Тахира Мафи

Одолей меня

Серия «Разрушенный мир»

Tahereh Mafi

SHADOW ME

DEFY ME

Перевод с английского Е. Бушневой

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House и Synopsis.

© Tahereh Mafi, 2019

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Укрой меня

Глава 1

Звенит будильник, но я уже проснулся, лежу с закрытыми глазами. Сил никаких. Дает о себе знать позавчерашняя тренировка: мышцы болят при малейшем движении, тело будто налито свинцом. Ядовитым.

Голова раскалывается.

Будильник трезвонит и трезвонит. Да ну его! Разминаю мышцы шеи и слышу собственный стон. Будильник все не замолкает. Стену рядом с моей головой сотрясает удар, и Адам приглушенно орет, чтобы я заткнул чертов будильник.

– Каждое утро! – кричит он. – Каждое утро! Ей-богу, Кенджи, я его разобью!

– Ладно, – бурчу себе под нос. – Ладно. Успокойся.

– Выключи его!

Я резко и шумно вдыхаю. Вслепую хлопаю по будильнику, пока тот не замолкает. Мы на базе, наконец-то получили по комнате, однако я так и не нашел тишины. Или уединения. Стены здесь тонкие, как бумага, да и Адам не изменился ни на йоту. Такой же мрачный. Ни капли юмора. Всегда раздраженный. Порой не понимаю, как мы вообще могли подружиться.

Я медленно, через силу, принимаю сидячее положение. Тру глаза, прокручивая в уме список дел на сегодня, и вдруг с ужасом…

Вспоминаю, что произошло вчера.

Черт!

Столько драмы, и все в один день! Нет, лучше по порядку.

Похоже, у Джульетты есть сестра-потеряшка. Кажется, Уорнер ее пытал. Джульетта разругалась с Уорнером и с криком убежала. Уорнера свалил приступ панической атаки. Заявилась его бывшая. Дала ему пощечину. Джульетта напилась. Нет, не так – Джей напилась и обкорнала волосы. Потом я увидел Джульетту в нижнем белье – никак не могу выкинуть из головы эту картинку – и, будто этого мало: поздним вечером, после ужина, я совершил кое-что очень, очень глупое.

Сжимаю голову ладонями и, вспоминая, ненавижу себя. Мне так стыдно, даже больно! Делаю еще один глубокий вдох. Заставляю себя поднять голову. Прогнать мысли.

Еще не конец.

У меня есть комната – маленькая, но своя, с окном и видом на промышленную электроподстанцию. В комнате – стол. Кровать. Туалет. Ванная комната – на этаже, на несколько человек, что меня совсем не напрягает. Ведь собственная комната – роскошь, которой никогда прежде у меня не было. Здорово, что есть место, где в конце дня ты можешь побыть наедине с мыслями. И какой бы ни был дерьмовый день, я цепляю на лицо маску счастья.

Я благодарен.

Я завален работой, измучен стрессом, но я благодарен.

Я произношу вслух: Я благодарен! Жду несколько секунд, чтобы это прочувствовать. Осознать. Заставляю себя улыбнуться, сбросить с лица напряжение, иначе оно превращается в гримасу гнева. Быстро-быстро шепчу «спасибо» – в воздух, в небо, призракам, незримо присутствующим, пока я говорю сам с собой. У меня есть крыша над головой, одежда, еда каждое утро. У меня есть друзья – они для меня как семья. Я один, но больше не одинок. Тело в порядке, голова работает. Я жив. Жизнь хороша. Я постоянно твержу себе: быть счастливым каждый день. Если бы я не делал так, боль убила бы меня давным-давно.

Я благодарен.

Кто-то стучит в дверь – громко, два раза. Испуганный, я вскакиваю. Стук – слишком официально, большинство из нас не заморачивается правилами этикета. Натягиваю штаны и нерешительно открываю дверь.

Уорнер.

Ошеломленно разглядываю его с головы до пят. Не уверен, что прежде он вот так взял бы и появился у моей двери, и не могу понять, что меня удивляет больше: то, что он здесь, или то, что он выглядит так нормально. Ну, нормально для Уорнера. Он выглядит в точности как всегда. Блестяще. Безупречно. Чересчур спокоен и собран для человека, который накануне расстался с любимой. Вот уж не подумаешь, что именно этого парня я нашел лежащим на полу в приступе панической атаки.

– Кх-кх! – Я кашлем прогоняю остатки сна. – Что случилось?

– Проснулся? – Уорнер смотрит на меня так, будто перед ним не более чем насекомое.

– В шесть, как и положено. Все в этом крыле просыпаются в шесть утра. Что не так?

Он заглядывает в комнату и какое-то время молчит. Потом спокойно говорит:

– Кишимото, если бы я подходил к себе с обычной меркой, как к простому, заурядному человеку, то никогда бы ничего не добился. – Смотрит мне в глаза. – Тебе следует ужесточить требования к себе. У тебя определенно есть способности.

– Э? – Я ошеломленно моргаю. – Ты меня хвалишь, что ли?

Он с невозмутимым видом продолжает в упор глядеть на меня.

– Оденься!

Приподнимаю брови.

– Зовешь позавтракать?

– У нас три нежданных гостя. Только что прибыли.

– Ох! – невольно отступаю я. – Вот дерьмо!

– Да.

– Еще дети Верховных главнокомандующих?

Уорнер кивает.

– Они опасны? – спрашиваю я.

Уорнер вроде улыбается, однако вид у него несчастный.

– Были бы они здесь, будь иначе?

– Верно, – вздыхаю я. – Точняк.

– Встретимся внизу через пять минут. Введу тебя в курс дела.

– Что, пять минут? – Моему возмущению нет предела. – Не-е, так не пойдет! Мне надо принять душ. Я даже не завтракал!

– Если б ты встал в три, тебе хватило бы времени на все и еще осталось бы.

– Три утра?! – У меня нет слов. – Ты в своем уме?

И когда Уорнер, без всякого намека на шутку, бросает: «Не задерживайся!», мне становится очевидно – парню реально хреново.

Я тяжело вздыхаю и отворачиваюсь. Ненавижу себя за то, что замечаю такие вещи, что мне постоянно до всего есть дело. И это никак не исправить. Еще в детстве Касл раскрыл мне глаза: он сказал, я чересчур жалостливый. Просто взял и объяснил мне, а я всегда ненавидел себя за то, что я слабак. Ненавидел себя, когда горько плакал, увидев в первый раз мертвую птицу. Или за то, что всегда тащил домой бездомных животных; пока Касл в конце концов не приказал мне остановиться, у нас просто не хватило бы средств их содержать. Мне было двенадцать лет. Он заставил всех выпустить, я рыдал неделю. Ненавидел себя за слезы. Ненавидел, что не могу ничего с собой поделать. Любой на моем месте решил бы: «Забей! Оно тебе надо?» Только не я. Мне надо. Мне всегда надо.

Вот и сейчас мне надо позарез.

Поэтому вздыхаю и говорю:

– Эй, старина… Ты как?

– Прекрасно, – мне в ответ. Быстро и холодно.

Ну вот – получай.

Посмотри лучше на Уорнера. Последуй его примеру. Успокойся и сделай вид, что не замечаешь его воспаленных и натертых докрасна глаз, его вспухших над челюстью желваков. Тебе и своих проблем хватает, у тебя и так полно боли и разочарований, при этом никто даже не поинтересуется, как прошел твой день. Никто не подойдет, не глянет заботливо в лицо, не задумается о том, что ты прячешь под улыбкой. Так почему ты должен переживать о ком-то?

Не должен.

Не лезь к нему, велю я себе.

Хочу сменить тему и открываю рот. Открываю рот, чтобы так и сделать, а говорю:

– Да ладно, брат! Мы оба знаем, что дело дрянь!

Уорнер отводит взгляд. Желваки на его скулах так и заиграли.

– Вчера у тебя был трудный день, – продолжаю я. – У тебя есть полное право и на хреновое утро.

Он долго молчит, потом:

– Я так и не ложился.

Ого, не ожидал.

– Прости. Я понимаю.

Он поднимает голову. Смотрит мне прямо в глаза.

– Ты?

– Да, я!

– Не думаю, что понимаешь. Вообще-то надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы ты знал, каково мне сейчас. Такого и врагу не пожелаешь.

Его слова очень сильно меня задевают. Не знаю что и сказать.

Самое лучшее – уставиться в пол.

– Ты видел ее? – спрашиваю я.

Его тихое «нет» я едва расслышал.

Черт! Мое сердце разрывается от боли за него.

– Не бери в голову, – произносит Уорнер.

Его глаза подозрительно блестят.

– Э-э? Что? Я не…

– Одевайся! – приказывает он. – Жду тебя внизу.

Я, вздрогнув, моргаю.

– Так точно! Иду!

И он исчезает.

Глава 2

Я с минуту стою в дверях, приглаживаю волосы, заставляю себя сдвинуться с места. Сильно болит голова. Я как магнит притягиваю боль. Чужую боль. Она становится моей. Кроме себя, и винить-то некого. Задаюсь вопросом: «А оно мне надо?» – влезаю, куда не просят, и лишь огребаю по полной.

Поворачиваю голову – как больно!

Вот в чем мы с Уорнером точно похожи: оба любим выпустить пар в тренажерном зале. В прошлый раз я переусердствовал с нагрузкой и не сделал в конце тренировки растяжку – теперь расплачиваюсь. Руки поднимаются с трудом.

Набираю побольше воздуха в легкие, выгибаю спину. Растягиваю мышцы шеи. Разминаю плечи.

Слышу – кто-то со свистом проносится по залу. Лили. Она нарочито подмигивает – достала уже. Мне действительно льстит внимание, я не настолько скромен, чтобы отрицать, что у меня красивое тело, но к Лили я равнодушен. А она каждое утро подтрунивает надо мной за то, что хожу без футболки. Она и Иан. Вместе. Эти двое встречаются втихаря почти два месяца.

– Неплохо выглядишь! – подкалывает Иан. – Это пот или масло для младенцев? Ты так блестишь.

Тоже мне шутник.

– Трусы цвета фуксии тебе идут, – не отстает от него Лили. – Хороший выбор. Они прекрасно сочетаются с цветом твоей кожи.

Бросаю на нее недоверчивый взгляд. Я, может, и без футболки, но уж точно – смотрю вниз – в тренировочных брюках. Мои трусы абсолютно не видны.

– Как ты можешь знать, какого они цвета?

– А фотографическая память? – Она постукивает себя по виску.

– Лил, рентгеновского зрения у тебя нет.

– Ты носишь фиолетовые трусы? – В зал проникают голос Уинстона и слабый запах крепкого кофе. – Прикольно.

– Да пошли вы все! – не выдерживаю я.

– Эй! Полегче! Тебе запрещено ругаться! – Уинстон грохочет ботинками по бетонному полу, подходит и сквозь смех замечает: – Я думал, у вас с Каслом уговор.

– Вот и неправда! – возражаю. – Мы с Каслом договорились, что «дерьмо» не под запретом.

Уинстон приподнимает брови.

– Во всяком случае, сейчас Касла здесь нет, – бормочу я. – Поэтому повторяю: пошли вы все.

Уинстон смеется, Иан качает головой, а Лили прикидывается оскорбленной, как вдруг…

– А я здесь! И все слышал! – доносится голос Касла из его кабинета.

Вот засада.

Раньше, когда я был подростком, я ругался похуже, и Касл жутко расстраивался. Он твердил, что беспокоится за меня, что я не умею выражать эмоции без гнева. Он хотел, чтобы я говорил спокойно, подбирал точные слова для своих чувств, а не чертыхался. Касл так переживал, что я согласился обуздать язык. Обещание я дал четыре года назад, о чем уже сто раз пожалел, хоть и уважаю Касла безмерно.

– Кенджи! – Снова Касл.

Знаю – ждет извинений.

Я смотрю через зал и вижу открытую дверь его кабинета. Даже в новых условиях мы живем в тесноте. Уорнер основательно переделал весь этаж, потратил уйму времени и средств, я не жалуюсь, однако…

Спокойствия нет.

Вторжение в личное пространство бесит!

– Виноват! – кричу я в ответ.

Слышу вздох Касла аж из другого конца зала.

– Трогательная сцена раскаяния, – язвит Уинстон.

– Пока! Спектакль окончен, – отмахиваюсь. – Я в душ.

– Тебе не помешает, – опять подкалывает меня Иан.

Устало качаю головой.

– И как я вас, придурков, терплю?

Иан смеется.

– Слушай, может, поборемся? – Я не отвечаю. Он продолжает: – Серьезно. Ты в отличной форме. Давай как-нибудь разомнемся в спортзале. Мне нужен партнер для спарринга.

Я слегка успокаиваюсь, киваю и бормочу «до свидания». Направляюсь в свою комнату, чтобы захватить принадлежности для душа, Уинстон увязывается за мной, останавливается в дверях. Только сейчас я замечаю у него в руках бумажный стакан с крышкой.

– Кофе? – догадываюсь я.

– Не дам! – Уинстон, расстроенный, отодвигается от двери.

– Поделись!

– Что? Нет!

Я смотрю на него в упор.

– Почему ты не можешь сам пойти и взять? – Он поправляет на носу очки. – Это всего лишь мой второй стакан. А мне, ты знаешь, необходимо три, чтобы проснуться хотя бы наполовину.

– Пойми. Мне нужно быть внизу через пять минут, или Уорнер убьет меня, а я еще не завтракал и уже так устал, и я по-настоящему…

– Хорошо. – Лицо Уинстона мрачнеет, когда он протягивает мне кофе. – Ты чудовище.

Я беру стакан.

– Я чудовищно обаятелен.

Уинстон бормочет сквозь зубы что-то нецензурное.

– Эй, кстати. – Я делаю глоток кофе. – Сказал уже, а?

Уинстон моментально краснеет. Отводит взгляд.

– Нет.

Я поднимаю свободную руку.

– Эй… я не настаиваю, нет. Просто интересуюсь.

– Я пока жду подходящего момента, – отвечает он.

– Круто. Конечно. Просто радуюсь за тебя, вот и все.

Уинстон глядит на меня, легкая улыбка кривит ему губы.

Он давно влюблен в Брендана, и об этом знаю я один. Уинстон и не рассчитывал заинтересовать его, так как всем известно, что Брендан встречается только с девушками. Впрочем, несколько месяцев назад у него была короткая связь с неким типом из «Пойнта», вот тогда Уинстон со мной и поделился. Просил никому не говорить, сказал, что хочет сам признаться Брендану в подходящий момент, и с тех пор собирается с духом, чтобы намекнуть ему. Беда в том, что Уинстон считает себя староватым для Брендана, и боится, что если тот его отвергнет, то их дружбе конец. Потому и ждет. Подходящего момента.

Я хлопаю его по плечу.

– Рад за тебя, брат.

Уинстон издает нервный, хриплый смешок.

– Было бы чему радоваться. – Потом встряхивает головой, будто прочищает мозги. – По-любому – наслаждайся кофе. Пойду возьму себе другой.

Я салютую ему стаканом с кофе, одновременно благодаря и прощаясь, а когда отворачиваюсь, чтобы собрать вещи для душа, улыбка соскальзывает с моего лица. Мне в очередной раз напомнили о моем одиночестве.

В два быстрых больших глотка я приговариваю кофе и выбрасываю стакан. Незаметно пробираюсь в душевую, включаю воду. Делаю все машинально. Раздеться. Намылиться. Ополоснуться.

На миг я застываю, смотрю, как набирается в ладони вода. Вздыхаю и прижимаюсь лбом к холодному гладкому кафелю, горячая вода барабанит по спине. Мышцы расслабляются, я испытываю чувство облегчения, тепло и пар уносят напряжение из тела. Я наслаждаюсь душем, волшебство горячей воды окутывает меня, но мысли немилосердно кружатся в голове, клюют разум и сердце, будто стервятники.

Я счастлив, что у меня есть друзья. Люблю их, хотя они и засранцы. Я забочусь о них. Хочу их радовать. Только одно чувство мне не дает покоя: у каждого из них кто-то есть.

У каждого, кроме меня.

От зависти схожу с ума. Хочу забить на все. Мне бы, как Уорнер, стать неприступным как скала, или хотя бы взять пример с Адама, который нашел свое счастье в заботе о младшем брате, – но нет. Я – огромное кровоточащее сердце. Я теряю дни, заставляя себя не обращать внимания на свои желания. На то, что мне позарез нужно.

Может, звучит дико, но я знаю – я мог бы кого-нибудь полюбить. Чувствую это всем сердцем. Способность любить. Быть романтичным и влюбленным. Как будто это моя суперсила. Дар, точно.

А рассказать-то и некому.

Все считают меня шутом.

Я растираю ладонями лицо, крепко зажмуриваюсь и вспоминаю вчерашний разговор с Назирой.

Она сама ко мне подошла. Я вновь и вновь напоминаю себе.

Я к ней не подходил, ни разу. Даже не пытался с ней заговорить после того, как тогда, на пляже, она ясно дала понять, что вот ни капельки мной не интересуется. С другой стороны, у меня, похоже, не было никакой возможности после того поговорить с ней; после того, как весь мир обезумел. Подстрелили Джей, и все пошло наперекосяк, потом это дерьмо, в которое вляпались Уорнер и Джульетта, и вот – что имеем, то имеем.

Кроме того, прошлым вечером я с трудом пытался уложить в голове тот факт, что наша Верховная главнокомандующая приняла на грудь полпинты отменного виски, оставшегося от Андерсона, когда ко мне подошла Назира. Из темноты. Сразу после ужина – черт, ведь ее не было на ужине – и вот она возникла точно привидение, загнала меня в угол, едва я вышел из столовой. Буквально вжала меня в угол и спросила: правда ли, что я умею становиться невидимым.

Выглядела она как сумасшедшая. Я растерялся. Не понимал, откуда она узнала и почему ее это волнует, а она стояла прямо передо мной, требовала ответа, и я решил, что от моего признания хуже не будет.

Поэтому я сказал ей, что это правда. Она вдруг рассердилась.

– Почему? – спросил я.

– Что почему? – сверкнула она глазищами.

Кожаный капюшон на голове затенял ее лицо, под нижней губой поблескивал пирсинг-алмазик, отражая свет ближайшей люстры. Я смотрел не отрываясь на ее рот. У нее слегка раскрылись губы. Пухлые. Мягкие.

Я с трудом отвел от них взгляд.

– Что?

Назира прищурилась.

– О чем ты говоришь?

– Я подумал… Извини, о чем мы?

Она отвернулась, однако я успел заметить на ее лице выражение недоверия. Или возмущения. А потом, быстрее молнии, она повернулась ко мне.

– Ты что, все время прикидываешься немым? Или ты всегда разговариваешь как пьяный?

Я застыл. Боль и смущение вихрем закружились у меня в голове. Боль – от оскорбления, смущение от…

Вот дела, что происходит-то?

– Что? – возмутился я. – Я не разговариваю как пьяный.

– Ты пялишься на меня как пьяный.

Черт, она такая хорошенькая.

– Я не пьяный, – уточнил я. Глупо. Я тряхнул головой и напомнил себе, что следует рассердиться – в конце концов, она ведь меня оскорбила, – и сказал: – П-любому, ты сама подошла ко мне, ясно? Этот разговор затеяла ты. Я не знаю, что тебя взбесило… Черт, я совсем не понимаю, почему ты так переживаешь. Не моя вина, что я могу быть невидимым. Так получилось.

А потом Назира скинула капюшон, и ее темные волосы, тяжелые и шелковистые, рассыпались по плечам. Она что-то произнесла, что я совершенно не услышал, мой мозг вскипел от непосильной задачи: должен ли я сказать ей, что вижу ее волосы? Понимает ли она, что я могу их видеть? Разрешает ли она мне на них смотреть? Рассердится она или нет, если скажу, что я их вижу? Притом на всякий случай я и не собирался смотреть на ее волосы, однако не хотел ей говорить, что их вижу, потому что боялся – она опять их спрячет, а я, если честно, от всей души любовался ими.

Назира щелкнула пальцами перед моим лицом.

– Что? – моргнул я, а потом, понимая, что сегодня перестарался с этим словом, добавил: – М-м?

– Ты меня не слушаешь.

– Я вижу твои волосы, – решил я сказать.

Назира возмущенно вздохнула. Она определенно раздражена.

– Я не всегда закрываю волосы.

Я потряс головой.

– Я не знал.

– Я не могу, даже если бы хотела. Это незаконно, понимаешь?

Я хмурюсь.

– Тогда почему ты покрываешь голову? Что за ерунда?

Она скрестила руки на груди. Волосы у нее – длинные. Темные. Глаза – глубокие, цвета майского меда. Они ярко блестели на смуглом лице. Назира была пугающе красива.

– Я знаю многих женщин, которых лишили права так одеваться, когда к власти пришло Оздоровление. В Азии раньше жило много мусульман, ты знал? – Ответа она не ждала. – Я была вынуждена молча смотреть, как мой отец отдает приказы раздевать женщин. Солдаты гонялись за ними по улицам и срывали с них одежду. Рвали платки с их голов, позорили. Это было жестоко и бесчеловечно, и всему этому я свидетель. Мне исполнилось только одиннадцать лет, – прошептала Назира. – Я возненавидела отца за то, что он сделал. Я ненавидела его за то, что заставлял меня смотреть. Поэтому я, как могу, стараюсь отдать дань уважения этим женщинам. Для меня это символ протеста.

– А-а.

Назира вздохнула. Она выглядела расстроенной, а потом вдруг усмехнулась. Невесело как-то, скорее горестно, но я подумал, что это уже прогресс.

– Я только что рассказала тебе кое-что очень важное для меня, и все, что ты можешь сказать, – «а-а»?

Я подумал. Потом, с осторожностью:

– Нет.

Она внезапно улыбнулась, почему – непонятно. Закатила глаза, но лицо ее просветлело, и она как-то сразу стала выглядеть моложе и симпатичнее, и я не мог отвести от нее взгляд. Я не понял, что сделал такого, чтобы заслужить ее улыбку. Возможно, и не заслужил. Просто она смеялась надо мной.

Все равно.

– Я, м-м, думаю, это реально круто, – проговорил я, – надо же было что-нибудь выдать по поводу важности того, что она мне рассказала.

– Ты думаешь, это круто? – удивилась Назира.

– Ты знаешь. – Я кивнул, указывая на ее волосы. – То, что делаешь. Твоя история. Ты знаешь.

Вот теперь она расхохоталась по-настоящему. Громко. Прерывая смех, закусила губу и покачала головой. Мягко сказала:

– Ты расстроился, да? Тебе совсем плохо от этого.

Я моргнул. Не понял ее вопроса.

– Тебе ужасно не нравится со мной разговаривать, – пояснила она. – Я заставляю тебя нервничать.

Я побледнел.

– Да. Нет. Я не то хотел сказать…

– Наверное, я была немного жестока с тобой, – вздохнула Назира. Отвела взгляд. Опять закусила губу. – Мне показалось – в первую нашу встречу, – показалось, что ты будешь вести себя как засранец. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Ну, думала, ты со мной заигрываешь. Чтобы подцепить меня. Поиграть и бросить.

– Что? – Моему удивлению не было предела. – Я? Никогда!

– Да, теперь, кажется, я понимаю, – ответила она мягко. – Большинство знакомых мне парней, в том числе мой брат, самые настоящие придурки, без стыда и совести, и я не ожидала, что ты такой… порядочный.

Я только охнул. Не знал, считать ли это комплиментом.

– Э-э, спасибо?

Она снова рассмеялась.

– Предлагаю начать все сначала, – протянула она руку. – Я – Назира. Приятно познакомиться.

Я осторожно взял ее руку. Задержал дыхание. Мягкая, нежная – по сравнению с моей мозолистой ладонью.

– Привет. Я – Кенджи.

Она улыбнулась. Счастливой, искренней улыбкой. Я почувствовал, что эта улыбка меня доконает. Вообще я был абсолютно уверен, что вся ситуация меня точно доконает.

– Замечательное имя, – сказала она, пожав мне руку. – Ты японец, да?

Я кивнул.

– По-японски говоришь?

Я качнул головой.

– А-а. Сложный язык. Красивый, но сложный. Я учила японский несколько лет, – объяснила она, – но очень трудно выучить в совершенстве. Овладела только на элементарном уровне. Я на самом деле месяц жила в Японии – ну, что раньше было Японией. Вообще-то у меня был длительный тур по перекроенному азиатскому континенту.

Назира еще что-то спрашивала, однако я внезапно оглох. И потерял голову. Она рассказывала мне о родине моих родителей – о стране, которая по идее должна что-то для меня значить, – а я совершенно не мог сосредоточиться. Она касалась своего рта. Обводила пальцем нижнюю губу. Постукивала по алмазу под нижней губой; уверен, что машинально. Смотреть на ее рот, в то время как она разговаривала со мной, обращалась ко мне – одно удовольствие. Я не мог оторваться. Мне хотелось ее поцеловать. Мне много чего хотелось. Прижать к стене. Медленно раздеть. Погладить ее обнаженное тело.

И внезапно…

Ледяной душ.

Неожиданно ее улыбка гаснет. Нежным, встревоженным голосом она спрашивает:

– Эй, ты в порядке?

Не в порядке.

Назира была очень близко. Слишком близко, мое тело недвусмысленно отреагировало, и я не знаю, как остыть. Отключиться.

– Кенджи?

А потом она коснулась моей руки. Она коснулась моей руки; кажется, ее это удивило, она уставилась на свою руку на моем бицепсе, а я замер, стараясь не дрогнуть ни единым мускулом, в то время как ее пальцы касались моей кожи, и от наслаждения, волной прокатившегося по телу, я моментально опьянел.

Она отдернула руку и отвела взгляд. Снова посмотрела на меня.

Явно смутилась.

– Вот дерьмо, – тихо сказал я. – Кажется, я в тебя влюбился.

Тут меня будто молния ударила в голову. Громовым раскатом вбила меня в собственную шкуру. Мне показалось, я умер. Действительно умер, от стыда. Я хотел. Я хотел провалиться сквозь землю. Испариться. Исчезнуть.

Черт, я почти так и сделал.

Я не мог поверить, что произнес эти слова вслух. Не мог поверить, что мой язык предал меня.

Назира, смущенная и ошеломленная, уставилась на меня, а потом как-то – не иначе каким-то чудом – я ухитрился очнуться.

Я рассмеялся.

Расхохотался. И сказал, вполне себе равнодушно:

– Я пошутил. Понятно? Я просто валюсь с ног. Пока. Доброй ночи.

Я смог спокойно – не бегом – вернуться в свою комнату и сохранить остатки достоинства. Наверное.

Кто ж знает, что будет потом.

Вот опять встречусь с ней, возможно очень скоро, и пусть скажет: планировать мне прямой перелет к Солнцу или как.

Черт!

Выключаю воду. Не вытираюсь. Потом глубоко вдыхаю и от ненависти к себе встаю под ледяной душ на десять долгих секунд.

Сработало. Голова – пустая. Сердце – холодное.

Я возвращаюсь из душа.

Тащусь через зал, заставляю колени сгибаться, двигаюсь как инвалид. Гляжу на часы, висящие на стене, и беззвучно чертыхаюсь. Опоздал. Уорнер меня убьет. Мне бы еще часок на растяжку – мышцы все еще зажаты, даже горячий душ не помог, – однако времени у меня нет. Я с досадой понимаю: Уорнер прав. Еще час-другой утром был бы кстати.

Тяжко вздыхаю и возвращаюсь в комнату.

Натянув тренировочные брюки, набрасываю на плечи полотенце: надевать сейчас футболку – пытка. Надо будет стащить одну из рубашек Уинстона: проще пуговицы застегнуть-расстегнуть, чем напяливать на себя свитер. Вдруг слышу чей-то голос. В недоумении оглядываюсь и тут же забываю где нахожусь, и в кого-то врезаюсь.

В кого-то?

Мысли вылетают у меня из головы, все. Кроме двух.

Я пропал.

Я – идиот.

– Ты мокрый. – Назира, сморщив нос, отскакивает назад. – А почему ты?..

Наблюдаю за ней: она осматривает меня сверху вниз. Осматривает снизу вверх. Медленно, будто сканирует мое тело. Я наблюдаю: она прокашливается, старательно отводит взгляд.

Надежда расцветает у меня в груди. Побуждает меня заговорить.

– Эй, – начинаю я.

– Эй, – кивает она, скрещивая руки. – Доброе утро.

– Тебе что-то нужно?

– Мне? Нет.

Я прячу улыбку. Так странно видеть ее взволнованной.

– А что ты здесь делаешь?

Она, скосив глаза, рассматривает что-то за моей спиной.

– Ты… м-м… ты всегда ходишь без футболки?

Я удивлен.

– Э-э, здесь? Ага. Почти все время.

Она снова кивает.

– Я запомню.

Я молчу. Она наконец смотрит мне в глаза.

– Я ищу Касла, – тихо говорит.

– Его кабинет дальше, – указываю ей рукой, – но, скорее всего, он сейчас внизу.

– О, спасибо, – отвечает Назира.

Она смотрит на меня не отрываясь. Она смотрит на меня не отрываясь, и это заставляет все в груди сжаться. Я, почти не осознавая, делаю шаг вперед. Интереса ради. Не знаю, что она думает. Не знаю, испорчу ли все, как прошлым вечером. Но почему-то, прямо сейчас…

Она таращится на мои губы.

Ее взгляд поднимается, встречается с моим, потом она опять смотрит на мои губы. Вот интересно, понимает ли она, что делает? Интересно, понимает ли она, что делает со мной? Мне нечем дышать. Сердце стучит часто-часто.

Когда взгляд Назиры снова встречается с моим, она судорожно вдыхает. Мы так близки, что я ощущаю ее дыхание на своей коже, меня переполняет жгучее желание поцеловать ее. Я хочу заключить ее в объятия и поцеловать, и сейчас, мне кажется, она позволит. Меня бросает в дрожь, кружится голова. Мысли скачут туда-сюда. Я ужасно четко вижу картинку – она в моих объятиях, ее глаза глубоки как омут, затуманены желанием. Я представляю себе: вот она подо мной, ее ногти впиваются в мои плечи, она стонет…

Вот черт!

Заставляю себя отвернуться. Едва не даю себе пощечину.

Я не пацан. Я уже не тот пятнадцатилетний юнец, который на себе брюки не может удержать. Нет.

– Мне, э-э, надо одеться, – говорю и слышу, как дрожит мой голос. – Встретимся внизу.

Однако Назира опять касается меня рукой, мое тело деревенеет, будто я стараюсь внутри себя что-то сдержать. Дикое. Желание, какого я прежде не ведал. Я повторяю себе раз за разом все, что сказала мне Джей – я совсем не знаю эту девушку. Что-то будет. Я не знаю – что, не знаю – зачем, но совершенно точно – я влюблен по уши. Я совсем ее не знаю.

Это ненормально.

– Эй, – произносит она.

Я еще держусь.

– А?

Я тяжело дышу. Заставляю себя отодвинуться, встречаю ее взгляд.

– Я хотела тебе сказать. Вчера. Но не получилось.

– Ладно, – хмурюсь я. Ее голос дрожит, как от страха, моя голова моментально проясняется. – Говори.

– Не здесь. Не сейчас.

– Что-то не так? – пугаюсь я. – Что с тобой?

– О… нет… да… со мной все хорошо. Только… – Она в нерешительности замолкает. Слегка улыбается и пожимает плечами. – Просто кое-что хотела тебе сказать. Так, ничего важного. – Она смотрит в сторону, закусывает губу. Я замечаю, что она закусывает нижнюю губу очень сильно. – Ладно, полагаю, для меня важное.

– Назира. – Я с удовольствием перекатываю во рту звуки ее имени. Она смотрит на меня. – Ты меня пугаешь. Ты уверена, что не можешь сказать мне прямо сейчас?

Она кивает. Напряженно улыбается.

– Не надо пугаться. Я обещаю, ничего страшного. Может, поговорим сегодня вечером.

Мое сердце опять сжимается.

– Конечно.

Она кивает еще раз. Мы прощаемся.

Я лишь на секунду отвернулся, а она уже пропала.

Исчезла.

Глава 3

Уорнер взбешен.

Я сильно опоздал, и он ждет меня внизу, в конференц-зале, сидит на жестком стуле, словно кол проглотил, и пялится на стену.

По дороге вниз я ухватил кекс и теперь быстро вытираю рот, чтобы уничтожить все улики. Я не знаю, как Уорнер относится к кексам, однако чувствую – не очень.

– Эй? – говорю я запыхавшись. – Что я пропустил?

– Это моя ошибка. – Он обводит рукой комнату, даже не смотрит на меня.

– Твоя ошибка, понятно, я уяснил, – быстро соглашаюсь я, – так, чтобы уточнить… а о чем мы говорим?

– Об этой… – Он наконец смотрит на меня. – Об этой ситуации.

Я жду.

– Моя ошибка… – повторяет он и делает театральную паузу, – думать, что я могу положиться на тебя.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Хорошо, хорошо, успокойся. Я уже здесь.

– Ты опоздал на целых полчаса.

– Ну, брат.

Вид у него внезапно становится усталым.

– Дети Верховных главнокомандующих Африки и Южной Америки уже здесь. Ждут в соседней комнате.

– Да? А в чем дело? – удивляюсь я. – Что от меня-то нужно?

– От тебя нужно твое присутствие, – резко отвечает он. – Не знаю наверняка, зачем они приехали, но, судя по всему, надвигается война. Подозреваю, они здесь, чтобы шпионить за нами и докладывать своим родителям. Те прислали их сюда, вроде как они – мои товарищи. В память о прошлой дружбе. Наверное, думают, что нам, молодым, с ровесниками будет проще. В любом случае, по-моему, нам лучше предстать единым фронтом.

– А Джей?

Уорнер поднимает взгляд. Кажется, будто его стукнули, и в его глазах мелькает что-то похожее на боль. Я только моргнул, а он опять как статуя.

– Нет, – говорит. – Еще не видел ее. И в наших интересах, чтобы они пока о ней не знали. – Он замолкает. – А где Касл? Он тоже здесь нужен.

Пожимаю плечами.

– Я думал, он уже спустился.

– Я видел его секунду назад. Пойду за ним.

– Заметано. – Я падаю в кресло.

Уорнер подходит к двери и, поколебавшись, останавливается. Медленно оборачивается ко мне.

– Ты снова потерпел неудачу.

– Что? – Я удивленно таращусь на него.

– В любви. Ты снова потерпел неудачу на любовном фронте. Из-за этого опоздал?

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

– Какого черта, как ты узнал?

– От тебя разит. – Он кивает на меня. – Ты просто испускаешь запах страдания покинутого любовника.

Я в изумлении пялюсь на него. Даже не знаю, стоит ли отрицать.

– Назира, да? – уточняет Уорнер.

Взгляд у него невинный, никакого осуждения.

Заставляю себя кивнуть.

– Она отвечает взаимностью?

– Откуда, черт побери, я могу знать? – Я зло смотрю на него.

Уорнер улыбается. За все утро – его первая человеческая эмоция.

– Подозревал, что она может тебя выпотрошить. Хотя, признаюсь, думал, что она воспользуется ножом.

– Ха! – Мне совсем не смешно.

– Будь осторожен, Кишимото. Считаю необходимым предупредить тебя, что она смертоносна, ее так воспитали. Я бы ее избегал.

– Здорово. – Я в отчаянии обхватываю голову руками. – Чувствую себя просто замечательно. Спасибо за поддержку.

– Тебе следует также знать: она что-то скрывает.

– Что? – Я поднимаю голову.

– Точно не скажу, но чувствую: она что-то скрывает. Пока не знаю что. Просто советую тебе поступать осмотрительно.

Внезапно я чувствую себя больным, меня охватывает паника. Я вспоминаю намеки Назиры. Что же она хотела мне сказать прошлым вечером? Что она может сказать сегодня?

И тут меня озарило.

– Погоди, – хмурюсь я. – Совет перед свиданием?

Уорнер наклоняет голову. Снова мелькает улыбка.

– Услуга за услугу.

Удивленно смеюсь.

– Спасибо, старина. Благодарю.

Он кивает.

Потом изящным жестом открывает дверь и закрывает ее за собой. Уорнер двигается как принц. И одет как принц: начищенная до блеска обувь, безукоризненный костюм и в тон ему рубашка.

Я вздыхаю, во мне растет раздражение.

Завидую ли я? Да, черт побери, я завидую.

Уорнер всегда предельно собран. Он всегда холоден и спокоен. У него ясная голова. Он не лезет за словом в карман. Спорю, у него никогда никаких проблем с девушками; не то что у меня. Ему не стоит никакого труда, ч…

Ух ты!

Я – болван!

Не понимаю, как я мог забыть, что буквально вчера его бросила девушка. Я тому свидетель. Я видел, что было потом. Уорнер в приступе панической атаки рыдал на полу.

Тяжело вздыхаю и обеими руками ерошу себе волосы.

Уорнеру тоже не везет в отношениях, как и мне. Это и утешает, и огорчает. Выходит, с Назирой у меня – никаких шансов.

Как же ненавижу всех и вся!

Ждать мне Уорнера и Касла еще минуты две, и я вытаскиваю из кармана кекс. Нервно ем, отрываю огромные куски и не глядя бросаю в рот.

Когда вошел Касл, я чуть не подавился кексом, просипел ему коротко: «Привет». Касл нахмурился, явно осуждая мое поведение, что я предпочел не заметить. Машу рукой и пытаюсь проглотить остатки кекса. На глаза наворачиваются слезы.

Заходит Уорнер, закрывает дверь.

– Почему тебе непременно надо есть как свинья? – хамит он мне.

Я хмурюсь, пытаюсь возразить, он жестом руки меня останавливает.

– Не смей ничего мне говорить с набитым ртом!

Я, давясь, проглатываю остатки кекса. Прокашливаюсь.

– Знаешь что? Достали уже твои шуточки на мой счет. Нечестно.

Уорнер пытается возразить, я его обрываю.

– Нет. Я не ем как свинья. Просто я всегда хочу есть. Поживи-ка пару лет, голодая до смерти, вот тогда сто раз подумаешь, прежде чем насмехаться над моей манерой есть, ясно, засранец?

Поразительно, как быстро и неуловимо меняется лицо Уорнера. Сжатых челюстей нет как нет, складки между бровями – тоже, только глаза метнули молнию.

Он поворачивается четко на сорок пять градусов от меня. Голос звучит официально.

– Нас ждут в соседней комнате.

– Я принимаю твои извинения, – отвечаю я.

Уорнер опять глядит на меня. Отворачивается.

Касл и я вслед за ним выходим из комнаты.

Ладно, может, я чего-то и не понимаю, только мне эти ребята не кажутся такими уж страшными. Там близнецы – юноша и девушка, они бегло говорят между собой по-испански. И высокий черный парень с британским акцентом. Хайдера, Назиры и Лены нет, однако все вежливо стараются этого не замечать. На самом деле прибывшие очень даже ничего. Особенно Стефан, сын Верховного главнокомандующего Африки. Он абсолютно хладнокровен; от него, в отличие от других, так и разит силой серийного убийцы. У него на левой руке браслет, нечто серебряное с массивными красными камнями, типа рубинов, и я никак не могу отделаться от чувства, что этот браслет мне знаком. Я смотрю на него не отрываясь, пытаюсь понять, почему у меня такое чувство, как вдруг…

Появляется Джульетта.

По крайней мере, я думаю, что это Джульетта.

Она выглядит абсолютно иначе.

На ней экипировка, в которой я раньше ее не видел, черная с головы до пят, и выглядит хорошо – красивая, как всегда, – только другая. Кажется жестче. Зловеще. Я не ожидал, что мне понравится ее коротая стрижка, – вчера вечером небрежная, неаккуратная, Джульетта, должно быть, с утра ее поправила. Стрижка идеально завершает ее новый облик. Простая ультракороткая стрижка.

Ей идет.

– Доброе утро, – говорит Джульетта, ее голос звучит глухо, я тревожусь.

Она произнесла эти два слова так сурово и так непривычно, что я даже испугался.

– Черт, принцесса, – тихо обращаюсь к ней, – ты ли это?

Джульетта смотрит на меня, – такое ощущение, что сквозь меня, – а жестокое, ледяное выражение ее глаз ранит мое сердце, как никогда ранее.

Не понимаю, что творится с моим другом.

И потом, как будто мало еще дерьма, в дверь врывается Лена, точно ненормальная дебютантка. Наверное, ждала где-то рядом, за кулисами, чтобы эффектно выйти на сцену. Испортить Джульетте игру.

Не сработало.

Я наблюдаю, как Джульетта в первый раз встречается с Леной: так скала встречается с волной. Джульетта непоколебима и высокомерна, я горжусь тем, что она сильна, – хоть и не узнаю ее.

Джей не такая.

Не такая суровая.

Я видел ее яростной – черт, я видел ее безумной, – но никогда бессердечной. Никогда-никогда. Не то чтобы я думал, будто Лена достойна лучшего приема; хрен с ней, с Леной. А вот Джульетта. Игра на публику совсем не в ее характере, это означает лишь одно: ей очень плохо, гораздо хуже, чем я думал. Хуже, чем могу себе представить. Точно боль ее изуродовала.

Я ведь знаю.

Я ее знаю.

Уорнер убил бы меня, если бы догадался о том, что я сейчас чувствую, только это правда: я знаю Джульетту лучше всех. Даже лучше его.

Математика проста: Джей и я знакомы дольше и ближе.

Она и я, чего только мы не пережили вместе! Она – мой самый близкий друг.

Касл тоже мне близок, но он как отец; ни с ним, ни с другими я не общаюсь так, как с Джульеттой. Она особенная. Принимает меня таким, какой я есть. Я же даю ей возможность выплеснуть эмоции; кроме того, мне нравится, как она умеет сопереживать. Она настолько чувствительна, что даже шутка может ее ранить. Вот кто она. Она вся – огромное сердце.

И какую – какую версию Джульетты я вижу сейчас?

Дерьмовую.

Эту версию я не могу принять, потому что уверен: она фальшивая. Что-то идет наперекосяк.

Возросший гул сердитых голосов разбивает мою задумчивость.

Успеваю заметить, как Лена несет какой-то бред. Валентина, одна из близнецов, поворачивается к ней. Напрягаю слух, чтобы услышать, что она говорит:

– Надо было тогда отрезать тебе уши!

Я резко приподнимаю брови.

Смущенный, шагаю вперед и оглядываю комнату в поисках разгадки, однако повисшее вокруг напряжение заставляет всех замолчать.

– М-м, кх, – откашливаюсь. – Я что-то пропустил?

В ответ – тишина.

Кто-то наконец вызывается объяснить. Лена. Однако я уже понимаю – ей лучше не доверять.

– Валентина любит прикидываться.

Николас, другой близнец, резко, сердито отвечает ей по-испански. Валентина хлопает брата по плечу.

– Ничего. Все нормально, пусть болтает. Лена думает, я люблю прикидываться. – Тут она произносит слово по-испански. – Я вовсе не прикидываюсь. – Еще больше слов на испанском.

Стефан в шоке открывает рот, а Лена лишь закатывает глаза. Не понимаю, что происходит.

Начинаю хмуриться. Как-то странно складывается разговор.

Впрочем, когда я гляжу на Джульетту, то с облегчением осознаю: я не один такой. Джей тоже совершенно не понимает смысл их беседы. И Касл. У меня появляется мысль, что и Уорнер сконфужен, однако он вдруг начинает говорить с Валентиной на беглом испанском.

У меня кружится голова.

– Черт, брат, ты тоже умеешь по-испански? Теперь буду знать.

– Мы все говорим на многих языках, – отвечает мне Николас. Он выглядит немного раздраженным, но я ему благодарен за разъяснение. – Мы должны уметь догов…

Джульетта сердито перебивает его:

– Слушайте, парни, меня не волнуют ваши личные драмы. У меня зверски болит голова и миллион дел на сегодня, предлагаю начать.

Ха!

Наверняка у Джульетты похмелье.

Спорю, с ней такое впервые. Не смертельно, конечно, но веселье то еще.

Николас мягко говорит что-то ей в ответ, а затем наклоняет голову в полупоклоне.

Я скрещиваю руки на груди. Не доверяю я ему.

– Что? – Джульетта, смущенная, пристально смотрит на Николаса. – Не понимаю.

Тот улыбается ей. Произносит пару слов по-испански – вот теперь точно над ней насмехается, – я уже готов его осадить.

Уорнер меня опережает. Что-то ему говорит, я не слышу что, но это рассердило Джульетту еще сильнее.

Ну и утро сегодня!

Николáс выдает по-английски: «Мы рады познакомиться с вами», и я окончательно, черт побери, сконфужен; все-таки надо учиться себя сдерживать.

Джульетта отвечает:

– Полагаю, вы все будете присутствовать на сегодняшнем симпозиуме?

Еще один учтивый поклон от Николаса. Куча слов на испанском.

– Это «да», – переводит Уорнер.

И доводит Джульетту до бешенства. Она разворачивается к нему всем телом.

– На каких еще языках ты говоришь? – Ее глаза мечут молнии, и Уорнер так теряется, что у меня сердце сжимается от боли за него.

Все серьезно.

Сегодня им обоим, Уорнеру и Джульетте, фигово. Они старательно прикидываются твердыми, крутыми, собранными, как вдруг – бабах. Стоит Джульетте сказать ему одно только слово, и Уорнер превращается в идиота. Таращится на нее, не в состоянии издать и звука, а она вспыхивает, краснеет до кончиков волос, потому что он смотрит на нее.

О господи!

Вот интересно, Уорнер понимает, как он выглядит сейчас, тупо уставившись на Джульетту и растеряв все слова? И вдруг до меня доходит: я-то сам выгляжу точно так же, когда разговариваю с Назирой.

По телу пробегает невольная дрожь.

Наконец Стефан выводит Уорнера из транса. Прокашливается и заявляет:

– Мы с детства учили много языков. Важно, чтобы главнокомандующие и члены их семей могли между собой общаться.

Джульетта смотрит в пол, пытаясь успокоиться. Когда она поворачивается к Стефану, лицо у нее почти нормальное, только остается пара красных пятен.

– Я думала, что Оздоровление решило избавиться от всех языков, – говорит она, – и что вы общаетесь на едином универсальном языке…

– Sí, мадам Верховная, – отвечает Валентина. (Слово «sí» я знаю. Оно означает «да». Я не круглый идиот.) – Это правда, – кивает она. – Но сначала нам надо было как-то общаться друг с другом, не так ли?

И вдруг…

Не знаю почему, только ответ Валентины обезоруживает Джульетту. Она снова почти похожа на себя. Ее лицо расслабляется. Глаза – чуть печальные – распахиваются.

– Откуда вы родом? – тихо спрашивает она. Ее голос, такой беззащитный, вселяет в меня надежду – надежду, что настоящая Джей возвращается. – Как назывались ваши страны до того, как мир перекроили?

– Мы родились в Аргентине, – отвечают близнецы.

– Моя семья из Кении, – сообщает Стефан.

– Вы ездили друг к другу в гости? – Джульетта поворачивается, внимательно рассматривает их лица. – Вы посещали другие континенты?

Они кивают.

– Ух ты! Наверное, это здорово.

– Вы тоже должны приехать к нам с визитом, мадам главнокомандующая, – говорит, улыбаясь, Стефан. – Нам очень хочется, чтобы вы у нас побывали. Кроме того, – добавляет он, – вы теперь одна из нас.

Улыбка Джульетты сразу умирает.

Ее лицо застывает. Забрало опускается. Она снова в броне, в броне высокомерия, как и была, когда вошла сюда. Говорит строгим голосом:

– Уорнер, Касл, Кенджи!

– А? – прокашливаюсь я.

– Да, мисс Феррарс? – слышу ответ Касла.

Гляжу на Уорнера, тот не произнес ни слова. Только пристально смотрит на Джей.

– Мне хотелось бы поговорить с вами тремя наедине, пожалуйста.

Я перевожу взгляд с Уорнера на Касла, ожидаю, скажет ли кто-то что-нибудь. Оба молчат.

– Э, да-да, – быстро говорю я. – Без проблем.

Я бросаю Каслу сердитый взгляд, типа, какого черта?

Он быстро выпаливает:

– Разумеется.

Уорнер таращится на Джей, продолжая молчать.

Я чуть не стукнул его.

Кажется, Джульетта согласна с ходом моих мыслей; по тому, как она гордо шествует на выход, видно: она просто в бешенстве. Я делаю за ней шаг к двери и вдруг чувствую на своем плече руку. Тяжелую руку.

Мы с Уорнером встречаемся взглядами, и – не буду врать – не дай бог увидеть такое еще раз. Глаза у этого парня застывшие. Бледно-зеленые льдинки. Мне стало не по себе.

– Дай мне минутку побыть с ней наедине, – просит он.

Я киваю. Отступаю назад.

– Ага, сколько нужно.

Уорнер исчезает. Слышу, как он зовет Джульетту. Стою дурак дураком, разглядываю открытую дверь и демонстративно не замечаю остальных в комнате. Скрещиваю на груди руки. Откашливаюсь.

– Итак, это правда, – комментирует Стефан.

– Ты о чем? – В удивлении разворачиваюсь к нему.

– Они действительно любят друг друга. – Он головой указывает на открытую дверь. – Эти двое.

– Ага, – смущенно отвечаю я. – Правда.

– Мы, конечно, слышали об этом, – говорит Николас. – Но интересно увидеть собственными глазами.

– Интересно? – приподнимаю я бровь. – Интересно что?

– Довольно трогательно, – вмешивается Валентина.

Касл подходит ко мне и тихо напоминает:

– Минута прошла.

– Хорошо, – киваю я. – Ладно, ребята, увидимся позже. Если вы, парни, еще не завтракали, можете без зазрения совести стащить с кухни парочку кексов. Они вкусные. Я уже попробовал.

Глава 4

Мы выходим из зала, и я резко торможу, едва не упав. Уорнер и Джульетта ушли недалеко, стоят лицом друг к другу, видно – у них жаркий, серьезный разговор.

– Надо убраться отсюда, – говорю Каслу. – Не будем им мешать.

Касл не реагирует. Пристально смотрит на Уорнера и Джей с напряженным выражением лица, таким я вижу его в первый раз.

Похоже, совсем его не знаю.

После всего, что Уорнер сказал мне вчера, – что Каслу все известно о трудной жизни Джульетты: родители отвергли ее, сбагрили Оздоровлению, ее расценивали только как оружие, и что Касл меня под прикрытием послал, чтобы забрать ее, – я почувствовал себя немного странно. Не паршиво, нет. Просто странно. Этого откровения абсолютно недостаточно, чтобы я мог потерять веру в Касла: мы столько вместе пережили, моя любовь к нему по-прежнему крепка.

Однако ощущение странное.

Будто я выбит из колеи.

Так и подмывает спросить Касла: почему он все держал от меня в секрете? Жажду объяснений. И, по некоторым соображениям, не могу заставить себя их потребовать. По крайней мере, не сейчас. Может, конечно, я боюсь получить ответы на свои вопросы. Боюсь, что узнаю о себе нечто такое.

– Да. – Касл наконец прерывает молчание, звуком своего голоса разгоняет мои мысли. – Наверное, не надо им мешать.

Я перевожу на него взгляд.

– Ты думаешь, им плохо вместе, да?

Касл, удивленный, поворачивается ко мне.

– Наоборот. Удача, что они нашли друг друга в этом жестоком мире. Просто, если они хотят стать счастливыми, им надо исцелиться. Каждому лично.

Он отворачивается, чтобы снова посмотреть на Уорнера и Джульетту.

– Жалею, что между ними еще столько невысказанного. Хочу, чтобы они потрудились над собой, выкинули из своего прошлого ядовитые тайны.

– Нехило!

Касл улыбается.

– Никак иначе.

Крепко обнимает меня за плечи.

– А ты. Вот что мне хочется больше всего – чтобы ты понял сам себя. Ты замечательный, симпатичный юноша, умеешь сострадать другим, ты просто в лепешку разобьешься ради любимого человека.

Изумленный, я отступаю.

– Почему ты это говоришь?

– Мне следовало давно тебе сказать, – вздыхает он. – Я хочу, чтобы ты понял: Назире очень-очень повезло, что в нее влюбился именно ты. Жаль, что ты этого не понимаешь. Да, она красивая, превосходная, но ты…

– Что? Погоди-ка… – Мне стало тошно. – Откуда ты?

– О, – удивляется Касл. – Так это был секрет? Я и не знал. Мои извинения.

Сквозь зубы чертыхаюсь.

Он смеется.

– Должен сказать: если хочешь сохранить свои чувства в тайне, тебе стоит сменить тактику.

– Ты о чем?

Касл пожимает плечами.

– Ну да, ты ж не видишь себя со стороны, когда она рядом. У тебя все на лице написано. Вот такими буквами.

Я со стоном опускаю голову на руки.

А когда наконец я готов ответить и поднимаю лицо, то от увиденного забываю все слова.

Уорнер и Джульетта так…

Так страстно, прямо здесь, в холле… По-моему, раньше я не видел, как они целуются. Замираю, смущенный. Надо, видимо, отвернуться – понимаю, что надо. Ну неприлично подглядывать. Однако я загипнотизирован.

Совершенно ясно: между ними сумасшедшая химия.

Мне всегда казалось, что их отношения не имеют будущего. Я не мог понять, как такой бесчувственный парень, как Уорнер, мог понравиться такой чувствительной девушке, как Джульетта: она-то без эмоций не может ни есть, ни спать, ни дышать. А Уорнер, по-моему, сухарь до мозга костей. Меня беспокоило то, что она многое ему доверила, а что получила взамен? Дерьмо? Психопата с кучей пиджаков?

В общем, я боялся, что Джульетта не получит ту любовь, какую она заслуживает.

А вот сейчас, вдруг…

Их отношения приобретают смысл. Все, что Джей мне о нем говорила, приобретает смысл. Не думаю, что уже понимаю Уорнера, но очевидно: она зажигает в нем огонь. Когда он ее обнимает, он выглядит живым. Человечным, каким я раньше его не видел.

Похоже, Уорнер влюбился.

И не просто влюбился, а безнадежно. Когда они отрываются друг от друга, оба словно немного не в себе, Уорнер особенно. Его всего трясет. А когда Джульетта стремительно убегает по коридору, я понимаю: добром это не кончится.

Мое сердце болит. За них обоих.

Вижу, как Уорнер, прижавшись к стене, сползает вниз, ноги совсем его не держат. Оседает на пол и застывает.

– Я с ним поговорю, – бросает мне Касл, его потрясенный вид меня изумляет. – Найди мисс Феррарс. Ее нельзя сейчас оставлять одну.

– Так точно! – выдыхаю я. Потом: – Удачи!

Он только кивает.

Мне приходится долго тарабанить в дверь. Джульетта наконец открывает, бросает: «Не беспокойся!» и собирается уже захлопнуть дверь, когда я задерживаю ее ногой.

– Не беспокоиться о чем? – Я проскальзываю внутрь. – Что происходит?

Джульетта пересекает комнату, уходит от меня как можно дальше.

Я не понимаю. Не понимаю, почему она со мной так. Только я открываю рот, чтобы спросить, как она:

– Ничего! Я ни с кем не хочу разговаривать. Пожалуйста, уходи. Да идите вы все к черту! Мне плевать.

Я вздрагиваю как от боли. Ее слова бьют меня точно камни. Джей разговаривает со мной как с врагом, ерунда какая-то.

– Ты… погоди-ка, ты серьезно вот сейчас?

– Я занята, – рявкает Джульетта, по-прежнему на меня не глядя. – Через час мы с Назирой уходим на симпозиум.

– Что? – Во-первых, когда они с Назирой, черт побери, успели стать лучшими подругами? А во-вторых: – Джей, что происходит? Что с тобой не так?

Она круто разворачивается, ее лицо искажено. Она безмерно возмущена.

– Что со мной не так?! А ты будто не знаешь?!

Сила ее гнева заставляет меня на шаг отступить. Приходится себе напомнить, что эта девушка способна убить меня легким прикосновением, если того пожелает.

– Нет, я, конечно, знаю, что произошло у тебя с Уорнером, да, но я подумал, ну, тогда, когда увидел вас там, в холле, я подумал, да, что…

– Кенджи, он мне лгал! Лгал все время. Во всем. И Касл. И ты тоже…

– Стоп! – Я успел схватить ее за руку, чтобы она опять не отдалилась от меня. – Погоди! Я тебе не лгал. Не вали это дерьмо на меня. Я ничего такого не делал. Черт! Не понимаю, что и Каслу-то сказать. Не могу поверить, что он и от меня держал все в секрете.

Джульетта вдруг сникает. Ее глаза наполняются слезами. Наконец-то я понял. Она решила, что я тоже ее предал.

– Так ты не в курсе? – шепчет она. – Ты не заодно с Каслом?

– Не-а. Нет. – Я подхожу к ней. – Вообще без понятия, пока Уорнер вчера мне не рассказал.

Она смотрит на меня недоверчиво.

Ничем не могу помочь, только закатить глаза.

– Как мне тебе верить? – произносит она безнадежно. – Все мне лгут…

– Да ладно, Джей, – качаю я головой. Не могу поверить, что должен такое говорить. Не могу поверить, что она сомневается во мне, – она раньше так со мной не разговаривала. – Ты меня знаешь. Я не кусок дерьма. Это не в моем духе.

Единственная слезинка пробежала по ее щеке, и зрелище это было одновременно и душераздирающее, и утешительное. Вот девушка, которую я знаю. Чью дружбу я ценю. Чья душа нараспашку.

– Клянешься? – шепчет она.

– Эй! – Я протягиваю руку. – Иди сюда, детка.

Она, похоже, еще не совсем мне верит, однако подходит ближе, и я обнимаю ее, крепко-крепко прижимаю к груди. Она такая крошечная. Маленькая птичка с хрупкими косточками. Никогда не подумаешь, что она несокрушима. Что она может одним жестом содрать с тебя шкуру, если захочет. Я чуть сильнее обнимаю ее, тихо и нежно глажу по спине и чувствую, как она успокаивается. Я ощущаю тот момент, когда напряжение покидает ее, когда она обмякает в моих объятиях. Слезы, горячие, ручьем текут по моей груди.

– С тобой все будет хорошо, – шепчу я, – обещаю.

– Врешь.

Улыбаюсь.

– Ладно, вероятность, что я прав, – пятьдесят процентов.

– Кенджи?

– М-м?

– Если я узнаю, что ты мне соврал, клянусь богом, я тебе все кости переломаю.

Я трясусь от неожиданного приступа смеха.

– Э, ага, ладно.

– Я не шучу.

– Угу. – Я глажу ее по голове. Такой пушистой.

– Я так и сделаю.

– Знаю, принцесса. Я знаю.

Мы замираем в уютной тишине, все еще обнимая друг друга. Как же для меня важна эта дружба, как же для меня важна Джульетта…

– Кенджи?

– М-м?

– Они собираются уничтожить Сорок пятый сектор.

– Кто?

– Все.

Известие заставляет меня выпрямить спину. В замешательстве я отступаю.

– Кто все?

– Все другие Верховные главнокомандующие. Мне сказала Назира.

Теперь я понимаю.

Ее внезапную дружбу с Назирой.

Должно быть, это и есть секрет Назиры, о котором говорил Уорнер. Значит, она решила предать Оздоровление. Либо всем нам лжет.

Хотя последнее маловероятно.

Может, и глупо на что-то надеяться, но в тот вечер Назира была откровенна со мной, целую речь толкнула: о символе протеста, о дани уважения опозоренным женщинам, о своей ненависти к отцу.

Может, большой секрет Назиры как раз в том, что она здесь, чтобы помочь нам? Может, нечего бояться? Может, эта девушка – само совершенство?

Я вдруг усмехаюсь как идиот:

– Так Назира хорошая, а? Она на нашей стороне? Хочет помочь?

– О господи, Кенджи, пожалуйста, сосредоточься…

– Да я ничего. – Поднимаю руки и отступаю. – Просто сказал, что она дьявольски хороша.

Джульетта смотрит на меня как на сумасшедшего и смеется. Слегка шмыгает носом и сбрасывает несколько забытых слезинок.

– Итак, – я продолжаю разговор, – к делу. Подробности? Кто? Когда? Как? И так далее.

– Не знаю. – Джульетта качает головой. – Назира постарается разузнать. Может, на следующей неделе или чуть позже. Дети главнокомандующих присланы, чтобы следить за мной и докладывать своим родителям, но в первую очередь они прибыли на симпозиум, потому что другие главнокомандующие хотят знать, как поведут себя лидеры остальных секторов, увидев меня. Назира думает, эта информация подскажет им дальнейшие действия. Предполагаю, что счет идет на дни!

Меня охватывает паника. «Счет идет на дни» – не то, что я хотел услышать. Я-то надеялся на месяцы. Ну хотя бы недели.

Паршиво.

– О черт!

– Ага. – Джульетта смотрит на меня затравленным взглядом. – Кроме того, что они решили полностью уничтожить Сорок пятый сектор, у них в планах и меня захватить в плен. Оздоровление, вероятно, хочет снова меня забрать. Что бы это ни значило.

– Снова тебя забрать? – хмурюсь я. – Для чего? Для экспериментов? Пыток? Что они задумали?

– Без понятия. – Джульетта вновь качает головой. – У меня нет никаких догадок. Над моей сестрой, без сомнения, все так же издеваются и ставят эксперименты. Уверена на все сто, что забрать меня хотят не для воссоединения семьи, согласен?

– Ох! – Я отворачиваюсь и вздыхаю. – Драма выходит на новый уровень.

– Угу.

– И… что будем делать?

Джульетта изучающе смотрит мне в глаза. Задумчиво хмурится.

– Не знаю, Кенджи. Они собираются всех убить. Боюсь, у меня нет выбора.

– Ты о чем?

– О том. Мне придется нанести удар первой.

Глава 5

Ухожу от Джульетты в каком-то оцепенении. Столько дерьма за такое короткое время – это нечестно. Вот бы где-нибудь во вселенной был модуль защитного отключения: человечество сглупило по-крупному – бац! – автоматика сработала. Выключатель – щелк! И никакой катастрофы.

Класс.

Я вздыхаю, тошно-то как.

Думаю, нам следует все-все хорошенько обдумать сегодня вечером, после симпозиума, после этого дерьмового шоу. К чертям бы его собачьим, однако Джульетта считает, раз мы уже в игре, то обязаны делать вид и вести себя так, точно все в порядке. Встречаются лидеры всех шести сотен секторов, и мы должны вести себя так, будто все нормально. Не понимаю. Ни для кого не секрет, что мы – наш сектор – предали Оздоровление, потому и не понимаю, зачем нам беспокоиться о правилах игры. Но Касл утверждает, что надо следовать порядку, установленному системой. Покидать сейчас корабль – значит оттолкнуть от себя весь континент. Это будет объявление войны.

Честное слово, нелепость ситуации могла бы меня рассмешить, если бы я не считал, что мы все, возможно, погибнем.

Ну и денек!

По дороге в свою комнату я встречаю Соню и Сару, проходя мимо, киваю им. Сара хватает меня за руку и спрашивает:

– Видел Касла?

– Больше часа не можем его найти, – уточняет Соня.

Внезапно от прозвучавшего в их голосах волнения меня пронзает страх, и железная хватка Сары отнюдь не успокаивает. Так на них не похоже; сколько я знаю обеих – они всегда спокойны и невозмутимы, несмотря ни на что.

– Что-то не так? Что-то случилось? Я могу помочь?

Они синхронно качают головами.

– Нам нужно поговорить с Каслом.

– В последний раз я видел его внизу, он разговаривал с Уорнером. Почему бы вам не вызвать его? Он всегда на связи.

– Мы пытались, – отвечает Соня. – Несколько раз.

– Вы можете, по крайней мере, сказать, в чем дело? Так и до инфаркта недалеко.

Сара испуганно спрашивает:

– Ты ощущаешь боль за грудиной?

– Чувствуешь непривычную слабость? – вторит ей Соня.

– Дыхание затруднено?

– Что? Нет, эй, стоп, стоп – я пошутил. Нет у меня никакого сердечного приступа. Просто… ну, я встревожился.

Соня меня не слушает. Она роется в своей объемной сумке, в которой есть всё на все случаи, и выуживает маленькую склянку. Они с Сарой – близнецы и наши целительницы; они милы и в то же время чрезвычайно серьезны. Они врачи с колоссальным чувством ответственности, и никогда ни одну ранку, ни одну болячку не оставят без внимания. Когда-то, еще в «Омеге пойнт», я как-то обронил, что устал и меня тошнит от подземелья, так эти двое уложили меня в постель и требовали огласить весь список моих симптомов. Когда я наконец смог им объяснить, что пошутил, что так часто говорят, когда все надоело, те заявили, что совсем не смешно. Обижались на меня потом еще целую неделю.

– Возьми. – Соня вкладывает мне в руку синий пузырек. – Ты знаешь, мы с Сарой давно над этим работаем и считаем, что средство готово к полевым испытаниям. Это, – кивает она головой, указывая на пузырек в моей руке, – один из пробной партии, хотя у нас нет никаких сомнений в его эффективности. Вполне можно запускать в производство.

Средство привлекает мое внимание.

С трепетом рассматриваю пузырек. Тяжелый. Стеклянный.

– Ух ты! У вас получилось?

Соня и Сара синхронно улыбаются.

Они долго трудились над созданием исцеляющих пилюль. Хотели дать нам в дорогу – на поле битвы – что-то такое, что могло бы помочь нам, когда их нет рядом.

– Джеймс тоже работал с вами?

Соня улыбается еще шире.

– Он помогал.

– А-а. – Я тоже улыбаюсь. – Ну, и как его занятия? Все в порядке?

Обе кивают.

– Да, мы вот-вот его заберем. На дневную тренировку, – говорит Сара. – Он быстро обучается. Тщательно прорабатывает свою мощь.

Я, не замечая этого, вытягиваюсь и выпячиваю грудь как павлин. Не знаю, есть ли у меня такое право, но я горжусь этим малышом.

Я знаю, у него впереди большое будущее.

– Хорошо, благодарю. – Я встряхиваю пузырек. – Непременно возьму с собой, потому что это чудо. И не беспокойтесь. Не будет у меня сердечного приступа. Я серьезно.

– Хорошо, – отвечают обе в унисон.

Я ухмыляюсь.

– Ну так что, скажете, для чего ищете Касла?

Не соглашаются.

– И не скажете, что за срочность такая?

Сара и Соня переглядываются.

Я жду.

Наконец Сара спрашивает:

– Ты помнишь, когда стреляли в Джульетту?

– Три дня назад. – Бросаю на Сару недоверчивый взгляд. – Такое разве забудешь!

В разговор включается Соня:

– Да, но ты не знаешь – и не знает никто, кроме Уорнера и Касла, – что случилось с Джульеттой после. Мы не в состоянии ее излечить.

– Что?! – Я почти кричу. – Как это?

– В пулях был яд, – объясняет Сара. – Он вызывает у нее галлюцинации.

Я в ужасе замираю.

– Мы сутками изучаем свойства этого яда, ищем противоядие, пока безуспешно. Однако обнаружили кое-что… странное. Кое-что очень-очень важное.

После недолгого молчания не выдерживаю.

– И? – Жестом прошу их продолжать.

– Мы хотим все тебе рассказать, честно-честно, – отвечает Соня, – но сначала надо поговорить с Каслом. Он должен узнать первым. – Она колеблется. – Хотя я могу кое-что тебе сказать: то, что мы обнаружили, напрямую связано с татуировками на трупе того, кто напал на Джульетту.

– Парня, которого прикончила Назира, – вспоминаю я. – Она спасла Джульетту.

Они кивают.

Меня снова пронзает страх.

– Хорошо, – стараюсь говорить твердо и беззаботно. Мне совсем не хочется пугать их своими тревогами. – Ладно. Я передам Каслу, чтобы он пришел к вам прямо сейчас. Вы будете в медицинском крыле?

Снова кивают.

Как только я двигаюсь дальше, Сара меня окликает.

Я разворачиваюсь.

– Скажи ему… – Она секунду колеблется, потом решается: – Скажи ему, это касается Двести сорок первого сектора. Нам кажется, это послание. От Нурии.

– Что? – Я, не веря своим ушам, застываю на месте. – Не может быть!

– Да, – говорит Сара. – Мы знаем.

Я перепрыгиваю через ступеньки.

У меня нет времени ждать лифт, кроме того, мои нервы натянуты так, что стоять я просто не могу. Перепрыгиваю через две, через три ступеньки, взлетаю, удерживаюсь рукой за перила.

Вот не ожидал, что день может стать еще более сумасшедшим.

Нурия.

Черт!

Даже не знаю, как Касл отреагирует на ее имя. Он уж давно не слышал о ней. С тех пор… да, после гибели мальчиков. Касл рассказывал мне, что отпустил Нурию, он считал, ей нужно время. Надеялся, что они воссоединятся потом, после того, как она придет в себя. Но восстали сектора, и оказалось почти невозможным найти своих любимых. Первым делом Оздоровление отключило Интернет, и без него мир в одно мгновение стал огромным и пугающим. Все усложнилось. Все почувствовали себя беспомощными. Мне кажется, никто до конца не понимал, как мы зависим от Интернета буквально во всем, вплоть до выключения света. Компьютеры и телефоны изъяли. Уничтожили. Всех хакеров разыскали и публично казнили.

Границы наглухо закрыли.

Потом Оздоровление принялось разъединять семьи. Намеренно. Сначала они заявляли, что делают это ради блага человечества. Называли «новой формой интеграции». Утверждали, что расовые отношения – самое худшее, что только есть, из-за них мы живем изолированно друг от друга, и большие семьи тоже зло – большие семьи Оздоровление относило к династиям, – и эти самые династии только укрепляют однородность среди однородных сообществ. Они заявляли: есть только один способ оздоровить общество – разрушить династии. Они выработали алгоритм, помогающий разнообразить мир, создавая сообщества с определенными соотношениями.

Только недолго Оздоровление притворялось, что печется о благе общества. Вскоре даже одного незначительного нарушения стало достаточно, чтобы тебя забрали из семьи. Опоздал разок-другой на работу, и они отсылают тебя – или, что еще хуже, того, кого ты любишь, – на другой край света. Откуда ты никогда не сможешь найти дорогу обратно.

Так случилось с Бренданом. Его в пятнадцать лет выдернули из семьи и отослали в Сектор 45. Касл нашел его и взял к себе. Лили тоже. Она из места, которое раньше было Гаити. Ей только исполнилось двенадцать, когда ее забрали у родителей. Разместили вместе с огромной группой других перемещенных детей в интернате. Эти хваленые приюты.

В восемь лет я сбежал из одного такого.

Иногда я думаю, что именно поэтому стараюсь опекать Джеймса. Чувствую некое родство с ним. Когда мы были на базе, Адам не рассказывал о своем братишке, который фактически жил в одном из приютов. До тех пор, пока мы не пустились в бега – мы с Джеймсом прятались вместе, а Джульетта с Адамом искали машину, – и я догадался, где мы. Огляделся вокруг и понял, что это за место: для кого.

Для сирот.

По сравнению с другими Джеймсу повезло больше – мало того что у него был живой родственник, так еще этот родственник жил рядом и помог ему устроить личное жилье. Я расспросил Джеймса о его «школе», и его «друзьях», и о Бенни, женщине, которая обязалась приносить ему питание, выделяемое правительством для сирот.

Джеймс обо всем рассказал.

Ночью он спал в своей кровати дома, дни проводил в приюте, вместе с другими такими же детьми. Адам приплачивал Бенни сверху, чтобы она присматривала за Джеймсом. А в конце дня десятилетний Джеймс вновь становился одиноко живущим пацаном.

Вот, наверное, почему я чувствую, что понимаю Адама. Почему я всегда на его стороне, хотя временами он просто чокнутый. Он действительно грубый, несдержанный парень – иногда совсем полный придурок, – но, наверное, тяжело осознавать, что твой маленький братишка живет совершенно один в таком месте, где издеваются над сиротами. Как не сойти с ума от того, что среди ночи твой десятилетний брат с криком и плачем просыпается от приснившегося кошмара, а ты не в силах ему помочь?

Я довольно долго прожил вместе с Адамом и Джеймсом. Кошмары повторялись ночь за ночью. Я видел, как Адам каждую ночь успокаивал брата. Как укачивал его на руках до самого рассвета. Надеюсь, со временем Джеймсу станет лучше, но не уверен, что Адам оправится от ударов, выпавших на его долю. У него явно посттравматическое стрессовое расстройство. Похоже, совсем не спит. Боюсь, он медленно сходит с ума.

Мне иногда приходит мысль…

А как бы я жил с таким грузом каждый день? Остался бы я в здравом уме? Это ведь не просто нестерпимая боль. Это безнадега. Безнадега, которая убивает.

Уж я-то знаю.

Мне в свое время хватило двух часов в приюте, чтобы я понял: взрослым доверять нельзя; и к тому времени, когда Касл нашел меня, девятилетнего беглеца, скрючившегося от холода в тележке для продуктов на обочине дороги, я настолько разуверился в человечестве, что, казалось, меня ничто уже не спасет. Понадобилось немало времени, чтобы Касл сумел полностью завоевать мое доверие. Вначале я все свободное время проводил, отмыкая запертые двери и украдкой роясь в его вещах. В тот день, когда Касл меня застукал, я сидел в его шкафу, рассматривал в альбоме старые фотографии. Я был так уверен, что он отдубасит меня палкой, что чуть не наделал в штаны. От испуга я то становился невидимым, то снова проявлялся. А он, вместо того чтобы наорать на меня, сел рядом и спросил про мою семью; я сказал, что все умерли. Он поинтересовался, как это произошло. Я только качал головой. Не смог рассказать. Не думал, что когда-нибудь смогу.

Касл совсем не рассердился.

Он, кажется, даже не обратил внимания на то, что я рылся в его личных вещах. Просто положил мне альбом на колени и стал рассказывать о своей семье.

До этого дня я никогда не видел, чтобы он плакал.

Глава 6

Когда я наконец нахожу Касла, он не один. И не в себе.

Назира, Хайдер, Уорнер и Касл – все вместе выходят из конференц-зала, и только близнецы выглядят так, будто им все по барабану.

Я пытаюсь отдышаться, все-таки преодолел шесть пролетов лестницы, но голос хриплый, когда я спрашиваю:

– Что случилось? – Киваю Уорнеру и Каслу. – Вы почему такие испуганные?

– Потом, позже, – тихо отвечает Касл.

Он совсем не смотрит на меня.

– Я должен идти, – говорит Уорнер и удаляется. По коридору, все дальше и дальше.

Я смотрю ему вслед.

Касл тоже собирается слинять, я хватаю его за руку.

– Эй! – Пытаюсь поймать его взгляд. – Девушки искали тебя, нужно поговорить. Это серьезно.

– Да, – отвечает напряженно. – Я видел все их сообщения. Уверен, это потерпит. После симпозиума. Мне нужно время, чтобы…

– Нет. – Удерживаю его. – Это очень серьезно.

Наконец Касл, кажется, понимает всю важность того, что я стараюсь до него донести. Его плечи деревенеют. Глаза сужаются.

– Нурия, – говорю я ему.

Вид у Касла становится ошеломленный, как бы в обморок не упал.

– Извините, сэр. За то, что пришлось сообщить. Идите. Сейчас. Девушки ждут в медицинском крыле.

Касл тоже исчезает.

– Нурия – это кто? – Хайдер с любопытством рассматривает меня.

– Его кошка, – отвечаю.

Назира давится от смеха.

– Касл получил срочное сообщение от своей кошки?

– Я и не знал, что у него есть кошка, – с недоумением произносит Хайдер. Он говорит по-английски правильно, однако, в отличие от Назиры, с легким акцентом. – Что-то я не видел животных на базе. Вам, в Сорок пятом секторе, разрешают держать домашних питомцев?

– Не-а. Не беспокойся, это кошка-невидимка.

Назира пытается подавить смех и терпит неудачу. Ее душит кашель. Хайдер, смущенный, смотрит на нее, и я прям вижу тот момент, когда он понимает, что я над ним подшучиваю. И вдруг…

– Hemar. – Он сердито смотрит на меня.

– Что ты сказал?

– Он просто сказал, что ты тупица, – объясняет Назира.

– Прикольно!

– Hatha shlon damaghsiz, – говорит Хайдер своей сестре. – Пошли.

– Подожди, это что – комплимент?

– Не-а. – Назира улыбается во весь рот. – Он просто сказал, что ты идиот.

– Круто. Здорово. С радостью заучу важные слова на арабском.

Хайдер негодующе трясет головой.

– Никакой это не урок.

Озадаченный, я смотрю на него в упор.

– Слушай, – обращаюсь к Назире, – твой брат что, совсем лишен чувства юмора?

– Он не разбирается в нюансах, – все еще улыбается мне Назира. – Пока не растолкуешь ему что к чему, не поймет.

Я в шутку прижимаю руку к сердцу.

– О, прими мое сожаление. Как же тебе трудно.

Она хохочет, однако тут же закусывает губу, чтобы прервать смех. Потом совершенно серьезно произносит:

– Тебе не понять.

– Вы о чем? – хмурится Хайдер.

– Вот видишь? – говорит она.

Я смеюсь, не отрывая от нее взгляда.

Хайдер в ярости.

Догадываюсь, что мне пора закругляться.

– Ладно, ребята, – вздыхаю. – Лучше я пойду. Симпозиум скоро… – Смотрю на часы. – Черт! Через полчаса. Пока.

Вот это зрелище.

В одном помещении шесть сотен командиров и регентов – офицеров в том же звании, что и Уорнер, гул страшный. Люди подходят, занимают свои места, Джульетта на сцене. Мы, группой, чуть позади нее, и врать не буду, мне не по себе. Мы – отличная мишень для какого-нибудь психа с пистолетом. Конечно, мы приняли меры предосторожности – с оружием приходить сюда запрещено, – но все может случиться. Кроме того, мы все согласились, что надо выступить единой сплоченной группой, чтобы усилить впечатление. Девушек оставили на базе, решили, так будет лучше – они будут дольше в безопасности и сумеют в случае чего нас спасти, – Джеймс и Адам, считай, пропали без вести. Касл сказал, Адам не собирается участвовать ни в каких военных действиях. Только если заставят.

Я его понимаю.

В другое время я назвал бы его трусом, но не сейчас. Если б я мог, я бы тоже уклонился. Просто чувствую, что не имею права.

Есть много такого, за что я готов отдать жизнь.

Тем не менее. Джульетта очень даже несокрушима: пока она контролирует свою Энергию, она в безопасности. Все прочие уязвимы – нам остается при первых же признаках опасности бросаться врассыпную. Для борьбы нас слишком мало; рассредоточиться, разбежаться – вот наш шанс на спасение.

Вот такой план.

Чертовски отличный план.

У нас не было ни минуты на обсуждение действий, в последний момент все покатилось кувырком; однако Касл успел дать нам напутствие перед тем, как Джей вышла на сцену. Все, что мы получили. Быстрое: Удачи и берегите себя.

Я нервничаю.

Переминаюсь с ноги на ногу, внутри растет тревога, в то время как толпа затихает. Перед нами раскинулось море суровых людей в форме с характерными красно-зелено-синими нашивками, эмблемой Оздоровления. Я знаю, что это люди с костями, внутренностями, кровью – и все же они как роботы. Одновременно вскидывают головы, моргают в унисон, когда Джульетта начинает говорить.

Страшно до ужаса.

Мы, конечно, понимали, что никто за пределами Сектора 45 добровольно не примет Джульетту как нового Верховного главнокомандующего, но жутко видеть это воочию. Ясно, что у них нет уважения к Джульетте, и, как только она начала говорить о любви к простым людям, к людям, работающим до изнеможения, лишенным семьи, я понял: они еле сдерживают гнев. Конечно, есть причина, по которой многие остаются верными Оздоровлению, – вот оно, доказательство, прямо здесь, перед нами. Этим людям платят больше, плюс привилегии и льготы. Увидев хоть раз, на что готов человек за дополнительную миску риса, не забудешь этого никогда. Оздоровление старается осчастливить избранных. Старается не смешивать с остальными. Они живут свободно в собственных домах с роскошной обстановкой.

Собравшиеся здесь мужчины и женщины презрительно ухмыляются в ответ на речь Джульетты – они не желают принимать ее версию мира. Не желают терять ни свой чин, ни привилегии. Все, о чем говорит Джульетта: о неудачах Оздоровления, о необходимости начать все заново, вернуть людям дома, семьи, право голоса…

Ее речь – угроза для их образа жизни.

А потому меня совершенно не удивляет, что терпение толпы лопается. Чувствую стремительно нарастающее раздражение, и когда кто-то вскакивает на ноги и кричит на Джульетту – высмеивает ее, – понимаю: добром это не кончится. Джульетта пока сдержанна, продолжает говорить, хотя большинство уже орут на нее. Они трясут кулаками и требуют, чтобы она ушла со сцены, требуют изгнать ее за измену, заточить в тюрьму, как минимум за кощунственную речь против Оздоровления, ее голос едва слышен из-за шума.

И тогда Джульетта начинает кричать.

Это плохо. Просто паршиво, мои инстинкты призывают меня к панике, ясно, что в этой бойне только один конец. Я стараюсь сохранить хладнокровие, незаметно оглядываюсь, но когда ловлю взгляд Уорнера, понимаю: он чувствует то же самое.

Мы оба понимаем.

Миссия провалилась.

Надо убираться отсюда ко всем чертям как можно быстрее.

Как вдруг…

– Это засада. Скажи своим. Немедленно уходите.

Что за черт! Я резко оглядываюсь, чуть не падаю. Назира. Я слышу Назиру. Я уверен – голос ее. Только нигде саму ее не вижу.

Я умираю? Наверняка.

– Кенджи. Послушайся меня.

Я застываю на месте.

Чувствую тепло ее тела. Чувствую ее губы возле моего уха, кожей чувствую ее легкое дыхание. Я знаю, как это делается. Черт, это изобретение – мое.

– Ты невидима. – Я едва шевелю губами.

Ее волосы щекочут мне шею, когда она наклоняется ближе, и я сдерживаю дрожь. Так странно. Так странно ощущать сразу столько чувств.

Ужас, страх, беспокойство, желание. Я сбит с толку. Ее ладонь на моей руке, когда она говорит:

– Надеюсь, смогу объяснить позже. Но ты уже понял. Сейчас вам надо бежать.

Черт!

Поворачиваюсь налево, к Иану, шепчу:

– Все, брат, ретируемся.

Иан смотрит на меня, его глаза на секунду расширяются, потом он хватает Лили за руку и командует:

– Марш! БЕГОМ!

Грохочет выстрел и… тишина.

Все вокруг вдруг резко затормаживается. Все движения вязнут в тишине, как при замедленном воспроизведении. Я даже могу видеть пулю: как она летит, неотвратимо, мощно, прямо Джульетте в лоб.

И ударяется с глухим чмоканьем.

Я едва дышу. Испуг рвется наружу. Развязка наступает быстро, очень быстро, я без понятия, что будет дальше. Надо уносить ноги, надо удирать отсюда ко всем чертям немедленно, но – не знаю почему, я не могу заставить свои ноги двигаться. Не могу заставить себя отвести взгляд.

Никто не может.

Толпа хранит мертвое молчание. Люди таращатся на Джульетту. Похоже, они не поверили слухам. Похоже, решили убедиться лично: семнадцатилетняя девушка действительно смогла убить самого страшного за всю историю деспота, а теперь стоит перед толпой и после неудавшегося покушения сдирает со лба пулю, словно прихлопнутую муху.

Подозреваю, теперь они убедились в правдивости слухов.

А вот Джульетта, кажется, не на шутку рассердилась. Она с удивлением и гневом смотрит на расплющенную пулю в своей руке. Издали та похожа на помятую монетку. Джульетта с отвращением бросает ее на пол. Звук от встречи металла с камнем звонкий. Изысканный.

И тут началось…

Толпа совсем свихнулась. Все вскакивают с мест, выкрикивая угрозы и ругательства, выхватывают оружие, а у меня в голове: Откуда, черт побери, они это взяли? Как они это пронесли? Кто нас предал?

Грохот выстрелов взрывает воздух.

Громко чертыхаясь, бросаюсь к Каслу на защиту – как вдруг слышу. Я слышу прежде, чем вижу. Удивленный вздох. Тяжелый стук. Вибрацию под ногами.

Брендан лежит на земле.

Уинстон всхлипывает. Я отчаянно прорываюсь сквозь строй товарищей, падаю на колени, бегло осматриваю Брендана. Он ранен в плечо. Легко. С ним будет все хорошо.

Бросаю Уинстону пузырек с пилюлями и говорю, чтобы закинул несколько Брендану в рот, говорю, чтобы он зажал рану, убеждаю его, что Брендан поправится, нужно только отнести его к Соне и Саре, как вдруг…

Меня будто громом стукнуло.

Ведь я же знаю эту девушку.

В панике оглядываюсь, кричу:

– Джульетта, НЕТ!

Но у нее уже отказали тормоза.

Глава 7

Она кричит.

Кажется, выкрикивает слова. Да, слова. И она их кричит, кричит яростно, во всю мощь своих легких. И… я не верю глазам – она будто… взрывается, сея вокруг разрушения.

Все происходящее похоже на сон.

Конечно, я знал о силе Джульетты – и знал, что мы не до конца ее исследовали, – однако и представить не мог, что она способна на такое.

Вот такое:

По потолку змеятся трещины. Сильнейшие толчки сотрясают стены и пол, даже зубы. Под ногами все вибрирует. Люди от потрясения застыли на месте, помещение ходит ходуном. Раскачиваются люстры, свет зловеще мигает. Новый толчок, и три массивные люстры отделяются от потолка и при ударе об пол разбиваются вдребезги.

Хрусталь брызжет во все стороны. Воцаряется полумрак, и трудно что-либо разглядеть. Я смотрю на Джульетту, она застыла с открытым ртом в ужасе от вида разрушений. Я понимаю: она уже молчит. Однако не в силах ничего остановить. Выпустила энергию на волю и теперь…

Та не может бесследно исчезнуть.

Дрожь с новой силой раскалывает пол, разрушает стены, сиденья и людей.

Глазам своим не верю, пока не вижу кровь. Долю секунды все кажется обманом – искалеченные тела с развороченными грудными клетками, подобно раскрытым крыльям бабочки. Все кажется розыгрышем, похожим на дурацкую шутку, на неудачную театральную постановку. Когда же кровь, густая, вязкая, просачивается сквозь одежду и обивку кресел, капает с застывших пальцев, я осознаю: от этого ужаса мы не оправимся никогда.

Джульетта только что одним махом убила шесть сотен человек.

Этот кошмар будет преследовать нас всю жизнь.

Глава 8

Я протискиваюсь сквозь застывшую группу ошеломленных, затаивших дыхание друзей. Слышу непрерывное хныканье Уинстона и спокойные, ободряющие слова Брендана о том, что рана не так страшна, как выглядит, что с ним все будет в порядке, что бывало и хуже, и он выжил…

А моя первоочередная задача – быть рядом с Джульеттой.

Добираюсь до нее, обнимаю, она не замечает; это напоминает мне тот момент, когда я нашел ее, стоящую над Андерсоном, с пистолетом, направленным в его грудь. Джульетта тогда сильно испугалась – до ужаса – того, что натворила, едва могла говорить. Выглядела так, будто затерялась где-то внутри себя, будто нашла в голове комнатку и там заперлась. Потребовалось время, чтобы убедить ее вернуться.

В тот раз она даже не убила никого.

Я пытаюсь оживить в ней хоть какое-то чувство, умоляю ее прийти в себя, обратиться к разуму.

– Знаю, дерьма сейчас немерено, Джей, но не думай об этом! Очнись! Выбрось из головы! Надо уносить ноги!

Она и бровью не ведет.

– Принцесса, пожалуйста. – Я тихонько ее трясу. – Нам надо уходить… быстрее…

Она никак не реагирует, даже не шевелится, и я понимаю: у меня нет выбора, надо ее вести. Тяну ее назад. Безвольное тело тяжелее, чем я ожидал, она издает тихий всхлипывающий звук, похожий на рыдание. Мои нервы от страха натянуты до предела. Киваю Каслу и остальным, чтобы уносили отсюда ноги без меня, оглядываюсь вокруг в поисках Уорнера, и до меня доходит, что его нигде нет.

То, что случилось потом, просто выбивает из меня остатки кислорода.

По комнате пробегает рябь. У меня темнеет в глазах, проясняется, вновь темнеет – только на сей раз по бокам.

Что за чертовщина!

А потом, внезапно…

Джульетта пропадает.

Пропадает. В самом деле. Просто исчезает. Вот она в моих объятиях, а в следующую секунду – мои руки сжимают пустоту. Я хлопаю глазами, наверное сошел с ума, оглядываюсь по сторонам и вижу: в аудитории все начинают шевелиться. Рубашки порваны, лица поцарапаны, однако никто не умер. Напротив, ничего не понимающие, они все начинают вставать и окружать нас. Кто-то сильно меня толкает. Я смотрю. Иан орет на меня, требует, чтобы я шевелил конечностями, пока есть шанс; я его отталкиваю, кричу, что мы потеряли Джульетту, что я не вижу Уорнера. Иан не реагирует, выпихивает меня вперед, вниз со сцены. Я слышу, как ропот толпы переходит в рев, и понимаю – выбора у меня нет.

Надо бежать.

Одолей меня

Кенджи

Она кричит.

Кажется, выкрикивает слова. Да, слова. И она их кричит, кричит яростно, во всю мощь своих легких. И… я не верю глазам – она будто… взрывается, сея вокруг разрушения.

Все происходящее похоже на сон.

Конечно, я знал о силе Джульетты – и знал, что мы не до конца ее исследовали, – однако и представить не мог, что она способна на такое.

Вот такое:

По потолку змеятся трещины. Сильнейшие толчки сотрясают стены и пол, даже зубы. Под ногами все вибрирует. Люди от потрясения застыли на месте, помещение ходит ходуном. Раскачиваются люстры, свет зловеще мигает. Новый толчок, и три массивные люстры отделяются от потолка и при ударе об пол разбиваются вдребезги.

Хрусталь брызжет во все стороны. Воцаряется полумрак, и трудно что-либо разглядеть. Я смотрю на Джульетту, она застыла с открытым ртом в ужасе от вида разрушений. Я понимаю: она уже молчит. Однако не в силах ничего остановить. Выпустила энергию на волю и теперь…

Та не может бесследно исчезнуть.

Дрожь с новой силой раскалывает пол, разрушает стены, сиденья и людей.

Глазам своим не верю, пока не вижу кровь. Долю секунды все кажется обманом – искалеченные тела с развороченными грудными клетками, подобно раскрытым крыльям бабочки. Все кажется розыгрышем, похожим на дурацкую шутку, на неудачную театральную постановку. Когда же кровь, густая, вязкая, просачивается сквозь одежду и обивку кресел, капает с застывших пальцев, я осознаю: от этого ужаса мы не оправимся никогда.

Джульетта только что одним махом убила шесть сотен человек.

Этот кошмар будет преследовать нас всю жизнь.

Я протискиваюсь сквозь застывшую группу ошеломленных, затаивших дыхание друзей. Слышу непрерывное хныканье Уинстона и спокойные, ободряющие слова Брендана о том, что рана не так страшна, как выглядит, что с ним все будет в порядке, что бывало и хуже, и он выжил…

А моя первоочередная задача – быть рядом с Джульеттой.

Добираюсь до нее, обнимаю, она не замечает; это напоминает мне тот момент, когда я нашел ее, стоящую над Андерсоном, с пистолетом, направленным в его грудь. Джульетта тогда сильно испугалась – до ужаса – того, что натворила, едва могла говорить. Выглядела так, будто затерялась где-то внутри себя, будто нашла в голове комнатку и там заперлась. Потребовалось время, чтобы убедить ее вернуться.

В тот раз она даже не убила никого.

Я пытаюсь оживить в ней хоть какое-то чувство, умоляю ее прийти в себя, обратиться к разуму.

– Знаю, дерьма сейчас немерено, Джей, но не думай об этом! Очнись! Выбрось из головы! Надо уносить ноги!

Она и бровью не ведет.

– Принцесса, пожалуйста. – Я тихонько ее трясу. – Нам надо уходить… быстрее…

Она никак не реагирует, даже не шевелится, и я понимаю: у меня нет выбора, надо ее вести. Тяну ее назад. Безвольное тело тяжелее, чем я ожидал, она издает тихий всхлипывающий звук, похожий на рыдание. Мои нервы от страха натянуты до предела. Киваю Каслу и остальным, чтобы ноги отсюда уносили без меня, оглядываюсь вокруг в поисках Уорнера, и до меня доходит, что его нигде нет.

То, что случилось потом, просто выбивает из меня остатки кислорода.

По комнате пробегает рябь. У меня темнеет в глазах, проясняется, вновь темнеет – только на сей раз по бокам.

Что за чертовщина!

А потом, внезапно…

Джульетта пропадает.

Пропадает. В самом деле. Просто исчезает. Вот она в моих объятиях, а в следующую секунду – мои руки сжимают пустоту. Я хлопаю глазами, наверное сошел с ума, оглядываюсь по сторонам и вижу: в аудитории все начинают шевелиться. Рубашки порваны, лица поцарапаны, однако никто не умер. Напротив, ничего не понимающие, они все начинают вставать и окружать нас. Кто-то сильно меня толкает. Я смотрю. Иан орет на меня, требует, чтобы я шевелил конечностями, пока есть шанс; я его отталкиваю, кричу, что мы потеряли Джульетту, что я не вижу Уорнера. Иан не реагирует, выпихивает меня вперед, вниз со сцены. Я слышу, как ропот толпы переходит в рев, и понимаю – выбора у меня нет.

Надо бежать.

Уорнер

– Я его убью, – повторяет она, сжимая кулаки. – Я его убью…

– Элла, не будь дурочкой, – говорю я и собираюсь уходить.

– Когда-нибудь, слышишь! – Она догоняет меня, ее глаза блестят от слез. – Если он не перестанет тебя бить, клянусь, я его убью. Вот увидишь.

– Ха-ха-ха!

– Не смешно!

Я оборачиваюсь.

– Никто не может убить моего отца. Он неубиваемый.

– Неубиваемых нет!

Не отвечаю.

– Почему твоя мама ничего не делает? – Хватает меня за руку.

Я встречаюсь с ней взглядом, она сильно испугана.

– Почему его никто не остановит?

Раны на моей спине уже затянулись, но иногда болят. Элла – единственная, кто знает об этих шрамах, знает, что начал творить папа в мой день рождения два года назад. В прошлом году, когда семьи всех главнокомандующих приехали к нам с визитами, она заскочила ко мне в комнату, узнать, куда подевались Эммелина и Назира, и застала меня в тот момент, когда я разглядывал в зеркале свою спину.

Я просил ее молчать о том, что она видела, а она давай плакать и твердить, что надо кому-нибудь рассказать, что она скажет своей маме. А я ответил:

– Если ты скажешь маме, то мне еще больше достанется. Пожалуйста, не говори, ладно? Он больше не будет.

Но он опять это сделал.

Только теперь он стал злее. Заявил, что мне семь лет и я уже большой, чтобы плакать.

– Мы должны что-то придумать. – Ее голос слегка дрожит. Еще одна слезинка скользит по щеке, она быстро ее стирает. – Надо кому-нибудь рассказать.

– Хватит! Не хочу больше об этом говорить.

– Но…

– Элла, оставь.

– Нет, мы должны…

– Элла. – Я ее прерываю. – Боюсь, с моей мамой что-то не так.

Ее лицо вытягивается. Гнев затихает.

– Что?

Я очень долго боялся произнести это вслух, высказать свой страх. Мое сердце колотится.

– О чем ты? Что с ней не так?

– Она… болеет.

Элла удивлена. Смущена.

– Если она болеет, мы можем ее вылечить. Мои мама и папа смогут ее вылечить. Они такие умные; они могут все. Они ее вылечат.

Я трясу головой, мое сердце несется вскачь, стучит у меня в ушах.

– Нет, Элла, ты не понимаешь… По-моему…

– Что? – Она берет мою руку. Стискивает. – Ну?

– По-моему, мой отец ее убивает.

Кенджи

Мы отступаем.

База недалеко, самое лучшее – добраться до нее пешком. Едва мы оказываемся на открытом пространстве, как вся наша группа – я, Касл, Уинстон, раненый Брендан, Иан и Алия – становится невидимой. Кто-то беззвучно шепчет мне «спасибо», только я тут совсем ни при чем.

У меня сжимаются кулаки.

Назира.

Всего за пару дней она вскружила мне голову. Не следовало ей доверять. Сначала она меня ненавидит, затем ненавидит еще больше, потом с чего-то решает, что я не засранец, и хочет со мной подружиться. Не могу поверить, что запал на нее. Не могу поверить, что я такой идиот. Она же все время со мной играла. Возникла из ниоткуда, скопировала мою суперспособность, а следом – прямо тогда, когда она набилась Джульетте в подружки, – нам на симпозиуме устраивают засаду, и Джульетта вроде как убивает шесть сотен человек.

Не может такого быть. Чушь собачья!

Не может это быть простым совпадением.

Джульетта пошла на симпозиум потому, что Назира поддержала ее. Она убедила Джульетту, что так будет правильно. И за пять секунд до того, как Брендан получает пулю, Назира советует мне бежать. Сообщает, видите ли, что у нас с ней похожие суперспособности.

Вот дерьмо!

А я, балбес, повелся на хорошенькое личико. Надо было поверить Уорнеру: ведь говорил же он, что Назира скрытничает.

Уорнер.

Господи. Я даже не знаю, что с ним.

В ту минуту, когда мы добираемся до базы, невидимость исчезает. Не уверен, значит ли это, что Назира пошла своим путем, однако медлить, чтобы разобраться, мы не можем. Заново создаю над нашей группой слой невидимости; нужно продержаться, пока мы не попадем в безопасное место; вернуться на базу – это еще полдела. Солдаты начнут расспрашивать, а у меня нет ответов.

Они будут в ярости.

Мы всей группой пробираемся на пятнадцатый этаж, в наш дом на базе Сектора 45. Уорнер только-только закончил переделку всего этажа, полностью его расчистил для нашей новой штаб-квартиры, мы только перебрались, – как случилось все это дерьмо. Не буду пока думать об этом, не сейчас.

Иначе мне станет плохо.

Сразу же, как только мы собрались в общей комнате, пересчитываю всех по головам. Оставшиеся в живых члены «Омеги пойнт» – все тут. Появились Адам и Джеймс – узнать, что случилось; Соня и Сара здесь пробыли ровно столько времени, чтобы услышать новости, а затем отвели Брендана в медицинское крыло. Уинстон исчез вслед за ними.

Джульетты и Уорнера нет.

Быстро обмениваемся версиями произошедшего. Вскоре убеждаемся, что все видели практически одно и то же: трупы, кровь, хаос и после – менее кровавое завершение. Кажется, никто не удивляется лихо закрученному повороту событий так, как я. Потому что, по словам Иана: «Здесь все время творится черт-те что, это не странно». Только вот удивительно…

Никто не видел, что случилось с Уорнером и Джульеттой.

Никто, кроме меня.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Сердце бешено колотится. Я весь будто в огне, горю от негодования.

Не может быть!

Первой начинает говорить Алия:

– Как вы думаете: они мертвы?

– Возможно, – отвечает Иан.

Я вскакиваю на ноги.

– СТОП! Они не мертвы.

– Почему ты так уверен? – спрашивает Адам.

– Я знал бы, если бы они были мертвы.

– Что? Каким обр…

– Я просто знал бы, ясно? – прерываю его. – Я знал бы. Они не мертвы. – Делаю долгий успокаивающий вдох. – Мы не будем психовать, – произношу как можно спокойнее. – Всему должно быть логическое объяснение. Люди просто так не исчезают, правильно?

Все таращатся на меня.

– Вы знаете, что я имею в виду, – злюсь я. – Мы все знаем, что Джульетта и Уорнер не могли сбежать вместе. До симпозиума они никак не могли бы договориться. Значит, делаем вывод: они похищены. – Я замолкаю. Оглядываюсь вокруг. – Правильно?

– Или мертвы, – снова Иан.

– Еще раз скажешь, Санчес, и я обещаю, что сегодня ночью кто-то точно станет мертвым.

Иан тяжко вздыхает.

– Послушай, я не говорю тебе назло. Дело в том, что ты с ними сблизился, а нам, остальным, они не были так близки. Поэтому я могу на все это посмотреть со стороны, трезво оценить обстановку.

Он ожидает, что я буду возражать.

Я молчу.

Иан снова вздыхает.

– Я просто советую тебе отбросить сейчас эмоции и спокойно все обсудить. Я понимаю, ты не хочешь согласиться с тем, что они мертвы, но вероятность того, что они мертвы, очень высока. Уорнер предал Оздоровление. Я удивлен, что они не попытались убить его раньше. И Джульетту – я полагаю, это очевидно, так? Она убила Андерсона и провозгласила себя правителем Северной Америки. – Он знакомым движением приподнимает брови. – Эти двое уже давно на своих спинах носили мишени.

Мои челюсти сжимаются. Разжимаются. Вновь сжимаются.

– Итак, – тихо продолжает Иан. – Сейчас надо действовать умно. Мертвы они или нет, мы должны продумать наши дальнейшие действия. Куда нам двигаться?

– Погоди! Ты о чем? – Адам подается вперед. – Какие дальнейшие действия? Ты считаешь, мы должны бежать?

– Без Уорнера и Джульетты, думаю, здесь опасно оставаться. – Лили берет Иана за руку в знак солидарности, меня это бесит. – Солдаты были верны им двоим – особенно Джульетте. Не уверена, что без нее они последуют за нами.

– И очевидно, что, если Оздоровление убило Джульетту, – добавляет Иан, – это только начало. Они в любую минуту придут уничтожить весь Сорок пятый сектор. В первую очередь надо разобраться, что лучше для нашего выживания. Так как мы, очевидно, следующие, я полагаю, нам надо уходить. Срочно. – Пауза. – Может, даже сегодня ночью.

– Ты сошел с ума, брат? – Я тяжело падаю в кресло, сдерживая крик. – Мы не можем сбежать. Надо их искать. Надо прямо сейчас придумать план спасения.

Все смотрят на меня. Будто я сошел с ума.

– Касл, сэр? – Пытаюсь смягчить резкие нотки в голосе, однако у меня не получается. – Вы ничего не хотите сказать?

Касл утонул в своем кресле. Смотрит вверх, на потолок, в никуда. Он явно в прострации. У меня нет никакого шанса достучаться до него.

– Кенджи, – мягко произносит Алия. – Прости, но Иан прав. Я не думаю, что здесь мы в безопасности.

– Мы остаемся. – Адам и я говорим в один голос.

Удивленный, я оборачиваюсь. Во мне вспыхивает надежда. Может, Адам еще что-то чувствует к Джульетте? Может, Адам нас еще удивит? Может, наконец-то он перестанет прятаться, скрываться в тылу? Может, как мне думается, Адам возвращается?

– Благодарю тебя.

Я указываю на него рукой, как бы говоря остальным: Видите? Вот это верность!

– Мы с Джеймсом никуда не пойдем. – Взгляд Адама делается суровым. – Я понимаю, что надо уходить, но мы остаемся здесь. Я был солдатом Сорок пятого сектора. Я жил на этой базе. Скорее всего, меня они не тронут.

Я хмурюсь.

– Но…

– Мы остаемся, – повторяет Адам. Громко. Решительно. – Вы можете строить свои планы без нас. В любом случае мы уходим спать. – Адам встает, поворачивается к брату. – Пора идти в кровать.

Джеймс рассматривает пол.

– Джеймс! – окликает его Адам.

– Я хочу остаться и послушать. – Джеймс скрещивает руки на груди. – Можешь сам идти и спать.

– Джеймс…

– Кроме того, у меня есть теория, – заявляет десятилетний мальчуган. Он произносит слово «теория» как что-то совершенно новое для себя, как интересное звукосочетание. – И я хочу поделиться ею с Кенджи.

Адам взвинчен, вижу это по его напряженным плечам. Все-таки я мало уделял ему внимания, теперь я понимаю, что он не просто устал. Он выглядит измученным. Похоже, может сломаться, треснуть пополам в любую минуту.

Джеймс через всю комнату ловит мой взгляд, он ждет ответа.

Я вздыхаю.

– Что за теория, парень?

Лицо Джеймса просветлело.

– Я тут подумал: может, все эти убийства понарошку – просто чтобы отвлечь внимание.

Я приподнимаю бровь.

– Ну, если кто-то хотел похитить Уорнера и Джульетту, – объясняет Джеймс. – Понимаешь? Ты сам только что сказал. Лучше и не придумать, правда?

– Ну да. – Я все еще не понимаю. – Допустим. Но зачем Оздоровлению что-то придумывать? Когда это они скрывали свои намерения? Если, например, они решили забрать Джульетту или Уорнера, то пригнали бы хренову тучу солдат, да и дело с концом.

– Следи за языком, – рычит Адам.

– Виноват. Вычеркни «хренову» из протокола.

Адам качает головой. Готов задушить меня. А Джеймс смеется, вот что самое главное.

– Нет. Не думаю, что они бы бросили сюда столько солдат, – возражает Джеймс, блестя голубыми глазами. – Нет, если им есть что скрывать.

– Ты думаешь, им есть что скрывать? – Лили говорит резко. – От нас?

– Не знаю, люди иногда что-то скрывают.

Джеймс украдкой глядит на Адама так, что мое сердце от страха пускается вскачь, и я хочу ответить, однако Лили опережает меня.

– Согласна. Может быть. Но Оздоровление никогда не искало повода. Да и общественное мнение перестало их волновать уже очень давно. Они уничтожали людей на улице просто потому, что так надо. Не думаю, что их бы заботило что-то скрывать от нас.

Касл расхохотался так громко, что мы все резко обернулись и взглянули на него. Мне стало легче оттого, что он пришел в себя, хотя, видимо, рассудок он потерял. Касл выглядел злым. Таким злым я никогда его не видел.

– Им есть что скрывать от нас, – решительно выдает он. – Да и друг от друга. – Глубоко вдохнув, Касл наконец встает на ноги. Улыбается десятилетнему мальчику: – Джеймс, а ты умен не по годам.

– Спасибо, – говорит Джеймс, моргая.

– Касл, сэр. – Мой голос звучит намного резче, чем хотелось бы. – Объясните нам, что все-таки здесь происходит? Вы что-то знаете?

Касл вздыхает. Трет ладонью небритый подбородок.

– Хорошо, Назира, – произносит он в никуда, словно разговаривает с призраком. – Твой выход.

Когда появляется Назира, будто сотканная из воздуха, я не единственный, кто злится. Ладно, наверное я единственный, кто злится.

Тем не менее каждый выглядит удивленным.

Все смотрят на нее, друг на друга, а потом все они – все – поворачиваются ко мне.

– Брат, ты знал об этом? – спрашивает Иан.

Я сердито молчу.

Невидимость – моя фишка. Моя, черт возьми.

Никто и не просил меня, чтобы я поделился этим хоть с кем-нибудь. Тем более с таким как Назира, лживым, манипулирующим…

Великолепным. Великолепным человеком.

Черт!

Я отворачиваюсь, пялюсь на стенку. Я не могу больше отвлекаться на Назиру. Она знает, что я запал на нее – моя страсть, по всей видимости, заметна любому в радиусе десяти миль, если верить Каслу, – и Назира, ясное дело, использует мой идиотизм в своих целях.

Умно. Хорошая тактика.

Что, впрочем, означает также, что мне следует быть во всеоружии, когда она рядом. Больше не пялиться. Больше не грезить о ней днями напролет. Больше не думать о том, как она, лукаво улыбаясь, смотрит на меня. Или как она смеется, или как в тот вечер кричала на меня за то, что я удивился, увидев ее без шарфа, закрывающего волосы. И кстати…

С чего я вдруг решил, что знаю о ней все?

Назира вынудила меня спросить, как она может безнаказанно покрывать голову и явно нарушать закон – она же дочь Верховного главнокомандующего, – а потом еще имела наглость вогнать меня в краску, показав свои волосы.

Я по-прежнему смущаюсь.

Она и теперь не прячет волосы, однако никто, кажется, этого не замечает. Может, они уже видели ее с непокрытой головой? Может, все, не только я, уже болтали с ней, уже слышали ее историю о том, что она время от времени носит на голове шарф, чисто символически?

Нарушает закон, когда папочка не видит.

– Кенджи! – Назира говорит так резко, что вынуждает меня посмотреть на нее, вопреки моему окончательному и бесповоротному решению пялиться в стенку. Две секунды – глаза в глаза – и мое сердце сдается.

Эти губы. Эти глаза.

– Ну? – Скрещиваю руки на груди.

Она явно удивлена, похоже, не ожидала, что я разозлюсь, а мне плевать. Она должна знать, что я в гневе. Я хочу, чтобы она знала: невидимость – это мое. Да, я – мелочный, и плевать. Плюс я ей не доверяю. Как так получилось, что дети Верховных главнокомандующих – все как на подбор красавчики? Как будто специально. В пробирках, что ли, выращивали.

Я трясу головой, пытаясь выбросить из нее все мысли.

Назира заботливо предлагает:

– Думаю, тебе лучше сесть.

– Мне и так хорошо.

Она хмурится. Видно, что огорчена, но прежде чем я осознаю свою вину, пожимает плечами. Отворачивается.

То, о чем она потом рассказала, буквально раскололо меня надвое.

Джульетта

Я сижу на оранжевом стуле в тускло освещенном коридоре. Стул сделан из дешевого пластика, его края шероховаты, не отшлифованы. Пол покрыт блестящим линолеумом, который то и дело липнет к подошвам моих туфель. Я осознаю, что дышу очень громко, и ничего не могу поделать. Сижу, подсунув под себя ладони, и качаю ногами.

Вдруг появляется какой-то мальчик. Он двигается очень тихо, я замечаю его только тогда, когда он останавливается прямо передо мной. Он прислоняется к стене напротив, смотрит куда-то вдаль.

Я рассматриваю его.

Похоже, мой ровесник, но одет в костюм, как взрослый. В его облике есть что-то странное: он настолько бледен и напряжен, что, кажется, вот-вот умрет.

– Привет. – Я улыбаюсь мальчику. – Не хочешь присесть?

Тот в ответ не улыбается. Даже не смотрит на меня.

– Предпочитаю стоять, – тихо отвечает он.

– Ладно.

Мы оба замолкаем.

Наконец он говорит:

– Ты нервничаешь.

Я киваю. Мои глаза, наверное, немного красные от слез, однако я надеялась, что никто не заметит.

– Ты здесь, чтобы тоже получить новую семью?

– Нет.

– А-а. – Я отворачиваюсь. Перестаю качать ногой. Чувствую, что моя нижняя губа начинает дрожать, и сильно ее прикусываю. – Тогда зачем ты здесь?

Мальчик пожимает плечами. Замечаю его быстрый взгляд на три свободных стула рядом со мной, однако он и не пытается сесть.

– Отец заставил меня прийти.

– Он заставил тебя прийти сюда?

– Да.

– Зачем?

Мальчик пялится на свои ботинки, хмурится.

– Не знаю.

– А почему ты не в школе?

Вместо ответа он спрашивает:

– Ты откуда?

– В смысле?

Мальчик наконец поднимает взгляд, в первый раз смотрит прямо на меня. У него такие необычные глаза. Светлые, чисто зеленые.

– У тебя акцент, – поясняет он.

– А, ну да. – Я гляжу в пол. – Я родилась в Новой Зеландии. Я там жила, потом мои мама и папа умерли.

– Прости.

Я киваю. Вновь качаю ногами. Хочу еще спросить его о чем-то, и вдруг наконец-то открывается дверь. Выходит высокий мужчина в темно-синем костюме. Он несет портфель.

Мистер Андерсон, мой опекун.

Он широко мне улыбается.

– Все устроено. Твоя новая семья умирает от желания встретиться с тобой. Еще пара дел, и можем идти, это не займет много вр…

Больше не могу сдерживаться.

Начинаю рыдать, заливая слезами новое платье, которое он мне купил. Рыдания сотрясают мое тело, слезы капают на оранжевый стул, на липкий пол.

Мистер Андерсон ставит свой портфель и смеется.

– Дорогая, не надо плакать. Сегодня великий день! Ты должна быть счастлива!

Не могу говорить.

Я будто приклеилась… приклеилась к стулу. Похоже, мои легкие тоже склеились. Я прекращаю плакать и начинаю икать, слезы тихо катятся по щекам.

– Я хочу… Я хочу д-домой…

– Ты идешь домой, – отвечает он, все еще улыбаясь. – В этом все и дело.

И вдруг…

– Папа.

Я поднимаю взгляд, услышав его голос. Такой тихий и серьезный. Это мальчик с зелеными глазами. Мистер Андерсон – его отец, догадываюсь я.

– Она боится. – И, хотя мальчик говорит своему отцу, он смотрит на меня. – Она действительно боится.

– Боится? – Мистер Андерсон переводит взгляд с меня на своего сына и обратно. – Чего здесь бояться-то?

Я тру лицо. Хочу остановить слезы, но не получается.

– Как тебя зовут? – спрашивает мальчик.

Он смотрит на меня, и на сей раз я тоже смотрю на него. Что-то есть в его глазах, то, что дает мне ощущение безопасности.

– Это Джульетта, – сообщает мистер Андерсон и оглядывает меня. – Несчастная, – вздыхает он, – как и ее тезка.

Кенджи

Назира права. Лучше бы мне было сесть.

Я смотрю на свои руки, наблюдаю, как дрожь овладевает пальцами. Почти теряю рассудок, судорожно сжимаю пачку фотографий. Фотографии. Фотографии, которые Назира передала нам после того, как заявила: Джульетта совсем не та, кого мы знаем.

Я не перестаю пялиться на фотки.

Смуглая и светлая девочки бегут по полю, обе улыбаются во весь рот, длинные волосы развеваются на ветру, в руках – корзинки, полные клубники.

Назира и Эммелина на клубничной поляне, написано на обороте.

Маленькая Назира стоит между двумя светлыми девочками, все трое хохочут так, что вот-вот упадут.

Элла, Назира, Эммелина, на обороте.

Крупным планом маленькая девочка улыбается прямо в камеру, у нее огромные голубовато-зеленые глаза, каштановые волосы обрамляют лицо.

Элла в рождественское утро, надпись на обороте.

– Элла Соммерс, – сообщает Назира.

Она говорит, что ее настоящее имя – Элла Соммерс, она – сестра Эммелины и дочь Максимилиана и Иви Соммерс.

– Что-то пошло не так, – говорит Назира.

– Что-то произошло, – говорит она.

Шесть недель назад она проснулась и поняла, что вспомнила Джульетту, то есть Эллу…

– Я вспомнила ее. Вроде как сначала забыла, а потом вспомнила. А когда я вспомнила Эллу, я вспомнила и Эммелину. Вспомнила, как мы вместе росли, наши родители всегда дружили. Я вспомнила, только не понимала: что тут не так? Подумала, мне, наверное, все приснилось. В самом деле, воспоминания возвращались медленно, некоторое время я думала, что это галлюцинации.

Назира говорит, галлюцинации, как она их назвала, были такими невероятно шокирующими, что она стала докапываться до сути, разыскивать информацию.

– Я узнала то же, что и вы: двух девочек, Эллу и Эммелину, передали Оздоровлению, потом Эллу забрали из-под их опеки, назвали ее другим именем. Переместили. Удочерили. Но вот то, что вы не знали: родители, отдавшие своих дочерей, – тоже члены Оздоровления. Они – доктора и ученые. И Элла, девушка, которую вы знали как Джульетту, дочь Иви Соммерс, действующего Верховного главнокомандующего Океании. Мы вместе выросли. Она, как и все мы, создана, чтобы служить Оздоровлению.

Иан громко чертыхается. Адам даже не замечает этого, так он ошеломлен.

– Невозможно, – качает головой Адам. – Джульетта… Та девочка, с которой я ходил в школу? Она была… – Он вновь качает головой. – Я знал Джульетту много лет. Она не похожа ни на тебя, ни на Уорнера. Она была тихой, застенчивой девочкой. Всегда такая милая. Боялась кому-либо причинить боль. Все, что она хотела, – чтобы люди ее приняли. Пыталась помочь тому малышу в продуктовом магазине. Все закончилось плохо, она влипла во всю эту грязь, и я хотел спасти ее. – Он выглядит так, будто потерял рассудок. – Старался спасти ее. Хотел защитить. Я хотел… – Адам замолкает. Собирается с духом. – Она не была похожа на вас. – Он смотрит в пол. – До тех пор, пока не стала проводить все время с Уорнером. После того как встретила его, она просто… я не знаю, что произошло… мало-помалу утрачивала себя. – Адам говорит очень тихо. – В итоге стала какой-то другой. – Он поднимает взгляд. – Но Джульетта не создана быть такой, как ты. Как Уорнер. Ну и что, что она – дочь Верховного главнокомандующего? Она не рождена быть убийцей. Кроме того… – Он резко вдыхает. – Если бы она была из Океании, то говорила бы с акцентом.

Назира оборачивается к нему.

– Девушка, которую ты знал, подверглась тяжелым физическим и эмоциональным испытаниям. Ей принудительно стерли воспоминания. В качестве объекта для экспериментов перебросили на другой континент, вынудили жить с жестокими приемными родителями, которые устроили ей настоящий ад. – Назира медленно качает головой. – Оздоровление – и Андерсон, в частности – не сомневались, что Элла никогда не вспомнит, почему ей приходится такое терпеть. Да только то, что она не может вспомнить случившееся, вовсе не значит, что ничего не было. Эти чудовища раз за разом проводили над ней эксперименты. Вся эта хрень оставила в ней следы. – Назира смотрит Адаму прямо в глаза. – Ты ничего не понимаешь! Я прочитала все отчеты. Я добралась до всех файлов моего отца. Я раскопала все. То, что делали с Эллой на протяжении двенадцати лет, невозможно описать словами. – Улыбка исчезает с ее лица. – Поэтому, да, я уверена, ты помнишь совершенно другого человека. Только я не думаю, что Элла стала тем, кем никогда не была. По-моему, она наконец собрала свою силу, чтобы вспомнить себя настоящую. И, если ты еще не понял, я рада, что между вами все кончено.

В одно мгновение напряжение в комнате стало удушающим.

Внутри Адама будто вспыхивает огонь, рвется из его глаз. У него словно появилась новая супермощь.

Я откашливаюсь. Стараюсь выдавить из себя хоть что-то, лишь бы не молчать.

– Итак, вы, ребята, ну, вы ж все знали про Адама и Джульетту, да? Я не пойму, знали или нет? Гм… Интересно.

Назира медленно поворачивается, чтобы взглянуть мне прямо в глаза.

– Ты шутишь? – Она пялится на меня так, будто я совсем идиот.

Лучше не обращать на это внимания.

– Где ты раздобыла фотки? – Алия меняет тему более искусно, чем я. – Как мы можем верить, что они настоящие?

Сначала Назира просто смотрит на нее. А когда отвечает, кажется, будто она совсем пала духом.

– Я не знаю, как мне вас убедить. Могу только сказать: они настоящие.

Воцаряется тишина.

– Почему тебя-то это все волнует? – спрашивает Лили. – Почему мы должны верить, что тебя заботит судьба Джульетты, то есть Эллы? Что тебе нужно от нас? Почему ты предаешь своих родителей?

Назира откидывается на спинку сиденья.

– Я знаю, вы все думаете, что дети Верховных главнокомандующих – кучка беззаботных аморальных психопатов, которые счастливы быть военными роботами, как того желают наши родители. Только не все так просто. Наши родители – маньяки-убийцы, страстно желающие управлять миром, это правда. Но все дело в том, и, кажется, этого никто не понимает, что наши родители сделали свой выбор сами. Нас же заставили. И лишь потому, что нас тренировали как наемников, вовсе не значит, что нам это нравится. Никто из нас не выбирал такую жизнь. Никто из нас не радуется тому, что мучить и убивать людей нас научили прежде, чем водить машину. И что иногда даже отъявленным негодяям хочется выбраться из кромешной тьмы. Трудно представить такое?

Глаза Назиры сверкают от нахлынувших чувств, ее слова пробивают дырки в броне моего сердца. Меня вновь наполняют эмоции.

Черт!

– А вам не приходит в голову мысль, что мне, может, не дает покоя судьба девочек, которых я когда-то любила как сестер? – бросает она. – Или та ложь, которой меня пичкали родители, или смерть невинных людей, которых они убивали? Или что однажды я открыла глаза и поняла: я – винтик в той системе, которая не только уничтожает мир, но и зверски убивает каждого в нем?

Черт!

Я могу чувствовать… могу чувствовать, как сердце мое наполняется, переполняется. Мне нечем дышать, будто внутри что-то теснится, грудь вот-вот разорвется. Не хочу беспокоиться за Назиру. Не желаю чувствовать ее боль или связь с ней и все такое. Я просто хочу руководствоваться разумом. Быть хладнокровным.

Заставляю себя вспомнить шутку, которую вчера рассказал Джеймс, глупейший каламбур – что-то там с кексами, шутка была такая убогая, что я чуть не плакал. Я сосредоточился на воспоминании о том, как Джеймс хохотал и фыркал так сильно, что кусочек пищи вылетел у него изо рта. Я улыбаюсь и мельком смотрю на Джеймса – он уже почти спит в своем кресле.

Вскоре стеснение в моей груди ослабевает.

Теперь я могу по-настоящему улыбаться, гадая, насколько странно, что я люблю дурацкие шутки больше, чем хорошие.

Вдруг Иан говорит:

– Не хочу показаться бессердечным. Просто фотки слишком удачные. Те, что ты подобрала для показа. – Он пристально рассматривает единственное фото в своей руке. – Эти дети могут быть кем угодно.

– Посмотри поближе. – Назира встает, чтобы получше рассмотреть фотографию в его руке. – Как ты думаешь, кто это?

Я наклоняюсь к Иану – он недалеко от меня – и смотрю ему через плечо. На самом деле нет никаких сомнений – сходство очевидно.

Джульетта. Элла.

Она, еще ребенок четырех-пяти лет, стоит улыбаясь перед камерой. Протягивает букет одуванчиков, будто предлагает его фотографу. А рядом, чуть в стороне, другая фигура. Мальчик. Его светлые волосы почти белые. Он напряженно смотрит на единственный одуванчик в своей руке.

Я едва не падаю со стула. Девочка – это Джульетта, а другой…

– Уорнер? – восклицаю я.

Адам резко поднимает взгляд. Смотрит на меня, на Назиру, потом недоверчиво – на фотографию. Округляет глаза.

– Не может быть, – качает он головой.

Назира пожимает плечами.

– Не может быть, – повторяет Адам. – Нет, невозможно. Никак не выходит, чтобы они так давно знали друг друга. Уорнер понятия не имел, кто такая Джульетта, до встречи с ней. – И когда Назира даже не шевелится, добавляет: – Это точно. Я знаю, ты думаешь, что я кусок дерьма, но я прав. Я там был. Уорнер выспрашивал у меня все о ней, прежде чем подсадить меня к ней в психушку. Он не знал, кто такая Джульетта. Никогда ее не встречал. Никогда не видел ее лица, во всяком случае так близко. Одна из причин, почему он выбрал меня в качестве подсадной утки, – то, что она и я когда-то знали друг друга, он нашел это полезным. Дотошно, часами расспрашивал меня о ней.

Назира недовольно вздыхает, будто окружена идиотами.

– Когда я нашла эти фотографии, – разъясняет она Адаму, – я не могла понять, почему мне удалось так быстро их обнаружить. Я не понимала, почему кто-то хранит доказательства прямо у меня под носом. Теперь я знаю: родители совсем не ожидали, что я буду искать. Они слишком беспечные. Рассуждали так: даже если я найду фотографии, то никогда не пойму, кто на них изображен. Два месяца назад, когда я увидела эти фотографии, я предположила, что вот эта девочка… – Назира выдернула из пачки фотографию, где была изображена она, юный Хайдер, наверное, и худенькая девочка с каштановыми волосами и ярко-синими глазами – дочь соседей, с которой я когда-то была знакома, но даже не потрудилась ее запомнить.

И все же я действительно вспоминаю, – продолжает она. – Я вспоминаю все. Я вспоминаю тот день, когда родители нам сказали, что Элла и Эммелина утонули. Я вспоминаю, как каждый вечер перед сном я плакала. Тот день, когда они привезли нас в одно место, как я думала, больницу. Вспоминаю, как мама сказала, что скоро мне будет лучше. А потом я вспоминаю, что ничего не помню. Будто в моей голове время свернулось. – Назира приподнимает брови. – Понимаешь, что я хочу тебе сказать, Кент?

Он сердито смотрит на нее.

– Похоже, ты считаешь, что я идиот.

Она улыбается.

– Да понял я, что ты говоришь, – взрывается он. – Ты утверждаешь, вам всем стерли память. Якобы Уорнер даже не знает, что они были знакомы друг с другом.

Назира поднимает палец вверх.

– Не знал, – поправляет она. – Он не знал почти до самого симпозиума. Я пыталась предупредить его… и Касла. – Она бросает взгляд на Касла, тот смотрит на стену. – Пыталась предупредить их обоих: что-то не так, произойдет нечто ужасное, а я действительно не понимала, что и зачем. Уорнер, конечно, мне не поверил. Думаю, и Касл тоже. У меня не было времени предоставить им доказательства.

– Погоди, что? – Я прерываю Назиру. – Ты сказала Уорнеру и Каслу? Перед симпозиумом? Ты рассказала им все?

– Я пыталась.

– А Джульетта? Почему ей ничего не рассказала? – вмешивается Лили.

– Ты имеешь в виду – Элла.

Лили закатывает глаза.

– Ну конечно, Элла. Почему напрямую не предупредить ее? Зачем рассказывать кому-то еще?

– Я не знала, как она отнесется к такой новости, – поясняет Назира. – С того самого момента, как я приехала, я пыталась уловить ее настроение, понять, что она чувствует по отношению ко мне. Думаю, она не поверила бы мне. А уж после всего, что случилось… – На секунду Назира замолкает. – И подходящего случая не подворачивалось. Она получила пулю, лечилась, потом они с Уорнером поссорились, и она выглядела… Не знаю как сказать. Взвинченной, что ли. Не очень хорошо себя чувствовала. Ей требовалось переварить кучу открытий, и, кажется, она не справлялась с этим. Если честно, не уверена, что она смогла бы перенести и эту новость, боялась, она может что-нибудь натворить.

– Например, убить шесть сотен человек, – цедит сквозь зубы Иан.

– Эй, – возмущаюсь я. – Она никого не убивала, понял? Это было что-то вроде магического трюка.

– Для отвлечения внимания, – твердо добавляет Назира. – Только Джеймс разгадал уловку. – Она вздыхает. – Еще я думаю, что инсценировка заставила Эллу проявить несдержанность. Эта сцена на симпозиуме, без сомнения, подорвала ее авторитет здесь, в Сорок пятом секторе, внушила страх солдатам, которые поклялись ей в верности. О ней будут говорить, что она неуравновешенная. Безответственная. Слабая. Ее легко захватить в плен. Я догадывалась, что Оздоровление желает, чтобы Элла исчезла, только думала, они просто спалят весь сектор дотла. Я ошиблась. Они предприняли более удачную тактику. Им не понадобилось уничтожать полк безупречных солдат и всех покорных рабочих. Все, что им нужно было – дискредитировать Эллу как лидера.

– И что теперь? – подает голос Лили.

Назира задумывается. Потом осторожно продолжает:

– Как только они накажут гражданских и полностью заглушат малейшие проблески надежды на восстание, то настроят каждого против вас. Пообещают щедрое вознаграждение за ваши головы или, что еще хуже, пригрозят, что убьют близких того, кто на вас не донесет. Да, ты права, – обращается она к Лили. – Солдаты и гражданские были верны Элле, а теперь, когда она с Уорнером исчезла, они почувствуют себя брошенными. У них нет причины доверять вам, остальным. – Пауза. – Я бы сказала, у вас не больше суток, прежде чем они придут за вашими головами.

Камнем упала тишина. На секунду я даже подумал, что все перестали дышать.

– Твою ж мать! – не выдерживает Иан, обхватывая голову руками.

– Самое лучшее для вас – немедленно перебраться, – решительно заявляет Назира. – Не знаю, смогу ли вам помочь в этом секторе. Действуйте по вашему усмотрению.

– Тогда что ты здесь делаешь? – раздраженно интересуюсь я. Сейчас я понимаю Назиру немного лучше – по крайней мере, она старалась помочь, что, впрочем, не отменяет того факта, что чувствую я себя дерьмово. Пока не знаю, как к ней относиться. – Ты заявилась сюда только для того, чтобы сказать нам, что мы все скоро умрем, так, что ли? – Я качаю головой. – Потрясная помощь, спасибо.

– Кенджи. – Касл наконец прерывает свое молчание. – Прекрати нападать на нашу гостью. – Его голос звучит спокойно, твердо. Я пропускаю мимо ушей его слова. – Назира действительно пыталась со мной поговорить, предупредить меня, с тех пор как она здесь. А что касается наших дел… – Он обращается ко всем: – Дайте мне немного времени. У меня есть друзья. В сопротивлении мы не одиноки, как вы хорошо знаете. Не нужно паниковать, во всяком случае пока.

– Пока? – недоверчиво спрашивает Иан.

– Пока, – отвечает Касл. – Назира, а что твой брат? Ты смогла его убедить?

Назира глубоко вдыхает, немного расслабляет плечи.

– Хайдер знает, – объясняет она нам, остальным. – Он тоже вспомнил Эллу, хотя его воспоминания не такие сильные, как мои. Он еще не разобрался, что с ним происходило, до прошлого вечера, когда я решила ему все рассказать.

– Стоп, погоди! – просит Иан. – Ты ему доверяешь?

– Вполне, – отвечает Назира. – Кроме того, я считаю, у него есть право знать; он тоже был знаком с Эллой и Эммелиной. Он поверил, хоть и не до конца. Мне трудно предугадать, как он поступит, но то, что он был потрясен, узнав это, хороший знак. Я попросила его кое-что разузнать: как к другим детям Верховных главнокомандующих возвращается память. И он обещал помочь. Вот теперь все.

– Кстати, а где другие дети? – хмурится Уинстон. – Не знаешь, они еще здесь?

Лицо Назиры мрачнеет.

– Думаю, все дети вскоре после симпозиума отправились по домам. Хайдер к настоящему моменту должен быть на пути в Азию. Я постаралась убедить родителей в том, что осталась здесь провести дополнительную разведку, правда, не думаю, что они купились. Уверена, скоро получу от них весточку. Я разберусь.

– Э-э… Погоди… – Я смотрю то на Назиру, то на Касла. – Ты остаешься с нами?

– На самом деле это не мой план.

– О! Хорошо. Это хорошо.

Назира удивленно взирает на меня.

– Ты знаешь, о чем я.

– Не думаю, что знаю, – отрицает она раздраженно. – В любом случае, хоть и не мое решение остаться, я считаю, что, наверное, должна.

Я широко раскрываю глаза.

– Почему?

– Потому, – отвечает она. – Мои родители лгали мне с самого детства: украли мои воспоминания, переписали мою историю. Я хочу знать – почему. Кроме того… – Назира глубоко вдыхает, – я догадываюсь, где сейчас Элла и Уорнер, и хочу помочь.

Уорнер

– Проклятие!

Я слышу едва сдерживаемый гнев в его голосе, потом звук удара чем-то тяжелым обо что-то твердое. Отец снова чертыхается.

Я замираю возле двери.

Потом, нетерпеливо…

– Чего тебе?

Он практически рычит. Я подавляю порыв страха. Делаю безучастное лицо. Избавляюсь от эмоций. Потом осторожно вхожу в его офис.

Отец сидит за письменным столом, я вижу только спинку кресла и недопитый стакан виски в его левой руке. Все бумаги в беспорядке. Замечаю на полу пресс-папье, а в стене вмятину.

Что-то пошло не так.

– Ты хотел меня видеть, – говорю я.

– Что? – Он, сидя в кресле, всем корпусом разворачивается ко мне. – Видеть тебя? Зачем?

Молчу. Я уже научился никогда ему не напоминать, если он что-то забыл.

Наконец он вздыхает.

– Да, правильно. – Молчание. – Мы обсудим это позже.

– Позже? – На сей раз я с усилием сдерживаю свои чувства. – Ты сказал, дашь ответ сегодня…

– Не до того сейчас.

В моей груди вскипает гнев. Я не выдерживаю.

– Что может быть важнее твоей умирающей жены?

Отец не реагирует. Спокойно поднимает бумаги, кладет на стол и произносит:

– Пошел вон.

Я не двигаюсь.

– Мне надо знать, что будет. Я не хочу переезжать с тобой в столицу – я хочу остаться здесь, с мамой…

– Черт возьми! – Отец с грохотом ставит на стол стакан. – Ты сам-то себя слышишь? – Он с отвращением глядит на меня. – Ведешь себя ненормально. Ты уже взрослый. Никогда бы не подумал, что парень шестнадцати лет будет так привязан к мамочке.

Гнев горячей волной плещется во мне, я ненавижу себя за это. Ненавижу своего отца, из-за него – и себя. Тихо выговариваю:

– Я не привязан.

Андерсон качает головой.

– Жалкое отродье.

Гнев еще сильнее охватывает меня, я гашу его. С усилием заставляю свой голос звучать беспристрастно.

– Я только хочу знать, что происходит.

Андерсон встает, засовывает руки в карманы, глядит в окно на город, лежащий внизу.

Картина безрадостная.

Автострады теперь как музеи под открытым небом, заполненные скелетами брошенных автомобилей. Горы мусора шеренгой тянутся к горизонту. Улицы забиты мертвыми птицами, изредка с неба падают еще. Вдалеке полыхают пожары, сильный ветер раздувает их пламя. Толстое одеяло смога накрыло город, а если появляются облака, то тоже серые, темные от дождя. Все меньше и меньше остается мест, пригодных для жизни, и некоторые районы пришлось покинуть. К слову, из прибрежных районов уже всех эвакуировали, улицы затопило водой, дома постепенно разрушаются.

Офис отца, наоборот, выглядит как настоящий рай. Все здесь новенькое, дерево еще издает аромат, каждая поверхность блестит. Оздоровление пришло к власти четыре месяца назад, и мой отец в настоящее время – правитель и командующий одного из вновь созданных секторов.

Сектора номер 45.

Внезапный порыв ветра бьет в окно, по комнате пробегает дрожь. Свет мигает. Отец даже не вздрогнул. Мир может катиться ко всем чертям, Оздоровлению будет только лучше. Их планы осуществились быстрее, чем они ожидали. Кандидатуру моего отца обсуждают для дальнейшего продвижения на пост Верховного главнокомандующего Северной Америки. Нет числа его успехам. Кажется, однако, его это не радует. В последнее время он сам не свой.

Наконец он отвечает:

– Я не знаю, что будет. Даже не знаю, утвердят ли мою кандидатуру.

Не могу скрыть удивление.

– Почему?

Андерсон невесело улыбается окну.

– Работа по воспитанию детишек пошла наперекосяк.

– Не понимаю.

– Я и не надеялся, что поймешь.

– Так что… мы не переезжаем? Не перебираемся в столицу?

Андерсон разворачивается ко мне.

– Да не волнуйся ты так. Я же сказал, пока не знаю. Сначала надо решить одну проблему.

Я негромко спрашиваю:

– Что за проблема?

Андерсон смеется, в уголках его глаз собираются морщинки, и на какое-то мгновение он выглядит добродушным.

– Ну, хотя бы та, что твоя девушка испортила мне весь день. Как обычно.

– Моя кто? – Я недоумеваю. – Пап, Лена не моя девушка. Меня не волнует, что она там понарассказывала…

– Другая, – вздыхает Андерсон.

Он не смотрит на меня. Хватает со стола папку, резко ее открывает и углубляется в чтение.

Я не успеваю задать следующий вопрос.

Раздается стук в дверь. По сигналу отца в комнату входит Делалье. Кажется, он не ожидал увидеть меня тут, поэтому ничего не говорит.

– Ну? – Отец выказывает свое нетерпение. – Она здесь?

– Д-да, сэр. – Делалье откашливается, указывает взглядом на меня. – Мне доставить ее сюда или вы встретитесь с ней в другом месте?

– Доставь сюда.

Делалье медлит.

– Вы уверены, сэр?

Я смотрю поочередно то на отца, то на Делалье. Что-то не так.

Отец переводит на меня взгляд.

– Я сказал – сюда!

Делалье кивает и исчезает.

Голова как камень, тяжелая и тупая, глаза словно залиты цементом. Я возвращаюсь в сознание только на несколько секунд. Чувствую запах металла, вкус металла. Хорошо знакомый грохот усиливается, стихает, вновь усиливается.

Сапоги, тяжелые, возле моей головы.

Голоса… звучат приглушенно, будто в тысяче световых лет отсюда. Не могу шевельнуться. Будто меня закопали живьем, бросили умирать. Слабый оранжевый свет вспыхивает в глазах на секунду… через секунду…

Нет.

Ничего.

Проходят дни. Столетия. Единственное, что я осознаю: меня пичкают успокоительным. Постоянно. Я высушен, обезвожен до последней капли. Убил бы за глоток воды. Я бы убил.

Когда меня перебрасывают, я совсем не ощущаю своего тела. Жестко приземляюсь на холодный пол, боль рикошетом отдает во всем теле, пока мне чужом. Я знаю, вскоре боль целиком захватит меня. Как только успокоительное перестанет действовать, я останусь наедине с ломотой в костях и засухой во рту.

Резкий сильный удар в живот, и я распахиваю глаза, чернота наполняет мой разинутый рот, заливается в глазницы. Я задыхаюсь, слепну, руки-ноги отказывают мне. Падаю.

Сознание гаснет.

Кенджи

– Не хочешь сказать, что все-таки происходит?

Услышав голос Назиры, останавливаюсь и замираю на месте. Я направлялся в свою комнату, чтобы хоть на минутку прилечь и закрыть глаза. Чтобы унять адскую боль, которая бьет в тамтам в моей черепушке.

Мы наконец – наконец-то! – сделали перерыв.

Коротенький перерыв после многочасового изнурительного обсуждения нашего положения, дальнейших действий, детального плана и всего прочего, вплоть до угона самолета. Даже Назира, при всей ее заинтересованности, не смогла меня окончательно убедить, что Джульетта – то есть Элла – и Уорнер пока еще живы. Скорее всего, где-то их мучают и пытают, и сейчас я просто сойду с ума. Сегодня промчался самый дерьмовый из всех дерьмовых штормов. Торнадо. Я больше не выдержу. Вот не знаю: то ли сесть и заплакать, то ли что-нибудь поджечь.

Касл решил рискнуть и спуститься на кухню, раздобыть хоть немного еды – самая лучшая для меня новость за сегодняшний день. Он также попробует успокоить солдат, чтобы дать нам побольше времени на обдумывание планов, однако я не уверен, что у него получится. Все ухудшилось, когда Джей словила пулю. Те тридцать шесть часов, что она провела в медицинском крыле, были для нас самыми ужасными. Я опасался, что уже тогда солдаты взбунтуются. Они останавливали меня в коридорах, вопили, что думали, будто Джей несокрушима, что нет плана и они не собираются рисковать жизнями из-за обычной девчонки, которая не может избежать пули и, черт возьми, предполагалось, что она – феномен, сверхчеловек…

Понадобилась целая вечность, чтобы успокоить их.

А теперь?

Могу себе представить, как они отреагируют, когда услышат, что случилось на симпозиуме. Будет мятеж, это точно.

Тяжело вздыхаю.

– Ты так и будешь меня игнорировать?

Назира стоит в паре дюймов от меня. Я физически ощущаю ее ожидание. Смятение. Ничего не говорю. Даже не поворачиваюсь к ней. Не то чтобы не желаю разговаривать – я смогу пожелать разговаривать. В другой раз. Прямо сейчас я сдутый шарик. Один из каламбуров Джеймса. Сейчас я не могу никого радовать. Прямо сейчас я – больной измученный грубиян, и у меня нет абсолютно никаких сил еще для одного серьезного разговора. Прямо сейчас я на самом деле вообще не хочу никаких разговоров.

Надо сбежать. Вот же она, дверь. Вот я держусь за ручку.

Просто открыть – и все.

Был бы я другим парнем, как Уорнер, например. Стать, что ли, засранцем? Слишком уставшим, неблагодарным, не желающим разговаривать. Просто молча уйти.

Оставьте меня в покое.

Вместо этого лицом и ладонями утыкаюсь в закрытую дверь своей спальни.

– Я устал, Назира.

– Ты обиделся на меня, да?

Глаза у меня закрыты. Нос приплюснут к двери.

– Я не обиделся. Я сплю.

– Ты разозлился. Ты разозлился из-за того, что у меня такая же способность, как и у тебя. Ведь так?

– Ммм.

– Эй! – сердится она.

Я молчу.

– Невероятно. Это так мелочно с твоей стороны, неприлично…

– Э, ну.

– Ты понимаешь, как мне было трудно признаться тебе? Ты можешь себе представить… – Я слышу ее сердитое «пуф». – Ты хотя бы посмотришь на меня, когда я с тобой разговариваю?

– Не могу.

– Что? – Она возмущается. – Что значит – не могу?

– Не могу смотреть на тебя.

– Почему?

– Ты слишком красивая.

Она смеется, однако сердито, будто сейчас влепит мне пощечину.

– Кенджи, я серьезно. Для меня это важно. В первый раз за всю свою жизнь я показываю другим, что умею. В первый раз работаю вместе с такими же, как я. Кроме того, – добавляет она, – я думала, мы стали друзьями. Может, для тебя это ничего не значит, а для меня значит многое, мне найти друзей не так уж и легко. Вот и сейчас, кажется, не получается.

Я глубоко вздыхаю, чуть не лопаюсь.

Отлепляюсь от двери, таращусь в стенку.

– Слушай… – Сглатываю комок в горле. – Извини, что ранил твои чувства. Только я… Еще минуту назад, до этого нашего разговора, я думал, ты лжешь. Не понимал, что происходит. Думал, ты нас подставишь. Слишком невероятно все совпало. Но мы уже не один час говорили об этом, и больше не надо. Я уже не злюсь. Извини. Я могу идти?

– Конечно, – отвечает Назира. – Только…

Она отступает в смущении, а потом касается моей руки. Нет, не просто касается. Она берет мою руку. Ладонью обхватывает мое запястье и нежно тянет. Меня словно кипятком обжигает. Ее кожа такая нежная. Туман застилает сознание. Я хмелею.

– Стоп! – не выдерживаю я.

Назира бросает мою руку.

– Почему ты совсем не смотришь на меня?

– Я уже тебе говорил, почему я не смотрю, но ты только рассмеялась.

Назира надолго затихает. Наконец говорит:

– Я думала, ты шутишь.

– Как раз не шучу.

Вновь молчание.

Потом:

– Ты всегда говоришь то, что думаешь?

– Обычно да.

Я тихонько стучусь головой в дверь. Не понимаю, почему она не отпустит меня с миром.

– О чем ты сейчас думаешь? – спрашивает она.

О господи!

Я поднимаю взгляд к потолку: хоть бы какая-нибудь хронодыра малюсенькая, вспышка и молния или на худой конец инопланетяне, – чтоб исчезнуть, аннигилировать, сбежать отсюда, от этого тягостного разговора, но…

Чудес не бывает, надежда бьется в конвульсиях.

– О чем я думаю? О том, что хочу спать, – сержусь я, – что хочу остаться один, что я уже тысячу раз сказал тебе это, а ты не отпускаешь меня, хоть я уже извинился за то, что ранил твои чувства. Еще я просто не понимаю, что ты здесь делаешь. Что тебе с того, о чем я думаю?

– Что? – вздрагивает Назира. – Я не…

Наконец мне удается повернуться к ней. Чувствую себя не в своей тарелке. Сразу столько событий сегодня. Столько эмоций. Горе, страх, колоссальная усталость. Страстное желание.

Она, увидев мое лицо, делает шаг назад.

Она совершенна. Совершенна во всем. Длинные ноги, изгибы где надо. Ее лицо сводит с ума. Таких лиц просто не бывает. Мерцающие глаза цвета меда и смуглая кожа, словно бархат. Волосы темные, почти черные. Тяжелые, гладкие как шелк. У меня нет слов описать, что я чувствую, когда смотрю на нее. Я пьянею, я счастлив только оттого, что вижу ее, меня несет поток неземного счастья.

Тут до меня доходит, что я пялюсь на ее рот.

Я ни при чем. Само получилось.

Назира по привычке касается своих губ, постукивает по алмазику, пирсингу под нижней губой, у меня пересыхает во рту, я слежу за каждым ее движением. Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, рассеянно водит большим пальцем по нижней губе, очерчивая ее, я смотрю не моргая. Вдруг вздрагивает, замечая мой взгляд. Опускает руки и сощуривает глаза. О чем она думает, мне не понять.

– Я задал тебе вопрос, – напоминаю я.

Голос у меня хриплый, как карканье вороны. Лучше бы по-прежнему на стенку пялился.

Назира молча смотрит на меня.

– Ладно. Забудь. То умоляешь поговорить с тобой, а как я задал вопрос, молчишь. Здорово.

Отворачиваюсь и берусь за ручку двери.

Потом, стоя к двери лицом, говорю:

– Знаешь… я ведь осознаю, что вежливости меня не учили, и хорошо воспитанным малым я уже не стану. Но, по-моему, ты не должна относиться ко мне как к какому-то идиоту только потому, что я не умею вести себя как вежливый придурок.

– Что? Кенджи, я…

– Хватит! – Я отшатываюсь от Назиры. Она опять касается моей руки, касается, и, похоже, неосознанно, что доводит меня буквально до безумия. – Не делай этого.

– Не делать что?

В гневе я разворачиваюсь. Мне не хватает воздуха, грудь ходит ходуном.

– Прекрати меня преследовать. Ты меня не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь. Говоришь, что хочешь быть моим другом, а держишь меня за идиота. Ты постоянно меня касаешься, гладишь, как ребенка, будто хочешь успокоить! Ты что, не понимаешь, я давно уже вырос, и от твоих касаний только завожусь. – Она хочет возразить, я обрываю ее: – Мне плевать, что ты обо мне думаешь, считаешь, что я дурак, но прямо сейчас я измочален, понятно? Я выдохся. Нужен милый Кенджи – поищи завтра утром. Как же все достало!

Назира, потрясенная, замирает. Смотрит на меня распахнутыми глазищами, губы чуть раскрыты – вот и смерть моя пришла, сейчас она выхватит нож, вспорет мне брюхо и намотает мои кишки на столб. Ну и пусть!

Она начинает говорить и совсем не сердится, только голос звучит сипло.

Взволнованно.

– Я не считаю тебя ребенком.

Даже не знаю, что сказать.

Она подходит, кладет ладони мне на грудь, я обращаюсь в статую. Только внутри громко бухает сердце. Ее ладони обжигают меня даже сквозь рубашку, воздух между нами накаляется.

Это сон.

Я замираю. Едва дышу. Она ладонями скользит вверх по моей груди, и от этого простого движения мне становится так хорошо, что даже страшно. Меня магнитом тянет к ней, боюсь пошевелиться. Боюсь проснуться.

– Что ты делаешь? – хриплю я.

Она смотрит на мою грудь и повторяет:

– Я не считаю тебя ребенком.

– Назира.

Она запрокидывает голову, ее взгляд встречается с моим, и молния, жаркая боль, пронизывает меня.

– И глупым тоже не считаю, – добавляет она.

Неправда.

Я на самом деле глупец.

Просто дурак. Прямо сейчас я ни о чем не могу думать.

– Ладно, – тупо отвечаю.

Руки… что мне с ними делать? Нет, я знаю, что хочу делать с ними, но мне страшно, что вот сейчас дотронусь до Назиры, а она расхохочется и убьет меня.

Она улыбается, улыбается так приветливо, что мое сердце взрывается и осколками разлетается в груди.

– Что, так и будешь стоять? – произносит она, по-прежнему улыбаясь. – Я-то думала, нравлюсь тебе. Что все это не просто так.

– Нравишься мне? – Я растерян. – Я же тебя совсем не знаю.

– О… – Ее улыбка исчезает.

Она отводит взгляд, медленно отворачивается, и я не знаю, что на меня нашло…

Хватаю ее за руку, втягиваю в спальню и захлопываю дверь изнутри.

Назира первая целует меня.

Я на седьмом небе! Это и правда происходит со мной? Не понимаю, что я сделал, чтобы заслужить такое, потому что, согласно моим расчетам, я уже сто раз все испортил, и еще пять минут назад не сомневался, что она на меня злится.

Потом приказываю себе заткнуться.

Ее поцелуй – нежный, ее ладони – на моей груди, я обнимаю ее за талию и целую, целую, целую, вот мы у стены, она обхватывает меня за шею, раскрывает губы, тихий вздох, это тихое «ах» сводит меня с ума, наполняет меня всего жаром и желанием таким сильным, что я едва стою.

Мы с трудом отрываемся друг от друга, я пялюсь на нее как идиот, мозг отказывается что-либо понимать. Да плевать на все! Я вновь ее целую, и земля уходит у меня из-под ног. Назира такая хорошая, такая нежная. Превосходная. Само совершенство, идеально вписывается в мои объятия, будто мы созданы друг для друга, будто мы делали это уже тысячу раз, и пахнет она чем-то сладким, как шампунь. Наверное, духи. Не знаю. Вот что сейчас крутится у меня в голове и никак не укладывается.

Когда мы отлипаем друг от друга, Назира выглядит по-другому, ее глаза стали темнее, глубже. Она отворачивается, потом снова, улыбаясь, смотрит на меня, и мне в голову заскакивает мысль, что мы оба чувствуем одно и то же. Но как же я ошибся: я-то думал, что я самый счастливый парень на всей планете, а она…

Она кладет руки мне на грудь и нежно так говорит:

– На самом деле у нас ничего не получится.

Я получаю удар под дых. Убираю руки с ее талии и отшатываюсь.

Назира съеживается и прячет лицо в ладони.

– Я не… о-о… я не то хотела сказать. – Она быстро-быстро качает головой. – Я ведь никогда… Я обычно так не поступаю.

– Как так? – Обида сильнее меня.

– Ну, вот так. – Назира рукой показывает то на себя, то на меня. – Я не… Я не целовала раньше парней, которых едва знаю.

– А, ладно. Хочешь уйти?

– Нет! – Она распахивает глаза.

– Тогда что ты хочешь?

– Не знаю. – Ее глаза снова затуманиваются. – Мне хочется любоваться тобой. Я говорю о твоем лице, – улыбается она. – У тебя привлекательное лицо.

У меня вдруг слабеют колени. Мне просто необходимо сесть, шагаю к кровати и падаю навзничь, прямо головой на подушку. Как же хорошо наконец-то лечь! Если бы не эта чудесная девушка здесь, в моей комнате, я бы сразу заснул.

– Ты только не пойми превратно, – прошу я, обращаясь к потолку. – Я не предлагаю тебе переспать со мной. Просто мне необходимо поспать. Спасибо за душевные слова. Я-то всегда считал, что лицо у меня некрасивое.

Назира хохочет и садится на край кровати, прямо возле моей руки.

– Ты действительно совсем не такой, как я ожидала.

Я вглядываюсь в нее.

– А что ты ожидала?

– Ну, не знаю. – Она качает головой и улыбается. – Я не ожидала, что ты мне очень понравишься.

У меня перехватывает дыхание. Не могу дышать. Приподнимаюсь и смотрю в ее глаза.

– Сядь поближе. Ты так далеко от меня.

Назира сбрасывает ботинки и устраивается ближе, поджав ноги. Ни слова не говорит. Просто смотрит на меня. Потом, осторожно, касается моего лица, пальцем проводит по подбородку. Я закрываю глаза, голова наполнена всякой чепухой. Откидываюсь назад, упираюсь затылком в стену. Удивлен тому, что происходит, признаюсь честно.

Вот уж никогда не считал себя везунчиком.

– Кенджи, – нежно зовет Назира.

Открываю глаза.

– Я не могу быть твоей девушкой.

Я моргаю. Сажусь.

– О!

Мне как-то в голову не приходило, что могу захотеть чего-то подобного, однако прямо сейчас я понимаю, чего хочу. Хочу, чтобы у меня была девушка. Хочу настоящих отношений. Крепких.

– Понимаешь, между нами ничего не может быть. – Назира наклоняет голову и смотрит на меня с таким выражением, будто то, что между нами ничего не может быть, очевидно. – Мы не… – Она призывает на помощь жестикуляцию, пытаясь объясниться. – Мы очень разные, да? Плюс я живу не здесь.

– Да, – соглашаюсь я, мои губы деревенеют. Деревенеет и все лицо. – Ты живешь не здесь.

Только я собрался сгрести все осколки своих разбитых надежд и мечтаний, как она усаживается мне на колени. Финиш. Мне конец!

Она прижимается лицом к моей груди, нежно целует в шею возле подбородка, я таю, просто растекаюсь по стене.

Вообще ничего не понимаю. Я ей нравлюсь, но быть со мной она не хочет. Она не будет со мной, но забирается мне на колени и страстно целует.

Хорошо. Ладно.

Пусть касается меня, если ей хочется, кладет на меня свои руки и целует везде, где пожелает. Она трогает меня, будто имеет право, словно я принадлежу ей, и плевать. Я сама любезность. Пусть берет инициативу, пока я могу сдерживать себя.

Она поднимает мне рубашку, пробегает пальцами по моей обнаженной коже и говорит, что ей очень сильно нравится мое тело, и я просто не могу дышать. Меня охватывает жар. Острый, жгучий, первобытный.

Назира помогает мне снять рубашку и смотрит – на лицо, на грудь. Затем ее руки скользят по моим плечам, рукам.

– Вот это да, – шепчет она. – Ты великолепен.

Все, больше не могу.

Решительно снимаю ее со своих колен и укладываю на спину, она тяжело дышит, смотрит на меня, будто удивлена. Потом глаза ее затуманиваются, она переводит взгляд на мой рот, но я целую ее в шею, в плечо.

– Назира. – Едва узнаю свой голос, настолько он хриплый. – Я хочу тебя до смерти.

Кто-то барабанит в дверь.

– Брат, какого черта ты ушел? – вопит Иан. – Касл уже принес поесть, еще десять минут назад.

Резко поднимаюсь. Мышцы отзываются болью. У Назиры вырывается громкий смех, она быстро прикрывает ладошкой рот. Поздно.

– Эй… ты там? Кенджи?

– Сейчас приду! – отзываюсь.

Слышу, как Иан нерешительно топчется под дверью, потом шаги удаляются. Роняю голову на руки. Внезапно все снова обрушивается на меня. Еще несколько секунд назад Назира была для меня целым миром, желанной передышкой от всего: от войны, от смерти, от борьбы. Сейчас же в голове пусто. О чем я только думал!

Джульетта, наверное, уже мертва.

Вскакиваю на ноги. Натягиваю рубашку, старательно избегаю взгляда Назиры. Не могу заставить себя посмотреть на нее. Я совершенно не жалею, что поцеловал ее, – навалилось чувство вины, будто поступил неправильно. Как самовлюбленный эгоист.

– Прости, – бормочу я. – Не понимаю, что на меня нашло.

Назира натягивает ботинки. Смотрит удивленно.

– Ты о чем?

– То, что мы сейчас… – Тяжело вздыхаю. – Я не знаю. Я на секунду забыл, что мы должны делать. Джульетту где-то страшно пытают. Уорнер, скорее всего, мертв. Нам надо бежать отсюда, покинуть это место. Черт, столько всего случилось, а я… Где была моя голова? Прости.

Назира выпрямляется во весь рост. Смотрит рассерженно.

– Ты что, извиняешься передо мной? Прекрати!

– Ты права, извини. – Я морщусь. – Я имею в виду… Ты понимаешь, что я имею в виду. В любом случае, нам надо идти.

– Кенджи…

– Послушай, ты сказала, что не хочешь никаких серьезных отношений между нами, так? Не хочешь быть моей девушкой. Ты думаешь, что между нами… – Я повторил ее жест рукой, – ничего не может быть? Ладно, тогда… – Я глубоко вдыхаю, приглаживаю волосы. – Похоже, моей девушкой ты не будешь, да? Только несколько человек в моей жизни относились ко мне хорошо, и возможно, прямо сейчас моего лучшего друга убивает кучка психопатов. Мне надо быть там и что-то сделать.

– Я и не догадывалась, что вы с Уорнером так сблизились, – тихо отвечает Назира.

– Что? – Непонимающе хмурюсь и объясняю: – Нет, я говорю о Джульетте, то есть Элле.

Назира удивленно приподнимает брови.

– Как бы то ни было, извини. Что, только деловые отношения, так? Серьезных не хочешь ты, а легких – я. Хотя, если честно, не могу быть к тебе равнодушным, так что плохая идея.

– Ох!

– Правда? – Я всматриваюсь в Назиру с надеждой: может, я что-то не заметил, пропустил – что-то другое, а не это ледяное отчуждение в ее глазах. – Не ты ли сказала, что мы слишком разные? Что ты даже живешь не здесь?

Она отворачивается:

– Да.

– Или за последние тридцать секунд ты передумала? Будешь моей девушкой?

Назира смотрит в стену и отвечает:

– Нет.

Боль пронзает меня всего, сворачивается в груди.

– Тогда ладно, – киваю я. – Спасибо за честный ответ. Мне надо идти.

Она не смотрит на меня и со словами «Я тоже пойду» выходит из комнаты.

Джульетта

Уже час сижу на заднем сиденье полицейской машины. Я не в состоянии плакать. Не знаю, чего мне ждать, но знаю, что я сделала, и почти наверняка знаю, что будет дальше.

Я убила маленького мальчика.

Я не понимаю как. Почему так случилось. Я лишь уверена, что это была я, мои руки совершили это. Я сделала это. Я.

Гадаю, объявятся ли мои родители.

Вместо них возле окна вырастают трое мужчин в военной форме. Один из них рывком распахивает дверцу и наставляет на меня пистолет.

– Выходи, – лает он. – Выходи с поднятыми руками.

Сердце стучит изо всех сил, страх выносит меня из машины так стремительно, что я спотыкаюсь и коленкой со всего размаха впечатываюсь в землю. Можно не смотреть, и так ясно: коленка разбита в кровь, свежая рана уже саднит. Я до боли закусываю губу, загоняя слезы внутрь.

Никто не помогает мне встать.

Я бы сказала им, что мне только четырнадцать, что многого я не знаю, но кое-что понимаю. Видела передачи по телевизору. Мне не могут предъявлять обвинения как взрослому. Ко мне не должны так относиться.

Потом вспоминаю, что мир изменился. Сейчас у нас новое правительство, и никого не волнует, что там было раньше. Наверное, больше вообще ничего не действует.

Сердце колотится.

Меня заталкивают на заднее сиденье черной машины, и прежде чем я что-то осознаю, меня куда-то перевозят, в самое обычное офисное здание. Высокое. Серое, стальное. Старое и ветхое – некоторые окна разбиты – в целом вид печальный.

Когда же я вхожу, то застываю при виде ослепительного интерьера. Озираюсь: мраморные полы, дорогие ковры и фурнитура. Высокие потолки; современный, элегантный стиль. Везде стекло, мрамор, сталь.

Прежде не видела ничего подобного.

Не успеваю хорошенько все осмотреть, как меня приветствует худощавый старик с основательно поредевшими темными волосами.

Солдаты, сопровождавшие меня, отступают на шаг в то время, когда он подходит.

– Мисс Феррарс? – спрашивает он.

– Да?

– Пройдемте со мной.

Я колеблюсь.

– Вы кто?

Старик внимательно рассматривает меня и, кажется, принимает решение.

– Можете называть меня Делалье.

– Хорошо. – Мой голос переходит в шепот.

Следую за Делалье к стеклянному лифту, смотрю, как он прикладывает карточку, вызывая его.

Пока мы едем вверх, набираюсь храбрости и спрашиваю:

– Где я? Что со мной будет?

Ответ следует незамедлительно.

– Вы в штаб-квартире Сорок пятого сектора. Здесь вы должны встретиться с его Верховным главнокомандующим и правителем.

Когда он говорит, то даже не смотрит на меня, хотя в его голосе нет ничего угрожающего. Поэтому решаюсь задать еще один вопрос.

– Зачем?

Двери лифта дзинькают, открываясь. Делалье разворачивается, чтобы наконец удостоить меня взгляда.

– Вы все узнаете.

Вслед за Делалье прохожу через холл и жду возле двери. Он стучит, открывает дверь, просовывает внутрь голову, докладывает обо мне и жестом предлагает следовать за ним.

Я вхожу и замираю от удивления.

Прямо перед огромным письменным столом стоит потрясающе красивый мужчина в военной форме – думаю, он и есть главнокомандующий. Стоит, скрестив руки на груди. Смотрит мне прямо в глаза, и я внезапно заливаюсь румянцем, сгорая от смущения.

Никогда раньше не видела таких красивых людей.

Растерявшись, тупо пялюсь на шнурки собственных теннисных туфель. Я благодарна своим длинным волосам. Они закрывают мое лицо темным тяжелым занавесом.

– Посмотри на меня.

Звучит резкая и четкая команда. Испуганно вскидываю голову, смотрю на главнокомандующего. У него густые темно-каштановые волосы. Суровый вид. От его долгого пронзительного взгляда по коже бегут мурашки. Он не отводит глаз, и я пугаюсь еще больше. Этого человека переполняет гнев. Тьма. Что-то в нем пугает, и от страха у меня обмирает сердце.

– Быстро же ты растешь, – произносит он.

В изумлении смотрю на него, он все еще изучает мое лицо.

– Четырнадцать лет, – тихо говорит он. – Трудный возраст для девочки. – Наконец вздыхает и отворачивается. – Жаль губить такую красоту.

– Я не… Я не понимаю. – Мне становится плохо.

Он вновь смотрит на меня.

– Ты осознаешь, что натворила сегодня?

Я застываю. Слова рождаются в моем горле, во рту они умирают.

– Да или нет? – требует он ответа.

– Д-да, – я тороплюсь сказать. – Да.

– И ты знаешь, зачем ты это сделала? Знаешь, как ты это сделала?

Я качаю головой, слезы моментально наполняют глаза.

– Я нечаянно, – шепчу я. – Я не знала… Я не знала, что…

– Кому-нибудь еще известно о твоем заболевании?

– Нет. – Я смотрю на него, широко открыв глаза, слезы затуманивают зрение. – Нет, не совсем – родители только, – но они не понимают, что со мной. Даже я…

– Ты хочешь сказать, что не планировала этого? У тебя не было намерения убить мальчика?

– Нет! – выкрикиваю я и ладонями быстро прикрываю рот. – Нет, – шепчу. – Я пыталась ему помочь. Он упал на пол, и я… Я не знала. Клянусь, не знала.

– Лжешь.

Качаю и качаю головой, стирая слезы дрожащими руками.

– Это несчастный случай. Клянусь, я не нарочно… Я н-не…

– Сэр.

Делалье. Его голос.

Я и не подозревала, что он еще в комнате.

Шмыгаю изо всех сил, быстро вытираю лицо, руки еще дрожат. Пытаюсь снова и снова загнать слезы обратно. Собраться.

– Сэр, – тверже говорит Делалье, – может, следует провести это собеседование в другом месте?

– Не вижу необходимости.

– Я не говорю о неуместности данного разговора, но мне кажется, вам следует побеседовать в более приватной обстановке.

Решаюсь оглянуться на Делалье. И замечаю, что в комнате есть третий.

Мальчик.

У меня в горле с едва слышным судорожным вздохом перехватывает дыхание. Единственная слезинка скатывается по щеке, я стираю ее, а сама пялюсь на него. Ничего не могу с собой поделать – не могу отвести от него взгляд. У него лицо, каких я прежде и не видела. Он красивее, чем главнокомандующий. Прекраснее. Еще есть в нем что-то пугающее, что делает его лицо холодным и отчужденным, так что на него даже трудно смотреть. Он почти идеален. У него резко очерченные скулы и подбородок, прямой ровный нос. В нем все напоминает острый отточенный клинок. Лицо бледное. Глаза мерцающие, чисто зеленые, и густые золотистые волосы. Мальчик тоже пялится на меня с каким-то странным выражением.

Мое горло прочищается.

Чары спадают.

Жар приливает к лицу, и я отвожу взгляд, коря себя, что не сделала это раньше.

Слышу, как главнокомандующий сердито бормочет сквозь зубы:

– Невероятно. Опять то же самое.

Я поднимаю взгляд.

– Аарон, вон отсюда! – резко велит главнокомандующий.

Мальчик – значит, его зовут Аарон – очень удивлен. Он секунду пристально смотрит на главнокомандующего, переводит взгляд на дверь. Но не двигается.

– Делалье, пожалуйста, выведите моего сына из комнаты, он, кажется, не в состоянии вспомнить, как надо переставлять ноги.

Его сын.

Ну надо же. Теперь понятно, в кого он такой красавчик.

– Да, сэр, конечно, сэр.

Невозможно понять выражение лица Аарона. Я ловлю его взгляд, потом еще, а когда он замечает, что я на него смотрю, то хмурится. Задумчиво.

Молча отворачиваюсь.

Аарон и Делалье проходят мимо меня к двери, я делаю вид, что не слышу его шепот: «Кто это?», и они выходят.

– Элла? Все хорошо?

Я моргаю, медленно счищаю паутину тьмы, застилающей мне зрение. Звезды взрываются и блекнут в глазах, я пытаюсь встать. Ковер будто соткан из зерен попкорна, они втыкаются мне в ладони. Металл впивается в тело. На мне наручники, светящиеся браслеты, они пиявками присосались ко мне, вытягивают из меня жизнь, в их слабом синем свете руки кажутся зловещими.

Возле двери стоит женщина и смотрит на меня. Она улыбается.

– Твой отец и я, мы подумали, что ты, наверное, проголодалась. Мы приготовили ужин.

Не могу даже пошевелиться. Кажется, ноги прикручены к полу, розовые и фиолетовые стены, пол и потолок словно набрасываются на меня. Я внутри странного музея: похоже, моя бывшая детская. Смотрю на свою, вероятно, биологическую мать – и чувствую, что меня сейчас вырвет. Огни вдруг загораются ярче, голоса звучат громче. Кто-то подходит ко мне, все движения представляются гротескными, шаги молотом отзываются в ушах. У меня темнеет в глазах. Стены опрокидываются. Пол встает на дыбы.

Я падаю.

Целую вечность я не слышу ничего, кроме собственного сердца. Его стук, оглушающий, сбивчивый, атакует меня, причиняет адскую боль; я, скрючившись и прижав лицо к ковру, ору.

Я бьюсь в истерике, внутри меня все дрожит, женщина поднимает меня, пытается обнять, я вырываюсь и ору, ору…

– Где все? – ору я. – Что случилось со мной? – ору. – Где я? Где Уорнер и Кенджи и, о господи… О господи… Все те люди… Все те люди, которых я уби-ила…

Тошнота подступает к горлу, мне страшно, ужасные воспоминания мучают меня, я не могу прогнать их: развороченные мертвецы, кровь, стекающая с искалеченных тел, – что-то пронзает мой ум, что-то острое и ослепляющее, и внезапно я падаю на колени, исторгая скудное содержимое желудка прямо в розовую корзину.

Едва дышу.

Легкие работают на пределе, желудок выворачивает наизнанку, я судорожно хватаю воздух, руки трясутся, когда я встаю. Поворачиваюсь вокруг, комната вращается быстрее меня, перед глазами проносятся розово-фиолетовые пятна.

Ноги подкашиваются.

Меня снова подхватывают, на сей раз другие руки, и мужчина называет меня дочкой и держит в объятиях, точно своего ребенка, и говорит:

– Милая, ты больше не должна думать о них. Сейчас ты в безопасности.

– В безопасности? – Я отшатываюсь, мне страшно. – Кто вы?

Женщина берет мою руку. Стискивает мне пальцы, когда я пытаюсь освободиться от ее хватки.

– Я твоя мать, – отвечает она. – Я решила, тебе пришло время вернуться домой.

– Что… – Я вцепляюсь в нее обеими руками, – что вы сделали с моими друзьями?

Кричу и трясу ее, трясу так сильно, что она на какой-то миг по-настоящему пугается, поднять бы ее и швырнуть в стену со всей силы! Только нет ее, силы. Как отрезало, только гнев и адреналин сейчас со мной. В отчаянии кружусь по комнате. Галлюцинация, просто галлюцинация… как

вдруг

женщина ладонью со всей силы

бьет меня по лицу.

Я в ужасе, однако устояла.

– Элла Соммерс, – рычит она. – Прекрати истерику! – Ее глаза сверкают, впиваются в меня. – Что за нелепое поведение, полное драматизма? О друзьях она беспокоится! Эти люди тебе не друзья.

Моя щека горит, губы меня не слушаются, но я отвечаю:

– Нет! Нет, они – мои друз…

Еще пощечина.

Зажмуриваюсь. Открываю глаза. Голова идет кругом.

– Мы твои родители, – яростно шипит женщина. – Мы с твоим отцом забрали тебя домой. Ты должна быть благодарна.

Чувствую во рту вкус крови. Рукой касаюсь губ. Мои пальцы окрашиваются красным.

– Где Эммелина? – Кровь скапливается во рту, я сплевываю ее прямо на пол. – Вы тоже ее похитили? Она знает, что вы сделали? Что вы принесли нас в жертву Оздоровлению? Продали нас?

Стремительная пощечина, третья.

Моя голова гудит как колокол.

– Да как ты смеешь! – Лицо матери багровеет. – Как смеешь… Да ты без понятия, что мы строили все эти годы… Какие жертвы мы принесли нашему будущему…

– Тише, Иви, тише, – говорит папа и, успокаивая, обнимает ее за плечи. – Все будет хорошо. Элле нужно немного времени, чтобы прийти в себя, вот и все. – Он смотрит на меня. – Правда, Элла?

Тут до меня доходит. Все. Все становится предельно ясно…

Меня украла парочка психованных, и я никогда больше не увижу друзей. Друзей, которые, скорее всего, уже мертвы. Мои родители могли убить их. Всех.

Осознание этого обескураживает.

Слезы душат меня.

– Где Уорнер? – хриплю я. – Что вы с ним сделали?

Иви превращается в фурию.

– Ты и этот ублюдок! Если я хоть раз еще услышу его имя…

– Где Уорнер? – ору я. – Где он? Где Кенджи? Что вы сделали с ними?

Внезапно Иви сникает. Указательным и большим пальцами сжимает переносицу.

– Пожалуйста, – бормочет она, глядя не на меня, а на отца, – позаботься о ней, да? У меня ужасно болит голова, и надо сделать несколько срочных звонков.

– Конечно, любовь моя. – Отец вынимает из кармана шприц и быстро втыкает иглу мне в шею.

Кенджи

Определенно, общая комната нравится мне все больше и больше.

Прежде, когда я проходил через нее, всякий раз удивлялся: почему Уорнер решил, что нам нужна такая огромная общая комната? Много кресел и уйма свободного места. Я всегда считал это пустой тратой пространства. Втайне хотел, чтобы Уорнер использовал излишки площади под наши спальни.

Сейчас я его понимаю.

Когда появляемся мы с Назирой, опоздав на десять минут на импровизированную вечеринку с пиццей, все уже здесь. Брендан тоже. Он сидит в углу, вокруг него хлопочут Касл и Алия, и я подскакиваю туда же. Хочется его покрепче обнять; конечно, он не совсем здоров, и все равно на душе становится легче. Вообще-то Брендан выглядит как выжатый лимон, но на нем нет ни бинта, ни пластыря, значит, девушки не столкнулись ни с какими трудностями, когда они его наскоро подлатали. Отличный знак.

Я замечаю Уинстона, он идет через комнату, и я, догнав, хлопаю его по спине.

– Привет! Ты как?

Он с трудом удерживает тарелки из картона, они прогнулись под тяжестью огромных кусков пиццы, и, улыбаясь во весь рот, отвечает:

– День сегодня отвратный! Просто тошнит от него. Хорошее только то, что Брендан в порядке, и пицца. Все остальное я бы отправил ко всем чертям.

– Точно. – Хлопаю его по плечу. – Согласен на все сто. – Потом, после паузы, негромко спрашиваю: – Я так понимаю, Брендану ты ничего не рассказал, да?

Уинстон мгновенно краснеет.

– Я же сказал, жду подходящего момента. По-твоему, это сейчас, да?

– Ты прав, – тяжело вздыхаю. – Да нет, я просто надеялся, что, может, хоть у тебя есть хорошие новости. Нам бы сейчас не помешало что-нибудь хорошее.

Уинстон бросает на меня сочувствующий взгляд.

– О Джульетте ничего, да?

Качаю головой. Мне так плохо.

– А тебе кто-нибудь сказал, что ее настоящее имя – Элла?

– Да, слышал. – Уинстон отвечает, приподнимая брови. – А в целом хреновая история.

– Ага, – соглашаюсь я. – День сегодня – хуже не бывает.

– Кошмарный день!

– А что еще будет завтра! – вздыхаю. – Конец света, никак иначе.

– Что? Почему? – Тарелки в руках Уинстона стали уже полупрозрачными от жира. – Что будет завтра?

– Последнее, что я слышал: мы покидаем корабль. Спасаем наши жизни. Думаю, будет нелегко.

– Черт! – Уинстон чуть не роняет пиццу. – Серьезно? Брендану нужно время, чтобы восстановиться. – И через секунду: – А куда нам теперь?

– Естественно, на другой край света, – отзывается Иан.

Он подходит к нам и протягивает мне тарелку. Я бросаю ему «спасибо» и смотрю на пиццу: сумею ли я проглотить сейчас хотя бы кусок? Наверное, нет.

– Что ты знаешь, чего не знаем мы? – спрашивает у Иана Уинстон, его очки сползают на кончик носа.

Он пытается их поправить плечом, безуспешно. Иан подходит, помогает ему и говорит:

– Мм, я много чего знаю. Например, пять секунд назад я узнал, что Кенджи подцепил Назиру, это точно.

От удивления я открываю рот, забыв, что там у меня пицца. Глотаю так быстро, что кусок встает поперек горла. Пытаясь откашляться, в панике оглядываюсь, не слышит ли нас Назира. С облегчением замечаю: она в другом конце комнаты разговаривает с Соней и Сарой.

Зло смотрю на Иана.

– Какого черта?

Уинстон, по крайней мере соблюдая приличия, громко шепчет:

– Ты подцепил Назиру? Вы же только несколько часов как знакомы.

– Никого я не подцепил, – вру не краснея.

Иан откусывает пиццу.

– Брось, брат. Никто не осуждает. Мир катится ко всем чертям. Веселись.

– Мы… – Я оглядываюсь. – Совсем не то. Ничего не было. Мы просто, ну… – Делаю неопределенный жест рукой.

Иан приподнимает брови.

– Ладно. – Уинстон посматривает на меня. – Позже поговорим о Назире. – Поворачивается к Иану. – Так, завтра-то что?

– Мы ретируемся, – отвечает Иан. – Стартуем на рассвете.

– Понятно, это я уже слышал. Куда направляемся?

Иан пожимает плечами.

– У Касла есть новости. Вот и все, что я знаю. Он ждал только, когда Кенджи и Назира напялят свои шмотки.

Исподлобья смотрю на Иана.

– У меня с Назирой ничего не было. Прекрати.

– Ладно. – Он берет свою пиццу. – Понятно. По мне, так ее и хорошенькой не назовешь.

Тарелка валится у меня из рук. Пицца плюхается на пол. Кулаки так и чешутся от жуткого желания врезать Иану по физиономии.

– Да ты… В своем уме?.. Да она самая потрясающая девушка, я таких и не видел прежде, а ты тут заявляешь, что она некрасивая? Знаешь что…

– Слушай, а что я сказал-то? – Иан прерывает меня, однако смотрит на Уинстона.

– Ух ты! – вырывается у Уинстона, он сосредоточенно глядит на пол, на пиццу. – Да-а, Кенджи того.

С силой тру лицо ладонями.

– Вот что, парни? Я вас ненавижу!

– Э-э, я слышал, у Касла новости про Нурию, – переводит тему Иан.

В моей голове что-то щелкает.

Нурия.

Как же я забыл! Этим утром, до симпозиума, близняшки мне сообщили, что обнаружили – когда исследовали отравленные пули, которыми подстрелили Джульетту, – след, ведущий к Нурии.

Столько всего потом случилось, что у меня и не было возможности узнать, понять, что же все-таки произошло.

– Ты слышал, да? – Иан удивленно спрашивает меня. – По всей видимости, она прислала сообщение. Вот что сказали девушки.

– Ага, – хмурюсь я. – Слышал.

Не понимаю, как это выскочило у меня из головы.

Прошло по крайней мере десять лет, когда Касл последний раз видел свою дочь Нурию. Дарренса и Джабари, его мальчиков, убили офицеры полиции, когда те отказались впустить их в дом без ордера. Еще до того, как Оздоровление захватило власть.

В тот день Касла не было дома, только Нурия.

Она видела, что случилось. Касл потом говорил, в тот день он потерял всех детей. Нурия так и не оправилась. Замкнулась в себе. Отстранилась. Почти не появлялась дома и однажды совсем исчезла. Оздоровление арестовывало детей прямо на улице и отправляло туда, куда считало нужным. Нурию против ее воли забрали и отослали в другой сектор. Касл в этом не сомневался, потому что Оздоровление прислало ему чек за ребенка. Долбаный чек.

Все в «Омеге пойнт» знали о трагедии Касла. Он всегда старался быть честным, делился с нами самыми болезненными воспоминаниями, чтобы мы не думали, будто тяжело только нам.

Касл не надеялся вновь увидеть Нурию.

Итак, если она теперь подает сигнал…

Касл ловит мой взгляд. Смотрит на меня, на Назиру. По его губам скользит улыбка, он выпрямляется и просит внимания. Выглядит, по-моему, хорошо. Сияет. Таким оживленным я не видел его никогда. Завязал свои дреды сзади в хвост. Потрепанный синий блейзер сидит на нем потрясающе, даже спустя все эти годы.

– У меня есть новость, – произносит он.

Ну, я-то знаю, о чем речь.

Нурия живет в Секторе 241, в тысяче миль отсюда, связи между секторами запрещены. Только повстанцы осмеливаются посылать зашифрованные послания через континент. Иан и Уинстон это знают. Знаю и я.

Все знают.

Значит, Касл наверняка хочет сказать, что и Нурия с норовом.

Ха.

Каков отец, такова и дочь.

Уорнер

– Привет, – произношу я.

Она поворачивается на звук моего голоса и вздрагивает, увидев мое лицо. Распахивают глаза. Слегка приоткрывает губы. Я сразу чувствую, что ее настроение меняется.

Ее влечет ко мне.

Ее влечет ко мне, и это открытие делает меня счастливым. Не понимаю, почему. Я знал, всегда знал, что многие находят меня привлекательным. Мужчины. Женщины. Особенно пожилые дамы, объяснить сей феномен я не могу. Но сейчас…

Я счастлив. Я ей нравлюсь.

– Привет, – отвечает она, хотя и не смотрит на меня.

Догадываюсь, что краснеет она от смущения. Я удивлен. Есть в ней что-то милое, что-то нежное и милое, чего я совсем не ожидал.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю.

Глупый вопрос. Ясно, что она в ужасном положении. Сейчас-то она под нашей защитой, пока отец решает, что с ней делать. Она находится в более-менее комфортных условиях здесь, на базе, однако потом, скорее всего, ее поместят в исправительную колонию для несовершеннолетних. Наверное. Я слышал, как отец говорил – сперва надо протестировать ее. Ее родители – люди, очевидно, истерического типа, отчаянно желают, чтобы мы забрали ее и сами имели с ней дело. Поставили диагноз. Считают, она намеренно убила мальчика. Думают, будто их дочь ненормальная.

А я думаю, что она хорошенькая.

Больше, чем просто хорошенькая.

Смотрю на нее не отрываясь. Мой взгляд блуждает по ее лицу, внимательно изучая все до мельчайших деталей. Мне она кажется знакомой, точно я уже видел ее раньше. Может, во сне.

Нелепо и смешно.

Какая-то неподвластная сила притягивает меня к ней. Конечно, не следовало приходить сюда. У меня нет никакого повода для визита к ней, и, если отец увидит меня здесь, наверняка меня убьет. Но как я ни старался забыть ее лицо, не смог. Крутился по ночам в кровати без сна, ее образ в темноте маячил перед глазами. Мне нужно было увидеть ее снова.

Я не знаю, как спастись.

Наконец она нарушает молчание, выдергивает меня из задумчивости. Напоминаю себе, что вообще-то я задал ей вопрос.

– Да, спасибо. – Она говорит, глядя в пол. – У меня все прекрасно.

Лжет.

Как жаль, что она на меня не смотрит, а я так этого хочу.

– Посмотри на меня, – прошу.

Она выполняет мою просьбу.

Когда она смотрит мне прямо в глаза, я до ужаса четко ощущаю, как мое сердце замирает. Пропускает удар. Останавливается.

Потом, неожиданно…

Часто-часто. Сердце стучит часто-часто.

Я никогда не понимал, как у меня получается ощущать чувства других людей, но эта моя способность нередко оказывала мне хорошую услугу. В основном давала преимущество. В данном же случае наоборот.

Сейчас все в два раза тяжелей. Где ее эмоции, а где мои – не отличить. Кажется, мы в один и тот же момент чувствуем одно и то же. Это сбивает с толку, голова идет кругом, я едва могу дышать. Меня охватывает жгучее желание дотронуться до нее. Я хочу…

– Почему? – вдруг спрашивает она.

Я хлопаю глазами.

– Что?

– Почему ты хочешь, чтобы я смотрела на тебя?

Я набираю воздуха. Освобождаю ум, сосредотачиваюсь. Сказать правду. Солгать. Схитрить и поменять тему разговора.

Решаюсь.

– Я тебя знаю?

Она смеется и отводит взгляд.

– Нет. Конечно же нет.

Закусывает губу, и я чувствую, что она нервничает, я слышу ее прерывистое дыхание. Пододвигаюсь ближе, сам того не замечая.

Она вновь смотрит на меня, и я с трепетом осознаю, как мы близки. Между нашими телами накаляется воздух, у нее большие и красивые глаза, зеленовато-голубые. Как миниатюрные копии земного шара.

Она смотрит на меня, и я чувствую, что теряю самообладание.

– Что-то не так? – спрашивает она.

Я должен от нее отодвинуться.

– Не… – Я вновь смотрю на нее. – Ты уверена, что мы с тобой не знакомы?

Она улыбается. Она улыбается мне, и мое сердце разбивается вдребезги.

– Поверь, – говорит она. – Я бы тебя запомнила.

Кенджи

Делалье.

Невероятно, как же мы о нем забыли!

Я-то думал, новость у Касла про Нурию. Думал, он расскажет нам, как она сумела передать сообщение и что она стала лидером сопротивления, ждет нас с нетерпением у себя.

А вместо этого новость…

О Делалье.

Шестерка.

Касл отходит в сторону и пропускает лейтенанта в комнату, и хотя Делалье выглядит непоколебимым, он явно чем-то расстроен. Я почувствовал это как удар в живот, едва только взглянув на его лицо. У него горе.

Делалье откашливается, два или три раза.

Когда начинает говорить, его голос звучит твердо, вопреки моим ожиданиям.

– Я пришел заверить вас лично, что сделаю все возможное, чтобы ваша группа как можно дольше находилась в безопасности. – Пауза. – Точно не знаю, что будет, но наверняка ничего хорошего. Думаю, если вы останетесь, все закончится плохо, и обещаю помочь вам бежать.

Все молчат.

– Э-м-м, спасибо. – Я нарушаю тишину, оглядываю комнату. – Мы действительно вам благодарны. Сколько, э-э, у нас времени?

Делалье качает головой.

– Боюсь, не могу обещать больше недели. Но я надеюсь, что несколько дней передышки дадут вам время, необходимое для подготовки дальнейших действий. Для поиска безопасного укрытия. Я сделаю все, что в моих силах.

– Ладно, – соглашается Иан, однако смотрит скептически. – Это и правда… великодушно.

Делалье снова откашливается:

– Вам трудно довериться мне. Я понимаю ваши сомнения. К сожалению, я долго молчал. – Его голос дрожит. – Теперь… После… После того, что случилось с Уорнером и мисс Феррарс… – Его голос прерывается. Он поднимает взгляд, смотрит прямо на меня. – Наверняка Уорнер никому из вас не сказал, что я – его дедушка.

У меня отваливается челюсть. В буквальном смысле отваливается.

Касл – единственный, кто не удивляется.

– Вы – дедушка Уорнера? – вскакивает Адам.

Его перепуганный взгляд разбивает мне сердце.

– Да, – тихо отвечает Делалье. – По линии матери.

Он молча смотрит на Адама, его взгляд говорит: он знает. Знает, что Адам – внебрачный сын Андерсона. Он все знает.

Адам вновь садится, ему явно полегчало.

– Можно только представить, какой несчастливой была ваша жизнь, – отзывается Брендан.

Я поворачиваюсь к нему, удивленный тем, что услышал его голос. Он молчал все время. Зато сейчас, конечно же, ему надо проявить сочувствие. Даже к таким, как Делалье, кто скромно стоял в сторонке и молча наблюдал, как Андерсон толкает мир в пекло.

– Но я благодарен… Мы все благодарны, – заканчивает Брендан, – за вашу помощь.

Делалье выдавливает улыбку.

– По крайней мере, чем смогу. – Он отворачивается, чтобы уйти.

– Вы знали ее? – вдруг резко спрашивает Лили. – Как Эллу?

Делалье застывает на месте, наполовину повернувшись к выходу.

– Если вы – дедушка Уорнера, – продолжает Лили, – и долгое время были в подчинении у Андерсона, то должны были знать ее.

Медленно, очень медленно Делалье оборачивается к нам. Он, кажется, сильно нервничает, таким я его раньше не видел. Ничего не говорит, ответ написан на его лице. Его руки дрожат.

Господи!

– Как долго? – Еле сдерживаюсь от растущего во мне гнева. – Как долго вы ее знали? И ничего не сказали.

– Я не… Я н-не…

– Как долго? – Я повторяю свой вопрос, моя рука непроизвольно тянется к пистолету, который спрятан у меня за поясом брюк.

Делалье отшатывается.

– Пожалуйста, нет. – Его глаза становятся круглыми. – Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом. Я вам помогу. Дам оружие и транспорт – все, что вам нужно, – но я не могу… Вы не поним…

– Трус, – бросает Назира, поднимаясь. Она выглядит сногсшибательно: высокая, сильная, непреклонная. Мне нравится в этой девушке все. Как она двигается. Как говорит. Как дышит. Все-все. – Вы смотрели и молчали в то время, как Андерсон мучил своих детей. Так ведь?

– Нет, – произносит Делалье в отчаянии, такого страдания на его лице я никогда не видел. – Нет, это не…

Тут Касл резким движением руки поднимает кресло и, не церемонясь, бросает его прямо перед Делалье.

– Сядьте, – командует он, неконтролируемое бешенство яростно плещется в его глазах.

Делалье подчиняется.

– Как долго? – снова спрашиваю я. – Как долго вы знали ее как Эллу?

– Я… Я зн… – Делалье безнадежно оглядывается. – Я знал Эллу с самого детства, – наконец признается он.

Чувствую, как в жилах стынет кровь.

Его ясное, четкое признание – это многое. Оно означает многое. Я сгибаюсь под тяжестью лжи, тайных заговоров. Тону в кресле, мое сердце ноет от боли за Джульетту: сколько же ей пришлось вынести от людей, которые должны были заботиться о ней. У меня нет слов, чтобы все высказать Делалье, бесхребетному куску дерьма. Назира – вот кто сохраняет присутствие духа и бросает ему обвинение.

Ее голос такой ласковый и в то же время убийственный.

– Вы знали Эллу с самого детства, – говорит она. – Вы были здесь, работали здесь, помогали Андерсону все это время. Это значит, что вы были его сообщником, когда он отдал ее жестоким приемным родителям, и вы просто стояли в стороне, а они ее мучили, Андерсон ее мучил, снова и снова…

– Нет, – выкрикивает Делалье. – Я не стоял в стороне. Предполагалось, что Элла будет воспитываться в обычной домашней обстановке. Что у нее будут заботливые родители и нормальное воспитание. Вот на каких условиях все согласились…

– Чушь, – перебивает его Назира, ее глаза мечут молнии. – Вы знаете так же хорошо, как и я, что ее приемные родители были чудовищами…

– Парис изменил условия соглашения, – сердито кричит Делалье.

Назира приподнимает брови, равнодушно смотрит.

Кажется, что-то развязывает Делалье язык: страх, или вина, или еле сдерживаемая ярость – слова льются нескончаемым потоком.

– Парис, как только Элла оказалась под его опекой, нарушил свое слово. Он думал, никто не узнает. Когда мы вступили в Оздоровление, мы были в одном звании. И так как мы с ним родственники, то часто вместе работали, бок о бок, в результате я оказался в курсе всех его дел. – Делалье качает головой. – Я слишком поздно обнаружил, что Андерсон выбрал приемных родителей, которые отличались жестоким, агрессивным поведением. Я указал ему на это, он аргументировал тем, что насилие от рук ненастоящих родителей заставит суперсилу Джульетты проявиться, и что у него есть факты, подтверждающие это. Я старался высказать свое беспокойство, составляя ему отчеты, докладывал совету командиров, что он губит девочку, ломает ее… А он выставил меня никчемным бесперспективным сотрудником, не желающим работать в интересах дела.

Я видел, как краска заливает шею Делалье, как он едва сдерживает гнев.

– Мои опасения никто не принимал всерьез. Меня даже понизили в должности. Наказали за то, что я выступал против тактики Андерсона. Но я-то видел, что Парис не прав, – тихо продолжает он. – Элла чахла. Когда я встретился с ней в первый раз, это была жизнерадостная девочка. Веселая и счастливая. – Он замолкает. – Понадобилось совсем немного времени, чтобы она стала холодной и закрытой. Замкнутой. Парис тем временем рос по службе, а меня вскоре низвели до положения чуть большего, чем его правая рука. Андерсон посылал меня к ней домой и в школу для проверки. Мне поручалось следить за ее поведением, писать отчеты о ее развитии.

Тщетно. Ее дух был сломлен. Я просил Париса поместить ее куда-нибудь в другое место… по крайней мере, вернуть ее в нормальную обстановку, где я мог бы присматривать за ней лично… но он настаивал, вновь и вновь, что насилие, которому она подвергается, даст результат. – Делалье встал и принялся ходить туда-сюда. – Парис надеялся произвести впечатление на Совет, надеялся получить награду, дальнейшее продвижение по службе. Вскоре его единственной задачей стало ждать, а мне вменялось пристально следить за Эллой, чтобы не пропустить ни малейшего сдвига в ее развитии. – Он замирает на месте. С усилием сглатывает. – Парис оказался безответственным.

Делалье опускает голову на руки.

В комнате такая тишина, что я слышу, как текут секунды. Мы все ждем, что он продолжит, однако он так и не поднимает головы. Я внимательно рассматриваю его – у него дрожат руки, трясутся ноги, он потерял самообладание – мое сердце молотком стучит в груди. Мне кажется, он вот-вот сломается. Что вот-вот скажет нам нечто важное.

– Что вы имеете в виду? – я тихо спрашиваю. – Безответственным?

Делалье поднимает голову, у него покрасневшие глаза и безумный взгляд.

– Я имею в виду, что это была его единственная работа. – Он бьет кулаком в стену.

Бьет так сильно, что, к моему большому удивлению, пробивает штукатурку. Я и не догадывался, что Делалье так силен.

– Вам не понять, – с горечью говорит он, его пыл гаснет. Он отшатывается назад, опирается о стенку. – Я больше всего корю себя за то, что видел, как страдают дети, и не делал ничего.

– Погодите, – перебивает его Уинстон. – Какие дети? Вы о ком говорите?

Делалье, кажется, его не слышит. Только качает головой.

– Парис не воспринимал поручение, связанное с Эллой, всерьез. Он виноват в том, что она потеряла над собой контроль. Виноват в том, что она не разобралась в себе; виноват в том, что она не была подготовлена, или обучена, или должным образом защищена. Виноват в том, что она убила того маленького мальчика. – Его сломленный голос звучит надрывно. – То, что она сделала в тот день, едва не уничтожило ее. Едва не нарушило весь процесс. Едва не разоблачило нас во всем мире.

Он закрывает глаза, прижимает пальцы к вискам. Потом оседает в кресло. Кажется, он сорвался с якоря.

Касл и я через всю комнату обмениваемся взглядами. Что-то будет. Что-то вот-вот произойдет.

Делалье – вот наш источник, о котором мы и не догадывались. Несмотря на его колебания, он, кажется, готов все рассказать. Возможно, Делалье – наш ключ ко всему. Возможно, он скажет то, что нам нужно, – обо всем. О Джульетте, об Андерсоне, об Оздоровлении. Ясно, что плотина внутри Делалье рухнула. Я почти уверен: мы сумеем его разговорить.

Адам, вот кто продолжает разговор.

– Если вы так ненавидели Андерсона, то почему не остановили его, когда была возможность?

– Не понимаешь? – Глаза Делалье огромные, печальные. – Не было у меня возможности. Мы только пришли к власти, особыми полномочиями я не обладал. Лейла, моя дочь, слабела с каждым днем, и я… я был сам не свой. Пал духом. Я подозревал злой умысел, что ее болезнь неспроста, но у меня не имелось доказательств. Я проводил все свое рабочее время, наблюдая, как угасает умственное и физическое здоровье молодой невинной женщины… и я проводил все свое свободное время, наблюдая, как умирает моя дочь.

– Это все отговорки, – сурово перебивает его Назира. – Вы просто трус.

Делалье смотрит на нее.

– Да, – соглашается он. – Правда. Я струсил. – Он качает головой, отворачивается. – Я ничего не сказал даже тогда, когда Парис трагедию Эллы представил как победу. Он говорил всем: то, что сделала Элла с тем мальчиком, и есть долгожданный результат. Фактически этого он и добивался. Он убеждал, будто то, что она сделала в тот день, – и есть демонстрация ее силы, то, на что он так долго надеялся. – Делалье выглядит совсем больным. – Он все получил. Все, что он хотел, ему дали. Он всегда был опрометчивым. И ленивым, а Эллу использовал только как пешку, для исполнения своих садистских желаний.

– Подробнее, пожалуйста. – Голос Касла звучит почти равнодушно. – У Андерсона имелись садистские желания. Какие, например?

Делалье бледнеет. Его голос затихает, слабеет, когда он отвечает:

– Парис страстно желал уничтожить собственного сына. Я никогда не понимал этого. Никогда не понимал, зачем ему нужно сломить мальчика. Он мучил его по-всякому, а уж когда обнаружил невероятную магнетическую связь Аарона с Эллой, то использовал ее, чтобы довести его до сумасшествия.

– Так вот почему он стрелял в нее, – догадываюсь я, вспомнив, что рассказала мне Джульетта, то есть Элла, когда разбомбили «Омегу пойнт». – Андерсон хотел убить ее, чтобы преподать Уорнеру урок. Так?

Что-то меняется в лице Делалье. Трансформирует его, вытягивает. Он смеется, смеется печально, обреченно.

– Вы не понимаете, не понимаете, не понимаете. – Он плачет, качая головой. – Вы думаете, что недавние события – это все. Вы думаете, что Аарон влюбился несколько месяцев назад в вашу подругу, в девушку-бунтарку по имени Джульетта. Вы не знаете. Не знаете. Не знаете, что Аарон был влюблен в Эллу большую часть всей своей жизни. Они знали друг друга с самого детства.

Адам издает звук. Протестующий звук.

– Ладно, если честно… Я не догоняю, – признается Иан. Он незаметно бросает настороженный взгляд на Назиру. – Назира сказала, что Андерсон стирал им память. Если это правда, то как тогда Уорнер мог быть влюблен в нее так долго? Зачем Андерсон стирал им память, говорил им о том, что они знают друг друга, а потом снова стирал воспоминания?

Делалье качает головой. На его лице появляется странная улыбка, дрожащая, вселяющая ужас, вовсе даже не улыбка.

– Нет. Нет. Вы не… – Он вздыхает, отворачивается. – Андерсон никогда и ничего им не рассказывал. Причина, почему он раз за разом стирал им память, в том, что, что бы он ни делал, как бы ни переписывал историю, как бы ни перекраивал их первое знакомство, Аарон всегда влюблялся в нее. Каждый раз.

Сначала Парис думал, это случайность. Находил даже смешным. Забавным. Однако чем больше это случалось, тем более безумным он становился. Он решил, с Аароном что-то не так, какая-то поломка на генетическом уровне, бракованный ген. Хотел сокрушить то, что считал слабостью.

– Погодите, – перебивает его Адам, поднимая руки. – Что значит: чем больше? Сколько раз это было?

– Как минимум несколько.

Адама как будто шарахнуло взрывом.

– Они несколько раз знакомились и влюблялись?

Делалье неуверенно вздыхает.

– Я не знаю точно, всегда ли они влюблялись. Парис редко позволял им проводить много времени наедине. Но они всегда тянулись друг к другу. Это было видно: каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, они были… – Делалье соединяет ладони. – Как магниты.

Глядя на Адама, он качает головой.

– Мне жаль, что именно я рассказал тебе все это. Наверняка тебе очень больно, учитывая ваши с Эллой отношения. Со стороны Париса непорядочно втягивать тебя в свои игры. Ему не следовало…

– Эй, эй… Погодите. Какие игры? – перебивает возмущенный Адам. – О чем вы?

Делалье вытирает ладонью пот со лба. Он будто плавится, расплющивается под прессом. Дал бы кто-нибудь ему воды, что ли.

– Слишком много, – бормочет он устало. – Слишком много рассказывать. Слишком много объяснять. – Он качает головой. – Мне жаль, я…

– Уж вы постарайтесь. – Глаза Адама мечут молнии. – Вы заявляете, что наши отношения были ложью? Все ее слова… Все ее чувства были ложью?

– Нет, – быстро возражает Делалье, пот с лица он стирает уже рукавом. – Нет. Насколько я понимаю, ее чувства к тебе были настоящими, как и все остальное. Ты вошел в ее жизнь в очень трудный для нее период, и твоя доброта и привязанность многое для нее значили. – Он вздыхает. – Я лишь хотел сказать: то, что оба сына Париса влюбились в одну и ту же девушку, не является случайностью. Шутка в духе Париса. Ему нравилось взламывать устройства, чтобы понять, как они работают. Он любил эксперименты. Парис намеренно натравил вас с Уорнером друг на друга.

Он подослал за твой обеденный стол солдата, который проболтался, что Уорнер наблюдает за девушкой со смертоносным прикосновением. Другого направил поговорить с тобой о ней, порасспрашивать о ваших с ней отношениях, апеллировать к твоей натуре защитника, обсуждая планы Аарона на нее… Ты помнишь? На тебя насели со всех сторон. Когда все сработало, Парис выбрал из кипы документов твою просьбу и предложил Аарону опросить тебя. Ясно, что он это делал для того, чтобы тебя выбрали в качестве ее сокамерника. Парис обставил все так, что Аарон не сомневался: это он принимает решение, как командующий Сорок пятого сектора. Однако Парис всегда был рядом и всем управлял. Я сам все видел.

Адам настолько ошеломлен, что какое-то время не может вымолвить ни слова.

– Так что… он знал? Мой отец всегда все про меня знал? Знал, где я? Что я делаю?

– Знал? – Делалье хмурится. – Парис управлял вашими судьбами. Все согласно плану, с самого начала. – Он смотрит на Назиру. – Все дети Верховных главнокомандующих подвергались исследованиям. Вы создавались, чтобы быть воинами. Ты и Джеймс… – Он переводит взгляд на Адама. – Вы образовались случайно, но у него и на вас тоже были планы.

– Что? – Адам белеет прямо на глазах. – На меня и Джеймса планы? Какие?

– Если честно, не знаю.

Адам откидывается в своем кресле, выглядит ужасно.

– Где сейчас Элла? – резко спрашивает Уинстон. – Вы знаете, где ее держат?

Делалье отрицательно качает головой.

– Все, что я знаю: убить ее не должны.

– Что значит убить не должны? – переспрашиваю я.

– Возможности Эллы и Эммелины крайне необходимы власти, – отвечает он. – Крайне необходимы для продолжения того, над чем мы работаем. Оздоровление было создано с расчетом на Эллу и Эммелину. Без них Процесс Слияния неосуществим.

Касл прямо подпрыгивает. Его глаза становятся круглыми.

– Процесс Слияния, – выдыхает он, – зависит от Эллы?

– Творец и Каратель, – поясняет Делалье. – Это…

Он с судорожным всхлипом заваливается назад, головой ударяется о спинку кресла. Время внезапно замедляет свой ход.

Даже сердце стучит реже. Мир приостанавливается. Передо мной медленно проходят сцены, кадр за кадром.

Пуля между глаз Делалье.

Кровь тонкой струйкой течет по его лбу.

Громкий резкий рык.

– Ах ты сукин сын, предатель.

Я смотрю и не верю глазам.

Андерсон.

Джульетта

Мне ничего не объясняют.

На обед отец меня не зовет, несмотря на обещание Иви. Рядом не садится, чтобы поведать долгие истории обо мне или о себе, не выдает никакой новой информации ни о моей жизни, ни о других Верховных главнокомандующих или хотя бы о тех шести сотнях людей, только что убитых мною. Он и Иви ведут себя так, будто и не было ужаса последних семнадцати лет. Как будто ничего странного не происходило, как будто я никогда не переставала быть их дочерью.

Не знаю, чем зарядили тот шприц, только никогда я не испытывала ничего похожего. Я будто сплю и бодрствую одновременно, будто буксую на месте, будто шарики у меня в голове завязли в густой смазке, я стараюсь говорить, но губы больше не слушаются. Отец переносит мое безвольное тело в комнату ослепительно-серебристого цвета, устраивает в кресло, фиксирует ремнями, и паника, горячая, жуткая, накрывает меня с головой. Кричу. Ни звука. Разум отсоединен от тела, точно меня вынули из оболочки. Действуют лишь базовые функции выживания. Глотать. Дышать.

Плакать.

Слезы текут по лицу, а мой отец насвистывает мелодию, его движения просты и изящны: он устанавливает капельницу. Двигается с поразительной легкостью, я даже не замечаю, как он снял наручники, пока в его руках не блеснул скальпель.

Серебряная вспышка.

Лезвие такое острое, что он без усилий делает на каждом моем предплечье по два ровных разреза, и кровь, кровь, теплая и тяжелая, стекает по запястьям в раскрытые ладони, и все кажется ненастоящим, даже когда он втыкает несколько электродов прямо в незащищенную плоть.

С небольшим опозданием появляется боль.

Боль.

Она проклевывается в ступнях, поднимается по ногам, распускается в животе и, пробравшись сквозь горло, фейерверком взрывается в голове, прямо за глазами, я кричу, однако кричит только мой разум, мои бесполезные руки безвольно лежат на подлокотниках. Ясно, он меня убивает…

Но он лишь смеется.

И… исчезает.

Агония, моя агония длится и длится часами.

Сквозь туман небытия я смотрю, как кровь, капля за каплей, срываясь с кончиков пальцев, наполняет кровавые лужицы в складках моих штанов. Меня атакуют видения, воспоминания девочки, которой я могла бы быть, сценки с людьми, которых я могла бы знать. Хорошо бы только галлюцинации, однако я уже ни в чем не уверена. Кто знает, не Иви ли с Максом навязывают мне эти воспоминания? Кто знает, смогу ли я снова доверять себе, как прежде?

Я все думаю и думаю об Эммелине.

Невесомо дрейфую в море равнодушия, но что-то не дает мне забыться, что-то, связанное с ней, тащит и дергает меня, подталкивает к каким-то случайным откровениям – эмоциональным открытиям, которые, вспыхнув, тут же гаснут, будто испугавшись самих себя.

Все это длится, длится, длится и длится.

Тысячу световых лет.

Целую вечность.

вновь

и

вновь

чуток ясности

глотоккислорода

и меня швыряет обратно в море.

Слепящий белый свет мерцает над головой, шумит в унисон с низким гулом двигателей и вентиляторов. Резко пахнет антисептиком. Тошнит так, что сознание уплывает. Я зажмуриваюсь – все, на что я способна.

Я и Эммелина – в зоопарке

Я и Эммелина – первое путешествие на самолете

Я и Эммелина – урок плавания

Я и Эммелина – первая стрижка

Мой разум наполняется образами Эммелины начиная с самых первых лет нашей жизни, ее лицо я совсем не помню и вспомнить его не могу. Ничего не понимаю. Не понимаю, откуда они приходят. Иви, что ли, их подсовывает, только зачем ей это нужно, непонятно. Картинки в моей голове сменяют одна другую, точно я перелистываю страницы в альбоме с фотографиями, они заставляют меня взгрустнуть о сестре. Они заставляют меня вспомнить Иви как свою мать. Заставляют меня вспомнить, что у меня была семья.

Наверное, Иви хочет, чтобы я вспомнила прошлое.

Капли моей крови падают на пол. Такая знакомая всем капель, звук, как от неисправного крана, медленное

кап

кап

теплой жидкости на плитку.

Эммелина и я всегда держались за руки, куда бы ни шли, часто одинаково одевались. У нас, у обеих, были темные длинные волосы, но ее глаза – синие-пресиние, и она на несколько дюймов выше меня. Хотя у нас только год разницы, выглядела она намного старше. Особенно когда в ее глазах появилось что-то суровое. Серьезное. Она держала меня за руку так, будто старалась уберечь. Словно она знала то, чего не знала я.

Где ты? – хотелось бы мне узнать. Что они сделали с тобой?

Понятия не имею, где я. Без понятия, что они сделали со мной. Без понятия, какой час, день – только обжигающая боль. Я будто живой оголенный электропровод, нервы опутывают мое тело снаружи, чутко реагируют на малейшее изменение вокруг. Я выдыхаю, больно. Раз – и у меня перехватывает дыхание.

И потом неуловимое движение – возвращается моя мать.

Дверь открывается и порождает легкое дуновение, шуршание ветерка, ласковое, оно скользит по моей коже, и это ощущение почему-то так невыносимо, что я вот-вот закричу.

Но нет.

– Тебе лучше? – спрашивает она.

Иви держит серебристую шкатулку. Хочу ее внимательно рассмотреть, глаза болят. Будто высохли.

– Ты, должно быть, гадаешь, зачем ты здесь? – мягко спрашивает она. Слышу, как Иви что-то делает, металл стучит о стекло, дзинь, дзинь. – Потерпи еще, птенчик. Осталось немного.

Закрываю глаза.

Чувствую ледяное прикосновение ее рук за секунду до того, как она рывком поднимает мне веки. Ее пальцы быстро и грубо перемещаются по моему лицу, от боли я могу только низко, глухо простонать.

– Не закрывай глаза, Элла. Не время спать.

Даже сейчас, в этот болезненный до ужаса момент, слова кажутся такими знакомыми. Странными и знакомыми. Не понимаю почему.

– Прежде чем действовать дальше, мне надо убедиться, – она натягивает перчатки из латекса, – что ты жизнеспособна. Посмотрим, что осталось в тебе после всех этих лет.

Ее слова порождают во мне волну ужаса.

Ничего не изменилось.

Ничего.

Я по-прежнему не больше чем резервуар. Мое тело изменяют, отдают, изменяют, отдают в обмен на что-то.

У моей матери нет ко мне ни капли любви.

Что же сделала она с моей сестрой?

– Где Эммелина? – хочу выкрикнуть, однако слова застревают внутри.

Они формируются, расправляются, сердитые, гневные, теснятся в голове, в то время как губы отказываются мне повиноваться.

Умираю.

Вдруг это слово приходит на ум, как если бы я что-то сейчас вспомнила. Ответ на вопрос, про который я и забыла.

Совсем ничего не понимаю.

Иви вновь стоит передо мной.

Она трогает мою голову, пропускает между пальцев жесткие волосы, будто пытается намыть золото. Ее касания меня мучают.

– Не годится, – говорит. – Это не годится.

Она отворачивается и делает какие-то записи в блокноте, который достала из кармана лабораторного халата. Грубо берет меня за подбородок, приближает мое лицо к своему.

Считает мне зубы. Скользит кончиком пальца по моим деснам. Осматривает внутреннюю поверхность щек, нижнюю часть языка. Удовлетворенная, сдергивает перчатки, латекс издает резкий неприятный звук, который, отражаясь от стен, усиливается и колышет воздух вокруг меня.

Уши заполняет урчание механизма – это Иви регулирует наклон моего кресла. Так что теперь я полулежу на спине. Она берет ножницы и распарывает на мне все: штаны, футболку, рукава.

Страх вот-вот разорвет мне грудь, но я только лежу как овощ, в то время как она меня обнажает.

Наконец отходит назад.

Я не могу видеть, что происходит. Гул оборудования перерастает в рев. Звуки, как ножницы, кромсают воздух. Потом краем глаза замечаю стенки из стекла, они вырастают вокруг меня со всех сторон. Со злым кликом они смыкаются надо мной.

Я заживо погребена.

Жар неведомой силы, невидимый огонь – я не могу остановить. Не понимаю, что происходит, только чувствую. Чувствую запах. Запах горелой плоти наполняет нос, заставляет сжаться желудок. Это медленно обгорает верхний слой кожи. Кровь капельками, словно утренняя роса, выступает по всему телу. Вслед за жаром – восхитительная изморозь, очищающая, охлаждающая. Туманит стекло вокруг меня, и, когда я уже умираю от боли, кокон вдруг с треском раскрывается.

Лучше бы она меня просто убила.

Вместо этого Иви педантично изучает. Обстоятельно записывает в блокнот подробности моего физического состояния. В целом, кажется, она разочарована. Мои руки и ноги слишком слабы, говорит она. Плечи слишком напряжены, волосы слишком короткие, руки сплошь в шрамах, все ногти обломаны, губы потрескались, туловище слишком длинное.

– Мы создали тебя совершенной. – Она качает головой, глядя на мое обнаженное тело. Тычет в бедра, в подушечки пальцев на ступнях. – Красота может быть страшным оружием, если знаешь, как им владеть. Но все это сейчас уже лишнее. – Она опять что-то записывает. Вновь смотрит на меня, задумчиво. – Это тебе дала я. Понимаешь? Оболочка, в которой ты живешь. Я вырастила, я сформировала. Ты принадлежишь мне. Твоя жизнь принадлежит мне. Очень важно, чтобы ты это понимала.

Гнев, яростный и горячий, опаляет меня изнутри.

Иви осторожно раскрывает серебристую шкатулку. Внутри десятки тонких стеклянных цилиндров.

– Знаешь, что это? – спрашивает она, доставая несколько флаконов с мерцающей белой жидкостью. – Конечно же нет. – Некоторое время изучает меня. – В первый раз мы сделали это неправильно, – наконец говорит она. – Мы не ожидали, что эмоциональное состояние будет преобладать над физическим таким трагическим образом. Мы от вас обеих ожидали, что разум окажется сильнее. Конечно… – Иви колеблется. – Она была превосходным образцом, твоя сестра. У тебя же с самого детства глаза как у лани. Очень мечтательные, что мне совершенно не нравилось. С другой стороны, Эммелина – чистейшее вдохновение. Мы и представить не могли, что она так быстро выйдет из строя. Ее неудачи – мое огромное разочарование.

Я резко вдыхаю и захлебываюсь чем-то горячим и мокрым. Кровь. Так много.

– Впрочем, – со вздохом продолжает Иви, – что имеем, то имеем. Надо приспосабливаться к неожиданностям. Подчиняться изменениям, когда это необходимо.

Она щелкает выключателем, и в меня что-то впивается. Я чувствую, как мой позвоночник растягивается, челюсть расслабляется. Кровь поднимается в горле – оставить или сглотнуть? Я закашливаюсь, и кровь забрызгивает мне лицо. Руки. Стекает по груди, по новенькой розовой коже.

Мать резко наклоняется. Берет меня за подбородок, заставляет на нее посмотреть.

– Тебя переполняют эмоции, – мягко шепчет она. – Ты слишком чувствительна. Людей называешь друзьями. Воображаешь, что влюблена. – Иви медленно качает головой. – Этого не было в планах, птенчик мой. Ты предназначалась для одиночного существования. Мы специально тебя изолировали. – Она щурится. – Понимаешь?

Я едва дышу. Язык тяжелый, шершавый, словно лишний во рту. Я сглатываю собственную кровь, так противно, густая и теплая, тягучая от слюны.

– Будь Аарон сыном кого-нибудь другого, – продолжает она, – я бы его изничтожила. Я бы тут же его казнила, если бы могла. К несчастью, нет у меня такой власти.

Мною с силой овладевают эмоции.

Ужас с радостью пополам. До этого момента я и не подозревала, что во мне теплилась надежда: Уорнер жив.

Взрывоопасное чувство.

Оно пускает во мне корни. Надежда зажигает огонь в крови, это чувство более мощное, чем наркотики, более мощное, чем я сама. Я всем сердцем льну к нему и вдруг вновь ощущаю свои руки. Я не знаю, как и почему, но чувствую скрытую силу, поднимающуюся по спине.

Иви ничего не замечает.

Она, сощурив глаза, смотрит на меня.

– К сожалению, мы допустили ошибки. Оплошности, которые так очевидны сейчас. Кто ж знал тогда, много лет назад, что все так обернется? Кто ж ожидал, что нам нанесет удар исподтишка нечто столь банальное, вроде твоих чувств? Кто ж мог в самом начале предположить такое развитие событий?

Парис убедил, что для всех будет выгодно, если поместить тебя на базе в Сорок пятом секторе. Он сможет наблюдать за тобой в новой обстановке, богатой испытаниями, которые заставят твою мощь развиваться. Мы с твоим отцом считали это глупым планом, еще глупее было заставить наблюдать за тобой девятнадцатилетнего парня, с которым у тебя и так все… сложно. – Она смотрит в сторону, качает головой. – Однако Андерсон добился результатов. Благодаря Аарону у тебя был такой прогресс, которого мы и не ожидали, потому нас и вынудили оставить все как есть. Пока, – добавляет она, – нам это не аукнулось.

Ее взгляд задерживается на моей бритой голове.

– Только несколько человек из нашего круга действительно понимают, что мы здесь делаем. Твой отец. Ибрагим. Но Парису, из соображений секретности, всего про тебя не рассказывали. Он еще не был Верховным главнокомандующим, когда получил это задание, поэтому ему сообщили только необходимый минимум. Еще одна ошибка. – Голос Иви грустный и одновременно пугающий. Она прижимает ладонь тыльной стороной ко лбу. – Шесть месяцев – и весь труд насмарку. Ты сбежала. Примкнула к какой-то странной компании. Втянула и Аарона. Парис, тот еще болван, пытался тебя убить. Дважды. Я чуть не перерезала ему горло, идиоту, хотя, наверное, это было бы милосерднее, чем твоя попытка убить его. Ох, Элла, – вздыхает Иви. – За этот год ты доставила мне столько проблем. Одной только бумажной работы… – Она закрывает глаза. – У меня уже шесть месяцев не переставая болит голова.

Она открывает глаза. Долго-долго на меня смотрит.

– А сейчас… – Она показывает мне блокнот с записями, – еще и это. Эммелину надо заменить, а мы даже не уверены, что ты подойдешь. Эффективность работы твоего тела только шестьдесят пять процентов, а твой разум просто катастрофа. – Она замолкает. На лбу у нее пульсирует венка. – Возможно, тебе не дано понять, что я сейчас чувствую. Возможно, тебе и не захочется понять всю глубину моего разочарования. Но ты и Эммелина – работа всей моей жизни. Именно я нашла способ выделить ген, который был причиной многих изменений населения. Именно я сумела воссоздать эти изменения. Именно я переписала твой генетический код. – Иви хмурится, вот сейчас она впервые похожа на человека. Ее голос смягчается. – Я пересоздала тебя, Элла. Ты и твоя сестра – величайшие достижения моей карьеры. Ваши неудачи, – шепчет она, прикасаясь кончиками пальцев к моему лицу, – это мои неудачи.

Я непроизвольно фыркаю.

Иви выпрямляется.

– Будет неприятно. Не скрою. Боюсь, другого пути нет. Мне нужно, чтобы твое сознание было свободно от всякого мусора, если получится. Мы начнем с чистого листа. Когда это сделаем, ты будешь помнить только то, что я скажу. Понятно?

Мое сердце несется вскачь, я слышу его сумасшедший неравномерный стук, усиленный ближайшим прибором. Звук, как сирена, заполняет всю комнату.

– У тебя поднимается температура. – Она говорит отрывисто. – Не надо бояться. Так будет лучше. Парис все еще требует тебя убить. Но он… – Она секунду колеблется… – Парис все драматизирует. Мы знаем, как он тебя ненавидит из-за твоего влияния на Аарона. Он обвиняет тебя, знаешь ли. – Иви наклоняется ко мне. – Думает, ты отчасти виновата в том, что Аарон такой слабак. Если честно, я иногда думаю, что он прав.

Сердце стучит еще быстрее. Легкие вот-вот лопнут. Лампы над головой льют поток слепящего света в глаза, в мозг…

– Так, я введу эту информацию. – Она открывает серебристую шкатулку, – прямо в твой мозг. Надо загрузить много данных, твоему телу потребуется время, чтобы все усвоить. – Она выдерживает паузу. – Твой мозг, скорее всего, будет это отторгать, твоя задача – сделать так, чтобы все шло своим чередом, ясно? Мы же не хотим, чтобы прошлое перепуталось с настоящим? Больно будет только несколько первых часов, потом, если выживешь, твои рецепторы перестанут реагировать, и остаток информации загрузится уже безболезненно.

Хочется орать.

Получается лишь хрипеть. Слезы ручьем текут по щекам, мать встает рядом, тянется пальцами, тонкими, чужими, к моей голове, я вижу, но не могу чувствовать, как огромная игла входит в мой висок. Она опустошает и наполняет шприц не меньше тысячи раз, и каждый раз меня будто погружают под воду, я словно медленно тону, задыхаюсь вновь и вновь, а умереть мне не дают. Я лежу тут, беспомощная, бессловесная, в жестоких муках, дышать не могу, только хрипеть, а она склоняется надо мной и наблюдает.

– Ты права, – произносит Иви спокойно. – Наверное, это жестоко. Наверное, милосерднее дать тебе просто умереть. Только все это не для тебя, Элла. А для меня. Это то, что сейчас, – говорит она, поглаживая меня по голове, – нужно мне.

Кенджи

Все происходит слишком быстро, не сразу понимаю, что случилось.

Делалье мертв.

Делалье мертв, Андерсон жив.

Андерсон вернулся из небытия.

Я имею в виду, что сейчас он лежит на полу, похороненный под грудой мебели. Касл издалека внимательно всматривается, а когда я слышу, что Андерсон еще хрипит, то понимаю: Касл и не собирался его убивать, хотел только обезвредить.

Я медленно подбираюсь к ребятам, столпившимся вокруг задыхающегося Андерсона. И замечаю, что Адам вжался в стену, застыл как статуя с выражением ужаса на лице.

Мое сердце разрывается от боли за него.

Как хорошо, что он уже давно отправил Джеймса спать, нечего ребенку смотреть на такое.

Касл решается подойти ближе. Останавливается в нескольких шагах от Андерсона, лежащего ничком, и задает вопрос, который у всех на языке.

– Как тебе удалось выжить?

Андерсон выдавливает из себя улыбку. Она получается кривой. Безумной.

– Знаешь, в чем твоя потрясающая особенность, Касл? – Он произносит имя Касла как насмешку. Пытается вдохнуть. – Ты абсолютно предсказуемый. Тебе нравится подбирать бездомных. Ты любишь слезливые истории со счастливым концом. – Вдруг Андерсон резко, громко выдыхает; похоже, Касл придавил его посильнее. Когда ему удается набрать в легкие воздуха, он продолжает: – Ты дурачок. Так легко веришь всем и каждому. – Еще один резкий болезненный вздох.

– Как ты думаешь, кто меня сюда вызвал? – Андерсон все еще пытается говорить. – Как думаешь, кто меня информировал обо всем… – Еще напряженный вдох, – что вы тут обсуждали?

Я застываю.

Ужасная боль наполняет мне грудь.

Мы все как один оборачиваемся к Назире. Она стоит в стороне от всех – воплощение спокойствия и энергичности. Ее лицо бесстрастно. На меня она смотрит как на стену.

Кружится голова, наверное, грохнусь в обморок.

Напрасная надежда.

Хотя… Хотя что-то мне помогает. Комната полна необычно сильных людей, однако сейчас, на какое-то мгновение, какой-то миг, от шока все застыли. Чувствую укол в шею прежде, чем его осознаю. У меня есть лишь несколько секунд оглядеть комнату, увидеть ужас на лицах друзей… И я в обмороке.

Уорнер

Я сижу у себя в кабинете, слушаю старые записи, как вдруг раздается звонок. Я встревожился, наверное Лена, будет умолять вернуться к ней. Моя антипатия превращается в ненависть, едва я слышу голос в трубке. Отец. Велит мне спуститься к нему.

От одного только звука его голоса меня наполняет чувство столь яростное, что требуется время взять себя в руки.

Два года.

За два года я стал чудовищем, как того и хотел мой отец. Я смотрюсь в зеркало и так себе противен! Никогда прежде я не испытывал к себе столь сильного отвращения. Каждое утро я просыпаюсь с желанием умереть. Покончить с этой жизнью, с этим существованием.

Он знал, когда предлагал мне сделку, знал, чего он попросит от меня взамен. А я нет. Мне было шестнадцать, я был юным и доверчивым, и он воспользовался моей наивностью. Отец знал, чего мне это будет стоить. Знал, что меня это сломает. И заполучил то, что всегда желал.

Мою душу.

Я продал свою душу, чтобы несколько лет побыть с мамой. И теперь, после всего, не знаю, стоило ли оно того. Не знаю, мог ли я ее спасти. Меня долго не было. Я многое пропустил. Матери становилось все хуже и хуже, и ни один доктор не сумел ей помочь. Ничего ей не помогало. Мои усилия были более, чем напрасные.

Я пожертвовал всем, а взамен – ничего.

Жаль, я не знал, как эти два года меня изменят. Жаль, не знал, как тяжело жить с самим собой, смотреться в зеркало. Никто не предупредил меня о ночных кошмарах, панических атаках или мрачных деструктивных мыслях, которые постоянно преследуют. Никто мне не объяснил, что такое тьма, как она празднует победы или как терзает тебя. Я сам себя не узнаю. Я стал орудием пытки, чтобы самолично уничтожить развалины собственного разума.

Я опустошен. Осталась лишь оболочка.

И нет мне спасения.

Как же я не хотел сюда возвращаться! Как мечтал уйти прямо в океан. Скрыться за горизонтом. Исчезнуть.

Конечно, отец никогда не позволил бы такому случиться.

Он притащил меня обратно и дал титул. Я стал зверем, и меня наградили. Меня как монстра оценили по достоинству. Какое имеет значение, что я просыпаюсь среди ночи, задыхаясь от беспричинного страха? Что внезапная сильная рвота выворачивает желудок наизнанку?

Какое имеет значение, что я не в состоянии выкинуть из головы эти картинки?

Я бросаю взгляд на дорогую бутылку бурбона, ее отец принес для меня. Вот гадость. Не желаю быть таким, как он. Не хочу его дурмана, его любимейшего способа забыться.

Ничего, скоро отец уедет. И тогда, когда он уедет и сектор станет моей вотчиной, я наконец-то буду сам себе голова.

Или что-то вроде того.

Нехотя натягиваю блейзер и спускаюсь на лифте.

Когда я по приказу отца в конце концов являюсь в его штаб-квартиру, то удостаиваюсь всего лишь мимолетного взгляда.

– А-а, пришел, – говорит он.

Я молчу.

Он улыбается.

– Где твои манеры? А поздороваться с нашим гостем?

Я, смущенный, прослеживаю направление его взгляда. В кресле, в дальнем углу комнаты, сидит юная девушка, и сперва я ее не узнаю.

Когда же узнаю, кровь отливает от моего лица.

Отец смеется.

– Что, детки, помните друг друга, да?

Она сидит неподвижно, такая маленькая и молчаливая, что ее почти не заметно. Мое мертвое сердце дергается от одного вида ее хрупкой фигуры, искра жизни пытается безуспешно вспыхнуть снова.

– Джульетта, – шепчу я.

Мое последнее воспоминание о ней двухлетней давности, как раз перед тем, как я покинул дом из-за бредового садистского назначения, предложенного мне отцом. Он оторвал тогда ее от меня. Буквально вырвал из моих рук. Никогда прежде не видел такой ярости в его глазах. Почему? Все было более чем невинно.

Но он взбесился.

Стал вне себя от гнева.

Мы с ней только разговаривали и ничего больше. Я, когда мог, тайком пробирался к ней в комнату и, чтобы нам никто не мешал, незаметно отключал камеры. Мы беседовали порой часами. Она стала мне другом.

Я никогда ее не касался.

Она сказала, что после происшествия с мальчиком боится до кого-либо дотрагиваться. Сказала, что не понимает, как такое с ней случилось, и что она больше себе не доверяет. Я спросил ее, хотела бы она дотронуться до меня ради эксперимента, посмотреть, что получится, а она испугалась, и я стал ее успокаивать. Я обещал ей, что все будет хорошо. И когда я осторожно взял ее за руку, ожидая катастрофы…

Ничего не произошло.

Ничего не произошло, не считая того, что она разразилась слезами. Она бросилась ко мне в объятия и рыдала, и говорила о страхе, что с ней что-то не так, что она – чудовище…

Всего месяц мы были вместе.

В ней есть нечто, отчего мне хорошо, с самого начала. Я доверился ей. Она стала такой близкой, будто я знал ее всегда. Впрочем, я прекрасно понимал, как пафосно это прозвучало бы, а потому держал свои мысли при себе.

Она рассказала мне о прежней жизни. О ее ужасных родителях. Она делилась со мной своими страхами, а я – своими. Я рассказал ей о маме, о том, как мне плохо оттого, что она умирает, а я не знаю, что с ней происходит.

Она волновалась за меня. Слушала меня, как никто другой.

Из всех моих отношений эти – самые невинные, но они значат для меня больше всех остальных, вместе взятых. В первый раз за всю свою жизнь я почувствовал себя не таким одиноким.

В тот день, когда я узнал, что ее собираются переводить от нас, я позволил себе больше. Я прижался лицом к ее волосам, вдыхал ее запах, а она плакала. Говорила мне, как боится, а я обещал сделать что-нибудь – обещал поговорить с отцом, хоть и понимал: бесполезно…

Как вдруг появился он.

Вырвал ее у меня из рук. Я заметил перчатки на его руках.

– Какого черта ты тут делаешь? – прорычал он. – С ума сошел? Рехнулся совсем?

– Папа, – испугался я. – Ничего не было. Я просто пришел с ней попрощаться.

Его глаза от ужаса стали круглыми. Он прошипел:

– Ты просто… Ты просто пришел попрощаться с ней?

– Она же уезжает, – проблеял я.

– Ты думаешь, я не знаю?

Я с трудом сглотнул.

– Черт! – Он рукой вытер лицо. – И давно? Давно ты сюда ходишь?

Сердце бешено билось. Во мне запульсировал страх. Я качал головой, не в силах говорить.

– Что ты делал? – Отец требовал ответа. – Ты ее касался?

– Нет! – Во мне взорвался гнев, вернув мне голос, а лицо покраснело от возмущения. – Нет, конечно.

– Точно?

– Пап, почему ты… – Я совсем растерялся. – Я не понимаю, почему ты сердишься? Ты не один месяц сводил меня с Леной, хотя я сотню раз тебе говорил, что она мне не нравится, а сейчас, когда я по-настоящему… – Я замолчал, бросив взгляд на Джульетту, но не смог рассмотреть ее лица за отцовской спиной. – Я просто хотел поближе познакомиться. Вот и все.

– Поближе познакомиться? – Он глядел на меня с отвращением. – Столько вокруг девушек, а ты влюбился в эту? Детоубийцу, чье место в тюрьме? Ненормальную из пробирки? Да что с тобой?

– Пап, пожалуйста… Ничего не было. Мы просто друзья. Мы всего лишь иногда разговаривали.

– Просто друзья! – Он захохотал. Хохотал как сумасшедший. – Знаешь что? Я позволю тебе забрать это с собой. Я позволю тебе хранить это, когда ты уедешь. Пусть будет так. Пусть это будет тебе уроком.

– Что? Взять с собой что?

– Но предупреждаю… – Он буквально испепелил меня взглядом. – Попытаешься вытворить что-то подобное снова, и я ее убью. А тебя заставлю смотреть.

Я вытаращился на него, сердце вырывалось из груди. Безумие какое-то! Мы же ничего плохого не делали. Я знал, что папа бывает суров, но… чтобы убить ее? Да если бы я знал, никогда бы так не рисковал. А теперь…

У меня кружилась голова. Я не понимал ничего. Он поволок ее по коридору, а я не понимал ничего.

Вдруг она закричала.

Она кричала, а я стоял, беспомощный, в то время как он тащил ее. Она звала меня – она кричала мне, – а он ее тряс, требуя заткнуться, и внутри меня что-то умерло. Я это почувствовал. Почувствовал, как что-то внутри разбилось на кусочки, пока я просто стоял и смотрел.

Я себя возненавидел. Трус.

И вот теперь мы здесь.

Тот день был сто лет назад. Я никогда не думал, что снова ее увижу.

Сейчас Джульетта смотрит на меня, выглядит она по-другому. Ее глаза от слез потухли. Кожа посерела; волосы потускнели. Она похудела. Напоминает меня самого.

Пустая оболочка.

– Привет, – шепчу я.

Слезы, тихие, текут по ее щекам.

Я заставляю себя успокоиться. Заставляю себя не терять голову. Мама меня предупреждала много лет назад, чтобы я скрывал от отца свои чувства, а я каждый раз допускаю промах… каждый раз надеюсь: может, он и не чудовище… А он безжалостно наказывает меня.

Не позволю ему снова это сделать. Не покажу ему, как мне больно видеть ее такой. Как больно просто сидеть рядом.

– Зачем она здесь? – С трудом узнаю свой голос.

– Она здесь, – он отвечает, – потому что я забрал ее к нам.

– Забрал для чего? Ты же говорил…

– Я знаю, что я говорил. – Он пожимает плечами. – Но я хотел бы увидеть ваше воссоединение. Мне всегда интересны ваши воссоединения. Мне доставляет удовольствие наблюдать за развитием ваших отношений.

Я смотрю на него, чувствую, как грудь разрывается от ярости. Надо себя сдерживать.

– Ты вернул ее, чтобы меня помучить?

– Сын, ты себе льстишь.

– Тогда зачем?

– У меня есть первое задание для тебя. – Отец через стол толкает ко мне стопку папок. – Твое первое настоящее задание в качестве командира и правителя сектора.

Я безмерно удивлен.

– И что надо делать?

Глаза отца прям загорелись.

– Все.

Я молчу.

– У меня есть план, – продолжает он. – Нужна твоя помощь. В этих папках… – он указывает на стопку передо мной, – есть все, что тебе нужно знать о ее болезни. Все медицинские отчеты и другие документы. Я хочу, чтобы ты ее восстановил. Отремонтировал. А потом использовал ее способности в качестве оружия в наших целях.

Я встречаюсь с ним взглядом, тщетно пытаясь скрыть ужас от его предложения.

– Почему? Почему ты обратился ко мне? Почему ты просишь меня об этом, зная историю наших отношений?

– Ты идеально подходишь для этой работы. И глупо тратить время, объясняя тебе сейчас то, что завтра ты и не вспомнишь…

– Что? – хмурюсь я. – Это почему я…

– Кроме того, между вами есть постоянная связь, которая, я надеюсь, поможет более полному развитию ее способностей. Более быстрому. Потому как время не ждет.

– Это не имеет никакого смысла.

Отец меня не слушает. Смотрит на Джульетту. Она закрыла глаза, прислонилась головой к стене. Можно подумать, она спит, но по ее лицу текут слезы.

Один только взгляд на нее убивает меня наповал.

– Как ты видишь, – говорит отец, – сейчас она немного не в себе. Большая доза успокоительного. За последние два года с ней проводили много экспериментов. Пришлось превратить ее в подопытного кролика.

Отец, слегка улыбаясь, смотрит на меня. Ждет. Мою реакцию. Мою злость.

Не дождется.

Он улыбается еще шире.

– В любом случае, – радостно продолжает он, – я помещу ее в изолятор на следующие шесть месяцев, может быть на год, в зависимости от того, как пойдет. Ты сможешь использовать это время, чтобы подготовиться. Понаблюдать за ней.

Я еще борюсь со своей злостью. Говорить не могу.

– Какая-то проблема? – спрашивает отец.

– Нет.

– Ты помнишь, о чем я предупреждал тебя, когда она была здесь в прошлый раз?

– Конечно, – отвечаю я. Голос у меня спокойный. Безжизненный.

А потом так, между прочим:

– Кстати, как там Лена? Надеюсь, в порядке.

– Не знаю.

С трудом, однако улавливаю изменение в его голосе. Гнев, когда он говорит:

– И почему ты не знаешь?

– Я порвал с ней на прошлой неделе.

– И даже не подумал мне сказать?

Наконец я могу взглянуть ему прямо в глаза.

– Я не понимал и не понимаю, почему ты стараешься нас с Леной свести. Она мне не подходит. Абсолютно.

– Ты хочешь сказать, что не любишь ее?

– Даже не представляю, кто может ее полюбить.

– Что ж, – говорит он, – именно поэтому она идеально тебе подходит.

Я, пойманный врасплох, только моргаю. Прозвучало так, будто отец обо мне заботится. Будто он старается, как-то странно, по-дурацки, меня защитить.

Он только вздыхает.

Берет ручку, блокнот и что-то записывает.

– Подумаю, что можно сделать, чтобы исправить то, что ты испортил. Мать Лены, конечно, будет истерить. В любом случае, иди, работай.

Он кивает на стопку папок передо мной.

Я неохотно беру верхнюю папку.

Проглядываю документы, намечая план работы, и тут… Озадаченно смотрю на отца.

– Из документов складывается впечатление, что это была моя идея. Почему?

Он задумывается. Кладет ручку.

– Потому что ты мне не доверяешь.

Я пялюсь на него, стараясь изо всех сил понять.

Он наклоняет голову.

– Если б ты знал, что это моя идея, ты бы не доверился ей, не так ли? Искал бы подводные камни. Интриги. Ты бы никогда не последовал по тому пути, что предлагаю я. Кроме того… – Он снова берет ручку. – Две птички. Один камень. Пора разорвать этот круг.

Я возвращаю папку на место. Стараюсь смягчить тон моего голоса.

– Без понятия, о чем ты говоришь.

– Я говорю о твоем новом эксперименте, – хладнокровно отвечает отец. – О твоей маленькой трагедии. Надо положить этому конец. Вряд ли она ответит тебе взаимностью, когда очнется и поймет, что ее мучитель – ты, не так ли?

Больше не могу себя сдерживать, мой голос звучит истерически.

– Почему ты так поступаешь со мной? Почему ты меня мучаешь?

– А сложно представить, что я делаю тебе одолжение? – Отец улыбается. – Посмотри повнимательнее на эти документы, сын. Если ты еще хочешь спасти свою мать – может, это и есть твой шанс.

Я одержим временем.

Я по-прежнему могу лишь догадываться, сколько я уже здесь нахожусь, пялясь без передышки на стены. Никаких голосов, только случайные искаженные звуки доносящейся издалека речи. Никаких лиц, ни одна живая душа, никто не объяснил мне, где я или чего от меня хотят. Я в своей камере недели напролет смотрю, как тень гоняется за светом, сквозь крошечное окно наблюдаю за их игрой, отсчитывая дни.

Внезапно в двери открывается узкая прямоугольная щель, и по ту сторону возникает свет, похожий на искусственный.

Мысленно отмечаю это.

Только горячая булка – ни подноса, ни упаковки, ни тарелки – пропихивается сквозь щель, и, спасибо моим рефлексам, я успеваю подхватить хлеб прежде, чем он падает на грязный пол. У меня хватает ума понять, что небольшое количество пищи, что я получаю каждый день, отравлено. Недостаточно, чтобы убить. Однако достаточно, чтобы ослабить. Меня бьет легкая дрожь, но я стараюсь держать глаза открытыми, верчу в руках булку, исследую ее шершавую корку в поисках информации. Никакой маркировки. Ничего необычного. Впрочем, это еще ни о чем не говорит.

Невозможно что-либо понять.

Ритуал повторяется дважды в день. Мне кидают крошечную порцию безвкусной еды дважды в день. Временами мысли путаются, мозг охватывают галлюцинации. Я становлюсь неповоротливым. Вялым.

Я голодаю.

Чтобы прочистить мозги, очистить тело от яда и собрать информацию. Я должен найти отсюда выход, пока не поздно.

В те ночи, когда я слаб, я не могу обуздать воображение. Что с ней? В голове кошмары, один страшнее другого. Пытка – не знать, что они с ней сделали. Не знать, где она; не знать, как она; не знать, жива ли.

Именно кошмары обескураживают больше всего.

По крайней мере, я думаю, что это ночные кошмары. Трудно отделить факты от выдумки, сны от реальности. Я провожу много времени с ядом, циркулирующим по моим венам. Кроме того, слова, сказанные Назирой перед симпозиумом, ее намеки, что Джульетта – кое-кто другой, что Макс и Иви – ее настоящие, биологические родители…

Не хочу верить.

Это кажется неправдоподобным, этого не может быть! Даже у моего отца есть границы, которые он не нарушает, твержу я себе. Даже у Оздоровления есть подобие моральных правил, твержу я себе.

Да только я видел их перед тем, как меня забрали, – видел знакомые лица Иви и Максимилиана Соммерс – Верховную главнокомандующую и ее мужа. И с тех пор я думаю о них.

Они – ведущие ученые в нашем союзе, скрытый разум Оздоровления. Они – военные, да, но они – медики. Эта пара всегда держится замкнуто. До недавних пор у меня было только несколько воспоминаний о них.

До тех пор, пока в моей голове не появилась Элла.

Я не знаю, как убедиться: настоящее ли то, что я вижу. У меня нет способа узнать, не является ли это просто следующей стадией пыток. Нет возможности понять. Страдания выжигают во мне дыру. Меня как будто атакуют со всех сторон, воздействуют и на тело, и на разум, и я в растерянности: когда и как начинать отбиваться. Я так сильно стискиваю зубы, что мигрень мне обеспечена. Изнеможение поедает мой разум. У меня сломаны по крайней мере два ребра, и отдохнуть я могу, стоя навытяжку – единственная поза, которая облегчает мне боль. Можно просто отступить. Сдаться. Однако я не могу потерять самого себя в этих играх разума.

И не буду.

Поэтому накапливаю сведения.

Эти люди меня всю жизнь готовили к подобным испытаниям, и у них передо мной явное преимущество. Я знаю, чего они ждут: я должен доказать, что имею право на жизнь, и – неожиданно – осознание этого приносит чувство спокойствия. Здесь нет моих привычных страхов, хотя меня добросовестно пичкают ядом.

На самом деле я чувствую себя как дома. Все так знакомо.

Плюс адреналин.

При иных обстоятельствах я бы предположил, что один раз утром и один раз вечером мне предлагают пищу, и только, – но сейчас я ищу скрытый смысл во всем. Я достаточно долго наблюдал за игрой теней и понял, что кормят меня нерегулярно, что неспроста. Здесь должно быть какое-то послание: последовательность чисел, какая-то закономерность, я пока не понимаю, но знаю – это, как и все другое, испытание.

Я под надзором Верховного главнокомандующего.

Случайностей быть не может.

Заставляю себя съесть теплую безвкусную булку, ненавижу, когда клейкий хлеб прилипает к небу, к зубам. Как жаль, что нет зубной щетки. Мне предоставили унитаз и раковину, однако, чтобы поддерживать мои стандарты чистоты, этого недостаточно – самое большое для меня унижение. Глотаю последний кусок хлеба, подкатывает тошнота, и внезапно жар, колючий, одолевает мое тело. По спине текут капли пота, я изо всех сил сжимаю кулаки, не позволю наркотикам убить меня так быстро.

Мне нужно еще немного времени.

Определенно есть послание, только я еще не решил, где именно. Может, в движениях теней. Или в том, сколько раз открывается и закрывается щель. А может, в названиях еды, которую меня заставляют есть, или в точном подсчете шагов, которые я слышу ежедневно, или в случайных резких стуках в мою дверь, сопровождаемых молчанием.

Что-то точно есть, что-то они стараются мне сказать, что-то я должен разгадать – я задыхаюсь, вслепую тяну руки, все нутро простреливает боль…

Я догадаюсь, я пойму, но наркотик уже начал действовать. Я откидываюсь назад, опираясь на локти. Мои веки дрожат от напряжения, глаза закрываются, ум тонет, и все же я считаю шаги за дверью…

один твердый шаг

два шаркающих шага

один твердый шаг

…тут что-то есть, определенно что-то есть. Думай. Я знаю эту азбуку. Ее название вертится у меня на языке, только не получается вспомнить.

Я уже забыл, что же мне надо сделать.

Руки немеют. Голова с глухим стуком ударяется об пол. Мысли тонут в темноте.

Воспоминания хватают меня за горло.

Кенджи

Я побывал за свою жизнь во многих ужасных местах, но это – дерьмовее всех. Абсолютная темнота. Никаких звуков, кроме ужасных доносящихся издалека криков других узников. Еду, отвратительные помои, пропихивают через щель в двери. Негде помыться, только раз в день открывают дверь на срок, достаточный, чтобы убиться в поисках отвратительных душевых и туалетов. Я-то в курсе. Я помню, что Джульетта…

Элла. Элла.

Элла когда-то рассказывала мне об этом месте.

Порой мы с ней болтали ночи напролет. Мне было любопытно. Из наших-то разговоров мне и стало известно, что означает открытая дверь.

А вот что мне не известно – сколько времени я уже тут нахожусь. Неделю? Две? Не понимаю, почему меня просто не убьют. Я твержу себе каждую минуту каждого чертова дня, что нас хотят свести с ума, что сумасшествие – хуже, чем пуля в лоб, однако лгать у меня не получается. Это место уже достает меня.

Чувствую, что схожу с ума.

Я начал что-то слышать. Что-то видеть. Я теряю самообладание от вопросов: что с моими друзьями и выберусь ли я отсюда?

Стараюсь не думать о Назире.

Когда я думаю о ней, мне хочется надавать себе пощечин. Хочется себя придушить.

Когда я думаю о Назире, во мне вскипает гнев такой силы, что я уверен: я могу разорвать эти неоновые оковы голыми руками. Но никак не получается. Эти штуки прочные, и в то же время они лишают меня силы. И они испускают слабое пульсирующее излучение, единственный свет в моей камере.

Джей говорила, в ее камере имелось окно. В моей его нет.

Резкое жужжание наполняет воздух. Внутри тяжелой металлической двери раздается щелчок. Вскакиваю на ноги.

Дверь распахивается.

Я пробираюсь по мокрому коридору, тусклый пульсирующий свет моих наручников чуть-чуть освещает мне путь.

Душ быстрый и холодный. Бр-р-р, ужас. Еще и полотенец нет, я всегда замерзаю прежде, чем успеваю вернуться в камеру и закутаться в ветхое одеяло. Вот и сейчас, пробираясь темными туннелями, мечтаю об этом одеяле, стараясь собрать свои мысли и удержать зубы от барабанной дроби.

Не замечаю вокруг ничего.

Сзади кто-то подкрадывается, проводит удушающий прием так технично, что я даже и не знаю: стоит ли сопротивляться. Очевидно, меня убивают.

Глупый способ уйти из жизни, однако что есть, то есть. Мне конец.

Вот черт.

Джульетта

Элла

Мистер Андерсон говорит, я могу пообедать у них дома перед встречей с моей новой семьей. Это была не его идея, но когда Аарон, его сын – так зовут мальчика – предложил, мистер Андерсон согласился.

Я так рада.

Я пока не готова жить с кучей незнакомцев. Мне страшно, я очень нервничаю, столько всего меня беспокоит, что даже и не знаю, с чего начать. Самое главное – я злюсь. Злюсь на родителей за то, что они умерли. Злюсь, что они бросили меня.

Теперь я сирота.

Однако у меня, возможно, появился друг. Аарон сказал, ему восемь – на два года старше, понятно, что в один класс мы не попадем. А когда я сказала, что, может, будем ходить в одну школу, он ответил, что нет, не будем. Сказал, что не посещает государственную школу. Сказал, что его отец очень привередлив в таких вопросах, и что он обучается дома, с личными преподавателями.

Мы сидим рядом на заднем сиденье машины, едем к нему домой, и он тихо говорит:

– Отец никогда никого не разрешал мне приглашать. Наверное, ты ему нравишься.

Мне стало спокойно, и я улыбаюсь. У меня новый друг. Мне было так страшно переезжать сюда, в новое место, к новым людям, но сейчас, сидя рядом с незнакомым мальчиком со светлыми волосами и ярко-зелеными глазами, я начинаю думать, что все образуется.

По крайней мере, даже если мне не понравятся новые родители, я буду знать, что не одинока. От этой мысли мне и весело, и грустно.

Я гляжу на Аарона и улыбаюсь. Он тоже улыбается.

Его дом меня восхитил. Огромный красивый особняк небесно-голубого цвета. Большие белые ставни на окнах и белый заборчик вокруг палисадника. Розы, растущие вдоль заборчика, приветствуя, просунули свои розовые головки между дощечками, и так все мило и чудесно, что я сразу почувствовала себя как дома.

Мое волнение улеглось.

Я так благодарна мистеру Андерсону за помощь. Так благодарна за знакомство с его сыном. Я догадалась потом, что мистер Андерсон нарочно захватил Аарона на встречу со мной, чтобы познакомить меня с ровесником. Наверное, он хотел, чтобы я почувствовала себя спокойнее.

Красивая дама со светлыми волосами открывает дверь. Она улыбается мне светло и радостно и, не говоря ни слова, заключает в объятия. Она обнимает меня, будто мы давно знакомы, и мне становится так хорошо, что я просто разрыдалась, смущая всех вокруг.

Ни на кого не могу смотреть, когда отстраняюсь от нее, – она говорит, что ее зовут миссис Андерсон, но я, если захочу, могу звать ее Лейла, а я, сгорая от стыда, вытираю слезы.

Миссис Андерсон предложила Аарону подняться в его комнату вместе со мной, где она приготовила для нас кое-что перекусить в ожидании обеда.

Все еще всхлипывая, я шагаю за ним по лестнице.

Его комната прекрасна. Я сижу на кровати и осматриваюсь. Все в идеальном порядке, кроме бейсбольной перчатки, лежащей на тумбочке, и двух грязных бейсбольных мячей на полу. Аарон заметил, что я на них смотрю, и тут же кинулся их убирать. Он так смутился, когда заталкивал их в шкаф, а я не понимаю почему. Я никогда не была аккуратисткой. В моей комнате всегда…

Я замираю.

Пытаюсь вспомнить: а как же выглядела моя прежняя спальня, – и почему-то не могу. Странно. Пытаюсь еще раз.

Ничего.

Потом до меня доходит, что и родителей я тоже не могу вспомнить.

Ужас охватывает меня.

– Что с тобой?

Голос Аарона, такой резкий, такой сильный, что я вздрагиваю и смотрю на него. Он стоит в другом конце комнаты, страх на его лице отражается в зеркале шкафа.

– Что с тобой? Что случилось? – снова спрашивает он.

– Я… я не… – запинаюсь я, мои глаза наполняются слезами. Ненавижу себя за слезы. Ненавижу, что не могу прекратить плакать. – Я не могу вспомнить родителей. Это нормально?

Аарон подходит и садится рядом.

– Не знаю.

Мы оба замолкаем. Почему-то это помогает. Почему-то достаточно просто посидеть рядом с ним, и мне уже не так одиноко. Не так страшно.

И сердце перестает бешено стучать.

Я вытираю слезы и спрашиваю его:

– Тебе, наверное, одиноко, ты же все время учишься дома?

Он кивает.

– Почему отец не разрешает тебе ходить в нормальную школу?

– Не знаю.

– А день рожденья? Кого ты приглашаешь на день рожденья?

Аарон пожимает плечами. Смотрит на свои руки и признается:

– Я никогда не отмечал день рожденья.

– Что? Серьезно? – Я полностью разворачиваюсь к нему. – Но это же так весело. Я обычно… – Я резко замолкаю.

Не помню ничего о том, что собралась рассказать.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить хоть что-то, что-то из моей прежней жизни, однако воспоминаний нет, я трясу головой – ничего. Ладно, вспомню потом.

– Все равно, – тараторю я, – день рожденья у тебя должен быть. Все отмечают день рожденья. Когда ты родился?

Аарон нехотя смотрит на меня. Его лицо делается белым.

– Двадцать четвертого апреля.

– Двадцать четвертое апреля, – я повторяю, улыбаясь. – Здорово. У нас будет торт.

День идет за днем, паника нарастает, мучительно подводит к сумасшествию. Кажется, время неумолимо тянет руки к моему горлу, а я молчу, ничего не делаю.

Выжидаю.

Притворяюсь.

Уже две недели, как я парализована, будто заперта в клетке из-за своего обмана. Иви не догадывается, что ее план по очистке моего мозга провалился. Лечит меня как обычного пациента, отстраненно, но доброжелательно. Представилась своим именем, сказала, что она – мой доктор, и дальше лгала, с фальшивыми подробностями, о том, что я будто бы попала в страшную аварию, что у меня амнезия и мне надо лежать в кровати до самого выздоровления.

Иви не знает, что меня постоянно трясет, что каждое утро моя кожа липкая от пота, что горло жжет от постоянных выбросов желчи. Не знает, что со мной творится. Она бы никогда не поняла, что творится у меня в сердце. Не поняла бы моих страданий.

Воспоминания.

Их атаки беспощадны.

Они нападают на меня, когда я сплю, заставляя вскакивать с постели. Страх теснит грудь – и так всю ночь, пока я не встречаю восход солнца на полу ванной вместе с запахом рвоты, наполняющим рот, и липкими волосами. Все, что я могу, – притащиться обратно в кровать и заставить себя улыбнуться, когда рано, на рассвете, с проверкой приходит Иви.

Все как-то не так.

Весь мир странный. Запахи меня смущают. Слова абсолютно лишние. Звук моего имени одновременно и знакомый, и чужой. Мои воспоминания о людях и местах исказились, потрепанные нити событий соткались в причудливый гобелен.

Но Иви. Моя мать.

Ее я помню.

– Иви?

Я высовываю голову из душевой, прижимая халат к мокрому телу. Оглядываю комнату.

– Иви, ты здесь?

– Да? – Сначала слышу ее голос, потом она возникает передо мной со стопкой свежих простыней в руках. Вновь меняет мне постель.

– Тебе что-то нужно?

– Тут нет полотенца.

– О… это легко исправить. – Иви исчезает за дверью и через секунду возвращается, сжимая в руках теплое чистое полотенце. Она слегка улыбается.

– Спасибо. – Заставляю свою улыбку растянуться, зажечь огонек в глазах.

А потом исчезаю в ванной.

Вся комната заполнена паром, зеркала запотели. Держу полотенце в руке и наблюдаю за капельками воды, которые скатываются по обнаженной коже. На мне будто комбинезон из капелек воды. Вытираю от влаги металлические браслеты на запястьях и лодыжках, их мертвящий синий свет постоянно напоминает мне, что я в аду.

Тяжело дыша, оседаю на пол.

Очень жарко, одеваться не хочется, да я и не готова покинуть ванную, свое убежище, поэтому сижу здесь, голая и в наручниках, обхватив голову руками.

Волосы у меня снова длинные, густые, тяжелые.

Я это обнаружила однажды утром, а когда спросила Иви, едва все не испортила.

– Что ты имеешь в виду? – Она пристально, прищурившись, посмотрела на меня. – У тебя всегда были длинные волосы.

Я похлопала глазками, изображая дурочку.

Иви еще какое-то время пристально смотрела на меня, пока не успокоилась, однако, боюсь, промах мне дорого обойдется. Временами трудно помнить, как надо себя вести. Мой разум истерзан, ежедневно меня атакуют чувства, которых я прежде и не испытывала. Предполагалось, что воспоминания исчезнут напрочь. Так нет же: их становится все больше и больше.

Я помню все.

Смех мамы, ее тонкие запястья, запах ее шампуня и объятие ее рук.

Чем больше я вспоминаю, тем больше это место не кажется мне чужим. Тем больше звуки, и запахи, и горы вдали кажутся мне знакомыми. Точно разрозненные кусочки моей растерзанной души наконец-то соединяются, точно зияющие раны в голове и сердце затягиваются, заполняются ощущениями.

Вот это место и есть мой дом. Эти люди – моя семья. Я проснулась сегодня утром, вспомнив цвет маминой любимой помады.

Кроваво-красный.

Я помню, как перед выходом она красила губы. Помню день, когда я прокралась в ее комнату и стащила блестящий цилиндрик; помню, как она застала меня, и мои руки и рот были перемазаны красным, а мое лицо до смешного походило на ее лицо.

Чем больше я вспоминала родителей, тем больше начинала понимать себя – свои многочисленные страхи и сомнения, безуспешные поиски неизведанного и незнакомого.

Потрясающе.

И еще…

В этой новой беспощадной действительности оказался один человек, которого узнавать мне не пришлось, – он. Мои воспоминания о нем – воспоминания о нас – что-то со мной сотворили. Где-то внутри, в глубине, я изменилась. Стала другой. Тверже, свободнее, увереннее, обрела опору под ногами, стала больше доверять своему сердцу. Осознание, что я могу доверять себе, даже когда я – не я, что я имею право сделать собственный выбор – окрыляет. Я знаю наверняка, что уж в одном-то я никогда не ошибалась.

Аарон Уорнер Андерсон – единственная связующая нить моей жизни, вот что имеет смысл. Он – неизменная константа. Надежная, прочная опора моей жизни.

Аарон, Аарон, Аарон, Аарон

Я понятия не имела, сколько мы потеряли и насколько сильно и страстно я его желала. Я понятия не имела, как отчаянно мы боролись. Сколько лет мы боролись за минуты – мгновения – нашего счастья.

Меня наполняет мучительная радость.

Но когда я вспоминаю, как мы расстались, мне хочется выть.

Не знаю, увидимся ли мы снова.

Во мне еще теплится надежда, что где-то там он жив. Иви сказала, что не может его погубить. Сказала, что нет у нее власти его казнить. И если Аарон жив, я найду его. Только надо быть осторожнее. Выбраться из новой тюрьмы ох как непросто – Иви почти никогда не выпускает меня из комнаты. Хуже того, она в течение дня пичкает меня успокоительными, оставляя мне только пару часов ясного сознания. Этого недостаточно, чтобы думать, не говоря уже о том, чтобы спланировать побег, изучить окрестности, исследовать пространство за пределами комнаты.

Только один раз она разрешила мне выйти на воздух.

Условно выйти.

Она выпустила меня на балкон. Немного, но даже этот маленький шаг помог мне понять многое о том, где мы находимся.

Картина впечатляющая.

Похоже, мы в центре поселения – небольшого города – посреди непонятно чего. Я перегнулась через край балкона, вытянув шею, чтобы увидеть как можно больше, однако разглядеть все-все не смогла. Насчитала более двадцати различных сооружений, соединенных между собой дорогами и забитых снующими туда-сюда миниатюрными электрокарами. Увидела и погрузочно-разгрузочные платформы, и огромные грузовики, полные и пустые. Вдалеке просматривалась взлетно-посадочная полоса и реактивные самолеты, аккуратно стоящие в ряд. Я поняла, что живу среди кипучей деятельности, пугающей намного сильнее, чем Сектор 45.

Это – международная база.

Скорее всего, одна из столиц. И по сравнению с ней Сектор 45 – лишь жалкая пародия.

Здесь, где холмы зеленые и прекрасные, где воздух прохладный и свежий, здесь все живое. Я потеряла счет времени, хотя по ощущениям сейчас конец апреля, – а вид из окна совсем не такой, как в Секторе 45: огромные горы со снежными шапками, крутые холмы, покрытые зеленью, деревья с густой яркой листвой и огромное блестящее озеро – так близко, что можно добежать. Эта земля живет. Дышит.

Я-то думала, что мы уже давно потеряли такой мир.

Иви начала уменьшать дозу успокоительных, но иногда периферическое зрение мне отказывает, будто картинка зависает при проблемах загрузки со спутника.

И тогда закрадывается мысль: а не травит ли меня Иви?

Думаю об этом и сейчас, вспомнив про суп, который она принесла на завтрак. Все еще чувствую на нёбе и корне языка липкий налет.

Из-за тревоги крутит желудок.

С трудом поднимаюсь с пола в ванной комнате, руки-ноги еле слушаются. Мне требуется время, чтобы встать устойчиво. Слабость меня огорчает.

Злит.

Из ниоткуда всплывает образ Иви. Я помню ее глаза. Карие, глубокие. Бездонные. Ее темные волосы. У нее короткая стрижка, боб, тяжелая прядь, как занавес, закрывает одну щеку. Она красивая женщина, в пятьдесят красивее, чем была в двадцать.

Скоро.

Слово внезапно приходит мне в голову, от нахлынувшего страха по спине бегут мурашки. В ту же секунду раздается резкий стук в дверь.

– Да?

– Элла, ты в ванной уже полчаса, а ты знаешь, как я отношусь к пустой трате вр…

– Иви, – вынуждаю себя засмеяться, – я почти закончила. Уже иду.

Пауза.

Секунда молчания длится целую жизнь. Мое сердце выпрыгивает из груди, бьется в горле.

Стучит во рту.

– Хорошо, – отвечает она медленно. – Еще пять минут.

В изнеможении закрываю глаза, прижимаю полотенце к пульсирующей жилке на шее, к пылающим щекам. Вытираю досуха волосы, облачаюсь в халат.

Наконец открываю дверь ванной, и прохладный утренний ветерок приветствует меня, разгоряченную. Однако у меня нет даже минутки, чтобы вздохнуть, как тут же появляется Иви.

– Надень это. – Она заставляет меня взять платье, при этом улыбается, только как-то криво. Она взвинчена. – Тебе нравится желтое.

Беру платье, и у меня возникает дежавю.

– Конечно, – отвечаю. – Мне нравится желтое.

Улыбка Иви еще больше растягивается, грозя вывернуть ее лицо наизнанку.

– Могу я?.. – Рукой показываю на себя.

– О… – Она вздрагивает, – конечно, – снова улыбается и добавляет: – Я подожду за дверью.

Я тоже слегка улыбаюсь.

Она за мной наблюдает. Она всегда за мной наблюдает. Изучает мои реакции, их адекватность. Постоянно оценивает мое состояние, собирает данные. Хочет убедиться, что я выпотрошена. И собрана заново.

Я улыбаюсь еще шире.

В конце концов Иви отступает.

– Хорошая девочка, – мягко говорит она.

Я, все еще прижимая желтое платье к груди, стою посреди комнаты и смотрю, как она уходит.

Вот и опять я в той же самой ловушке. Меня уже держали взаперти против моей воли, давали красивую одежду, кормили как на убой три раза в день и требовали, чтобы я стала тем, кем никогда не была, а я боролась, боролась изо всех сил.

Ничего хорошего мне это не принесло.

Честное слово, если бы можно было отмотать назад, я бы все сделала по-другому. Если бы можно было пережить заново, я бы носила ту одежду, ела бы ту еду и притворялась бы до тех пор, пока не разобралась: где я и как сбежать на волю.

Вот мой шанс.

Уж теперь-то я поведу себя иначе: я подыграю.

Кенджи

Я просыпаюсь от рева в ушах, связанный и с кляпом во рту. Зажмуриваюсь, моргаю, чтобы сфокусировать зрение. Я крепко связан, не могу даже пошевелиться, а потому не сразу понимаю: ног-то своих я не вижу.

Ни ног. Ни рук, кстати.

От того, что я невидим, мне становится плохо.

Это не моих рук дело.

Я себя сюда не приносил, не связывал, не затыкал рот кляпом, и невидимым себя тоже не делал.

Только одна особа может такое.

Я в отчаянии озираюсь: где я, как отсюда выбраться? Мне удается перевернуться на бок и вытянуть шею, и я застываю от ужаса – до меня доходит, что я в самолете.

А потом – голоса.

Андерсон и Назира.

Я слышу: они обсуждают, что скоро посадка, и через несколько минут мы приземляемся.

Еще какое-то время самолет катится по посадочной полосе, и проходит целая вечность, пока двигатели не замолкают.

Андерсон уходит. Назира задерживается, говорит, что надо почистить салон. Захлопывает двери самолета, кабины, не обращая на меня никакого внимания.

Вот я слышу, как ее шаги приближаются к моей голове. Ногой она переворачивает меня на спину, и невидимость тут же исчезает. Назира молча взирает на меня.

Наконец она улыбается.

– Привет. – Вынимает у меня кляп изо рта. – Еще держишься?

Прямо сейчас я хочу ее убить.

– Ладно, – говорит она. – Понимаю, ты, наверное, расстроился…

– Расстроился?! Ты считаешь, что я расстроился?! – Яростно дергаюсь, пытаясь освободиться. – Женщина, черт тебя побери, развяжи меня…

– Развяжу, когда успокоишься.

– ТЫ ЕЩЕ ЖДЕШЬ, ЧТОБЫ Я УСПОКОИЛСЯ?!

– Прямо сейчас я пытаюсь спасти твою жизнь, поэтому да, я многого от тебя жду.

Я едва дышу.

– Ждешь. Чего?

Назира, скрестив руки на груди, смотрит на меня сверху вниз.

– Я как раз пытаюсь тебе объяснить, что у меня не было другого выхода. Не беспокойся. С твоими друзьями все в порядке. И мы можем помочь им выбраться из заключения прежде, чем наступят необратимые изменения.

– Что? Что ты называешь необратимыми изменениями?

Назира вздыхает.

– По-любому, только так можно было украсть самолет, не привлекая внимания. Требовалось поладить с Андерсоном.

– То есть все это время ты знала, что он жив, и молчала?

Она приподнимает брови.

– Если честно, я думала, и ты знаешь.

– Откуда, черт побери, я мог знать? – ору я. – Как я что-то мог знать?

– Прекрати орать, – требует Назира. – Я прошла через весь этот ад, чтобы тебя спасти, но клянусь богом, убью тебя, если ты сейчас же не заткнешься.

– Где?! – Я продолжаю орать. – ЧЕРТ ПОБЕРИ! МЫ СЕЙЧАС?!

И, вместо того чтобы меня убить, она хохочет.

– Где, как ты думаешь, мы находимся? – Она качает головой. – Мы в Океании. Мы здесь, чтобы найти Эллу.

Уорнер

– Мы можем жить в озере. – Она произносит это так просто.

– Что? – Я чуть не расхохотался. – О чем ты?

– Серьезно, – настаивает она. – Я слышала: мама говорила, как сделать так, чтобы люди могли жить под водой, я попрошу ее рассказать, и тогда мы сможем жить в озере.

Я вздыхаю.

– Элла, мы не сможем жить в озере.

– Почему нет? – Она поворачивается и смотрит на меня, глаза у нее большие, очень-очень яркие. Зеленовато-голубые. Они напоминают мне миниатюрные копии земного шара. – Почему мы не сможем жить в озере? Мама говорит…

– Хватит, Элла. Прекрати…

Я, вздрогнув, просыпаюсь, быстро открываю глаза, легким не хватает воздуха. Резко вдыхаю и закашливаюсь от избытка кислорода. Тело наклоняется вперед, грудь ходит ходуном, руки упираются в холодный бетонный пол.

Элла.

Элла.

Грудь пронзает болью. Уже два дня я отказываюсь от отравленной пищи, но галлюцинации продолжаются, даже когда я в ясном уме. Очень странно – воспоминания вливаются в меня снова и снова, острая боль раздирает внутренности. Дезориентирующий сверхъестественный поток эмоций.

В первый раз я поверил.

Конечно, есть доля вероятности, что это все галлюцинации. Те же самые ночные кошмары.

Однако теперь я знаю.

Теперь отрицать невозможно.

Я слышала: мама говорила, как сделать так, чтобы люди могли жить под водой…

Я так и не понял, почему Макс и Иви держат меня здесь узником, должно быть, они считают меня в чем-то виноватым – может, в том, за что несет ответственность отец? В чем я, по незнанию, принял участие?

Может, в том, что я мучил их дочь Эммелину?

Когда меня отослали на два года, то не сообщили – куда. Подробности моего местонахождения не рассекречивали, и в тот период времени я жил в подлинной тюрьме, только своей собственной; мне не разрешали выходить на улицу, не разрешали знать больше, чем положено для выполнения задания. Мне давали перерывы, во время которых тщательно охраняли; когда привозили и отвозили на самолете, требовали, чтобы я на глаза надевал повязку; все эти меры предосторожности заставляли думать, что я работал в месте, легко узнаваемом. Однако эти два года также включали в себя и самые темные, самые печальные дни моей жизни; все – оттого, что я отчаянно нуждался в утешении. Я был так противен сам себе, что мне казалось правильным найти забвение в объятиях того, кто для меня ничего не значил. Я каждый день ненавидел себя. Быть с Леной – и облегчение, и пытка.

И все же я словно находился в оцепенении.

Пробыв здесь две недели, я стал задумываться: а не та ли это тюрьма, которую я знал прежде? Не здесь ли я провел те два года, самые ужасные в моей жизни? Трудно объяснить, по какой непостижимой причине и почему вид из окна стал казаться мне знакомым, но два года – достаточный срок, чтобы изучить жизненные циклы местности, даже если не знаешь какой.

Интересно, здесь ли Эммелина?

Она должна быть здесь, имеет смысл держать ее поближе к дому, поближе к родителям, чьи достижения в медицине и науке – единственная причина, почему она до сих пор жива. Если это можно назвать жизнью.

Логично рассуждать, что они и Джульетту – Эллу, напоминаю я себе – забрали тоже сюда, домой. Вопрос…

Зачем? Что они надеются сделать с ней?

Хотя, если ее мать такая же, как мой отец, нетрудно представить, что у них на уме.

Я отталкиваюсь от стены и делаю глубокий вдох. Держусь только на адреналине, без сна и пищи, но я должен…

Боль.

Внезапная, стремительная, бьет под дых, узнаю подругу. Сколько же будут заживать ребра! А пока стискиваю зубы и выпрямляюсь, опираясь, как слепой, на шершавую стену. Руки дрожат, я снова глубоко вдыхаю, взгляд мечется по знакомой камере.

Я наклоняюсь над раковиной и споласкиваю лицо ледяной водой.

Помогает сразу. Собираюсь.

Аккуратно все снимаю с себя. Стираю майку и протираю ею лицо, шею, туловище. Мо`ю голову. Полощу рот. Чищу зубы. Потом стираю и выкручиваю досуха остальную одежду. Заново натягиваю все на себя, хотя белье еще влажное, и во тьме снова борюсь с дрожью. Голод и холод по крайней мере лучше, чем наркотики и бред.

Заканчивается вторая неделя заключения и третий день голодовки. Так хорошо иметь ясную голову, хотя тело умирает от голода. Я совсем отощал, теперь даже мне очертания моего тела кажутся чересчур острыми, руки-ноги как спички. Через некоторое время атрофируются мышцы, а во внутренних органах начнутся необратимые изменения, только выбора у меня нет. Нужно достучаться до своего разума.

Чтобы думать.

Почему-то вынесение приговора откладывается.

Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне кажется, что Иви и Макс заставляют меня страдать за то, что я сделал с Эммелиной. Они же сами, первые, добровольно отдали своих дочерей Оздоровлению. Моя работа по присмотру за Эммелиной являлась по сути назначением, фактически работой, которую они же и одобрили. Логичнее предположить, что я сейчас здесь из-за своего предательства. Иви и Макс, как и прочие главнокомандующие, скорее всего, хотели бы меня снова вернуть в свой лагерь.

Но и это предположение неверно. Не подходит.

Наказывать за измену целесообразнее публично. Сразу. Торжественно казнить меня перед строем моих же солдат. Но вот так – запирать, медленно убивать, лишая здравого ума, разрушая психику – дико. Так Оздоровление поступает с другими, не со своими.

А что они делали с Эллой! Мучили ее. Экспериментировали над ней. Ее запирали не для того, чтобы заставить раскаяться. Ее изолировали, потому что она – часть непрерывного эксперимента.

И за такими узниками, уж я-то знаю, ведется постоянное наблюдение.

Понимаю, если бы меня подержали здесь несколько дней – ну, неделю, но запирать на неопределенный срок…

Как же им трудно сейчас.

В эти две недели им удавалось держаться чуть впереди меня, их выручала только ловкость, с которой они подмешивали яд в мою еду. На тренировках мне никогда не требовалось больше недели, чтобы выбраться из любой тюрьмы самого строгого режима, и они должны об этом знать. Заставляя меня каждый день выбирать или питание, или ясную голову, они тем самым обеспечивают себе преимущество.

Хотя я и не тороплюсь.

Чем дольше я здесь, тем больше средств для побега я могу раздобыть. Если они знают, на что я способен, то должны также знать, что им это не по силам. Они не могут до бесконечности использовать шок и яд, постоянно выводя меня из строя. Я здесь уже достаточно долго, чтобы собрать данные об этой местности, у меня скопилось много информации за почти две недели: движение солнца, фазы луны, производитель замков, раковины, необычных петель на двери. Я догадывался, однако теперь точно знаю, что я в Южном полушарии, не только потому, что Иви и Макс родом из Океании, но и потому, что за моим окном северные созвездия висят вниз головой.

Значит, я на их базе.

Если рассуждать логически, то я был здесь несколько раз, только мало что помню. Еще: ночное небо тут чище, чем в Секторе 45. Звезды – ярче. Недостаток уличного освещения говорит о том, что мы далеко от цивилизации, а вид из окна – о том, что мы окружены со всех сторон нетронутой природой. Недалеко отсюда огромное блестящее озеро, которое…

В голове что-то толчком пробуждается к жизни.

Воспоминания, еще:

Она пожимает плечами, бросает в озеро камень. Тот тихо булькает.

– Слушай, давай сбежим, – предлагает она.

– Мы не можем, – отвечаю я. – Хватит об этом говорить.

– Нет, можем.

– Некуда бежать.

– Вокруг столько мест.

Я качаю головой.

– Ты же понимаешь, о чем я. Нас везде найдут. Они все время за нами следят.

– Мы можем жить в озере. – Она произносит это так просто.

– Что? – Я чуть не расхохотался. – О чем ты?

– Серьезно, – настаивает она. – Я слышала: мама говорила, как сделать так, чтобы люди могли жить под водой, я попрошу ее рассказать, и тогда мы сможем жить в озере.

Я вздыхаю.

– Элла, мы не сможем жить в озере.

– Почему нет? – Она поворачивается и смотрит на меня, глаза у нее большие, очень-очень яркие. Зеленовато-голубые. Они напоминают мне миниатюрные копии земного шара. – Почему мы не сможем жить в озере? Мама говорит…

– Хватит, Элла. Прекрати…

На лбу выступает холодный пот. По телу бегут мурашки. Элла.

Элла Элла Элла

Вновь и вновь.

Все, связанное с этим именем, начинает казаться знакомым. Движения языка и губ, формирующие звуки этого слова, знакомы. Будто мышцы помнят, что я тысячу раз произносил его.

Я заставляю себя глубоко вдохнуть.

Мне нужно ее найти. Я должен ее найти.

Так что я знаю.

Проходит примерно тридцать секунд, когда шаги стихают в конце коридора, и они всегда одни те же – тот же звук, тот же ритм – это означает, что ко мне приходит всегда один и тот же человек. Шаги тяжелые, широкие, значит, охранник высокий, скорее всего мужчина. Может, даже сам Макс, если они считают меня очень важным узником. Наручники мне не надели – почему-то, – и хотя у меня нет ни кровати, ни одеяла, у меня есть вода, в раковине.

Электричества здесь нет: отсутствуют розетки и провода. Но должны быть где-то скрытые камеры, следящие за каждым моим шагом. Есть два водостока: под раковиной и под унитазом. Окно – квадратное, небольшое; стекло, скорее всего, пуленепробиваемое, очень-очень толстое, и в перекрытии единственная вентиляционная решетка. Винтов не видно, наверное они с той стороны, щели слишком маленькие для моих пальцев, острые лезвия, судя по всему приварили на месте. Так себе, средненький уровень защиты для тюремной вентиляции. Чуть побольше времени и ясности ума, и я найду способ выломать решетку и изготовить себе оружие. Со временем я найду способ демонтировать все в этой комнате. Я разберу на части металлический унитаз, хлипкую металлическую раковину. Я изготовлю свои собственные инструменты и оружие и найду способ, медленно и осторожно, отсоединить замки и петли. Или, возможно, сломаю трубы и устрою наводнение в комнате и в прилегающем коридоре, заставлю кого-нибудь прийти к двери.

Чем скорее они пришлют в мою комнату кого-то, тем лучше. То, что они так долго оставляют меня одного, – для их собственной безопасности, а не для моего испытания. В рукопашной мне нет равных.

Я-то себя знаю. Знаю свою способность выдерживать колоссальные физические и психические нагрузки. Если бы я захотел, то мог бы две, а то и три недели отказываться от отравленной еды и жить на одной воде, прежде чем потеряю силы или рассудок. Я знаю, каким находчивым я могу быть при любой возможности, и вот это – эта попытка меня ограничить – должно быть очень изнурительным делом. Требуется много усилий, чтобы каждодневно подбирать еду, сортировать звуки, неусыпно следить за отсутствием коммуникации. Не имеет смысла так наказывать за измену.

Нет. Должно быть, я нахожусь в чистилище по другой причине.

Я напрягаю мозг в поисках мотива, но мои воспоминания об Иви и Максе поразительно скудны. Еще формируются.

С некоторым усилием я представляю лишь отдельные фрагменты.

Краткое рукопожатие с моим отцом.

Взрыв смеха.

Жизнерадостный всплеск праздничной музыки.

Лаборатория и моя мама.

Я застываю.

Лаборатория и мама.

Собираюсь с мыслями и сосредотачиваюсь на воспоминаниях – яркий свет, приглушенные шаги, звук моего голоса, я о чем-то спрашиваю отца, а потом мучительно…

Голова становится пустой.

Я хмурюсь. Пялюсь на свои руки.

Ничего.

Я много чего знаю о других главнокомандующих и их семьях. Эта была моя обязанность – знать. Что же касается Океании, здесь информации явно не хватает, такое в первый раз со мной, я в шоке. В голове переплетаются две хронологии событий – жизнь с Эллой и жизнь без нее, и мне еще предстоит узнать, что правда, а что – нет.

Еще: когда я думаю об этом, я испытываю огромное напряжение. Будто что-то есть там, глубоко у меня в голове, и чем больше я напрягаю мозг, чтобы вызволить их – лица, голоса, – тем мне больнее.

К чему все эти хлопоты: заключать меня в тюрьму?

Почему бы просто не убить меня?

Слишком много вопросов, голова идет кругом.

Вдруг со стороны двери раздается лязг. Звук металла о металл, резкий и раздражающий, больно бьет по нервам.

Слышу, как отодвигается засов, и чувствую себя необычайно спокойным. Меня учили справляться с такой жизнью, выдерживать ее удары, ее ненормальные садистские выверты. Смерть никогда меня не пугала.

Но когда дверь открывается, я понимаю, как я ошибался.

Я представлял себе тысячу различных ситуаций. Я подготовился к бесчисленному множеству противников. Однако к такому оказался не готов.

– Привет, именинник. – Он улыбается, входя в пятно света. – Скучал по мне?

А я не могу даже пошевелиться.

Джульетта

Элла

– Стоп! Сто-оп! Фу, как противно! – Эммелина плачет. – Прекратите! Хватит липнуть друг к другу! Вы уже взрослые.

Папа прямо у нас на глазах шлепает маму по заднице.

– Да хватит уже! – вопит Эммелина.

Утро субботы, а в субботу утром мы печем блины, но у папы с мамой совершенно нет времени, потому что они все целуются и целуются. Эммелину это бесит.

А мне нравится.

Я сижу за столом, положив подбородок на руки, и смотрю. Мне больше нравится смотреть. Эммелина заставляет меня работать, а я не хочу. Работать я люблю меньше, чем сидеть.

– Никому нет дела до блинов, – горько плачет Эммелина и, повернувшись неудачно, роняет миску с тестом на пол. – Почему я должна все делать сама?

Папа хохочет.

– Милая, мы все вместе. – Он сгребает все в упавшую миску, отрывает от рулона несколько бумажных полотенец. – Ведь нет же ничего важнее, чем блины?

– Нет, – сердится Эммелина. – Мы же договаривались печь блины. Сегодня суббота, значит, мы печем блины, а вы с мамой только целуетесь, а Элла бездельничает…

– Эй, – возмущенно поднимаюсь я.

– …И никто, никто ничего не делает, все только я…

Папа с мамой дружно хохочут.

– Не смешно! – обижается Эммелина, слезы ручьем текут по ее лицу. – Не смешно, и мне не нравится, когда меня не слушают, и я не…

Две недели назад я лежала на операционном столе, безвольная, обнаженная; из моего виска, из дырки размером с пулевое ранение, текла кровь. Зрение туманилось. Я не могла слышать ничего, кроме собственного дыхания, горячего, тяжелого, его звук был повсюду: и внутри меня, и снаружи. Внезапно в поле зрения появилась Иви. Пристально посмотрела на меня; кажется, она разочарована. Она старалась довести до нужной кондиции мою физическую перенастройку, как она это называет.

По какой-то причине работу закончить ей не удалось.

Иви вколола в меня содержимое шестнадцати шприцев и сделала несколько небольших разрезов на руках, в районе живота и на бедрах. Я не могла видеть, что еще она творила со мной, но иногда она комментировала вслух свою работу, утверждала, что небольшие хирургические вмешательства увеличат прочность суставов и силу мышц. Хотела, чтобы я стала сильнее, выносливее на клеточном уровне. Заявляла, что это профилактические меры. Сожалела, что мое тело хлипкое, что в преддверии интенсивных физических нагрузок моя мускулатура может не справиться. Она не говорила, однако я чувствовала: она желает, чтобы я стала сильнее, чем моя сестра.

– Эммелина, – прошептала я.

Повезло, что я была слишком измучена, слишком слаба, еще и под действием успокоительного: не смогла произнести внятно. Повезло, что я могла лишь еле-еле моргать, и мои потрескавшиеся губы только чуть двигались. Повезло, что тогда я не осознала: я – это по-прежнему я. Что я еще помню все-все, хотя Иви грозилась ликвидировать остатки моего разума.

И все же слово я произнесла неправильное.

Иви бросила свою работу. Склонилась надо мной, нос к носу, и внимательно стала меня изучать.

Я моргнула.

Не

Слова возникли в голове так, будто они там давно угнездились, и достаточно вспомнить, просто вспомнить

Иви отшатнулась и стала быстро что-то говорить в устройство, зажатое у нее в кулаке. Она говорила сурово, но тихо, и я не смогла разобрать слов.

Я опять моргнула. Я озадачена. Открыла рот, чтобы сказать, как…

Не

В этот раз мысль совершенно ясная.

Чуть позже в поле зрения снова возникла Иви, на сей раз забросала меня вопросами.

кто ты

где ты

как тебя зовут

где ты родилась

сколько тебе лет

кто твои родители

где ты живешь

Я догадалась: она проверяла свою работу. Хотела убедиться, что мой мозг стал девственно-чистым. Не зная и не догадываясь, чего она ждет от меня, я решила промолчать.

Моргнула еще раз.

Много-много раз.

Наконец Иви неохотно отошла назад, однако, кажется, не убедилась окончательно в моей тупости. А когда я подумала, что она в целях безопасности просто меня убьет, она остановилась. Посмотрела на стену.

И исчезла.

Я дрожала на операционном столе еще двадцать минут, прежде чем в комнате появилась группа людей. Они меня отстегнули, вымыли и перебинтовали открытые раны.

Наверное, я кричала.

В конце концов боль, истощение, опиаты – все вместе сделали свое дело, и я отключилась.

Я так и не поняла, что произошло в тот день.

Я не спрашивала, Иви не объясняла, и голос, странный, резкий, больше не возвращался ко мне в голову. С другой стороны, в эти первые недели Иви так пичкала меня успокоительными, что, возможно, у голоса просто не было шанса.

Сегодня, в первый раз с того дня, я вновь его слышу.

Я стою посреди комнаты, держу в руках прозрачное желтое платье, и вдруг этот голос.

У меня даже перехватило дыхание.

Элла

Я оборачиваюсь, судорожно вдыхая воздух. Голос громче, чем в прошлый раз, очень сильный. Может, я не права, может, у Иви все получилось, может, эта слуховая галлюцинация – первый звонок того, что я – не я?

Нет

– Кто ты? – спрашиваю я, платье падает у меня из рук.

Как бы со стороны приходит осознание, что я, раздетая, стою в пустой комнате и кричу, и невольная дрожь пробегает по телу.

Нервно натягиваю на себя платье, легкая ткань жизнерадостного цвета ласкает мою кожу как шелк. В другое время мне бы понравилось это платье. Оно и красивое, и удобное. Однако сейчас не время быть легкомысленной.

Сегодня это платье – костюм для ненавистной роли.

Голос в голове затихает, сердце еще колотится. Инстинкт подталкивает меня к движению, и я быстро проскальзываю в пару простых белых теннисок, туго завязываю шнурки. Не знаю почему, но сегодня, прямо сейчас, по какой-то причине у меня возникает сильное желание – бежать.

Да

Я резко выпрямляюсь.

В крови бурлит адреналин, в напряженных мышцах играет сила, совершенно новая для меня; в первый раз я чувствую положительный эффект от процедур Иви. Такая силища: она будто привита к моим костям, я могла бы ракетой взлететь в воздух, я могла бы одним пальцем уничтожить стену.

Я знала суперсилу и прежде, но та сила ощущалась как сторонняя, ее требовалось собрать и выпустить. Без моих сверхъестественных способностей – когда мне их выключили – я осталась со слабым хилым телом. У меня годами не было поддержки, я существовала в нечеловеческих условиях, и мое тело страдало. Только-только в последние два месяца я подобрала персональные упражнения и начала тренироваться, и появился прогресс, первый шаг в правильном направлении.

Но сейчас…

Что же Иви сделала со мной? Сейчас все по-другому.

Две недели назад я едва могла двигаться, так все болело. На следующее утро, когда я сумела встать на ноги, то увидела: мое тело совершенно не изменилось, только стало багрового цвета семи оттенков. С головы до пят – сплошной синяк. Ходить было мучением.

Иви, как мой доктор, говорила мне, что держит меня на успокоительных для быстрейшего выздоровления, только я не верила ей. Совсем не верила. Но вот сейчас, впервые за две недели, чувствую себя почти нормально. Синяки в основном прошли. Лишь места разрезов немного болели и были легкого желтого оттенка.

Неплохо.

Я сжимаю кулаки и чувствую мощь, подлинную мощь, несмотря на светящиеся кандалы на руках и лодыжках. Я отчаянно скучала по своей силе, даже не ожидала, что буду так по ней скучать, ведь из-за нее я столько лет ненавидела себя. Сейчас, впервые за много недель, я – сильная. Я знаю: Иви что-то сделала со мной – с моими мышцами – и, конечно, доверять ей не следует, однако как же здорово чувствовать себя хорошо, я не могу не наслаждаться этим.

И прямо сейчас я бы смогла…

Бежать

Я застываю.

БЕЖАТЬ

– Что? – Я озираюсь по сторонам. – Бежать, куда?

Отсюда

Слово грохочет внутри меня, эхом мечется в грудной клетке. Отсюда. Будь все так просто – повернуть ручку и избавиться от кошмара! Будь все так просто, я бы давно покинула эту комнату. Однако Иви установила замки с многочисленными уровнями защиты. Я лишь раз видела эти механизмы, когда она вела меня обратно в комнату после того, как на несколько минут позволила мне выглянуть на балкон. Вдобавок к небольшим камерам и сканеру глаза имелся еще и сканер отпечатка пальца, настроенный только на Иви. Я провела кучу времени, пытаясь открыть дверь, все без толку.

Отсюда

Опять это слово гремит в моей голове. Меня пугает надежда, возникшая во мне от одной только мысли о побеге. Она дергает, тащит, сводит меня с ума, заставляет поверить безумным словам.

Возможно, ловушка.

Наверняка проделки Иви. Я могу попасть прямо к ней в руки.

Все-таки.

Рискну.

Быстро пересекаю комнату. Нерешительно берусь за дверную ручку, выдыхаю и поворачиваю.

Дверь открывается легко.

Я стою в дверном проеме, сердце тяжело стучит. Неистовый поток чувств хлынул сквозь меня, я беспомощно оглядываюсь, передо мной тысячи коридоров.

Немыслимо.

Куда идти? Я сошла с ума, раз повелась на странный манипулирующий голос в своей голове! И это – после того, как мать-психопатка часами закачивала непонятно что в мой мозг.

И лишь когда я вспоминаю, что впервые услышала голос в ночь прибытия, до того как Иви начала меня мучить, только тогда я начинаю сомневаться в своих же сомнениях.

Умираю

Вот что в первую ночь сказал мне голос: Умираю.

Я лежала на операционном столе, не в состоянии ни двигаться, ни говорить. Могла только кричать внутри своей головы, хотела знать, где Эммелина. Старалась это прокричать.

Умираю, произнес голос.

Жуткий страх холодит мне кровь.

– Эммелина, – шепчу. – Это ты?

Помоги

Без колебаний делаю шаг вперед.

Уорнер

– Я рановато, – говорит он. – Твой день рождения завтра, но я не мог больше ждать.

Я таращусь на отца, как на привидение. Не могу выдавить из себя ни слова, а его мое молчание, по-видимому, даже не волнует.

Затем…

Он улыбается.

Той настоящей улыбкой, которая смягчает черты его лица и зажигает блеск в глазах. Мы сидим в каком-то месте, похожем на гостиную: светлое открытое пространство с плюшевыми диванами и креслами, круглым столом посередине и журнальным столиком в углу. На полу – толстый ковер. Стены приятного песочного цвета, сквозь большие окна льется солнечный поток. Он подсвечивает фигуру моего отца. И тот выглядит бесплотным. Ярко светящимся, словно ангел.

У этого мира больное чувство юмора.

Халат он мне швырнул, когда вошел в камеру, больше не предложил ничего. И не дал возможности переодеться. Не принес ни воды, ни пищи. Я сижу, неодетый, уязвимый, напротив него, на мне только влажное нижнее белье и тонкий халат. Нет даже носков. Тапочек. Ничего.

Могу себе вообразить, как я сейчас выгляжу: две недели не брился, не стригся. Как мог содержал себя в чистоте, однако волосы отросли. Не такие длинные, как раньше, но уже около того. А лицо…

Я неосознанно трогаю свое лицо.

За последнюю пару недель это вошло в привычку. У меня появилась борода. Не то чтобы борода, скорее щетина, которая каждый раз меня удивляет. Без понятия, как выгляжу сейчас.

Наверное, как дикарь.

Наконец мне удается произнести:

– Вообще-то тебе полагается быть мертвым.

– Сюрприз, – улыбается отец.

Пялюсь на него.

Он опирается о стол и засовывает руки в карманы, выглядит как мальчишка. Жизнерадостный, очаровательный.

От этого я чувствую себя больным.

Оглядываю комнату в поисках помощи. Какой-нибудь мелочи. Того, что придаст мне уверенности, вооружит меня против того, что грядет.

Не очень-то получается.

Отец смеется.

– Ну, знаешь, мог бы и побольше чувств проявить. Я действительно думал, ты будешь счастлив меня видеть.

– Неправильно ты думал, – отвечаю. – Я был счастлив услышать, что ты мертв.

– Ты уверен? – Он наклоняет голову. – Ты уверен, что не пролил по мне ни одной слезинки? Нисколько не скучал по мне?

Его слова вызывают замешательство. Буквально на полсекунды, в течение которых я вспоминаю недели, проведенные мной в заточении у полускорби, когда я ненавидел себя за печаль, за то, что меня это хоть как-то волновало.

Я открываю рот, а он, торжествующе улыбаясь, не дает мне и слова сказать.

– Я знаю, это, должно быть, немного грустно. Я знаю, ты будешь делать вид, что тебя это не касается. Но мы оба знаем, что твое сердце полно жалости, оно всегда было источником наших проблем, и нет смысла пытаться сейчас это отрицать. Поэтому я буду великодушен и предпочту не замечать твоего предательского поведения.

Я каменею.

– Неужели ты думал, что я забуду об этом? – Отец больше не улыбается. – Ты меня свергаешь, забираешь мой континент, а потом стоишь в сторонке, жалкий ошметок дерьма, в то время как твоя девица меня убивает, и ты думал, я никогда тебе этого не припомню?

Больше не могу смотреть на него. Не выношу его лица, так похожего на мое. Его кожа совершенна, без единой царапины. Будто он никогда не был ранен. Никогда не получал пулю в лицо.

Ничего не понимаю.

– Молчишь? Не будешь спорить? – продолжает он. – Ну, значит, ты умнее, чем я ожидал.

Вот. Вот это больше похоже на него.

– Впрочем, факт остается фактом, мы сейчас стоим перед ответственным выбором. Мне пришлось обратиться ко многим важным покровителям, чтобы доставить тебя сюда невредимым. Совет настаивал на твоей казни за измену, но я убедил поступить иначе.

– Стоило ли так хлопотать?

Отец, сощурившись, оценивающе смотрит на меня.

– Я спасаю тебе жизнь, – заявляет он. – И что взамен? Высокомерие? Неблагодарность?

– Вот так, – отвечаю я резко, – ты спасаешь мне жизнь? Бросив в тюрьму и предлагая смертельный яд?

– А ты что хотел – пикник? – Его пристальный взгляд становится ледяным. – Может, действительно, для тебя будет лучше умереть, раз от таких испытаний ты сломался.

Я молчу.

– Кроме того, должны же мы были тебя приструнить. Твои действия не могли остаться безнаказанными. – Отец отворачивается. – Нам столько пришлось подчищать, – добавляет он. – Где я, по-твоему, был все это время?

– Я же сказал, я считал тебя мертвым.

– Угадал, но не совсем. На самом деле, – вздыхает он, – я провел кучу времени, восстанавливаясь. Здесь. Меня доставили сюда по воздуху, а Соммерсы оживили.

Он поднимает штанину, и я замечаю на месте его лодыжки серебряный блеск металла.

– Я заполучил новую ногу, – смеется он. – Можешь себе представить?

Я не могу. Не могу себе это представить.

Я ошеломлен.

Отец улыбается, явно довольный произведенным эффектом.

– Мы позволили тебе и твоим дружкам думать, что вы победили, столько времени, сколько мне понадобилось для восстановления. Мы послали остальных детей для того, чтобы отвлечь вас, сделали вид, что Оздоровление принимает нового самоназначенного командира. – Он качает головой. – Семнадцатилетняя пацанка объявляет себя руководителем Северной Америки, – говорит будто сам с собой. Потом поднимает взгляд. – Эта девица была та еще штучка, да?

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

– Что вы с ней сделали? Где она?

– Ее нет. – Отец перестает улыбаться. – Вообще нет.

– Что это значит?

– Это значит – ее вообще нет. Ее переделали. Она исчезла. Никаких больше посиделок с твоими приятелями из «Омеги пойнт». Никаких скачек голыми с твоей подружкой. Никаких кувырканий в кровати среди бела дня, когда надо работать.

Мне становится плохо от ярости.

– Не смей… так говорить о ней. Ты не имеешь права…

Отец с силой вздыхает. Цедит сквозь зубы что-то нецензурное.

– Когда ты уже успокоишься? Когда наконец вырастешь?

Так, надо спрятать свой гнев. Замереть и молчать. Однако от молчания становится только хуже.

– Черт побери, Аарон. – Отец вскакивает на ноги. – Я все жду и жду, когда же ты вырастешь. Забудешь ее. Поумнеешь, наконец. – Сейчас он просто кричит на меня. – Десять лет, десять лет – одно и то же дерьмо.

Десять лет.

Отец допустил промах.

– Что ты имеешь в виду? – Я спокойно разглядываю его. – Десять лет?

– Я преувеличиваю. Так, чтобы ты наконец понял.

– Лжешь.

В первый раз в глазах отца мелькает искра сомнения.

– Ты проговорился, – произношу тихо. – Ты подумал, я уже знаю.

Он захлопывает рот. Молчит.

– Ясно, – продолжаю жестким тоном. – Джульетта – вымысел. Джульетта Феррарс – на самом деле Элла Соммерс, дочь Иви и Максимилиана Сом…

– Как… – Отец обрывает сам себя.

Отворачивается, затем снова смотрит на меня. Внимательно смотрит. Кажется, что-то решает для себя.

Наконец медленно кивает.

– Так даже лучше. Лучше, что ты в курсе, – тихо замечает он. – Для тебя будет лучше знать наверняка, что с ней ты больше не встретишься.

– Тебя это не касается.

– Меня не касается? – Гнев вспыхивает в его глазах и рвется наружу, маска хладнокровия моментально с него слетает. – Эта девушка – проклятие моей жизни на протяжении двенадцати лет, – громыхает он. – От нее столько проблем, что ты даже и представить не можешь. Одна из них, и не самая маленькая, – та, что последние десять лет она тебя, идиота, сбивает с пути истинного. Несмотря на мои попытки развести вас в стороны – удалить эту раковую опухоль – ты постоянно, вновь и вновь, влюблялся в нее. – Отец смотрит мне прямо в глаза диким от ярости взглядом. – Она никогда тебе не предназначалась. Она никогда ни для кого не предназначалась. Эту девушку приговорили к смерти, – он говорит очень зло, – тогда я и назвал ее Джульеттой.

Мое сердце отчаянно колотится, хотя мне кажется, что это сон. Ночной кошмар. Я должен обязательно сказать. Спросить:

– О чем ты?

Губы отца кривятся, имитируя улыбку.

– Элла создавалась как орудие войны. Она и ее сестра, обе, с самого начала. Задолго до того, как мы пришли к власти, население стало гибнуть от болезней. Правительство скрывало факты, но мы знали. Я видел секретную информацию. Нашел одно из тайных убежищ. Люди мутировали, и мутаций было так много, казалось, что наступает следующая стадия эволюции человечества. Только у Иви хватило ума рассматривать отклонения как оружие. Она первая начала изучать Неестественных. По ее инициативе построили приюты – она хотела собрать больше разновидностей заболевания, именно она научилась выделять и воспроизводить чужеродную ДНК. Это была ее идея – использовать данное открытие в наших целях. Элла и Эммелина… – Он сердится. – Их единственное предназначение – быть научным экспериментом Иви. Элла никогда не предназначалась для тебя. Никогда и ни для кого. – Он кричит. – Выбрось ее из своей головы.

Я застываю от его слов. Открытие не ново, однако все равно больно ранит. У меня перехватывает дыхание, я не в состоянии говорить, а время то замедляет ход, то ускоряется, крутится волчком. Глаза смыкаются. Воспоминания, сильные, мощные, обновленные, атакуют меня со всех сторон…

Элла сквозь годы.

Мой друг детства.

Элла. Ее отняли у меня, когда мне было семь лет. Нам сказали, что Элла и Эммелина утонули в озере. Мне велели забыть, забыть о том, что девочки когда-либо существовали, и в конце концов, устав отвечать на мои вопросы, мне заявили, что сделают по-другому, проще. Я последовал за отцом в комнату, где он обещал все объяснить.

Как вдруг…

Меня ремнями пристегнули к креслу, крепкими металлическими зажимами закрепили голову. Яркий свет вспыхивает и жужжит надо мной.

Я слышу чириканье мониторов, приглушенные звуки голосов. Комната огромная, слабо освещенная. Слышу громкие пугающие звуки собственного дыхания и глухие тяжелые удары сердца. Я чуть вздрагиваю от грубого прикосновения ладони отца к моей руке, он уверяет, что скоро мне будет лучше.

Я поднимаю взгляд, очнувшись от видения.

– Что? – спрашивает отец. – Что сейчас произошло?

Я раскрываю рот, а сам думаю, стоит ли ему говорить правду?

И решаюсь, я устал от лжи.

– Я вспомнил ее.

Лицо отца неожиданно белеет, и эта единственная его реакция подтверждает мою догадку: все сошлось.

– Ты крал мои воспоминания. – Мой голос неестественно спокоен. – Все эти годы. Ты влезал мне в голову. Ты.

Он не отвечает, но я замечаю желваки на челюсти и пульсирующую вену под кожей.

– Что же ты вспомнил?

Я качаю головой, ошеломленный, пялюсь на него.

– Мне давно следовало понять. После всего, что ты сделал со мной… – Я замолкаю, зрение на мгновение отказывает. – Конечно, ты не позволил бы мне самому быть хозяином своего разума.

– Что именно ты вспомнил? – Отец едва сдерживает ярость. – Что еще ты знаешь?

Сперва я ничего не чувствую.

Я слишком хорошо себя выдрессировал. Годы практики научили меня прятать, на уровне рефлекса, свои чувства – особенно в его присутствии, – и нужно хотя бы несколько секунд, чтобы чувства появились. Они формируются медленно, словно лес рук тянется из множества могил, разжигая пламя первобытного гнева, который я никогда раньше себе не позволял.

– Ты украл все мои воспоминания о ней, – совсем тихо спрашиваю я. – Почему?

– Да что ты все время о ней! – Отец сердито смотрит на меня. – Она не центр вселенной, Аарон. Я украл воспоминания и о многом другом.

Я качаю головой. Медленно поднимаюсь на ноги, сила моего гнева распрямляет меня. Я одновременно и вне себя, и совершенно спокоен, пугает только ощущение, что я могу скончаться на месте. Ненависть так сильна, что может испепелить меня заживо.

– Почему ты всегда мучил меня? Ты же знал, что я чувствую к ней. Ты все делал назло. Соединяя нас и разлучая… – Я резко замолкаю. Мне на ум приходит догадка, яркая и пронзительная, я смотрю на отца, не в состоянии постичь всю глубину его жестокости.

– Ты и Кента специально направил под мое командование, – говорю я.

Его взгляд ничего не выражает. Отец молчит.

– Трудно поверить, что ты не знал, где находятся твои незаконнорожденные дети, – продолжаю я. – Ни на секунду не поверю, что ты не следил за каждым шагом Кента. Ты должен был знать, как он живет. Ты должен был знать, что он поступил на военную службу.

Ты мог бы отослать его куда угодно, у тебя была для этого власть. Но ты оставил его в Сорок пятом секторе – под моим началом – нарочно. Не так ли? И когда ты велел Делалье показать мне эти документы – когда он пришел ко мне, убеждал меня, что Кент будет самым подходящим сокамерником для Джульетты, потому что вот доказательство, что он знал ее, что они ходили в одну школу…

Вдруг отец улыбается.

– Я всегда старался тебя убедить, – мягко выговаривает он. – Я старался тебя убедить, чтобы ты не позволял эмоциям брать верх над разумом. Вновь и вновь я старался тебя научить, а ты никогда не слушался. Ты никогда не учился. – Он качает головой. – Если ты страдаешь сейчас, то только по своей вине. Ты сам превратил себя в легкую добычу.

Я ошеломлен.

Почему-то, даже после всего этого, он умудряется шокировать меня.

– Я не понимаю, как ты можешь стоять здесь, оправдывая свои действия, когда ты двадцать лет меня мучил.

– Я лишь хотел преподать тебе урок. Я не хотел, чтобы ты закончил, как твоя мать. Она была слабой, прямо как ты.

Хочу его убить.

Представляю себе: как же здорово пришпилить его к полу, бить и бить ножом в сердце, смотреть, как свет гаснет в его глазах, чувствовать, как его тело стынет в моих руках.

Я жду ужаса.

Отвращения.

Сожаления.

Их нет.

Не знаю, как отец выжил после последнего покушения, и знать не хочу. Желаю лишь его смерти. Хочу видеть на своих руках его кровь. Хочу разорвать ему глотку.

Я замечаю поблизости, на журнальном столике, нож для разрезания бумаг, с длинным острым лезвием, и в ту секунду, когда я умудряюсь его стащить, отец смеется.

Хохочет.

Громко. Сгибаясь пополам, держась за бока. До слез.

– С ума сошел? – Он смотрит на меня, в его глазах действительно слезы. – Аарон, не будь смешным.

Я делаю шаг вперед, держа нож свободно в кулаке, и пристально всматриваюсь в отца, жду момент, когда он поймет: я собираюсь его убить. Хочу, чтобы он знал, это буду я. Хочу, чтобы отец знал, что он в конце концов добился своего.

Что он в конце концов сломал меня.

– Ты ошибся, оставив мне жизнь, – говорю спокойно. – Ты ошибся, когда открыл свое истинное лицо. Ты ошибся, когда думал, что сможешь убедить меня вернуться назад, после всего того, что ты сделал…

– Аарон, ты меня не понимаешь. – Отец выпрямляется, улыбка покидает его лицо. – Я не прошу тебя вернуться. У тебя нет выбора.

– Что ж, так даже проще.

– Аарон… – Он качает головой. – Я не вооружен. Я вполне готов убить тебя, если ты покинешь наши ряды. И хотя я не могу утверждать, что убийство сына – мое любимое занятие по утрам, это не значит, что я не сделаю этого. Так что остановись и подумай, просто подумай, прежде чем ты сделаешь шаг вперед и покончишь с собой.

Я внимательно его изучаю. Взвешиваю его слова. Сжимаю оружие.

– Скажи мне, где она, – говорю, – и я подумаю: сберечь ли тебе жизнь.

– Ты глупец, – бормочет отец. – Ты меня слышишь? Она ушла.

Я замираю. Что бы это ни значило, он не лжет.

– Куда ушла?

– Исчезла, – злится он. – Совсем. Той девушки, которую ты знал, больше нет.

Он выдергивает из кармана пиджака пульт и наставляет его на стену. Моментально появляется изображение, как будто его откуда-то проецируют, и звук, сильный, дребезжащий, до боли в ушах, наполняет комнату, бьет меня под коленки.

Элла.

Она кричит.

Из ее открытого рта течет кровь, из груди вместе с неровным сбивчивым дыханием вырывается душераздирающий вопль, перебиваемый только громким стоном. Ее глаза, безумные, полураскрыты, а я смотрю, как ее отвязывают от кресла и укладывают на носилки. Ее тело сотрясают спазмы, руки и ноги непроизвольно дергаются. Она в белом больничном одеянии, завязки свободно болтаются, тонкая ткань пропитана кровью.

Я тяжело дышу, руки трясутся, я смотрю, ее голова болтается взад-вперед, ее тело неестественно напряжено. Она снова кричит, и вихрь чувств бьет меня со всех сил, боль такая жестокая, что я сгибаюсь пополам. Потом кто-то быстро, будто возникнув из ниоткуда, подходит и втыкает иглу ей в шею.

Элла моментально затихает.

Ее тело каменеет, на лице застывает маска страдания, лекарство подействовало, отключив ее.

Ее крики тают, превращаясь в тихое, равномерное хныканье. Она плачет с закрытыми глазами.

Мне невыносимо плохо.

Руки трясутся так сильно, что я больше не могу сжимать кулак, вижу, будто со стороны, как нож падает на пол. Я борюсь с собой, пытаясь удержать порыв тошноты, но мои усилия провоцируют такую дрожь, что я еле стою на ногах. Медленно поворачиваю голову в сторону отца, его глаза ничего не выражают.

Не сразу я смог прошептать единственное слово:

– Что?

Отец качает головой, изображая фальшивое сочувствие.

– Я еще и еще раз пытаюсь тебе объяснить, – твердит он. – Вот… – Он кивает на экран, – для чего она предназначена. Это ее судьба. Перестань грезить о своей жизни с ней. Перестань думать о ней как о человеке…

– Этого не может быть, – обрываю его. Я растерян. Я пал духом. – Это… Скажи, что это неправда. Что ты делаешь со мной? Это…

– Конечно, правда, – сердится он. – Ты не понимаешь? Джульетты нет. Эллы нет. Она все равно что мертвая. Ей давно уже вычистили мозг. Но ты, – добавляет он, – ты еще жив. Слышишь меня? Ты должен собраться.

Всхлипывания Эллы заглушают его слова.

Она еще плачет, тише, печальнее и отчаяннее. Она выглядит напуганной. Маленькой и беспомощной в чужих руках, которые забинтовывают ее открытые раны на руках, на ногах. Я замечаю на ее запястьях и лодыжках блестящие металлические браслеты. Она снова всхлипывает.

И это сводит меня с ума.

Определенно я схожу с ума. Слушать ее крики, видеть ее агонию, смотреть, как она захлебывается кровью, и стоять, стоять здесь, не в силах ей помочь…

Я никогда не смогу это забыть.

Что бы ни случилось, куда бы я ни убежал, крики – ее крики – будут всегда меня преследовать.

– Ты хотел, чтобы я это видел? – Я еле шепчу, едва могу говорить. – Почему ты хотел, чтобы я это видел?

Отец что-то мне говорит. Что-то мне кричит. Я вдруг оглох.

Звуки мира искажаются, удаляются, будто меня погрузили в воду. Пламя в голове угасает, сменяясь внезапным вселенским спокойствием. Чувством абсолютной уверенности. Я знаю, что сейчас надо сделать. И я знаю, что ничто – ничто мне ее не вернет.

Я чувствую это, чувствую, что моя слабая нравственная оболочка растворяется. Я чувствую, как моя непрочная истончившаяся человечность расползается и вместе с ней исчезает моя защита, охранявшая меня от кромешной тьмы. Нет ни одной черты, которую бы я не переступил. Надежды на спасение нет.

Я хотел быть хорошим ради нее. Ради ее счастья. Ради ее будущего.

Но она исчезла, кому нужна моя добродетель?

Я делаю глубокий успокаивающий вдох. Я вдруг чувствую себя свободным, нет больше оков морали и приличия. Одним простым движением поднимаю с пола упавший нож.

– Аарон, – предупреждающе шепчет отец.

– Я не хочу слушать, что ты говоришь, – отвечаю. – Не хочу, чтобы ты вообще со мной разговаривал.

Прежде чем слова срываются с моих губ, я бросаю нож. Он летит уверенно и быстро, и я наслаждаюсь той секундой, когда он вспарывает воздух. Наслаждаюсь тем, как секунда длится и длится, опровергая быстротечность времени. Как в замедленном кино. Глаза отца расширяются от редкого для него испуга, а я улыбаюсь, услышав его судорожный вздох, когда орудие находит свою цель. Я целился в его яремную вену на шее, похоже, туда и попал. Он задыхается, глаза выпячиваются, дрожащие руки тянутся, чтобы выдернуть нож из шеи.

Он вдруг кашляет, повсюду разбрызгивая кровь. С некоторым усилием ему удается вытащить нож. Кровь хлещет ему на рубашку, стекает изо рта. Он не может говорить; лезвие повредило гортань. Он хрипит, задыхается, его рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.

Он падает на колени.

Его руки хватают воздух, под кожей пульсируют вены, и я подхожу к нему. Я смотрю, как он о чем-то беззвучно умоляет. Я обыскиваю его и забираю два пистолета.

– Веселись в аду, – шепчу я и удаляюсь.

Вот и все.

Я должен найти ее.

Джульетта

Элла

Налево.

Направо.

Прямо.

Налево.

Мне удается благодаря командам безопасно продвигаться вперед. Весь комплекс такой огромный. Просто гигантский. Это моя спальня, самая обыкновенная, ввела меня в заблуждение; грандиозность же всего сооружения поражает. Открытый каркас демонстрирует десятки этажей, проходы и лестницы переплетаются, точно эстакады и магистрали. Высокий потолок, сводчатый и замысловатый, кажется в километре над головой. Стальные балки белыми дорожками сбегаются к центру над большим внутренним двором. Я и представить не могла, что нахожусь так высоко. И что в таком огромном здании меня до сих пор не заметили.

С каждой минутой становится все тревожнее, до жути.

По пути я ни с кем не сталкиваюсь; мне велят идти или прятаться как раз вовремя, чтобы избежать встреч. Поразительно. И еще, я иду никак не меньше двадцати минут, а кажется, так и не приблизилась к цели. Не представляю, где вообще нахожусь, поблизости нет окон, чтобы выглянуть. Сооружение напоминает роскошную тюрьму.

Установившееся между мной и моим воображаемым другом молчание затягивается и начинает действовать мне на нервы. По-моему, это Эммелина, но она пока не подтвердила мою догадку. Мне так хочется узнать, только глупо разговаривать сама с собой вслух. Поэтому я спрашиваю про себя, в уме:

Эммелина, это ты?

Ответа нет.

Я нервничаю так сильно, что останавливаюсь.

Куда ты меня ведешь?

На этот раз ответ приходит быстро.

К спасению

Мы уже близко? – спрашиваю я.

Да.

Я глубоко вдыхаю и двигаюсь вперед, однако в душу вползает страх. Чем дольше я иду по бесконечным коридорам и бесчисленным лестницам, чем ближе я к чему-то приближаюсь, тем все страшнее и страшнее. Не понимаю ничего.

Ясно только: я спускаюсь под землю.

Свет становится более тусклым. Коридоры сужаются. Пропали окна и лестницы. Я в самом низу здания, там, где его фундамент: стены тут другие. Исчезли ровные светлые поверхности верхних этажей. Здесь повсюду шершавый бетон. Пахнет сыростью и гнилью. Землей. Изредка пощелкивая, гудят лампы.

Мне страшно, очень страшно, страшно до ужаса.

Еле передвигаю ноги по небольшому спуску, туфли скользят. Легкие съеживаются. Сердце стучит громко, оглушительно громко, странное ощущение разливается по всему телу. Предчувствие. Предчувствие чего-то. По коже ползут мурашки, зудят кости. Беспокойство и тревога зашкаливают. Странный путь для побега. И только я начала терять надежду на спасение…

Здесь

Я останавливаюсь.

Останавливаюсь перед массивной каменной дверью. Сердце колотится уже в горле. Я колеблюсь, от страха моя уверенность трещит по швам.

Открой

– Кто ты? – снова спрашиваю я, на сей раз вслух. – Это совсем не похоже на путь к спасению.

Открой

Я зажмуриваюсь, заполняю легкие воздухом.

Я прошла весь этот путь, уговариваю я себя. Выбора у меня нет. Значит, надо довести дело до конца.

Но когда я открываю дверь, то понимаю – это только первая. То, куда меня ведут, надежно защищено. Механизмы для открывания дверей ставят в тупик – нет ни ручек, ни обычных петель – однако все, что я должна сделать: коснуться двери, и она открывается.

Так просто.

Останавливаюсь наконец перед сплошной стальной стеной. Неужели за ней комната?

Коснись

Нерешительно касаюсь металла пальцами.

Сильнее

Я сильно прижимаю ладонь к стали, и та за секунду тает. Вся стена исчезает. Я нервно озираюсь и шагаю вперед.

И тотчас же понимаю: меня провели.

Я оглядываюсь, и мне становится плохо. Страшно. Это место совсем не похоже на путь к спасению, не могу понять, почему я поверила.

Я в лаборатории.

В другой.

Меня накрывает паника, внутри все трясется мелкой дрожью, кровь стучит в голове. Я бегу к двери – она запечатана, стальная стена материализуется прямо из воздуха.

Нервно вздыхаю, уговаривая себя успокоиться.

– Покажись! – ору. – Кто ты? Что тебе от меня надо?

Помоги

Сердце замирает. Страх сковывает руки и ноги.

Умираю

Мурашки бегают по коже. С трудом дышу, кулаки сжаты. Делаю шаг в комнату, глубже, потом еще, еще. Осторожничаю, боюсь, что это очередная ловушка.

И тут я вижу.

Стеклянный аквариум во всю стену. Доверху заполнен водой. Внутри плавает какое-то существо. Подхожу ближе, хотя страх велит мне бежать, бежать ради спасения жизни. Однако нечто более сильное, чем страх, толкает меня вперед, более сильное, чем любопытство, сильнее, чем изумление.

Эмоции хлещут через край.

Воспоминания врезаются в меня.

Тонкая рука тянется сквозь мутную воду, дрожащие пальцы собраны в кулачок, он слабо стучит по стеклу.

Сперва я вижу только руку.

Подбираюсь ближе, теперь могу лучше рассмотреть, что они сделали с ней. И не в силах скрыть ужас.

Она приближается к стеклу, и вид ее искаженного, размытого водой лица заставляет мое сердце сильно-сильно биться от страха. У нее больше нет лица. На самом деле нет. Во рту – регулятор. Силикон паутиной окутывает тело. Ее длинные темные волосы распущены и плавают вокруг головы, как щупальца медузы. Нос приплюснут, глаза закрыты, только длинные темные ресницы напоминают о том, что раньше глаза открывались. Между пальцев на руках и ногах у нее перепонки. Ногтей нет. Руки и ноги – как спички, кожа набухла и вся в морщинах.

– Эммелина, – шепчу я.

Умираю

Горячие слезы текут из глаз, тяжесть последних недель наваливается на меня.

– Что они с тобой сделали? – Я не узнаю свой голос. – Как они могли с тобой так поступить?

Глухой металлический стук. Два раза.

Я поднимаю взгляд.

Эммелина подплывает поближе. Прижимает свою перепончатую ладонь к преграде между нами, и я поднимаю свою, наспех вытерев глаза. Я тоже прижимаю ладонь к стеклу, и каким-то чудом чувствую ее касание. Нежное. Теплое. Сильное.

А потом судорожный вздох…

Чувства накатывают на меня, волна за волной, эмоции бесконечны, как время. Воспоминания, желания, хрупкие надежды и тайные мечты. От силы чувств у меня кружится голова; я резко наклоняюсь вперед, стискиваю зубы, упираюсь лбом в преграду между нами. В моей голове появляются картинки, точно кадры из старого фильма.

Жизнь Эммелины.

Она хочет, чтобы я знала. Будто меня втянуло в нее, будто она поместила меня в свое тело, погрузила в свой разум. Свои воспоминания.

Я вижу ее молодой, потом молоденькой, потом девочкой восьми-девяти лет. Она энергичная, бунтующая. С трудом поддается контролю. Ее разум сильный, она не может с ним справиться и не знает, что делать со своими способностями. Они душат ее и причиняют страдания. В отличие от меня, ее держат дома, здесь, в этой самой лаборатории, тестируют и тестируют под руководством собственных родителей. Ее гнев пронзает меня насквозь.

Теперь я понимаю, забвение – это роскошь, которая у меня была.

У нее – нет.

Макс и Иви – и даже Андерсон – не раз пытались стереть ей память, однако Эммелина не поддавалась. Ее разум так силен, что она в состоянии убедить свой рассудок отменить воздействие химического препарата, предназначенного стереть ее воспоминания. Что бы ни делали Макс и Иви, Эммелина их никогда не забывала.

Она видела, как ее собственные родители ополчились против нее.

Выворачивали наизнанку.

Эммелина рассказала мне все, не произнеся ни слова. Говорить она больше не может, потеряла четыре чувства из пяти.

Сначала зрение.

Годом позже – обоняние и осязание, оба сразу. В конце концов она потеряла и способность говорить. Язык и зубы разрушились. Голосовые связки атрофировались. Рот запечатали навсегда.

Слышать она еще может. Но уже плохо.

Картинки сменяют одна другую, вот Эммелина постарше, чуть более сломлена. Огонь исчез из ее глаз. А потом, когда она поняла, что за участь ей уготовили – что от нее хотели, тогда в отчаянии…

Дикий ужас бьет меня под колени.

Я падаю, ударяюсь коленными чашечками об пол. Сила ее чувств рвет меня на части. Рыдания сотрясают мое тело, каждая моя клеточка дрожит. Я чувствую все. Ее боль, ее бесконечную боль.

Ее отчаяние от невозможности прервать собственные страдания.

Она желает с этим покончить.

Конец, говорит она слово, резкое и грубое.

С усилием мне удается поднять голову и взглянуть на нее.

– Так это была ты? – шепчу я. – Ты вернула мне воспоминания?

Да

– Как? Зачем?

Она показывает.

Я выпрямляю спину, когда в голове начинает крутиться кино. Вижу Макса и Иви, слышу их разговор, искаженный, будто я внутри стеклянной тюрьмы. Они годами пытались сделать Эммелину сильной, пытались усовершенствовать ее телекинетические способности. Хотели развить ее мастерство. Чтобы она могла осуществлять контроль над разумом.

Контроль над разумом других людей.

И получили обратный результат.

Чем больше они экспериментировали над Эммелиной – чем дальше они продвигались, тем сильнее и в то же время слабее она становилась. Ее тело еще выдерживало физические манипуляции, однако разум не справлялся. Они ее улучшали, и они ее губили.

Она потеряла волю к жизни. К борьбе.

Она больше не контролировала собственное тело; даже ее способностями управляли Иви и Макс. Эммелина превратилась в марионетку. И чем апатичнее она становилась, тем больше они разочаровывались. Иви и Макс считали, что Эммелина растет послушной.

А она деградировала.

И потом…

Следующая сцена. Эммелина улавливает спор. Иви и Макс обсуждают меня. Давно Эммелина не слышала, чтобы они упоминали меня; она и не знала, что я жива. Она узнает, что я дала отпор. Что я сопротивляюсь, что пыталась убить Верховного главнокомандующего.

В первый раз за все эти годы Эммелина обрела надежду.

Я громко вздыхаю. Отхожу назад.

У нее нет глаз, но я чувствую – она смотрит на меня. Ждет моей реакции. Я чувствую неуверенность, тревогу, и я подавлена.

В конце концов я поняла.

Эммелина собрала последние силы, чтобы связаться со мной – и не только со мной, но и со всеми другими детьми Верховных главнокомандующих.

Она показывает мне, внутри моей головы, как она воспользовалась результатами последней попытки Макса и Иви расширить ее возможности. Прежде ей не удавалось выйти на связь с человеком лично, однако Иви и Макс стали ненасытными. В Эммелине они заложили основу для своей гибели.

Эммелина считает: мы – последняя надежда для мира. Она хочет, чтобы мы восстали, боролись, спасли человечество. Она потихоньку возвращает нам понимание, возвращает то, что украли родители. Она хочет, чтобы мы знали правду.

Помоги, молит она.

– Да, – шепчу я. – Обещаю. Но сперва я заберу тебя отсюда.

Ярость, дикая и обжигающая, пронзает мне сердце, сбивает с толку. Гнев Эммелины – такой бешеный и пугающий, и оглушительное

НЕТ

взрывается в моей голове.

Я в растерянности.

– Что ты имеешь в виду? Я должна тебе помочь выбраться отсюда. Мы сбежим вместе. У меня есть друзья – целители, – они могут восстановить т…

НЕТ

И потом, в мгновение ока…

Она рисует в моей голове такую мрачную картину, что я пугаюсь: уж не заболела ли я?

– Нет, – мой голос дрожит. – Не буду этого делать. Я не собираюсь тебя убивать.

Гнев, обжигающий, беспощадный, атакует мой мозг. Картинка за картинкой мелькают в голове: ее неудачные попытки самоубийства, ее неспособность обратить свою силу против себя же самой, бесчисленное множество защитных устройств, которые Макс и Иви понатыкали везде для собственной уверенности, что Эммелина не сможет покончить с собой, и которые она так и не смогла взломать…

– Эммелина, прошу тебя…

ПОМОГИ

– Должен быть другой способ, – шепчу я в отчаянии. – Не может не быть. Ты не должна умирать. Мы сможем пройти через это вместе.

Она ладонью стучит по стеклу. Ее истощенное тело колотит дрожь.

Уже

умираю

Я подхожу, прижимаю ладони к ее тюрьме.

– Нет, не так, только не это, – бормочу я бессвязно. – Должен быть другой способ. Пожалуйста. Мне нужна сестра. Я хочу, чтобы ты жила.

Гнев, горячий и дикий, еще больше нарастает во мне и потом…

укол страха.

Эммелина в своей тюрьме непреклонна.

Давай

Я оглядываюсь, собираясь с духом. Адреналин разгоняет кровь.

Подожди

Эммелина обхватывает себя руками, лицо застывает в напряжении. Я могу чувствовать ее мысли прямо внутри себя, будто они стали моими собственными.

А потом, неожиданно…

Мои кандалы раскрываются. С сильным грохотом падают на пол.

– Как? – удивляюсь я, потирая ноющие запястья и лодыжки. – Как ты…

Давай

Киваю.

– Что бы сегодня ни случилось, – шепчу, – я вернусь за тобой. Это еще не конец. Слышишь? Эммелина, я не дам тебе умереть здесь.

В первый раз она успокаивается.

Нечто нежное заполняет мне разум, ощущение такое необычное, что у меня щиплет в глазах.

Я борюсь со слезами.

Шаги.

Страх оставляет меня. Чувствую себя невероятно спокойно. Я сейчас сильнее, чем когда-либо. Сила в скелете. Сила в разуме. И сейчас, когда оковы пали, мои способности вернулись, и знакомое чувство заполняет меня всю; это как воссоединиться со старым другом.

Я встречаюсь взглядом с Иви, когда та входит в дверь.

С пистолетом, направленным на меня. Не пистолетом, а чем-то похожим на него. Я не знаю, чем он заряжен.

– Что ты здесь делаешь? – почти спокойно спрашивает она. – Что ты сделала?

Качаю головой.

Я больше не могу, не испытывая слепую ярость, смотреть на ее лицо. Я даже имя ее не могу произнести без дикого животного желания растерзать ее голыми руками. Иви Соммерс – самое отвратительное человеческое существо. Предатель гуманизма. Настоящая психопатка.

– Что ты сделала? – снова спрашивает она, однако теперь ее голос дрожит от страха.

От паники. Пистолет трясется в ее руке. Ее взгляд, дикий, сумасшедший, мечется между мной и Эммелиной, еще запертой в своей тюрьме позади меня.

А потом…

Я вижу это.

Я вижу тот момент, когда она замечает: я уже без наручников.

Иви бледнеет.

– Я ничего и не сделала, – вкрадчиво говорю я. – Пока.

Пистолет с грохотом падает на пол.

В отличие от Париса, моя мать неглупа. Она понимает, что не стоит и пытаться стрелять в меня. Она же меня создала. Она знает, на что я способна. И знает – я вижу по ее глазам, – она знает, что сейчас я ее убью, и осознает, что сделать уже ничего не сможет.

Хотя пытается.

– Элла, – неуверенно начинает она. – Все, что мы делали, – все, что мы сделали, – для вашего блага. Мы пытались спасти мир. Ты должна понять.

Я делаю шаг вперед.

– Я действительно понимаю.

– Я просто хотела усовершенствовать этот мир, – говорит она. – Разве ты не хочешь улучшить этот мир?

– Да, – отвечаю я. – Хочу.

Иви слегка улыбается. Тихий вздох вырывается из ее груди.

Вздох облегчения.

Я делаю два быстрых скользящих шага и бью ее в грудь, ребра хрустят под моими костяшками. Ее глаза распахиваются, она, задыхаясь, недоуменно смотрит на меня застывшим взглядом. Она кашляет, и кровь, горячая, маслянистая, брызжет мне в лицо. Я отворачиваюсь и сплевываю ее кровь изо рта, а когда поворачиваюсь обратно, ее глаза уже закатились.

Завершающим рывком выдергиваю из ее груди сердце.

Иви глухо падает на пол, ее глаза остекленели. Я держу в руках сердце своей матери, наблюдаю, как оно умирает, и слышу знакомый голос.

Спасибо

Спасибо

Спасибо

Уорнер

Только покинув место преступления, я осознаю, что и понятия не имею, где нахожусь. Вышел из комнаты, где убил своего отца, стою посреди коридора и гадаю, куда двигаться дальше. Почти голый. Босой. Далек от идеала.

Тем не менее надо уходить.

Если только.

И двух шагов не успеваю сделать, как ощущаю знакомый укол в шею. Я чувствую – несмотря на то что активно сопротивляюсь, – чувствую, как чужеродное химическое вещество внедряется в мое тело. Рано или поздно оно меня свалит с ног.

Зрение туманится.

Я борюсь, пытаюсь удержать равновесие, однако тело слабеет. За две недели недоедания, из-за сильного истощения и постоянного воздействия яда я исчерпал все свои ресурсы. Адреналин, весь, до последней капли, меня покинул.

Вот и все.

Я падаю, и воспоминания поглощают меня.

Я судорожно делаю вдох, возвращаясь в сознание, набираю в легкие воздуха до отказа, сажусь так быстро, что кружится голова.

К моим конечностям и вискам тянутся провода, аккуратно присосавшиеся пластиковыми щупальцами к рукам и ногам, к обнаженной груди. Я резко срываю их, вызывая переполох у ближайших мониторов. Выдергиваю из руки иглу и бросаю ее на пол, на несколько секунд зажимаю рану, чтобы не кровоточила. Поднимаюсь на ноги, оборачиваюсь вокруг оси, оценивая обстановку, но удержать равновесие не получается.

Могу только догадываться, кто стрелял в меня транквилизатором; впрочем, паники нет. Убийство отца вселило в меня сверхъестественное спокойствие. Радоваться этому неправильно, ужасно, однако убить отца – означало преодолеть свой самый большой страх. Убив его, я почувствовал, что мне все по плечу.

Я свободен.

Мне надо сосредоточиться, понять, где я и что случилось. Надо разработать план нападения, план побега, план спасения Эллы, но мой рассудок будто осаждают со всех сторон.

Воспоминаний с каждой минутой становится все больше и больше.

Я не знаю, сколько еще могу воспринять. Не знаю, как долго будет длиться этот шквал и сколько еще мне предстоит узнать, эмоциональные открытия терзают мне душу.

Шесть месяцев назад я знал, что любил Эллу. Я знал, что отношусь к ней так, как ни к кому другому. Это чувство новое и дорогое, и нежное.

Важное.

Кроме того, каждый день – каждую минуту – за последние две недели меня бомбардировали такие воспоминания, о существовании которых я и не подозревал. События прошлых лет, связанные с нею. Ее смех, запах ее волос, блеск ее глаз, когда она в первый раз мне улыбнулась. То ощущение, когда держал ее за руку, когда все было новым и незнакомым…

Три года назад.

Как такое возможно, что я касался ее три года назад? Как мы вообще могли тогда знать, что можем быть вместе? Что она может касаться меня, не причиняя мне боли? Как могло так случиться, что все эти воспоминания были выдернуты из моей головы?

Я не представлял, как много я потерял. Но не представлял также, как много мне было чего терять.

Сильная тупая боль укоренилась во мне, принеся с собой всю тяжесть лет. Разлучиться с Джульеттой – Эллой – и раньше было невыносимо, а сейчас я, кажется, этого не переживу.

Эмоции душат меня.

Мне надо видеть ее. Держать ее. Привязать ее к себе. Не поверю ни единому слову отца, пока не увижу ее, не поговорю с ней сам.

Не могу сдаться. Нет.

К черту все, что произошло между нами там, на базе. Кажется, те события случились в другой жизни, с другими людьми. Как только я ее найду и спасу, я исправлю все, что было между нами. Чувство такое, будто внутри меня что-то умершее медленно возвращается к жизни – будто мои надежды и мечты воскресают, будто раны на сердце потихоньку затягиваются. Я ее найду. А когда найду, то сделаю все, чтобы вместе с ней, бок о бок, идти целую вечность.

Я глубоко вдыхаю.

И поднимаюсь на ноги.

Собираюсь с духом, ожидая знакомую острую боль из-за сломанных ребер, однако бок не болит. Осторожно ощупываю свой торс; синяки тоже исчезли. Трогаю лицо и с удивлением отмечаю, что кожа гладкая, чисто выбритая. Касаюсь волос и понимаю, что они стали прежней длины – до того, как я их обрезал.

Удивительно.

Я похож сам на себя. Как же приятно! Единственное, что огорчает, – на мне лишь халат, под которым я совершенно голый.

Как-то не по себе оттого, что я не одет.

Я хочу свою одежду. Хочу нормальные брюки. Хочу…

И тут, будто кто-то прочитал мои мысли, замечаю на ближайшем столе чистую одежду. Одежду, похоже, моего размера.

Беру свитер. Рассматриваю его.

Действительно, моя одежда. Я ее знаю. Я ее узнал. Вот мои инициалы – АУА – монограмма на манжете свитера. Это не случайно. Кто-то принес сюда мою одежду. Из моего же гардероба.

Меня ждали.

Я быстро одеваюсь, мысленно благодаря за чистую одежду, невзирая на обстоятельства. Уже почти застегнул ботинки, когда кто-то входит.

– Макс, – называю я, не поднимая головы. Осторожно наступаю на иглу, которую прежде бросил на пол. – Как дела?

Он громко хохочет.

– Как ты догадался?

– По шагам.

Он затихает.

– Даже не трудись отрицать. – Я выпрямляюсь, зажимая в руке шприц, и улыбаюсь, встречаясь с ним взглядом. – Последние две недели я слушал звук твоих тяжелых шагов.

Макс распахивает глаза.

– Я поражен.

– Признателен за бритье, – добавляю я, касаясь своего лица.

Он снова смеется, на сей раз тише.

– Ты был очень близок к смерти, когда я принес тебя сюда. Представь себе мое удивление, когда я нашел тебя, почти голого, сильно обезвоженного, истощенного, умирающего от голода. У тебя были сломаны три ребра. И на руках кровь отца.

– Три сломанных ребра? Я думал, два.

– Три, – повторяет Макс и кивает. – И еще ты умудрился повредить Парису сонную артерию. Отличная работа.

Я смотрю ему в глаза. Чему это он так радуется?

А потом догадываюсь.

– Он жив, да?

Макс расплывается в улыбке.

– Жив-живехонек, да. Несмотря на твою лучшую попытку убить его.

– Это невозможно.

– Ты, кажется, расстроен, – замечает Макс.

– Так и есть. То, что он выжил, наносит урон моему мастерству.

Макс никак не может справиться со смехом.

– Я и не знал, что ты способен так меня развеселить.

– Я вовсе не шучу.

Макс так и не может стереть улыбку с лица.

– Ты не скажешь мне, как он выжил? Так и будешь меня дразнить? – говорю я.

– Я жду жену, – отвечает он.

– Понятно. Она будет тебе суфлировать?

Макс приподнимает брови.

– Следи за языком, Аарон.

– Мои извинения. Уйди, пожалуйста, с дороги.

– Как я уже сказал, я жду жену. Она хочет тебе что-то поведать.

Я рассматриваю Макса, рассматриваю так близко, как никогда раньше, во всяком случае насколько я помню. У него темно-каштановые волосы, смуглая кожа и яркие зеленовато-голубые глаза. Для своего возраста выглядит хорошо. При других обстоятельствах я бы сказал, что лицо у него приятное, дружелюбное. Однако сейчас, зная, что он отец Эллы… Не могу поверить, как же раньше я не замечал: у нее его глаза.

Слышу звук шагов, приближающихся к двери. Ожидаю увидеть Иви, верховную Соммерс, но тут…

– Макс, как думаешь, сколько времени это займет преж…

Мой отец. Его голос.

Я едва могу поверить.

Он, увидев меня, замирает в дверях, прижимает к горлу окровавленное полотенце.

– Идиот, – бросает он мне.

Ответить я не успеваю.

Взвывает сирена, и Макс вдруг мрачнеет. Переводит взгляд на монитор на стене, потом смотрит на моего отца.

– Иди, – говорит Андерсон, – я за ним пригляжу.

Макс, прежде чем исчезнуть, пронзает меня взглядом.

– Итак, – говорю я, указывая головой на лицо отца, на его исцеленную рану. – Объяснишь?

Отец не сводит с меня глаз.

Я спокойно наблюдаю, как он свободной рукой вытаскивает из кармана носовой платок, вытирает оставшуюся на губах кровь и, сложив платок, кладет его снова в карман.

Между нами что-то не так.

Я это чувствую. Чувствую, что его отношение ко мне изменилось. Минуту, не меньше, я собираю воедино различные эмоциональные сигналы, и, когда наконец понимаю, в чем дело, мне становится очень больно.

Уважение.

В первый раз за всю мою жизнь отец смотрит на меня вроде как с уважением. Я пытался его убить, а он на меня не злится, наоборот, доволен. Вероятно, даже потрясен.

– Хорошая работа, – спокойно хвалит он. – Сильный бросок. Уверенный.

Так странно принимать от него комплимент, поэтому я молчу.

Отец вздыхает.

– Одна из причин, почему я хотел, чтобы целители-двойняшки находились под моим надзором, – наконец объясняет он, – такова: Иви должна была их изучить. Выделить их ДНК и соединить с моей. Исцеляющая сила, бесспорно, весьма полезная штука.

Дрожь пробегает по моей спине.

– Но они были у меня не так долго, как того требовалось, – продолжает он. – Мне удалось взять лишь несколько образцов крови. Иви что смогла, то и сделала за такой короткий срок.

Я моргаю. Стараюсь держать под контролем выражение лица.

– Значит, у тебя теперь есть исцеляющая сила?

– Еще не в полном объеме, работа в процессе. – Отец сжимает челюсти. – Но даже этого достаточно, чтобы выдержать ранение в голову и выжить. – Он горько усмехается. – А вот нога заново отрасти не смогла.

– Какое несчастье, – лгу я.

Прикидываю вес шприца, зажатого в руке. Чем он поможет? Легкий, непрочный, им не оглушить. Если только хорошо прицелиться и воткнуть в болевую точку, это даст небольшой выигрыш во времени. Может, один точный удар в глаз.

– Процесс Слияния, – внезапно говорит отец.

Я удивленно смотрю на него.

– Ты готов, Аарон. – У него уверенный взгляд. – Ты готов для настоящего испытания. В тебе есть необходимый огонь. Кураж. Я вижу его в твоих глазах.

Мне становится не по себе.

Наконец-то, впервые за все годы, отец меня хвалит. Говорит, что я способный. Это – все, чего я так хотел, когда был ребенком.

Только я больше не ребенок.

– Ты видел Эммелину, – продолжает отец. – Но уже давно. Ты не знаешь, в каком она сейчас состоянии.

Я жду.

– Она умирает. Ее тело ослабело и не может больше поддерживать рассудок, несмотря на все предпринятые усилия Макса и Иви; они не знают, как ей помочь. Они упорно работали все эти годы, чтобы продлить ей жизнь, но сейчас они в тупике. Ничего нельзя сделать. Она сдала по всем позициям.

Я молчу.

– Ты понимаешь? Понимаешь важность того, что я тебе говорю? Эммелина обладает не только психокинетическими способностями, но и телепатическими. Так как состояние ее тела ухудшается, то и деятельность мозга становится неконтролируемой. А она так сильна. Так взрывоопасна. И в последнее время, раз тело ей отказывает, она нестабильна. Если ей не дать…

– Не смей! – В комнате рявкает голос. – Ни слова больше, тупица.

Я, сдерживая удивление, резко оборачиваюсь.

Верховный главнокомандующий Ибрагим. Он, кажется, выше, чем я его помню. Темная кожа, темные волосы. Он сердится.

– Да ладно, – беззаботно отвечает отец. – Иви позаботилась о…

– Иви мертва, – зло перебивает его Ибрагим. – Нам нужно срочно перебазироваться.

– Что? – Отец мгновенно бледнеет. Таким белым я его никогда не видел. И таким испуганным. – О чем ты говоришь? Как мертва?

В глазах Ибрагима вспыхивает молния.

– Я говорю о том, что у нас серьезная проблема. – Он смотрит на меня. – Надо немедленно отправить этого юношу обратно, в одиночную камеру. Мы никому из них не можем доверять. Мы не знаем, что она еще может натворить.

И только я собираюсь подумать, что же делать дальше, как слышу возле уха шепот.

– Не кричи, – велит она.

Назира.

Джульетта

Элла

Я бегу, спасая свою жизнь, мчусь стрелой вдоль коридоров, вверх по лестницам. Сработала сигнализация, и ее пронзительный вой нагоняет на меня страх, заставляя со всей мощи отталкиваться ногами от пола. Я сильная, уверенная, однако совершенно не ориентируюсь в этих извилистых дорогах. Эммелина ослабела, и чем дальше я от нее, тем хуже наша с ней связь. Она с помощью своих воспоминаний показала мне, как Макс и Иви контролировали ее все больше и больше; Эммелина самая сильная из всех нас, но сейчас она может использовать свою мощь только по команде. К тому же она так долго и упорно пробивалась сквозь защитные устройства, что ни на что другое сил у нее уже не осталось, и теперь, когда ее голос пропадает из моей головы, я знаю – она не вернется. Во всяком случае, в ближайшее время. Я должна найти выход сама.

И найду.

Ко мне вернулась сила. Я пройду через все, я выберусь отсюда. Я должна. И когда слышу чей-то крик, то разворачиваюсь, готовая к борьбе…

И тут же торможу – там, вдалеке, такое знакомое лицо.

Ко мне несется Кенджи.

Кенджи.

Кенджи с разбегу обнимает меня. Кенджи меня обнимает, и с ним все в порядке.

Он в отличном состоянии.

Я тоже хочу его обнять. Он яростно чертыхается и отшатывается от меня.

– Господи, женщина… Тебе непременно надо меня убить? Ты не можешь хоть на секунду отключить эту дерьмосилу? Хочешь отметить наше драматическое воссоединение моим убийством, и это после всего, что я вынес, добира…

Я снова бросаюсь в его объятия, он замирает, потом облегченно вздыхает, когда понимает, что я спрятала силу. Я и забыла, что на мне только легкое платье.

– Кенджи, – шепчу я. – Живой. С тобой все в порядке. Боже мой.

– Эй, – говорит он. – Эй. – Отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. – Со мной все хорошо. А ты в порядке?

Даже и не знаю, что ему ответить. Наконец признаюсь:

– Не уверена.

Кенджи сосредоточенно, внимательно меня рассматривает.

И потом, когда страх разрастается во мне с новой силой, я задаю вопрос, который мучает меня больше всего:

– Где Уорнер?

Он качает головой.

У меня подкашиваются ноги.

– Еще не знаю, – тихо отвечает. – Но мы его обязательно найдем, слышишь? Не волнуйся.

Я киваю. У меня дрожит нижняя губа, я с силой ее закусываю, не помогает. Наоборот, дрожь нарастает и овладевает всем телом.

– Эй, – зовет Кенджи.

Я поднимаю взгляд.

– Ты мне скажешь, откуда эта кровь?

Я моргаю.

– Кровь?

– Да. – Он показывает на меня. – На твоем лице. На платье. На руках.

– О! – Я так удивлена. Рассматриваю свои руки, будто вижу их в первый раз. – Кровь.

Кенджи вздыхает, бросает взгляд поверх моего плеча. Достает из заднего кармана перчатки и натягивает их.

– Хорошо, принцесса, выпускай на волю свою силу. Надо двигать отсюда.

Мы отрываемся друг от друга. Кенджи накрывает невидимостью нас обоих.

– Иди за мной. – Он берет меня за руку.

– Куда мы?

– Что значит куда мы? Выбираемся отсюда, к чертовой матери.

– Что… А как же Уорнер?

– Его отыщет Назира, мы так договорились.

Я спотыкаюсь от его слов.

– Назира здесь?

– У, э… Ну… На самом деле долгая история. Если коротко, то – да.

– Так вот как ты попал сюда, – начинаю я догадываться. – Назира.

Кенджи в ответ фыркает:

– Ну а в мои способности ты не веришь, да? Джей, ладно, ты же знаешь, мне нравятся спасательные миссии. Я столько всего умею. Столько всего могу.

В первый раз за все недели я чувствую, как улыбка приподнимает уголки моего рта. Мне смешно и грустно. Как же я скучала! Как скучала по своим друзьям. К горлу подкатывают слезы, так странно.

– Я скучала по тебе, Кенджи, – признаюсь я. – Я так счастлива, что ты здесь.

– Эй, – резко отзывается он. – Не смей плакать, Джей. Если ты начнешь плакать, то и я начну, а у нас на это нет времени. Надо сматываться отсюда, слышишь? Мы поплачем позже, в более подходящий момент. Ладно?

Я не могу говорить, и он сжимает мне руку.

– Ладно? – спрашивает он снова.

– Ладно, – отвечаю я.

Я слышу его вздох.

– Вот черт! Они действительно тут поизмывались над тобой, да?

– Угу.

– Мне так жаль, – шепчет он.

– Эй, поплачем позже, да? Я все-все тебе расскажу.

– Черт, ну конечно, мы потом порыдаем. – Кенджи мягко тянет меня за руку, заставляя идти. – У меня столько всего накопилось, Джей. Столько всего. Пожалуй, придется составить список.

– Хорошая идея, – улыбаюсь я, а сердце снова колотится в горле.

– Эй, не переживай. – Кенджи будто читает мои мысли. – Серьезно. Мы отыщем Уорнера. Назира знает что делать.

– Но я не смогу сидеть сложа руки, пока Назира его ищет. Я не смогу стоять в стороне – мне надо что-то предпринять. Мне надо самой его искать…

– Не-а. Ни за что. Мы с Назирой не для того разделились. Моя задача – доставить тебя на самолет. Ее задача – доставить Уорнера. Вот такой план.

– Погоди… У вас самолет?

– Ну а как, ты думаешь, мы сюда добрались?

– Без понятия.

– Это другая долгая история, я расскажу тебе позже, но вкратце, сначала Назира все напортачила, потом исправила, и, по ее расчетам, нам надо было еще вчера делать ноги. Мы теряем время.

– Подожди, Кенджи… Что случилось с остальными? В последний раз, когда я вас видела, ты истекал кровью. Брендана застрелили. Касл упал. Я думала, все мертвы.

Сначала он мне не отвечает.

– Ты совсем-совсем не знаешь, что случилось? – спрашивает наконец.

– Я знаю только, что не убивала всех тех людей на симпозиуме.

– О да? – Он явно удивлен. – Кто тебе сказал?

– Эммелина.

– Твоя сестра?

– Угу. Все так перепуталось. – Я тяжело вздыхаю. – Мне тебе столько всего надо рассказать. Но сначала… Пожалуйста, скажи, что все живы.

Кенджи колеблется.

– Как я думаю, да? Если честно, не знаю. Назира говорит, они живы. Она пообещала позаботиться об их безопасности. А еще… – Он останавливается и кладет мне на плечо свою невидимую руку. – Ты никогда не поверишь.

– Дай угадаю, – говорю я. – Андерсон жив.

Я слышу, как Кенджи резко вдыхает.

– Как ты узнала?

– Мне Иви сказала.

– И ты знаешь, что он вернулся в Сорок пятый сектор?

– Что? Нет!

– Ладно, говорю тебе – Андерсон снова на базе. Вернул себе пост Верховного главнокомандующего Северной Америки. Он объявился прежде, чем мы уехали. Назира рассказала мне, целую историю сочинил, что он болел, что наша команда распространяла лживые слухи в то время, как он лечился… и что тебя, как самозванку, казнили.

– Что? – Я в растерянности. – Чушь!

Кенджи наклоняется ближе.

– Что знаю, то и рассказал.

– И что мы будем делать, когда вернемся в Сорок пятый сектор? – спрашиваю я. – Куда нам теперь? Где жить-то?

– Черт его знает, – бурчит Кенджи. – Нам сначала надо выбраться отсюда живыми.

Наконец мы у выхода. Карточкой-пропуском Кенджи с легкостью отпирает дверь.

Дальше все просто. Невидимость не дает нас обнаружить. Как только мы забираемся в самолет, Кенджи сверяется с часами.

– Чтобы ты знала, осталось только тридцать минут. Такая договоренность. Тридцать минут, и если Назира с Уорнером не появляются, мы выдвигаемся одни.

Сердце у меня замирает.

Уорнер

Нет времени ни пугаться, ни расспрашивать Назиру о том, когда это она собиралась поведать мне, что может становиться невидимой. Так что делаю лишь то, что могу.

Едва заметно киваю.

– Кенджи доставит Эллу на самолет. Я жду тебя за дверью, – говорит она. – Сумеешь выбраться? Если ты станешь невидимым у всех на глазах, они нас обнаружат, пусть лучше думают, что ты просто убежал.

Опять киваю.

– Хорошо. Тогда до встречи.

Я жду секунду-две и направляюсь к двери.

– Эй, – рычит Ибрагим.

Я не спеша разворачиваюсь на пятках.

– Да?

– Куда собрался? – Он, вытащив пистолет из кармана, держит меня на мушке.

– В уборную.

Ибрагиму не смешно.

– Потерпишь, пока не вернется Макс. А там решим, что с тобой делать.

Я наклоняю голову. Пистолет в руке Ибрагима подозрительно похож на один из тех, что я стащил у отца.

Впрочем, неважно.

Я резко вдыхаю.

– Боюсь, не получится, – выдавливаю из себя улыбку. – К тому же я уверен, мы вскоре увидимся, так что соскучиться вы не успеете.

И сразу, не дожидаясь возражений, бросаюсь к двери. Однако Ибрагим быстрее.

Три выстрела.

Подряд.

Одна пуля находит свою цель, насквозь прошивает мою икру. Мне удается сдержать стон, хотя боль невыносимая.

За дверью Назира сразу накрывает меня невидимостью. Я могу наконец вздохнуть, прислонясь к стене.

– Черт, – не выдерживает Назира. – Схлопотал пулю?

– А ты как думаешь? – огрызаюсь я, стараясь дышать ровно.

– Проклятие, Уорнер! Если через пятнадцать минут мы не будем в самолете, они отправятся без нас.

– Что? Почему…

– Потому что я так сказала. Несмотря ни на что, мы должны выдернуть отсюда Эллу. Я не могу заставлять их ждать нас и рисковать жизнями.

– Твоя симпатия греет мне душу. Ну спасибо.

Она вздыхает.

– Куда тебя ранили?

– В ногу.

– Идти можешь?

– Думаю, через минуту смогу.

Я чувствую ее недоумение.

– Что это значит?

– Если проживу еще подольше, тогда, может, расскажу.

Развеселить ее не удалось.

– Ты действительно через минуту сможешь бежать?

– Ох, как бежать? Ты же спрашивала, могу ли я идти?

– Лучше бежать.

Я горько усмехаюсь. Что ж, самое верное сейчас – использовать новую способность отца, несмотря на расстояние. Чувствую, как затягивается рана, соединяются нервы, восстанавливаются сосуды и даже кусочек кости, однако времени требуется больше, чем хотелось бы.

– Сколько длится обратный перелет? – спрашиваю я. – Не могу вспомнить.

– У нас реактивный самолет, так что около восьми часов.

Я киваю, хотя Назира не может меня видеть.

– Сомневаюсь, что проживу восемь часов с открытой раной.

– Мне все равно. Две минуты, и я тебя забираю.

Хмыкаю в ответ, полностью сосредотачиваясь на перекачке целительной силы в свое тело. Я, будучи раненным, никогда не делал ничего подобного и совершенно не представляю, сколько сил и нервов потребуется для восстановления. Я полностью истощен. Голова трясется, челюсть ноет – так сильно я сжимаю зубы от боли, а нога адски горит. В процессе исцеления нет никакого кайфа. Еще и отец постоянно перемещается, наверное вместе с Ибрагимом ищут меня, что еще больше усложняет задачу.

– Уходим через тридцать секунд, – предупреждает Назира.

Я стискиваю зубы.

– Пятнадцать.

– Черт.

– Ты что, ругаешься? – удивляется Назира.

– Боль невыносимая.

– Все. Время вышло.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, она подхватывает меня и взмывает вверх.

Мы в воздухе.

Джульетта

Элла

Мы с Кенджи смотрим друг на друга в напряженном молчании. Идет последняя минута. Первые десять минут я рассказывала ему об Эммелине, потом он помог мне стереть кровь с рук и лица теми средствами, что нашлись на борту. Сейчас мы оба молчим, наш удвоенный страх целиком заполняет самолет.

По-моему, прекрасный самолет. Наверное. Мне не хватило присутствия духа, чтобы осмотреться или спросить: а кто из нас, собственно, знает, как им управлять? Но все это неважно, разумеется, если Назира и Уорнер вскоре не придут.

Неважно, потому что без него я никуда не полечу.

Должно быть, это написано у меня на лбу, потому что Кенджи вдруг хмурится.

– Послушай, – говорит он. – Я так же беспокоюсь о них, как и ты. Я не хочу оставлять здесь Назиру и, черт побери, гоню от себя мысли о том плохом, что может с ней случиться там. – Он тычет пальцем в дверь самолета, – но мы обязаны вытащить тебя отсюда.

– Кенджи…

– У нас нет выбора, Джей, – перебивает он. – Мы должны уехать, хочешь ты или нет. Оздоровление затевает какую-то подозрительную игру, а ты прямо в центре дерьма. Мы должны оградить тебя от этого. И сейчас моя задача – обеспечить тебе безопасность.

Я закрываю лицо ладонями и тут же их опускаю.

– Во всем виновата я, понимаешь? Я могла все предотвратить.

– О чем ты?

Я смотрю ему в глаза.

– Мне надо было больше узнать про Оздоровление. Прочитать его историю, понять мою связь с ним. Мне надо было узнать больше о Верховных главнокомандующих. Мне надо было лучше подготовиться. Черт, я должна была настоять на том, чтобы утопить труп Андерсона, а не думать, что он утонул вместе с кораблем. – Я трясу головой. – Кенджи, ну какой из меня Верховный главнокомандующий? Ты это знал; знал и Касл. Я подвергла опасности всех вас.

– Эй, – резко отвечает он. – Я никогда не говорил, что ты…

– Только Уорнер убеждал меня, что я справлюсь, хотя, наверное, я не верила ему по-настоящему.

– Джей, послушай. Я никогда не говорил, что ты…

– А теперь он пропал. Уорнер пропал. Все из «Омеги пойнт» мертвы. Все, что мы создавали… Все, над чем работали… – Чувствую, будто схожу с ума. – Я не могу его потерять, Кенджи. – Мой голос дрожит. Руки тоже. – Я не могу… Ты не знаешь… Ты не…

Кенджи с состраданием смотрит на меня.

– Прекрати, Джей. Ты разбиваешь мне сердце. Я не могу это слышать.

И тут я, сглатывая комок в горле, понимаю, что этот разговор – именно то, чего мне так не хватало. Чувства копились во мне неделями, и мне нужно было поговорить о них хоть с кем-то.

Мне нужен был друг.

– Раньше я думала, как мне тяжело. – Слезы застилают глаза. – Думала, что исчерпала до дна все выпавшие на мою долю кошмарные испытания. Но, честное слово, вот это были самые худшие дни в моей жизни.

Глаза у Кенджи глубокие. Серьезные.

– Ты хочешь об этом поговорить?

Я качаю головой, яростно тру щеки.

– Не думаю, что я смогу об этом говорить, пока не буду уверена, что с Уорнером все хорошо.

– Извини, Джей. Прости.

Я шмыгаю носом.

– Ты ведь знаешь, что мое имя Элла?

– Верно. – Он хмурит брови. – Э-э. Элла. Так дико.

– А мне нравится. Лучше, чем Джульетта.

– Ну, не знаю. По-моему, оба красивые.

– Угу. – Я снова отворачиваюсь. – Но Джульеттой меня назвал Андерсон.

– А Элла – твое имя с рождения. – Кенджи смотрит на меня с пониманием.

– Ага.

– Слушай, – вздыхает он. – Я знаю – последняя пара недель выдалась для тебя тяжелой. Я в курсе всей этой неразберихи с воспоминаниями и все такое. Даже прикидываться не стану, будто представляю, через что тебе пришлось пройти. Но ты не можешь во всем винить себя. Нет твоей вины, – продолжает он. – Всю жизнь ты была пешкой в центре заговора. И за последний месяц ничего не поменялось, ведь так? Будь добрее к себе. Ты столько вынесла.

Я дарю Кенджи робкую улыбку.

– Я постараюсь, – шепчу в ответ.

– Тебе уже лучше?

– Нет. Уехать без Уорнера, не зная, почему он не попал на самолет… Эта мысль убивает меня, Кенджи. Разбивает мне сердце.

Кенджи, вздыхая, отводит взгляд, ерошит себе волосы.

– Понятно. Тебя беспокоит то, что у тебя нет шанса все исправить.

Я киваю.

– Вот черт.

– Кенджи, нет. Не могу.

– Я понимаю, малышка, честное слово. Но нельзя. Если они через пять минут не появятся, мы стартуем.

– Тогда ты улетишь один.

– Ни за что! Не вариант. – Он поднимается на ноги. – Я тоже, как и ты, не хочу так поступать, но я хорошо знаю Назиру и верю, что она справится, а если она еще не вернулась, значит, ждет подходящего момента. Она выберется. И ты должна верить, что она доставит Уорнера. Хорошо?

– Нет.

– Да ладно…

– Кенджи, хватит. – Я тоже вскакиваю на ноги, мое сердце колотится от злости.

– Не делай этого. – Он качает головой. – Не вынуждай меня. Потому что если придется, я привяжу тебя к полу, Джей, клянусь…

– Ты не сделаешь этого, – отвечаю я совсем тихо. Силы оставили меня. Я вдруг чувствую себя опустошенной, разбитой, душа болит. – Я знаю, ты этого не сделаешь. Ты не заставишь меня бросить его.

– Элла?

Я оборачиваюсь, натиск чувств лишает меня дыхания. Один только звук его голоса заставляет мое сердце бешено стучать. Страх сменяется радостью, от счастья кружится голова. Я так беспокоилась, и сейчас увидеть, что…

Он невредим.

Лицо не обезображено. Тело не повреждено. Он совершенен и прекрасен, и он здесь. Не знаю как, но он здесь.

Я прижимаю ладони ко рту.

Качаю головой и отчаянно ищу верные слова, но говорить не могу. Ничего не могу, только смотреть и смотреть на него, а он подходит все ближе, и глаза у него яркие, обжигающие.

Он заключает меня в объятия.

Рыдания сотрясают мое тело, это выплеснулись наружу все те страхи и тревоги, что копились во мне. Я прижимаю лицо к его шее и пытаюсь успокоиться. Безуспешно.

– Прости меня. – Я глотаю слова, слезы катятся по лицу. – Аарон, прости, пожалуйста, прости.

Я чувствую, как он замирает.

Отстраняется, смотрит испуганным взглядом.

– Почему ты так говоришь? – Он дико оглядывается, переводит взгляд на Кенджи, тот лишь качает головой. – Что случилось, любимая? – Он убирает с моего лба прядь и проводит рукой по щеке. – За что ты просишь прощения?

Назира протискивается мимо нас.

Мне она просто кивает и проходит в кабину пилотов. Через секунду я слышу рев двигателей, щелчки тумблеров, гул электрооборудования.

Звучит ее голос, уверенные четкие команды разносятся по салону. Она просит нас занять места и пристегнуться, и я снова смотрю на Уорнера, обещая себе, что у нас еще будет шанс поговорить. Обещаю себе, что сделаю все как надо.

Когда мы взлетаем, он держит меня за руку.

Мы еще несколько минут набираем высоту. Назира и Кенджи, оба, бросив мне напоследок ободряющий взгляд, устроились в кабине пилотов, предоставив нам возможность уединиться. Наконец можно спокойно поговорить.

Однако долго сдерживаемые эмоции превратились в моей груди в камень. Тяжелый, неподъемный.

Так много надо сказать. Так много надо обсудить. Даже не знаю, с чего начать. Не знаю, что с ним произошло, что он узнал, что помнит. Чувствует ли он ко мне то же самое, что я чувствую к нему. Мне страшно.

– Что-то не так? – спрашивает Аарон.

Сидя в кресле, он развернулся ко мне всем корпусом; я тону в его глазах. Он протягивает руку, касается моего лица. У меня захватывает дух и мурашки бегут по спине.

– Ты боишься, любимая. Чего ты боишься?

– Ты помнишь меня? – шепчу я. Слезы рвутся наружу, мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не разрыдаться. – Ты помнишь меня так, как я помню тебя?

Его глаза меняются. Становятся глубже, наполняются болью.

Он кивает.

– Потому что я помню тебя. – Мой голос дрожит. – Я помню тебя, Аарон. Я помню все-все. И ты должен знать… Должен знать, как я виновата. За то, что поругалась с тобой. – Слезы текут у меня по щекам. – Я так жалею обо всем, что тогда наговорила. Обо всем, что я тебе…

– Дорогая, – нежно перебивает он меня, недоумение в его глазах сменяется пониманием. – Больше ничего нет. Все было в прошлой жизни. Все произошло с другими людьми.

Я вытираю слезы.

– Знаю, но когда… как представлю, что мы могли с тобой больше не увидеться, как вспомню, что я натворила… это убивает меня наповал.

Я поднимаю взгляд, Уорнер смотрит на меня, его глаза такие яркие, блестящие. Замечаю, как он с усилием сглатывает.

– Прости меня, – шепчу я. – Теперь это все кажется пустяком, но я больше не хочу никаких недомолвок между нами. Прости за то, что причинила тебе боль. Прости, что не доверяла тебе. Что свою боль выплеснула на тебя, мне так жаль. Я была жуткой эгоисткой, прости меня.

Он молчит так долго, что мне становится не по себе.

Наконец хриплым от волнения голосом произносит:

– Любимая. Не за что прощать.

Уорнер

Элла спит в моих объятиях.

Элла.

Больше не могу о ней думать как о Джульетте.

Летим уже час. Элла плакала, пока не иссякли слезы, плакала очень долго. Я боялся, что не переживу этого. Не знал, что сказать. Был так ошеломлен, что не понимал, как утешить ее. Лишь когда она устала плакать, то успокоилась и затихла в моих объятиях. Уже полчаса я прижимаю ее к своей груди, радуюсь нашей близости. Проскакивает мысль: не сон ли это? Она лицом прижимается к моей шее. Крепко держится за меня даже во сне, у меня кружится голова, и я чувствую, что она хочет быть со мной, что я ей нужен. Мне так хочется защитить ее, хотя она и не нуждается в защите. Мне хочется увезти ее далеко-далеко. И потерять счет времени.

Осторожно убираю прядь волос с ее лба и касаюсь его губами.

Она вздрагивает.

Такого я не ожидал.

Чего только не воображал себе, думая о встрече с ней, но такого поворота событий точно не предвидел.

Никто прежде не извинялся передо мной. Уж точно не так.

Бывало, мужчины падали на колени, умоляя пощадить им жизнь. Но я не припоминаю ни единого случая, чтобы передо мной извинялись за то, что ранили мои чувства. Никого они не беспокоили настолько, чтобы еще и извиняться. Обычно это я был чудовищем. Тем, кто должен загладить вину.

А теперь…

Я потрясен. Я потрясен новым для себя ощущением. Я настраивал себя на то, что придется заново ее завоевывать. Убеждать ее не замечать моих демонов. И вплоть до этого момента и не думал, что смогу хоть кого-то убедить разглядеть во мне человека, простить мне все прегрешения. Дать мне еще один шанс.

Более того, сейчас она знает все.

Каждый темный уголок моей души. Весь тот ужас, который я пытался скрыть. Она знает и все еще любит меня.

Господи!

Устало тру лицо.

Она умоляла ее простить. Не понимаю, что со мной происходит. Радость и страх переполняют меня. На сердце тяжесть, даже не знаю, как ее описать.

Может, признательность?

Тупая боль в груди усиливается, становится очень больно. Быть рядом с ней одновременно и счастье, и страдание. Столько всего нас ждет впереди, столько всего надо преодолеть вместе, но прямо сейчас я не хочу даже думать об этом. Прямо сейчас я хочу наслаждаться ее близостью. Хочу следить за ее тихим ровным дыханием. Хочу вдыхать запах ее волос и ощущать тепло ее тела.

Осторожно касаюсь ее щеки.

Ее лицо спокойно, нет ни боли, ни напряжения. Она выглядит безмятежной. Она прекрасна.

Моя любовь.

Моя прекрасная любовь.

Она внезапно открывает глаза, я, наверное, разговаривал вслух. Взгляд у нее сонный, рассеянный, я легонько глажу ее по щеке, и она опять закрывает глаза. Улыбается.

– Я люблю тебя, – шепчет она.

От ее слов у меня захватывает дух. Я могу лишь смотреть на нее, любоваться ее лицом, его мельчайшими черточками, которые я всегда каким-то образом помнил.

Она медленно выпрямляется.

Потягивается, будит затекшие мышцы и, когда улавливает мой взгляд, робко улыбается в ответ.

Наклоняется ко мне, берет мое лицо в свои ладони.

– Привет, – нежно шепчет и, мягко взяв за подбородок, притягивает мои губы к своим.

Целует. Ее губы мягкие и сладкие. Прикосновение нежное, оно вызывает во мне сильное, острое желание.

– Я так по тебе скучала, – говорит она, губами касаясь моих губ. – Все еще не могу поверить, что ты здесь. – Она снова меня целует, крепче, жарче. Мое сердце так колотится, что эхом отдает в ушах. Я едва могу что-то слышать. А говорить не могу совсем.

Я ошеломлен.

Когда мы отрываемся друг от друга, в ее глазах плещется беспокойство.

– Аарон, все в порядке? – спрашивает она.

А я осознаю, что мое желание меня пугает. Я осознаю, что хочу, чтобы так было всегда. Я хочу провести с ней остаток жизни. Я вижу свое будущее только с ней. Я хочу состариться вместе с ней.

Я хочу, чтобы она вышла за меня замуж.

Джульетта

Элла

– Аарон? – стараюсь говорить помягче. – Ты в порядке?

Он испуганно моргает.

– Да, – резко вдыхает. – Да. Да. Я в полном порядке.

Я чуть улыбаюсь.

– Я рада, что ты наконец со мной согласен.

Он хмурится, в недоумении, а потом понимает…

И краснеет.

В первый раз за все эти недели я расплываюсь в искренней улыбке.

Однако Аарон, слегка обиженный, качает головой. Его лицо пылает, он старательно отводит взгляд. Отвечает мне тихо и осторожно:

– Это не совсем то, что я имел в виду.

– Эй. – Моя улыбка гаснет. Я беру его руки в свои и тихонько сжимаю. – Посмотри на меня.

Он смотрит.

И я напрочь забываю, что хотела сказать.

У него такое лицо… Такое, что забываешь обо всем на свете: где ты, кто ты, что хотела сделать, сказать. Я по нему безумно скучала! Скучала по его глазам. Всего лишь пара недель, а кажется, прошла целая вечность с тех пор, когда я видела его в последний раз, целая жизнь, полная кошмарных открытий, грозящих разлучить нас. Не могу до конца поверить, что он здесь, что мы нашли друг друга и помирились.

Нам еще предстоит бороться со всем этим ужасом и кошмаром, но находиться сейчас рядом с ним – уже огромная победа. Все заново. Мой разум – новый, воспоминания – новые. Даже лицо Уорнера какое-то новое. Теперь он выглядит для меня немного по-другому.

Родным.

Будто всегда был здесь. Всегда жил в моем сердце.

У него прекрасные волосы, густые, золотистые, как я помню, великолепные – должно быть, Иви что-то с ними сделала. И хотя он, на мой взгляд, очень исхудал, его лицо все еще изумительно. Прекрасные четкие линии. Пронзительно зеленые глаза настолько светлые и яркие, что в них почти больно смотреть. Все в нем совершенно. Нос. Подбородок. Уши и брови. Чувственные губы.

На них я задерживаю взгляд чуть дольше, глаза выдают мое желание, и Уорнер улыбается. Его рот приоткрыт, блестят белоснежные зубы. Он спрашивает:

– Что ты делаешь, милая?

– Любуюсь. – Я продолжаю смотреть на его рот.

Двумя пальцами касаюсь его нижней губы. Воспоминания стремительным потоком обрушиваются на меня. Долгие ночи. Ранние рассветы. Он целует меня. Везде. Снова и снова.

Он вдруг резко выдыхает, и я будто просыпаюсь. Глаза его темнеют от желания.

– О чем ты думаешь?

Я, смутившись, качаю головой. Необычно осознавать, насколько мы были близки. Внезапно я чувствую робость. Кроме того, он будто и знаком мне, и нет, нам словно предстоит узнать друг друга. Разобраться, что значат наши отношения и что мы значим друг для друга. Все так непросто.

Все намного серьезнее.

Я снова беру его ладони. Шепчу:

– Как ты?

Он смотрит на наши переплетенные пальцы и говорит:

– Отец еще жив.

– Я слышала, – мягко отвечаю. – Мне так жаль.

Он кивает. Отводит взгляд.

– Ты его видел?

Снова кивок.

– Я пытался его убить.

Тихонько ахаю.

Догадываюсь, каким тяжким испытанием стала для него встреча с отцом лицом к лицу. Андерсон был для него грозным противником. Аарон никогда не мог ему противостоять, а уж угрожать ему убийством – тем более.

Невероятно, как он решился на такое.

А потом Аарон поведал мне, как его отец заполучил, правда не полностью, исцеляющую суперспособность, как Иви пыталась воссоздать для него ДНК близняшек.

– Значит, твоего отца нельзя одолеть? – замечаю я.

Аарон смеется. Качает головой.

– Я так не думаю. Убить его теперь труднее, но я уверен, что в его броне найдется слабое место. – Он вздыхает. – Поверишь или нет, но самое странное после всего – то, что отец стал гордиться мной. Гордиться тем, что я пытался его убить. – Аарон смотрит мне прямо в глаза. – Можешь представить?

– Да, – шепчу и стараюсь улыбнуться. – Могу.

Глаза Аарона темнеют от волнения. Он придвигается ближе ко мне.

– Мне так жаль, любимая. Сожалею обо всем, что они сделали с тобой. Обо всем, что тебе пришлось пережить. Мысль, что ты страдала, а я не сделал ничего, что меня не было рядом, убивает.

– Даже думать не желаю об этом. – Трясу головой. – Прямо сейчас есть все, что мне нужно. Я просто хочу – быть здесь. С тобой. Мы снова вместе, несмотря ни на что. Что бы нам ни грозило, мы встретим это рука об руку.

– Элла, – нежно произносит он.

Внутри меня разливается тепло. Он произносит мое имя – мое настоящее имя, значит, все реально. И мы тоже.

Я поднимаю голову. Встречаюсь с ним взглядом.

Он улыбается.

– Знаешь, любимая, когда ты меня касаешься, я все чувствую. Я могу чувствовать твое волнение. Твою нервозность. Твое наслаждение. И мне это нравится, – тихо добавляет он. – Мне нравится, как ты реагируешь на меня. Мне нравится, как ты желаешь меня. Я чувствую, как ты целиком и полностью доверяешь мне, когда мы вместе. И я чувствую твою любовь ко мне, – шепчет он. – Чувствую каждой своей клеточкой.

Он отводит взгляд.

– Я любил тебя всю жизнь. – Он снова смотрит на меня, смотрит с таким чувством, которое едва не разбивает мне сердце. – После всего, что мы пережили – после всех лжи, тайн и недоразумений – я чувствую себя так, будто нам дали шанс начать заново. Я хочу начать все с нуля, – продолжает он. – Не лгать, доверять друг другу и стать настоящими партнерами во всем. Больше никаких недомолвок. Больше никаких тайн. Я хочу начать сначала здесь и сейчас.

Я киваю, откидываясь в кресле, чтобы получше рассмотреть его лицо. Эмоции переполняют меня и комом застревают в горле.

– Я тоже этого хочу. Так сильно хочу.

– Элла, – произносит он хриплым от волнения голосом. – Я хочу прожить остаток своей жизни с тобой.

У меня замирает сердце.

Я в недоумении таращусь на него, мысли вихрем кружатся в голове. Я касаюсь его щеки, а он отворачивается, судорожно вздыхая.

– Что ты сказал? – шепчу я.

– Элла, я люблю тебя. Я люблю тебя больше…

– Эй-эй! Вы, двое, не можете, что ли, подождать до возвращения на базу? Пожалейте мои глаза.

Голос Кенджи резко и грубо возвращает меня в реальность. Я быстро поворачиваюсь, чувствую себя неловко.

Аарон резко бледнеет.

Кенджи бросает в него тонкую пассажирскую подушку.

– Не стоит благодарности, – ухмыляется он.

Аарон, сверкнув на Кенджи глазами, молча швыряет подушку обратно. Кажется, он и расстроился, и разозлился. Он закрывает ладонями глаза, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени.

– Кишимото, ты – мое наказание.

– Я и говорю, не стоит благодарности.

Аарон яростно вздыхает.

– Ты даже не представляешь, что бы я отдал, лишь бы прямо сейчас свернуть тебе шею.

– Эй… это ты не представляешь, что я для тебя сделал, – парирует Кенджи, сузив глаза. – Поэтому повторяю: не стоит благодарности.

– Я и не просил тебя помогать, – огрызается Аарон.

Кенджи, скрестив руки на груди, отвечает, четко проговаривая каждое слово, будто обращается к кретину:

– Я думаю, ты поступаешь неразумно.

– Я поступаю разумнее, чем когда-либо.

– Ты действительно думаешь, что это была хорошая идея? – Кенджи качает головой. – Здесь? Сейчас?

Аарон стискивает челюсти. Он просто в ярости.

– Чувак, так не делают.

– Когда это ты стал экспертом в подобных вопросах?

Я, ничего не понимая, перевожу взгляд с одного на другого.

– Ребята, вы о чем? Что происходит?

– Ничего, – в один голос отвечают они.

– Э, ладно… – в недоумении говорю я.

Кенджи меня перебивает:

– Кто хочет пожевать?

Я удивленно приподнимаю брови.

– У нас есть еда?

– Это довольно ужасно, – сообщает Кенджи, – но Назира и я захватили для вас корзинку для пикника, ага.

– Думаю, я готова попробовать содержимое этой таинственной корзинки, – говорю я прежде, чем взглянуть на Аарона. – Ты голоден?

Аарон молчит. Все еще таращится в пол. Я касаюсь его руки, и наконец он вздыхает.

– Я не голоден.

– Отказ не принимается, – возражает Кенджи. – Я почти уверен, у тебя и крошки во рту не было с тех пор, как ты выбрался из своей так называемой тюрьмы.

Аарон хмурится. А когда поднимает взгляд, заявляет:

– Тюрьма была самая настоящая. Они там неделями пичкали меня ядом.

– Что? – Мои глаза округляются. – Ты никогда…

Кенджи, не двигаясь, прерывает меня взмахом руки.

– Тебе давали еду, воду и чем прикрыть спину, не так ли?

– Да, но…

Он пожимает плечами.

– Звучит как небольшой отпуск.

Аарон вздыхает. Выглядит одновременно сердитым и измученным, проводит по лицу рукой.

Мне все это не нравится.

– Эй… Чего ты на него накинулся? – хмуро спрашиваю я у Кенджи. – До того, как они с Назирой появились, ты твердил, какой он замечательный и…

Кенджи чертыхается сквозь зубы.

– Черт, Джей. – Он бросает на меня мрачный взгляд. – Я что, разрешал всем пересказывать наш разговор?

Аарон выпрямляется, чувство разочарования в его глазах сменяется удивлением.

– Ты говорил ей, что я замечательный? Как приятно. – Он театрально прижимает руку к груди.

– Никогда не говорил, что ты замечательный.

Аарон наклоняет голову.

– Тогда что именно ты говорил?

Кенджи молча отворачивается.

Я тихо-тихо шепчу Аарону:

– Он сказал, что ты во всем выглядишь хорошо и что ты хорош во всем.

Аарон широко улыбается.

В первый раз вижу ямочки на его щеках, они так преображают его лицо. У него вспыхивают глаза. От волнения розовеют щеки. Он такой милый. Очаровательный.

Просто дух захватывает!

Однако смотрит Аарон не на меня, а на Кенджи, в его глазах прыгают смешинки.

– Пожалуйста, скажи, что она не серьезно.

Кенджи нам обоим показывает средний палец.

Аарон хохочет. И потом, наклоняясь…

– Ты действительно думаешь, что я выгляжу хорошо во всем?

– Заткнись, задница.

Аарон снова хохочет.

– Эй, хватит веселиться без меня, – кричит из кабины пилотов Назира. – Никаких больше шуток, пока я не поставлю эту машину на автопилот.

Ее слова меня моментально отрезвляют.

– У самолетов есть автопилот?

– Э-м-м… – Кенджи чешет в затылке, – а я знаю?

Тем не менее Назира, стройная и красивая, невозмутимо приближается к нам, а меня охватывает легкая паника.

– Погоди… Самолетом никто не управляет? Должен же кто-то им управлять!

Она машет на меня рукой.

– Все в порядке. Сейчас эти штуки почти полностью автоматические. Мне достаточно ввести координаты и убедиться, что все идет гладко.

– Но…

– Все хорошо, – настаивает она, кидая на меня быстрый взгляд. – Мы в порядке. Кто-то объяснит мне, что здесь происходит?

– Ты уверена, что мы в порядке? – еще раз тихо спрашиваю я.

Назира испепеляет меня взглядом.

Я вздыхаю.

– Ладно, в таком случае, – говорю я, – тебе следует знать, что Кенджи восторгался чувством стиля Аарона.

Назира поворачивается к Кенджи, удивленно приподнимая бровь.

Кенджи, явно возмущенный, качает головой.

– Я не… Черт, Джей, предательница.

– Я вовсе не предательница, – слегка обижаюсь я. – Но ваши ссоры, ребята, меня огорчают. Я только хочу, чтобы Аарон знал, что он тебе нравится. Я люблю вас обоих и хочу, чтобы вы, двое, стали друз…

– Погоди, – хмурится Аарон, – что ты имеешь в виду – любишь нас обоих?

Я удивленно смотрю на него.

– Я говорю о том, что вы оба мне дороги. Я люблю вас обоих.

– Так, – волнуется Аарон, – но на самом деле ты ведь не любишь нас обоих. Это просто фигура речи, так?

Теперь моя очередь хмуриться.

– Кенджи – мой лучший друг, – объясняю я. – Я люблю его как брата.

– Но…

– Я тоже люблю тебя, принцесса, – как-то очень громко перебивает его Кенджи. – И высоко ценю твои слова.

Аарон сквозь зубы выдавливает из себя что-то вроде: «Чумазый придурок».

– Что ты сказал? – возмущается Кенджи. – Знаешь ли, я все время умываюсь…

Назира, успокаивая Кенджи, касается его руки, он удивленно вздрагивает. Моргая, смотрит на нее.

– Нам лететь еще пять часов, – произносит она твердо и спокойно. – Поэтому предлагаю закончить этот разговор. По-моему, каждому ясно, что вы с Уорнером тайно наслаждаетесь своей дружбой, притворяясь, что это не так.

Кенджи бледнеет.

– Так, план озвучить? – Назира смотрит на каждого из нас. – Все согласны, что мы в одной команде?

– Да, – с энтузиазмом откликаюсь я. – Да. Я согласна.

– Прекрасно, – высказывается Аарон.

– Здорово, – добавляет Назира. – Кенджи?

Тот кивает, однако сквозь зубы что-то бурчит.

– Отлично. План таков, – живо говорит Назира, – едим и по очереди отдыхаем. После приземления нас ждет куча дел, и нам надо набраться сил. – Она бросает каждому из нас несколько вакуумных упаковок с едой. – Это ваш обед. В холодильнике бутылки с водой. Мы с Кенджи несем первую вахту…

– Не пойдет, – возражает Кенджи. – Ты и так уже сутки на ногах. Я буду первым.

– Но…

– И Уорнер, мы вместе, – прерывает ее Кенджи. И Уорнеру: – Так?

– Да, конечно, – подскакивает Аарон. – Я согласен.

– Здорово, – говорит Кенджи.

Назира, едва сдерживая зевоту, достает стопку тонких пледов и подушек.

– Ладно, хорошо. Только через пару часов разбудите, идет?

– Так точно!

– Я серьезно.

– Будет исполнено. – Кенджи в шутку отдает ей салют, Аарон слегка мне улыбается, и оба исчезают в кабине пилотов.

Кенджи закрывает за собой дверь.

Я пялюсь на дверь, гадая, что же между ними происходит, как вдруг Назира говорит:

– Ух ты, а я и не знала, что у вас так серьезно.

Я вздрагиваю:

– У кого? У меня с Аароном?

– Нет, – улыбается она. – У тебя с Кенджи.

– Ох, – хмурюсь я, – нет, ничего серьезного.

Она насмешливо смотрит на меня.

– Нет, правда, – добавляю я. – Мы просто друзья.

– А у вас не было, – она делает рукой неопределенный жест, – свидания?

– Что? – удивляюсь я. Мучительно краснею. – Нет.

– Никогда? – уточняет она, уже не улыбаясь.

– Никогда. Клянусь. Даже близко не было.

– Ладно. – Она пожимает плечами.

– Не потому что с ним что-то не так, – тороплюсь уточнить. – Кенджи замечательный. Той, которая станет его девушкой, очень повезет.

Назира тихо смеется.

Она переносит стопку подушек и одеял через несколько рядов кресел и начинает опускать спинки сидений. Я наблюдаю, как она работает. Изящные движения, в глазах светится ум. Интересно, о чем она размышляет, что задумала? Почему, в конце концов, она здесь?

Внезапно она вздыхает. Спрашивает, не поднимая взгляда:

– Ты меня все же помнишь?

– Конечно, – удивленно отвечаю я.

Она кивает. Говорит:

– Я ждала, когда ты все наверстаешь.

Она садится и приглашающе похлопывает по соседнему сиденью.

Я сажусь рядом с ней.

Не говоря ни слова, она протягивает мне пару одеял и подушек. А потом, когда мы обе устроились и я с подозрением поглядываю на еду в пакете, решаюсь спросить:

– Ты тоже помнишь меня?

Назира с треском открывает свою вакуумную упаковку. Заглядывает внутрь.

– Эммелина вела меня к тебе, – тихо отвечает она. – Воспоминания. Сообщения. Это все она.

– Знаю, – подтверждаю я. – Она старалась нас объединить. Хотела, чтобы мы действовали вместе.

Назира, высыпав содержимое упаковки себе в ладонь, выбирает кусочки сухофруктов. Мельком смотрит на меня.

– Тебе было пять, когда вы исчезли. Эммелине – шесть. Я на шесть месяцев старше тебя и на шесть месяцев младше Эммелины.

Я киваю:

– Мы втроем были лучшими подругами.

Назира печально отворачивается.

– Мне очень нравилась Эммелина, – говорит она. – Мы с ней были неразлучны. Все делали вместе. – На ее лице проступает боль. – У нас было все. И у нас все отняли.

Она бросает в рот пару кусочков. Я смотрю, как она задумчиво жует, и жду продолжения.

Однако время идет, Назира молчит, я решаю нарушить молчание.

– Итак, сон отменяется, да?

Она улыбается, но все еще не смотрит на меня.

Наконец говорит:

– Я знаю, что вам с Уорнером пришлось хуже всех. Но если тебя это утешит, то нам тоже стерли все воспоминания, с самого начала.

– Я знаю, Эммелина мне говорила.

Она кивает.

– Они хотели, чтобы мы вас забыли. Хотели, чтобы мы все забыли. Эммелина рассказала тебе, как она достучалась до нас? До тебя, меня, Уорнера, моего брата – всех детей?

– Немного. Ты с кем-нибудь еще говорила об этом?

Назира кивает. Бросает в рот кусочек фрукта.

– И?

Она наклоняет голову.

– Увидим.

– Что это значит?

– Узнаю, когда приземлимся, вот и все.

– А… Как ты догадалась? – Я слегка хмурюсь. – Если тебе стерли все воспоминания обо мне и Эммелине – как ты связала прошлое с настоящим? Как ты поняла, что я и есть та Элла из твоего детства?

– Знаешь, я не была уверена на все сто процентов, пока не увидела тебя на обеде в нашу первую встречу на базе.

– Ты меня узнала? – удивляюсь я. – Через столько лет?

– Не сразу. – Она показывает на мою правую ладонь. – Когда заметила шрам на руке.

– Этой? – Я поднимаю руку. А потом, хмурясь, вспоминаю, что Иви регенерировала мне всю кожу. Раньше мое тело сплошь покрывали шрамы; самые страшные были на руках. Как-то раз приемная мать засунула мои руки в огонь. И когда я сидела в заточении, то начала себе вредить, много раз; было много ожогов, много плохо заживших ран. Я качаю головой и говорю Назире: – У меня было столько шрамов на руке после приюта. Иви все их удалила.

Назира берет мою руку, переворачивает ладонью вверх. Осторожно ведет пальцем от запястья вверх по руке.

– Ты помнишь тот, который был здесь?

– Да. – Я жду ее объяснения.

– У папы имелась роскошная коллекция мечей, – продолжает она, отпуская мою руку. – По-настоящему великолепное оружие – древнее, ручной работы, украшенное орнаментом. Как бы то ни было… – Она указывает на мой исчезнувший шрам, – это тебе сделала я. Я пробралась в оружейную комнату отца и предложила поиграть в сражение. Я ранила тебя очень сильно, мама чуть не убила меня. – Она смеется. – Такое не забудешь.

Я хмуро смотрю на нее, потом на место, где раньше был шрам.

– Разве ты не говорила, что мы дружили, когда нам было по пять лет?

Назира кивает.

– Нам было по пять, и мы подумали: а не поиграть ли настоящими мечами? – Она виновато смеется. – Я и не говорила, что детство нам выпало нормальное. Нам сломали жизнь. Родителям я никогда не доверяла. Всегда знала, что они по колено в каком-то дерьме. Старалась больше разузнать. Не бросала попыток проникнуть в папин компьютер, – добавляет она. – Мне удалось раскопать основную информацию. Так я узнала о приютах и Неестественных.

– Так вот почему ты скрывала свои способности, – догадываюсь я.

Она вновь кивает.

– Я хотела знать еще больше. Понимала, что докопалась лишь до вершины айсберга. Но аккаунт отца был надежно защищен, я с таким раньше не сталкивалась. Мне удалось взломать первые несколько уровней защиты, так я узнала о вашем с Эммелиной существовании. У отца хранились тонны записей и отчетов о ваших привычках и ежедневных занятиях, по дням и минутам, когда вам стирали память, – и все записи были сделаны относительно недавно.

Я судорожно вдыхаю.

Назира смотрит на меня с сочувствием.

– В твоих файлах упоминалась и сестра, однако ничего существенного, – продолжает она, – в основном заметки о том, что вы обе обладаете мощью и что вас приобщили к делу ваши родители. Больше о неизвестной сестре мне ничего не удалось найти, поэтому я решила, что информация о ней еще больше засекречена. Я провела последнюю пару лет, пытаясь проникнуть глубже в аккаунт отца, но у меня не получилось. Поэтому я отпустила ситуацию.

Она закидывает в рот еще кусочек.

– А когда ты чуть не убила Андерсона и мой папаша из-за этого едва не свихнулся, я стала кое-что подозревать. Вот тогда я и предположила, что Джульетта Феррарс, о которой он вопил, скорее всего, не случайная Неестественная. – Назира искоса смотрит на меня. – У отца совсем сорвало крышу. Поэтому я стала рыть дальше.

– Ух ты. – Все, что я могу выговорить.

– Ага, – кивает она. – Здорово? Ну, вообще-то я просто хотела сказать, что я ковыряюсь в этом дерьме уже несколько лет, и сейчас, с подсказками Эммелины, наконец приблизилась к разгадке. Единственное, чего я пока не знаю, – почему Эммелину держат взаперти. Что они с ней делают. И не понимаю, почему это такая тайна.

– Я знаю, – шепчу я в ответ.

Назира вскидывает голову. Смотрит на меня широко открытыми глазами.

– Все тайное рано или поздно становится явным?

Я смеюсь, хотя мне совсем невесело.

Уорнер

Только мы уселись, как Кенджи заявляет:

– Ну, расскажешь, что тут происходит?

– Нет.

Кенджи раздраженно разрывает пакетик с перекусом, не глядя закидывает содержимое в рот и жует, закрыв глаза и причмокивая от удовольствия.

Подавить в себе приступ тошноты я еще могу, а промолчать – нет.

– Ешь как троглодит.

– Я? Нет! – возмущается он. Спустя мгновение: – Правда я так ем?

Внезапно его смущение волной прокатывается сквозь меня. Из всех эмоций, которые мне приходится сопереживать, смущение – самая ужасная. Будто в живот пнули. Так тошно, что буквально выворачивает наизнанку.

И самый легкий способ покончить с этим – извиниться.

– Нет, – с трудом выговариваю я. – Ты не ешь как троглодит. Я не прав.

Кенджи смотрит на меня. В его взгляде столько надежды.

– Просто я никогда раньше не видел, чтобы кто-то ел с таким энтузиазмом.

Кенджи приподнимает бровь.

– Я не энтузиаст. Я голодный.

С осторожностью вскрываю свой пакет. Вытряхиваю несколько сухофруктов на ладонь.

Фу, как засушенные червяки.

Я отправляю их обратно в пакет, вытираю руки и предлагаю свою порцию Кенджи.

– Уверен? – спрашивает он, а сам тут же забирает у меня еду.

Я киваю.

Он благодарит.

Какое-то время мы оба молчим.

– Итак, – наконец не выдерживает Кенджи, хотя еще жует. – Ты собирался сделать ей предложение. Круто.

Я тяжко вздыхаю:

– С чего ты решил?

– Ну, я же не глухой.

Я приподнимаю брови.

– Здесь есть эхо.

– Нет здесь никакого эха.

– Нечего менять тему разговора, – продолжает он жевать. – Дело в том, что ты собирался сделать предложение. Будешь отрицать?

Я отворачиваюсь, рукой разминаю затекшие мышцы шеи.

– Отрицать не буду.

– Тогда поздравляю. И я согласен быть твоим шафером на свадьбе.

Я удивленно смотрю на него.

– Мне совсем неинтересно твое последнее предложение, кроме того… Почему ты поздравляешь? Я думал, ты категорически против.

Кенджи хмурится.

– Что? Я только за.

– Тогда почему ты злился?

– Потому что глупо делать предложение здесь и сейчас, – объясняет он. – Я просто не хотел, чтобы ты потом пожалел. Вы оба пожалели.

– Не понимаю. Почему пожалеем? Вполне подходящий момент, как и любой другой.

Кенджи смеется, однако умудряется держать рот закрытым. Глотает, потом продолжает:

– Ты не хочешь, ну, не знаю, купить, что ли, ей розы? Зажечь свечи? Или преподнести коробку конфет и тому подобную ерунду? Или, черт, э-э… сначала подарить ей кольцо?

– Не понимаю.

– Да ладно, чувак. Ты что, никогда в фильмах не видел, как это делается?

– Нет.

Кенджи, потрясенный, таращится на меня.

– Разыгрываешь? – не верит он. – Признайся, что шутишь?

Я сержусь.

– Мне не разрешали смотреть фильмы, пока я рос, у меня не было такой привычки, а когда к власти пришло Оздоровление, то и вовсе все развлечения запретили. Кроме того, кино – сплошной обман, да и сидеть в темноте слишком долго не доставляет удовольствия.

Кенджи смотрит на меня с выражением ужаса на лице.

– Не может быть. Ты меня точно разыгрываешь.

– Да с чего… Я не понимаю, что тут странного. Я обучался дома. Мой отец всегда…

– Ты не перестаешь меня удивлять. – Кенджи в изумлении таращится на стенку за моей спиной. – Ну, знаешь ли, все у тебя не как у людей.

– Нет, – возражаю я. – Я так не считаю.

– Ну, тогда все понятно. – Он качает головой. – Все становится ясно. Ух ты, кто ж знал-то!

– Что понятно?

Кенджи меня, кажется, не слышит, сыплет вопросами:

– Эй, а что ты еще никогда не делал? Ну, не знаю… ты когда-нибудь плавал? Или, там, задувал свечки на торте в день рождения?

– Естественно, я умею плавать, – злюсь я. – Плавание – одна из важных составляющих моей подготовки. Но у меня никогда… – Я прокашливаюсь. – Никогда не было торта на день рождения. Да и глупо это – задувать свечи, зачем?

– Вот черт!

– Да что не так?

– Слушай, – вдруг говорит Кенджи. – А кто такой Брюс Ли, знаешь?

Я задумался.

В его голосе явно звучит вызов, однако никаких эмоциональных подсказок я от него не ощущаю, поэтому сути вопроса не понимаю. Тогда отвечаю так:

– Брюс Ли – актер. Также его считают одним из величайших мастеров боевых искусств нашего времени. Он создал систему боевых искусств под названием «джит кун-до», то же кунг-фу, только без лишних, вычурных телодвижений. Его китайское имя – Ли Чжэнфань.

– Вот это да! – Кенджи смотрит на меня как на пришельца из космоса. – Класс. Не ожидал.

– При чем тут Брюс Ли?

– Ну, во-первых… – Кенджи поднимает палец. – Брюс Ли – мастер своего дела. А во-вторых… – Он щелкает пальцами, – как ты можешь так делать? – Он указывает на мою голову. – Как ты можешь запоминать всю эту хрень? Отдельные факты?

– Это не отдельные факты. Это информация. Информация о нашем мире, о его истории, развитии, возможностях и развлечениях. Знать все это – моя работа.

– При этом ты не видел ни единого фильма?

– Мне и не надо. Я знаю достаточно о поп-культуре, чтобы различать: какие фильмы стоящие, а какие – нет.

Кенджи, качая головой, смотрит на меня с ужасом.

– Но ты же ничего не понимаешь. Ты никогда не видел по-настоящему хорошего кино. Даже и не слышал.

– Спроси меня.

– Например, «Бриллиантовый полицейский»?

Я удивленно моргаю.

– Это название фильма?

– «Ромео должен умереть»? «Плохие парни»? «Час пик»? «Час пик 2»? «Час пик 3»? Хотя «Час пик 3» – не очень. «Рапунцель»?

– Ну, последнее знаю, мультфильм о девушке с очень длинными волосами, создан по мотивам немецкой сказки.

– Мультфильм? – возмущается Кенджи. – «Рапунцель» – не мультфильм, а величайший фильм всех времен. Как надо бороться за свободу и настоящую любовь.

– Хватит уже! – Тру лицо ладонями. – Мне все равно, какие мультфильмы ты любил смотреть на досуге. Я только хочу знать, почему ты так уверен, что я сегодня сделал ошибку.

Кенджи тяжело вздыхает, сползает в кресле вниз.

– Не могу поверить, что ты не видел «Людей в черном». Или «День независимости». – Он смотрит на меня блестящими глазами. – Черт, тебе бы понравился «День независимости». Уилл Смит там раз – инопланетянину прямо в лицо. Здорово.

Я безучастно смотрю на него.

– Мы с папой часто смотрели фильмы, – грустно добавляет Кенджи. – Мой папа любил кино. – Кенджи лишь чуть-чуть позволяет себе взгрустнуть, а мне сразу становится плохо.

– Я очень сожалею о твоей потере, – тихо говорю.

– Ладно, проехали. – Кенджи вздыхает, трет лицо и глаза. – Что делать? Например, ты мог бы купить ей кольцо или что-нибудь, прежде чем встать перед ней на колено.

– Я не собираюсь вставать на колено.

– Что? – хмурится он. – Почему?

– Это как-то странно.

Кенджи хохочет во весь голос.

– Слушай, доверься мне и по крайней мере сначала раздобудь кольцо. Докажи ей, что ты все хорошенько обдумал. Кстати, обдумать со всех сторон не помешает.

– Я уже все обдумал.

– Что, пять секунд? Или ты обдумывал свое предложение руки и сердца, находясь в тюрьме и поглощая яд большой ложкой? – Кенджи просто ржет. – Чувак, ты же сегодня, два часа назад, увидел ее буквально в первый раз после двухнедельного расставания, и ты считаешь, что делать сейчас предложение руки и сердца – рациональное и хорошо продуманное действие? – Кенджи трясет головой. – Возьми паузу. Подумай. Все взвесь.

И вдруг я понимаю смысл его советов.

– Ты сомневаешься в том, что она скажет мне «да»? – Я взволнованно выпрямляюсь. – Ты думаешь, она мне откажет.

– Что? Я такого не говорил.

– Но думал?

– Послушай, – вздыхает Кенджи. – Я без понятия, что она скажет. Честно. Более того, невооруженным глазом видно, что она тебя любит, и если уж она готова была провозгласить себя Верховным главнокомандующим Северной Америки, то уж с этим делом она тоже управится, но… – Он скребет подбородок, – по-моему, э-э, мне кажется, тебе следует подумать, ну, хотя бы минуту.

Я задумываюсь над его словами.

– По-твоему, я должен подарить ей кольцо?

Кенджи улыбается, глядя в пол. Кажется, сейчас лопнет от смеха.

– Э-э, ну да.

– Я не разбираюсь в драгоценностях.

Он смотрит на меня, в его глазах пляшут смешинки.

– Не парься. Наверняка в твоей умной голове найдется нужная информация.

– Но…

Вдруг самолет встряхнуло, меня швырнуло в кресло. Мы с Кенджи долгую секунду таращимся друг на друга, настороженность сменяется страхом, страх перерастает в панику.

Снова тряхнуло. Гораздо жестче.

И потом еще раз.

– На турбулентность не похоже, – замечаю я.

Кенджи чертыхается и вскакивает на ноги. Сжав голову ладонями, он мгновение пялится на приборную доску, потом в ужасе оборачивается.

– Я не понимаю эти приборы. Черт знает, что они показывают.

Толчком открываю дверь. Назира врывается в кабину. Протискивается мимо меня, смотрит на приборы, ее охватывает ужас.

– Мы потеряли один двигатель, – едва слышно шепчет она. – Вот дерьмо. Кто-то по нам стреляет.

– Что? Как это…

На обсуждения нет времени. Никакого шанса что-либо придумать и починить самолет. Нас снова встряхнуло, еще раз, над нашими головами вывалились кислородные маски. Взвывают сирены. Повсюду лихорадочно мигают лампочки, настойчивый резкий писк возвещает о выходе из строя всей системы.

– Надо вручную посадить самолет, – произносит Назира. – Надо понять… Вот дерьмо. – Она ладонью прикрывает рот. – Мы только что потеряли другой двигатель.

– Мы что, падаем с этого чертового неба? – Это уже Кенджи.

– Мы не можем посадить самолет, – констатирую я, пытаясь сохранить хладнокровие, хотя сердце бешено стучит. – Никак. Мы потеряли два двигателя, и по нам все еще стреляют.

– Тогда что же делать? – спрашивает Назира.

– Прыгать, – стоя в дверях, тихо произносит Элла.

Джульетта

Элла

– Что?

Все трое оборачиваются ко мне.

– О чем ты говоришь? – переспрашивает Кенджи.

– Любимая, это не очень хорошая идея… У нас нет парашютов, а без них…

– Нет, она права, – задумчиво возражает Назира.

Она смотрит мне прямо в глаза. Кажется, догадалась о том, что я предлагаю.

– Сработает, – убеждаю ее я. – Согласна?

– Если честно, не знаю, – отвечает она. – Но игра стоит свеч. Возможно, это единственный наш шанс.

Кенджи явно нервничает.

– Какого черта тут происходит? Мне кто-нибудь скажет?

Аарон бледнеет на глазах.

– Любимая, что…

– Назира умеет летать… – лихорадочно начинаю ему объяснять. – Нам надо как-то прикрепиться друг к другу. Ты ей поможешь, и есть шанс, что ваши с ней объединенные усилия удержат наш общий вес, и мы благополучно приземлимся.

Назира бросает взгляд на приборную доску.

– Под нами восемь тысяч футов, и мы быстро теряем высоту. Если уж прыгать, то сейчас, пока самолет не свалился в штопор.

– Погоди… Где мы? – восклицает Кенджи. – Куда будем приземляться?

– Я не уверена, – отвечает Назира. – Но, по-моему, где-то над двухсотыми секторами, с Двести тридцать второго по Двести тридцать восьмой. – Она переводит взгляд на Уорнера. – У тебя есть друзья в том регионе?

Аарон мрачно смотрит на нее.

– У меня нет друзей нигде.

– Навыки общения – ноль, – бурчит Кенджи.

– У нас нет времени, – говорю я. – Прыгаем?

– Я за. Единственный шанс, – поддерживает меня Кенджи.

– По-моему, план надежный, – соглашается Уорнер. Он волнуется, но смотрит на меня ободряюще. – Надо придумать, чем связаться. Может, ремнями безопасности? Тогда в воздухе мы не потеряем друг друга.

– Нет времени. – Спокойствие Назиры улетучилось, теперь она в панике. – Будем просто крепко держаться за руки.

Кенджи кивает и рывком распахивает дверь самолета. Внутрь сильно и больно врывается воздух, чуть не сбивая нас с ног.

Хватаем друг друга за руки, Назира и Уорнер по краям, и, перекрикивая завывание ветра, ободряя себя…

Мы прыгаем.

Ух ты!

Ветер жестко подбивает нас снизу и вдруг, в один миг, стихает. Время будто остановилось, мы зависаем в воздухе, лишь вдалеке падает самолет. Получилось! Назира с Аароном отлично справляются. Мы практически не двигаемся, не замерзнуть бы здесь, да и кислорода не хватает.

– Я прекращаю свою поддержку, – кричит Уорнер Назире, в ответ она выкрикивает согласие.

Мы начинаем опускаться.

Мир, как в замедленной съемке, плывет нам навстречу. Мы неторопливо снижаемся, ветер сильно толкает нас в стопы. Внезапно из-под ног будто исчезает опора, и мы стремительно несемся к земле.

Я в испуге вскрикиваю…

Или это был Кенджи?

…Мы резко останавливаемся в футе от земли. Аарон сжимает мне руку, я с благодарностью смотрю на него.

И все разом падаем.

Я приземляюсь неудачно, лодыжку простреливает боль, но стоять на ногах могу, так что все в порядке. Оглядываясь, оцениваю состояние друзей и тут понимаю: мы не одни.

Мы приземлились в широком поле. Когда-то, давным-давно, здесь почти наверняка располагалась ферма, сейчас же остались только руины. На горизонте маячит группка людей, они быстро приближаются к нам.

Тотчас же мобилизую свою силу, я готова сражаться. Готова встретиться лицом к лицу с любой преградой на нашем пути. Энергия вибрирует внутри меня, будоражит кровь.

Страха нет.

Аарон обхватывает меня, прижимает к себе.

– Мы вместе, – шепчет он, – что бы там ни было.

Наконец, после долгих минут ожидания, от группы отделяются два человека. Неторопливо идут к нам.

Я собранна, готова атаковать. Они подходят ближе, я могу их разглядеть.

Двое взрослых.

Стройная, прекрасно сложенная женщина с короткой стрижкой и темной мерцающей кожей. Женщина вся просто светится, с каждым шагом ее улыбка становится шире и шире. Человек рядом с ней тоже улыбается, но его знакомое темное лицо и длинные дреды вселяют в меня страх, ужас и надежду. Я потрясена.

Касл.

Его присутствие может быть как хорошим, так и дурным знаком. Тысяча вопросов роится у меня в голове, среди них: «Что он здесь делает? Как сюда попал? Когда в последний раз я его видела, он, по-моему, не был целиком на моей стороне… теперь он полностью против нас?»

Женщина говорит первой:

– Я так рада, что с вами все в порядке. К сожалению, нам пришлось стрелять по вашему самолету.

– Что? Вы…

– Касл? – За моей спиной тихо и неуверенно звучит голос Кенджи.

Касл шагает вперед, и Кенджи бросается ему навстречу, они обнимаются крепко-крепко, Касл так сильно сжимает Кенджи, что я со своего места могу чувствовать силу этих объятий. Оба явно рады друг другу, и страхи мои улетучиваются.

– Ты в порядке! – говорит Кенджи. – А я-то думал…

Из толпы выходят Хайдер и Стефан, сын Верховного главнокомандующего Африки. Зачем они здесь? Назира присоединяется к ним, и втроем они отходят в сторонку. Тихо и торопливо о чем-то шепчутся.

Касл тяжело вздыхает.

– Нам надо о многом поговорить. – И, обращаясь ко мне: – Элла, позволь представить тебе мою дочь, Нурию.

Ух ты, вот это да! Уорнер, кажется, удивлен не меньше меня, а Кенджи, издав радостный вопль, снова тискает Касла. Эти двое радостно хохочут, а Кенджи все повторяет: не может быть, не может быть.

Нурия нарочно не обращает на них внимания и улыбается мне.

– Мы называем наш дом «Прибежище», – сообщает она. – Мы с женой – лидеры местного сопротивления. Добро пожаловать.

От толпы отделяется женщина, изящная блондинка с короткой стрижкой, и подходит к нам. Здоровается со мной за руку.

– Для меня большая честь познакомиться с тобой. Меня зовут Саманта.

Она встает рядом с Нурией. Я любуюсь ими. Касл счастлив. На лице Кенджи сияет улыбка. Чуть в стороне – Назира, Хайдер и Стефан. Остальные стоят вдалеке.

– Взаимно, – улыбаюсь я и добавляю: – Насколько здесь безопасно для нас? Вот так, в открытом поле?

Нурия меня успокаивает:

– Моя сила позволяет мне управлять видимым излучением. Сейчас вокруг нас я создала защитное поле, если кто и посмотрит в нашу сторону, то увидит только раздражающие зрение блики света, и это заставит его отвернуться.

– Ух ты! Круто! – восхищается Кенджи.

– Спасибо, – благодарит Нурия.

Она буквально излучает свет. Она всего лишь стоит, а ее темная кожа мерцает. Дух захватывает!

– Это твои люди? – отзывается Уорнер первый раз за все время после приземления.

Он рассматривает поверх ее головы группу людей вдалеке.

Нурия кивает.

– Они охраняют тебя?

Она улыбается.

– Они здесь, чтобы никто вам не навредил. Вашу группу тут очень ждут. Вы повели себя достойно. – И добавляет: – Мы наслышаны о событиях в Сорок пятом секторе.

– Да? – удивляюсь я. – Я-то думала, Оздоровление все похоронило.

Нурия качает головой.

– Слухи распространяются быстро. Последнюю пару месяцев континент гудит от новостей о ваших подвигах. Встретиться с вами – большая честь для нас. – Она протягивает мне руку. – Ваши поступки меня очень воодушевляли.

Я пожимаю ей руку, чувствуя одновременно и гордость, и смущение.

– Спасибо, – тихо отвечаю. – Вы так добры.

Глаза Нурии становятся грустными.

– Мне жаль, что нам пришлось стрелять. Наверняка вам было страшно. Но Касл заверил, что среди вас есть двое умеющих летать.

– Погоди, что? – Кенджи обращается к Каслу. – Вы это специально?

– Другого выхода не было, – отвечает тот. – Когда мы освободились из заточения… – он с признательностью кивает на Назиру, – то сразу понял: единственное безопасное для нас место – тут, у Нурии. Но как предупредить вас, чтобы вы приземлились именно здесь, ведь наше сообщение могли перехватить? И появляться на аэродроме базы вам тоже нельзя, это очевидно. Поэтому мы отслеживали ваш самолет, выжидали подходящий момент. Подбили вас прямо в небе, заодно и военных озадачили. Пусть думают, что действовала другая группировка, а к тому времени, как они разберутся, мы уничтожим все следы вашего здесь пребывания.

– Стоп… Погодите… – перебиваю я. – А как вы связались с Нурией? Как вы друг друга нашли? – И потом: – Касл, вы бросили гражданских… Андерсон ведь их казнит! Вы должны были остаться и защищать их! Продолжать бороться!

– Мы должны были эвакуировать членов «Омеги пойнт» из Сорок пятого сектора. После того, как вас двоих… – он кивает на меня и Уорнера, – забрали, начался настоящий хаос. Нас арестовали и кинули в тюрьму. Только благодаря Назире – она связала нас с Хайдером и Стефаном – мы сумели сюда перебраться. А в Сорок пятом секторе с тех пор снова прежние тюремные порядки. – Касл коротко вздыхает. – Нам надо многое друг другу рассказать. За последние две недели столько всего случилось, невозможно обсудить на ходу. Самое главное, что вы должны сейчас знать: какую роль во всем этом сыграла Нурия.

Он слегка ей кивает.

Нурия смотрит мне прямо в глаза и спрашивает:

– Ты помнишь тот день, когда тебя ранили на пляже?

– Ну, еще бы.

– Это по моему приказу.

Я застываю каменным изваянием, настолько я потрясена ее словами.

– Что? – возмущается Аарон, делая шаг вперед. – Касл, вы с ума сошли? Вы предлагаете нам убежище в доме человека, который чуть не убил Эллу? – Он с диким выражением глаз поворачивается ко мне. – Как можно…

– Касл? – угрожающе встревает Кенджи. – Что происходит?

Нурия и Касл обмениваются тяжелыми взглядами.

Наконец Касл, вздыхая, говорит:

– Давайте устроимся, отдохнем и продолжим. Это долгий разговор и очень важный.

– Нет, сейчас, – настаивает Аарон.

К нему сердито присоединяется Кенджи.

– Да. Сейчас.

– Она пыталась меня убить! – Ко мне возвращается голос. – Зачем вы меня сюда притащили? Что вы пытаетесь сделать?

– У вас был долгий тяжелый путь. Я даю вам возможность отдохнуть. Принять душ и перекусить, – настаивает Касл. – А потом, я обещаю, мы ответим на все ваши вопросы.

– Но как мы можем быть уверены, что мы в безопасности? – не успокаиваюсь я. – Откуда нам знать, не попытается ли Нурия нам навредить?

– То, что я сделала, – резко говорит Нурия, – я сделала для вашего блага.

– Да неужели? – возмущается Аарон.

– Другого способа доставить тебе сообщение я не нашла. – Нурия смотрит только на меня. – Я не собиралась тебя убивать. Я знала, что твои способности защитят тебя от пули.

– Ну, знаешь ли, рискованно как-то.

– Поверь, – продолжает она, – решиться на такое было непросто. Нам это тоже дорого обошлось… мы потеряли одного из наших.

Мне становится тяжело. Вспоминаю тот день, когда Назира спасла меня… день, когда она убила стрелявшего в меня.

– Моя затея удалась. – Карие глаза Нурии переполнены эмоциями. – Это был единственный способ все сделать, не вызывая подозрений.

Мое любопытство разбивает мое недоверие. На секунду.

– Но… зачем? Зачем ты это сделала? – спрашиваю я. – Зачем меня отравила?

Неожиданно Нурия смеется.

– Чтобы ты увидела то, что видела я. – Она закрывает глаза и радостно улыбается. – И сработало, если верить Каслу.

– Что сработало?

– Элла… можно я буду тебя называть твоим настоящим именем?

Я в недоумении перевожу взгляд на Касла.

– Вы ей рассказали обо мне?

– Ему и не надо было. Здесь тайны недолго остаются тайнами, – продолжает Нурия. – Что бы там ни делало Оздоровление, поверь, мы нашли способ обмениваться сообщениями. Сейчас все группы сопротивления на континенте знают о тебе правду. И любят тебя еще больше.

Я поражена.

– Элла, – мягко произносит Нурия. – Я сумела выяснить, почему твои родители держали в секрете информацию о твоей сестре. Я лишь хотела…

– Я уже знаю, – тихо-тихо говорю я.

Я еще никому об этом не говорила, ни единой душе. Совершенно не было времени что-либо обсуждать. Не было времени для долгих бесед. Но сейчас, я думаю, пора.

Нурия удивлена.

– Знаешь?

Я утвердительно киваю.

– Эммелина мне все рассказала.

Воцаряется тишина. Все поворачиваются ко мне. Даже Хайдер, Стефан и Назира прекратили разговаривать и таращатся на меня.

– Ее держат в заточении, – начинаю я. – Она живет в резервуаре, поддерживающем ее существование, почти всегда под водой. Ее мозг излучает волны, которые взаимодействуют с приливными турбинами, те преобразуют кинетическую энергию ее разума в электричество. Иви, моя мать, нашла куда применить это электричество… и проецирует его на внешний мир. На весь мир. – Я глубоко вдыхаю. – Эммелина намного сильнее меня. У нее есть сила, чтобы воздействовать на разум людей, – она может искажать и менять действительность… Здесь. Везде.

Лицо Кенджи – совершеннейшая маска ужаса, и такое же выражение я вижу на всех остальных лицах. Даже Назира в шоке.

– Что вы видите вокруг? – продолжаю я. – Разложение общества; отравленную атмосферу; птиц, падающих с неба, – это все иллюзия. Да, правда, наш климат изменился – мы почти уничтожили атмосферу, животных, планету в целом. Но все еще можно исправить. Ученые всегда верили, что совместными усилиями мы вылечим нашу Землю. Спасем будущее. Но Оздоровлению это не нравилось. Они хотели, чтобы люди потеряли всякую надежду. Чтобы люди думали, что Землю уже не спасти. И с помощью Эммелины сумели этого добиться.

– Но зачем? – не выдерживает Кенджи. – Зачем? Чего им надо?

– Испуганными, доведенными до отчаяния людьми намного проще управлять, – серьезно поясняет Назира. – С помощью сестры Эллы они создали иллюзию необратимых разрушений и вынудили людей, воспользовавшись их слабостью и отчаянием, обратиться за поддержкой к Оздоровле-нию.

– Мы с Эммелиной были предназначены для того, что называли «Процессом Слияния», – опять говорю я. – Подразумевалось, что она будет творцом мира, а я – карателем. И вот Эммелина умирает. Теперь им нужно другое мощное орудие для контроля над людьми. Из-за непредвиденных обстоятельств они приступили к запасному плану.

Аарон берет меня за руку.

– Оздоровление решило, что я заменю сестру, – заканчиваю я.

В первый раз Нурии нечего сказать. Никто об этом не знал. Никто, кроме меня.

– Как? – удивляется она. – У тебя же совершенно другие способности.

– На самом деле это легко представить, – с выражением ужаса на лице говорит Касл. – Если они увеличат способности Эллы так, как они сделали с ее сестрой, то она станет ходячей атомной бомбой. Она сможет вызвать колоссальные разрушения. Мучительную боль. Смерть тогда, когда они пожелают. Через огромные расстояния.

– У нас нет выбора. – Голос Назиры звонкий и резкий. – Мы должны убить Иви.

Я безучастно смотрю на всех и признаюсь:

– Я уже это сделала.

Всеобщий вздох проносится над толпой. Аарон рядом со мной застывает.

– И теперь, – продолжаю я, – должна убить свою сестру. Это единственный выход.

Уорнер

Штаб-квартира Нурии одновременно и странная, и красивая. Им не нужно зарываться под землю, потому что Нурия умеет насыщать объекты своей энергией – такое развитие наших способностей не мог предвидеть даже Касл. Палаточный городок Прибежища окружен со всех сторон частоколом из осветительных столбов высотой в двадцать футов. Весь свет, объединенный силой Нурии, создает барьер, который мешает смотреть в направлении их лагеря. Она говорит, что ее силы хватает не только чтобы ослеплять, но и использовать свет для искажения звука. И хотя они живут вот так, в открытую, их слова и действия надежно защищены от посторонних глаз и ушей. Обнаружить их может только тот, кто знает, где искать.

И вот уже десять лет они живут здесь в полной безопасности.

Солнце начинает клониться к горизонту, когда мы наконец добираемся до городка – огромного зеленого поля, утыканного палатками кремового цвета. Картина настолько завораживающая, что я не могу не залюбоваться ею.

Все небо исчерчено полосами огня, золотой свет пропитывает воздух и землю. Зрелище прекрасное и суровое, я невольно сжимаюсь, как от порыва ледяного ветра.

Элла берет меня за руку.

Удивленно смотрю на нее, она в ответ улыбается, закатное солнце отражается в ее глазах. Чувствую ее страх, ее надежду, ее любовь ко мне. Есть и еще какое-то чувство, что-то вроде… гордости. Оно слабое, но определенно есть, и я счастлив за нее. Элла должна гордиться собой. Да, мой отец восстал из мертвых; да, Сектор 45 не в наших руках, однако влияние Эллы игнорировать больше нельзя. Нурия говорит, никто по-настоящему не верил в смерть Эллы, и сейчас, это точно, – сейчас, когда распространилось известие, что она жива, – она стала еще более популярной. По словам Нурии, ропот и возмущение нарастают. Люди так отчаялись, что готовы действовать, объединиться и восстать против Оздоровления. Ряды сопротивления увеличиваются. Гражданские понимают, что вместе они сильнее. И Элла – лидер, за которым они пойдут. Все только о ней и говорят.

Для многих она стала символом надежды.

Я стискиваю ее руку, улыбаюсь в ответ, а когда ее щеки заливает румянец, еле-еле справляюсь со своим желанием покрепче ее обнять.

С каждым днем Элла удивляет меня все больше и больше.

Мой разговор с Кенджи вопреки всему не выходит из головы. Меня одолевает ноющее чувство, что эта передышка среди тяжелых ужасных дней – моя единственная возможность счастья. У нас постоянные боевые действия: мы либо боремся за жизнь, либо убегаем, спасая жизнь, – и нет никакой гарантии на будущее. Никакой гарантии, что я проживу еще год. Никакой перспективы состариться. Меня наполняет чувство…

Я так резко останавливаюсь, что Элла едва не падает.

– Ты в порядке? – спрашивает она, сжимая мне руку.

Я киваю. Смущенно ей улыбаюсь, бормочу извинения, и мы продолжаем путь, но…

Числа не дают мне покоя.

В конце концов, не поднимая взгляда, я спрашиваю:

– Кто-нибудь знает, какое сегодня число?

И кто-то отвечает, голос из толпы, я не могу определить кто. Подтверждает мою догадку.

Завтра – мой день рождения.

Мне исполнится двадцать лет.

Завтра.

Открытие как громом поражает меня. Этот день рождения, безусловно, будет отличаться от прежних, потому что моя жизнь меньше чем за год кардинально изменилась. Почти все теперь по-другому. Год назад я сам был другим. Мучился из-за ужасных, губительных отношений с чуждым мне человеком. Год назад тревожность так портила мне жизнь, что достаточно было побыть наедине с собой каких-то пять минут, и я потом долго страдал. Я целиком и полностью зависел от ежедневных дел и распорядка дня, намертво привязавших меня к бесконечному ужасу моей службы. Я без причины становился упрямым. С человечеством меня связывала лишь тоненькая ниточка. Я все время чувствовал себя диким, почти безумным. Мои мысли и страхи были такими мрачными, что я проводил почти все свое свободное время или в тире, упражняясь в стрельбе, или в недрах Сектора 45, занимаясь на тренажерах-симуляторах, созданных мной специально, тут мне нечем гордиться, для того, чтобы раз за разом убивать самого себя.

Это было год назад. Меньше чем год назад. Порой кажется, будто прошла целая жизнь. И когда я вспоминаю, каким я был и какой мне, тогдашнему, представлялась моя жизнь…

Меня постоянно и сильно унижали.

Сегодня не длится вечно. Счастье само не приходит. Счастье должно быть освобождено, отделено от шелухи страдания. Оно должно быть востребовано. Укрыто.

Защищено.

– Вы, наверное, хотите принять душ и переодеться, прежде чем встретиться с остальными? – спрашивает Нурия.

Ее звонкий голос выдергивает меня из задумчивости.

– Да, – быстро соглашаюсь я, – мне действительно требуется отдых.

– Без проблем. Встретимся в главной палатке за ужином через два часа. Покажу вам вашу новую резиденцию. – Она нерешительно продолжает: – Надеюсь, вы простите мою смелость, но я предположила, что вы… – она смотрит на нас с Эллой, – захотите жить вместе. Но, конечно, если это не так…

– Да, спасибо, – быстро говорит Элла. Ее щеки пылают. – Мы благодарны за вашу заботу.

Нурия довольно кивает. Потом поворачивается к Кенджи и Назире:

– Если хотите, я могу объединить ваши комнаты, так что в…

Кенджи и Назира отвечают одновременно:

– Что? Нет!

– Конечно нет!

– О, простите. – Нурия тут же извиняется. – Мне не следовало предлагать.

В первый раз за все время Назира выглядит взволнованной. Едва может выдавить из себя слова:

– Почему это вы решили, что нам нужна одна комната на двоих?

Нурия качает головой. Бросает на Касла смущенный взгляд и, кажется, расстраивается.

– Не знаю. Простите. Мне показалось…

– Лучше отдельные комнаты, – резко перебивает Кенджи.

– Превосходно, – как-то слишком уж радостно произносит Нурия. – Я покажу дорогу.

Я, удивленный, замечаю, как Касл тщетно пытается спрятать улыбку.

Наша резиденция, как назвала ее Нурия, больше, чем я ожидал. Я-то думал, мы в палаточном лагере, а тут, внутри палатки, хоть и небольшой, однако вполне себе настоящий дом. Есть кровать, маленькая гостиная, крошечная кухня и полноценная ванная комната. Меблировка скромная, но хорошей работы и чистая.

А когда входит Элла, сбрасывает туфли и падает навзничь на кровать, я даже могу представить нас вместе – когда-нибудь – в нашем собственном доме. Эта мысль вызывает во мне волну неоправданной эйфории.

А потом появляется страх.

Кажется, судьба-злодейка подсовывает всего лишь надежду на счастье вместо самого счастья. Однако в глубине души я настойчиво цепляюсь за эту надежду. Мы с Эллой преодолели то, что раньше я считал невозможным. Я и мечтать не мог, что она не перестанет любить меня после того, как узнает обо мне все. Я и представить не мог, что несчастье и ужас последних дней нас сблизят или что моя любовь к ней за эти две недели возрастет десятикратно. Я вырос, считая, что наслаждаться прелестями мира дано другим, не мне. Что мне предназначена одинокая суровая жизнь, лишенная радостей человеческого общения.

Но теперь…

Элла беззвучно зевает и сворачивается клубочком, прижимая к груди подушку. Ее глаза закрыты.

Я невольно улыбаюсь.

Удивительно, один лишь вид ее дарит мне умиротворение. Она снова шевелится, еще глубже зарывается в подушки; как, должно быть, она устала! И как бы мне ни хотелось сжать Эллу в объятиях, я решаю ее не беспокоить. Тихонечко оставляю ее и продолжаю исследовать наше новое временное жилище.

Оно мне нравится!

Здесь, в новой штаб-квартире, у нас больше личного пространства. Больше свободы. Здесь я гость, которому великодушно предоставили время принять душ и отдохнуть перед ужином. Никто не ждет от тебя руководящих действий. Нет корреспонденции, чтобы ею заниматься. Нет ужасных заданий, чтобы их выполнять. Нет гражданских, чтобы за ними надзирать. Нет невинных, чтобы их мучить. Я чувствую себя свободно. Кто-то другой всем этим руководит, не я.

Так странно и чудесно.

И как же хорошо быть рядом с Эллой – и телом, и душой. Быть самим собой, быть с нею, просто быть, дышать. Там, на той базе, мы с Эллой тоже жили в одной комнате, но ощущения дома ни разу не появлялось. Вокруг все было холодно и неприветливо. Я ненавидел то здание. Ненавидел ту комнату. Ненавидел каждую минуту той своей жизни. Те стены, мои комнаты, пропитанные ужасными воспоминаниями, душили меня. И хотя все здесь намного меньше, эта тесная квартирка уютна. Наше новое жилище чистое и безмятежное. Будущее здесь кажется возможным. Надежда обретает крылья.

Вот он – шанс начать все сначала.

Можно без страха мечтать, что однажды Элла станет моей навсегда. Моей женой. Моей семьей. Моим будущим.

Я никогда-никогда о таком и думать не смел.

Однако надежда гаснет быстрее, чем появилась. Замечания, высказанные Кенджи, вспыхивают у меня в голове, и я волнуюсь. Получается, сделать Элле предложение намного сложнее, чем я себе воображал. Видимо, надо составить план. Кольцо. Встать на колено. Как же нелепо. Не понимаю, почему нелепо, но это точно не для меня. Я даже не знаю, как все устроить. Не хочу никаких сцен. Для меня мучительно стать уязвимым на виду у всех или в незнакомой обстановке. Что же мне делать?..

Ладно, чтобы завоевать Эллу раз и навсегда, я справлюсь со всем этим. И на колено встану, если она так хочет. И предложение сделаю перед лицом всех ее друзей, если ей это так нужно.

Но больше всего меня страшит другое.

То, что Кенджи сказал сегодня. То, что потрясло меня до глубины души. Элла может мне отказать! Мне никогда не приходило в голову подобное чудовищное предположение, что она может мне отказать.

Конечно же, может.

Есть куча причин для отказа. Например, она еще не готова. Или ее вообще не интересует замужество. Или, возможно, она просто не захочет привязываться ко мне надолго.

От этих мыслей меня колотит.

Я самоуверенно полагаю, что наши с ней чувства одинаковы. Но из-за своей самонадеянности я часто оказывался в трудном положении, намного чаще, чем мне хотелось бы признаться даже самому себе, да и ставки сейчас слишком высоки, чтобы не принимать в расчет опасения Кенджи. Я совершенно не готов узнать, во что превратится мое сердце в случае ее отказа.

Я глубоко и с силой вдыхаю воздух.

По словам Кенджи, Элле нужно подарить кольцо. Он оказался прав во многом, что касается наших с ней отношений, и сейчас я склонен довериться ему в этом вопросе. Только совершенно не представляю, где здесь найти кольцо. Может, когда мы вернемся домой, где я знаю каждый уголок…

А тут?

Слишком многое надо обдумать.

Столько, что я просто недоумеваю, как можно тратить время на обдумывание такого, да еще в такое время? Отец, очевидно, возродился, а у меня даже минутки не появилось, чтобы разобраться с этим, а также с другими разоблачениями чудовищных тайн. Нам еще бороться и бороться за наши жизни, за будущее мира.

Я крепко зажмуриваюсь. Наверное, я все-таки идиот.

Еще пять минут назад конец света был серьезным поводом, чтобы сделать Элле предложение: забрать все, что можно в этом бренном мире – и ни о чем не горевать. И вдруг это решение кажется мне непродуманным. Наверное, в конце концов сейчас – не самое подходящее время.

Наверное, Кенджи был прав: у меня с головой не все в порядке. Наверное, потеря Эллы и возвращение всех воспоминаний…

Наверное, это действительно лишило меня ума.

Я отлипаю от стены, встряхиваю головой, чтобы прочистить мозги. Прохожу по остальной части нашей палатки, заглядываю в ванную комнату. Водопровод, замечательно. На самом деле, чем больше я осматриваюсь, тем больше понимаю: это не палатка вовсе. Тут самые настоящие полы и стены, только потолок сводчатый. Похоже на отдельный домик. Палатки просто прикрывают его сверху… и как я полагаю, служат для какой-то, пока непонятной, цели.

Десять лет, по словам Нурии.

Десять лет они тут живут, здесь их дом. Они и в самом деле нашли способ, как из ничего сделать все.

Ванная комната нормального размера – есть где двоим развернуться, хотя для самой ванны места не хватило. И я совсем не ожидал, что у них есть водопровод и личные принадлежности для каждого. И чем больше я смотрю на душ, тем отчаяннее мне хочется смыть с себя всю грязь последних недель. Я всегда очень болезненно относился к личной гигиене, даже в тюрьме, кроме того, я давно не принимал душ с хорошим напором горячей воды, и сопротивляться соблазну нет никаких сил.

Я уже скинул с себя почти всю одежду, как слышу: Элла зовет меня, ее сонный голос доносится из нашей спальни. Или спальной зоны, уголка, где стоит кровать.

– Да? – откликаюсь я.

– Куда ты ушел?

– Хотел принять душ. – Едва сдерживаюсь, чтобы не завопить.

Разделся и встал под душ, а ручку повернул не туда, и на меня хлынула ледяная вода. Вот досада! Отскакиваю и чуть не сшибаю Эллу с ног.

Она уже у меня за спиной.

Не знаю, что меня заставляет: привычка, инстинкт, чувство самосохранения, но я хватаю с ближайшей полки полотенце и прикрываюсь. Не понимаю, почему я вдруг застеснялся, мое тело мне всегда нравилось, нравилось, как я выгляжу обнаженным.

Однако Элла застала меня врасплох, и я почувствовал себя беззащитным.

– Привет, любимая, – виновато улыбаюсь, – я тебя не заметил.

Элла, скрестив на груди руки, делает вид, что рассердилась, но я-то вижу, что она еле сдерживает смех.

– Аарон, – строго говорит она, – ты пошел в душ без меня?

От удивления даже не знаю что сказать. Потом решаюсь уточнить:

– Ты хочешь, чтобы мы вместе?

Она подходит вплотную, обнимает меня за торс и смотрит, хитро улыбаясь. Ее взгляд такой красноречивый, что я отпускаю полотенце.

Низким от волнения голосом шепчу ее имя.

Она прижимается плотнее, губами мягко касается моей груди, я боюсь даже шевельнуться. Она целует все настойчивее и настойчивее, обжигающими губами скользит вниз, по груди, по животу, во мне разгорается огонь. И зачем мне полотенце?

Я даже не замечаю, как оно падает.

Освободившимися руками глажу ее, осторожно обнимаю. Невероятно, как идеально совпадают наши тела, я слегка запрокидываю ее голову, рукой поддерживаю сзади за шею, нежно и долго целую, мое сердце разгоняет кровь с бешеной скоростью. Я обнимаю ее сильнее, она вдруг ойкает, невольно отшатывается, чуть не падает, я подхватываю ее, прижимаю к стене. Приподнимаю подол платья, осторожно касаясь пальцами бархатистой кожи, скольжу вверх по бедру, по животу. Коленкой я чуть раздвигаю ее бедра, и она тихо гортанно вскрикивает – вот так ее чувствовать, слышать, быть источником ее нарастающего удовольствия и желания…

Это сводит меня с ума!

Лицом прижимаюсь к ее шее, мои руки скользят вверх, под платьем я ощущаю ее горячую гладкую кожу. Я так скучал по ней, по ее телу. Скучал по запаху ее кожи, скучал по легкому прикосновению, будто перышком, ее волос. Я целую ее шею, стараясь не замечать напряжения, отчаянного настойчивого желания продвинуться дальше, вперед, к сумасшествию. Тупая боль нарастает внутри меня и требует, требует, чтобы я развернул ее и затерялся в ней здесь, прямо сейчас, а она шепчет…

– Как… ну как тебе всегда так хорошо удается?

Она льнет ко мне, ее полузакрытые глаза блестят от возбуждения. Лицо горит. Ее слова полны страсти.

– Как тебе удается так заводить меня?

Я отрываюсь от нее.

Тяжело дыша, отступаю на два шага, пытаюсь обрести над собой контроль, а ее глаза распахиваются, руки замирают.

– Аарон? – спрашивает Элла. – Что…

– Сними платье, – тихо прошу я.

В ее глазах мелькает догадка.

Она ничего не говорит, только внимательно смотрит, как я наблюдаю, пригвожденный к месту сильнейшей агонией, в то время как она освобождает себя от платья. Ее руки слегка дрожат, глаза горят, ждут, желают. Она стягивает платье и позволяет ему упасть на пол. Я упиваюсь ею; я теряю рассудок.

Какая же она красивая! Безумно красивая!

Мое сердце бешено колотится.

По моей просьбе она снимает лифчик. Секундой спустя к нему на полу присоединяются трусики. Не могу отвести от нее взгляд, мой рассудок не в состоянии охватить все совершенство этого счастливого мгновения. Она так восхитительна, что я чуть дышу. Едва могу осознавать, что она – моя, что она хочет меня, что она любит меня. Не слышу даже себя, так грохочет пульс у меня в ушах, сердце отчаянно стучит, словно оно где-то в черепной коробке. Мне сносит крышу от одного ее вида, оттого, что она стоит передо мной, уязвимая и сгорающая от желания. Господи, о таком я мог только мечтать! Я теряю рассудок.

Подхожу к ней и подхватываю ее, она удивленно вскрикивает и отчаянно льнет ко мне, я поддерживаю ее под бедра, ее ноги обхватывают меня за талию. Мне нравится ощущать тяжесть ее мягкого, гибкого тела. Мне нравится ощущать ее близость. Мне нравится, как ее руки обнимают меня за шею, а бедра – за пояс. Мне нравится каждый дюйм ее тела, прильнувшего ко мне, нравится, что она уже готова, ее бедра раскрыты. Когда она руками касается моей обнаженной спины, я еле сдерживаюсь, чтобы не отодвинуться от нее. Я больше не хочу стесняться шрамов на спине. Не хочу, чтобы что-то во мне было для нее под запретом. А хочу, чтобы она знала меня всего, и как бы ни было мне тяжело, я, закрыв глаза, заставляю себя расслабиться под ее прикосновениями, в то время как она скользит ладонями по спине, плечам, рукам.

– Ты просто потрясающий, – нежно говорит Элла. – Я всегда тобой восхищаюсь. Не имеет значения, сколько раз я видела тебя без одежды, я всегда восхищаюсь. Нечестно, что кто-то может быть таким безумно красивым.

Она смотрит на меня, она пристально смотрит на меня, будто ждет ответа, а я не могу говорить. Боюсь словом разрушить очарование. Беспредельное желание, которого я прежде не знал, отчаянное, полное боли желание накрывает меня с головой, я тону. Мне нужна она. Нужна. Сейчас. Я глубоко неуверенно вдыхаю и несу ее под душ.

Она вскрикивает.

Струя горячей воды сильно и жестко бьет нас, я прижимаю ее к стене и растворяюсь в ней так, как никогда прежде. Поцелуи все глубже, все отчаяннее. Жар, как взрыв. Все между нами дикое и необузданное, и уязвимое.

Я теряю счет времени.

Не знаю, сколько мы здесь. Не знаю, на сколько времени я себя потерял. Она вскрикивает, сжимая мои руки так, что ее ногти впиваются мне в кожу, ее крики глушит моя грудь. Чувствую слабость, дрожь, она обвисает в моих руках; я одурманен мощью ее эмоций: нескончаемые волны любви и желания, любви и доброты, любви и радости, любви и нежности. Столько нежности.

Даже слишком.

Я отхожу к стене и снова теряю счет времени, когда она прижимается щекой к моей груди и держит меня, наши тела мокрые, ослабевшие от страсти. Наши сердца колотятся так сильно! Я поцелуями прохожу от изгиба ее плеча к шее. Я забываю, где мы, забываю обо всем, просто держу ее, горячая вода стекает по моим рукам. Я все еще немного дрожу. Мне страшно ее отпускать.

Джульетта

Элла

Я просыпаюсь как от толчка.

Обсохнув после душа, мы с Аароном рухнули в кровать и сразу провалились в сон.

Сколько сейчас времени – даже не представляю.

Аарон всем телом прижимается ко мне, одна его рука – у меня под головой, а другая – на талии. Так приятна тяжесть его рук, она дарит ощущение безопасности, совершенно не хочется двигаться, но…

Понимаю, что, наверное, мы все-таки должны выбраться из постели.

Я вздыхаю, ненавижу себя за то, что приходится его будить – он кажется таким уставшим, – и медленно поворачиваюсь в его объятиях.

Аарон лишь крепче прижимает меня к себе.

Притягивает меня еще ближе, так, что его подбородок оказывается у меня на макушке; лицом я утыкаюсь в его шею, и дышу прямо в него, руками глажу его сильные, четко очерченные мышцы рук. Все в нем такое необузданное. Мощное. Есть что-то в его сердце, дикое и пугающее, однако это заставляет меня любить его еще больше. Я скольжу пальцем по его плечу, по изгибу его спины. Он чуть шевелится и зарывается лицом в мои волосы, я чувствую его дыхание.

– Не уходи, – тихонько просит он.

– Что? – Я вздрагиваю от удивления. Приподнимаю голову, осторожно целую его в шею. – Аарон, – шепчу я. – Я никуда не ухожу.

– Вот и хорошо, – вздыхает он.

Я улыбаюсь.

– Но нам придется встать. Мы должны идти на ужин. Все будут нас ждать.

Он чуть дергает головой. Неодобрительно хмыкает.

– Но…

– Нет. – Он ловко помогает мне повернуться на другой бок. Грудью прижимается к моей спине и снова крепко-крепко меня обнимает. Тихим, хриплым от страсти голосом произносит: – Позволь мне наслаждаться тобой, любимая. Ты такая хорошая.

И я сдаюсь. Таю в его руках.

Такие моменты я люблю больше всего. Тихое удовлетворение. Уютное спокойствие. Люблю ощущать тяжесть, тепло его обнаженного тела. Никогда прежде я не чувствовала такую близость к нему, как сейчас, когда между нами нет никаких преград.

Он нежно целует меня в висок. Умудряется прижать меня к себе еще ближе. И шепчет, щекоча, прямо мне в ухо:

– Кенджи сказал, что я обязан подарить тебе кольцо.

Я, смущенная, замираю. Потом разворачиваюсь и говорю:

– Что ты имеешь в виду?

Уорнер осторожно укладывает меня обратно. Утыкается подбородком мне в плечо. Его рука скользит вниз по моей руке, по изгибу бедра. Он нежно целует меня в шею раз, другой.

– Я не очень-то в этом хорош, любимая, и надеюсь, ты простишь меня, но я не знаю, как еще это сделать. – Пауза. – А если не сделаю, то мне конец.

Мое тело каменеет, сердце бешено стучит.

– Аарон, – шепчу я, затаив дыхание, – о чем ты говоришь?

Он не отвечает.

Я снова разворачиваюсь, и на этот раз он меня не останавливает. У него блестят глаза, огонь страсти обжигает, я замечаю, как дергается его кадык. У него на щеке прыгает жилка.

– Выходи за меня замуж, – шепчет он.

Я, веря и не веря своим ушам, смотрю на него, мне трудно дышать; сомнение и радость, столкнувшись во мне, породили бурю эмоций, от которой у меня кружится голова. И выражение его глаз – в них надежда и страх – едва не убивает меня.

У меня текут слезы.

Я закрываю ладонями лицо, но всхлип удержать не могу.

Он нежно отводит мои ладони от лица.

– Элла? – чуть слышно зовет.

Я обнимаю его за шею, плачу и плачу. Он спрашивает, немного нервничая:

– Милая, скажи, мне надо знать, это – «да» или «нет»…

– «Да». – Я почти кричу от волнения. – «Да». «Да» всему, что связано с тобой. «Да», всегда рядом с тобой. «Да».

Уорнер

Это и есть радость?

Я чуть не умер.

– Аарон?

– Да, любимая?

Она берет мое лицо в ладони и целует, целует так сильно и страстно, что мое сердце начинает бешено стучать, а с разума спадают оковы.

– Элла, – произношу я. – Будь моей женой.

Она опять меня целует, у нее опять катятся слезы, и внезапно я себя не узнаю. Не узнаю руки, тело, сердце. Я обновился. Стал другим.

– Я люблю тебя, – шепчет она, губами касаясь моих губ. – Очень-очень.

– Ты любишь меня после всего. Чудо какое-то!

Она, улыбаясь, качает головой, гладит меня по щеке.

– Какой ты смешной. Любить тебя так просто.

Даже не знаю, что сказать. Что ответить.

Ответа она, кажется, и не ждет.

Я тянусь к ней, опять целую ее, вдыхаю ее запах, мысли уносятся далеко-далеко, я грежу о будущем, нашем с ней будущем. Нежно привлекаю ее к себе на колени, и она, забравшись на меня, устраивается сверху, плотно-плотно прильнув ко мне всем телом, прижавшись щекой к моей груди. Я обхватываю ее руками, ладонью глажу по спине. Кожей чувствую ее легкое дыхание, ее ресницы при каждом взмахе щекочут мне грудь. Все! Я никогда-никогда не покину эту кровать.

Между нами устанавливается чудесное уютное молчание.

– Ты просил меня выйти за тебя замуж, – тихонько напоминает она.

– Да.

– Ух ты.

Я улыбаюсь, невыразимая радость наполняет сердце. В эти дни я едва себя узнаю. Не припомню, когда в последний раз я столько улыбался. Даже не знаю, как это назвать.

Счастье.

Будто мое тело подхватило течение и несет куда-то прочь от меня.

Я легонько касаюсь ее волос. Пропускаю между пальцев мягкие шелковистые пряди. Потом поднимаюсь и сажусь в кровати, она тоже садится и, смущаясь, краснеет от моего пристального взгляда, когда я как завороженный любуюсь ею. У нее большие яркие глаза. Пухлые розовые губы. Она безупречная, идеальная, здесь, в моих объятиях, прекрасная в своей наготе.

Я прижимаюсь лбом к изгибу ее плеча, губами слегка касаюсь ее кожи.

– Я люблю тебя, Элла, – шепчу я. – Я буду любить тебя до конца жизни. Я дарю тебе свое сердце. Пожалуйста, не возвращай его мне.

Она не говорит ничего целую вечность.

Наконец чуть шевелится, рукой касается моего лица.

– Аарон, – шепчет она, – посмотри на меня.

Я отрицательно машу головой.

– Аарон.

Я медленно поднимаю голову, смотрю ей в глаза, у нее милое и печальное лицо, полное любви. Я вновь любуюсь ею, внутри меня что-то смягчается, и только она собралась что-то сказать, как в комнате раздается затейливый звон.

Я застываю.

Элла хмурится. Оглядывается.

– Очень похоже на дверной звонок, – замечает она.

Жаль, но она права.

Я откидываюсь назад, хотя Элла так и сидит на моих коленях. Так хочется, чтобы закончилось это вторжение. Хочется вернуться к нашему разговору. Хочется воплотить свой план в жизнь и провести остаток ночи в кровати вместе с моей обнаженной безупречной невестой.

Опять звонок! Не сдерживаюсь и сквозь зубы произношу нечто неджентльменское.

Элла, удивленная, смеется.

– Ты что, ругаешься?

– Нет.

Третий звонок. Таращусь на потолок, пытаясь прояснить голову. Надо заставить себя подняться, одеться. Должно быть, тревога или еще…

Вдруг слышу:

– Эй… я вообще-то не хотел приходить, ясно? Действительно не хотел. Ненавижу быть засранцем. Но меня прислал Касл, потому что вы, ребята, пропускаете ужин. Уже поздно, и все немного беспокоятся, а вы даже не отвечаете на звонок, и… да откройте уже эту чертову дверь…

Не могу поверить своим ушам. Не могу поверить – опять он. Он, как всегда, ломает мне жизнь.

Убью его!

Вскакиваю, на ходу, спотыкаясь, натягиваю штаны и рывком, чуть не сорвав с петель, распахиваю дверь.

– Если никто не умер, не умирает и нас не атакуют, то исчезни, прежде чем я закончу говорить.

Кенджи, сощурив глаза, смотрит на меня, а потом протискивается в комнату. Я настолько возмущен его наглостью, что готов сию же секунду прибить на месте.

– Джей? – Он, входя в комнату, оглядывается. – Ты здесь?

Элла подтягивает простыню к самому подбородку.

– Привет, – улыбается она смущенно. – Что ты здесь делаешь?

– Эй, а будет здорово, если я по-прежнему буду звать тебя Джей? – говорит он. – Я знаю, твое имя Элла и все такое, но я всегда звал тебя Джей, знаешь, пусть так останется?

– Ты можешь звать меня Джей, – соглашается она. Потом хмурится: – Кенджи, что-то не так?

У меня вырывается яростный стон.

– Убирайся, – почти рычу на него. – Не знаю, зачем ты здесь, и знать не желаю. Мы хотим, чтобы нас не беспокоили. Никогда.

Элла посылает мне предостерегающий взгляд. И снова, игнорируя меня, обращается к Кенджи:

– Все хорошо. Я не возражаю. Что-то не так?

– Все так, – отвечает Кенджи. – Просто твой парень не хочет слушать меня, а я хотел лишь сообщить, что уже полночь, и нам действительно нужно, чтобы вы, ребята, пришли в столовую как можно быстрее, ладно?

Он многозначительно смотрит на Эллу, и ее глаза расширяются. Она кивает ему в ответ. Внезапно я ощущаю ее возбуждение, и оно меня смущает.

– Что происходит? – снова спрашиваю я.

Однако Кенджи уже уходит.

– Брат, тебе нужно есть что-то мучное, типа пиццы. – Он хлопает меня по плечу. – У тебя совсем нет жирка на животе.

– Что? – Я приподнимаю брови. – Это не…

– Шучу. – Он задерживается в дверях. – Шучу, – повторяет он. – Черт, это была просто шутка.

И наконец Кенджи закрывает за собой дверь. Я поворачиваюсь к Элле.

– Что происходит? – недоумеваю я.

Она только улыбается.

– Нам нужно одеться.

– Элла…

– Обещаю, потом тебе все объясню.

– Что-то случилось? – беспокоюсь я.

– Нет… Просто… Я безумно рада снова встретить всех из «Омеги пойнт», а они в столовой нас уже заждались.

Она, завернувшись в простыню, встает с кровати, и я вынужден стиснуть кулаки, чтобы сдержаться, не сдернуть с нее одеяние и не прижать ее к стене.

И прежде чем я успеваю ответить, она исчезает в ванной комнате, простыня, как мантия, тянется следом.

Я иду за ней.

Элла ищет свою одежду, не замечая меня, ее платье лежит на полу в углу, где она еще не смотрела. Сомневаюсь, что она захочет снова надеть это окровавленное платье. Надо сказать ей, что я видел шкаф, полный простой повседневной одежды, которую нам, по всей видимости, одолжили.

Может быть, позже.

Сейчас я подхожу сзади, обнимаю ее за талию. Она вздрагивает, простыня скользит на пол.

– Элла. – Нежно привлекаю ее к себе. – Милая, ты должна мне сказать, что происходит.

Я медленно разворачиваю ее. Она смущена. Она всегда смущается при виде своего обнаженного тела.

– Я не одета.

– Знаю, – улыбаюсь я, глажу ее по спине, всякий раз удивляясь ее мягкости, ее идеальным изгибам.

Как жаль, что нельзя сохранить это мгновение. Нельзя вновь и вновь его прожить.

Элла дрожит, и я крепче ее обнимаю.

– Это нечестно, – говорит она, обнимая меня. – Это нечестно с твоей стороны, что ты можешь все прочувствовать. От тебя невозможно ничего утаить.

– Нечестно то, что ты собираешься одеться и заставить меня покинуть ванную неизвестно зачем.

Элла пристально смотрит на меня, и, хотя улыбается, она явно нервничает. Я могу ощущать ее беспокойство, ее сердце находится в двух местах сразу.

– Аарон, – нежно спрашивает она, – ты не любишь сюрпризы?

– Я их ненавижу.

Она смеется и качает головой.

– Да, мне следовало знать.

Я пялюсь на нее и жду объяснения.

– Они убьют меня, если я тебе скажу, – говорит она. Потом, посмотрев мне в глаза, поспешно добавляет: – Нет, нет… не в прямом смысле. Просто… – Наконец решившись, она тяжко вздыхает и, не смотря мне в глаза, признается: – Мы устраиваем вечеринку в честь твоего дня рождения.

Наверняка я что-то не так услышал.

Джульетта

Элла

Мне стоило большого труда заставить его поверить мне. Он хотел знать: откуда всем известно, когда у него день рождения, и как мы смогли запланировать вечеринку, если мы сами понятия не имели, что самолет потерпит крушение именно здесь, и зачем кому-то устраивать для него вечеринку, и он совершенно не уверен, что ему нравятся вечеринки, и так далее, и так далее.

Расспросы не заканчивались вплоть до самой столовой. Лишь когда все прокричали ему «С днем рождения!», он наконец мне поверил. Конечно, ничего грандиозного не вышло. Нам не хватило времени как следует подготовиться. Я помню дату его рождения с того самого дня, когда он рассказал мне об ужасном подарке, что отец каждый год преподносил ему. И поклялась себе: когда-нибудь его жуткие воспоминания я заменю на прекрасные. И что изо всех сил постараюсь, раз и навсегда, развеять ту тьму, что омрачала его детство.

Когда Кенджи меня нашел, я сказала ему про день рождения Уорнера и взяла с него обещание, что, несмотря ни на что, мы хоть немножечко попразднуем.

Но это…

Превзошло все мои ожидания. Я думала, что, учитывая недостаток времени, мы просто соберемся, споем «С днем рождения тебя», или, может, съедим десерт, но это…

Настоящий торт!

Торт со свечками, которые так и ждут, чтобы их зажгли.

Все из «Омеги пойнт» здесь – целая куча знакомых лиц: Брендан и Уинстон, Соня и Сара, Алия, Иан и Касл. Нет только Адама и Джеймса. Зато у нас появились новые друзья…

Здесь Хайдер. Стефан. Назира.

А еще новые знакомые. Члены Прибежища. Все пришли и собрались вокруг самого обычного, незатейливого тортика, на глазури которого выведено:

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, УОРНЕР

Буквы написаны не очень аккуратно. Глазурь не самая идеальная. И все же, когда кто-то тушит свет и зажигает свечки, Уорнер рядом со мной замирает. Я сжимаю его ладонь. Он смотрит на меня, и в его глазах я замечаю нечто новое. Трагическое и прекрасное: что-то непреклонное никак не желает уходить, и в то же время появилось нечто детское: определенно, это радость. На миг мне кажется, что ему больно.

– Аарон, – шепчу я, – все хорошо?

Он несколько секунд не отвечает, потом наконец кивает. Только раз, – но этого достаточно.

– Да, – тихо говорит он. – Все хорошо.

Мне становится легче.

Завтра будет борьба с болью и опустошением. Завтра начнется новая череда невзгод. Назревает мировая война. Битва за наши жизни – за весь мир. Будущее неизвестно. Но сегодня вечером я хочу веселиться. Мы будем отмечать каждое радостное событие, маленькое и большое. Дни рождения и встречи. Мы найдем время для счастья. Ибо как мы сможем выстоять против тирании, если сами наполнены ненавистью? Или еще хуже…

Пустотой?

Я хочу помнить больше праздников в нашей жизни. Я хочу помнить больше радостных моментов. Я хочу позволить себе стать счастливой. Я хочу всегда помнить смешное выражение лица моего любимого, когда его заставили задуть, в первый раз в жизни, свечи на праздничном торте в честь его дня рождения.

Ведь за что, в конце концов, мы боремся? За что?

За возможность радоваться жизни.

Content

Тахира Мафи
Одолей меня

Укрой меня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Одолей меня

Кенджи

Уорнер

Кенджи

Джульетта

Кенджи

Уорнер

Кенджи

Джульетта

Кенджи

Уорнер

Кенджи

Джульетта

Кенджи

Уорнер

Кенджи

Джульетта Элла

Кенджи

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла

Уорнер

Джульетта Элла