильны и всемогущи. Она объединяла, заставляла их забыть голод, холод и страх перед неизвестностью.

Бруно достал чудом сохраненную им губную гармонику, хор превратился в оркестр.

И вот уже запела вся немецкая половина теплушки. Все мощнее и мощнее. Это был музыкальный бунт. Единственный бунт, на который способен дисциплинированный немец в плену.

Даже долговязый Бульбах, который возвышался над пленными, оторвался от созерцания окна и запел вместе со всеми. Это были снова его солдаты. Единая дисциплинированная семья.

Конвоир, который дежурил ночью у двери, проснулся. Потаращил глаза, слушая. И снова впал в сон. Пусть поют! Песня – не побег.

Эта песня проникла и в сон Анохина. Он долго не мог проснуться, не мог понять, явь это или сон. Тихая убаюкивающая песня постепенно зазвучала грозно, торжествующе. И он вновь словно бы увидел тех немцев, которые, закатав рукава, лезли на высотку, где он с товарищами закрепился. Вот немцы уже совсем близко… размашисто бросают гранаты-колотушки. И при этом улюлюкают и смеются. И поют… А он уже вовсе и не в окопе, а бежит по пахоте, спотыкается, падает…

Анохин резко вскочил с постели, весь в поту.

А немцы продолжали петь. В мозгу Анохина марш становился нестерпимо громким. Для него он был музыкой победного немецкого похода, гимном превосходства и победы.

Они пели! Песня давила и наполняла все тело Анохина нестерпимой болью. Припадая на ногу, он выскочил из своего закутка и ворвался на половину пленных. Пот катился по его лицу. Но немцы были словно в трансе, они не замечали его, не обращали на него никакого внимания.

– Молчать! – что есть силы закричал Анохин. – Швайген!.. Молчать!..

Выхватив свой пистолет ТТ, он разрядил его в потолок, насквозь пробивая доски и жестяную крышу.

Немцы испуганно смолкли. Бульбах в удивлении поднял бровь, размышляя, как ему на все это реагировать?

Чумаченко, обхватив Анохина за плечи, осторожно увел его на командирскую половину, дал попить.

Конвоир, вскочивший при звуках выстрелов, ничего не понимая, стоял, грозно уставив на пленных карабин.

Пленные стали осторожно переговариваться. В их разговор вмешался полковник. Он, как и положено офицеру вермахта, был справедлив и корректен, негромко объяснил солдатам, что у русского командира, вероятно, сдали нервы. Это иногда случается с людьми, которые только недавно вышли из боев и пережили серьезные травмы, ранения. Но пленные не должны обсуждать и осуждать действия своего начальника. В любом случае, если он желает, чтобы немецкие солдаты не пели, они не должны петь.

Полковник Бульбах все втолковал своим солдатам. Пленные поняли суть происшедшего. Они кивали головами. «О, да!..»

И снова был рассвет, затем день, раздача хлебных паек, пшенная каша, протянутые котелки и консервные банки, скрежет алюминиевых ложек, мягкий стук деревянных.

Пока немцы были заняты хлебовом, Чумаченко прижал Мыскина к стене, тихо прошептал:

– Ну-ка отдай те часики, что на тушенку выменял…

– Откуда узнал? – злобно спросил завхоз.

Чумаченко ощерился:

– Тушенку – по запаху, часики – по звуку… Я, брат, давно на конвойных делах. От меня не затыришь! Молодой еще!

– Не ты здесь главный! – огрызнулся Мыскин.

– А кто? Лейтенант? Неопытный еще, да и это… больной, в общем. Ну!

– Ты, старшина, вровень с лейтенантом не становись. Он, как никак, Герой.

– А я что? Против Героя?.. Только молодой, говорю, еще. А дело такое, что сам может и не справиться. Подмогнуть придется. Вот и подумай, хто у нас будет в командировке старшой.

Мыскин, поразмыслив, отдал часы.

…Бежал, бежал маленький поезд среди лесов. Стучали колеса, жалобно поскрипывала теплушка…

И вдруг наступила тишина. От этой тишины все проснулись. Узкие окошки заливали теплушку каким-то странным молочным светом.

Чумаченко подтянулся, выглянул в окно. На лице его отразилось удивление. Невдалеке была видна какая-то покосившаяся хибара с грубой надписью на приколоченной к стене фанере: «Глинищи».

Сняв проволочную петлю, он отодвинул визжащую деревянную дверь-задвижку. В вагон ворвался свет. Он заливал все, этот ровный белый свет.

Снег! Всюду был снег. Даже возле путей он был свеж, чист и бел… Чумаченко соскочил на насыпь. Ноги его оказались в двадцатисантиметровом слое снега.

Паровоза и вагонов, что тащились впереди, уже не было. Их снабженческий и теплушка остались одни среди лесов, что стеной почти вплотную подступали к железнодорожному полотну. Они стояли на отводной, маневровой ветке.

Немцы закрыли весь дверной проем. Глазели. Кто тянулся поверх голов, кто просовывался понизу. Удивленно по своему галдели: «Снег», «Зима», «Зима в октябре». На лицах проступал испуг. Что делать им среди зимы в их жалкой одежонке? Разве что помирать…

Чумаченко вернулся в теплушку, сказал Анохину:

– Все, товарищ лейтенант, отцепили нас. Приехали… Глинищи!

Анохин вскочил:

– Встречают?

В ответ старшина только хмыкнул.

– Дождетесь! Как же!

Глава пятая

Глинище оказалось маленьким полустанком, скорее даже разъездом. Неподалеку от станционной хибары стояли еще три или четыре избы и какой-то ветхий сарайчик. И чуть поодаль покосившаяся водокачка с ледяными сосульками. И все.

Забегали конвоиры, командуя выгрузкой. Немцы стали выкладывать на снег возле путей мерные рейки, тяжелые ящики с инструментом, гвоздями, скобами, мешки, коробки с продовольствием, бидоны с керосином. Груза оказалось довольно много. Работали немцы неспешно, с любопытством разглядывали, куда их занесла судьба. Вокруг была чистейшая белизна, поляны да леса.

К Чумаченко, как самому видному, подошел старик. На седой голове наискось сидела солдатская, рыбьего меха вытертая шапка со значком-кокардой образца восемнадцатого года – плуг и молот в центре звезды. В руке он держал свернутый сигнальный флажок. На суетящихся немцев поглядывал с любопытством и иронией.

– Прибыли, стал быть, товарищ командер! – обратился он, по-северному окая.

Старшина посмотрел сквозь него, поискал кого-то сзади.

– Сбегай, батя, за начальником станции! – приказал он.

– А чо бежать-то? Бежать не нать. Вот он, я – и начальник, и билетер, и завсклад, и это… и булгактер. В связи с сокращением мужеска населения по случаю…

– Времени мало, батя, – вступил в разговор Анохин. – Должны оказать помощь по полученной телеграмме.

Вспомнив детство, он отчетливо по-архангелогородски проокал, стараясь с самого начала быть своим, понятным: народ здесь замкнутый, настороженный.

– О! – оживился старик. – По говору-то наш будешь, зимогор!

– Зимогор, зимогор! Значит, так, слушай внимательно, – оборвал словоохотливого старика Анохин. – В связи с надобностью государственной важности требуется доставить грузы и вот людей в деревню Полумгла… Телеграмму-то получили?

– Телеграмма-то одно, а помочь – совсем другое, – нараспев и весьма доброжелательно откликнулся железнодорожник.

– Мне, батя, не до философии. Надо где-то мобилизовать пару грузовиков.

– Понял! – старик даже стал «во фрунт». – А только грузовиков у нас тут отродясь не было, потому как некуда на их ездить. А и были б, грузовик в Полумглу не пройдеть. В запустении дороги, одни суземы да тайбола. Трактор – да. Трактор пройдеть.

– Молодец, дедок! Соображаешь! – похвалил старика Анохин.

– Только тракторов у нас тоже нету. Вот сани, те тоже пройдуть…

– Ну хорошо! Пусть будут сани. Мобилизуй лошадей!

– Понял! Сани смобилизую! Вона их сколько возле анбара, – старик указал на штабель каких-то дров. – А лошадей, извините, на сто верст вокруг нету. Еще в сорок первом всех коней смобилизовали. Под чистую. Один меринок только и остался при станции, потому – контуженный на лесоповале… Но должность сполняет…

– Ладно. Давай сани. И меринка.

– Не дойдеть. Годков ему больше, чем тебе, – покачал головой старик.

– А сколь верст до Полумглы? – спросил Анохин.

– Да верст восемьдесят будет.

– Какие восемьдесят? По карте шестьдесят.

– По карте-то оно… конечно. Ученые люди мерили. А ежели, к примеру, не по-ученому, так и все восемьдесят. Или чуток более.

Потом старик привел тощую полусонную лошадь и некоторое время с неудовольствием наблюдал, как Анохин и Чумаченко запрягали ее в розвальни. Вспомнив деревенское дело, Емельян управлялся быстро и ловко.

– Сани, говорю, еще берите. И дровни есть, – посоветовал старик. – Пущай немцы их тянуть, раз приехали в Рассею робить… И сено забирайте, сколь сможете. Меринок все одно подохнет от раскола серьця, а мы сена не едим.

Конвоиры помогли пленным вынести из сарая дровни, оснастили их оглоблями. Немцы стали нагружать на них ящики и мешки.

Железнодорожник смотрел на немцев, на их худые лица, на их жалкую одежду.

– Никовды вы не дойдете, командер. Слабосильная у вас команда, – со вздохом сказал он. – Да и места здеся пустые. От холода негде скрыться. А чую я, вот-вот северик подует. Снегу навалит – утопнете. И болота, к слову сказать, не все подмерзли, не угораздило бы вас.

– Не каркай!

Старик смотрел, как уходил вперед меринок, сопровождаемый конвоиром. Сани были тяжелые, меринок тужился. Затем перевел взгляд на Анохина, оценивающе посмотрел на него, на палку в его руках. Покачал головой, снял шапку.

Немцы тем временем впрягались в нагруженные ящиками и мешками сани. Прилаживали на плечах для удобства тяги, веревки и ремни. Чумаченко хлопотал возле них, указывал, как удобнее впрячься и тащить.

Наконец, вслед за дровнями, которые с трудом тащил меринок, тронулись вторые сани, третьи…

Прихрамывая, опираясь на палку, ковылял вслед за обозом и Анохин.

– Слышь, командер! Верст за двадцать росстань будет, так забирай правее, – посоветовал вдогонку железнодорожник. – А увидите где шубу наизнанку – не надевайте. Это медведь! – и он тонким дребезжащим голосом засмеялся. Смех этот был похож на поскрипыванье старой двери на ржавых петлях.

Дорога была белая, не торная. Но ясно видимая по кустам на обочинах. И снега легло еще не слишком много. Был он рыхлый, только что выпавший. Шагать по нему было не трудно. Немцы с шутками, радуясь рабочему разогреву, тянули сани с поклажей.

Старик, как верстовой столб, стоял посредине снежной пустыни, провожая взглядом исчезающий вдали обоз. И неожиданно перекрестил его своей сухой старческой рукой.

Вскоре за снежной мглой скрылся и полустанок и стоящий на невысоком пригорке железнодорожный могикан.

Дул легкий ветерок, он подхватывал еще не улегшийся снег и гонял его на полянах по целине.

Они неторопливо шли сквозь поднимающуюся пургу, одолевая неожиданно встающие на их пути пока еще невысокое сугробы. Меринок запаленно дышал. Иногда подталкивали сани и конвоиры, хоть они и не были молоды, но сил в них таилось все же побольше, чем в отощавших за время плена немцах.

Анохин ковылял за розвальнями, морщась от боли. Палка его утопала в снегу, и хромота стала особенно заметной. Он шел, стараясь попадать в приглаженный санями след.

– Может, проехали бы хоть малость, – предложил Чумаченко.

Анохин не ответил. Он смотрел, как напрягается меринок под своей непосильной поклажей.

Тайга становилась гуще, дорога постепенно терялась в снегу. Определяли ее по ободранным стволам. Иногда Анохин, остановившись, смотрел на карту, на компас, но, видимо, это мало что давало. Озабоченно покачав головой, он снова пускался догонять обоз.

Немцы, начавшие свой путь довольно бодро, теперь дышали тяжело, смахивали со лба пот. Двое конвоиров шли впереди, они как бы торили путь. Остальные, кто не подталкивал сани, шли в колее сзади обоза. Среди них был и Бульбах. Он не без опаски оглядывал тайболу. Высоченные деревья, наросты лишайников, свисавшие, как бороды, завалы упавших стволов. Наметенные на завалы и пни сугробы казались ликами диковинных существ. Иногда сверху, пугая и останавливая бредущих, падала какая-нибудь отжившая ветвь, наполняя живым треском и шелестом лесную глухомань. За деревьями звучали какие-то шорохи, даже, казалось, слышались далекие крики. Или вдруг раздавалась, устроенная дятлом, пугающая пулеметная очередь.

Вышли на большую поляну, здесь посветлело. Обоз остановился. Отсюда в глубь тайболы вели как будто две просеки.

– Нах рехтс! – Анохин вспомнил наставления старика железнодорожника и указал обозу двигаться направо. Примерно туда, к Полумгле, вела правая просека. Она, правда, то прерывалась, то вновь возникала, вызывая определенные сомнения в правильности пути.

– Лос! Лос! – понукал «гужевую силу» Чумаченко. Но в его голосе не было прежней твердости и уверенности. Чувствовалось, он несколько потерялся. Быть первым, командовать ему стало сейчас страшновато. Анохин же был из тех, кого не пугал смысл присловья «пан или пропал». Хоть через Днепр под огнем, хоть под танк с гранатой. Не страшней, чем на войне.

Обоз свернул направо. Тайбола стала гуще, мрачнее.

Анохин все заметнее припадал на раненую ногу. Морщился от боли, и его палка скользила по влажной еще под снегом земле. Насколько возможно, он старался скрывать свою хромоту и пытался идти бодро.

И все же они попали в незамерзшее болото. Обходя завал деревьев на пути по беленькому и предательски ровному, не обещавшему беду участку, они вдруг обнаружили, что земная твердь под ними поддалась, и снег вокруг начал темнеть. Проступали какие-то пугающие черные промоины с кусками еще зеленой травы по бережкам.

Конвоиры, сами уже по колено в темной жиже, пытались развернуть лошадь. Но она вдруг перестала повиноваться. Приученная идти только прямо, вместо того, чтобы повернуть к людям, она все глубже утягивала дровни в болото.

– Обрубай гужи! – стараясь пробиться к меринку, скомандовал Анохин. Но его больная нога не справлялась с болотной топью.

Обрубили гужи. Но уже и одни, и вторые сани оказались в темной воде, кренились. Сползали и падали в пузырящуюся воду ящики, мешки, коробки, бидоны. И тут же исчезали, будто всосанные темной пузырящейся водой.

– Груз спасай!.. Ящики! – находясь на тверди, закричал Чумаченко.

Лошадь еще какое-то время билась в грязи, забираясь все глубже и глубже в болото. Обессилев, легла на бок.

– Веревку! Веревку давай!

Ящики и мешки, булькая, скрывались в болотной воде.

Конвоиры и немцы уже едва не по пояс ушли в темную жижу, она засасывала их. С трудом ворочались в месиве. С тверди им бросили веревки и связанные гужи. С их помощью они стали пробиваться к берегу.

Немец Петер, весь как черт в болотной грязи, подвел под брюхо лошади веревку, закричал:

– Тафай, тафай!.. Лос! Форвертс!..

Несколько конвоиров и даже Чумаченко потянули веревку и, казалось, вытащили лошадь на твердь. Но вдруг, выскользнув из петли, меринок вновь плюхнулся в топь и на этот раз, не сопротивляясь, быстро погрузился в болото.

Немцы и конвоиры оттаскивали от зыбких берегов то, что еще не успело уйти в загадочные неведомые глубины. Улов был небогат: одни сани, несколько ящиков, два мешка, коробка и бидон с керосином.

Смотрели, как поднимаются и лопаются на грязной жиже пузыри. Что-то чвакало, ухало. Казалось, кто-то огромный, неведомый, пережевывает там, в черной глубине, свою добычу.

– Майн Готт! – выдохнул Бруно.

Мыскин выругался:

– И лошадь утопла. И продукты. Мясо все же. Чего жрать будем?

– Тебя съедим, – мрачно буркнул Чумаченко. – Вона как распух на харчевой должности.

Анохин тем временем вытащил из болота последнего немца – Бульбаха, оторвав от его шинели кусок ворота. Уже все оказались на твердой земле. Белая и ровная недавно поляна превратилась в черное месиво, в нем исчезли дровни, сани и большая часть груза. С громким звуком надулся и лопнул последний пузырь.

Мокрые и грязные, похожие на болотных чертей, немцы и конвоиры сбились в кучу.

– Костер! – просипел Анохин. – Разводи огонь!

– Струмент весь утоп, – чуть не плача, сказал Мыскин. – Чем рубить?

Рослый Ганс понял, о чем идет речь. Он показал на топор, привязанный к спасенным саням.

– Дас ист Бейт… ест один… Карашо…

И спустя время запылали под пологом леса два огромных костра. Ветер рвал пламя, вздымал его кверху, оно почти дотягивалось до крон. Между кострами грелись полуодетые люди. Они развесили на сучьях шинели, портянки, куртки и ватники, сапоги и ботинки. Многие лежали на сосновом лапнике, накрывшись мешковиной, брезентом, каким-то чудом оставшимся сухим. Тянули к огню голые ноги. И уже не поймешь, где конвоир, где немец. Смешались. Все они побывали на краю смерти. И теперь кто-то придремнул, кто-то лежал с открытыми глазами. Тайбола смотрела на них странными ликами: то под отблесками огня из лесной тьмы будто выглядывала диковинная рожа, то высверкивал чей-то глаз, то ветвь превращалась в когтистую руку.

Мыскин, поглядывая по сторонам, прошептал Чумаченко:

– Я так думаю, старшина, это леший… Это он, зараза, завел нас в болото!

– Брось ты ерунду всякую, ей-богу!

– Не ерунда! Я на северах бывал. Тут совсем другая жизнь… В здешних лесах нечисти полно. Лешаки, ведьмы, нетопыри. Тут они водятся.

Чумаченко поглядел по сторонам: что-то косматое, бородатое и впрямь высунулось из темноты. Нос сучковатый…

– Чудится тебе, – несколько неуверенно сказал Чумаченко.

Анохин слышал их разговор, но не вмешивался. Его знобило. Он поманил пальцем старшину. Тот все понял, неприметно сунул ему в руки фляжку. Анохин, отвернувшись, сделал несколько глотков. Вздохнул с облегчением. Упал на лапник.

Один из конвоиров, худой, уже заросший щетиной, как и все, закашлялся во сне, проснулся. С некоторым удивлением увидел рядом с собой немца. Перевернулся на другой бок. И там тяжело храпел и свистел простуженным горлом немец.

– Слышь, Комаров! – окликнул он лежащего неподалеку радиста. – Похоже, меня немцы в плен взяли.

– Да ну тебя!

– Вшей только не одалживай. Немецкие вши, они как танки, – сказал Чумаченко. – Не отобьешься!

– Ага. Понял, – буркнул конвойный и, зевнув, вновь впал в сон. Лежащий рядом немец поворочался и безвольно положил руку ему на плечо, обнял…

Утром они вновь двинулись по тайге. Шли тяжелее, чем раньше, хоть сани остались только одни и поклажи на них было не так много. Люди были измочалены болотом, и без того худая одежда после купели и костровой просушки стала похожа на лохмотья.

Анохину становилось все хуже, он с силой опирался на палку. Чумаченко попытался поддерживать его, но лейтенант отвел в сторону его руку.

– Так что, Емельян Прокофьич, – тихо и грустно сказал старшина, – скобы, гвозди пропали, пилы, топоры тоже. Почти все продуктовое довольствие… Худо, очень худо.

– Хотите, чтоб утешил?.. Не умею.

– Я просто так. Фиксирую факт.

– Не от людей идем. К людям, – и Анохин замолчал.

Шли рядом, каждый думал о своем. А может быть, об одном и том же. Судя по карте, село Полумгла по северным меркам было большое. Стало быть, найдутся там и мастеровые мужики, найдется и нехитрый инструмент для строительства…

Впереди упал один из пленных. Товарищи торопливо выпрягли его из саней, подхватили под руки. Посовещавшись, его место заняли двое других.

– Может, вы все же на сани сели бы, Емельян Прокофьич, – предложил Чумаченко. – До той клятой Полумглы еще идти и идти.

– Сроду на людях не ездил.

– А кто вам ногу спортил?.. Вот пусть и это… рассчитываются.

– Вот что, старшина, – сухо сказал Анохин. – Распорядитесь, пусть конвойные хоть иногда подменяют пленных.

У Чумаченко от негодования даже затопорщились усы:

– Товарищ лейтенант, так не положено же… Охрана!.. А если что? Вон у того здоровяка топор в санях оказался. Может, не случайно?

– Хорошо, что оказался. Понятливый немец.

Но Чумаченко шел, насупившись.

– Я в конвоях десять лет, – бурчал он. – Но что б такое… Нет, за это нас начальство по головке не погладит.

– А давайте составим расписку, – предложил Анохин. – В связи с болезнью младшего лейтенанта Анохина принимаю командование на себя. И командуйте!.. Но если погибнут люди, если завалим дело – под трибунал вы пойдете, не я.

– Что вы так сразу… в обиду? – уступил Анохину Чумаченко. – Конечно, по силе-возможности пусть помогают, чего там, – и побежал к саням.

Трое конвоиров впряглись в сани. Дело пошло быстрее. Анохин стал отставать. Все заметнее и заметнее хромал. И неожиданно присел в снег.

Обоз остановился. Чумаченко, Мыскин и несколько конвоиров бросились к Анохину, подняли его, уложили на сани.

– Что-то плохо с ногой. Мочи нету терпеть, – с виноватым видом признался младший лейтенант.

Над ним склонились лица конвоиров и немцев. Бульбах был здесь же, внимателен и строг.

– Может, у вас есть хоть какой-нибудь фельдшер? – спросил Чумаченко у Бульбаха, поискал в памяти слова и добавил: – Ну… дер фельдшер?.. Или санитар?

Бульбах понял. Он подозвал к саням молоденького пленного, ефрейтора Вернера, и объяснил Анохину, что тот «немного врач». Окончил два курса медицинского факультета в Лейпциге. И если бы не война… Слова были большей частью понятные. «Цвай курсен»… «Медициниш факультаат»… «Криг»…

Вернер попытался снять с ноги Анохина сапог. Но лейтенант почти потерял сознание от боли.

– Ты, фриц! Не погуби командира! – зловеще сквозь зубы процедил Чумаченко.

Ефрейтор не обратил внимания на слова старшины.

– Мессер! – потребовал он, протянув руку в рваной перчатке. – Вербандпакетен!.. Пак-кет!..

Чумаченко сообразил, протянул Вернеру свою финку и индпакет. Вернер одним махом взрезал голенище до самого переда.

– Такой сапог! – ахнул Мыскин.

Но немец продолжал орудовать ножом. Стащив с ноги Анохина сапог, он почти до колена разрезал брюки. Открыл белую, изуродованную шрамами ногу. По ступне текла сукровица.

Вернер попытался объяснить обступившим сани конвойным и Чумаченко, что это закрылся, набух и воспалился свищ и надо взрезать нагноение. Его плохо понимали. Даже Анохин, который уже приоткрыл глаза.

– Шпиритус! – ткнул пальцем в Чумаченко медик. – Шнапс!

– Ну, так бы и сказал. А то лопочешь… – и Чумаченко отцепил от пояса свою заветную алюминиевую фляжку.

Вернер стащил перчатки, дыханием согрел пальцы и подставил ладони. Чумаченко, кривясь от столь безумной траты продукта, полил немцу на руки. Затем Вернер указал взглядом на Анохина.

Чумаченко, приподняв голову лейтенанта, влил и ему в рот немного «шпиритуса» и дал «запить» снежком.

Вернер жестами показал Чумаченко, что Анохина надо держать, особенно ногу: будет очень больно. Несколько конвоиров навалились на Анохина. Вернер стал обрабатывать свищ. Коротким взмахом ножа разрезал опухоль и вытер тампоном гной.

Анохин кривился от боли, дергался, но его держали крепко. Мыскин при этом приговаривал:

– Потерпи, милок! Еще чуток потерпи! А через неделю уже и танцевать сможешь…

– Нох айн маль шпиритус, – попросил фельдшер и, приняв флягу, полил спирт на рану, затем на ватный тампон, стал довольно ловко перебинтовывать ногу.

Когда Вернер закончил свою работу, Анохин блаженно откинулся и, прикрыв глаза, попросил:

– Курить!

Чумаченко вставил Анохину в рот папиросу и чиркнул зажигалкой. Лейтенант затянулся, ощущая, как медленно отступает боль.

А когда открыл глаза, увидел над собой лица немцев, их жадные взгляды, ноздри, вдыхающие запах табачного дыма.

– Дай им пачку! – приказал Анохин старшине.

Тот с сожалением протянул пачку «Беломора» Вернеру.

Медик вытащил одну папиросу и передал пачку стоящему рядом с ним Петеру. Пачка пошла гулять по рукам и превратилась в пустой пакетик, улетевший в снег. Пленные с наслаждением затягивались «русскими сигаретами». Лица их растягивались в улыбках. Да, зима, пустота, грозная тайга вокруг, но сердитый, злобный командир одарил их табаком, проявив высшую солдатскую милость. И он жив, ему лучше. Каков бы он ни был, но с ним не так страшно и одиноко в этих чужих, неприветливых краях.

Что-то сдвинулось в их отношениях за эти несколько дней.

Ближе к вечеру они вышли на открытое место, где негде было укрыться и дул ветер, кружил снегом, наметал заструги. Но главное – он забирался под одежду, выстужал тело. Оказалось, лес укрывал их от холода.

– Ну, все. Тут нам жаба сиську даст! – поднимая воротник шинели, пробормотал впряженный в сани Мыскин.

Австриец Бруно, католик, понял реплику Мыскина по интонации. Он мелко перекрестился и, нахлобучив на голову пилотку, прикрыл уши отворотами.

Анохин, полулежа на санях среди ящиков, смотрел в карту. Ветер рвал ее из рук.

– Верно, поле… – сказал он идущему рядом с санями Чумаченко. – До Полумглы еще верст двадцать.

Обоз замедлил ход, люди уже едва двигались, в иных местах по колено утопая в снегу. Кое-кто из обессилевших пленных отстал и был едва виден в снежной круговерти. Их привели к колонне под руки.

Анохин с трудом слез с саней и, хромая и помогая себе палкой, тоже побрел рядом с Чумаченко.

– Нихт штеен! Не останавливаться! – прокричал он, отыскивая в памяти выученные на фронте слова. – Вперед! Форвертс!

Тяжело бредущий Бруно вдруг остановился и, постояв немного, сел в снег. Опустив голову, он крестился. К Бруно бросился Чумаченко, попробовал поднять его матом, потом шлепками по щекам. Но Бруно лишь крестился и жалобно шептал на своем языке:

– Боже милосердный!.. Оставьте меня, я хочу умереть!..

Здоровяк Ганс поднял его, ухватив под мышки, и потащил. При этом приговаривал:

– Не раскисай! Возьми себя в руки! Ты же солдат!..

Перейдя поле, колонна вновь углубилась в тайгу. Ветер был здесь потише, он дул лишь понизу. Но увы, оказалось, что это лишь перелесок и дальше снова раскинулось поле.

Странное сооружение возникло перед ними вдали, среди метели, на миг высвеченной вдруг проявившимся солнцем снежной глади. На небольшом возвышении стояло что-то напоминавшее башню, оно было высокое, узкое, ребра стропил крыши возвышались высоко над тайболой. Это было рукотворное сооружение, обещавшее встречу с людьми.

И немцы, и русские оживились, пошли веселее.

– Смотри! Мы уже пришли! – закричал Ганс, указывая австрийцу вдаль. – Крестьянский дом!.. Ну, видишь?

– Странные у них дома… А может, это кирха?

И Бруно, пошатываясь, зашагал сам.

Чем ближе они подходили, тем отчетливее понимали, что это явно не жилое, брошенное сооружение. И почти никто из них не мог сразу догадаться, что это за диковинная башня. Лишь один Анохин понял: это стариная мельница-столбовка. Бревенчатая, высотой в три или четыре клети, она держалась на толстенном столбе, который был укреплен в пирамидальном ряже. С переломанными крыльями, упершись охвостьем в землю, она покачивалась и скрипела под ветром.

Но это было единственное убежище на голом месте. Какие-то избы и амбары, стоявшие неподалеку, давно уже истлели и превратились в развалины.

– Да че здесь, воевали, что ли? – спросил Чумаченко.

– Еще как воевали! – сказал Анохин и, подумав, добавил: – В Гражданскую. Тут много крестьянской кровушки пролилось. Да и в коллетивизацию. Бедняки, кулаки… Историю партии читал?

– Ну как же! Трехмесячные курсы политграмоты кончил.

– Значит, все про историю нашу знаешь…

А пленные, долго не рассуждая, спасаясь от ветра, уже полезли внутрь мельницы по шаткой, грозящей вот-вот обломаться, подгнившей лесенке.

Вскоре здесь уже запылал костерок, разложенный на огромном жернове, давно вывалившемся из постава. Намерзшиеся конвоиры подносили все новые порции дров, подобранные на месте разрушенных строений. Бревенчатые стены мельницы надежно защищали конвоиров и пленных от ветра. Вот только все сооружение ходуном ходило из стороны в сторону и издавало самые разнообразные скрипы. Да ветер свистел где-то наверху…. Но все это были мелочи. Главное – тепло. Хотя бы малое.

Над костром уже парил казан, и немец-повар разливал кандер по жестянкам и котелкам. Анохину налил два черпака и Бульбаху столько же. Мыскин выдал каждому по куску хлеба, тоже одинаковые порции – и конвоирам, и пленным. Теперь, перед угрозой голодной смерти, все были равны.

Потом все они улеглись, кроме дежурящего у двери конвоира Братчика и приставленного к костру пленного Ганса. Он должен был всю ночь ломать трухлявые доски и подбрасывать обломки в костер, не давая огню погаснуть.

Спали и конвоиры, и пленные вперемешку. Даже бдительный Чумаченко заснул рядом с медиком Вернером, завернувшимся с головой в какое-то тряпье. Анохин не спал. Он лежал с открытыми глазами, думал.

А мельницу покачивало, как баркас. Скрип, свист, потрескиванье старого дерева. Голоса из прошлого. Говор ушедших или погибших хозяев.

– Гибельный край, товарищ лейтенант, – прошептал лежащий рядом с Анохиным Мыскин. – Нечисти полно. Слышите, как подвывают?.. Глухомань, вот вся нечисть сюда и сбегается. Я знаю…

Анохин не отвечал. Смотрел наверх, откуда время от времени вдруг срывался и летел, кружа над костром, нетопырь, проснувшийся от тепла. А может, просто отвалившийся кусок древесной трухи.

– Свят, свят, – бормотал Мыскин, накрываясь с головой.

И еще не спал полковник Бульбах. Сжавшись и согревая себя собственным теплом, он тихо бормотал какие-то слова. То ли стихи, то ли молитву.

Тоскливо посвистывал ветер в стропилах крыши. Скрипела и стонала старая мельница, стоящая на одном столбе, как сказочная избушка на курьих ножках. Раскачивала спящих. С жернова иногда скатывались багровые угольки, и их тут же подхватывал Ганс, возвращал в костер.

Утром они снова двинулись в путь. Опять начался лес. Брели по глубокому снегу, наметенному в старую просеку, которая, вероятнее всего, была когда-то дорогой, ведущей к мельнице. Или служила волоком, по которому вытаскивали из тайги сваленный лес.

К обеду все вконец выбились из сил. Стали часто останавливаться. Анохин вновь рассматривал карту, которую ветер рвал у него из рук.

– Ну что там? – склонился к нему Чумаченко.

– Шут его знает, – обеспокоенно ответил Анохин. – Вроде идем правильно… Перед Полумглой кулига должна быть. А поди разбери, куда черти ее спрятали.

– Кулига… слова-то у вас здесь какие!

– Ну, пашня, что ли, по-вашему. Где лес выкорчевали и хлеба сеяли, – пояснил Анохин и добавил: – Должна уже быть.

– Может, с пути сбились?

– Не! Вот же по карте, старые строения, вот просека…

– Чего гадать. Пошли дальше, – сказал Чумаченко и обернулся к пленным: – Трогай!.. Форвертс!.. Вперед! Нельзя стоять!

И вновь устало торил снежную целину короткий обоз…

Прошел еще час, может – два, и лес поредел, расступился. Они вышли на новую кулигу.

Первое, что увидели, – обетный крест с вырезанным на нем Христом, похожим на местного бородатого мужика. Внизу мела поземка, и Христос словно висел в воздухе.

Бруно, католик, с трудом разлепляя глаза, стал креститься на этот православный крест вялым, слева направо двуперстием. Синюшные обмороженные его пальцы торчали из худых перчаток.

– Деревня близко! Ей-богу! Вроде даже дымком пахнет! – обрадовался Мыскин и тоже, по примеру Бруно, хотел было перекреститься, но, оглянувшись на «своих», отдернул руку, словно ожегшись.

За крестом из снежной пелены геометрическими силуэтами проступали прясла – своеобразные лестницы для сушки снопов. Сейчас, зимой, на огромном снежном пространстве они были похожи на гигантские виселицы.

И по процессии, сипло и негромко, как дальний птичий грай, прокатилось: «Галген… Галген…»[8] И не было в этом грае ни волнения, ни ужаса, а всего лишь признание близкого конца дороги, пусть хоть и висельной.

Глава шестая

В Полумгле уже знали, что к ним идут немцы. Но что это за немцы, откуда они взялись в здешних краях, куда направляются и остановятся ли в их деревне – на все эти вопросы им никто не мог ответить. Хотя еще неделю назад бригадиру Авдею Северьяновичу Никонову местный почтальон на лыжах доставил радиограмму, переданную в райцентр из Архангельска. Но она была принята крайне невразумительнао из-за плохой слышимости, и Северьяныч решил ничего никому не говорить, пока все окончательно не разъяснится.

Не внесло ясности и известие, которое принес накануне малолетка Кешка Косых. Он сказал, что сам видел фашистов. Точь в точь таких, как их в кино показывают. Он клепы на зайцев возле старой Богучаровой мельницы ставил, а они идут. Тьма сколько! Страх!

Весть эта разнеслась по Полумгле за один вечер. И уже с утра сразу за деревней, у занесенной снегом дороги, собрались местные жители. В основном бабы, несколько старичков и инвалидов, да еще детвора. Собрались словно для какой-то диковинной общественной работы. В руках у них палки, кийки, цепы, а у кого было и пострашнее «оружие»: косы, лопаты, вилы.

Полумгла – деревенька невеликая, из конца в конец три плевка, но зато типично лесная, северная. Избы здесь издревле рубили добротные, «двужирные», то есть в два этажа, да еще на высоких подклетях, куда вели взвозы для целой упряжки. Дворы были обнесены высокими заборами: при стариках такого не было, но в тридцатые обилие лагерников заставило осторожничать.

Дома, правда, несколько обветшали за время Первой мировой, революции, Гражданской, раскулачивания, коллективизации и этой последней, самой страшной войны. Но все же оказались живучие, все перенесли. К ним бы только чуть руки приложить, немного подправить.

Среди собравшихся «вооруженных» жителей гомон, разговоры.

– Чего они сюда прутся? Фронт уже вона где. Может, тебе приблазнились эти немцы, Северьяныч? – охали полумглянки, и особенно выделялся мощный грудной голос красавицы Феонии, бабоньки в соку, матери Кешки, мальчишечьего верховода и заводилы. Кешка был сегодня вроде именинника, потому что принес в деревню весть о приближающихся к деревне немцах.

– Точно, фашисты! – кричал мальчонка, радуясь своей популярности.

Кроме Феонии, Кешки, Северьяныча, здесь была и худая темнолицая, видно сильная и злая, Евдокия, и молоденькая и красивая, с испуганными и наивными глазами Палашка, и одетая во все черное травница и знахарка тощая старуха Лукерья – крестная мать давно осиротевшей Палашки, и еще безногий, сидящий на деревянном «кону» с полозьями Игнашка. В руках у него были две увесистые колодки-толкачки с ручками – для езды… Человек тридцать собралось. Не густо получалось в Полумгле только с мужиками. Они стояли малой кучкой чуть в сторонке от женщин, покуривали.

– Мне, может, и приблазнилось, – согласился Северьяныч. – А у Кешки-то глаза молодые, вострые… Скажи, Кеха, ты их хорошо разглядел?

– А то! Такие, как в кине.

– А что ишшо углядел? С ружьями, без? – допытывался Северьяныч.

– Вроде – без. При них наши солдаты, те с ружжами.

– Во! С ружьями, стал быть, нашенски конвоиры, – пришел к заключению Северьяныч.

– А вдруг не нашенски? Может, обманные конвоиры? Может… энто… десан фашистский?

– Поглядим.

Переговариваясь, они с тревожным любопытством вглядывались в серую снежную морось, скрывавшую дальний лес за кулигой и даже наполовину саму кулигу. За полверсты уже ничего не разглядеть.

– А ежели под конвоем, то зачем их сюда ведуть?

– «Зачем, зачем»! Может, для показу, какие они. А то слыхать слыхали, а не видели.

– А чего на их глядеть? Маленьки, говорят, да ухватисты, ровно черти.

– Да не! С виду люди как люди. Я их в Архангельску-городу видал, там слобода немецкая была. Солидны, бородаты, пиво пить мастера, – вступил в разговор стоявший до этого в сторонке именитый резчик по дереву Африкан, человек без возраста.

– Это ковды было? А теперь Гитлер нову породу вывел. Лютую, хуже цепных кобелей, – возразил Северьяныч. Он бегал среди людей, суетился. В этой Богом забытой деревеньке он представлял какую-никакую власть.

Они стояли у наполовину заметенной дороги, вокруг гуляли снежные заверти. Вглядывались в задернутую белым пологом даль. Ждали. Ветер понемногу стихал. За кулигою в сером мареве постепенно стала проглядывать полоска тайги.

Наконец какая-то темная змейка проступила из мглы, вытягиваясь на изгибе дороги.

– Идут! – разом выдохнули несколько женщин.

И все настороженно затихли, сжимая в руках свое оружие. Даже Северьяныч замер. Но, что-то вспомнив, сказал:

– Бабы, только порато не бить. Такого предписания в радиограмме не было. Ну разве только чуток, для политического воздействия.

– Ну разок-то дозволь! – попросила Евдокия, держа в руках увесистый дрын. – За Митроху мово!

– Ну разве что разок… – уступил было Северьяныч и тут же спохватился: – Не удумай! Знаю я твой разок!

– Больно ты жалостный! – огрызнулась Евдокия. – Ты б меня, вдову, пожалел, а не какого-т фашиста.

– Тебя пущай молодые жалеють. У меня уже жалости и на свою бабу не хватат… Но бить не моги!

– А чего ж, глядеть на них? Поглядно – не отрадно.

И вот уже стали различимы фигуры. Это было шествие обреченных.

Анохин, завидев вдали жителей Полумглы, кузнечиком, из последних сил, проскакал вдоль колонны и заковылял впереди. И тут же рядом с ним встал усатый красавец Чумаченко, старался незаметно поддерживать командира.

Немцы, закутанные в тряпье, ковыляли, с трудом передвигаясь по снегу. Обувка у них вовсе исхудала, на ногах громоздились какие-то опорки да обмотки, подмерзшие концы тряпок волочились за идущими.

Конвоиры шагали так же тяжело, как и пленные. Четверо солдат, покрепче других, тащили сани, на которых вповалку лежали несколько выбившихся из сил пленных. Нога одного из них волочилась, загребая снег.

– Нихт шлафен! Просыпайсь! – затормошил Мыскин лежащих на санях доходяг. – Деревня! Гляди, немцы… как там у вас?…дорф!

Доходяги приоткрыли глаза. Смотрели на жителей. С безразличием смотрели. Ни близость деревни, ни появление людей их нисколько не обрадовало. Хотя это была надежда на спасение, на жизнь. А с другой стороны – вилы и палки… Впрочем, какая разница?

Анохин мало чем отличался от немцев. Снег скрывал его погоны. Чумаченко поддерживал его так же, как немцы поддерживали друг друга. Высокий Ганс помогал идти двум своим товарищам, в том числе и медику Вернеру. Ганс был едва ли не единственный, у кого еще светился в глазах блеск и даже некоторое любопытство.

Жители Полумглы, точнее, жительницы, замерли в полном молчании, с мрачным безразличием встречая это шествие полутрупов.

Анохин все понял: от этих людей не следует ожидать ни сочувствия, ни ненависти, ни особого интереса. Так встретили бы призраков. Ну пришли, ну ушли…

Немцы тоже с тупой обреченностью поглядывали по сторонам. Их не беспокоили ни лопаты, ни вилы в руках встречавших: они были в том состоянии, когда побои уже ничего не значат, а смерть, возможно, даже желанна.

Мальчишки, и те застыли, глядя на это шествие привидений.

Анохин остановил колонну.

– Здравствуйте вам, земляки! – хрипло обратился он к собравшимся.

Посмотрел на «оружие» в руках встречающих. Но не было у него сил, чтобы усмехнуться, успокоить людей.

– Прибыли к вам для строительства важного объекта! – объяснил Анохин срывающимся заледенелым голосом.

Его, кажется, не поняли. Да и как понять? Что могут построить эти доходяги? Какой такой «объект»? И зачем он здесь, в Полумгле, в этой всеми забытой глухомани?

Однако «оружие» – палки, цепы, вилы – в руках жителей деревни как по волшебству превратились в орудия труда. На них опирались или даже положили в снег.

Анохин еще раз оглядел толпу, остановил взгляд на Северьяныче, который тоже онемел и лишь растерянно таращил глаза.

– Вы будете здесь старшой? – спросил он, угадав в старике главного. – Где нам разместиться? Может, какое складское помещение пустует или овин? Для размещения и сугрева.

Лейтенант окал, как и на станции. Услышав знакомые интонации, встречающие несколько потеплели.

– Складов, дорогой товарищ, в нашей местности отродясь не водилось. Нечего складать. А овин есть, как же! – обрел дар речи Северьяныч, обрадовавшийся свойскому говору лейтенанта. – Разместиться вполне бы сходно. Да только, как бы это вам попонятнее сказать, он уже почти что и не овин, а так, труха. Так что насчет обогреться – извините.

– Ты, отец, не философствуй, а показывай! – прикрикнул на старика Чумаченко. – Мы сами как-нибудь разберемся!

Тронулись в деревню. Овин они увидели еще издали. Добротное бревенчатое сооружение стояло на невысоком пригорке, на пустыре. При ближайшем рассмотрении они поняли, что старик был прав. Овин, обычно разогреваемый огромной глиняной печью для сушки снопов, был просто-напросто разорен. Крыша худая, воротница сломана, конопать из сруба повыдергана. Но главное – была разрушена печь. Кирпич разворован, и вокруг бывшей печи валялись только глиняные обломки. На полу лежали снежные заструги.

Но пленные все равно валились на земляной пол, старались подсунуть под себя ошметки старой перепревшей соломы. Попадали от усталости и конвоиры.

– Вы что же, отец, здесь хлеба сушите? – спросил старшина у стоящего в воротах Северьяныча.

– А кого ноне, мил человек, сушить-то? – ответил вопросом Северьяныч. – Земля стала малородимая. Каку малость соберем, по избам сушим… Лошадей смобилизовали, мужиков, понятно, допреж того. Овин стал без надобностев, вот его и порастрошшили… – Старик оглядел немцев. – Вообче-то дня за три можно бы подправить. Главное, печь. И крышу, понятно. И конопать…

– Какие три дня! – обозлился Анохин. – Костер! И живо!

Чумаченко склонился к уху Анохина:

– Товарищ лейтенант, это ж разве что только небо обогревать. Немцы за день почти все перемрут.

Анохин отмахнулся: мол, сам вижу. Он оглядел дыры наверху. Оттуда летели снежинки, опускались на лежащих людей. Немцы сипели и кашляли. Даже Бульбах, дольше всех своих державшийся на ногах, был не в состоянии подняться.

Северьяныч для солидности похмыкал в кулак, спросил:

– Ежели у вас тако сурьезно дело, то, прощения просим, начальствие ваше ковды прибудет?

– А это тебе кто? – сердито прошипел Чумаченко, указывая глазами на Анохина. – Чурка с глазами? – И вопросительно взглянул на лейтенанта: – Дозвольте, Емельян Прокофьич, мобилизовать население на работу! Я это, по закону военного времени, враз!

– Не суетитесь, старшина, – и Анохин обратился к Северьянычу: – Созывайте народ… ну, всех, кто нас вилами и палками встречал.

– А чего созывать? – удивился старик. – Вона он, народ… Ужо!

Народ, и верно, стоял у овина и как будто чего-то ждал. Люди северные, таежные, тугодумы. К пришлым, даже к своим, привыкли относиться с недоверием. Многое перевидали, многое перенесли даже в лучшие годы. Жалостливым видом их не пронять. Легко в душу не влезть. Сочувствие здесь не ходкий товар. Его заслужить надо.

Лица жителей были невозмутимы и бесстрастны, за исключением разве что Палашки и ее подруг-однолеток, которых одолевало обычное любопытство. Переминались с ноги на ногу. Опирались на все те же цепы, лопаты, палки и вилы, которые теперь служили им уже подпорками. Кого бить-то? Помирающих?

Анохин встал перед этой небольшой толпой, точнее, шеренгой, всмотрелся в лица.

– Вот что, бабоньки! – просипел он, с хриплого баска невольно срываясь на фальцет. – Выручайте! Давайте… ну… вместе приблизим победу. Эти немцы уже не враги, а, как бы сказать, рабочая сила для строительства объекта… Только, боюсь, к завтрему они передохнут к чертовой матери, как мухи. Одно спасенье: разберите немчуру по баням! Ну, обогрейте, обиходьте… это… покормите по возможности… А может, у кого есть какая лишняя одежонка, сократите в общую пользу! Надо!

Говоря эту «речь», Анохин продолжал глядеть в лица. Они были по-прежнему бесстрастны. Лишь молоденькая Палашка глядела на него с детским удивлением и с жалостью к его хромоте. Он для нее был почти что сверстник. Только разве что в военном. И окает, как все они.

Люди молчали. Северьяныч поглядывал на женщин, на одноглазого Калистрата: мол, как? А никак… Без внимания. И тогда он решился поддержать прибывшего с командой молодого начальника:

– А че, бабы! Давайте разогреем байни, отпарим их. Дровами-то, слава богу, богаты. А как отмякнут, покормим, напоим, чем Бог послал… Выручим, коль тако важно дело!

Это предательство своего мужика взбудоражило толпу.

– Вот ты, Северьяныч, и отпаривай их… и олабышей им напеки с наворованного… чай себе, бригадир, два куля ячменя отписал!

– Сами не больно харчисто живем, в ячменну муку мох добавлям.

– Немцам отдай, а детишкам чего?

– Немцы, бают, курятинку шибко уважают. Так, може, остатних курей им повырезать?

– Пущай они мне похоронку, бумажку энту, на живого мужа обменяють – я им все отдам! – прокричала громкоголосая Евдокия.

Анохин вдруг понял: не помогут ему люди, не спасти ему пленных.

И он неожиданно для всех, прежде всего для Чумаченко, бухнулся на колени:

– Народ православный! Выручай! Пособите важному делу! И меня… это… под трибунал не ставьте! И их тоже… пожалейте их по-людски, как не с оружием сюда пришедших, не врагов уже, можно сказать. Спасите их от морозной смерти… Христом Богом молю!

Анохин смолк, склонив голову и уставившись в истоптанный снег. Увидел вбитую в снег пуговицу, латунную, со звездой. Это была его пуговица. Из-за ее отсутствия шинель распахнулась, и на гимнастерке стала видна часть «иконостаса»: звезда Героя, орден Ленина, орден Красного Знамени, медаль «За отвагу».

Он стоял на коленях так, будто подставил голову под топор.

– Ты чего, опять ему налил? – удивленно прошептал Мыскин Чумаченко.

– Нечего уже наливать. Все! Донышко! Он сам по себе.

Когда Анохин оторвал глаза от пуговицы и поглядел перед собой, возле овина уже никого не было. Разошлись без ответа. Только Палашка стояла, глядя на него с характерным детским удивлением.

Он попробовал встать, но озябшие колени не слушались. И тогда Палашка, заметив его затруднение, подала ему палку. И тут же отошла. Исчезла и притоптанная в снег пуговица.

Анохин, опираясь на палку, наконец поднялся. Посмотрел на высокие избы, на немые окна… Не избы – крепости!

А между двумя избами, совсем недалеко от овина, в затишке, жительницы Полумглы продолжали свой базар. Были здесь и Северьяныч, и Калистрат, и еще двое мужиков. Но они молчали. Отбивался от бабских нападок один Северьяныч:

– Так дык это, бабоньки, человек он казенный, а не то чтобы… Не кого-нибудь, а Героя к нам послали… Совецкого Союзу. С уважением, стал быть. Понимать надо!

– Герой пришел, Герой ушел! А дров сколь на их, дьяволов, напилить-наколоть!

– Не обедняешь! Кажну неделю байню топишь…

– И одежкой, говорит, поделитесь. Это как же? Мужнино им отдать?

– Человек же сказал: у кого излишне.

– Деда, а трибунал – это чо? – спросила Палашка.

Северьяныч нахмурился.

– Известно дело. Пуля в грудь, и все, и концы… Время военно. Герой – не герой. Пуля-то, она без разбору…

Палашка обняла пожилую молчаливую Лукерью, свою крестную, тихо спросила:

– А что, божатка, может, возьмем двух-трех? Справимся.

Но не произошло бы решительной перемены, если бы не заорал во всю луженую, закаленную брагой и самогоном глотку свирепый и нелюдимый одноглазый бобыль Калистрат:

– Ну что, народ! Человек на коленях… Христом Богом просит… с душой, не с приказом. Да еще какой человек! Герой! Уж на что у меня дровишек мал запас, а байню раскалю, и буду энтих фрицев веником хлестать до полного растворения костей!..

– А ты их самогонкой своей разогрей! – стали отмякать, засмеялись бабы.

– И-и, дуры кургузые! Не понимаете, что самогон есть лекарствие, пользительное для всех человеческих органов. Вот в задачке спрашивается, отчего я до вашей сестры такой охочий?.. А-а, то-то! А вследствие этого лекарствия.

Палашка смотрела на лежащую на ее ладони пуговицу.

– Ну так чего решим, бабы? – спросила красавица Феония.

Глава седьмая

И задымили баньки на откосе занесенной снегом речушки. Бабы черпали воду из проруби, тащили наверх деревянные бадейки, по пуду каждая.

Бабы в Полумгле не стеснительные. В длинных, грубых полотняных рубахах, сами распаренные, гнали немцев на полки́, совали им в руки веники. К веникам, однако, немцы были непривычны, да и не было у них сил хлестаться. И тогда бабы, подоткнув подолы рубах, сами начали хлестать пленных душистыми березовыми вениками. Прыскали водой на раскаленные камни. Поддавали пара.

– Ну что, мля! Хотел в Рассею? Пришел, таперича терпи. Покушай березки-то! Знатна березка!

Немцы задыхались, стонали от боли и наслаждения. Печки-каменки, раскаленные едва не докрасна, изрыгали облака горячего пара.

– О, майн Готт! Их штербе!

Феония и Евдокия, видимо подруги, старались, как могли.

Обжигали тело разогревшиеся «смертные» алюминиевые медальоны, которые еще сохранились у некоторых пленных. Они сбрасывали их с полков вниз.

– Гляди, Оня! Ладанки кидают. Может, со своей верой расстаются, нашу примут.

– Да они ж нехристи. Басурманы. Известное дело, фашисты.

– Найн, найн, нет фашист, – слабо отозвались с полков.

Хитрый и быстроглазый Ганс, на диво хорошо сложенный мужик, сверху, с полка, пытался заглянуть Феонии за ворот рубашки. И получил за это удар веником по лицу.

– Глаза выжгу! – сердито предупредила Феония.

– Отогрелись, кобели! – вступилась за подругу Евдокия и от себя добавила веником.

Прикрыв лицо руками, Ганс подальше отодвинулся от северных фурий, но продолжал украдкой посматривать на Феонию. И при этом стеснительно прикрывал свою наготу ладошками.

Внеся из предбанника бадейку с водой, Феония подхватила взгляд Ганса, добродушно проворчала:

– Ты гляди, Дуся, хлястик свой прикрывает, умора. У наших-то мужиков позанозистее, – и обернулась к Гансу: – Ты бы сам бадейку таскал, фриц окаянный! Сил-то, гляжу, ишшо навалом, коль на баб заглядываешься.

– Их ест Ганс, – поправил он Феонию и, все так же прикрываясь, слез с полка.

– Знакомиться, что ли, идешь? Может ишшо поручкаемся, – с веселой иронией спросила Феония. – Пока война, вы все для меня фрицы.

– Их не ест Фриц, их ест Ганс, – упрямо повторил он.

Прикрыв себя полотенцем, он перелил из бадейки воду в тазики и шутливо ущипнул Феонию за выпуклый, обтянутый мокрой рубахой зад. И тут же получил оплеуху и вновь мгновенно оказался на полке. Бадейка с громким стуком прокатилась по бане.

Немцы наверху, все в пару, одолевая кашель, расхохотались. Впервые за много-много дней.

А в соседней бане старая Лукерья, травница и знахарка, и царь-баба Анисья, необъятных размеров и росту, помогали в банных заботах бобылю Калистрату. Несколько немцев, сидя на полке, плескались в тазике с горячей водой. Лишь полковник Бульбах никак не соглашался снять свои грязные, рваные кальсоны.

– Их бин оберст, – пытался объяснить он неудобство своего положения. – Оберст-инженеор. Пиониртруппен! – поднял он вверх палец, одной рукой удерживая кальсоны.

– Слышь, Калистрат, баит, что он ишшо пионер, – удивленно сказала царь-баба Калистрату и ловко, одним движением руки сдернула с полковника кальсоны. – Вот, милок, коды тя в комсомольцы примут, тогда можешь срамоту свою прикрывать!.. И-и, а худушшый да длинный! Слега, ей-богу! А тоже, гляди ж ты, с войной на нас пошел.

– Погодь, Анисья, а че у него с пальцами?

– Известно что, приморозил. На Рассею пошел, а книжки по географии, видать, не прочитал. А то знал бы, каки у нас зимы. Хоть штаны бы ватны да валенки с собой прихватил.

Лукерья без долгих слов стала растирать Бульбаху обмороженные на ногах пальцы.

– Терпи, окаянный! Это – гусячий жир на льняном масле, с яруткой. Самое что ни на есть пользительно лекарствие от поморозу. Пузырей не будет, не загниет… Гусь пролетный, не дома рощенный…

– Данкешен, матушка, – пробормотал Бульбах.

– От! Уже и по-рассейски чуток заговорил, – удовлетворенно сказала Лукерья.

Калистрат хотел было еще полить на раскаленные камни водички, подбавить пару, но старуха остановила его:

– Споро-то не паруй, Калистрат! Поморозка ни шибкого жара не любит, ни холода, а только ласково тепло.

– К титькам их приложи! – проворчал Калистрат, отставляя в сторону бадейку.

А по темну все предбанники осветились лучинами, вставленными в кованые светцы. Жители Полумглы выставляли на грубые столешницы нехитрые яства. Выполняя просьбу Анохина, кормили пленных и впрямь кто чем мог.

В бане у Калистрата сидело пятеро немцев, распаренные, краснолицые. Одеты они были в поношенное, но чистое белье. На досчатых полицах лежала собранная по деревне верхняя одежонка, старые, порядком вытертые меховые куртки, ватники, шапки-ушанки, под полицами стояла какая-никакая обувка – кожаные чуни, валенки, сапоги, торбаса. Все ношеное, но чиненное.

Лукерья поставила на стол принесенный из дому чугун с отварной, еще парующей картошкой, выложила из кошелки добрую краюху серого грубого хлеба.

– Что ж вы этим мироедам однова картохи? – укорил пришедший Северьяныч и Лукерью, и Калистрата, и выставил из своей корзины приземистый, но широкий туес с плотной берестяной крышкой. – На таком харче не выдюжат с переходу. А вот семужка квашеная – она подымет дух.

– Ты б им ишшо лампасье принес, – проворчала Лукерья.

– Им это надобно для строительной силы, – объяснил старик. – Я, Лушка, бригадер, а если по-научному… то я это… производственный человек. Понимаю, что рабочему для поднятия силы требуется.

Наконец и Калистрат поделился своим богатством: поставил на стол граненый штоф с мутной жидкостью, разнокалиберные стаканы. Разлил всем, кроме Лукерьи: она закрыла свой стаканчик ладошкой.

Немцы, однако, не решались приступать к еде. Глотая слюни, отводили глаза от стола, с любопытством глядели по сторонам. С удивлением рассматривали «ди руссише Лампе» – коптящую лучину, вставленную в светец.

Северьяныч постучал ложкой по столу:

– Ну, фрицы, аллес… Не в музее небось. Одним словом, как это по-вашему… жрите! Седни денег не затребуем, а с завтрего – по работе. Как говорил ваш ученый Маркс: как поработаешь, так и полопаешь.

– О, я, я! Маркс. Кароши…

– Знаете, – удовлетворенно хмыкнул Северьяныч и открыл туес. Немцы – а это Бульбах, Вернер, Петер, Бруно и повар Пауль, тот, что готовил в теплушке кандер, – зажимая носы, отшатнулись. Стали возбужденно о чем-то переговариваться.

– Гляди-ко, никак – ругаются! – возмутился Северьяныч и попытался объяснить: – Ясно дело, с душком семужка, потому как квашенная… зато как подымает человека… даже смертно хворого. Так что ешьте, не стесняйтесь!

Но немцы, несмотря на чувство голода, не приступали к еде.

– Брезгують, – покачал головой Калистрат. – Мы, понимаешь, тем живем, ишшо и Бога благодарим. А оне брезгують. Темный народ!

Он поспешно перекрестился, выпил лафитник самогона, затем зачерпнул ложкой добрую порцию полужидкой красноватой массы и с явным удовольствием отправил ее в свой щербатый рот. И следом захватил из чугунка нечищенную картофелину, укусил и ее. Жевал, всем своим видом выказывая удовольствие.

Лукерья, тоже мелко перекрестив рот, принялась за еду.

– Ну, че жметесь? – грубовато обратился Калистрат к немцам. – Молотите! Не покупное. И не травлено, не бойтесь.

Первым решился отведать новую для себя еду тирольский австриец Бруно. Он тоже перекрестился – из чувства ужаса, брезгливости или суеверия. Зажмурившись, выпил стаканчик русского шнапса и, не открывая глаз, отправил в рот полную деревянную ложку квашеной рыбы.

– М-м…

Остальные смотрели на него, глотая слюни. Ждали.

Разные выражения сменились на лице Бруно. Отвращение, неприятие, брезгливость, сосредоточенное внимание и, наконец, удивление пополам с удовлетворением.

– Цузамен мит шнапс… нихт шлехт! – после некоторого молчания сказал Вернер. И чтобы доказать, что еда вовсе не смертельная, он зачерпнул еще ложку квашеной семги…

Остальные тоже осторожно, с некоторой опаской, принялись за дело. Последним потянулся с ложкой к туесу Бульбах.

Уходя из бани, Калистрат, Лукерья и Северьяныч старательно подперли дверь колом. Замков здесь отродясь не знали.

– Не убегли бы, – с опаской вздохнула Лукерья.

– Куда? На погибель?

– Леший знат, че у их в мозгу.

– Пожрать да поспать в тепле – вот и вся у их мысля, – сказал Калистрат. – По себе знаю. Я в инпериалистицку в плену был, в Венгрии. Пристал там до одной солдатки, Юлишкой звали. Ковды нас обратно в Рассею ворочали, веришь-нет, плакала, со мной просилась. Жисть прожил, много баб перевидал, а Юлишка одна так и осталась на сердце. Шустра, весела, песни ихни венгерски петь была мастерица. Я к тому, что в плену, ежели ты в тепле да при харче – не шибко на побег тянет…

И они разошлись.

Феония и Евдокия тоже поставили перед немцами несколько мисок с едой и кувшин с молоком.

– Данке, данке! – кивал головой Ганс, всячески пытаясь обратить на себя внимание Феонии. – Гут фрауен… Карашо, пасиб! Данке…

Подруги покинули баню, даже не оглянулись. Но тоже, как велел Северьяныч, прикрыли дверь баньки крепким чурбаком.

– «Дамки, дамки», – передразнила Феония немца. – Ожили, черти! Вишь, теперь уже у их дамки на уме.

– Надо было бы скутать баню поране, чтоб угорели, – зло бросила Евдокия.

– А тогда пишшу почто перевели? – возразила Феония. – Несообразно так-то…

В просторной избе бабки Лукерьи распаренный Анохин в чистой нательной рубахе сидел за столом, на котором стояла сковорода с жареной картошкой, на тарелке – горка пирожков, молоко в крынке. Но был он хмурый, сосредоточенный. Напротив сидел Чумаченко. Достав откуда-то – из-за голенища, что ли? – бутылку с самогоном, старшина быстро разлил в кружки. Анохин поспешно поднес посудину ко рту, но остановился.

– Все проверил? – спросил он у Чумаченко.

– Пленные по баням. Закрыты. Конвоиры по квартирам. Да вы не беспокойтесь, дошли, главное. А теперь… я за всем присмотрю. Я в конвоях лет десять, глаз прыткий…

– Меня ночь беспокоит.

– И ночью догляжу.

Выпили.

– Хороша-а…

– Хороша.

Потупив глаза, Палашка внесла в комнату стопку одежды.

– Спасибо, – коротко поблагодарил лейтенант Палашку.

– Здесь тепло белье, шерстью тканное. Как холода вдарят, вы его поддевайте. Еще рубахи… – сказала девушка. – Божатка велела, которо лучшее взять…

– Божатка?

В ответ на недоумение Чумаченка Палашка наконец подняла глаза:

– Ну, крестна моя, Лукерья. Эки вы на слова непонятливы… – упрекнула девушка старшину и, глядя на лейтенанта, засмеялась эдаким колокольчиком. И тут же вновь уставилась в пол, но на ее щеках все еще держались ямочки смеха.

– Самим-то небось надобна, – нахмурился Анохин. – Ну, одежка-то.

– Да нет… Это брателки мово. Не надеванное осталось. Видать, погибший он. С сорок первого ишшо никакой весточки…

Она по-хозяйски разложила белье на лавке. И тут же исчезла, словно растворилась.

Чумаченко встал.

– Ну и я пойду!.. Я тут квартирку уже присмотрел… с хозяйкой, с харчами и этим… – он хитро подмигнул Анохину. И, наклонившись, прошептал: – Вы тоже… это…

– Ты о чем, Чумаченко? – строго спросил Анохин.

– Я ж вижу, вы этой по нраву, товарищ младший лейтенант. Интерес у нее к вам. Так вы это… не теряйтесь. Северный народ, он простой. Я вот десять лет…

Покрасневший Анохин прервал его:

– Проверьте, Чумаченко, еще раз, чтоб все было в порядке… Построение у овина в семь утра, – сухо сказал он. И добавил: – Нет, в семь здесь еще совсем темно. В восемь.

– Так точно, в восемь!

Уходя, Чумаченко усмехнулся. Его позабавило смущение лейтенанта.

Анохин после ухода старшины лег на отведенный ему диван. Простыни пахли морозом и скрипели от крахмала. Благодать!

Сквозь приоткрытую дверь он увидел, что у божницы, где теплилась лампадка и по стенам были развешаны пучки разных сушеных трав, стоя на коленях, молилась старуха Лукерья. И еще оттуда доносились какие-то мерные звуки, эдакое металлическое позвякиванье. Анохин пытался угадать, что это. Из глубин памяти всплыло: еще совсем мальчишкой он, лежа в своей кроватке, наблюдает, как воспитывавшая его тетка, за деньги нанимавшаяся стирать белье, вечерами гладила. И он понял: там, в другой комнате, Палашка тоже гладила. Так же, наверное, парил чугунный утюг, посверкивали угли в его утробе. Постукивал утюг, который девушка то и дело ставила на чугунную подлогу.

Все плохое, что случилось за эти дни, отступило, удалилось, стало не существенным. Было – и ушло. Новый день надо начать с чистого листа.

Анохин еще какое-то время рассматривал свою комнату. И здесь, за могучей потолочной перекладиной, тоже сушились разные волшебные травы. На стенах коврики, кружевные вышивки. Он лежал на широкой дубовой лавке, накрывшись лоскутным одеялом.

Закончив глажку, не слышно ступая, на цыпочках, прошла через его комнату Палашка, вошла в свою девичью, закрыла за собой дверь.

Отмолилась и встала с колен Лукерья. Погасила лучину. Тихо стало в доме. Лишь где-то робко попробовал свой голос сверчок. И затих до утра.

Анохин еще какое-то время ворочался, думал о том, что было, и о том, как все сладится. О Палашке подумал: ведь вот как в жизни получается, дикая глухомань, и такое нежное чудо здесь произросло.

Затем он решительно укрылся с головой, как бы напрочь отгораживая от себя всякие мысли и раздумья, особенно воспоминания о последних трудных днях.

…Гимнастерка Анохина, выстиранная и отглаженная, с уже прикрепленными на место наградами, погонами, лежала на полице.

Звезда Героя, начищенная меловым порошком, сияла даже в темноте.

Глава восьмая

На следующее утро возле овина выстроился отряд, одетый столь разнообразно, что не поймешь: то ли лагерники, то ли партизаны. У кого на голове треух, у кого вязаный подшлемник, на ком ватник, на ком драный тулупчик, а на ногах грубые, с нашивками, латками сапоги, чуни и валенки. У одного из пленных на валенках берестяные калоши. И все в разномастных рукавицах.

Лишь один полковник Бульбах был все в той же своей форменой шинели, но из нее проглядывала старая овчинная душегрейка, а на ногах вместо щегольских офицерских, но дырявых сапог – подшитые толстой дратвой валенки на войлочной подошве. И фуражка перевязана толстым, домашней вязки шарфом.

Вымытый, накормленный, довольный Чумаченко удовлетворенно оглядел это разношерстное войско, покрутил свой буденновский ус:

– Ну вот! Хоть на людей похожи!.. – И доложил подошедшему с палочкой Анохину: – Так что, товарищ командир, семнадцать в строю, кроме трех сильно простуженных. Те в баньке отдыхают. С конвоиром…

– Хорошо. Пускай полежат пока… А наша первейшая задача: починить овин. Чтоб было сухо и тепло. И перейдем, как и положено, на казарменное положение. Объясните им…

– Как же я объясню им, чертям немым? – недоуменно спросил Чумаченко.

– А очень даже просто. Учитесь. – Анохин подозвал стоящего неподалеку полковника, показал ему на овин, на его крышу: – Надо… ремонт. Репарирен… Дах! Варм! Кюхе!

– Ферштейн, – полковник вытянулся и взял под козырек, и в том же духе спросил: – Инструмент?

– Подумаем! – заверил полковника Анохин, весьма приободрившийся после бани, горячей еды и свежего белья. – Будет вам инструмент.

– Ловко вы с ними, Емельян Прокофьич! – восхитился Чумаченко. – Прям этот… полироль, что ли?

– По… Полиглот! – поправил Чумаченка Анохин.

– Ну, нехай полиглот. А только где мы им этот инструмент найдем. Они ж сами видели, он в болоте утоп… Издеваются, заразы!

– Я сказал: подумаем. А если подумаем, обязательно что-то да придумаем.

– Ясненько. Как сказал товарищ Сталин, нет таких крепостей… Кстати, все хотел вас спросить: вы член партии?

– А что, это сейчас относится к делу? – сухо спросил Анохин.

– Я просто так. Из любопытства. Все ж таки одно дело делаем. Государственной важности.

– Вот и давайте его исполнять. Дело государственной важности.

Анохин посмотрел на Бульбаха, который продолжал ждать не то инструмента, не то приказа, чтобы заняться делом.

– Вы вот что, полковник! – обратился Анохин к Бульбаху. – Вы пока малость приберитесь в овине… как это по-вашему… заубер, что ли?

– Я, я! Заубер!.. Гут! Аллес ферштанден! – полковник даже обрадовался тому, что понял Анохина, вернее даже тому, что лейтенант припоминает какие-то немецкие слова и, возможно, в будущем они сумеют преодолеть языковой барьер.

И тут же повернулся к своим солдатам, отдал им приказания. Те четко, едва ли не строевым шагом, отправились в овин, и уже через несколько минут из двери и узких окон разгромленного строения повалила пыль.

Увидев у овина Северьяныча, Анохин обратился к нему:

– Что хотел у вас спросить, отец!

Северьяныч вытянулся. Впервые у них в деревне появился Герой Советского Союза. Старик только сейчас осознал это полностью.

– Весь наш строительный инструмент утоп в болоте. Может, подскажете, кто из ваших мастеровых мужиков мог бы с нами кое-чем поделиться. Ну, там топорами, двуручными пилами, лопатами. На первое время это для нас самое важное. Иначе застопорится работа.

– Понял вас! Как же! Без струменту, как говорится, и вошь не убьешь. Н-да, – Северьяныч помолчал, что-то прикидывая, должно быть, перебирал в памяти деревенских умельцев, у которых можно было бы разжиться необходимым. Лицо его становилось все скучнее. Наконец, он со вздохом сказал: – Заковыристый вопрос. Не дадут.

– Да что им сделается, тем же топорам! – возмутился Чумаченко.

– И я такой мнении. Но северный наш мужик прижимистый. Платили б вы, к примеру, мукой, крупами какими или, на крайность, деньгами, тады б как-то сошлись. А за бесплатно… Возьми, к примеру, Африкана. Золоты руки, такой мастер. У него того струмента, как орехов на кедраче. А не даст.

– Даст – не даст, чего гадать! Пошли к Африкану.

…Дом у Африкана был один из лучших в деревне. Сразу видно, здесь живет хороший деревянных дел мастер. Наличники на окнах были резные, узорчатые. На крыше вертелся флюгер в виде петуха.

И в избе у Африкана была целая мастерская. Самодельный токарный станок с педалью. На стенах – стамески, молотки, коловороты. И с пяток топоров, отточенных до серебра.

– Топор, парень, у нас вторая душа, во как! – пояснил Африкан. – Где помор, там и топор. Без него как?… Не тот вор, что свинью спер, а тот вор, что унес топор! Не нами сказано!

– Где топор, там и помор, – поддакнул Анохин, проявляя дипломатический такт.

– Два топора нам уже дали, – нажал на Африкана Чумаченко. – Совестливые люди…

– То рази топоры? Так, изделия. А настоящий топор, что жена в дому. Да что там! Душа – вот что такое топор. А эти ваши немые что понимают в топорах? Спортят!

– Спортят! – неожиданно согласился Анохин. – Они ж не столяра, не плотники.

– Во! – обрадовался поддержке Африкан. – Разве можно немым такое художество в руки? Я има и броюсь, и ложки выстругаю. Чего хошь!

– Мне вот ногу спортили! – выставил свой неуклюже зашитый сапог лейтенант. – А я… это… должен об них заботиться. Нога, она, как думаешь, важнее топора?

– Это с какой стороны на топор смотреть, – нахмурился мастер, подыскивая противодоводы.

Чумаченко слегка толкнул Анохина плечом: мол, не мешай, я сам им сейчас займусь, уговорю.

– Между прочим, – наклонился он к волосатому уху Африкана, доверительно зашептал: – Эта вышка есть найважнейший секретный объект. Я лично сам слыхал, как генералы промеж собою говорили, что тем, кто особо поспособствует… того на всю страну… в приказ, понял? – старшина выставил вверх палец. – А может, даже и боле того!

– Боле? – переспросил Африкан. – Это в каком понимании?

– Не знаю. Генеральское дело… Ну, может, туда, в Кремль. А? Отблагодарить!

Чумаченко смотрел на Африкана с особым значением.

– Вона куда!.. – мастер почесал затылок. – Это, конечно, польщение. Но нам туда не с руки. Больно высоко.

Анохин понял: старика не уломать.

– Ну что ж… Ладно, – огорченно сказал он. – А я уж думал вас мастером по деревянным работам назначить. Чтоб показали всей Европе, отчего русские войну выигрывают. Для урока.

Бросив последний взгляд на топоры с серебрящимися лезвиями, он вслед за Чумаченко и Северьянычем вышел из избы.

– А чо я говорил, – пробормотал Северьяныч. – Надо б на него каку бумагу, чтоб расстреляли по законам военного времени.

– Помолчал бы, отец. И без твоих слов тошно, – угрюмо сказал Анохин.

Вернулись к овину, где пленные под командованием Бульбаха зачищали помещение. Тащили и складывали в кучи какие-то старые доски, нападавшие с прохудившейся крыши осиновые лемеха, вываливали на улицу куски глины и кирпича.

Северьяныч тут же включился в работу, как регулировщик на перекрестке, стал безмолвно командовать, что куда выносить, где что складывать. Очистили от мусора площадку, на которой когда-то стояла печь.

Отыскав в толпе деревенских ротозеев, стоявших в проеме большой амбарной двери, бобыля Калистрата, подошел к нему:

– Приступай, Калистрат. Печь – это по твоей епархии.

Калистрат, больше известный в деревне как печник, деловито осмотрел площадку, ногой столкнул с нее еще неубранные куски глины и, несколько мгновений задумчиво помолчав, скомандовал пленным:

– Воду, кирпич, глину!

Те его не поняли. Тогда он взял за руки двух немцев, что посильнее, вывел на улицу, указал глазами на сани. Сам, опираясь на ломик, как на посох, пошел впереди, за ним немцы потащили сани. Дошли до старой разрушенной кузни, из-под снега торчали лишь остатки ее стен. Калистрат осторожными ударами ломика отколол от куска стены несколько кирпичей, счистил с них глину, положил на сани. И отдал ломик одному из немцев, блестя единственным слезящимся глазом.

– Ферштей?

– Я, я, натюрлих!

– Снизу их подбивай. Снизу. Не ломай. Во как! Понял?

– Я, я! Аллес ферштеен!

– Эти кирпичи сюда водой были завезены, заводские, с самого Меженска. Покрепче гранита.

Немцы стали аккуратно отколупывать кирпичи, каждый очищали и складывали на сани.

Калистрат какое-то время понаблюдал и пошел назад, к овину. По пути к нему пристроился Мыскин.

– Что это у вас так разбито, будто война прошла? – спросил он. – И мельница порушена, и это… кузня, что ли?

– Раскулачивали, – пояснил Калистрат. – Почитай, та же война. Богатеев давили. У кого мельница, у кого кузня, у кого лесопилка…

– Много, что ль, у вас кулаков было?

– Да почитай что вся деревня. В избах по три семьи. Сынов не отделяли. Семь-восемь коров на хозяйстве, пяток лошадей. Сплуататоры! Их, стал быть, и давили. А чего получилось? Все обнищали, и которы бедны, и которы богаты. Иные из богатеев в Архангельск нищенствовать ходили.

– Ты, выходит, тоже из богатеев?

– Не! Мне повезло. Мы в аккурат перед колефтивизацией погорели. Все сгорело, и дом, и барахло, и скот. Плакали, и не пояснилось спервой, что повезло несказанно. Нас в бедняки записали. Как где како собрание – в президим сажали. Хотели однова даже вожжом исделать.

– Кем?

– Ну, вожжать людей, сперва к социализьму, – Калистрат понизил голос до шепота, – а потом, может, и дальше, сам понимаешь куда. Небось грамотный.

Мыскин закурил. Предложил папиросу Калистрату. Тот критически повертел ее в руках, хмыкнул.

– Городское курево. На две затяжки.

Однако тоже запыхтел городским дымком.

Мимо них прошли немцы с санями, нагруженными кирпичом.

– Ну, прощевай, мил человек. Пойду печь сотворять.

И Калистрат торопливо пошел вслед за санями, стал подталкивать их, помогая немцам.

Пока печник отсутствовал, немцы под руководством Северьяныча наколотили в большом железном корыте глину, подливая горячую воду из казана.

Калистрат по четырем углам уложил кирпичи, отмечая границы старой печи. И, словно кого-то догоняя, бросился торопливо выкладывать первый ряд. Закрепил кирпичи тестом из глины. Затем выгнал второй ряд… третий…

– Будет печь – полдела с плеч! – весело подбадривал Калистрата Северьяныч. – Печь, что мать, где наелся, там и спать.

Анохин с Чумаченко тоже стояли здесь же, наблюдали, как споро и грамотно кладет печь Калистрат.

– На века будет печь, – сказал Чумаченко. – Ежели успеем к вечеру крышу сладить да соломки подвезти, переведем наших немцев на казарменное положение.

– Да уж лучше, чем по баням, – согласился Анохин.

– И я про то… Хороший народ северный. Простой. Снаружи вроде камень, а в сердце сметана. – Чумаченко усмехнулся в усы, толкнул в бок Анохина. – Как вы с той девахой, сладили?

Анохин не ответил, отошел от Чумаченко.

В овин набивалось все больше народу, смотрели не за тем, как работает Калистрат. Его они знали. Интересно было понаблюдать, как ведут себя немцы. Здесь оценивали людей по труду.

Немцы же торопливо и тщательно убирали овин и за овином. Хоть кусками, но застеклили окна. Стали крыть крышу.

Ганс, работавший наверху, на самом коньке, увидел Феонию, приподнялся и стоял там, ловко балансируя, показывая свое молодечество.

– Гляди, выхваляется, – заметила Евдокия. – Неробелый немчура…

– Усердный народ, ловкий, – согласилась Феония, оценив цирковые трюки Ганса. – Не сорвался бы!

– Жалеешь?

– Человек все же, хоть и немец.

– Человек, говоришь? – сердито сказала Евдокия. – А сколь такие вот наших на войне переторкали… Несчетно!

– Гибельный народ, согласна, – не стала спорить Феония. – Но в работе, ничего не скажешь, ловкие. Аккуратисты. Ишь как вокруг овина вылизали!

Они вновь вернулись в овин. Калистрат уже выкладывал дымоход, который тянулся к небольшому отверстию на крыше.

Анохин, неотрывно наблюдавший за кладкой печи, на минутку ушел в дальний угол, в темень. Отставил палку, расстегнул шинель, достал уполовиненую бутылку с самогоном, дар Чумаченко. Сделал несколько глотков, поморщился, занюхал рукавом. Хотел было спрятать бутылку. Сверкнули и звякнули на груди награды. Он остановился, подумал. Сделал еще глоток. Лицо его повеселело. Он вновь запахнул шинель и вышел на освещенное место, где сгрудились, помимо немцев, еще человек двадцать деревенских зевак. И впереди всех на своем «кону» восседал безногий Игнашка.

– Ну во! – удовлетворенно сказал Северьяныч, когда Калистрат спустился с деревянных козел и стал мыть руки в бадейке. – И погреться, и просушиться, и картоху сварить… Хоть и наспех, да не на смех. Надо бы ее, конечно, просушить по-тихому, да времени нет. На наш век хватит.

Он стал кидать в печь дощечки, щепу, всякий дровяной мусор. В печи вспыхнул первый огонек, жадно набросился на щепки. Дым сначала попер из зева, но потом, по мере разогрева, втянулся и поплыл куда надо.

И тут разгоряченная Палашка втащила за собой в овин свою божатку, бабку Лукерью.

– Товарищ командер! – заметно осмелев, обратилась она к Анохину. – Погодите, не раздувайте печь! Сперва надо овинника зашептать, улестить.

– Да ты что, Пелагея! – удивился Анохин. – Какого еще овинника?

– Дедушко такой махонький. Он с первым огоньком в печи заселяется и там живет. Не задобрить – пожгет или еще чего. А вам вышку строить. Шутко ль? С добром бы надобно!

– Что за ерунда! – вступил в разговор Чумаченко. – Прямо это… как его…

– У вас свой устав, у нас другой, – упрямо возразила девушка.

Анохин растерянно отошел в сторонку. Уж очень большие глаза были у Палашки. И красивые.

– Ну что тут скажешь! – усмехнулся Анохин и махнул рукой: – Гасите печь… Зашептывайте.

И пока Калистрат гасил разгоревшийся было огонь, старуха Лукерья, зайдя за печь, в темноту, положила на пол тряпицу, развернула ее. На тряпице лежал оладышек да кусочек сальца. Она сунула все это на под печи и стала нашептывать:

– Овинник-родимик, не будь злой, головешками не кидай, людей не пужай, послужи нонешней зимой, как и допрежь, бывало, служил, снопы сушил, зерно лущил. Зерно на муку, муку на олабушки, на олабушки масло, да дитям в рот. И тебе чуток. Прими, дедушко, олабушек от бедности телесной, от щедрости душевной… Слово сказано, печь от злых духов запечатана. Господи прости!

Немцы с удивлением прислушивались к бормотанию бабки.

Первым о смысле происходящего догадался Бульбах.

– Хейнднишцеремоние! Языческая церемония. Подобное когда-то было и у нас. И мы, тевтоны, тоже тогда задабривали карлика Цвейга… – примерно такие слова сказал полковник своим солдатам.

– Скажите ему, пусть не разговаривает, а то вспугнет дедушку, и он не поселится, – прошептала Палашка Анохину и, заметив на его шинели отсутствие пуговицы, предложила: – Давайте я пуговичку пришью, а то ходите, все равно как и не начальник. Только не на вас, а то пришьетесь памятью… Я быстро. Пока вы тут командуете.

– Абы какая пуговица тут не годится, – притворно строго сказал Чумаченко. – Тут уставная пуговица требуется!

– Каку следует, таку и пришью, – с вызовом ответила Палашка.

Анохин снял с себя шинель и набросил ее на Палашку, поверх тулупчика.

– Не, так не надо. Что люди подумают! – сняв шинель и подхватив ее под мышки, она исчезла.

Расторопный Мыскин тут же принес для командира телогрейку.

Бабка Лукерья перестала наконец шептать свои заклинания, попятилась из запечка.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь кидайте в печь дрова, все ладом будет.

И вновь полетели в печь стружки, палки, чурочки. Чумаченко чиркнул зажигалкой. В печи заплясало пламя. Лица собравшихся стали серьезны и радостны. Огонь – жизнь…

Тем временем Палашка у себя в избе торопливо пришила пуговицу, подобранную ею тогда на снегу, почистила и отдраила остальные, подгладила сукно шинели чугунным утюгом.

Накинув на себя шинель, оглядела себя в мутном зеркале. Крутанулась на одной ноге. В расцвете своих семнадцати лет эта голубоглазая северная красотка была уж очень хороша в шинели.

– Ну и ладно! Ну и пусть подумают, – сказала она сама себе.

И так, не снимая шинели с тулупчика, пошла по улице, не обращая внимания на любопытных односельчан. Немцы, латающие наверху крышу, тоже восхищенно смотрели на эту таежную нимфу.

– Ну, так чего люди скажут? – спросил улыбающийся Анохин, принимая в овине свою шинель.

– А пускай! – с вызовом сказала Палашка. – Все «сиротка» да «сиротка»… Только и добра, что старая изба, да и та не моя, а божатки Лукерьи. Ну и что! А я вот такая! Командерская!

– Ну, спасибо! – сказал Анохин, рассматривая шинель. – Где ж ты такую пуговицу раздобыла?

– А это секрет, – улыбнулась она.

Чумаченко подкрутил ус и тоже усмехнулся. Понимающе покачал головой.

В печи во всю гудело пламя. По овину растекалось тепло. Немцы вновь вернулись к прерванной работе. Конопатили сруб, тесали жерди для нар, навешивали старые, откуда-то доставленные Северьянычем ворота.

Зрелище кончилось. Деревенские жители постепенно расходились. Лукерья и Палашка тоже покинули овин. Медленно шли домой по хрустящему снегу.

– Скажи, божатка, а чо он на меня не глядит? Я на него гляжу, а он глаза отводит. Может, серчает за что?

– Ой, Палаша! Поруха да присуха рядом ходят… Видать, присушивается он до тебя, а на себя за то серчает.

Девушка улыбнулась чему-то своему.

– Присушивается, – повторила она понравившееся ей слово.

…Короткий день клонился к вечеру, но немцы продолжали работать. Знали, что делают для себя. Тщательно конопатили стены. Северьяныч, весь ушедший в руководство и даже получающий от этого некое удовлетворение, показывал немцам, как лучше подвертывать конопать.

Ганс и Петер и еще двое немцев работали на крыше, меняли старую, потрескавшуюся от жары и морозов осиновую дранку.

– Мадам! Фрау! – заметив Феонию, окликнул ее сверху Ганс. – Битте! Дай-дай! – он указал на лежащие у стены овина пачки дранки.

Феония поднялась по приставной лестнице, протянула ему пачку дранки.

– Па-сип, – принимая дранку, поблагодарил Ганс и затем шутливо перехватил руку Феонии, потянул ее наверх. И все четверо пленных захохотали.

– Пусти руку, кобель, – озлилась Феония.

– Помогайт! Цу цвай… два… ист гут! – Ганс говорил еще какие-то слова, но Феония поняла все это по-своему.

– Не шибко улещивай! – все так же зло сказала она. – А то, неровен час, по физии опять схлопочешь, да еще и на земь полетишь! Да отстань же!

Она спустилась по лестнице на землю. Увидев Анохина и Чумаченко, поправила пальтишко и платок, весело пожаловалась:

– Вы, товарищи командеры, вон того рыжего совсем не кормите. Успел в плену отъесться – ну чистый жеребец.

– А ты, девка, не бойсь! – усмехнулся Чумаченко. – На крыше не снасильничает. Несподручно.

– Меня и на сеновале не снасильничаешь! – в тон Чумаченко ответила Феония.

– Что верно, то верно! – согласился Чумаченко, взглядом оценивая стать этой рослой, пышущей здоровьем бабы.

Выждав, когда Феония удалилась, к Анохину и Чумаченко подошел полковник Бульбах.

– Вир габен нох айн проблем!

– Что там у вас еще за проблема? – насупился Чумаченко, начинающий понимать немцев. – Вышку надо начинать строить, а вы…

– Гроссе проблем… Болшой…

– Ну, излагай!

Полковник торопливо заговорил, видимо, объясняя суть. Но ни Анохин, ни Чумаченко ничего не могли понять. Среди множества слов изредка мелькали узнаваемые «дойчланд», «культуриш», «офин», что, вероятно, означало овин, «зольдатен»…

– Вы бы как-то попонятнее. В несколько слов, – попросил Анохин. – Нихт ферштейн. Проблем? Ну, так и скажи, что за проблема? А то развел целый доклад. Одним словом скажи. Айн ворт!

– Айне ворт? – переспросил Бульбах и, подумав немного, сказал: – Офин – гут. Варм – гут. Клозет – не гут. Нет клозет – дас ист… болшой проблем.

Анохин и Чумаченко переглянулись.

– Насчет сортира, тут он прав, – сказал Анохин. – За месяц-другой они вокруг овина такое сотворят, что потом деревня всю весну будет в дерьме купаться. – И обернулся к Бульбаху: – Предложение правильное. Одобряем… Значит, так! Завтра… морген… будете… как это… бауэн клозет.

– Данке шен… Болшой данке, – поблагодарил полковник и вернулся к овину.

На следующий день к вечеру рядом с овином выросло солидное бревенчатое строение. Под конец Петер и двое его товарищей навесили на проем старую увесистую дверь. Северьяныч с явной грустью притащил в сооружение кипу пожелтевших газет «Колхозная жизнь», где на верхней газете хорошо просматривался крупный заголовок «Жить стало лучше, жить стало веселее»…

Пленные полукругом стояли вокруг завершившейся стройки, но никто не решался войти первым. Наконец, эту обязанность первым решил выполнить Бульбах. Он тщательно закрыл за собой дверь.

Солдаты ждали. Перебрасывались шутками…

Наконец дверь открылась. Полковник встал в дверном проеме и непослушными замерзшими руками попытался застегнуть ширинку. Подул на пальцы, согревая их. Из новой попытки тоже ничего не получилось, и он махнул рукой. Запахнув шинель, пошел к овину.

Пленные дружно зааплодировали полковнику, освятившему своим посещением новый объект.

Бульбах неодобрительно оглядел солдат: разболтались!

Глава девятая

Место было как бы специально создано природой для вышки. Сразу за деревней возвышалась горочка, с которой хорошо было видно всю Полумглу до самых крайних ее дворов и припорошенную снегом речушку. А с трех сторон ее обступали бескрайние леса, суземы, тайбола.

Вершина горки была плоской, она поросла лишь каким-то колючим кустарником. Видно, ни сосна, ни береза, ни даже самая живучая ольха не сумели закрепиться на ее скальных выходах.

Одна группа пленных корчевала кустарник, тут же жгла его: готовила площадку под основание вышки. Другая, впрягшись, как лошади, в дровни с прицепленными к ним подсанками, торила отсюда дорогу в ближний лес.

Анохин ковылял вместе со всеми. Момент важный и опасный. Валка! Не произошло бы чего непоправимого!

На полпути к роще остановились.

– Эх, если б не державное дело, ни за что не стали бы губить таку красоту, – посетовал Северьяныч, сверху показывая Анохину на подступающую к ближним домам рощу, красивую даже сейчас, зимой. – Главное, что поблизости от деревни… Берегли, как родимую.

Во время этого разговора к Анохину и Северьянычу подошел Африкан, в руках он держал увесистый сундучок. Поставив его на снег, стал молча ждать, когда Анохин обратит на него внимание.

– Что вам? – сухо спросил Анохин: обида на Африкана у него не прошла.

– Вот, пришел. На должностю, что вы мне предлагали. И струмент, к слову сказать, прихватил. Топоры там, ножовки…

Анохин немного помедлил, размышляя.

– Ну что ж! – нарочито тусклым голосом сказал он. – Занимайте должность!.. Сперва вон площадку надо расчистить под основание вышки. Дорогу в рощу прорубить. Это – в первую очередь.

– Известное дело, – Африкан поднял свой сундучок, двинулся в сторону копошащихся в снегу немцев. Но обернулся: – Да, хотел только спросить, сколько вы мне, как начальнику, положите? Ну, в смысле зарплаты? Деньгами? Или, может, трудоднями?

Анохин помолчал.

Африкан подумал, что Анохин прикидывает, сколько платить, и решил чуть набить цену:

– Работа-то тяжелая… не всяк сладит.

– Деньгами, к сожалению, не располагаю. Трудоднями тоже, – ответил наконец Анохин. – Но… но когда построим вышку, назовем ее «Африкановой». На всех картах страны так и будет написано «Африканова вышка»… Ничего иного, к сожалению, предложить не могу.

– Ну что ж… Ну раз нету, так и нету. Понимаю, война, – разочарованно произнес Африкан. Отступать ему все равно уже было некуда. – Сперва только дозвольте, я с вашими немыми вроде как инструкцию произведу. Мои топоры – струмент сурьезный, надо бы, чтоб без крови обошлось.

– Валяйте, – согласился Анохин.

Африкан собрал до кучи всех пленных. И тех, что корчевали кустарник, и тех, что торили дорогу. Немцы сгрудились возле него, уселись, кто на сваленном ветром дереве, кто на дровнях.

– Как я есть теперь ваш начальник, или, чтоб понятнее, ваш командир, – Африкан приложил руку к груди, – по работе во всем слухаться только меня.

Он открыл свой сундучок с топорами, вытащил один, отполированный до солнечного блеска, поднял над головой:

– Что это такое, граждане фа…? Или как вас там, тьфу!..

Немцы на мгновенье замерли.

– Ну, вас ист дас, по-вашему?

– Дас Бейл… Дие Акст… – нестройно отвечали пленные.

– Ну, во! И сразу же разнобой! А это есть художество, сотворенное великим умом. Скорее всего, русским умом, потому как русские люди испокон веков в лесах жили. А в лесу без топора – погибель. Топором можно исделать все, окромя ребенков. Топор рубит, топор тешет, топор режет…

Он достал из кармана деревянную ложку, показал, как уголком лезвия топора можно ее вырезать.

– Ложка нужна – ложку исделаем. А ежели побриться надобно, и для этого топор сгодится… Прошу, битте!

И он провел лезвием по своей щеке, жестами приглашая желающих тоже попробовать. Но никто не соглашался. Наконец, Ганс подошел к нему, присел рядом.

– Айнзейфен? – спросил Ганс и тоже жестами изобразил, что намыливает лицо.

– Э, браток! С мылом да с горячей водичкой я тебя не то что топором, а и ложкой побрею! – сказал Африкан и смело приступил к делу, посуху снимая густую рыжеватую щетину на скулах и на подбородке Ганса. Мастерски выбрил острые углы, шею. Серебряное лезвие поблескивало под пробивающимися сквозь высокие сосновые стволы лучами низкого северного солнца.

– Я вам, дорогие фаши… э-э, немецкие граждане, покажу, как ствол корить, как оболонь снимать, как доски щепить, – приговаривал Африкан. – Вот только суп из топора не сварю. Не научился ишшо…

Ганс с изумлением трогал ладонью свою гладкую, отливающую синевой щеку. Немцы зааплодировали.

Африкан вернул топор в сундучок.

– Энтот топор – личный предмет. Вам другие, – и добавил: – Это, как бы сказать, вступительный доклад. А теперь пойдем на практику, в лес… Комм!.. Нет, не все! Которы площадку расчищают, тут остаются. Я им другим разом все покажу.

Не все поняли немцы, вернее даже, ничего не поняли. Но урок с бритьем поразил многих, и они пошли за Африканом. Потащили вниз с горки дровни и подсанки.

Вошли в самую лесную гущу. Немцы задирали головы, осматривали ровнехенькие, словно искусственно выращенные сосны.

– Корабельщина! – обяснил Африкан. – Рудые сосны, без подсада. Одна в одну. Таку вышку соорудим, что в Москве будет видно.

– Пил у нас сколько? – спросил подошедший сюда вместе с Северьянычем Анохин.

– А пошто пилы? – удивился Африкан. – Пила дереву поры отворяет, на гниль ведет. А топор, он всяко пролазно для воды место забивает. Да и споро с топором управляться. Я твоих немых быстро всем нашим премудростям обучу. Вон свояк подмогнет, – указал Африкан на одноглазого бобыля Калистрата, который с двумя немолодыми мужиками шли следом. И обратился к ним: – Пока я этим немым насчет валки что втолкую, срубите ваги!

Калистрат и его сопровождающие, проваливаясь почти по колено в снегу, пошли к подросту на краю рощи.

– Ну что, Северьяныч, тряхнем стариной? – спросил Африкан.

– Можно, чего ж.

– Ты левша, слева ставай.

В самом низу дерева, почти возле комля, они сделали неглубокий подруб, почти метку, а затем, перейдя на другую сторону мощного ствола, стали чуть повыше, дружно и весело, в два топора, глубоко вгрызаться в пахнущую смолой древесину.

Ганс посмотрел наверх, где пока еще спокойно вели себя вознесенные к небу, припорошенные снегом ветви сосны, затем перевел взгляд на раскрасневшихся рубщиков.

– Колоссаль!

И было непонятно, относится это к работе мужиков или к высоте и красоте деревьев.

Африкан и Северьяныч выпрямились, вытерли со лба пот.

– Это – работа! – восхитился Анохин.

– Погодь! Это ишшо не работа. Вот когда пот в валенки потекет, тогда – да, тогда уже работа… Ваги давайте сюда!

Принесенными длинными шестами-вагами Калистрат с помощниками стали подпирать дерево, чтобы не дать ему при падении вильнуть с оскола.

– Гляди, фрицы, в оба! – закричал одноглазый Калистрат. – Тут дело щекотное. Не в ту сторону завернешь, вгонит тебя сосной в землю, как колышек. Тут, мля, глаз как ватерпас должон быть!

– Я, я! – дружно закивали стоящие в сторонке немцы, услышав «свое» слово. – Ватерпас!

Сосна слегка дрогнула, с веток обрушился вниз первый снег.

Северьяныч поглядел на вершину сосны, что-то прикидывая.

– Теперь здесь подрубим, – вроде бы посоветовался он с Африканом.

Тот молча кивнул. Поплевав на ладони, они вновь застучали топорами.

– Никодим! Ты своей вагой посильней подпирай, следи, чтоб меж соснами легла! – скомандовал Африкан одному из помощников.

– Не впервой, – коротко отозвался Никодим и обернулся к Анохину: – А ты, командир, со своей ногой в сторонку отвали. Неровен час – зашибет.

Но Анохин, наоборот, утопая в снегу, пробрался к Никодиму, стал помогать ему подпирать вагу. Хотел поучаствовать.

Сосна стала подрагивать сильнее, с веток на людей посыпался мелкий снег.

– Подрубай, подрубай! – суетился Северьяныч.

Все явственней вздрагивали наверху ветви. Что-то потрескивало в глубине ствола. Наконец, чуть поворачиваясь на своей оси, сосна уже громко, даже оглушительно треща, стала медленно клониться, затем все быстрее и быстрее, стряхивая с себя последние комья снега. Сотрясая землю, она упала на чистую прогалину между другими соснами, взметнув целое облако снега. И еще долго потом, в агонии, она подпрыгивала, подламывая сучья и как бы поудобнее укладываясь для последнего сна.

– Ну-ко, теперя, немцы! Бери мои топоры! Давай, обрубай ее, родимую, чтоб ни сучка ни задоринки!

Спустя короткое время, уложив очищенное от сучьев бревно-балан на дровни и на привязанные сзади подсанки, впрягшись в ременные гужи и облепив со всех сторон «поезд», немцы и конвойные потянули на горку первую свою добычу. На крутом подъеме забуксовали. Им на помощь бросились все: и занятые на площадке, и Северьяныч с Африканом, даже Бульбах, поглядев на лейтенанта, тоже решил взяться за гуж.

Медик Вернер погрозил Анохину пальцем:

– Мандарфнихт!… – и указал глазами на ногу.

Но Анохин продолжал помогать.

– Слышь, ругается, – оскалил редкие зубы Северьяныч. – А говорили, у немцев нет срамословия. А у них, как у нас! И слова те же, любо послушать!..

Вернер подбежал к Анохину, энергично жестикулируя и показывая на хромую ногу, произнес по-немецки целую гневную тираду.

– Во, дожил! – отпустил свою лямку Анохин. – Сперва искалечили, а теперь, вишь, озаботились.

Вернер с довольным видом отбежал к своей лямке.

И вскоре дровни уже оказались на горке, а бревно было свалено.

Под вечер на краю стройплощадки вырос уже целый штабель бревен. Это была как бы сложенная вышка, которой предстояло распрямиться.

– Теперь, как я понимаю, козлы надо ставить, – уверенно сказал Чумаченко и обернулся к Северьянычу: – А где для них доски взять?.. Можно, конечно, выкрутиться. Продольная пила есть?

– Была. Еще до войны сломали.

– А чем же вы бревна на доски распускали? Пальцем?

– Зачем пальцем? Мы все – топором.

– Доски? Топором?

– Совершенно полностью верно, – подтвердил стоявший поблизости Африкан. – Во, гляди! – Африкан обернулся к немцам: – Как вас там… Ахтунг, обормоты!

И пленные, уже привыкшие к тому, что ими непосредственно командует этот пожилой русский с топором за поясом, приблизились к Африкану. А он, как это было уже не однажды за нынешний день, поднял над головой топор, показывая его немцам:

– Не забыли, что это?

– Ди Акст! – хором ответили пленные.

– Правильно, топор. А топором, как я вам говорил, можно сделать все, окромя детишков. – Африкан указал глазом на Чумаченко. – А вот товарищ сумлевается… насчет досок. Так я вам сейчас покажу…

Африкан неторопливо обошел завезенные на стройплощадку бревна, цепким взглядом их осматривая.

– Бревно надо взять чистое, без оболони, без свили… вот это, к примеру, нам подойдет… и делаем линию.

– Я, я, линие…

Африкан прочертил острым концом топора абсолютно ровную линию, после чего сделал небольшие зарубки. Затем начал вбивать в них заранее заготовленные дубовые клинья и постепенно расколол бревно. После точно так же по начертанной им линии вновь прошелся с клиньями. И вот уже на снег легла ровненькая, поблескивающая смоляными каплями доска.

– Вот так, робяты! Мы не столь говорящи, сколь работящи!.. А ну, покажьте и вы, как вы понятливы!

Он отобрал нескольких пленных с топорами и провел на другом бревне ровную линию. Ганс взял из кучки один клин, осмотрел его. И затем, как это делали русские мастера, тоже поплевал на ладони и приступил к работе…

Коротки зимние деньки. И вьюги над Полумглой мели пока еще легкие. Уже в темноте, сильно опираясь на палку, Анохин брел к избе Лукерьи. Чумаченко догнал его.

– Так что, Емельян Прокофьич, фрицы кашей накормлены. Разнарядка на завтра исделана, – и он сунул лейтенанту завернутую в тряпицу бутылку. – От хозяйки моей… Справная баба! Снабжает!

Анохин торопливо спрятал бутылку.

– А вы, товарищ лейтенант, в общих-то работах не дозволяйте себе… Командный состав… этот… авторитет… А вы, как все! А то немцы еще по плечу начнут вас хлопать. Наглый народ, если распустить… Я десять лет…

– Все? – спросил Анохин.

– Все, – стушевался Чумаченко. – Да вы на меня полагайтесь… Отдыхайте, заслужили. Управлюсь! А у вас и в избе дела найдутся! – усмехнулся он. – Сами знаете. Я от души!

– Возьми! – Анохин обратно протянул бутылку Чумаченке.

– Не-не! Что вы! От души же… для поддержания…

Анохин не настаивал. Снова спрятал бутылку. Не сказав Чумаченке ни слова, поковылял дальше. Чумаченко остался на дороге один.

Умывался Анохин в сенях у старинного чугунного рукомойника. Палашка стояла здесь же, как вестовой, держала в руках льняное полотенце, по краям вышитое «кониками».

– Чему улыбаешься? – спросил ее Анохин.

– Сама не ведаю. Должно, смешинка в рот попала… Приятно дело уморенному мужику самотканый, самовышиванный утиральничек поднесть… А еще радость, что у вас дело пошло!

Анохин вытерся, посмотрел на ее лицо, на ямочки на щеках. Тоже улыбнулся.

– Счас я чего на стол соберу! – засуетилась Палашка. – А вы пока об чем-то хорошем подумайте.

Пока Лукерья и Палашка хлопотали на кухне, Анохин налил из подаренной Чумаченко бутылки полстакана, тайком выпил. Достал из поставца еще два лафитничка, расставил.

Вскоре хозяйки выставили на стол тарелки с квашеной капустой, сальцем, грибами, сковороду с яичницей. Теперь уже можно бы и выпить «при народе». Анохин выставил бутылку, потянулся за стаканчиками.

– Нельзя мне, сомлею, – со стеснением призналась Палашка. – Да и срамно. Вином у нас только замужние бабы потчуются.

– А у меня пост: середа, – Лукерья закрыла лафитник ладонью. – А ты, солдат, выпей, как странствующий… можно!

– Эх, с добрым днем вас, – вздохнул Анохин и выпил свои «фронтовые». – Сегодня, это… начало. Завтра начнем вышку растить!

– В добрый час! – кивнула головой божатка.

Ночью Анохину не спалось. Он долго лежал, глядя в потолок. Прислушивался к звукам на кухне. Потом в доме все угомонилось, стихло. Лишь давешний сверчок вновь завел свою песню, и пел теперь долго. Напоминал о лете.

Анохин отбросил лоскутное одеяло, достал из-под лавки начатую бутылку, сделал несколько глотков. Посидел еще. Затем встал и крадучись, как человек, входящий в ледяную воду, ступил по половицам к двери, за которой спала Палашка. Тихо отворил ее и исчез в темноте. Только светлячком мелькнул бинт на его ноге.

Несколько секунд прошло в молчании. Потом раздался крик Палашки. И Анохин вылетел из двери, а следом за ним выбежала и девушка, размахивая тяжелым льняным полотенцем. Она била его по голове, по рукам! Он приседал, прикрываясь от ударов…

– Ишшо чего удумал! – кричала Палашка. – Чего полез со своим винным духом? Приблазнилось небось, что тут девки как в городу, доступны да гулящи? Обвык вот так-то, без огляду, руками лезть!

– Да не кричи ты! Божатку разбудишь!

– А и разбужу! А и ладно! Чего уж! – продолжала лупить лейтенанта Палашка, досталось и его ноге. – Привыкли как кобели…

– Да ты куда бьешь-то? – как-то жалобно и виновато произнес Анохин, хватаясь за ногу.

Но Палашка поняла это по-своему:

– А что, Героя так и бить нельзя? Ему так сразу уступать? – крики Палашки переходили то в смех, то в рыдания. Тяжело дыша, она наконец остановилась. – Эх, ты… все испортил!.. Все!

– Да чего ты… Ну, прилег только…

– «Прилег»!.. Твоя кровать-то? И еще винищем поганым надышал…

Не стыдясь, в одной рубашке, она уселась на лавку, обхватила руками голову:

– Эх, ты, командер! Не внялся, какой я есть человек…Обидеть легко, а душе каково… Думаешь, мимо моих глаз прошло, что ты попиваешь, как ошкуйник? Погубительна твоя водичка, сердце веселит, а душу губит!.. Все испортил! Отворотил от себя!

Анохин как был в исподнем, босиком, так и выскочил в сени, оттуда во двор. Пар от дыхания вырывался наружу. Морозная ночь стояла над Полумглой. Босые ноги Анохина тонули в снегу.

Проскрипела дверь и на ступеньках появилась Палашка. Она вынесла Анохину шинель и сапоги. Сказала тихо, без злости:

– Накинься и иди в избу… Я на божаткину половину спать пойду.

В спаленке у Лукерьи горела лампадка на сале, чуть освещала лики святых и нехитрое убранство. Палашка умостилась на широкой лавке, передвинув ее поближе к божаткиной кровати.

– Слыхала, – вздохнула Лукерья. – Обидел, что ль?

– Ой, обидел, божатка. Пришел в мою светелку как к гулящей.

– А ты его чем? Веником? – невесело усмехнулась Лукерья.

– Утиральником. Самолучшим. Вышитым, – и тихонько засмеялась.

– А он чо?

– Только руками закрывался.

– То-то. Уразумела кошка, чье сало съела… Обдумается, зауважит.

– Пьет он, божатка!

– Знаю. Страждает он, оттого и пьет. Ответность на него каку положили, не по годам. Боль у его и телесна, и душевна… Да и поистрепался на войне. Хромой!

– А ты заговорить его сможешь?

– Не знаю. Ежели Господь спопустительствует. На то воля Его… Но я спробую.

Смолкли старая и малая. Каждая думала о своем. Даже сверчок вроде бы стал петь тише.

– Трудно жить на свете, божатка! – вздохнула Палашка.

– Девке-то? Трудно. Сладкой будешь – съедят, горькой – выплюнут!

Ранним утром, едва только забрезжил рассвет, Анохин тенью прошмыгнул в сени и натолкнулся на уже одетую Палашку. Хотел было быстренько одеться и пройти мимо, глаз на нее не поднимал. Хохолок на его непричесанной голове торчал воинственно, по-мальчишечьи.

– Прости! – тихо сказал он, поняв, что проскользнуть мимо Палашки ему не удастся.

– Ты вот что! – прошептала Палашка, взяв лейтенанта за рукав. Ночное происшествие странным образом сблизило их, даже как бы сравняло. Палашка незаметно для себя перешла с лейтенантом на «ты». – Божатка сказала… коли тебе стаканчик нальют, молви себе в мыслях: «Палаша видит, обиду ей делаю… Палаша видит, обиду ей делаю…» И повторяй так до тех пор, пока не увидишь меня воображаемо… Божатка говорит: во мне есть сила отвести… и Господь поспособствует.

Анохин задумался.

– Словом обещаешься?

– Обещаюсь, – быстро проговорил лейтенант и, накинув на плечи шинельку, закультыгал вниз по ступенькам, вышел на заметенную снегом улицу.

Было еще совсем темно, только на востоке светлел край неба. В избах загорались желтые теплые огоньки. В гулкой тишине слышался скрип снега под чьими-то ступнями. Люди торопились на работу, на стройплощадку. Хоть и даровая, но другой работы в Полумгле уже давно не было и на ближайшее время не намечалось.

Подмораживало…

Глава десятая

На месте будущей вышки Африкан командовал немцами. На землю насыпали из носилок песок, на песок – мох-беломшанник, на мох – бревна. Они образовывали большой квадрат.

Бульбах был недоволен. Он ходил вокруг бревенчатого квадрата, обращаясь то к Анохину, то к Африкану. В его речи то и дело проскальзывало его любимое слово: «протест».

– Ну чего энтот журавель дергается? – не выдержав, спросил Африкан у лейтенанта.

– Я так понимаю, он сердится, что не так строим. Дескать, фундамент нужен.

Африкан подошел к Бульбаху, дружелюбно ему сказал:

– Ты, мил человек, немец, сердце не рви. Все будет ладом. Сроду так фундаменты кладем. Спервой песок да мох, а потом окладную связь – бревна. Землица у нас завсегда либо мокрая, либо мерзлая. А на песке да на мху окладная связь из лиственниц, фундамент, то-ись, лет триста простоит.

– Нихт ферштейн, – развел длинными руками Бульбах.

– А это, уж извини, твоя печаль. Вникай!

Анохин, опираясь на палку, отошел в сторонку, присел на бревно. Ему было не по себе. Нога опять дергала. Да еще вчера впопыхах ударился об лавку.

– Товарищ лейтенант! – возник старшина Чумаченко. – Отдыхайте! Я сам за всем пригляжу – справимся! Или не заладилось что?

Глаз у Чумаченко был проницательный, едкий.

– Может, это… еще бутылочку у моей Соломониды взять? Пользительная вещь. Она ее, заразу, козьим молоком как-то очищает.

Но лейтенант ничего не ответил. Встал и молча похромал по стройплощадке.

Остался он на стройке и ночью, когда плотники-немцы во главе с Гансом и Петером при свете костров продолжали работу.

Уже потянулись столбы к первой площадке, застланной досками и толстыми жердями. Косо схлестнулись боковые перекладины.

Огромная, сложенная из мощных лиственниц клеть была заполнена бутовыми камнями и валунами. Вокруг их было вдосталь. Из этой прочной и тяжелой пирамиды как бы и вырастали столбы.

– Вот тебе и фундамент, мил человек, – удовлетворенно оглядывая проделанную работу, сказал Бульбаху Африкан. – По-нашему, по-рассейски, «ряж» называется!.. Скажи: ряж!

Бульбах попытался произнести слово, но только махнул в отчаянии рукой. И затем разразился новой протестной тирадой.

– Нагель мале-мале… Нихт нагель… Гвозд! Унд нет циммерманкляймер!.. Где ист циммерманкляймер?

Африкан замотал головой, не понимая. Вопросительно посмотрел на Анохина. Тот тоже не понял…

– Циммер… кля… черт… Господи прости! Чего это? Вас? – обратился Африкан к полковнику.

Бульбах начертил на снегу половину прямоугольника.

– А-а, скобы! Так бы и сказал! – обрадовался мастер. – Простое слово «скоба», а у немцев длинное, прям как змеюка… Темный ты человек, полковник!

– Я, я, их бин оберст… пол-ко-ник.

– Я и говорю. Вроде бы должен быть грамотный, а того не понимаешь, что дерево не гвозди, не скобы держат, а пригонка! – Он сцепил свои пальцы. – Зубья в пазы, ферштей? Нихт нагель! Железо ржу дает, а ржа сырость примат, гниль образует. Климант у нас – не Африка!

– Африка! – закатил в восторге глаза к небу Бульбах и объяснил как сумел: – Их бауе… Я… работа… Конго… Аргентина! Унд нох… Абиджан! Дие Брюкке! Мост. Унд Рио-Колорадо… Парана! Иммер варм. Ти-е-пло. Нихт шнее, нихт фрост!..

Он даже зажмурился, вспоминая.

– Да ты не бурли, – сочувственно сказал Африкан, подкинув в костер несколько поленьев, и стройплощадка вскоре вновь ярко осветилась. – Конечно, Африка, Европа – не наши Архангельски края. Но что могем – и здесь напрядем! Ты, немец, больше в железо веришь, а я – в дерево. Вкруг нас – погляди – кругом дерево. Так что, не боись: с божей помощью совладаем с вышкой!

Разговаривая, Африкан время от времени подавал немцам знаки. Сгрудившись, они тянули к фундаменту вышки балан для второй клети. Особенно старались Ганс и Петер. Но балан был тяжелый и продвигался по стройплощадке буквально по сантиметру.

Африкан бросился на помощь. Следом за ним пошли Анохин и Бульбах.

– Вирай! Вирай! – загремел над стройплощадкой голос Африкана. – Стоп! Эки непонятливы!

– И откуда у старикана такой граммофон в глотке? – задал риторический вопрос, ни к кому не обращаясь, Чумаченко.

Тем временем повар Пауль вместе с подручными притащил на носилках казан с кашей. Позвонил в привязанную к дереву железяку. Немцы поспешили к костру, уселись на застеленных лапником бревнах.

Пауль зачерпывал кашу, накладывал в миски. Недовольные порциями, немцы показывали лейтенанту содержимое своих мисок, укоризненно качали головами.

– Мале! Мале! – вздыхали они.

– Плехо эссен – плехо арбайтен, – жаловались Анохину.

– Понимаю, – пробормотал Анохин, набрасывая на себя старую дырявую доху. Попытался объяснить: – Весь наш провиант, сами знаете, в болоте утонул. Капут провиант. А погода, сами видите какая. Шнее. Снег… Обещали доставить. А как? Дорог нет, замело. Кто сюда пробьется? И на чем?

– Нихт ферштейн!.. Плехо эссен…

– Ладно. Завтра вроде воскресенье. Даю вам отдых, – сказал Анохин и протянул к костру озябшие ноги. – А там, глядишь, как-то и образуется.

– А вы чего домой не идете? – спросил Африкан. – Все, что надоть, мы справим. Мерзнете вон, не пользительно при поранении.

– Хочу на свежем воздухе… – замявшись, не сразу ответил Анохин. В овин-казарму ему не хотелось, а к Палашке хода не было.

– Оно, конечно… охота пуще неволи, – улыбнулся Африкан. Он многое знал: деревня – не город. – Только под такой шубейкой, как на вас, и в избе замерзнуть не хитро. – И предложил: – А то пошли ко мне. Старуха в вечеру печку топила, чего-ни-чего настряпала. И для сугреву, поди, по лафитнику поднесет.

– Спасибо. Другим разом непременно, – с тоской в голосе отказался от предложения Африкана Анохин.

…Воскресный день выдался ветреный, вьюжний. Пленные отдыхали, латали поизносившуюся одежду, чинили обувь…

Ганс до полудня слонялся по овину, а потом исчез. Конвойные уже не очень присматривали за пленными: куда они в этой глухомани денутся!

А часа через полтора его заметил, продышав пятнышко в морозном окне, Кешка. Немец стоял, прислонившись к верее. Зайти не решался.

– Мамка, а у нас во дворе дядька стоит. Ну, который немец, – сказал Кешка.

– Пущай стоит, – гремя ухватами у печки, отозвалась Феония. Она готовила скотине пойло. – За эфто денег не берем.

– Давно стоит.

Феония не отвечала, продолжала возиться у печи.

– Мам, заморозится фашист. Может, прогоню?.. Пошто стоит?

– Жрать захотел, – сердито пояснила Феония, разливая пойло по ведрам.

Сумерки опускались на деревню.

Феония выглянула в окно. Ганс по-прежнему стоял у вереи, постукивая нога об ногу, грелся. Но видно было, что зверски замерз.

Феония показалась на высоком, двухъярусном крыльце с поломанными перилами.

– Живой ишшо? Чего тебе?

Ганс пожал плечами и ничего не ответил.

– Ну заходи уж… Ком!

Ганс не заставил себя ждать. Подойдя к крыльцу, долго и старательно оббивал от снега валенки, пошел вслед за Феонией. Увидев освещенную лучиной поветь, кажущуюся необъятной, с лестницами, ведущими вниз, на хозяйственный крытый двор, где все еще копошились куры, Ганс не смог удержаться от своего любимого возгласа:

– Колоссаль!

– Проходи, колоссаль!

Кешка скрылся на полатях и оттуда, из-за занавески, злобно, как волчонок, посматривал на гостя. Ганс по-дружески подмигнул ему, и Кешка тут же исчез.

Феония набросала на деревянное блюдо скворчащие оладьи, поставила на стол туесок с брусникой, налила из самовара кружку чая.

– Ешь!

Подумав, она положила на стол еще кусок сала. Ганс в один миг отправил его в рот, закусил оладьей. Руки у него были сбитые, в ссадинах и мозолях, что не ускользнуло от взгляда Феонии. Большие сильные руки. Феония не без участия посмотрела на них.

Чай он пытался пить по-русски, из блюдечка, держа его на пальцах, и при этом украдкой оглядывал нехитрое убранство северного дома.

Как дорогие цветы, он понюхал оставшиеся на блюде оладьи и тоже, одним махом, отправил их в рот.

– Ну, попил-поел?

– Данкешен, фрау Теони!

– Ишь ты, имя мое знаешь! – Она неожиданно взяла Ганса за сбитые пальцы, потянула в сторону. Немец счастливо заулыбался.

Хозяйка подвела его к большой, аляповато раскрашенной фотографии на стене, полузавешенной льняными вышитыми полотенцами. Раздвинула полотенца. На снимке рядом с молоденькой Феонией – алые щеки, пунцовые губы, черные волосы (постарался городской ретушер!) – Ганс увидел усатого, длиннолицего парня, красивого и сильного.

– Муж! Понял? Ферштейн?

– Манн, – закивал головой Ганс. – Карашо!

– «Карашо»… Убили его. Два года как, – Феония показала, как нажимают на курок и ткнула пальцем в Ганса. – Может, ты его и убил! Ты!

Ганс все понял.

– Нихт «ты». Их нихт шиссен. Их не есть фронтзольдат. Меканикер. Флюгцойг! – взволнованно заговорил он и показал руками, как летают самолеты, даже зажужжал. – Меканикер! Их нет пу-пу! Нихт шиссен!

Он говорил торопливо, прикладывал ладонь к сердцу, словно в клятве.

– Все вы теперь не стреляли. Все теперь механики… Нихт, нихт… Значит, бонбой убил! – еще более осерчала Феония. – Ты! Кто к самолетам бонбы цеплял?

Ганс разразился длинной речью, пытаясь объясниться. «Нихт бомбардирен… Траспорт флюгцойг…» – прорывались более или менее понятные слова.

– Ну да! Как в плен попали, все вы не виноваты… Ну ладно! Поел? И пошел вон! – она подала Гансу шапку и указала на дверь.

Растерянный Ганс выскочил на улицу, побежал к овину.

У немцев и впрямь был отдых. Бруно, лежа на соломе, пиликал на губной гармошке. На веревке сушилось простиранное белье. В печи ярко горел огонь.

На двухъярусных нарах тоже дремали пленные. В дальнем закутке, на отшибе, в конвойной части, поставили самодельную кровать и для Анохина. Закутавшись с головой в шинель, он спал.

Ганс подбежал к своему месту, стал рыться в соломе. Извлек какой-то пакетик и опрометью бросился на улицу.

У ворот Феониии он не задержался, а торопливо взлетел на крыльцо, постучал.

– Ну что тебе опять? – деревенская красавица держала в руке ухват.

Но Ганс, не обращая внимания на приподнятый ухват, развернул пакетик и показал Феонии фотографию. Мятую, с обломанными уголками, побывавшую в переделках. На ней – сам Ганс в костюмчике с галстуком, молодая тощая женщина с накруткой на голове по моде конца тридцатых годов, с ними мальчик и девочка лет пяти-шести. Все они – в садике, за ними крытый черепицей добротный дом. Цветут деревья, то ли вишни, то ли абрикосы. Семья счастлива и довольна жизнью.

– Дас ист Ганс! – тыкал корявым пальцем в свое изображение немец. – Унд майне фамилие… Семи я… Майне фрау Лизхен… киндер… Отто унд Лоренхен. Майне хауз…

– Так мне чего, заплакать от радости, чо ли? – жестко спросила Феония. – Вот и сидел бы себе в своей Германии! Жил-то, гляжу, не в бедности. Чужого прихватить захотелось?

Ганс не понял ни одного слова, сказанного женщиной. Он молча рассматривал фотографию, и затем тихо, каким-то надтреснутым голосом сказал:

– Ецт ист ниеманд Лизхен… нет… нет киндер: Отто унд Лоренхен… Нет майн хауз, – Ганс вздохнул и взмахнул перекрещенными руками, показывая, что никого больше нет, ни жены, ни детей, ни дома. – Один маленьки бомбен – унд тотен… Бомбенфлюгцуг… Бах! Унд аллес тот! Нет киндер, нет фрау… Дер Криг. Вой-на!.. Их вилль нихт криег. Нет хотель война. Варум война?

На глазах у Ганса появились слезы. Смутившись, он отвернулся, пошел к двери. Обернулся. Возможно, хотел еще что-то сказать. Но, махнув рукой, молча ушел.

Стоя на крыльце, Феония провожала его задумчивым взглядом.

Кешка все слышал. Он слез с печи и тоже глядел через проталину в оконном стекле на уходящего Ганса…

Глава одиннадцатая

Неподалеку от овина стоял приземистый сарайчик на столбах, как на курьих ножках. В давние времена он принадлежал лавке, и продавщица хранила в нем продукты от зверья и грызунов. Но с началом войны лавка прекратила свое существование. Да и раньше продукты завозили в Полумглу только весной, в половодье, по реке.

Мыскин присмотрел для себя этот сарайчик и приспособил его под каптерку. С лесенкой, ведущей наверх, хранилище было похоже на нахохлившегося паучка.

Повар Пауль поднялся по ступенькам наверх, к Мыскину. С собой он принес пустой мешок и пестерку – берестяной короб с крышкой. Продовольствия было мало, и коробки и банки занимали в сарайчике жалкий уголок – всего три полки.

Мыскин стал молча отпускать Паулю крупу и муку, отмеривая продукты деревянным ковшом.

Игнашка, который на своем «кону» без дела слонялся по деревне, в это время оказался у сарайчика. Сидя на своих саночках, он снизу ревностно наблюдал за тем, как скупо сыпалась мучица в тару Пауля.

– Нох айн маль… чуть-чуть! – жалко улыбаясь, попросил Петер.

– Маль? Сам знаю, что мало! – сказал серьезный Мыскин. – Экономия! Во! – он потряс перед лицом Пауля двумя пустыми мешками. – Вам бы все за один день слопать! А кто пополнит, а?

– Я, я! Экономие! – согласился Пауль. – Абер… нихт кушайт – нихт арбайтен.

Мыскин немного подумал и извлек из картонной коробки две банки тушенки.

– Возьми еще вот! – сказал он. – Не шибко харчисто на всю вашу ораву, а дух придаст. И для настроению. Подвоза-то, сам видишь, нету. Ветры, морозы. И связаться с центром радист не может, так что неизвестно, подвезут что-либо в ближайшие дни? Словом, бери, дорогой товарищ, что даю. Послезавтра, может, и того не будет… Все! Ауфвидерзеен!

Немец с мешочком и пестеркой понуро отправился к овину. И тут же Мыскина окликнул, глядя снизу вверх, в открытую дверь, безногий Игнашка. Между культями на саночках у него тоже была зажата пестерочка, такая же, как и у Пауля, только чуток поменьше.

– Слышь, продуктовый царь! – окликнул Игнашка Мыскина. – Отсыпь и мне хоть чуток белой мучицы!

– Ты рази не слыхал, что я немцу втолковывал? – сердито спросил Мыскин. – Кончаются продукты. И мука тоже!

– Мне саму малость, хоть с ладошку… Веришь-нет, я белых-то олабышей и до войны не ел. У нас рожь да ячмень, серая жизня…

– Не могу.

– Выходит, я хуже немцев? Да? А я, замежду прочим, где, думаешь, ноги оставил? На фронтах! С има же сражался.

– Да ладно, знаю, где ты их оставил, – проворчал кладовщик. – В сугробе по пьяному делу.

– Ну а хоть бы и так, – выражение лица Игнашки сделалось плаксивым. – От энтого, думаешь, мне на душе легше?

– Ладно… – Мыскин спустился с ковшом вниз и отсыпал Игнашке в пестерку немного муки. – Езжай!.. На еще сахарю! – и он бросил в руки безногому голубоватый обломок рафинада.

Игнашка, прочно установив пестерку между ног, довольный внезапно привалившей ему удачей, продолжил свой путь. Он ловко проскользил на своей опорке мимо овина. Остановился, повел носом по ветру. Увидел всего в снегу Кешку, бредущего с самодельными санками на горку.

– Слышь, малой! Поди сюда! Убоняешь-то носом?.. Немцы кандер варят, с мясной консервой. Порато духовитый.

– Ну и чего? – Кешка по росту был вровень с инвалидом и оттого разговаривал с ним, как с равным. Да никто всерьез Игнашку в Полумгле и не воспринимал.

– А мы, выходит, хужее фашистов? Политически обидно. Гладко живут, гады. Вот я и думаю, чего бы им такое сотворить? Может, давай им клопомору в котел наллям!

– Ты чо, сдурел? Помрут ить!

– Да не! Проверено. Я сам как-то нечаянно клопомору выпил. Ничо. Только до свово нужника будут порато шибко бегать… Во смеху-то будет!

– Не, не хочу.

– Понятно! И ты до их с сочувствием! То-то, я гляжу, тот здоровенный немец до вас бегает.

– Ты тоже до нас бегаешь, когда жрать захочешь, – Кешка задумался, обиженный подозрениями Игнашки. – А клопомор у тебя есть?

– Я думал, может, у вас, – ответил бестолковый Игнашка.

– Чего ж ты базланишь?

Шмыгнув сопливым носом, Кешка уже собрался уходить. И тут Игнашку осенило:

– Слышь, Кеха, а тебя в пионеры уже приняли?

– Еще в прошлом годе.

– А я в партию заявление надумал подавать… Вот и давай врагам совецкой власти чего-нибудь шебуршнем!

– Чего?

– Думаю… А может, это… Может, ты им в котел насцы! Тоже будь здоров сколько смеху будет!..

– А как? – идея Кешке понравилась. – Там же повар все время при казане.

– Энто я беру на себя, – совсем оживился Игнашка. – Я его на раз отманю!

На своих салазках Игнашка двинулся к полуоткрытой двери овина, заглянул:

– Пауль! Ком! Курить!

– Раухен? О, я! – обрадовался Пауль и, отложив половник, пошел на улицу.

Игнашка своей «козьей ножкой» заманил повара к поленнице и лишь там дал ему бумагу и зачерпнул в кармане табаку. Пока Пауль скручивал цигарку, Игнашка достал из карманов поношенной шубейки кресало и трут. Высек искры. Пауль прикурил.

– О, безе табак!

– Да уж не слабый!.. Ишшо тяни. Наскрозь пробьет, как пуля.

Тем временем Кешка, подставив чурбак, морщась от жгучего пара, справлял малую нужду в казан с допревающим кандером.

Встретились они неподалеку от овина.

– Ну, как? Успел? – спросил Игнашка, уцепившись в Кешкины санки и катясь по снежной тропе. – Мы с поваром по две цигарки выкурили. Потратился!

– Успел, чего там.

– А хорошо наллял?

– Аж с пеной, будто бражка, – отвечая, кривился от боли Кешка.

– Представляю тебя к высокой награде! – Игнашка вынул из кармана кусок сахара, доставшийся ему от Мыскина, сдул с него табачные крошки и протянул мальчишке. – Сахарь – важный продукт!.. А ты чего кривишься?

– Чего, чего! Паром обпек – вот чего!.. Тебе бы так-то!

– Не горевай, Кешка! До свадьбы заживет.

Солнце еще не упало за леса, и Феония, управившись со скотиной, стала пораться у печи. И с удивлением услышала в своем дворе непривычные звуки: Х-хэк!.. Х-хэк!

Она выглянула в оконце и увидела раздетого по пояс Ганса. Он рубил дрова. С размахом ударял колуном по толстому чурбаку, и он раскалывалось надвое. От сильного тела Ганса шел пар.

– Х-хэк!.. Х-хэк!.. – как и каждый дровосек хекал немец, выполняя эту несложную, но тяжелую работу.

Феония с удовлетворением отметила, что вокруг Ганса лежало уже немало нарубленных дров. Выходить на крыльцо не стала. «Пущай рубит», – подумала она и вернулась к печи, одновременно кинув на стол скатерку. Подумав немного, поставила на припечок сковороду, крупно накрошила на нее куски сала и сунула сковороду в печь. Когда сало зашкворчало и слегка зарумянилось, она достала из пестерки пяток яиц и разбила над салом. Лишь после этого вышла во двор, сказала окруженному дровами Гансу:

– Ну, и хватит на седни… Финиш! А то неровен час – запалишься!

Ганс не совсем понял ее, стал подбирать дрова, чтобы сложить их в поленницу. Но Феония остановила его:

– Не надо! Хватит! Дрова Кешка уложит!.. Иди… эссен!

На ходу одеваясь, Ганс последовал за хозяйкой в дом. Феония поставила на стол перед ним деревянную миску с картошкой и сковороду с глазуньей.

– О-о! – Ганс набросился на еду.

Справился быстро. И совсем уж по-деревенски горбушкой зачистил сковороду. Затем также торопливо выпил из кружки заваренный сушеными лесными травами чай.

– Поел?.. Возьми вот с собой, – она подала Гансу небольшую круглую буханку хлеба. – У вас, слыхала, с едой не шибко.

– Филь данке! – не стал отказываться от хлеба Ганс.

– Ну и все! И иди… нах хауз иди. Домой. В овин.

– Я, я! – Ганс неохотно встал и медленно пошел из дома.

На повети он приостановился, потрогал рукой обломанные перила.

– Кароши дом! Абер гросс… Гросс фюр один маленки фрау. Репарирен надо!..Рем-монт! Манн надо… Му-жик!

– Не дурная, сама понимаю. Да где ж его взять? – сердито сказала Феония и слегка подтолкнула его. – Иди-иди!

Она вывела его на улицу и, не сказав ни слова, вернулась во двор, закрыла калитку.

Ганс постоял немного возле ворот, с удивлением рассматривая дом хоть и обветшалый, но все еще нарядный – с кружевными наличниками над окнами, со ставнями с голубками. Вздохнул. Неторопливо пошел по улице.

Вернувшийся домой с санками Кешка застал мать за уборкой дров.

– Ты чего это, мам? Что ж я, дров не нарубаю? – проворчал Кешка.

– Это не я, немец нарубил.

– Я видал его, по улочке шел… Че ходит?

– Скушно ему, должно быть. Была семья, дети, дом. Все под бомбежкой погибло.

– Пожалела! – рассердился Кешка. – А они на нас войной пошли, сколь мильйонов наших постреляли!

– Да кто ж его знает, стрелял он в наших иль нет. С виду-то совестливый.

– Во-во, мать! Такие вот, как ты, и становятся энтими… ну, которы пособничают врагу!

– Дурак ты, сына! Он, может, от тоски сердешной мается, места себе не находит, а мы его чо – в шею?

На кухне, на скамье, где сидел Ганс, Феония заметила какой-то сверток. Развернув тряпицы, увидела вырезанного из дерева гнома, с толстым смешным носом, в шляпе.

– Ишь, чего настругал! Гляди-ко, Кешка! Это он, видать, тебе.

Кешка издали рассматривал гнома. Видно, что мальчугану он понравился, и все же он нахмурил брови.

– Ну и идолища! Кинь ее в печку, ма!

Феония тоже повертела в руках деревянную фигурку, пристально ее изучая, и миролюбиво сказала:

– Ну чо ты так, Кеха? Вполне забавный вышел мужичок. Должно, домовик ихний или ишшо какой лешак? – Феония поставила его на подоконник. – Пить-есть не просит. Пущай стоит… Человек все ж старался!

В отгороженном (конвойном) отсеке овина радист Комаров, в очках с толстыми линзами, с полудня мучил старенький «телефункен». И к вечеру, наконец, связался с базой.

Здесь же находились и Анохин с Чумаченко, ждали связи.

– Батюк! – радист с почтением протянул Анохину наушники.

– Какой Батюк?

– Сказал, подполковник Батюк. Я думал, вы знаете. Видать, наше прямое начальство. Потому, как ругается, – свистящим шепотом доложил Комаров.

Анохин отжал тангенту на микрофоне. Одним наушником он слушал сам, другой был повернут к старшине, чтобы тот тоже вникал.

– Начальник спецкомандировки младший лейтенант Анохин!

– Анохин! – просипел голос в наушниках. – Почему голоса о себе не подаешь? Спрятался, понимаешь, в глухомани и затаился!.. Как там у тебя работа?

– Лес заготовили. Фундамент поставили. Ладим вторую площадку.

– Медленно чухаетесь, медленно!.. Кстати, какой у тебя процент убыли? Ну, в смысле пленных?

– Да все работают!

– Ой, ну не бреши, Анохин! У всех, понимаешь, убыль, а у тебя нету? Значит, мало гоняешь! Строгой дисциплины нету!.. Ты мне это… ты гуманизм на соплях там не разводи!

– Продукты на исходе, товарищ подполковник! Недокармливаем! Люди слабеют.

– Какие люди?

– Да пленные же.

– «Люди»… Это, Анохин, материал, – хрипел наушник. – Все-таки политически ты недотягиваешь! Не осмысливаешь текущий момент!.. Ну, да ладно! Встренемся, как следует поговорим. А пока… пока выкручивайся! Находи решения!

– Обещали же, что будет подвоз! – не сдавался младший лейтенант.

Но «телефункен» сипел уже что-то вовсе непонятное.

– Все! Гетеродин сдох! – вздохнул радист, забирая наушники.

Анохин сидел, задумавшись.

– Вообще-то, насчет дисциплинки, это товарищ подполковник верно подметили, – сказал старшина. – Многие немцы по избам шастают. Побираются или чинят чего… А работа, и верно, страдает. Распустились!

– А ты-то где живешь? – едко спросил Анохин.

– Ну… на квартире. А что? – обиженно ответил Чумаченко. – Разрешено. Командному составу на постой к местным… Я десять лет…

– Уже слышал.

– А у вас, товарищ младший лейтенант, я гляжу, не заладилось чего? – участливо и как человек, знающий великую тайну, спросил старшина. – Ночуете в овине… Я вам тут присмотрел квартирку с полным довольствием. Герою кажная рада будет!

– Спасибо! Но я не просил проявлять заботу, – сухо сказал Анохин и вышел.

– Видал? – спросил Чумаченко у радиста. – Чтой-то с ним? Не пьет боле. Карахтер вконец испортился. С чего, как думаешь?

– Да-да! – сочувственно отозвался радист, но его глаз за толстыми стеклами очков было совсем не видно. Невпопад он добавил: – Боюсь, не только гетеродин испортился. Есть у меня подозрение и на лампу ЛП-четыре. Вот и думаю, что тут можно схимичить.

– Думай-думай, кургузый, как жить без хвоста… Погоди, он еще даст всем нам прикурить!

– Кто?

– Да Анохин! – Чумаченко обиженно посмотрел на радиста: нет, не понимал его этот недоучившийся студент. Он был весь углублен в себя, видимо, размышлял над испорченным гетеродином. Разговор не клеился. Вздохнув, Чумаченко ушел.

Вскоре к Комарову вернулся Анохин. Сел на тот же стул, на котором несколькими минутами раньше сидел Чумаченко, и стал точно так же наблюдать, как радист колдовал над внутренностями своей радиостанции, изредка поглядывая на командира сквозь чудовищные стекла очков.

Через приоткрытую дверцу выгородки для радиста был хорошо виден весь овин. Он был подсвечен несколькими «русскими лампами» – лучинами, с которыми пленные научились быстро управляться.

На половине пленных текла своя жизнь. Кто-то чинил одежду, кто-то играл самодельными картами в веселую русскую игру – «дурака», кто-то огрызком карандаша писал на оберточной бумаге письмо. Куда, кому? Почты для пленных не существовало, тем более здесь, в северной таежной глухомани. Слышался приглушенный говор, храп, Бруно тихонько наигрывал на губной гармонике.

Пришел Ганс. Бодрствующие немцы встретили его возбужденно, сразу же обступили. Одобрительно хлопали по плечу. Он принес подаренный Феонией каравай серого ячменно-ржаного хлеба.

Повар Пауль кухонным ножом разрезал буханку на ровные махонькие кусочки. Часть отодвинул: для тех, кто уже спал. Бульбах попробовал отказаться от своей порции, объясняя, что Ганс честно заработал хлеб своим трудом, что это его хлеб. Но полковника заставили взять свою долю.

Чужой мир. Еще недавно враждебный и непонятный. Но в нем жили свои законы честности и порядочности, умноженные на немецкую аккуратность и педантичность.

Радист Комаров, оторвавшись от своего «телефункена», тоже вслед за Анохиным стал наблюдать за жизнью пленных.

– Вы обратили внимание, у них ни драк, ни споров. Почему? И говорят доброжелательно, без крика? – спросил вдруг Анохин у радиста. – Словно у себя дома.

Комаров понимающе кивнул.

– Они уважают друг друга, – после длинной паузы сказал он. – И еще, Емельян Прокофьич, знаете, у них зависти нет и наговоров… Если б они не воевали, а сразу в плен пошли – золотые были бы люди…

– Да уж… – Анохину трудно было представить себе это: мирные немцы.

– Раньше ведь в России много немцев жило, – сказал грамотный радист. – Я читал, миллионов пять. Трудяги и достойные были люди. А все Гитлер… Да не только… даже и не понять всего.

Размышляя над чем-то, что раньше не приходило ему в голову, Анохин продолжал глядеть на фигурки разношерстно одетых, изможденных людей. Вчерашних смертельных врагов.

Глава двенадцатая

На стройке возводили уже как бы второй этаж вышки, прибили лесенку, зигзагообразно уходящую вверх.

Бульбах ходил вокруг вышки, заглядывая в чертеж. Время от времени останавливался возле Анохина и что-то настойчиво пытался ему втолковать.

– Пошто он тебя дергает? – спросил Африкан у Анохина.

– Да шут его поймет. Говорит, вроде мы как бы от чертежа отступаем.

– Пошли его…

– Да уж два раза посылал… Не понимает.

– Ты его ко мне направь. Я ему доходно объясню.

Опираясь на палку, Анохин отошел в сторону, присел на бревно. И тут же возле него оказалась Палашка, которая, как и многие жители деревни, теперь помогала в строительстве.

– Вот ушли вы от нас, Емельян Прокофьич, не попрощамшись. Обиду нанесли и мне, и божатке. А здря! Никто на вас зла не держит. Потому как тогда-то не вы были, а зелье окаянное.

– Не пью я, Палашка! Не пью! С тех самых пор!

– Я знаю. Я кажный вечер на вас молитву читаю. Штоб зелье не примали, штоб нога не болела.

– Болит пока.

– Вы все ж возвертайтесь до нас. Божатка Лукерья вылечит ногу, – склонившись к Анохину, шепотом уговаривала Палашка. – У нее такие леки! И слово знает! Уж сколь к ней людей на костылях приходили, а покидали ее прям таки чуть не под гармошку, с присядом.

Она осторожно и ласково коснулась рукава шинели Анохина.

Бульбах, высмотрев что-то в своих чертежах, гневно набросился на сидящего высоко верхом на бревне немца. Тот с помощью большой киянки загонял край перекладины в паз. Немец ему отвечал, как положено отвечать полковнику. Тихо, вежливо.

Неожиданно киянка выпала у него из рук и, кувыркаясь, полетела вниз и упала на большую кучу стружек. Бульбах едва от нее увернулся. Вслед за киянкой, цепляясь ногами за доски, тяжело упал в стружки и немец, и остался лежать неподвижно.

Разговаривая с Палашкой, Анохин краем глаза наблюдал за Бульбахом и увидел, как свалился с лесов немец.

– Извини, Пелагея, там что-то случилось, – сказал Анохин и торопливо захромал к основанию вышки.

Растерявшийся полковник Бульбах позвал несостоявшегося медика Вернера. Тот стал осматривать неподвижно лежащего товарища. Ощупал жилку на шее, приподнял веки, затем слегка пошлепал его по щекам.

Немец постепенно пришел в себя и сел, с удивлением осматриваясь.

– Хунгеронмахт… Пльохо эссен, – пояснил Вернер, обращаясь одновременно и к Анохину и к Бульбаху. – Нет фляйш…миясо!.. Нет шпик!..

– Хунгер, хунгер! – повторил слова медика полковник. – Плехо!

– Ну, чего тут скоилось? – спросил Африкан, слезший с вышки и тоже взволнованный происшедшим.

– Чего непонятного! – объяснил Анохин. – Голодный обморок…

– Шлехт рацион! Жениив конвенцион экзистенц! – и Бульбах попытался объяснить Анохину законы Женевской конвенции. – Их протестире!

– «Конвенцион», «рацион»… – озадаченно пробормотал Анохин, выслушав длинную тираду полковника. – Да где ж его взять, этот самый рацион? Сам, что ли, не видишь, куда забрались? Кто приедет?

– Конечно, при такой погоде на морозе жиры нужны, – вмешался в разговор Чумаченко, заметно округлившийся за время постоя у Соломониды. – Нам на Днепрогэсе даже в голодный год по фунту сала давали. Такой вот толщины шпик, в ладонь!

– Я-а, дер Шпик! – обрадовался пониманию Бульбах. – Карашо!

– А я что, не понимаю, что шпик – хорошо, – угрюмо сказал Анохин. – Да подвоза, вишь, пока нету.

– Ну, ничо. Обошлось, – подвел итог Северьяныч. – А то я уж думал, нать актировать увечье-то… или похужее чего…

– …Флейш, яйко, млеко, – продолжал перечислять Бульбах.

– А шампанского? – предельно озлясь, спросил Чумаченко. – Шампанского не хочешь? – и поднес полковнику под нос кукиш.

Пострадавший немец сидел среди стружек, как в гнезде, и смотрел то на Анохина, то на Бульбаха, то на обступивших его товарищей и жителей деревни. Потом он неторопливо встал, подобрал валявшуюся у его ног киянку и решил опять взобраться на свое рабочее место. Но толстый Петер забрал у него киянку и вместо него полез на леса.

Люди постепенно стали расходиться.

Покинул площадку и Анохин. Хромая, он миновал овин и направился к похожему на избушку на курьих ножках продуктовому сараю, или, как называл свое рабочее прибежище Мыскин, каптерке. Вслед за Анохиным в каптерку пришел и Чумаченко.

Мыскин продемонстрировал своему начальству оставшиеся продукты. Потряс перед ними худосочными мешками с остатками муки и вермишели. В одной коробке сиротливо перекатывались три банки мясных консервов, в другой – с десяток сухарей.

– Ну, день-два впроголодь еще продержимся, а дальше… дальше разве что впрямь меня на харч немцам пустите, – печально пошутил Мыскин. – Эх, лошадь жалко. Утопла. Счас бы в самый раз сгодилась бы.

Пока они обсуждали совершенно неразрешимый продовольственный вопрос, в каптерку, поднявшись по лесенке, сунула голову Феония.

– Я до вас, товарищ командер. Может, спуститесь?

– Да некогда мне! – отмахнулся от Феонии Анохин.

– Так я по вашему делу, нащет провизии.

Анохин неохотно спустился.

– Мне, товарищ командер, все ваши заботы ведомы…

– Правильно говорите: заботы мои.

– Дак это как смотреть. Ваши – не ваши. Обчие. Вы у нас тут не местный, потому не все знаете. А вокруг Полумглы медведей не считано.

– Ну и что?

– Ну как же! – даже задохнулась от удивления бойкая красавица, объяснила: – Ковды мы под раскулачку попали, всю Полумглу однова медведь только и выручал. Мясо – раз, жирок – два. С иного медведя жира больше брали, чем с доброго кабана.

Анохин с интересом посмотрел на Феонию. Не перебивал вопросами. Ждал, что скажет она дальше.

– Есть в суземах один матерый, я место ведаю. С мужем ходила. Мой-от сколь их до войны поднял, а энтого берег. «Хозяин», говорил. Для доброго приплода сохранял… Я с им справлюсь. Только помощника дайте. С винтовкой. И чтоб не робелого.

Лейтенант обернулся, взглянул на Чумаченко. Тот тоже спустился вниз и стоял рядом. Он был самый крепкий и бравый из всей конвойной команды. Но старшина ускользнул взглядом, отвернул свои буденновские усы, равнодушно смотрел по сторонам: мол, не мое это дело, медведи.

– Энтого не надо, – сказала Феония, поняв мысли лейтенанта. – Энтот больше по бабам. И по сметане.

– Ну, полегше! – возмущенно буркнул старшина. – За такую дискритацию могу и к ответу. По законам военного времени.

– Ой! Испужалась! – с презрением посмотрела Феония на старшину. – Мне Солоха говорила: ты в энтой… в охране служил. Я на вашего брата в раскулачку насмотрелась. Однова гниль…

– Я могу, – сказал Анохин, чтобы прекратить назревающий скандал. – Медведя, так медведя. Не страшнее войны.

Феония усмехнулась.

– Не-е… с вашей-то ногой. А снегу-то в иных местах уже по пояс… Тут матерый мужик нужон, медведю в ровню.

– Берите любого охранника.

– У вас, командер, там одни перестарки. А мне здоровый мужик нужон, надежный.

– Здоровые, тетка, на фронте, – проворчал Чумаченко.

– Вы мне Ганса дайте, – попросила Феония. – Того рыжего, здоровенного. Глаз у него, я приметила, верный. И так рукастый мужик. Не страшливый, чую.

– «Мужик»! – едко рассмеялся Чумаченко. – Ты своим куриным мозгом сообразила бы: он военнопленный! Военно! Пленный!

– Сообразила. Я ить просто так не брякну. Перво-наперво подумаю. Мне тоже своей жизни жалко, да и мать я детная, – спокойно и обстоятельно ответила Феония и вновь пошла «буром» на Чумаченко. – Тебе, старшина, тоже не мешало б хоть ковды не ковды думать. Куда он в нашей тайболе убежит? Себе на смерть, рази што?

– Во! Точно, что мозгов нету! – в ответ возмутился Чумаченко. – К примеру, сгинете вы в тайге. Тебе-то ладно! А немца нам зачислят, как беглого. И – трибунал!

– Н-ну… – Анохин задумался, вздохнул. – Немец – не охотник. Он всего лишь подсобная сила. А сама-то сумеешь?

– Дак ведь случалось. Понятие есть.

– Товарищ лейтенант! – попробовал помешать решению старшина.

– Ладно! – твердо сказал Анохин. – Бери рыжего.

– И винтовку бы ему. Надежную.

– А вот винтовку не имею права, – сокрушенно покачал головой Анохин. – Винтовка – штука номерная. Пленному – не имею права… Неужто у тебя ружьишка-то нет?

– Есть… Берданка, однозарядная. Ей годов сто, а то и больше. Захочешь застрелиться – не застрелишься. Не токмо што медведя застрелить.

– Сожалею. Рыжего можешь брать. И это, пожалуй, все.

Анохин был смущен. Он понимал, что женщина шла на смертельный риск, чтобы помочь, но также понимал и то, что дать военнопленному в руки винтовку – это грозило ему трибуналом. И никто не посчитается с тем, что он Герой. И еще этот старшина под боком…

Чумаченко возмущенно поцокал языком. Ах, какую неосмотрительность проявляет командир, какую дает промашку!

На охоту они готовились тщательно. Феония извлекла из закромов мужнину охотничью одежду. Натянула на Ганса легкую меховушку-кацавейку, ватные штаны. Объяснила, как пользоваться подбитыми мехом округлыми лыжами-снегоступами.

– Ну, охотник! – с иронией сказала она, с грустью глядя на Ганса. Рослый, крепкий, в этой одежде он напоминал ее Прокофия. И в этих охотничьих сборах, когда-то веселых и радостных, сейчас для Феонии было много печали.

– Я, я! Их ест натюрлихе ягер! – согласился Ганс. – Окот-ник!.. Айне секунде!

Он долго рылся за пазухой, достал тощенькую пачку фотографий, которые ему удалось сохранить в плену. Вынул один тусклый снимок, фотографию. Ганс был изображен на нем в альпийской охотничьей форме, в шляпе с пером, в коротеньких штанцах из лосиной кожи, открывающих коленки, в гетрах, с хорошим ружьем в руке.

– Ганс… ягер! – он показал на фотографию, потом на себя.

Феония, при всей своей тоскливой сосредоточенности, не смогла не прыснуть в ладошку.

– Ну чисто кочет! – со смехом сказала она. – Ты уж больше эту фотку никому не показывай! «Охотник»! Срамотишша! Вот такого бы тебя – в тайболу! В коротких штанцах! Да в хороший мороз!..

Ганс не понимающе пожал плечами. Там, у себя в Германии, он считался хорошим охотником. Однажды, накопив денег, на оленя ходил.

Феония внесла из сеней в горницу длинную рогатину с коротким копьем и с широким обоюдоострым рожном.

– Дер шписс, – понимающе сказал Ганс и повертел его в руках. – Антик Ваффе, – встал с рогатиной как с ружьем «к ноге». – Их зайн айне альте тевтонус.

Его разговорчивость, раздражающая Феонию, шла, естественно, от волнения.

– Много лишнего балабонишь, – ворчливо сказала Феония. – Нашенски мужики на таку охоту молча сбирались. Боялись удачу спугнуть.

Затем она достала из сундука капсюльную одностволку. Старую, с длинным и очень тяжелым стволом, скрепленную у цевья жестью. При ружье был также длинный шомпол.

– О! – схватился за голову Ганс. – Музеум экземпляр… Дас ист унмеглих. Нельзя!

– Из этого ружья столько бито – не счесть.

– Вифиль патроне? – обеспокоенно спросил он.

Феония поняла. Показала ему палец. И затем с помощью шомпола продемонстрировала, как единственный заряд закладывается с дула в глубину казенной части.

– Абер воцу шписс? Зачем? Их мусс шиссен, – он нажал пальцем на воображаемый курок.

Она посмотрела на рогатину, на ружье. И решительно отдала рогатину Гансу.

– С ружьем пойду я. Все одно, один раз стрелять. Вдругорядь медведь не даст, – пояснила она. – Да и разорвется, неровен час. Отвечай потом за тебя, пленного. Отчетный человек… Ты с рогатиной будешь. Рогатина для здорового мужика надежнее. Понял?

И, изображая охоту, она стала втолковывать Гансу, как пользоваться рогатиной.

– Ты, главное, коли в сердце. Понимаешь? Медведь пойдет на тебя, схватится за рукоять. Ну, захочет отнять, полезет на рожон. Такой у него норов. А ты дальше толкай, сквозь жир. Он сам себя и убьет… Только бы ты не струхнул.

Ганс кое-что понимал. Не все, конечно.

– О, листиг русски фрау! Хитри! Во зих бефинден русски беэр херц?.. Где герц?

– Сердце, что ли? Тут вот! – она указала пальцем в левую грудь, потом чуть ниже. – Где у всех, там и у медведя.

– Хиер? – шкодливо заулыбался Ганс и двумя пальцами прикоснулся к груди Феонии, которая никак не относилась к миниатюрным. – Сердце хиер?

– Не шелапутничай! Совсем оборзел! – она отбила его руку. – Ладно! Пошли!.. Шнелль!

Кешка, до сих пор молча из-за печки наблюдавший за сборами, дал Феонии напутственный совет:

– Ты, мам, если там чо, прикладом его в лоб!

Глава тринадцатая

Они шли по лесу, две крохотных фигурки среди высоченных деревьев, и еще волочили за собой двое саней-плетенок с оружием, с мешками, в которых были припасы и теплая одежда. Феония легко и привычно вышагивала в своих снегоступах. Путь ей давался все же легче, чем Гансу. Немец порядком поотстал. Он то и дело соскальзывал со своих снегоступов, проваливался в снег и, ругаясь, снова взбирался на них.

Тайбола была буреломная, дорога петлявая. Спустились вниз, в распадок. Потом взобрались на горку. Лица их покрылись потом, и движения становились все медленнее.

Шедшая впереди Феония подождала, когда ее догонит Ганс, едва слышно прошептала:

– Теперь – тихо, – и приложила палец к губам.

Немец понимающе кивнул. Но при этом его подбородок начал предательски дрожать. Он встревожился, хотя еще не до конца понимал, что так насторожило Феонию. Азарт охоты соединился со страхом.

А она шла осторожно, внимательно вглядываясь в окружающее.

Здесь суземы походили на какие-то таинственные дебри. Корни сваленных деревьев казались лесными чудовищами. Сучья торчали из снега как рога исполинских животных. Мхи космами свисали вниз: точь-в-точь бороды запрятавшихся за стволами деревьев свирепых карликов.

Феония внимательно вглядывалась в присыпанные снегом хитросплетения корней и сучьев, особенно в сугробы над буреломами. И вдруг резко остановилась. Оставила свои санки. Пальцем подозвала немца, что-то показала ему. Но тот, даже вплотную подойдя к ней, ничего не увидел. Впрочем, взгляд его стал напряженным, он все время оглядывался, как будто боялся, что медведь зайдет к ним сзади.

Охотница бесшумно приблизилась к заинтересовавшему ее месту, осторожно отводя рукой хрупкие ветки. Она особенно вглядывалась в мощный, замысловатый снежный сугроб, выросший на буреломе.

Вернувшись к своим саням, она извлекла рогатину и отдала ее Гансу, себе взяла берданку. И вновь сделала Гансу знак: «совсем тихо»!

Держа в одной руке одностволку, Феония бесшумно подняла из снега ветку, отряхнула ее. И вновь указала на что-то немцу. Но тот по-прежнему явно ничего не видел, как не вглядывался. Белый снег, сугробы, бурелом…

И только пристально присмотревшись, он заметил то, на что уже вторично указывала ему Феония: на вершине занесенного снегом бурелома виднелась круглая маленькая проталинка, из которой едва заметно вился легкий парок. Ветки над проталинкой чуть-чуть закуржавели.

После некоторого колебания Феония, словно собрав в кулак волю и силы, решительно направилась к бурелому. Торопливо, двумя руками, стала разгребать снег, приоткрывая лаз, ведущий в берлогу.

Ганс стоял, выставив рогатину, в позе учебного штыкового боя: «коли-отбейся». Оглянувшись и видя готовность немца, Феония подобранной толстой веткой стала тыкать ею в лаз и ворочать, стараясь во что-то ткнуть. Какое-то время в берлоге было тихо. Феония замерла, прислушиваясь. Ганс тоже был весь слух и внимание. Неужели пусто там, в глубине? О, эта загадочная русская тайга!

Но тут выражение лица Феонии изменилось. Ее «щуп» наткнулся на что-то мягкое, живое. Она стала тыкать посильнее, яростнее, уже окончательно решившись на схватку с медведем.

Там, в глубине, раздалось недовольное ворчание. Задвигался снежный сугроб, закачались над буреломом ветки. Медведь, поначалу тоже затаившийся, наконец, обозлился. Достали его!

Что-то злое, сильное, с утробным угрожающим звуком полезло из глубины. Ганс, уже, казалось, остывший после нелегкой дороги, смахнул с лица вновь обильно выступивший пот. Да, это была не та война, когда «стенка на стенку». Это схватка человека с природой. Древняя, пробуждающая все затаенные инстинкты.

Феония отступила, чтобы не оказаться слишком близко к медведю. Ее лыжи, не скользя, ворсинками шерсти цепляясь за снег, с сопротивлением, нехотя откатились назад.

Ганс, увидев выбирающегося из распотрошенной берлоги огромного медведя, повел себя совсем не так, как ожидала Феония. Он испуганно бросился к ней. При этом неуклюже свалился со снегоступов и торопливо пополз к ней по глубокому снегу, делая движения пловца. А на том месте, где он только что стоял, осталась торчать воткнутая в снег рогатина.

Медведь же, выбравшись из берлоги, еще очумевший, не стряхнувший с себя сонную одурь, оглашая ревом снежные окрестности, блестя маленькими, очень злыми глазками, оценивал силу противника. Рев его становился грозным, предупреждающим: мол, есть еще у вас время уйти. Уши его были прижаты, шерсть вздыбилась.

Феония поняла: либо она доберется до брошенной Гансом рогатины быстрее, чем медведь встанет на задние лапы, либо им обоим придет смерть.

Отбросив берданку, на которую надежды было мало, она рванулась к рогатине. Успела. В последнее мгновенье подставила рогатину под наваливаюшуюся на нее медвежью тушу. Рогатина затрещала и… сломалась. Медведь стал валиться на Феонию, все глубже вонзая в себя рожно.

И тут с Гансом что-то произошло. Он словно бы стряхнул с себя оцепенение, схватил брошенную Феонией берданку и поплыл по снегу к месту схватки. Приблизился к окровавленному медведю, который с ревом лапой пытался вырвать застрявшее в его теле острое рожно. Приставил к медвежьей голове берданку и нажал курок.

Раздался сухой выстрел. Заряд был сильный, свинцовый жакан тяжел. И все же медведь только затряс головой. Он был жив. Выстрел только контузил его.

Хозяин тайги попытался дотянуться до Ганса, ударить его лапой, снять скальп, но ему мешала рогатина. Он лишь порвал фуфайку, от нее отлетел рукав, и по оголенной руке Ганса потекла кровь. Но он не чувствовал боли. Выхватив висевший у Феонии на поясе нож, он стал колоть им медведя. Со всей яростью. В шею. В голову. В грудь.

Медведь в последний раз яростно заревел и смолк. В горле у него заклокотало, и он тяжело рухнул. Лапы его загребали снег. Изо рта, из груди у него хлестала кровь.

Феония с трудом поднялась на ноги. Оглядела распластанного на снегу, но все еще бьющегося в последних конвульсиях медведя. И лишь после этого взглянула на Ганса.

– Ягерь, говоришь! – зло сказала она. – Это по-вашему. А по-нашему – говно. Ну да ладно! Живы остались, стал-быть, победили.

Потом она осмотрела окровавленную руку Ганса. Оторвала от кофты кусок ткани, сказала:

– Везучий ты, немец. На войне не зацепило. И сейчас вот – почти ерунда.

И пока она перевязывала Гансу руку, он стоял над огромной тушей уже не подающего признаков жизни медведя, все еще не веря, что все это они натворили.

Вдруг, словно вспомнив что-то, Феония отстранила Ганса рукой и неожиданно бухнулась перед убитым медведем на колени, потеряв лыжи и погрузившись в снег. Обняла окровавленную голову зверя:

– Прости, батюшко, что лишили тебя духа, пустили кровушку, пробили головушку. Не для потехи-прихоти, не по баловству учинили, а токмо по нужде. Ковды не было б нужды, спал бы ты сладко, а проснувшись, ел бы ягодки да коренья… Не держи на нас зла, не держи в мыслях помсту, а прости нас от великого твово милосердствия…

Встав с колен и как бы стыдясь себя, Феония бросила недоумевающему Гансу:

– Медведь – тот же человек, только в другой одежке. Так у нас старики считают.

– Чел-век? Менш? – Ганс понимающе кивнул. Он знал: так же думали его дальние предки, гермундуры и свебы, проживавшие некогда в дремучих лесах его родины.

В тайгу прокрадывались сумерки. Феония спохватилась:

– Не время разговоры разговаривать. Дело надо делать. Пока теплый.

Она забрала у Ганса нож, который он все еще держал в не задетой медведем руке, и начала свежевать медведя. Ганс присоединился к ней с рожном. Он отвязал его от сломанного древка рогатины. Ганс оказался понятливым учеником. Сдирал шкуру с медведя так, будто всю жизнь этим занимался.

Потом они разрезали тушу на куски, сложили мясо и жир в мешки, погрузили эту нелегкую поклажу на санки и тронулись в путь. Этот путь был потяжелее…

До темноты они с трудом добрались до зимовья.

В просторном, срубленном в охряпку зимовье, Феония вздула в печурке огонь. Косарем, который достала из-за печки, из березовой плашки настругала лучин. Дрова и плашки, как это и положено у охотников, были здесь припасены. Вставила «русскую лампу» в светец на стене, сунула под светец корытце со снегом. На печь поставила ведро, тоже доверху наполненное снегом.

Ганс смотрел на эти быстрые и ловкие действия Феонии с восторгом. Он все еще ощущал эйфорию победы. И над медведем и над собой.

– Теони… ти ест Диана… Ти ест Геттин Диана, – и он стал показывать в угол, где в крестьянских избах располагался иконостас. – Натюрлихе Геттин!

– Ну да! Святая Магдалина! – озорно поведя бровью, догадливая Феония с юмором поглядела на Ганса. – А чего? Кто-то же за нас заступился, коль живы остались!

Они стояли в неровном свете лучины, окровавленные, полураздетые, разгоряченные и все еще взволнованные всем происшедшим. Угольки лучины с шипеньем падали в корытце.

Феония вдруг застеснялась.

– Умойся! Давай солью!

Ганс умывался рядом с зимовьем. От его сильного тела шел пар. Он не обращал внимания на раненую руку. Кровь подсохла, а полосы на бицепсе были похожи на орденские ленты.

– Умылся? Теперь уйди, немец!

Феония разделась прямо на снегу и помылась остатками теплой воды. Набросила на себя короткую доху.

В зимовье уже стало тепло. От печки исходил жар.

Ужинали они поджаренными в печи ломтиками мяса. Ели жадно.

Лучина догорала, она уже едва теплилась. Ганс притянул Феонию к себе, и они повалились на сено, выстланное в углу зимовья.

– Ох ты немец, немчура проклятая, ну что мне с тобой делать? – прошептала Феония. – И откуда ты взялся на мою вдовью голову?

Необъятны таежные суземы. Совсем потерялось в них зимовье, маленькое оконце которого вспыхнуло последним отблеском…

А утром они потащили свою поклажу дальше, в Полумглу. Кровь, проступившая сквозь мешковину, приморозилась. Дорога была трудная: сани глубоко увязали в снегу.

Выбившись из сил, они останавливались, передыхали. На каком-то из привалов Феония сказала Гансу:

– Ягерь ты… сам знаешь какой. И мужик тоже… супротив наших мужиков. Но ты не бойся, я никому не скажу.

– Я, я! – соглашался немец, не совсем понимая, о чем говорит Феония. Впрочем, и она себя не очень понимала. Волновалась. Искала себе оправдание.

– А с другой стороны, – вслух рассуждала Феония, – все мужики на фронте, а кто и не живой… так что это я с тебя, вроде как с Германии, подать беру… за причиненное зло.

– Я, я! – продолжал кивать головой немец.

И снова они тронулись в путь…

Под вечер Феония сдавала мешки с мясом конвойному завхозу. При этом, как на празднике, присутствовали Анохин и Чумаченко. Повеселевший Мыскин радовался:

– Теперь бы крупы поболе. И мы бы вышку осилили в момент!

Феония отложила в сторону кусок медвежьего жира:

– Это оставь.

– Зачем тебе так много?

– Не мне, чудила! Жир бабке Лукерье нужон.

– Для чего?

– Она леки делает. Лекарствия. Как без медвежьего сала?

Чумаченко засмотрелся на Феонию, покрутил свой ус. После таежного похода она так и светилась свежей бабьей красотой. Старшина склонился к ней, приобнял:

– Ну, спасибочко тебе, Феония… Эх!

Она остановила старшину крепкой рукой:

– «Спасибочко» домой не понесешь. Вы бы мне лучше маленьку просьбицу справили.

– Какую же? – покручивая ус и откинув голову, красовался Чумаченко.

– Отдайте мне этого Ганса на постой.

Старшина нахмурился, посмотрел на Анохина, пояснил:

– Есть положение: пленный должон жить в казарме… ну, то есть, в овине.

– Положение бывает у бабы. Про мужиков в положении досе не слыхала, – Феония была из тех баб, которым на язык лучше не попадать. Осердясь на Чумаченко, она повернулась к Анохину: – Немец ухватистый до всякой работы. А у меня изба валится, крыша худится и поветь в наклон пошла, как все равно пьяная…

– Ничего, перетерпишь! – усмехнулся Чумаченко.

– У меня этих «ничего» без вас полна изба.

– Ты что, не понимаешь военный язык? Казарменное положение!

– Казарму я ему сама исделаю! В пять утра буду подъем устраивать!!

Анохин не вмешивался в перепалку Феонии и Чумаченко. Раздумывал. Молчал.

– Вдовая я! А в хозяйстве, что ни говори, мужеска рука требуется, – все тот же козырь кинула Феония. – А я бы вам за понимание моей вдовьей доли мешочек ячневой крупы к мясу подкинула… для работ.

Решившись, Анохин сказал:

– Ну что ж… Ну ладно…В порядке поощрения за помощь. Но смотрите, Феония! Работу свою на стройке он, это… обязан, как и прежде…

– Не сумлевайтесь, товарищ командер! В стахановцы выведу!

Она торопливо отправилась с каптерки, унося мешок с кусками мяса и жира. На пороге обернулась:

– От спасибочки! Я вам еще и пяток курей на общий котел дам!

– За такие вольности… – мрачно произнес Чумаченко, когда Феония исчезла, – …вам, может, по вашему званию Героя, сойдет, а мне… я ведь десять лет беспорочно, а мне достанется по полному реестру…

– Не беспокойся! – обрезал его Анохин. – Мой совет, мой и ответ!

Глава четырнадцатая

Вышка уже крепко приподнялась над заснеженной деревней.

Немцы были сыты, повеселели, приободрились. И Бульбах вышагивал по стройплощадке горделиво, будто это он лично накормил всех медвежатиной. Вот только поднимать тяжелые бревна на третью клеть вышки становилось все труднее. Тянут-потянут, передохнут, и опять тянут…

– Стой! Стой! – закричал вдруг Африкан. – Веревка, вишь, залохматилась, лопнуть может… Да стой, кому говорю! Ну, немые и есть немые, раскоси вашу доску поперек!

– Нушен текник! Дер Верледкран! Таллен! Полиспаст! – вдобавок к словам полковник руками показывал, какая нужна техника.

– Во! Уже по-нашему заговорил: кран, тали, полиспаст, – обрадовался Африкан и обнял Бульбаха за талию. – Ты, дорогой немец, главное – не печалуйся, береги сердце. Что надо – поднимем, что надо – закрепим, что надо – прибьем! Подумаешь: вышка! Не таки штуки ладили. Вон в Березне церкву построили. Кирху, понимаешь? Ферапонт-мастер да я. И еще трое пригодных ремеслу… Так вот, веришь-нет, без единого гвоздя. Кирха. Вся из дерева. И без единого гвоздя! Нихт нагель! Да я тебе, господин фон барон, весной ее покажу. Найдешь хоть один гвоздь – ведро браги выставлю, а нет – ты ведро самогона… Ферштейн?

– Нихт ферштейн! О! Лидерлих карактер!.. – рассыпал он пригоршни непонятных слов.

Если бы был переводчик, он бы и Африкану и Анохину перевел пламенную речь Бульбаха. По-немецки она звучала бы примерно так:

– О, русская безалаберность! О! Русская дикость! Это будет самая плохая работа, которую я когда-либо выполнял. Я – инженер-полковник! Я построил в Европе, и не только в Европе, на всех континентах мира десятки красивейших сооружений. А за это «изделие» мне будет стыдно до конца моих дней. И если меня расстреляют или повесят, я хоть буду знать, за что!

При этом вся его речь сопровождалась пантомимой. С помощью рук и ног он показывал непонятливым, необразованным русским, какие дома и мосты он строил, и как его будут расстреливать или вешать, и что нельзя строить, если нет кран-балок для подъема тяжелых бревен, и подъемники нельзя сделать из дерева.

– Все можно сделать из дерева. Баум, по-вашему, – Африкан уловил смысл последней фразы Бульбаха. – Все! И подъемник, и тали, и гвозди!.. Все!..

Бульбах с сомнением покачал головой. Пояснил, все также размахивая облезлыми рукавицами, что для того, чтобы сделать кран-балки или тали, прежде всего нужна хорошая мастерская, оборудованная токарными и фрезерными станками, нужны металлические заготовки, нужны токари, фрезеровщики и слесари…

– Ну, заговорил! Как ветер волну погнал! «Металлише, металише»… Сам посуди, где я в этой глухомани разживусь металлическими заготовками?.. Но полиспаст к вечеру будет! Это я тебе твердо обещаю!.. Не веришь? Пошли, поглядишь!

Они спустились с пригорка, прихватив с собой Северьяныча. Пошли по деревне. У одного из дворов Африкан приостановился, покликал Игнашку. Тот выкатился по ступенькам на своих салазках, как будто ждал.

– Поехали, Игнат! Поможешь станок крутить… На Северьяныча, не в обиду будь сказано, не надеюсь: сноровка не та. Немца же и вовсе в расчет не принимаю.

– Да это ясно, чего там… – согласился инвалид и хитровато поглядел на Северьяныча. – А чего мне за это, бригадер?

– Немецкий обед.

– С медвежатиной?

– И еще перловая каша, медвежьим салом приправленная.

– Дак ладно!

И они пошли уже вчетвером: Бульбах, Африкан, Северьяныч и Игнашка. А далеко сзади, следом, прихрамывал Анохин.

У Африкана в избе, они знали, была настоящая мастерская. Тогда Анохин посетил ее в поисках строительного инструмента. Это заботило его прежде всего. Теперь же присмотрелся к самодельному токарному станку. Чудо техники. Колеса, шестеренки, педали для раскрутки – все из дерева. Только режущий инструмент был железным.

– Слышь, Африкан, – попросил Северьяныч, – ты сперва расскажи немцу, чем ты бревна крепил, когда в Березне церкву ладил? Какими гвоздями?

– Дак не поймет, – сказал Африкан, но все же стал рассказывать. – Это в аккурат в Гражданску было. Что ни день, то каки-то банды в деревне объявляются. Грабят. А я тогда в Березне жил. И решили мы сходом, что все напасти у нас оттого, что в деревне нету церкви… И что же? Построили. А гвозди тогда на вес золота были. Вот и пришлось – без гвоздей.

– Во! Слыхал? – Северьяныч пристально посмотрел на Бульбаха, пытаясь убедиться, что тот понял. – Нихт нагель!

– Я уж тебе, мил человек, не раз говорил: не гвоздь держит дерево, а пригонка, – добавил Африкан.

Он отыскал в каком-то из шкафчиков квадратную деревянную плашку, дал ее для осмотра Бульбаху. Тот повертел ее в руках, недоумевая. Ровненькая плашка, умело и с любовью отполированная. Ну и что?

– Хорошая работа, что ль? – хитро спросил Африкан. – Гляди!

Он с силой бросил плашку на верстак, и та, ударившись о толстые доски, разлетелась на десяток мозаичных разнофигурных кусочков. Бульбах, удивляясь, рассматривал кусочки плашки, которые, будучи обточены и отполированы до микронной аккуратности и ладности, соединяясь, как бы слипались, приникали один к другому.

– Рихтиг Кунсштюк! – удивленно и восторженно покачал головой Бульбах. – Вундерфоль!

– Во! Оценил! – Африкан спокойно принял похвалу. – Фокус в чем? Вот, гляди, немец, волчьи зубы, вот – медвежьи, – он показывал наборы. – Ими кажду плашку шлифую, полирую. И получатся, что не гвоздь держит, а пригонка. Точность! А на стройке ишшо зарезы делаем, чтоб одно в одно входило, – он сцепил пальцы своих ладоней – узловатые, покрытые шрамами, со сбитыми ногтями.

– Анпрассенверк! – понял Бульбах, складывая деревянную плашку.

– Во-во, – как бы прессуется, – по своему понял незнакомое слово Африкан. – Так и вышку ложим. Все в пазы, и навечно. Зубец в зубец… Мы – народ не деревенский, а деревянный! – постучал себя в грудь расходившийся мастер. – Я баркасы делал, понял? Шхуны, лодьи…

– Я, я! – догадался Бульбах. – Баркассе, шкуне… сконнер, я-а! Майстер!

– И без гвоздей! Нихт нагель! Нагель ржу дает… при нашей-то сырой природе, – и вновь повторил: – Рассея, брат, это тебе не какая-то там Африка!

– О, я-а! – согласился Бульбах, не до конца, впрочем, понимая речь Африкана. – Абер талле? Ролле? Нихт железны? Баум? Дас ист унмеглих. Нет. Нельзя. Не-вос-мошно!

– И тали, и ролики! Все могем из дерева… У меня дуб. С-под Вологды привезен. Мореный. Век в воде лежал. Плохо ли? Из такого дуба и гвоздь век простоит, чего ему исделается?.. Вот, гляди, Европа! Это гвоздь! Поищи такой в своей Германии!

И Африкан продемонстрировал полковнику двухвершковый колышек, который тут же загнал в заранее просверленное для каких-то надобностей отверстие в лежащей на верстаке доске, и затем расщепил его с другого конца и расклинил. Колышек стал как бы болтом. Или гвоздем, который уже не выдернуть.

– В России море железа. Но и без железа, в случае чего, обойдемся. А Европа? Обойдется Европа без железа? – и Африкан хитро сощурился и отрицательно покачал головой. – Наши шхуны с такими гвоздями через все шторма прошли. Через льды. Да что там шхуны? Барки! В Америку ходили!

– Дас ист гут. Абер – папир! Гарантие? – попросил Бульбах.

– Чего он? – не понял Африкан.

– Хочет, чтоб ты ему дал документ… ну, гарантийную расписку, что ли, на вышку, – догадался Анохин.

– Да я с нашим удовольствием, – согласился Африкан. – Вышка-то моя, «Африканова», – он вопросительно взглянул на Анохина. – Так обещали?

– Будет, как обещал. Мое слово… железное.

Из всего разговора Бульбах все же кое-что понял. Успокоился. После чего его заинтересовали ложки. Всех величин, раскрасок и форм, они висели на стене. И даже от простой полировки играли на свету, как серебряные.

– О, дас ист рихтиге кунсштюк!

– Чо, и ложки тоже хвалит? – заулыбался Африкан.

– Видишь, нравятся.

– Это так… баловство. Когда дела нету, а руки работы просят… Моими ложками, почитай, не одна только Полумгла харчится, – Африкан взял в руки несколько ложек, небрежно, но ритмично ими простучал.

Бульбах прошел вдоль стены дальше. Там висели самые разные северные музыкальные инструменты: отдаленно напоминающие скрипки гудки с тремя и пятью струнами, балалайки всех размеров и расцветок.

В глазах Африкана вдруг вспыхнул задорный огонек, он обернулся к Игнашке:

– Слышь, Игнашка! Давай концерт Европе застругаем!

– Ты бы по такому радостному случаю политурки, что ль, налил, – попросил Игнашка. – Небось политурка-то имеется?

– Утихни… а то скипидару налью! – и, сняв со стены балалайку, Африкан кинул ее Игнашке. И Игнашка, как обезьяна, ловко изогнувшись, поймал балалайку и тут же ударил по струнам. Должно быть, такие концерты Африкан устраивал нередко: все у них было хорошо срепетировано.

Под звуки балалайки Африкан топнул валенками о пол и неторопливо, с наигранной ленцой, прошелся по мастерской, и при этом, в такт заливистой струнной мелодии, стал отбивать дробь ложками. У каждой ложки, как оказалось, был свой звук.

Это было как бы вступление.

А потом Африкан как-то весело и величаво, с приплясом, пошел по мастерской, искусно отбивая ложками мелодию, нисколько не проигрывая виртуозному балалаечнику Игнашке. И вдруг запел, сипловатым, но приятным баритоном:

– «Эх, была – не была, вот такие вот дела, клюква кислая поспела, девка сладкая рвала…»

Бульбах качал головой. Все, что он видел вокруг, слышал – все это казалось ему сном. Странная, дикая страна. Но заманчивая!

В двери показалась жена Африкана, знающая мужнины концерты:

– Ты бы, старый, не страмился! Ить к тебе ж по сурьезному-от! Немец, чай, не простой, барского роду…

– «Ах, постой, постой, постой, нынче немец не простой…» – дробно рассыпался мастер.

– Тьфу на твою музыку! – старуха исчезла.

– Не суй нос в мастерскую! Прям хуже карасина! – осердился на жену Африкан и, не останавливаясь, продолжил:

Мы не ждали, не гадали,

Оказались немцы тут!

И не то чтоб воевали:

Просто – «Гитлеру капут»!

Лицо Бульбаха выражало то улыбку, то настороженность: он угадывал знакомые ему слова «немцы», «Гитлер», «капут», но не понимал, то ли русские хотят повеселить народной музыкой, то ли обидеть.

Африкан же вместе с Игнашкой на ходу сменили частушечный ритм. И в руках Африкана уже оказались другие ложки:

А прислали немцев к нам

Из самой Европы!

В бане глянул: тот же срам,

Те же самы жопы…

Завершив концерт, тяжело дыша и отдуваясь, Африкан сказал:

– Ну все! Представление окончено! Мы с Игнашкой приступаем до дела. А вы, ежели не хотите на мороз, смирно сидите на лавке… Давай, Игнашка!

Инвалид, привыкший исполнять руками двойную роль, стал сильно и быстро качать педаль станка. Очень удивительный – для Бульбаха – мотор.

– Так… поскорее… но без рывков, – командовал Африкан, направляя резец на кругляк. – А теперь оглаживай… оглаживай…

– Хорошо тебе, Африкан, – работая без особого усилия, говорил Игнашка. – Всегда при куске хлеба! Хоть и старый уже пень. Я вот, который уже год, а все не могу ни к какому делу приспособиться. Сапожничать пробовал – не то. Видать, сызмальства на командное дело был нацелен.

– Во-во! Ты бы много, Игнашка, накомандовал… А помнишь, как ты раскулачить меня хотел? А у меня ж ничего, окромя этой мастерской, и не было. А вы ведь и ее хотели в раскулачку пустить.

– И правильно хотели… политически! – не уступил Африкану Игнашка. – Потому как был такой момент, ты слободно мог сплуататором исделаться. Все буржуйски замашки у тебя и досе ишшо не выкорчевались.

– Ну, раскулачили б вы меня? И што? Счас вместях по деревням ходили, побирались бы.

– Я не пропал бы. Меня перед самой войной в партию приглашали, солидну должностю обещали. Почему, думаешь? Я с первого дня, ишшо только как родился, уже твердо на партейной платформе стоял. А ты, еси б не раскулачка, слободно мог капиталистом стать… Можеть, тебя б уже и расстреляли как заклятого врага народа. Свободное дело!

– Ну, не надо при немце-то такие разговоры. Наши дела, – сказал Африкан.

– А чего он понимает в раскулачивании? Немец, он и есть немец. Отсталый народ!.. Я слыхал, Карла Марс ихний – наш рассейский мужик. В Инпералистицку до их в плен попал, ну и прижился. Да!

Бульбах с интересом наблюдал, как от движений стамески из крутящегося обрубка темного и, судя по стружке, невероятно прочного дерева рождался ролик с желобом для веревки.

Через некоторое время на верстаке уже лежали наборы роликов для полиспаста, детали крепления балок.

– Ну как? – спросил Африкан.

Бульбах пожал плечами. Спорить он не хотел. Да и не мог. Ролики как бы сами себя хвалили: один в один, они тускло поблескивали при сумеречном дневном освещении.

Африкан сложил ролики и все заготовки в мешок. И уже покидая мастерскую, он что-то вспомнил, достал из шкафчика несколько дивно раскрашенных ложек, протянул их полковнику:

– Возьми! На память. Подарок, понял?.. Европе от Рассеи!..

Ночью, осторожно, чтобы не разбудить спящего конвоира, Бульбах прошел к бревенчатому клозету. В руке нес ложки. Запершись на задвижку, полковник попытался настучать ложками какую-то мелодию. Но из этого ничего не получалось.

Тогда он стал сам себе напевать и отбивать такт ложками.

И в конце концов ложки словно бы сами уловили мотив популярной песенки:

– «Ах, Эрика, Эрика, ждешь ли ты меня?» – доносилось из клозета.

Глава пятнадцатая

Поднималась вышка. Над первой и второй клетью, постепенно сужаясь, начала вырастать уже третья. К ней вела узкая извилистая лесенка.

В две стороны на высоте торчали горизонтальные балки, к ним были подвешены полиспасты. Немцы тянули за веревки. Крутились африкановы ролики. Толстые пеньковые веревки были натянуты, как струна. Тяжелые ошкуренные бревна, покачиваясь и поблескивая, медленно плыли вверх, в зимнее небо.

– Вира! Помалу, помалу! – командовал Африкан. – Теперь дер цвайте давай!

– Ест мале-мале! – откликались пленные.

Выучились уже!

Петер там, наверху, скрепляя перекладину с вертикальным столбом, на миг опустил тяжелую киянку, чтобы перевести дух. Поглядел вниз. Высота была уже значительная. Под ногами у него простерлась вся деревня. И даже обетный крест, стоящий на дальнем конце кулиги, хорошо виднелся среди снегов.

А еще он увидел смуглолицую цыганистую Евдокию. Она взбиралась к нему по шаткой лесенке.

– Доброго здоровьица вам, – сказала она и, воровато оглянувшись по сторонам, незаметно передала Петеру что-то завернутое в тряпицу.

– Вас ист? – спросил Петер. – Что есть?

– Во, правильно соображаешь. Есть все, что надо есть. Сало. Шпик, по-вашему. И ишшо што-ништо… Поешь! Вишь, как тебя заездили! А ты парень хваткой, мастеровой. Тебе много харча надо…

– О, шпи-ик! – приняв узелок и принюхиваясь, обрадовался Петер.

– Не бойсь, на дам пропасть!

И она торопливо, все так же оглядываясь по сторонам, спустилась вниз, пошла по протоптанной в снегу тропке в деревню.

Петер тем временем развязал узелок, разложил на досках площадки принесенное. Помимо сала здесь были и несколько кусочков домашней колбаски, и лучок, и соленые огурчики, и добрая краюха хлеба. И даже небольшой набитый махоркой кисет с незатейливой цветной вышивкой «Бей врага без жалости, вспоминай нас с радостью». По какой-то причине кисет не был отправлен с посылкой на фронт, а теперь вот сгодился.

– Ганс! – позвал Петер своего напарника. – Гляди, что нам птичка с неба кинула!

– Да видел я эту птичку. Она давно к тебе присматривается. – Ганс оторвался от своей работы, подошел к Петеру. – О-о, с пониманием барышня. Или они все здесь такие?

– Твоя что? Тоже такая? – спросил Петер.

Промолчал Ганс, только смущенно заулыбался в ответ.

– А помнишь, как нас в сорок первом предупреждали: не связывайтесь с русскими женщинами. Они все сплошь партизанки. У них у каждой под юбкой наган, – улыбнулся Петер.

– Идиоты!

– Эй! Тафай-тафай! – уже по-русски кричали снизу немцы, привязав веревками очередное бревно.

Наскоро запихнув в рот по куску колбасы с хлебом, Петер и Ганс вернулись к прерванной работе. Вытащили наверх очередное бревно…

Все еще продолжая жевать, Петер поглядел вниз и отыскал вдали медленно идущую по тропинке маленькую фигурку женщины.

– Эх… – коротко вздохнул он.

Евдокия не пошла домой. Она покрутилась у овина, затем решилась, заглянула.

– Тебе чего? – увидел ее из своего закутка радист Комаров.

– Начальствие. Командера или того, с усами.

Комарову, видимо, надоело сидеть в своем закутке. Он вышел к Евдокии, обстоятельно ответил:

– Анохин в каптерке. С начпродом ругаются.

– А пошто?

– Чего ж не понять! Думаешь, одного медведя на такую ораву надолго хватит? А подвоза, вишь, нет. Вот и ругаются.

– И шибко?

– Да он вообще последнее время как собакой покусанный. Все ему не так, ко всем придирается…

Евдокия помолчала, прикидывая. К сердитому начальнику ей со своим делом было идти не с руки. А вот к Таракану – так в деревне прозвали Чумаченко за его длинные усы – можно попытаться.

– А ваш усатый? – спросила она у Комарова.

– Должно быть, либо на стройке, либо на дому. Здесь еще не появлялся.

И Евдокия направилась не к Анохину, а к Чумаченко. С ним, решила она, легче будет договориться. Особенно сейчас, когда Анохин не в духе. Слухи по деревне ходили, прогнала его Палашка. Молодая еще, дура.

Дверь в сенях ей открыла Соломонида. Баба она была хваткая и во всем подозревала покушение на свое добро.

– Евдокия? Чего тебе?

– Нать с твоим постояльцем потолковать.

– Об чем? Ты скажи мне, я передам. Постоялец сурьезный, занятой. Счас в аккурат доклады в Москву пишеть. Велел никого не пущать.

– Ты, Соломонида, энту… сеекртаршу из себя не корчь. Я тоже, может, по важному делу пришла!

Хозяйка размышляла. Она давно и хорошо знала напористый и скандальный характер Евдокии.

– Зови, говорю, постояльца, – наступала Евдокия. – Не то я такой шум подниму – выйдет! – пригрозила она.

– Да уж ты голосистая!.. Заходь! Обедает человек! Прям не дадут нормально поесть!

Чумаченко сидел в украшенной коврами горнице, за столом, уставленным всякой снедью: сковородой с яичницей, тарелками с строганинкой и с тонкими листочками розового сала. И графинчик стоял перед ним, холодный, запотевший. А в нем была самогонка, прозрачная, как слеза, козьим молоком очищенная, и внутри бутылки, как в аквариуме, тянулись со дна к пробке тонкие стебельки зверобоя, не столько для украшения, сколько для запаха.

Даже днем в сумеречной избе горела лампа. Не потонувший в болоте бидон с керосином Чумаченко оставил при себе.

– Я до вас, товарищ командер, за справедливостью! – решительно сказала Евдокия. – Полгода, как похоронка на мужа пришла. Погиб за совецку власть. Я так думаю, что и совецка власть могла бы мне за погибель мужа каку-нибудь награду дать.

– Ну, и что должна дать тебе советская власть? – хмуро спросил Чумаченко. – Какую медаль?

Сесть он Евдокии не предложил, она так и продолжала стоять перед Чумаченко, как солдат перед генералом. Только не было в ее глазах покорности.

– Изба у меня, к примеру, валится. Откомандировали бы ко мне какого мужичка, из немцев. Гляжу, они все таки хозяйственны, мастера на все руки. Небось вы, как начальствие, знали, кого взять. С умом! – польстила она старшине.

– Ты небось не ведаешь, что есть такой важный документ: «Устав конвойной службы». А писан он знаешь где? То-то! – Чумаченко плеснул себе из графина в лафитник, выпил, закусил яичницей. – И этот устав должны все сполнять, хоть рядовой, а хоть генерал и даже Герой Советского Союза.

– Нам-то откудова про это знать? Вам-то положено, как вы при чине и при должности… А только вон Ганса до Феонии определили!..

– За исключительные заслуги и в виде поощрения. Сама небось знаешь, за что! И то, скажу тебе по секрету, еще неизвестно, что из всего этого проистекет.

– Дак вы командера уговорите. Ему все одно, в случае чего, за одного немца отвечать или за двух. А насчет заслуг… что ж, и я могу на потребу вам и курочек, и яичек, и мучицы… да и сальца еще малость имеется.

Чумаченко долго размышлял. Затем, вздохнув, спросил:

– Ты ж какого немца приглядела?

– Да этого… Петера. Он, видать, из деревенских мужиков, всякой живностью интересуется. И по столярному делу тоже, видать, мастер.

– Губа у тебя не дура. Такого мужика углядела, – Чумаченко снова немного помолчал, видимо, для того, чтобы придать весомость своему решению. – Попробовать уговорить командира, конечно, можно. Только так! Сперва ты его попроси. А потом я подключусь. Может, что и получится.

– Поняла, поняла! – обрадовалась Евдокия и еще раз, как умела, польстила Чумаченке: – У вас получится. В деревне всяк видит, хто у вас на деле командер. «И голос не дерет, и с ног не валится, а водку аккуратно пьет». Так в народе про разумных людей говорят.

– Ладно, ладно, наперед не хвали, – остановил Евдокию Чумаченко. – А продуктовый дар, который пообещала, сюда занеси, Соломониде сдай. Здесь он сохраннее будет… А твою просьбу как-то решим.

Не откладывая дело в долгий ящик, Евдокия отправилась к Анохину. В каптерке все еще слышались голоса – Мыскина и Анохина. Правда, были они совсем не сердитые: то ли уже помирились, то ли и не ругались вовсе.

Но Евдокия решила в каптерку со своим делом не лезть. Она присела на пустой ящик и стала дожидаться, когда Анохин покончит все свои дела с Мыскиным и спустится по лесенке на улицу.

Ждать долго не пришлось. Вскоре они оба спустились вниз. Мыскин пошел по своим делам, а Евдокия задержала Анохина:

– Товарищ командер, – вкрадчиво начала она, цепляя младшего лейтенанта за рукав. – Я так подумала, может, вам че для улучшения продовольствия подкинуть. Хозяйство у меня в смысле живности справное: коровка, телка, свинка, куры. Ну, может, тройку курочек, сотенку яичек или еще чего?

– Помощь примем с благодарностью. А подвезут нам продовольствие, рассчитаемся.

– Да, Осподи, каки там рассчеты! Свои ж люди!.. Крыша, к слову сказать, у меня в избе прохудилась, а самой не управиться. Нету здоровья.

– По свободному часу пришлю пару охранников, – пообещал Анохин. – Мужики деревенские, эту работу понимают.

– Та зачем вам занятых людей от дела отрывать? Вы мне немца на постой определите. Петером зовут, вы его знаете. Я к нему присмотрелась, прыткий такой, умелый. И вам не в убыток, и мне не без пользы.

Якобы мимоходом притопал Чумаченко, поздоровался.

– Об чем беседа?

– Да вот… просит немца к себе на постой.

– Я не знаю, как вы на это посмотрите, а что касаемо меня, я буду против, – решительно сказал Чумаченко. – Пленные должны быть на казарменном положении… Никак невозможное дело!

Лицо Евдокии, не ожидавшей от Чумаченко такого коварства, налилось гневом, глаза побелели. Она глотнула побольше воздуха, чтобы разом высказать Таракану все, что о нем думала. Чумаченко понял это, и поспешно опередил Евдокию:

– Но если, конечно, гражданка проявит сочувствие нашему бедственному продуктовому положению, то можно рассмотреть этот вопрос и по-другому. Дело такое, что его решать имеет право только командир!

– Командир уже решил: невозможно, – сказал Анохин. – Боюсь, скоро все военнопленные по избам жить станут.

– Другим, значит, можно, а мне, выходит, отказываете? Гансу разрешили жить у Феонии, а мне Петера, стал быть, ни в какую? А у меня хозяйство-то побольше, чем у Феонии. И изба вот-вот развалится!.. Вы ж, товарищ командер, на данный момент у нас совецка власть. Так я понимаю? А совецка власть, я по радио слыхала, сам товарищ Сталин сказал, найсправедливейшая на всем земном шаре! А шо ж на деле получается? Ни помочи, ни сочувствия вдове от совецкой власти, – и Евдокия прикрыла глаза платком, начала всхлипывать. – Куда писать? Кому пожаловаться?

– Да черт с тобой! Бери этого немца! Бери! – закричал Анохин. – Только сырость мне тут не разводи! Терпеть не могу бабские слезы!

– От спасибочки! Уже все! Уже не плачу. – Евдокия отняла платок от глаз, и стало видно, что она и не собиралась плакать. – Робить, это уж вы не сумлевайтесь, будет у вас на стройке за двоих, а столоваться у меня. Шо не говорите, а тоже ж вам экономия!..

…Рано утром, еще задолго до рассвета, Анохин встал с постели, оделся. Прошелся по овину, вслушиваясь в храп, свист и невнятное бормотание спящих пленных.

– Не спится, Емельян Прокофьич? – спросил сидящий у двери конвоир.

– Уже выспался. Ночи-то длинные.

– Это да! – согласился солдат. – Вон и у Комарова всю ночь плошка горит. Чего-то со своей «коломбиной» мудрует.

Анохин заглянул к Комарову, встал в проеме двери. Радист, и правда, сидел перед разобранной рацией.

Заметив Анохина, он объяснил:

– Тут у деда Калистрата ламповый приемник раздобыл. Все лампы вроде годные. Может, что скомбинирую, – и вновь склонился над развалинами рации.

Какое-то время постояв в проеме двери, Анохин ждал, что Комаров расскажет еще что-то. Искал общения. Но тот весь ушел в свое дело и голову не поднимал. Лишь рисовал на клочке бумаги какие-то схемы и что-то бормотал себе под нос.

Анохин вышел на пустынную, за ночь переметенную сугробами улицу, постоял немного в раздумье, глядя на застывшие в черном небе большие и холодные звезды. И, увязая в снегу, тронулся в сторону вышки.

Неподалеку от стройплощадки он заметил чьи-то следы. Похоже, кто-то прошел здесь чуть раньше, следы еще не запорошило снегом.

Но стройплощадка была пуста. Никого.

Он стал взбираться на вышку – с трудом и долго, опираясь на палку, карабкался по лесенкам.

И лишь на третьей площадке, только-только завершенной, огражденной и подготовленной для новой клети, он заметил тоненькую темную фигурку. Палашка!

– Ты чего здесь? – удивился он.

– Дожидаюсь, когда рассвенет… Я и вчера была. Глядень-то отсюда какой! – она разговаривала с лейтенантом, как будто и не было между ними ссоры, и приглашения вернуться, и совсем не удивляясь тому, что он появился здесь перед рассветом, как будто это так и должно быть. – Высоко, и как море вокруг! Здорово это вы придумали – вышку!

– Погоди… это еще только треть высоты.

– Все равно здорово! Уже и сейчас красно!

И она замолчала, едва различимая в густой предрассветной темени. Потом, уже другим тоном, спросила:

– А чего ж не перешли к нам? Обиделись? За че?

Анохин промолчал. Сам не знал, почему не решился вернуться. То ли бабки Лукерьи опасался, то ли все еще стыдно было.

– Не пьете?

– Нет.

– Слова говорите?

– Говорю… Которым ты меня научила: «Палаша видит… Палаша чует… нельзя… обещано…»

– Ну и как? Руку отводит?

– Отводит! – усмехнулся лейтенант.

– А вот улыбаться не надоть. Это серьезное, не шутка.

Они молчали. Светало. Постепенно открывались просторы. Далеко, к самому горизонту, темным морем лежала тайга. Вскоре можно было рассмотреть, что сосновую зелень прикрывали снежные шапки. А дальше белое и зеленое смешивалось и гляделось как сплошной и нарядный зеленоватый бархат. Таким, и верно, иногда, в солнечную погоду, бывает море.

Через какое-то короткое время горизонт на востоке затлел угольком, и теплые розовые тона, переливаясь, легли на бархат. Тайга, просыпаясь, вдруг заискрилась, засияла под первыми утренними лучами всеми красками… Действительно, глядень!

– А немцы чего не идут? – спросила Палашка.

– Разрешил им подольше поспать. Вчера уломались.

– Ты – добрый. Это хорошо… – Палашка снова перешла на «ты». Рассвет снова сблизил их. Снял неловкость, возникшую после давней ночной сцены. – Ты не серчай на меня, а? У меня от вина тятенька помер. Он милостивый был, ласковый! И маменька пошла вслед за ним…

– Совсем одна, что ль, осталась?

– Не, слава богу, с божаткой. Еще брателка есть. Я ж говорила. Только сколь времени от него ничего не слышно. Может, и нету его уже…

Она помолчала, и затем, словно решившись, продолжила:

– Тятенька работящий был. От свету и до первых петухов на ногах. Сапоги за лето снашивал до полной невозможности… И брателка такой же… Мельницу вдвоем поставили, и толчею… Кабы б не пил…

– А чего ж запил?

– Дак раскулачивали. Мы пожиточны были. Мельничку, скот – все свели. Ладно бы с добром, а то все загибло. На него смертная тоска нашла. И божатка не помогла…

– Значит, вы из этих… из раскулаченных? – несколько настороженно спросил Анохин.

– А тебе что, не пондраву? Душу воротит? – мгновенно ощетинилась Палашка.

– Да нет…

– Да… нет… Ты небось с комсомольских-то, вас так научили, – жестко сказала она. – Одни – враги, други – друзья. Одни – с песнями, други – с бедой… А жить так-то никак невозможно. Мы в одном народе. Вон воюем вместях – рази раздельно?

Она повернулась, пошла по доскам к лестнице.

– Да погоди ты! – Анохин схватил ее за руку. – Ты думаешь, я совсем слепой? И у нас в деревне раскулачивали. Иные, и правда, были мироеды. А у других восемь душ детей, две коровы и лошадь. И их тоже. Из зависти, должно быть. Или еще почему.

Палашка помолчала какое-то время, и совсем другим, мирным голосом сказала:

– Ну и ладно! Ну и не будем боле об этом… Я пойду.

Она ступила на лесенку, взглянула на Анохина:

– А ты все ж переходи к нам. Живи! Божатка леко наготовила на медвежьем жиру. Вылечит!..

– Мне бы до весны дотянуть. Должно, еще осколок остался. Махонький. От пули. А все равно резать нужно. В госпитале.

– Ты не думай так-то. Божаткино леко чудеса творит. У нас каково бывало? С охоты ломаных мужиков привозили, аж кости торчали! Божатка складывала, пеленала, мазала, да еще слова каки-то говорила… Без слов в леке сила не та. Божатка много разных слов знает, от всяких хворей.

Анохин размышлял, колебался, не знал, что ответить.

– Приходи, приходи. Забудь про то. Я забыла… Божатка говорит: один человек вошел, а другой вышел!

– Это как?

– Не знаю… Смекаю, меняется человек…

Анохин приблизился к ней и нарочито дохнул ей в лицо. Она поняла.

– Да я ведь верю тебе, – сказала Палашка. – Не пьешь. Лукерья, она вещунья. Она еще тогда мне сказала, что другим человеком станешь…

Анохин совсем вплотную подошел к ней, снова дохнул. Коснулся губами.

– А так?

– Сладко, – пробормотала она в каком-то трансе. – А крепче?

Так они стояли, обнявшись, хотя уже совсем расвело и внизу собирались пленные, конвоиры.

Не желая им мешать, пленные топтались внизу, вполголоса переговаривались, на вышку не поднимались.

Бульбах, никогда не отказывавшийся от возможности прочесть короткую лекцию по любому поводу, и на этот раз тихо пробормотал:

– Вообще-то русские – странный народ. Они до глупости романтичны! Там – высоко, страшно, холодно… Я как-то читал у русского писателя… как его… у Тургенева… Про русскую любовь. Они вот так целуются на морозе, а потом убегают в монастырь, чтобы всю жизнь просить у Бога прощения. За что?.. За единственный поцелуй!..

– Поцелуй – это не совсем то, что надо, – сказал Петер.

– Потому ты прагматичный немец, а не романтичный русский.

– Нет, поцелуи я тоже, конечно, признаю. Как приправу к хорошему блюду.

– Ну, вы! Разговорчики! – заметив на вышке Анохина и Палашку, громко скомандовал Чумаченко. При этом еще по-разбойничьи свистнул. И тем самым дал понять влюбленным, что они стали объектом внимания строителей. – За работу!

Находчивый был старшина. Бравый. Усы уже с утра у него были подкручены и их кончики лихо смотрели в небо.

Глава шестнадцатая

Со стройки Петер вернулся вместе со всеми, но в овин не пошел, а бочком, незаметненько, скрылся за углом и затем торопливо двинулся по заснеженной улице к избе Евдокии. Калитка была открыта, Евдокия увидела его через окно, но встретить на крыльцо не вышла.

Петер неторопливо обошел все немалое ее хозяйство, отмечая про себя, что надо сделать в первую очередь, что отремонтировать, подправить, а что может еще и подождать.

Прежде всего он починил перила лестницы в повети, сменил несколько расколотых и поломанных ступеней. Потом спустился вниз. Привычный запах коровника всколыхнул в его душе давние, еще довоенные воспоминания о своем доме, своем хозяйстве. Корова Евдокии, однако, стояла в стойле неухоженная, худая.

Он прошел в избу, где хлопотала хозяйка, коротко сказал:

– Вассер… вода… абер варм… тиопли…

Евдокия не стала спрашивать, зачем. Налила из бадейки холодной, развела кипятком из чайника.

– Унд нох… – Петер не знал как сказать «зола», и поэтому просто молча сгреб с печки несколько горстей пепла и, всыпав его в воду, размешал.

В коровнике он зажег две лучины, аккуратно двинул под светец подставу с водой, вбросил в ясли пару охапок сена и лишь после этого стал рогожкой мыть корову темноватой зольной водой. Так он всегда делал там, у себя на родине, в маленькой деревушке возле города Аахена. Только мочало было иное, тряпичное, да и мыло имелось. Работал Петер старательно. По нескольку раз возвращался к присохшей грязи, размачивал ее, снова смывал. За годы войны руки все еще не забыли это занятие. Все делал ловко и с явным удовольствием.

После того как шерсть у коровы заблестела, Петер деревянным гребнем расчесал кисточку ее хвоста.

Евдокия по-хозяйски обошла строения, вернулась на поветь:

– Ну ты, немец, корову полюбил прям больше, чем… – не без ревности сказала она.

Евдокия стояла с ведром на повети, словно на капитанском мостике, и с удовлетворением отметила, как Петер умело починил перильца. Вместо поломаных перекладин вставил новые, сияющие белизной свежеструганного дерева. И ступени больше не скрипели под ногами.

– Вас? – спросил Петер.

– Я и говорю: нас! – ответила Евдокия и рассмеялась нежным грудным смехом, так неожиданным для этой резкой и грубой женщины. – Повсюду, я гляжу, успел! Неужели за один день всю работу хочешь одолеть!

– Не поймать, – пожал плечами Петер.

– Хватит, говорю, на сегодня. Весь день на работе, да ишшо здесь. Так долго не протянешь.

Петер не вникал в слова Евдокии. Его волновали нежные модуляции в голосе женщины.

– Хватит.

– Кватить? – переспросил пленный и закивал головой. – Генуг? Да?

– Ну вот, видишь, вроде понял, – заулыбалась Евдокия. – Иди есть. Как по вашему? Эссен!

– О, я! Эссен!

Умывшись, вытряхнув и почистив одежду и сняв у порожка чуни, Петер вошел в горницу. Евдокию он увидел на лежанке, за припечком.

– Ты только не вздумай чего! – предупредила его хозяйка и положила перед собой скалку, которая как бы преграждала путь к постели. – Покормиться – пожалуйста. Там, на столе, сало, яичница. И бражка в туесе. А больше ни на что не рассчитывай!

Петер догадался о смысле сказанного, поглядев на увесистую скалку. Огорченно разведя руками, уселся ужинать. Выпив кружку бражки, он крякнул от удовольствия. Быстро справился с салом и яичницей. Обильный ужин. Хороший. Поглядел на диковинный берестяной сосуд, из которого не просочилось на стол ни капли пенистой браги. Вот чудеса у русских…

Присел у печки и, приотворив вьюшку, закурил. Космы голубоватого дыма потянулись в печку.

Услышал, как что-то громыхнуло в закутке, где спала Евдокия. Понял: это упала на пол скалка – то ли сама собой, то ли от умышленного толчка. Упала и со стуком покатилась куда-то под припечок. Петер усмехнулся, докурил цигарку до пальцев и, старательно пригасив, сунул окурок в печь. Выпил еще бражки. Прислушался. Пальцами задушил огонек лучины. И тихонько отодвинул занавеску. Тишина. Даже дыхания не слышно. Все замерло в доме.

На ходу теряя портянки, Петер ступил в закуток, где спала Евдокия. Скрипом отозвалась старая деревянная кровать…

А в один из дней Анохин, повстречав на улице Евдокию, остановил ее, строго сказал:

– Сегодня Петер еле на вышку вылез. Если сварзится, ты будешь в ответе!

– Ой, не пойму, на шо вы намекаете, товарищ командер? – удивилась Евдокия.

– Ты того… не шибко загоняй его… своей работой, – доходчиво пояснил Анохин. – Смотри у меня, Евдокия!

– Да рази ж я виноватая, шо он такой до работы охочий, – кокетливо ответила Евдокия. – Просто без роздыху человек, хучь и немец.

– Я предупредил! – сказал Анохин и зашагал по улице, но вдруг обернулся, добавил: – Еще такое замечу, назад отберу!..

Анохин ушел в снежную круговерть. А Евдокия еще долго провожала его веселым насмешливым взглядом. И уже когда его фигура совсем растаяла в белесой мгле, Евдокия сказала:

– Отберешь… Как жа… – и ткнула в снежное марево фигу.

А над снежным бураном, который словно неодолимый океан гулял над Полумглой, звучал и звучал хриплый усталый голос:

– Сопка! Сопка! Я Подснежник! – надрывался радист Комаров. Совсем молоденький, в очках с толстыми линзами, под гипнотизирующим взглядом Чумаченко, он изо всех сил старался. На его лице было отчаяние. Но рация отвечала ему только нечленораздельными звуками, совсем не похожими на человеческие голоса.

– Ну что? – сердито спросил Чумаченко, которому уже порядком надоело наблюдать за тщетными муками радиста.

– Гетеродин! – виновато ответил радист. – А тут еще где-то северное сияние. Тоже создает фон.

– Понятно. Летом радуга будет мешать, осенью – дождь… Ты вот что, Комаров! Как наладишь связь, немедленно ко мне, – понизив голос до шепота, приказал Чумаченко. – Надо в центр секретное сообщение передать. Лично товарищу Батюку!..

– А что за сообщение?

– Ты дурочку не валяй. Я ж сказал: секретное. – Чумаченко подумал немного, спросил: – Я так понимаю, ты комсомолец?

– Так точно. Еще на курсах вступил.

– И допуск номер один к секретной работе имеешь?

– Это уж как водится. Как все радисты.

– Тогда вот… прочитай! – и Чумаченко извлек из глубин своего бокового кармана вчетверо изогнутый лист бумаги. – Донесение!

Комаров поправил очки, стал неторопливо читать:

– «…Проявляется либеральное отношение до пленных… просто, можно сказать, подпустительство, – шевелил губами радист. – Уже не мене десять военнопленных фашистов вольно живут на квартирах, едят, что хочут, а так же несомненно, хоть и не видел лично, имеют предосудительные и вредные антисоветские связи с молодыми жительницами деревни, что может привести к появлению детского поголовья чуждого происхождения…» – радист поднял голову, поправил очки, спросил у Чумаченко. – Какого происхождения?

– Что, не понимаешь, да? Вот, к примеру, ты, Комаров, имеешь это… ну, связь с жительницами?

– Никак нет! – даже несколько испуганно ответил радист, чистыми глазами сквозь линзы очков глядя на старшину.

Чумаченко, впрочем, тоже понял, что задал не совсем уместный вопрос: Комаров в своих очках вряд ли даже сумеет толком разглядеть жительницу, не то что станет думать про связь с нею.

– Молодец! – похвалил Комарова Чумаченко. – Потому что ты истинный комсомолец. Устав небось на зубок знаешь?

– Так точно! – И, подумав немного, Комаров сказал: – Вы, конечно, меня извините, но… вам бы тоже… насчет бдительности… Такой важный документ, а вы его с собой носите, – и, понизив голос до шепота, добавил: – А случись чего… Какой-нибудь враждебный элемент прочтет? Такой камуфляж может получиться…

– Соображаешь! – обрадовался Чумаченко. – Имеешь деловое предложение?

– Положите вон ко мне в сумку для шифров. Секретная сумка, в сейфе храню! А как связь наладится, первым делом передам! – пообещал Комаров.

– Во! Я к тебе давно приглядывался! – сказал Чумаченко, укладывая свое донесение в брезентовую сумку Комарова. – Не пропадет?

– Да что вы! Головой отвечаю!

– Я сразу заметил, есть в тебе достойные качества… И скажи, как это тебе до сих пор сержантскую лычку не повесили?.. Недогляд! По возвращению я походатайствую.

– Спасибо, – Комаров спрятал брезентовую сумку в «сейф» – сколоченный из толстых досок ящик с висячим замком.

– И про донесение никому ни слова, – предупредил Чумаченко. – Сам понимаешь, дело, можно сказать, государственной важности.

– Чего там! Это и ежу понятно!

Не только Чумаченко, Бульбах тоже стал постепенно замечать, что тот порядок, к которому он привык в своей армии и даже в плену, постепенно исчез, превратился в некую, тщательно скрываемую внешней дисциплиной разболтанность. Уже многие немцы, откупившись у конвоиров, перешли жить к бобылкам. Ухаживали за скотиной, чинили избы, рубили дрова…

Зато на столе, даже у тех, кто остался жить в овине, всегда были шаньги, яичница, сальцо, а то, случалось, и курятинка.

Поразмыслив, Бульбах решил без предупреждения собрать на аппеле, возле овина, своих солдат. На построение их вышло немного. Некоторые, нивесть каким образом узнав про аппель, бежали с разных концов деревни, на ходу застегивая ватники и полушубки. По-мужицки совали за опояски топоры. Занимали место в строю.

– Миллер!.. Шмидт!.. Зонтаг!.. – выкликал солдат полковник.

И слышал в ответ обычные солдатские ответы. Но кое-кто, заметил он, отвечали за других. И это вконец разозлило Бульбаха. Лицо герра оберста стало мрачным. Закончив перекличку, он разразился длинной тирадой. Он говорил о том, что немецкая армия всегда была самая дисциплинированная в мире, а ее солдаты отличались абсолютной честностью и добросовестностью. А сейчас? Здесь, в плену, они стали вести себя совсем как русские. Даже выглядеть стали, как «мужики». Это слово он, конечно, произнес по-русски. Безобразие! Полковник перешел на торжественный тон. Он говорил, что нельзя терять великие традиции! На этих традициях выросла великая Германия, великая страна. В плену армия должна оставаться такой же, как и прежде, как и до войны!..

Он говорил и говорил, поводя пальцем перед носами солдат.

Прислонившись к овину, Анохин слушал Бульбаха. Из множества слов он выделил понятные для себя «немецкая», «дисциплина», «армия», «великая», «плен» и понял, о чем вел речь полковник. Был бы переводчик, Анохин сказал бы полковнику несколько веских слов. А приходилось, увы, объясняться с помощью мимики, жестов и короткого словаря самых употребительных, выученных еще на фронте слов.

После завершения увещевательной речи, когда солдаты нестройными рядами потянулись к стройплощадке, Бульбах, четко печатая шаг, подошел к Анохину и приложил руку к козырьку кепи. Этим полковник как бы подчеркивал, что он намерен обратиться к Анохину официально и по очень важному делу.

– Господин лейтенант! – торжественно сказал он.

– Полковник, у нас господ давно нет, – Анохин нарочито немного сбил спесь с надменного полковника.

– Я поймал… понимай… – Бульбах растерялся. Не называть же русского «камрад». – Эндшульдигум зи!.. Я должен заявить протест!

– Протест? – переспросил Анохин.

– Немецкая армия – самая дисциплинированная армия в мире. Это знают все. И в плену она тоже должна оставаться такой же! – полковник никак не мог отказаться от принятого в беседе со своими солдатами торжественного тона.

Анохин понял.

– Продолжайте! – спокойно и несколько тише, чем надо, попросил он. – Только, пожалуйста, не так громко! Оне шрай! У меня хороший слух… гут Гехер… несмотря на то что был контужен. Не надо устраивать театр.

Полковник в свою очередь понял если не все, то, бесспорно, многое из того, что сказал Анохин, и потому перешел едва ли не на шопот.

– Либеральные порядки, которые вы здесь завели, разлагают армию. Один ночует у фрау Теонии, другой – еще у какой-то фрау. Это непорядок. Сегодня обер-ефрейтор Петер Зонтаг опоздал на аппель на десять минут. И что же? Вы его наказали? Нет! И у меня вы тоже отобрали это право!.. Но так не может быть. Так не должно быть! Нужен порядок! Орднунг!

– Это мне понятно, полковник. Хочешь орднунга? Хочешь опять загнать всех в овин? – все еще тихо, но со скрытой яростью заговорил Анохин. – Сейчас твои солдаты, полковник, сыты, обуты, одеты, – он подкреплял свои слова жестами. – И потому работают. И потому мы строим то, что нам велено построить. Но если я послушаюсь тебя и завтра вновь загоню всех в овин, то через неделю им нечего будет фрессен. Жрать! И тебе, полковник, тоже! И остановится дело, ради которого мы здесь, – Анохин сорвался на крик: – Дело! Захе! Арбайт! Верк! Гешафт!

Развернувшись, он торопливо зашагал к стройплощадке. Но, сделав несколько шагов, обернулся:

– Твой протест, полковник, я, конечно, передам! Как только заработает рация!

Бульбах, как ни странно, вся уяснил. Он выглядел растерянным.

Глава семнадцатая

На рассвете Анохин поднялся с постели, пошел к умывальнику. Шел, все больше наваливаясь на палку. Его шатнуло, раненая нога словно подломилась. Он схватился за стойку и удивленно присел. Провел рукой по лбу, смахнул с него обильный пот. Попытался вновь привстать, но странная боль пронзила все его тело.

– Комаров! – тихо позвал он. – Слышь, Комаров!

В закутке у Комарова было темно, но натренированное ухо его не подвело. Брезентовая завеса выгородки распахнулась, и при свете тусклых лучин перед Анохиным возник Комаров в ботинках на босу ногу, в кальсонах и в накинутом на голое тело полушубке.

– Что случилось, товарищ командир?

– С ногой что-то… Не хочет, зараза, идти.

Комаров провел рукой по его щеке.

– Да вы весь горите…

И, присев на корточки, он попытался закатать ему окровавленную штанину. Нога опухла, и он ничего не мог сделать. Тогда он бросился в свою каптерку, вернулся с ножницами и располосовал ему и брюки, и кальсоны, оголив толстую, как колода, посиневшую ногу. Сукровицей сочилась рана.

– И то сказать, сутками на ногах. Сколь делов себе на плечи взвалили, – ворчал Комаров. – А сами-то худущий, ну чистый воробей.

– Ты акафисты мне не пой! – сердито сказал Анохин. – Делай что-то.

– Для начала до кровати вас надо.

– Сам дойду.

Он стал подниматься, сделал шаг к своему закутку и, потеряв сознание, опустился на пол.

От этого стука проснулись пленные. Окружили Анохина. Уложили на кровать. В этот круг втиснулся «медик», ефрейтор Вернер.

– Ты слева заходи… слева… Только тихо… ти-хо-нечко, – бормотал в бреду Анохин. Перехватив руку Вернера, он открыл замутненные беспамятством глаза, спросил: – Что, сестричка, опять? В ту же ногу?.. А Трушкин жив?

Вернер между тем нажимал пальцами опухлость вокруг раны. И из нее уже не сукровица сочилась, а кровь и гной.

– Ну ты, коновал! Полегче! – пришел в себя и закряхтел Анохин.

От боли он закусил губы, до белизны пальцев сжал дощатые боковушки кровати.

– Плехо, – закончив исследование, Вернер поднял на окруживших Анохина пленных и конвоиров надтреснутые очки, вместо дужек придерживаемые на лбу двумя веревочными петлями. – Нох айн шплиттер… шелесо… шпрендштюк…

– Известное дело, железо, – догадался кто-то.

– Осколок, – сказал Чумаченко, который то ли сам пришел на наряд, то ли его позвали.

– Унд вас… что мусте их делайт? – спросил ефрейтор, коверкая немецкий и русский.

Смысл последней фразы Чумачеенко легко угадал по выражению лица Вернера.

– Ты у меня не пытай. Я в твоем деле не большой советчик. Делай, что надобно!

– Гут, их ферштанден! – и Вернер из мягкого и увальневатого немца превратился в твердого и четкого хирурга. Командовал резко, отрывисто: – Нох лихт! Свет!.. Гайс… горячи вассер! О-гонь! Мессер, нож!

И в закутке у Анохина запылали еще несколько светцев, пленные и конвоиры расступились, образуя просторный круг.

А возле Анохина вдруг оказалась Палашка. Как она догадалась, как услышала? Она смотрела на приготовления Вернера и испуганно спрашивала:

– Что он будет делать?.. Он будет резать?

Вернер понял страх девочки. Показывая на ногу Анохина попытался объяснить:

– Здес… плехо… шплиттер… шелесо… металл…

– А ну как что не так сделает? – спросила Палашка, полными слез глазами глядя на Чумаченко. – По неумению может? Или еще по какой причине?

– Понимаем, – уныло качнул головой Чумаченко. – Да только другого выхода нету.

– Я за божаткой схожу, – Палашка накинула на плечи шубейку и решительно пошла к двери. – Она в этом понимает. Пущай приглядит.

Тем временем на печке закипела в кастрюле вода, и Вернер выложил в кипяток все необходимые ему нехитрые инструменты.

– Емельян Прокофьич, может, тебя привязать? – предложил Чумаченко. – Шибко больно будет.

– Лучшее всего… это… граммов триста самогону… Ну, заместо наркозу, – посоветовал Мыскин.

– Выдержу! – И Анохин обернулся к Вернеру: – Ну что ж, ветеринар! Давай!

Вернер только и ждал этой команды. Он склонился к ноге. Из-за его широкой спины ничего не было видно. Только слышался какой-то шелест.

Анохин страдальчески кривился, тяжело вздыхал, иногда постанывал. Его лоб покрылся испариной.

Рядом с немцем встала старуха Лукерья, темная лицом, морщинистая – настоящая колдунья. Она пристально следила за каждым движением Вернера. Палашка же забилась в самый угол выгородки и, чтобы ничего не видеть и не слышать, с головой закуталась в свою шубейку.

Вернер вдруг ощутил металлическое сопротивление: встретились металл с металлом, нож с осколком.

Анохин застонал:

– Хватит, немец! А то у меня уже терпение кончается! А-а! Чтоб вам так же было, как мне сейчас!.. Гады! Сволочи! А-а!..

А Вернер, торопливо орудуя ножом и вилкой, выдернул из раны небольшой рваный кусок окровавленного металла. Часть оболочки пули.

Видимо, госпитальные хирурги не стали удалять эту махонькую металлическую крошку из-за близости артерии или нерва. Теперь эта заноза двинулась сама и вызвала нагноение, стремясь выйти наружу.

Кровотечение не было сильным. Ефрейтор крепко реперебинтовал ногу, используя поданный радистом индпакет.

– Ну, фот… фот и аллес!.. – передавая осколочек Анохину, сказал немец. Затем он повернулся к старухе Лукерье и Палашке, сказал им по-немецки какую-то длинную фразу, не то успокаивая их, не то объясняя, как дальше ухаживать за лейтенантом.

– Спасибо, голубок! Ты свое исделал! – сказала Лукерья. – Теперича наш черед. Авось с Божьей помочью тоже справимся.

Боль в ноге Анохина отступала. Задумчиво рассматривая осколок, он тихо сказал:

– И гляди ведь, какая зараза! Такой махонький, а как жизнь портил.

Лукерья оглядела столпившихся вокруг немцев, тихо сказала:

– А теперича командера – в мою избу.

Немцы засуетились:

– Традбаре… Траге…

– Но-сильницы, – объяснил Вернер.

– Какие носилки! – удивилась Лукерья. – Эдак-то на кровати и несите.

– Я, я! Рихтиг! Траген мит бетт!..

И четверо или пятеро немцев легко подняли сколоченную из досок кровать, на которой лежал Анохин. Палашка сбросила свою шубейку и прикрыла больного. Немцы быстро, почти бегом, понесли Анохина по деревне. В пути им повстречались Африкан и Северьяныч.

– Чего с им? – спросил Африкан.

– Осколок с ноги пошел, – объяснил Чумаченко.

– Давно бы надоть до Лукерьи, – пробормотал Северьяныч. – У наших медвежатников уж сколь поломатых костей было! И что ж? Всех подняла… И дробь попадала по пьяному делу, она ее потом как-то выманивала. На всяку мазь.

В Лукерьиной избе Анохина переложили на прежнюю его постель. Сквозь открытую дверь он видел, как на кухне у печи старуха стала извлекать из бумажных кульков разные высушенные травы. Растирала их старческими жесткими ладонями и сыпала в казан с кипящей водой. Потом вывалила травяную массу в холст. Остудив, выжала.

Палашка не отходила от Анохина. Взяла его за руку, ласково провела ею по своей щеке.

– Хорошо, что ты у нас. Ранее послушался бы меня, уже и забыл бы про рану… Ничего, божатка заврачует.

Лукерья, отстранив Палашку, стала вновь осматривать ногу.

– Ишь ты, язвина! И горячка внутрення, распалилась от ходьбы да от нерву. Сперва надобно горячку укротить, а уж опосля рану залечим… Даст Бог, через неделю лосем бегать будешь!

Лукерья взяла из рук Палашки миску, стала медленными движениями накрывать рану своим снадобьем, размазывая его по ноге.

– Это что у вас, бабушка, за лекарствие? – спросил Чумаченко.

– Называть не стану: леко может силу потерять, – и обернулась к Палашке: – Проводи, Палаша, гостей из избы, неча им тут наблюдать!

Палашка отправила гостей на крыльцо и дальше, на улицу. Расходиться не хотели. Стояли возле ворот, курили, что-то горячо обсуждали.

Палашка заперла ворота, вернулась в дом.

– Проводила? – спросила Лукерья.

– Ушли.

Бабка напоила лейтенанта каким-то отваром. Строго сказала крестнице:

– И ты ухо отвороти! Счас я баить буду! – И склонилась к ноге Анохина: – «Как со злою силой вражьею раскаленным угольком вошла ты, болесть, прилетела из чужих земель, не нашенских, черною силою, не Божескою, так теперь изыдь силою Божескою помалу, оставь тело, оставь кость белую, оставь Омельяна-молодца на крепкое здоровье, на доброе служение, на жисть долгую. Уходи, болесть, во темны леса, к кикиморе да лешаку, покинь горницу со святою божницею. Не твоя сила, а Его крепость, не твоя потеха, а Его радость!..»

Глаза Анохина стали слипаться. Но сквозь сомкнутые веки он еще какое-то время видел склоненное над собой доброе лицо Лукерьи, а чуть дальше, за ее спиной, широко открытые, светло-серые глаза Палашки. А над их головами перед образами святых теплился огонек лампадки…

Сколько он спал, да и спал ли вообще, Анохин не знал, но разбудил его тихий, едва слышимый ласковый голос:

Как по морю Северну, студену

Плыли к берегу два лебедя…

Анохин чуть приоткрыл глаза и увидел рядом с собой Палашку. Она совсем близко склонилась к нему, пристально разглядывала его лицо и едва слышно, почти шепотом, продолжала:

Первый лебедь был порато красив,

И подстать ему лебедушка…

Емельян не спал. Делал вид, что спит, наслаждаясь покоем, тихой песней, чистым голосом.

На седьмой день он действительно, хромая и опираясь на палку, уже ковылял по Полумгле. Направился к стройплощадке.

По дороге встретилась ему Евдокия.

– Доброго здоровьичка, товарищ командер! С поправкой вас! Я вот гляжу, так быстро вышка растеть! Скоро спокинете нас?

Анохин с лукавинкой посмотрел на женщину:

– Не волнуйся, до весны не уйдем, – успокоил он Евдокию. – Ну а весной, это уж обязательно. Такая вырисовывается картина.

– А скажите, товарищ командер, нет такого правительственного распоряжения, чтобы отдельных пленных, ну, которы из пролетариев и сознательны, отставлять тут до полного и окончательного перевоспитания?

– Пока такого нет.

Анохин хотел было уходить. Но Евдокия задержала его, спросила:

– Ой, а отчего вы завсегда такой строгий? Иной раз прям на дикой козе до вас не подъедешь… Другим, гляжу, можно, а вам что же, никак?

– Чего – «никак»? – не понял или сделал вид, что не понял Анохин.

– Будто не понимаете? – Евдокия широко улыбнулась и подмигнула. – Вы до нашего бабского племени все с оглядом. Ровно боитесь…

Лицо Анохина покрылось румянцем.

– Вон Палашка на вас заглядывается, прям, по секрету скажу, сохнет. А вы… ровно не живой.

Анохин сухо ответил:

– Да! Что другим можно – мне нельзя. На то я командир.

– Это шо ж выходит? У командеров так уже и сердца нету?

– Нет, отчего же! Сердце есть. Да война на сердечные дела времени не оставляет, – сухо сказал Анохин и неторопливо побрел по вытоптанной в снегу тропинке.

Бесновалась в Полумгле вьюга. Переметала улицы, громоздила сугробы, выла и смеялась в дымоходах изб и бань. Такое же творилось и в эфире. И сквозь эту какофонию звуков пытался пробиться Комаров. Рация в его закутке ожила, подмигивала зелеными и красными глазками. То ли в конце концов Комарову удалось починить этот самый гетеродин, то ли трофейная техника устала сопротивляться – и вдруг сдалась. Комаров услышал эфир: невнятные голоса, писки, трески, чью-то ругань…

– Сопка! Сопка! Я – Подснежник!.. Сопка! – в который уже раз хриплым голосом кричал в микрофон Комаров.

И вдруг сумятицу звуков прорезал неясный, но властный голос Батюка:

– Подснежник! Я – Сопка!.. Я – Сопка! Какого черта так долго молчали?

– Инвалидную рацию дали, оттого и молчали.

– Но-но! Разговорчики! Где Анохин?

– Болеет Анохин, рана открылась. Радист Комаров на связи!

– Что там у вас с вышкой, Комаров? Построили?

– Шестой верх кончаем. Еще недели две-три……

– Скажи по секрету Анохину, пусть не торопится. Другие планы… Ну, поменялись у командования планы. Готовьтесь потихоньку к переезду. Я скоро прибуду… если пробьемся через ваши снега… Да! Доложи для отчетности: большая убыль среди пленных?

– Да вроде нет убыли. Никто не помер. Все работают.

– Брешете вы все! Очковтиратели! Приеду – строго спрошу! За все! У всех, понимаешь, есть убыль, а у них нет!.. Да, еще скажи Анохину, ему лейтенанта присвоили! Поздравь там от меня! Ну, все! Конец связи!

Чумаченко застал Комарова у все еще хрипящей рации.

– Ну как, Комаров, передал мое донесение?

– Никак нет, товарищ старшина! Плохая связь. Нас не слышат. С трудом разобрал, что мы дурную работу делали. Наша вышка им больше не нужна. Скоро начальство приедет нас забирать. А пока, сказали, тихонько сворачиваться… А насчет донесения – так вы ж сами его и отдадите. Из рук в руки.

– Ну ладно, – нахмурился Чумаченко. – Ты ж пока как зеницу ока храни пакет в своем секретном ящике. Мало ли что!

– Насчет этого будьте уверены.

– Больше ничего не сказали?

– Да, еще товарищу Анохину лейтенанта присвоили. Вы уж его поздравьте!

– Обязательно… Ну что ж… В такую погоду… вот, значит, как… интересно! – сказал старшина, вздохнув. – Самое главное услыхал… Молодца!

И Чумаченко пошел к Лукерье, где теперь жил Анохин. По пути он на минуту забежал домой, прихватил с собой бутылку «соломонидиного изделия».

Поздравления не получилось. Узнав, что решено сворачивать работы на вышке, Анохин рассвирепел.

– Никому ни слова! – строго приказал он Чумаченко. – Строить будем, пока не получим письменный приказ. И что б все шло, как всегда!

– А чего хребты понапрасну ломать? – спросил Чумаченко. – Приказ есть приказ, хоть письменный он, хоть какой…

– Только дело наладили, только людей в нужное состояние привели…

– Вышка-то не нужна! – И, не получив от Анохина ответа, Чумаченко хитро сощурился: – У ей теперь одно назначение: для развлечения молодежи. Пейзажами любоваться… целоваться…

Лейтенант понял, на что намекал Чумаченко. Оборвав дальнейшие разговоры, сказал:

– Все, старшина. Конец связи. Кру-гом!

Чумаченко, который всегда выполнял приказы на уровне безусловного рефлекса, развернулся и, не дожидаясь команды «шагом марш», толкнул дверь и вышел на улицу.

Вышагивая по снежным наметам, он усмехался. Он явно представлял ту бомбу, которую он преподнесет новоиспеченному лейтенанту в день прибытия начальства.

Глава восемнадцатая

В этот же день, уже на закатном солнце, покрасившем алым цветом облака, на краю кулиги, неподалеку от крайних изб, остановились сани с каурой лошадкой. Из-под меховой полости вылез пожилой небритый мужчина в обношенной шинели, в солдатской шапке-ушанке, на костылях. Одна ватная его штанина была подвернута, на второй ноге – видавший виды сапог.

– Прости, кум, что не к самому дому, – сказал возчик. – У вас тут, бают, военны чего-то строють. Боюсь, как бы мого каурого не того… не нобилизовали. Им че, плевое дело!

– Понимаю… Ну, попрощаемся в охапку!

Они трижды обнялись, и одноногий, тяжело ставя в снег костыли, стараясь придерживаться протоптанного следа, побрел к деревне. На его спине подпрыгивал сидор.

Он еще не успел подойти к крайним домам, а уж соседки ворвались в избу к Евдокии:

– Явдоха! Слышь, Явдоха! Там твой Митроха прибыл!..

– Ой, на костылях, вроде ноги нетути!..

– Уже на краю деревни!..

– Боже ж мой! – заголосила смуглолицая хозяйка. – Набрехала похоронка, слава тебе… Живой, господи! Ах ты ж, вот как судьбина-то горюча… Слава тебе, слава, Боже! С того свету возвернул!..

Так, причитая, она носилась по избе, хватая в руки то валенки, то шапку, то шинельку, то телогрейку Петера. Потом побежала на поветь, где пленный менял подстилку у коровы.

– Петер! Шнель! В овин иди! К своим… Ах ты, Господи! Не понял? В овин, к своим немцам иди! Муж вернулся… Манн! Ферштей? С фронту отпустили… Ну, понял? Ранетый, без ноги!..

Она бессмысленнло махала руками, всячески пытаясь пояснить Петеру, что ему надо сейчас же, немедленно уйти…

И немец наконец сообразил. Он схватил всю свою одежку, валенки и, держа все это в руках, сам в одних опорках и в рубахе, бросился на улицу.

– Куд-да ты! – закричала Евдокия, показывая ему путь. – Задами! Через суседей!

Петер вернулся, промчался через двор. Затрещал и рухнул под его тяжестью соседский забор. Злобно взвыли собаки, бросились за ним вслед, но, узнав, отстали.

Он бежал, на ходу теряя то валенки, то телогрейку. Он даже готов был все это бросить на улице, но, поразмыслив, возвращался, подхватывал валенки, хорошие, добротно подшитые толстой кожаной дратвой необычным замысловатым стежком, поднимал оброненную телогрейку…

А Евдокия торопливо и старательно убирала последние следы присутствия в доме мужчины. И тут же, с плачем и ревом, помчалась на крыльцо и бросилась обнимать и поддерживать тяжело и неуклюже поднимающегося по ступеням мужа.

– Ой, да ты ж мой без воротишши пропалый! – заливалась она в причитаниях. – Да ты ж мой сокол, войной измученный, покалеченный! Да что ж они, ироды, с тобою исделали…

Митрофан, получив опору в лице крепкой жилистой Евдокии, выпустил из рук костыли и, открыв залитые слезами глаза, увидел крышу избы, сияющую свежими заплатами из нового серебристого осинового лемеха…

– Воротился, мой ненаглядный!.. Уж не чаяла, не надеялась!.. – с причитаниями Евдокия кидала на стол в горнице все, что было заготовлено на обед Петеру. И шаньгу, и пельмени, и строганину, и квашеные огурцы с помидорами, и бутылку чистого, как детская слеза, своего изготовления, самогона. И туес с брагой.

Горячие щи в горшке появились на подставке посреди стола.

– Ждала, что ли? – удивленно и с подозрением спросил Митрофан. – Ровно на Пасху!

– Чуяла! Чуяла! Войне, бают, скоро конец, от и чуяла… Вон рубаху возьми, штаны – переоденься. А я тем часом баньку раскутаю.

– Погоди-ко! – Митрофан стянул с ноги старый поношенный сапог, швырнул его к печке. – Погляди, где-то в чуланке, на верхней полице, я стары валенки оставлял… Ну, которы кожей подшивал, помнишь?.. Правый найди! Правый!

– Счас! – исчезла Евдокия. – Колесом доставлю!

И пока Евдокия делала вид, что ищет в чуланке мужнины валенки, Митрофан внимательно и с некоторым недоверием осматривал горницу. Глаз его наткнулся на литографию, пришпиленную кнопками к стене: какой-то чужой город с остроконечными кирхами и ярко-красными черепичными крышами домов. Чистый город, уютный, мирный.

– Это что у тебя на пристенке? – спросил он, когда Евдокия вернулась.

– Какой-сь город. Ахен, чо ли? – ответила Евдокия, ковыряясь уже в горнице, в углу.

– И где ж такой?

– В Германии, бают… Я его это… у пленных выменяла.

– И пошто?

– А так. Для красы.

Стол был полон. Первым делом Митрофан жадно приник к туесу с бражкой. Опорожнил махом чуть ли не весь. Вытер усы.

– Тебе не по ндраву, чо ли? Ну, Ахен энтот? Дак я сыму.

– Пущай висит… коль тебе люб.

Ночью, дождавшись, когда Евдокия уснет, Митрофан осторожно, крадучись, стараясь не стучать костылями, спустился с повети на крытый хозяйственный двор. Зажег лучину. Осмотрел обновленную лесенку: свежевыструганые ступени разительно выделялись белизной. Провел рукой по дереву: гладко, хорошо. Попробовал на крепость: доски сидели в пазах, как влитые. Найти изъяна не смог.

Попрыгал дальше, к корове. Буренка была вылизана, как только что родившаяся телочка. Под нею чистая соломенная подстилка, в яслях сено.

Он вскинул на ладонь кисточку коровьего хвоста: она была легка и пушиста, расчесана, чего сроду в Полумгле не делали.

Корова, видимо, узнав прежнего хозяина, повернула к нему голову и тихо замычала.

– Чего? Признала, Жданка? – спросил Митрофан сурово. – А вчера, стерва, чужую руку признавала! Кто это тебе хвост расчесал?!

Митрофан потянулся к висящему на стене кнуту, с силой размахнулся, ударил корову… Плакал и бил.

Евдокия проснулась от каких-то громких и не совсем понятных звуков. Щелканье кнута, топот, удары копытами в сруб, от которых сотрясалась изба, мычанье, злые мужнины выкрики…

В одной рубахе Евдокия выскочила на поветь и оттуда увидела, как Митрофан жестоко, изо всех сил, лупил мечущуюся по стойлу корову. Кнут в узком пространстве запутывался, иногда больно задевал лицо Митрофана – и от этого он еще больше свирепел. Вновь и вновь с остервенением махал кнутом, оставляя на чистенькой шерсти Жданки рубцы.

– Митрофан! – закричала Евдокия.

Он замер. Она сделала несколько шагов по леснице вниз и оказалась перед ним:

– Ты меня бей! Жданку-то пошто?

Митрофан еще какое-то время держал в руках кнут, мутными от злости глазами глядел на жену. Решался… И, наконец, отбросил кнут.

– Тебя… жалко, – сказал он.

Под утро, сидя перед пустым туесом и опорожненной бутылкой, опираясь одной рукой о костыль, Митрофан рыдал, содрогаясь всем телом.

Евдокия старательно делала вид, что спит…

…А в овине в это же самое время, на своих нарах, накрывшись шинелью, плакал немец Петер. Плакал беззвучно, чтобы не потревожить товарищей.

На следующее утро Митрофан, набросив шинель с еще не споротыми погонами рядового, вышел на улицу. Пурга поутихла, он долго стоял возле своего забора в надежде, что увидит кого-то из знакомых. Покурят, поговорят, он расспросит все деревенские новости. Но как на грех на улице не было ни души. Хотя уже рассветало.

И тогда он, неуклюже работая костылями, перебрался через сугроб, запрыгал вдоль улицы, дошел до овина. Но и там был безлюдно. Лишь двое немцев рубили дрова, да распаренный повар время от времени выбегал к ним, бросал какие-то слова на их, непонятном Митрофану, языке.

Издалека, со стройки, доносились перестук топоров, голоса, смех. Там была жизнь, и его потянуло туда. Он уже было сделал несколько махов и вдруг замер на месте. Прямо у себя под ногами, на хорошо утоптанном гладком снегу он увидел явный след своего валенка, того самого, что он еще весной сорок первого прошивал необычным крестообразным стежком. Таким стежком умел прошивать в Полумгле валенки только он один. Рядом он увидел и след второго, левого валенка. Отпечатки вели туда, к строящейся вышке, к громким голосам и веселому перестуку топоров.

– Потерял чего, служивый? – спросил от двери овина караульный.

– Ага. Только никак не пойму, чи потерял, чи нашел, – ответил Митрофан и, резко переставив костыли, скрипя сапогом по снегу, направился назад, к дому.

Дома, цепляясь за перила, он спустился в мастерскую, нашел там слегка подзаржавевший топор, обтер его ветошью и стал старательно полировать и острить, сперва точилом, а потом и самодельным мягким бруском.

На звуки, доносящиеся из мастерской, спустилась Евдокия.

– Уж не дрова ли рубить настроился? Погляди, вона кака поленница во дворе. Ишшо и на те ползимы хватит.

– Значит, не дрова, – коротко и сухо ответил Митрофан.

– Дак куды ж ты?

– Я ж, что не говори, не последний в деревне плотник. Люди вон робют. А я… Попрошусь и я настройку, – Митрофан не отрывал взгляд от засеребрившегося лезвия топора. – Ты валенок-то мне отыскала? Мне хучь левый, хучь правый – утопчусь… На улице-то морозно.

– Да обыскалась! Как сквозь землю провалились. Видно, кудысь закинула. Должны бы быть, а нету… Где ишшо искать, ума не приложу.

– Ладно! И в сапоге пока не заморожусь. Дай-ко шерстяну портянку!

Евдокия с недоверием смотрела на сборы мужа. Чуяла, он что-то недоброе задумал: знала его характер. Да разве разгадаешь?

Медленно, размышляя и перекуривая, Митрофан вновь добрался до стройплощадки, присел отдохнуть на ошкуренное бревно, которое лежало вдоль тропинки. Рядом поставил костыли, положил топор.

По тропинке то и дело сновали пленные, что-то несли, то доски, то бревна, то казан с пищей. Митрофан не смотрел на проходящих мимо людей. Его пока не интересовали их лица. Он сидел словно в глубокой задумчивости. На самом же деле внимательно всматривался в следы, которые оставляли проходящие мимо немцы. Сапоги, валенки, ботинки, опорки топтали снег…

И вскоре он заметил их: ладные, подшитые двойной подметкой валенки. Кожа с войлоком. И его знаменитая крестообразная строчка, которой так никто в деревне и не сумел овладеть.

Митрофан поднял взгляд и в упор столкнулся с глазами крепкого, широкоплечего, хотя и невысокого немца. Не худой был немец. Отъелся на местных харчах. На его, Митрофана, харчах, на том, что давало хозяйство, которое он налаживал не один год.

Петер поежился: слишком пристально и изучающее смотрел на него незнакомый одноногий русский солдат. И блестящий, обработанный до зеркального блеска топор, рядом с костылями, тоже не понравился немцу. Колючая догадка царапнула сердце. Пленный отвел глаза и пошел дальше: ему предстояло еще ошкурить несколько бревен.

Африкан издали приметил Митрофана. Подошел. Поручкались. Лишние разговоры не было времени заводить, это на потом.

– В лес, чо ли, собрался? – спросил старик. – На костылях-то?

– Подумал: может, чем пособлю. Руки-то на месте.

– Это ты толком удумал, – обрадовался Африкан. – На верхотуру, конечно, тебя не послать, а на земле восьму клеть подмогнешь ладить. Шкурить там, брусья устругивать, пазы рубить, все такое. Немцы, хоть и обучены уже, а так, как ты, не сработают.

– Кишка тонка, – согласился Митрофан. – Я гляжу, в обло рубите?

– В обло. С остатком. И косой перекрест в пазы. Так покрепчее будет.

– Ага… Пойду, что ль, вон там шкурят, тешут. Подмогну.

– Покажи им там. Поучи.

– Поучим, – усмехнулся инвалид. – Век помнить будут.

– С Богом почин!..

Митрофан взглядом отыскал того немца: теперь не надо ему было смотреть понизу, на валенки. Петер сидел верхом на бревне и тюкал топором, отслаивая толстую сосновую кору. Неплохо работал, быстро, сноровисто. Но куда ему до северян, лесных людей! Не тот глаз, не тот замах, не те руки.

– Ну-к, дай-ка я, с другого конца, – сказал Митрофан немцу и, оставив костыли, уселся на дальнем конце бревна, лицом к нему, тоже верхом. – А ты придерживай!

Пленный понял. Он послушно и обреченно оставил свой топор и обеими руками ухватился за бревно.

Митрофан только хмыкнул. Глянул на рукавицы на немце. Хорошие рукавицы, двупалые, овчинные. Такие шили для фронта в Полумгле и других деревнях, чтоб солдаты могли стрелять, нажимать на спусковой крючок.

Инвалид крепко угнездился, охватив бревно здоровой ногой и сгибом колена на культе. Он чувствовал себя в силе, не последним человеком. Ветерком не собьет.

– Гляди, как надо, фриц! Понял? Ферштей?

Не забыл еще северянин навыки. Да и на фронте ему не давали забыть. Там тоже хватало работы с деревом… Был он ловок и точен, как будто таким родился: одноногим, но умелым. Лезвие его топора моталось, как затвор у «максима». Стесывало с бревна толстую кору ровненько и, казалось, без всяких усилий, будто кромку с масла срезало.

Петер видел лишь взмахи топора, блеск лезвия, отлетающую сосновую шкуру. И еще видел свои рукавицы, вцепившиеся в бревно, как в спасательный круг. И ощущал в этих рукавицах свои пальцы, к которым приближался топор. И ладони, и запьястья. Все то, что так легко дает природа и без чего жизнь становится мукой.

Немец уже полностью осознал, кто такой одноногий и зачем он пришел. И даже успел подумать о предательской роли теплых, удобных, крепких валенок. Но уже ничего нельзя было изменить. Что ж, солдату не воевать с судьбой. Хоть на фронте, что в тылу. Что будет, то будет. Фатум. Рок.

Короткими птичьими скачками передвигая тело, Митрофан приближался к немцу. Длина бревна определяла время, оставшееся до беды. Топор как будто вел за собой одноногого. Сам по себе. Этот кусок отполированного железа и был фатумом. Для обоих.

Петер отодвинулся, ощущая за спиной, третьим глазом, те пару метров, что оставались до края.

По сторонам он не мог смотреть. Это было бы поиском чьей-то помощи. Да и бессмысленно. Судя по крикам, командам, коротким разговорам, никто этих двоих не замечал, да если бы и заметил, не понял того, что происходило. Скрипели тали, наверх ползли брусья, охваченные с двух сторон веревочными петлями.

– Уйди! Вег! – прокричал кому-то Африкан. – Левый, левый подымай! Линкс вирай! Линкс!

Научился, старый черт.

До всего этого Петеру не было никакого дела. Его глаза были сосредоточены на топоре. В лицо Митрофану он не решался смотреть. Он ощущал чувство своей вины. И всей большой, неподьемной немецкой вины перед этим всегда бедным, несуразным и еще более обедневшим из-за войны народом. Но все же… за что? За что? Он, Петер, не хотел сделать ничего плохого. Ни русским, ни, тем более, этому одноногому, о котором, в сущности, до недавнего дня ничего не знал.

Всем телом он ощутил уже край бревна. Дальше – или падать в снег, как сдавшаяся собачонка, или…

Он остался на месте. Даже склонил голову. Интересно, куда обрушится сверкающий металл? На макушку или на руки? Впрочем, все равно.

В последнее мгновение пленный заставил себя поднять глаза. Капли пота, холодя лоб, поползли по коже и помешали видеть как следует. Да он, в сущности, и не собирался смотреть. Просто выпрямился. Руки сжали бревно еще крепче, большие пальцы руки почти сошлись, словно бы желая сцепиться и не расставаться с этим остро пахнущим смолой, но уже неживым деревом.

Митрофан посмотрел в глаза немца, занося топор. Ждал, что увидит в них умоляющее выражение, может быть, страх. Но ничего этого не заметил. Лишь безразличие тускло светилось в серых зрачках. Знакомое Митрофану выражение, которое приходит к солдату, когда бой складывается плохо, очень плохо, и смерть гуляет, где хочет и как хочет, и ничего не исправить, надо просто делать свое дело до конца и терпеть.

Да, все это очень хорошо было известно Митрофану. Вот так, превратившись в нерассуждающее существо, голодный и холодный, он вместе с другими выходил из окружения, переправлялся через ледяные реки, тонул, видел, как тонут другие, пробегал по минному полю, надеясь на авось… Много раз его вело и спасало лишь безразличие к смерти, сменившее первый, давний новобранческий страх.

Топор хряско опустился. Глубоко вонзился в дерево как раз между большими пальцами немца, заполнив металлом узкую сантиметровую щелочку. Точен был бывалый плотник.

Затем Митрофан поерзал, удобнее устроился на бревне, достал кисет, свернул самокрутку. Чиркнул трофейной зажигалкой. Закурил. И снова посмотрел вниз, на валенки Петера.

А Петер видел только топор, увязший лопастью в твердом, промороженном дереве.

Митрофан протянул Петеру кисет, коротко сказал:

– Кури!

– Данке!

Петер извлек из кисета кусочек газеты, стал крутить цигарку. Его руки при этом дрожали…

– Пасиб, – добавил он.

Похоже, война для этих двоих кончилась.

Глава девятнадцатая

Вышка вознеслась уже высоко над деревней, над тайгой на такую высоту, что, казалось, цепляет низкие зимние облака, серым слоем укутавшие все вокруг. Анохин смотрел на верхушку, задрав голову. Вокруг бегали, суетились, кричали, но он знал, что все это базарное на первый взгляд движение, толкотня, подчиняется строгому рабочему ритму.

Обидно было думать об этом, но, в сущности, он, Анохин, уже как бы и не был нужен стройке. Она жила сама по себе, как растет само по себе дерево, превращаясь из какого-нибудь крохотного семечка в тридцатиметрового великана. Бульбах, Северьяныч и Африкан, организовав руководящую «тройку» и странным образом понимая друг друга с полуслова, жестами и короткими командами указывали, что, как и кому делать. И не мешали друг другу, не сбивались, не противоречили.

Лейтенант усмехнулся. Странный оркестр: высокообразованный немец, побывавший инженером во всех уголках мира, колхозный бригадир и деревянных дел мастер без всякого образования… И ничего. Ладят. Великая объединяющая вещь: дело.

Бульбах подошел к Анохину, держа в руке рабочий блокнот, который сшил ему из старых обойных листов Северьяныч. Стал что-то рисовать, положив плотный блокнот на колено. Анохин поначалу ничего не мог понять. Да он уже и не стремился ни к каким новшествам и предложениям. Ему хотелось закончить вышку. Пусть ненужную… Даже если будет стоять брошенной, без надобности – пусть стоит.

Немецкий инженер-полковник, однако, изобразил точными, короткими движениями умелого рисовальщика какую-то зыбку, а в ней сладко спящего младенца.

– Вайнахтен, – сказал Бульбах, показывая рисунок. – Нушно Аусганштаг… Рухетаг…

Лейтенант порылся в своей школьной и фронтовой памяти. Черт возьми, надо было как следует учить немецкий, а не пулять в старуху-учительницу, подслеповатую старорежимную деву, нажеванные комочки бумаги, делая вид, что ты здесь ни при чем.

Рухетаг… мирный день… Аус… Ну да, это же выходной! Полковник просит выходной! Ну уж дудки. Осталось всего-ничего работы, и вышка будет закончена.

Анохин отрицательно покачал головой. Бульбах посмотрел на него как на сумасшедшего, выражая озабоченность по поводу течения болезни.

– Вайнахтен, – повторил он. Брови полковника полезли вверх. – Вайнахтсабенд… Вайнахтсбаум… Вайнахтсфест…

Анохин все еще никак не мог понять, о чем толкует полковник. Младенец… Выходной…

Бульбах пририсовал к младенцу елку с игрушками, совсем запутав лейтенанта. До Нового года было еще далеко. Неделя. За это врямя они, возможно, успеют закончить вышку.

На всякий случай Анохин коротко сказал:

– Найн. Нихт танненбаум. Рано, успеете… Фрю.

Бульбах посмотрел на лейтенанта совсем уж выпученными глазами. И пририсовал крест. Не православный, без перекладины.

И Анохин, наконец, догадался. Усмехнулся своей несообразительности.

– Ферштейн, ферштейн, – сказал он, облегченно вздохнув. – Найн. У нас нет таких праздников. Мы не празднуем, и вы не празднуйте. Рождество – это религиозный день.

– Правильно, товарищ лейтенант, – раздался откуда-то из-за плеча низкий голос Чумаченко: старшинат всегда поспевал к политической теме. У нас другое. Пусть Первое мая празднуют, Седьмое ноября. Приучать надо. Восьмое марта, опять же. Ихняя баба придумала, Карла Цеткин, – добавил он после некоторого напряжения.

Бульбах, не обратив внимания на реплику старшины, продолжал глядеть на Анохина как на марсианина.

Лейтенант обратил внимание, что вокруг как-то резко потемнело. Он поднял голову. Вокруг него столпились немцы. Все немцы. Спустились даже те, кто был на самом верху. Они ждали. И у всех у них было в глазах изумление. Они удивлялись Анохину. То ли он что-то сделал не так или сказал не то?

Северьяныч, а вслед за ним Африкан, обеспокоенные перерывом в работе, пробились к лейтенанту.

– Товарищ командер, – сказал Северьяныч, желая разрядить обстановку. – Это ж у их самый большой праздник. В Архангельску, в немецкой слободе, завсегда такой день шумно праздновали! И протестаны, и эти… католики… Вместе гуляли. Хорошо… И наших всех звали. Прижимистый народ, а на Рождество всех поили-кормили… Ну, понятное дело, и мы старались ответно…

– Ну как же! И я помню, – поддержал приятеля Африкан. – Складно было. А щас как-то не так… Сначала ихнее, потом пост, Новый год, а потом уж наше. Разнобой. А надо, чтоб гулять, так гулять, а поститься – тоже всем, суместно.

– Помолчали бы, старики, не дурили голову, – буркнул Чумаченко. – Политический момент!

– Дак это мы к тому, что немец без Рождества, как топор без топорища. Вроде бы и топор, а ничего им не исделаешь, – сказал, оправдываясь, Северьяныч.

Анохин чувствовал на себе настороженные, застывшие взгляды. Немцы ждали.

– А мы это… – помялся Африкан. – Раз политический момент, мы тогда на вышку красный флаг вывесим. Шоб, значится, чувствовали… Поверх всего будет, флаг-от!

– Не твои заботы флаги вывешивать, – прервал его старшина. – Это государственное дело, ответственное.

– А хто мне вышку обещал? – возмутился старик. – «Африканова вышка… Африканова…» Было такое? И теперя я желаю показать свою желанию. Я ж не свои подштанники вывешиваю, а красный флаг. Сообразно политическому моменту. Мол, Божеский день справляйте, пожалуйста, а наш флаг над вами.

Чумаченко хмыкнул, и наступила тишина. Нехорошая для Анохина тишина. Ждали решения.

Северьяныч неожиданно выступил с целой речью:

– Надо немчуру уважить, товарищ лейтенант. В деревне уже знают: скоро уходите. Или говорить не хотите? Вся деревня знает, что начальствие до нас едет, будут вас забирать отсель, чо ли? А как же вышка? Столько работы, и коту под хвост?.. Жалко все ж. И работы жалко. И вас тоже. Привыкли мы до вас. Даже до немцев ваших, кость им в глотку, и то привыкли. Поначалу думали: лютые враги, а разглядели поближе – те ж люди, один недостаток, лопочут не по-нашему.

– Заберут – уедем. Мы – люди военные, – сказал Анохин.

– Мы иной раз промежду собой баим, – продолжил свою речь Северьяныч. – Так-то хорошо все наладилось. Народу много, дела много, жисть, можно сказать, в соку, как весной в березе. А уйдете – и стихнет все! И даже жалко, шо немцы уйдуть. Они хоть и не нашего Бога, а ничо народ, роботяшший. Пригляделись мы к им, дак и совсем сходный народ. Как-то перемешались мы с има, как блин с маслом и так ладно живем. А шо лопочут не по-нашему, так это дело наживное… В Библее чо сказано: на Вавилонской башне разбежались все, потому как без понятия языков, а мы их так ладно поняли… и они нас… на своей-то вышке… сошлись… дело исделали.

– Ну, недоделали, – поправил приятеля Африкан. – Надо бы закончить. Коль моя вышка, что ж, без последней клети, без этого… без площадки – как без головы. И сейчас ее, гляди-ко, небось из райцентру, из Лешаковья, видно. Завидуют, чай. А доделаем, так и из Архангельску увидят.

Анохин встал. Решился.

– Ладно. Гут. Вайнахтен! Унд цвай таг вайнахтсфест. Празднуйте, черти… Два дня на гулянку!

Пленные обрадованно загалдели. Но смолкли, как только Анохин предупреждающе поднял руку.

– Но после праздника аврал. По-русски. Надо бы вышку закончить. Штурмарбайт! Вахте цу энде, ферштейн?

Немцы поняли. Согласно закивали. Бульбах хотел возразить, открыл рот, очевидно, желая высказать очередной свой «протест», но передумал.

Мыскин, в своей каптерке на курьих ножках, пополнел, как гусь, подвешенный в мешке на откорм. Теперь, согласно распоряжению старшины, все продукты, которые пленные каким-то образом раздобывали в деревне, сначала сдавались на склад для последнего справедливого распределения.

Дисциплинированные немцы сдавали все, вплоть до малой горбушки хлеба. Это очень радовало завхоза. «Толковый народ, – объяснял он на досуге. – Уважают мою должность».

Перед Рождеством, когда уже готовились к празднику, Пауль явился к Мыскину, постучав о лесенку, ведущую наверх, в помещение.

– Герр интендант, – сказал Пауль, откозыряв. – Фест! Фаертаг! Празник… Кароши продукт… Их мусс фляйш… Ди маргарине… Ди цвибель… Дас мель… Айн вениг картофельн…

К удивлению Игнашки, который оказался тут как тут, прикатив на своих салазках, Мыскин отпустил все, что мог: мясо, комбижир, лук, муку, картошку…

Пауль ушел, сгибаясь под тяжестью мешка и довольно покряхтывая.

– Здорово ты по-ихнему научился, – сказал инвалид. – Просто удивляюсь.

– Так культурный народ, – объяснил Мыскин. – Слышал, как он меня? «Герр интендант»! И честь отдал. Не то что наши: завхоз, завхоз. А то еще хужее: Мыскин, Мыскин. Слово-то несуразное. Как собачонку, ей-богу.

– И я тебя теперь буду звать «товарищ интендан», – сказал Игнашка. – Слово-то, и правда, сурьезно, уважительно… Слышь, отсыпь и мне малость крупицы да с ноготь сальца.

К удивлению Игнашки, Мыскин дал. И поболее запрошенного.

…В овине, в дальнем его углу, горели две плошки, для которых у Мыскина неожиданно нашлось масло.

Несколько немцев наряжали принесенную из лесу елку. Клеили из старых обоев различные фигурки, строгали деревянные игрушки, подвешивали среди густой зелени, спорили. Из кусков невесть где добытого воска скатали несколько нарядных витых свечей, прикрепили к ветвям.

Получилась настоящая рождественская красавица!

К вечеру, сразу после ужина, возле нее собрались почти все пленные. Зажгли свечи, задумчиво смотрели на огньки, на игрушки, вспоминали о доме…

Здесь же, на почетной скамье у самой елки, пристроился и Бульбах. В выутюженном кительке с узкими серебряными погончиками он был строг, но торжественен:

– Впервые я вижу, что в ваших душах сохранились понятия порядка и дисциплины. Побрились, почистились – приятно видеть, – похвалил он солдат. – Хочу сказать вам по секрету: мы отсюда уезжаем! Очень скоро. Скорее, чем вы думаете. Может быть, на новом месте вы, наконец, вспомните о том, что вы были солдатами лучшей в мире армии…

– А как же вышка? – перебил полковника Ганс. – Она ведь еще не закончена!

– Вас, ефрейтор, так беспокоит их вышка? – строго спросил Бульбах. – Вам ее жаль?

– Мне жаль наших трудов, господин полковник. В каждой работе должен быть смысл.

– Они ее бросают. Она им не нужна. Почему? Не знаю! Но думаю, что-то произошло на фронте. Предполагаю, что фюрер ввел в действие свое новое «чудо-оружие». Вы помните, фюрер еще год назад говорил, что у нас готово «вундерваффе», оружие, которого еще не знал мир. К сожалению, мы не получаем известий, но похоже, что это оно. Вполне возможно, что наши войска уже вышли на север. Допускаю, что Мурманск занят норвежским корпусом генерала Дитля и доблестными войсками Финляндии. В таком случае война скоро обернется к нам своим светлым ликом.

Бульбах все более и более воодушевлялся. История с недостроенной вышкой взбудоражила его воображение.

– В таком случае, наши войска скоро будут здесь. Вы, солдаты, скоро вольетесь в действующую армию. Поэтому многим из вас придется задуматься, как он жил до сих пор! Родина спросит с каждого из нас…

Лица немцев, и без того вежливо равнодушные, совсем закаменели. Никому не хотелось воевать. Уж лучше плен. Полковник вздохнул и собрался продолжить речь.

Но в эту минуту Ганс, выскользнувший из овина, чтобы бежать к Феонии с грустным известием о скором уходе, неожиданно вернулся, крича с порога:

– Господин полковник! Взгляните! Там – «вундерваффе»! Да-да! Идите все!

Пленные, за ними и взволнованный Бульбах, выбежали на улицу. И замерли.

Перед ними разворачивалось северное сияние. Это выглядело как безмолвный и таинственный спектакль. Огромная, рваная, зубчатая по нижнему краю бахрома, занявшая половину неба, переливалась всеми красками и, оставаясь при этом голубовато-зеленой, холодной, открывала какой-то иной мир. Бахрома колыхалась в небе. Она то почти исчезала, то вновь возникала, становилась все шире и ярче. Космическое, могущественное выступление загадочной северной природы!

– Нордлихт! Нордлихт! – смеялся Ганс. – Колоссаль!

И он побежал по улице. Этого никто не заметил. Пленные, как зачарованные, глядели на колышущуюся, вспыхивающую неземным огнем, распростертую над горизонтом бахрому. Она вдруг превращалась в гирлянду радужных сосулек, потом, подергиваясь, становилась беспрерывно меняющей цвета полосой ткани, и все это при полном безмолвии зимней ночи.

– Может, это, и правда, новое оружие? – прошептал Пауль.

– Это, повар, огни небесной кухни, – рассмеялся «доктор» Вернер. – Там готовят мороженое… Ты что, никогда не слышал про северное сияние?

– Нет, – сказал простодушный Пауль. – У нас в Безиркирцене такого не было. Только пивной завод и река.

– Сказка, – прошептал Петер. – Вот что я увидел…

Бульбах стоял, растерянный. Его только что потрясла собственная догадка о причине срочного ухода со стройки. И вот на тебе – сами небеса смеялись над ним.

– Майн Готт…

Солдаты принялись прыгать, кричать, хохотать. Радовались как дети.

– Гешутсальве! Салют! Эс лебе Вайнахт!

Запыхавшись, Ганс добежал до дома Феонии, обил на порожке сапоги и смахнул снег веником. Дом Феонии он считал теперь и своим родным домом.

– Теони! Теони! – закричал он еще с порога. – Катастроф! Моя нет здес. Моя нет работа. Вир цурюк фарен. Назад. Лагер! Не хочу лагер.

– Я слыхала, – спокойно сказала Феония и объяснила, помогая себе жестами: – Это еще когда будет. Вышку до конца недостроили.

– Нет вышка! Финита! – и, опустив голову, он вытер рукавом рубахи слезы. Вид пышной деревенской красавицы, которую придется оставить, окончательно расстроил солдата. – Я не хочу лагерь. Я хочу сдес! Ты, я, Теони!

– Я тоже, – она ласково обняла его. – Дак только плетью обуха не перешибешь.

Ганс замотал головой, стараясь понять.

– Не поймал. Нихт фершейн. Вас «дак» цу бедейтен? Что ест «дак»?

– «Дак»? – удивилась женщина. – Дак ничего не значит «дак». Просто слово такое.

– Варум слов нитчего не значит? Не поймал.

– Язык такой.

Он закрутил головой:

– О, русски есик! Руссише шпрахе… Бедни Ганс! Не поймай русски тшеловека.

Феония провела рукой по его лицу, ощущая ладонью влагу.

– Какой ты, однако, немец, – сказала она. – Жалостный. Любишь, значит?..

– Их либа… Лублу, да.

Он обнял ее, и они сели на лавку.

– Я хочу быть здес. Жить. Лебен… Дафай думай, Теони… Дафай.

– Я думаю.

– Не-ет! Дафай много думай, Теони… Карашо думай!

Феония и впрямь задумалась. Тяжелая рука немца грела ее. Ей не хотелось отпускать эту руку.

– Будем думать. Завтра, – сказала она. – А сегодня праздник? Может, пойдем туда?

– К шорту прасник!.. Вас ист гир? – Ганс показал на свою грудь.

– Там? Сердце.

– У меня нет сдес серце… У меня сдес унглюк… плехо!

После ужина немцы устроили у себя в овине настоящий праздник. Музыки у них, правда, кроме губной гармоники, не было. Еще были подаренные Африканом ложки, на которых научился играть Бульбах. Но не будет же герр оберст выстукивать на этом диковинном местном инструменте перед солдатами. Приученные у себя в фатерлянде к хоровому пению, пленные складно, как будто век репетировали, запели. Пели о Рейне, о Шварцвальде и о солдатской судьбе на чужбине…

На другой стороне улицы, привлеченные пением, стали появляться жители села. Через дорогу, поближе к овину, не переходили. Слушали. Праздник-то вроде бы чужой.

Чтобы удивить деревенских, австриец Бруно передал Петеру свою гармонику и начал с исключительным старанием выводить тирольские пассажи, трели и форшлаги. Он обладал прекрасным голосом. Возносясь от низких нот к высоким, он насквозь пронизывал тирольскими песнями всю Полумглу.

Стоя неподалку от овина, крестьяне слушали залихватский и переливающийся голос, такой непривычный для русского уха.

– Ишь, забористо-то как! И где, леший, выучился так-то?

– У их, я слыхал, костерватории таки, там всякому разному обучають.

– У меня кочет был, чемпион, покудова не съели. Веришь-нет, таки сами рулеты выделывал!

– А что, бабы? Айда-те вместе с има петь!.. Нешто мы хужее, чо ли, можем? Подладимся бабьими голосами – ладно будет.

– Не, не дело энто, бабоньки! – вмешалась Евдокия. – Робить вместях – энто можно, и все тако… а гулять с има нам не с руки. Не положено: война ишшо не кончилась…

– И давно ты в нашу церкву перебегла?

– Она в их разочарованая, в немцах.

– Молчи, дура! Что ты знаешь про того немца? Ну, ходил, потому как жрать хотел. А у меня хозяйство. Доглядал, чего там… Митроха меня не упрекнул, а ты, зараза, в чужи дела нос суешь! – вызверилась на свою соседку Евдокия.

– А и правда, – поддержала неизвестно кого Соломонида. – Чего бы там другое, то понять можно, а гулять разом – то постыдно… А давайте сами тут, у их под носом, свое споем. Чай, не хужее получится! Надо бы Палашку позвать. Она-то сколь в районе певала, горлышко золотое, свежее. Пробирающий-от голосок!

Побежали за Палашкой. Она, еще совсем девчонкой, до войны, ездила со «старухами», тридцатилетними певуньями, на всякие смотры да попевки. Разоденутся в концертное: в сарафаны, обшитые северным скатным жемчугом, на головах кокошники или узорчатые платки, все в кружевах, как бабочки-летуньи. Любо-дорого! Палашка хоть и сирота, а пела задиристо и заливисто, весело, будто и горя не видала. Голосок – от Бога, то взлетает жаворонком, то падает на низы, будто в гнездо, вот-вот, кажется, стихнет, захлебнется, а он – вновь ввысь.

Начальство ладошки отбивало: трогательно было девчушку слушать. Каждому хотелось вместе с жаворонком взлететь, даже если вместе с брюхом в дверь не влезает.

Привели растерянную Палашку: давно в полный голос не певала, да еще на людях. Бабы взволновались, затолковали.

– Калистрата бы сюда! Он бы своим баском подкладку сделал. Когда-то хорош был, со слухом да с песельным понятием…

– Нету Калистрата. Он с того дня, как немцев в байнях отпаривали, почти не просыхает. Гонит да пьет. И по соседству все вылакал. Бобыль, без ответности.

– То-то не кажется, не видать его. Он же с до войны леченый от энтого.

– Видать, уветрилось.

– Пошто Калистрата! Небось хрипит теперь, как кобель на цепи.

– Давай ты, Евдокея, вторым голосом. Понизу пойдешь. Ты ж тоже в район ездила, славили тебя в газетах-то!

– Чего начнем, Пелагея? – уважительно спросила Евдокия Палашку, явно польщенная предложением соседок.

Палашка задумалась. Вспомнилась ей песня, которую сочинили какие-то уже забытые музыканты да местные поэты. Любовная. Песня эта тогда в исполнении тринадцатилетней девчонки неизменно вызывала улыбки, а в конце – оглушающие аплодисменты.

– «Вологодско кружево» помнишь? – спросила девушка у Евдокии.

– Дак разве забудешь? Из-за той песни мой Митрофан женихаться стал. Свататься. Больно его задействовало!

Засмеялись. Как давно это было! Казалось, век назад…

– Зачинай, Палашка, а потом уж я, вторым голосом, – сказала Евдокия.

Палашка откашлялась, качнула головой, как бы стряхивая с себя стеснение, потянулась зачем-то на цыпочки, а потом вдруг запела высоким своим, к небу взлетающим голосом, родниково-чистым, переливающимся, пронизывающим не только Полумглу, но и все окрестные леса, до самых дальних далей.

То, что слышал Анохин в час, когда Палашка убаюкивала его боль, было лишь слабою домашнею распевкой, говорящей только о прекрасном слухе, а настоящего голоса девушки он не знал и не узнал до этой ночи.

Вологодско кружево тянется да вяжется,

Я не знаю, милый мой, что сбудется, что скажется…

И вслед Евдокия, а за ней и другие бабы, кто был не лишен певческого дара, разлили неожиданно веселый, залихватский припев:

Северок ты, северок,

Возвертайся, мой милок,

Возвертайся голубком,

Будешь свататься ладком…

Бабьи голоса вплетались в песню один за другим, будто только что репетировали. Да так выходило ладно и как бы привычно, что песня, тоскливая и радостная одновременно, лилась сама собой, как бы рождаясь в звездном небе, в тайге, в огромных двужирных северных избах, в заснеженных кулигах, окружающих деревню.

Вологодско кружево, как туман, белеется,

А я сама не ведаю, что со мною деется…

Немцы примолкли. Теперь они слушали. Кто-то даже распахнул, несмотря на холод, двери овина.

Два мира. Если один поет, другой слушает. И не сойтись им вместе – не те времена.

Рождество! Хоть и не наше оно, не православное, да кто о том думает, когда лет двадцать, а то и более назад, отменили этот чудесный зимний праздник, выгнали с улиц, перевели в избы, за ставни. А вот – вылетел, выскочил на волю.

И полезли бабы в сундуки, извлекли оттуда молью траченные старинные одежды – для повседневной носки не подойдут, а для рождественской колядки сгодятся. Вытаскивали на свет белый какие-то короткие шубейки, выворачивали их мехом наружу. Свеклой и углем сами мазали лица. Доставали из сараев какие-то «коруги» с прибитыми к ним причудливыми, с порядком облезшей серебряной фольгой, месяцами да звездами. Словом, тащили все, что пока еще хранилось среди домашнего хлама и было когда-то непременным рождественским праздничным атрибутом.

И уже вся улица у овина стала многолюдной. Небольшими группками подходили ряженые. Кто-то привел сонного козла, и тот, ничего не понимая в происходящем, дико от страха блеял. Зазвучали другие песни, веселки, озорные колядки. Поющим подыгрывали балалайки и гудки. Звучно постукивали ложки. Диковатая, но очаровательная северная музыка.

Над группками сельчан все еще нет-нет да и загорались, коротко переливались остаточные северные сполохи. Северянам этот свет не в диковинку. Высокие женские голоса прорезали ночное небо:

Слеталися птицы, галки да синицы

стадами, стадами…

Сходились девицы, сбирались молодки

Рядами, рядами…

– Ишь ты, не забыли ишшо. И спеть есть кому, – радовался Африкан и обернулся к Анохину: – Вы ба, товариш начальник, отпустили немцев на наши погулянки. Все одно уж… праздник. Робили вместе, в один топор, в одно дело. Жили с разгоном, как сок в березе по весне. Пущай бы поглядели, как северной народ Рождество справляет. Може, шо и для себя ба восприйняли… И расставанье, известно всем, вроде как намечается.

– Не положено, Африкан, – вздохнул Анохин. – И так уже куда более. Они – пленные, а мы с Германией покамест воюем. Еще люди гибнут…

– Да уж! – поддержал командира Чумаченко. – И так нас за это… за религиозны дела могут по головке не погладить. Совецкая власть церковно-поповское мракобесие еще в семнадцатом отменила. А вам давай танцы с врагами! Оборзели!

Торопливо шедший по улице Мыскин заметил неподалеку от овина застрявшего в сугробе Игнашку. Он был пьян и, пытаясь выбраться, еще больще закапывался в снег.

– Ты чего, Игнат Павлиныч, еще что-то хочешь отморозить? – спросил «интендан».

– Не лайся, – рыдающим голосом сказал Игнашка. – Слухаю отсель… поють-то как… как блин маслом мажуть. Душевно! Оставь меня тут, крупяной начальник, я слухать буду и помру так-то в радости…

– Дур-рак!..

Мыскин схватил Игнашку вместе с его полозяным коном, вынес на наезженную дорогу и стал толкать перед собой.

– Жизня, жизня, – всхлипывал инвалид и размазывал слезы рукавом фуфайки по лицу. – Как сноп соломы… долго загорается, а потом всполыхнет – и все. И только кучка пепла…

Подружка Палашки Анютка разыскала ее в толпе, спросила:

– Може, гадать пойдем? – и, не ожидая ответа, потащила ее из толпы. По пути прихватили еще одну свою сверстницу.

– Куда вы?

– Да гадать!

– Ой, девоньки, а не страшно?

– Чего страшного! – сказала Анютка. – Банник жуткой, токо ежели чужой. А свой на гадании никовды не спужает. Он сам гадания шибко уважаит.

– А покажется? Выйдет?

– Не, никто его не видал. Рази шо лапой по жопе стронет… Ты прислухайся, ежели мягка лапа да волосата, стал быть, за милого да доброго замуж пойдешь, а ежели холодна да когтиста – луче дома сиди… чтоб какой постылый тебя не углядел.

– А не замерзнем-от в байне?

– Я протопила.

По пути забежали к Анютке домой. Торопливо переоделись: на босу ногу надели валенки, на рубашки – кожушки, и побежали к бане, что стояла на задах деревни, у самого речного откоса. Тремя тенями проскочили по улице. Мелькнули мимо Игнашки, который спьяну не смог даже толком разглядеть, кто это был.

В бане они быстренько разделись и улеглись на разогретые полки, спиной кверху.

– А долго ждать-то?

– Ти-хо… Как сон приблазнится, он и явится. Лучину-то погаси!

Стало совсем темно. Где-то что-то потрескивало. Тихонько постукивало.

– Ой, девки!

– Молчи! Так завсегда на гаданье… Видать, пришел уже.

– Кто? Он, что ли?.. Ой!..

– Тс-с!

Возле овина не стихало веселье. Еще вдалеке, как пригасающий костер, тускло посверкивал «нордлихт». Будьбах, одевшись, вышел из овина.

Два конвоира проводили его взглядом.

– Куда его понесло, эту жердь долговязую?

– Пущай идеть! Праздник… никуда не денется, – пробормотал Братчик.

– Може, тоже полюбовницу в деревне завел?

Братчик прыснул в ладонь и пошел сменить лучину – огонек у печи. Немцы не спали. Они стояли у двери, пели. Их было немного. Большинство нар пустовали – лишь скрученные одеяла сверху были прикрыты шинелями.

Бульбах шел по улице. Избы были темны, их хозяева, вероятно, были там, у овина. Праздновали. Лишь где-то вдалеке раздавалось тихое потюкиванье топором. То ли дрова кто-то рубил в столь поздний час, то ли что-то мастерил. И кому пришло в голову работать в такую ночь?

Полковник постоял немного, послушал, подышал морозным воздухом. Поглядел на небо. Сияние угасло. Бескрайний, непонятный, темный мир окружал его, он растворял в себе целые земли, не то что одиноких людей… Сладость поэтической печали охватила полковника. Он даже прикрыл глаза… С трудом вспомнил он полузабытого поэта, который, оказалось, был чужд немецкому духу…

– Хм… Но как писал! Как писал!.. Лорелея… Ундины… Чудеса… На хладной высокой вершине… нет… На хладной и голой вершине стоит одиноко сосна, – тихо, сам про себя, стал бормотать Бульбах. – И дремлет… нет… И снится ей кедр одинокий в далекой восточной стране…

В эту самую минуту чуть протрезвевший Игнашка подкатился к бане, где пытались гадать девушки. В руках он держал старый битый горшок. Сначала Игнашка поскреб острием горшка по срубу бани, постучал, а затем, издав короткий устрашающий вопль, кинул горшок в стену.

Перепуганные насмерть девушки опрометью, одна за другой, стали выскакивать из бани.

Игнашка зажимал рукой свой щербатый рот, чтобы не расхохотаться.

Первой выскочила хоть и в валенках, но без полушубка Анютка. За нею Палашка, босиком, но в наброшенном на плечи полушубке. Третья бежала совсем нагая, почему-то накрыв голову бадейкой. Бадейка, впрочем, скоро свалилась с головы и покатилась по снегу.

Оторопевший Бульбах увидел то, чего не могло быть. В отблесках чистого звездного неба перед ним в полной морозной тишине промчались – или пролетели? – три юных стройных нимфы.

Помотав головой, не веря сам себе, он вновь прикрыл на мгновенье глаза. А когда снова открыл – нигде никого не было. И стояла рождественская тишина, нарушаемая девичьим пением и дальним собачьим лаем.

– Ундины! – прошептал Бульбах и покачал головой. – Три стройных пальмы!

Он решил, что на сегодняшний вечер для него приключений достаточно! Кто знает, что еще за чертовщина может показаться ему в этом сказочном заколдованном краю? И торопливо зашагал обратно.

В овине пленные все еще не спали. Бульбах разделся, забрался на свои нары и долго вслушивался в тихое хоровое пение своих солдат. Затем он, забыв вдруг о своем начальственном положении, достал из-под соломенного матраса африкановы ложки, начал отбивать ими такт.

Постепенно все смолкли. И только оберст самозабвенно стучал ложками и громко, во все горло, сам себе подпевал:

– Ах, Эрика, Эрика, ждешь ли ты меня?..

Разобрало полковника. Заколдовало видение трех ундин.

– Ну вот, – одобрительно отозвался Петер. – А то: «чудо-оружие»… «дальновидный фюрер…».

Глава двадцатая

Бумажные цветы на снегу, обрывки лент, истоптанные сугробы – вот и все, что осталось наутро от праздника. Иные хлопоты нынче пришли в Полумглу. Стройотряд стал готовиться к отъезду. И оказалось, что к нему причастны все жители деревни.

В избе Феонии всю ночь стучал топор Ганса. Это его звуки слышал ночью Бульбах. Ганс заканчивал сколачивать гроб. Без гвоздей. В силу того, что их в деревне действительно не было. Он смазывал заготовки костяным клеем, затем загонял их зубцами в пазы. Держалось на совесть. Последней подбил заднюю стеночку, у ног.

Феония наблюдала за ним. Ганс положил гроб на пол, кинул в голову подушку и лег в него. Изделие оказалось в самую пору. Только ноги пришлось чуть-чуть поджать.

– Дас ист гут? – спросил Ганс.

– Хорошо, хорошо! – ответила Феония. – Способно сотворил… Только вставай оттуда, не залеживайся. Примета плоха. У нас один старик вот так от гроб себе заранее выстругал, да кажинный день стал в него примеряться. И что ты думаешь? Однова вечером лег, да и не встал… Так-то! Правда, ему за сто годов было ужо-то!

Ганс уже стал кое-что понимать по-русски. Во всяком случае, сообразил, что лежать в гробу – плохая примета. Феония за руку потащила его из деревянного ящика.

В добротной избе Соломониды – другие сборы. Худая, похожая на монашку, хозяйка готовила в дорогу Чумаченко. Аккуратными стопочками раскладывала на столе белье, рубашки, носки…

– А энто вам, Петро Петрович, наше, домотканное, самосшитое. Век не износите! – На глазах у Соломониды то и дело проступали слезы. – Энто не какой-то там привозной матерьял, дохлый. На нашей рубахе к сосне за ворот подвесить – век провисишь, ниточка не лопнет… И чамойданчик, видите, пригодился, папанькин ишшо. При царе из Архангельску привез…

Она бережно и аккуратно уложила бельишко в потертый, старинный чемодан.

– Отставить чемодан, Соломонида! – скомандовал Чумаченко.

– Энто с чего же? – удивилась Соломонида.

– Сама посуди, как же я с таким чемоданом – через тайгу? – спросил старшина.

– Удивляюсь я на вас, Петро Петрович! Чи вы не начальник? А пленны на что?.. Прикажете, так они не то что чамойдан, корову через тайгу перекинуть!

Чумаченко только покрутил головой.

– Ну ладно. Валяй.

Он достал свои любимые часы. Щелкнул крышкой. Многозначительно хмыкнул.

– Пойду того… в казарму… для переходу готовить! А то как выйдет какой недосмотр! При начальствии-то… У нас с этим делом строго. Я десять лет при конвое…

– Извесно дело, – всхлипнула хозяйка. – Без вас тут одна порушка сталась бы!.. Писать-от, Петр Петрович, не запамятуйте! У нас с вешней водой почта приходит. В аккурат, кажну неделю.

– В обязательном смысле, – Чумаченко защелкнул крышку часов.

– А энто вам, Петенька, ишшо три пары портянок: двое теплых, а одни легкие, для лета… А может, вас куды неподалеку перекинуть, так вы это… навещайте ковды не ковды…

– Это уж как водится, – кивнул головой Чумаченко и тихо прикрыл за собой дверь.

Анохин лежал с открытыми глазами на своей постели в избе Лукерьи. Уже рассвело, на улице слышались голоса сельчан, но вставать не хотелось. Праздники, строительство прекратили, и идти на площадку было незачем, дела там, можно сказать, закончились. Все! А готовить отъезд – не его забота. Нога подзажила – он попросится на фронт. Хоть в последние дни. Хоть к шапочному разбору. А Чумаченко все время рвался в начальники – пусть попробует. И Мыскин, человек не без способностей, ему поможет. Он им хорошие характеристики напишет.

Что-то белое возникло перед его глазами, и он даже решил поначалу, что видит сон. Но это была Палашка, она стояла перед ним в белой рубахе и с распущенными волосами. Подбородок у нее дрожал от волнения.

– Я вот что… – каким-то не своим, сдавленным голосом сказала она. – Божатка велела: иди, говорит, к нему и возляг… Ты его страждешь, и он к тебе привязан Господней волей. И возвернется он эдак-то уже будто к жене… Я так думаю, она приворот сотворила. Она, правда, говорит: Емеле привороту не надобно, он такой ясный, в нем промысел виден, как огонек в стекле…

Шепча и дрожа, она присела к нему на лавку, погладила его волосы:

– Я ей говорю: Божатка, ты у меня и за матушку, и за батюшку, я к тебе с верою… А только ежели случится чего, ежели робеночек, а Емеля загинет где ни то, как тогда?.. А она: война така, что могуть одне инвалиды остаться да ржавы старики, что ты тогда запоешь? А ежели кто и здоров останется, той бабеляром лихим станет из-за нехватки. И рада будешь от воздуха понести, как Дева Мария!.. А я бы венчаться хотела в Кузьминской-от церкови, да только ты-то комсомолец, тебе не можно… А и так буду я тебе жена хороша, работна и преданна… И песни петь буду. Я их как с полки беру. А скажешь – учись, дак учиться-от буду денно и нощно…

Она вдруг смолкла. Они глядели друг другу в глаза. Он взял ее лицо в свои ладони. Мягко, нежно сжал.

– Не надо так-то, второпях. Не по мне это… Но я действительно тебя не забуду. Как только война кончится, вернусь за тобой. Ты только жди. Я вернусь. Слово даю. – И, поразмыслив, он добавил: – Честное офицерское слово.

– Офицерское, – повторила Палашка, и затем задумчиво спросила: – А пошто ты последний час дичился?.. Я ждала…

– Потому и дичился… Мне тогда, в ту ночь, все-все открылось… Хочу, чтоб все ладом было. По-честному, по-хорошему… Я вот сам без отца вырос. В госпитале когда лежал, все думал, как оно будет, когда война кончится? Сколько сирот на свете останется. И решил тогда: выучусь, в учителя пойду. Или каким другим делом займусь, чтоб с детишкам. Буду их учить и своих воспитывать.

Она доверчиво приникла к нему, то ли плача, то ли смеясь…

Вздрогнули они от настойчивого стука в дверь.

Вбежав, Феония увидела их красные, смущенные лица, следы от слез на щеках у девушки.

– И надо же! Упала к вам, как муха в бражку… Прощению просю! А только беда у нас! Ганс помер!

– Как – помер? – удивился Анохин.

– Да как… зашел попрощаться, бражки выпил, грибков поел – и помер. Лежит бездвижный, как топляк! От беда! От беда!..

Но в голосе Феонии Анохин не услышал искренней печали, и во взгляде красивой и статной вдовушки мелькал хитрый бесенок.

– М-гм… – недоверчиво и пристально посмотрел Анохин на Феонию в ответ на ее фальшивые вздохи. – Бывает!.. Беги к этому… к Бульбаху. Пусть немцы сами во всем разбираются.

– А може, ну их… ну, энтих немцев. Сами бы зашли. Сактировали бы его по совецким законам… И за упокой бы по такому случаю не грех.

– Нет-нет, пусть уж полковник. Ганс – его солдат. Он за него в первую очередь будет ответ держать!.. А у меня и без них хлопот дел невпроворот!..

Феония тихо и печально вышла из горницы.

Первое, что увидел Бульбах при входе в избу Феонии, – крышку гроба, свидетельствущую о несчастье. Полковник не смог удержаться, чтобы не рассмотреть крышку. Всю прощупал ее пальцами.

– Айгеншафтарбайт! – сказал он. – Карашо! Нихт нагель! Нет гвозд! Хороши майстер!

– Ой, о чем вы! Такая, знаете, беда!

Гроб покоился на широкой лаве, в нем лежал, прикрытый простыней, Ганс. Край простыни несколько сполз с лица, и полковника, по правде сказать, смутил бодрый вид мертвеца. Но… Накрытый для поминок стол изумил Бульбаха. Что значит хорошая хозяйка! Только час назад помер солдат, а посредине стола на блюде уже лежала хорошо пожаренная, источающая умопомрачительные ароматы, большущая румяная курица, а вокруг нее всевозможные закуски, туес бражки и бутылка невесть откуда взявшейся «казенки» с сургучной пробкой.

Невероятный народ – русские. Где беда, там и гулянье.

Глотая слюну, Бульбах отвернулся от курицы и достал из кармана осколок зеркальца, вделанный в деревянную оправу. Сначала он осмотрел себя, поправил редкие волосы, потом наклонился и приставил зеркальце ко рту мертвеца.

От придушенного, едва заметного дыхания Ганса зеркальце то и дело слегка запотевало. Симуляция солдата вывела полковника из себя. С презрительной миной он резко поднялся, крикнул:

– Ефрейтор Ганс Бергер! Встать!

Но Ганс породолжал лежать.

Бульбах понял, что Ганс решил симулировать свою смерть до конца и поднять его с гроба может только обращение к совести и долгу.

Вышагивая по просторной избе, Бульбах произнес, возможно, самую красивую в своей жизни речь. Он говорил о недостойном поведении солдата самой лучшей, самой дисциплинированной армии в мире, вспомнил долг, честь и совесть, упомянул о Родине, пристыдил солдата за недостойное поведение, который до того распустился, что жертвует воинской честью ради женщины. Не просто женщины. Русской женщины!

Это была очень длинная речь. И все же в голосе полковника уже не было прежнего энтузиазма. Русский север с его сиянием и видениями разрушил в нем крепость немецкого духа.

Когда Бульбах поворачивался спиной к «покойнику», тот косил глазом и подмигивал Феонии: мол, не бойся, все идет как надо. Уломаем!

Феония тоже изо всех сил старалась уладить конфликт. Для этого у нее в руках было самое мощное оружие. Слушая гневную и патетическую речь Бульбаха, она острым косарем разрезала курицу на части, отчего та истекала соком и одурительно пахла…

Придвинув скамейку, она с поклоном пригласила к столу полковника:

– Пожалуйте к столу, господин офицер! Помянуть… Так у нас заведено… Битте!

Речь Бульбаха стала сбивчевее:

– Немецкий солдат… э-э… принявший присягу… долг перед армией… он… э-э… не имеет права обманывать… это – предательство!..

Курица, курица, черт возьми! А запах! И бражка – русское пиво! Он, кажется, с утра не успел перекусить! И все из-за этого симулянта!.. А эта русская красавица! Как она хороша!.. А может, это… всего одну косточку?.. И одну рюмку водки?

– Война кончается, – продолжил Бульбах. – И даже если… во что я конечно же не верю… победят они, все равно… да-да, вы, ефрейтор Бергер, все равно в глазах всего немецкого народа будете обманщиком и предателем.

Не выдержав таких обвинений, покойник сел в своем гробу:

– Эт-то я-то обманщик, господин оберст? Я предатель?.. А кто в начале войны обещал мне имение в России, четыреста гектаров земли и дешевых работников? Кто меня обманывал? Разве не вы? Кто говорил, что русские – это не люди, это варвары, а мы, немцы, высшая раса, призванная командовать. А разве не ваш фюрер обманывал нас, обещая, что война кончится через месяц?

Феония переводила испуганный взгляд то на одного, то на другого. Ганс, может быть впервые, говорил гневно и быстро. Не было бы драки!

– А кто перед пленом разорвал и выбросил свой партийный билет? Не вы? Кто обещал фюреру стоять насмерть и чуть не первым сдался вместе со всем своим саперным полком? Кто твердил о чудо-оружии? Где оно? Да вас должны расстрелять дважды. Сначала русские, а потом немцы. За предательство и обман!

Бульбах был ошарашен таким натиском ефрейтора. Конечно, это было прямое неповиновение!

Полковник размышлял. Он понял: Ганс действительно очень опасен для него. Ну его!.. В конце концов, пусть он лучше считается мнимым умершим, чем полковник будет подлинным покойником. Ганс нашел то, что хотел: свое имение, свою землю. Ну и черт с ним, пусть живет здесь, в этом краю непуганных ундин и всяких прочих привидений!..

Феония, угадав тяжелые сомнения полковника, чуть ли не силой усадила его за стол. Налила стакан. Подвинула кусок курицы. Убийственные доводы в пользу Ганса были у этой женщины. Сильней, чем доводы самого покойника.

– Ваше здоровье! – подняла свой стакан Феония.

– Прозит!..

Через короткое время они уже все втроем чинно сидели за столом: Феония, покойник и полковник. Груда костей высилась на деревянной тарелке перед Бульбахом. После водки ему налили из туеса бражки. Убийственная смесь!

– «Он был храбрый солдат!..» – запел Бульбах песню времен Первой мировой войны. Ганс стал подпевать. Появилась еще бутылочка «казенки».

Феония под припевку «А у нас на севере мужики все девери, бабы все золовки, до плясанья ловки…» начала пританцовывать. Ганс играл на губах, а Бульбах, взяв со стола две ложки, стал очень умело отстукивать ими ритм.

Феония первая услышала во дворе, а затем и в сенях шаги. Ганс торопливо нырнул в свой гроб, прикрылся простыней.

Бульбах, шатаясь, встал, заплетающимся языком доложил Анохину, что ефрейтор Ганс Бергер действительно скончался.

Лейтенант заметил на столе три кружки, три тарелки с недоеденными кусками курицы. Встретился с умоляющим взглядом Феонии.

– Поминаете, значит, – сказал он. – Не грех помянуть. Хороший был работник. И человек хороший, – и он снял шапку.

– О, да! – согласился Бульбах и, ударив ложками по столу, произнес речитативом: – «Он был храбрый солдат!»

– Так и запишем, – сказал Анохин, прощаясь и отказываясь от предложенного стакана.

Когда дверь за ним закрылась, Бульбах свалился под лавку, сраженный варварской смесью русской бражки и шнапса.

А на окраине села, где располагался небольшой жальник, немного в стороне от фанерных краснозвездных обелисков и крестов в этот же день появился свежий березовый крест с немецкой мятой пилоткой на верхушке. На затеси готическими и, вповтор, русскими буквами было выведено: «Ефрейтор Ганс Бергер. 1912–1945».

Через час ветер и снег сделали свое дело, и новую могилу уже нельзя было отличить от всех остальных…

Начальство не заставило себя ждать. Оно явилось на бронетранспортере, который, пробивая снега, тащил за собой сани-волокушу с палаткой, бочками и ящиками с продовольствием.

Тучный краснолицый подполковник Батюк, выслушав рапорт Анохина, издали в бинокль оглядел вышку:

– Хорошее было бы строение. Даже жаль бросать. Но ничего, ты еще лучшее построишь. Недалеко. Верст в шестьсот отсюда… Видишь, Финляндия уже выбыла из войны, пришлось авиатрассу переносить.

Постепенно вокруг бронетранспортера выстроилась шеренга пленных, а рядышком стояли жители села, все прибывая и прибывая числом.

Батюк посмотрел на пленных. Бульбаха поддерживали Петер и Вернер. Полковник норовил упасть. Голова его была перевязана лоскутом простыни. Он не вязал лыка.

– Они у тебя, Анохин, прямо на партизан стали похожи… Ну, признайся насчет естественных потерь! Ведь сбрехал?

– Виноват, самую малость, товарищ подполковник, – ответил Анохин сокрушенно. – Один ефрейтор скончался от голода и непосильной работы, а второй – полковник, – он указал на Бульбаха, – с тяжелой травмой на стройке. Сотрясение… Не знаю, выживет ли?..

– Ну вот! – обрадованно сказал подполковник. – Меня не проведешь! Но на других командировках потери куда как больше… Там, должно быть, поменьше этого… гуманизму было. Гоняли их как положено!

Тем временем Чумаченко, осознав, что пришел его час, потребовал у радиста Комарова свою докладную и, получив пакет, четким шагом, вздымая снег, приблизился к подполковнику. Откозырял.

– В связи с гуманизмом. Личное донесение. Политическое, так сказать!

Батюк принял донесение, оценил Чумаченко:

– Экой у вас бравый старшина! А усищи-то!.. Ма-ла-дец!

– Служу Советскому Союзу!

Раскрыв донесение, Батюк пробежал глазами несколько строк. Перевел изумленный взгляд на старшину:

– Эт-то что такое? – спросил он, все больше багровея. И принялся читать уже вслух по-начальственному громко: – «…уносишь, дроленька мой усатенький, с собой мое сердечко разбитое. Как же я теперь буду жить-тужить без тебя? Никогда не забуду я наших жарких ночей, как ты щекотал своими гвардейскими усами мои белы груди… Как приедешь на ново место, отпиши. И не спеши заводить себе нову зазнобу. Найду тебя хоть на краю света и усищи твои, мордулечка моя, все как есть повыдергаю…» Что эт-то, в самом деле?

По рядам жителей и конвоиров прокатился смешок. Немцы держались строго, не понимая происходящего.

Чумаченко, едва не теряя сознание, оглянулся на Комарова. Но тот стоял с неподвижным лицом. А что там за толстыми линзами очков – поди разберись!

Батюк порвал письмо на клочки, бросил под ноги.

– Шутки, понимаешь, шутить! Извините! Распоясались здесь! Распустились!.. По прибытии на новое место – десять суток гауптвахты!

Он посмотрел на чемодан, оставленный старшиной.

– Твой чемодан?

– Так точно!

– Ишь какой купейный пассажир! Москва – Сочи! – И скомандовал ординарцу: – Забрось этот сундук куда подальше! Чтоб не позорил Красную армию!

Здоровенный младший лейтенант с автоматом подхватил чемодан и, разок крутнув его, запустил далеко в снег.

– Пить надо меньше! – остывал подполковник. – Чемодан. Ха!

Напряженное и чреватое многими осложнениями молчание разрядил копошащийся где-то у ног собравшихся Игнашка.

– Товарищ полковник! – прокричал он снизу. – Дозвольте правильно политически сказать! Инвалиду-фронтовику!

Голос у Игнашки был сиплый и не очень трезвый. Но подполковник, польщенный повышением в чине, приказал своему рослому порученцу:

– Поднимите фронтовика! Вот на бронетранспортер. Пускай промолвит!

Оказавшись на бронетранспортере, над головами собравшихся, Игнашка сорвал с головы треух и закричал:

– Граждане… мы до немцев становились строго, но сознательно. В работе учили их сициализьму… потому что все же, я знаю, серед немцев были и такие… сознательные… и Карла Марс и его брат Энгель… и эти… Клара… и еще Карла… Словом, как могли! И добились успехов, стройку свою почти исделали… без какой-то малости, наплевать… А нашей доблестной армии и командирам, само собой…победителям слава!

Жители одобрительно загудели.

– Ну, в общем, правильно сказано, – подытожил речь Батюк. – Истинно от народа. От души! Учиться надо! – наставил он свой палец на Чумаченко. – Но прохлаждаться нам некогда, потому как новую вышку надо сооружать срочным порядком… – А ты, – приказал он порученцу, – сбрось инвалиду с полпуда крупы!!

Бронетранспортер пыхнул облаком сизого дыма. Немцы и конвоиры стали выстраиваться в колонну.

– Садись, Анохин! – пригласил лейтенанта Батюк, приоткрыв дверцу бронетранспортера.

– Да не, я в колонне, – ответил лейтенант.

– Ну, дело хозяйское… Была бы, как говорится, честь предложена.

Анохин оглянулся, отыскивая глазами Палашку. Но ее нигде не было видно. Насупленно смотрел, опираясь на костыли и нежно поддерживаемый Евдокией, Митрофан. И Петер украдкой поглядывал на них… Лица… Лица…

Лукерья, вытирая глаза, сделала знак лейтенанту. Анохин посмотрел вдаль и увидел, как по лесенке, ведущей на вышку, взбиралась наверх маленькая фигурка.

Взяв под козырек, Анохин зашагал вместе со всеми; две колеи образовали и две колонны. Лейтенант шагал впереди, держа палку под мышкой.

Задыхаясь, Пелагея поднималась по лестнице Африкановой вышки все выше и выше. Остановилась. Взявшись за перильца, смотрела в ту сторону, куда двигался бронетранспортер, а вслед за ним и вереница людей.

По щекам Палашки катились слезы. Она смахивала их, смотрела вдаль. Но нет, уже не различить отдельные фигуры.

Те же, кто не вышел провожать экспедицию на околицу, глядели из задернутых белой изморозью окон – дети, бабы, мужики.

В избе Феонии приподнялась крышка подпола.

– Ушел колонн?

– Ушли.

Ганс вылез. На нем был сбитый набок треух, во рту самокрутка. Он неловко обнял Феонию, погладил чуть приметно приподнимающийся живот.

Кешка не отрывался от окна.

Ганс присоединился к нему. Вдвоем они смотрели сквозь маленькое, затянутое по краям морозными узорами окно. Продышали побольше проталину в стекле и увидели, как вслед за бронетранспортером далекая вереница людей втягивалась с белого пространства, минуя обетный крест, в темную чащобу.

Шел легкий белый снежок.

Ганс положил руку на плечо парнишки. Оба они молчали, понимая, что произошло нечто очень важное, и началась новая жизнь, неизвестная, пугающая и манящая. И в прошлое уже невозможно вернуться.

А Палашка, задыхаясь, наконец добралась до самой верхушки вышки. Здесь, наверху, дул сильный ветер. Взявшись за ограждение, она смотрела в ту сторону, куда уходили люди. Отсюда, с высоты, маленькая колонна казалась темной гусеницей, ползущей по снегу. Метель накрывала цепочку людей.

Палашка смахивала слезы, напрягаясь, всматривалась. Люди уже исчезли. Белая кулига, темная тайбола. И над всем над этим – метель. Что-то шептала Палашка. Что?

…Уже ступив в тайболу, ему почудился шепот Палашки, явственный такой шепот, тихий, нежный:

Вологодско кружево тянется да вяжется,

Я не знаю, милый мой, что сбудется, как скажется…

Анохин еще раз обернулся. Но уже скрылась деревня, исчезла в снежной пелене вышка. И снег все густел и как туманом накрывал необозримые суземы…

Да, полно, было ли это или только почудилось нам? Может быть, только привиделись эти темные, худые, небритые лица, запавшие воспаленные глаза, только почудились короткие любови, ссоры, недоразумения, примирения?..

Снег времени заносит все следы, и только память, передаваясь от человека к человеку, сохраняет былое, постепенно привнося в некогда происходившее черты былины, сказки, притчи… Снег все покрывает. И белесые мальчуганы и девчонки, родившиеся после ухода чужеземцев, давно уже стали частью русского северного народа, приняв, как родное, этот окающий говорок, эти причудливые словечки, эти обычаи и нравы. Не выделить никого, не различить! Снег времени давно посеребрил их волосы, украсил морщинами…

Примечания

1

«Первый, второй, третий, четвертый, пятый!.. Выйти вперед, пятый!.. Выйти вперед, пятый!.. Пятый!.. Пятый!..» (нем.)

2

«Пляшут жернова…» (нем.)

3

Я подстрелил его, как куропатку, влет (нем.).

4

О, петух! (нем.)

5

Санитары! К господину лейтенанту! (нем.)

6

Командование разрешило одному из ваших товарищей поговорить с вами! (нем.)

7

Смелей, Адольф. Среди них девчонка (нем.).

8

«Виселицы… Виселицы…» (нем.)

Content

Игорь Болгарин, Виктор Смирнов
Обратной дороги нет (сборник)

Обратной дороги нет

День первый. Человек из болота

День второй. Обоз выходит

День третий. Записка в «почтовом ящике»

День четвертый. «Все идет хорошо»

День пятый. Гонта показывает характер

День шестой. Бой в чернокоровичах

День шестой. Измена

День шестой. Топорков раскрывает тайну

День седьмой. Западня

День восьмой. Жребий

День девятый. В Селе Вербилки

День десятый. Лесной кордон. Встреча со Щиплюком

День одиннадцатый. Самый трудный день

День двенадцатый. Последний

И землю снегом замело…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания