Юлия Тупикина

Как разбудить в себе Шекспира. Драмтренировка для первой пьесы

© Тупикина Ю.В., текст, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Для кого эта книга

Написать пьесу, поучаствовать в триатлоне или сыграть в хоккей – все это возможно, даже если раньше вы этого не делали. Создание художественного текста, как и любая спортивная цель, требует регулярных тренировок, план которых содержится в этой книге – выберите лучший для себя путь. Книга будет полезна и тем, кто уже пишет – большое количество авторских упражнений и практических заданий разовьет ваше мастерство.

Разрешая себе пробовать новое, создавать свои собственные миры, переворачивать привычные представления – мы меняем жизнь вокруг себя: и свою собственную, маленькую, частную, и жизнь тех, кто прочитает нашу пьесу, рассказ или роман, кто посмотрит спектакль или фильм.

От автора

Почему «драмтренировка»? Развелось тут тренеров, каждый второй чему-то учит – коучи-фигоучи. Согласна, понимаю, сочувствую. Но давайте об этом чуть позже, а пока «за жизнь».

Однажды просыпаешься и понимаешь, что все это никуда не годится. Надо что-то менять. Исчезло ощущение счастья, а глубокая колея, по которой ты ходишь, раздражает до невозможности. Может быть, формально все даже и неплохо, но тошно смотреть на такую жизнь, ты просто пережидаешь ее, как запертый в душной маршрутке человек песню Стаса Михайлова. Надо немножко потерпеть, ну чуть-чуть, надо отдохнуть, отвлечься – надо, надо, надо… Ты идешь в театр или смотришь кино.

Там странные люди валяют дурака. Ты думаешь: вся эта богема, понятно. Я-то серьезный человек, у меня планы, у меня достижения. Хотя какие там достижения. В какой-то момент ты смотришь на артистов с завистью: им можно. Им можно заниматься нелепыми вещами, жить такой странной жизнью. И кажется, ты бы тоже хотел попробовать что-то такое. Но что? Любительский театр – так себе идея, в профессиональный уже не возьмут, в итоге ты меняешь прическу и успокаиваешься. Кажется, обошлось малой кровью. Проходит несколько дней. Однажды ты просыпаешься и понимаешь, что все это никуда не годится.

Интуитивно понятно, что там: на территории концертов, стихов, выставок, театров, художников, съемочных площадок, фестивалей, берлинских танцевальных клубов и любовных связей – бьется пульс жизни, спрятаны необъятные склады эндорфина. Но как получить пропуск на эти склады? Как не облизываться снаружи, а оказаться внутри? Чтобы искейп осуществился и колея превратилась в широкую дорогу с манящими далями, по которой ты летишь, улыбка до ушей и ветер свистит и щекочет.

Я сидела в подвале в центре Москвы в Трехпрудном переулке[1], вокруг меня были люди, они смотрели на актеров, которые в круге света читали пьесу. Пьеса была про то, как человек просыпается и понимает, что все это никуда не годится. Потом была следующая – что-то страшное, про смерть. И еще одна – про злую девушку, которая хамит, но ее дико жалко, потому что внутри у нее сплошное отчаяние от всей этой жизни. В общем, все это было про меня, мою жизнь, мой страх, все это было написано сегодняшним языком, неожиданно, ново – это ошеломляло. Потом началось обсуждение: каждый слушатель мог высказать любое свое впечатление, передать свои чувства – мы были вместе, и мы могли быть собой. Куратор обсуждения, Елена Ковальская, вызывала авторов пьес, и они выходили в круг света и тоже что-то говорили. В зале были красивые люди, в воздухе висела любовь. Они называли себя запросто: Миша, Женя, Саша. Я тоже встала и тоже что-то сказала, меня выслушали, но, конечно, не запомнили – я просто зритель, я снаружи. Очевидно, единственный способ оказаться своей на фестивале «Любимовка» – написать пьесу. Я только что закончила Высшие курсы сценаристов и режиссеров, где два раза в неделю на протяжении девяти месяцев сверхлюди Олег Дорман и Людмила Владимировна Голубкина вдыхали в нас жизнь, ну, или учили писать киносценарии. Я со сценарием «Велосипед» только что была замечена в «Кино без пленки» – конкурсе сценариев, который организовал Александр Молчанов. Доза эйфории получена, курсы закончились, а двери кино автоматически не открылись. Нужно было работать над мастерством.

Волга впадает в Каспийское море, Земля вертится, мойте руки перед едой, надо работать над мастерством, бла-бла-бла. Сколько полезного «надо», но это так скучно, что мы забиваем. Проще обесценить: зелен виноград, не очень-то хотелось становиться кинодраматургом, пойду учиться рисовать. А потом танцевать, фотографировать, плести макраме – да мало ли существует интересных занятий, а ведь есть еще покер. В том подвальчике в центре Москвы мне вдруг стало понятно, что тренироваться на территории театра – это большой фан.

Быть weird, делать неожиданные вещи, писать честные, искренние, экспериментальные тексты, называть вещи своими именами, дурачиться, пробовать, находить единомышленников – это очень приветствуется в театральном сообществе, созданном Михаилом Угаровым, Еленой Греминой и многими их соратниками. Ты оттачиваешь свое мастерство и воплощаешься – и колея исчезает. Разрешаешь себе побыть самозванцем, разрешаешь себе попытаться – и пишешь пьесу. Пьесу ставят в театре. Ты приходишь на премьеру. Смотришь спектакль, аплодируешь вместе со всем залом. Выходишь на сцену, берешь за руки артистов, и вы кланяетесь. Ты получаешь на карточку свой гонорар. Вообще, норм. Вот так просыпаешься однажды утром – и норм.

Итак, вы держите в руках книгу с названием, которое ничего не гарантирует. Она написана на основе моего десятилетнего опыта работы драматургом (преимущественно театральным) и пятилетнего опыта работы драматренером (индивидуальным и групповым). Пьесы моих учеников побеждали на драматургических фестивалях и были поставлены в театре. Непонятно, что в этой книге внутри, страшно потерять время, а писать пьесу еще страшнее – вдруг не получится. В общем, у меня есть еще несколько замечаний, и мы взлетаем:

1. Все, что вы прочитаете здесь, противоречиво. Со всем можно поспорить. Автор – практик чистой воды, не театровед, автор исходил из концепции того, что противоречива сама жизнь, и только ухватив противоречие, можно что-то в ней понять. То есть написать противоречиво и было целью автора. Проще на время принять этот принцип и перестать сопротивляться.

2. Книга не описывает такое огромное и крайне важное явление, как документальная пьеса. Ну невозможно объять необъятное. И давайте условимся, что пьеса – это любой текст для театра, даже если он похож на прозу или стихи. Главное здесь – драматургическая структура внутри. Поэтому если вы не планировали писать именно пьесы, а хотите попробовать себя в прозе, сценариях, стихах, то эта книга вам тоже пригодится – тут многое касается универсальных писательских принципов, способов и инструментов.

3. Слева капслоком пишем имя персонажа, ставим точку и после нее его высказывание, которое называется реплика. Авторский текст в пьесе оформляем курсивом и называем ремарка.

Я благодарю этих людей и эти организации за их благотворное влияние на меня, вольное или невольное, за то, что вдохновляли, учили и/или поддерживали: мою маму Людмилу Ивановну, мою дочь Василису, Иру Волкову, Джулию Кэмерон, Дмитрия Шилова, Олега Дормана, Николая Коляду, Александра Молчанова, Михаила Дурненкова, Евгения Казачкова, Сабину Нарымбаеву, Владимира Мирзоева, Веру Сердечную, фестиваль «Любимовка», Михаила Угарова, Елену Гремину, Максима Курочкина, Марину Разбежкину, Павла Руднева, Кристину Матвиенко, Елену Ковальскую, факультет филологии и журналистики Красноярского государственного университета (курс 1995–2000).

Пользователи ФБ, которые оставили комментарии под моим постом про будущую книгу, благодаря которым я рискнула эту книгу написать: Нина Каракашева, Татьяна Загдай, Вера Сердечная, Серафима Орлова, Алла Лиманская, Аня Рубцова, Наталья Непомнящих, Вадим Прусаков, Мария Вольфсон, Тампулинец Ким, Антон Прокопович, Елена Помазан, Анастасия Мартцинковская, Ольга Павлович, Людмила Прудникова, Айдар Ахмадиев, Юлия Бочарова, Александр Шевченко, Лана Ужвий, Оксана Цехович, Мария Михелева, Константин Солдатов, Светлана Маркелова, Сергей Давыдов, Полина Шабаева, Дмитрий Данилов, Алексей Кастусик, Анна Богачева, Игорь Яковлев, Константин Блюз, Айсылу Кадырова, Роман Виктюков, Ольга Головина, AliceKate, Ира Жукова, Вит Коралев, Елена Плютова, Белла Кирик, Елена Королева.

Как пользоваться этой книгой

В конце каждой главы находится список упражнений, это и есть ваша тренировка мастерства. Выполнять упражнения можно выборочно и нелинейно. Начиная с первого упражнения вы столкнетесь с термином «эссе» – не стоит его пугаться: здесь подразумевается сочинение, которое вы пишете в любой форме, какая вашей душе угодна. Можно писать в ноутбуке, компьютере, телефоне, планшете, а можно – в бумажном блокноте, на листах А4, в тетради, на кусочках обоев, как футуристы, – где захотите. Все выполненные вами упражнения пополнят ваш писательский сундук и могут стать основой не одной новой пьесы, и не только пьесы, поэтому храните свои эссе и перечитывайте, пользуйтесь ими, монтируйте из них новые тексты.

Первая глава посвящена правильной настройке, в том числе работе с ограничивающими убеждениями. Если вы достаточно мотивированы, то список барьеров можно пропустить и перейти к принципам – уязвимость, очки заготовленных представлений и т. д. Если вы считаете, что с принципами все ясно, и вам не терпится перейти уже к написанию своей пьесы, то начинайте делать упражнения с главы «О чем писать?» – выборочно, те из них, к которым лежит душа. Итогом вашей работы станет сформулированная тема будущей пьесы и месседж. Глава «О ком писать?» содержит важный этап – выбор персонажей и составление Досье. После того как персонажи созданы и Досье составлены, можно писать синопсис будущей пьесы – краткое перечисление событий, пересказ сюжета.

Следующие две большие главы посвящены дионисийской и аполлонической драматургии – на этом этапе нужно определиться, кого в вашей пьесе будет больше: Диониса или Аполлона. Выполняя упражнения, вы сможете определить источники вашего вдохновения и форму. Изучив структуру диалога и такое явление, как подтекст, можно приступать к написанию диалогов и монологов своей новой пьесы.

Еще раз: не нужно выполнять упражнения все подряд, их очень много, потому что книга создавалась как интенсивный курс – и для новичков, и для продолжающих. Это курс, по которому вы можете работать от месяца до года и даже больше. Поэтому выбирайте те упражнения, которые вам хочется выполнить прямо сейчас, не переутомляйте себя.

Главный итог – ваша новая пьеса. У теории есть только один способ быть полезной – стать практикой, поэтому пробуйте, пишите, и дверь театра отворена вам будет, аминь!

Глава 1

Настройка

Зачем писать пьесы?

Если вы прочли предисловие, то, возможно, поняли, что писать пьесы – дело, способное принести счастье. До бонусов писательства мы еще доберемся позже, но они – некие частные переживания, которые не разглядеть с высоты птичьего полета, с высоты взгляда на человечество в целом. Иногда хочется посмотреть на все как Создатель.

Итак, появилось человечество – и сразу же появилось искусство: люди стали выцарапывать на стенах пещер простые сюжеты и портреты, отражать повседневные занятия и конфликты. Казалось бы, какая в этом может быть практическая польза? Никакой. Тем не менее потребность производить и воспринимать искусство, очевидно, была всегда. Культуролог Юрий Лотман писал: «Мы не знаем ни одного случая, чтобы люди сначала делали бы практические дела, а потом занимались бы искусством. Более того, общества без искусства не существует и не было». Почему?

Давайте вспомним два прекрасных греческих слова: хаос и космос.

Хаос (от др. – греч. Χαίνω – «раскрываюсь, разверзаюсь») в мифологии древних греков – изначальное состояние мира до появления чего бы то ни было. Так, поэт Гесиод рассказал эту историю в своей поэме «Теогония»: сначала был хаос, затем возникла вселенная, космос (др. – греч. «порядок»), пластически упорядоченное целое, структура. Другими словами, было нечто бесформенное, и появилась структура. Была жизнь, в которой все случайно и от тебя не зависит ничего, и появилась жизнь как связь причин и следствий, в которой от тебя может зависеть кое-что, в которой ты не случайная песчинка.

Человеку трудно жить в хаосе. Ему было трудно смотреть на мокрое нечто, он захотел дать ему имя, то есть определить ему место – так возникла «вода». Ему было мало – он нашел формулу: H2O. Появилась структура, человек вздохнул с облегчением. Но вопросов оставалось много – так возникли философия и искусство, а для любителей четких и однозначных ответов – религия. Философ Мераб Мамардашвили сказал: «Философия есть теоретически выполняемая борьба с одним вполне определенным элементом, а именно – борьба с хаосом, который существует реально». Тем же занимается и искусство – соединяет причины со следствиями, и каждый роман, фильм, спектакль, картина – новый слепок реальности, индивидуальная структура, как вновь рожденная снежинка. Каждая пьеса дает новый ответ на вопрос «как устроена жизнь», и человечество не устает спрашивать. Они все спрашивают и спрашивают, а мы все отвечаем и отвечаем, и этот процесс не прекратится никогда.

Лотман считал, что в будущем любому инженеру необходимо будет стать искусствоведом. Потому что произведение искусства – это совершенное устройство, сложная и виртуозная кибернетическая система с богатейшими возможностями, а не просто способ убить время, повысить настроение, отвлечься. Да, можно забить гвоздь микроскопом, но микроскоп создан для другого, и возможностей у него гораздо больше.

Для чего тогда нам искусство? Мераб Мамардашвили считал, что космическая ткань плетется из того, как мы распорядились выпавшим нам по законам предназначения уникальным опытом. Ключевое слово здесь – опыт. Мы проживаем жизнь, вырабатывая опыт, и он является концентратом смысла, концентратом структуры. То, как мы поняли жизнь, хранится в виде нашего опыта, которым можно делиться. Чем больше ценного опыта ты соберешь, тем больше у тебя шансов на выживание и тем больше смысла перед тобой откроется, а процесс познания бесконечен, мы не останавливаемся на этом пути добровольно.

Лотман: «Искусство – уже не “летом вкусный лимонад”, а возможность пережить непережитое, возможность приобрести опыт там, где нет опыта. Ведь жизнь нам фактически не дает опыта, потому что мы не можем второй раз переиграть жизнь». Искусство, говорит он, «есть вторая деятельность и огромная вторая жизнь, огромный опыт. <…> Оно расширяет наши возможности».

Да, жизнь не дает нам возможности вернуться назад и переиграть, мы выбираем один-единственный вариант, а это значит – мы все время утрачиваем возможность прожить другие варианты, испытать другое, мы все время испытываем утрату. Человек рождается с огромным выбором путей, и постепенно этот выбор исчерпывается, что увеличивает скорбь по его утрате. Искусство способно уменьшить эту скорбь.

На самом деле мы как будто становимся бессмертными, проживая истории вместе с героями фильмов, пьес, книг. Нам становится доступен тот опыт, которого мы не получили и, скорее всего, не получим в реальной жизни. И мы как потребители готовы платить за это знание.

Итак, в мире существует постоянный спрос на жизненный опыт, который и есть искусство. Мы как производители искусства удовлетворяем этот спрос – например, пишем пьесы.

Почему я предлагаю вам писать именно пьесы, а не, скажем, сценарии или рассказы? Зачем вообще нужен театр в современном мире? И разве не хватает современному театру пьес Шекспира, Чехова и Куни?

Писать именно пьесы я предлагаю потому, что двери театра распахнуты даже новичкам. Современный театр в России открыт для всех интересных пьес, даже если их написал никому не известный человек. Примеров – множество, даже пьесы новичков становятся спектаклями. Есть драматургические конкурсы, куда можно прислать пьесу, и, если ее посчитают интересной, она попадет в поле зрения театра. По сравнению с производством фильма производство спектакля дешевле, поэтому спектаклей ставят на порядок больше. Авторский гонорар за пьесу часто в несколько раз выше, чем гонорар за изданную прозу, особенно если пьесу поставили сразу несколько театров или, например, крупный столичный. Научившись писать пьесы, вы разовьете свои навыки создания интересных историй, запоминающихся диалогов и ярких персонажей, а это вам пригодится в любом виде литературы и даже в других профессиях – в маркетинге, продажах и т. д.

В современном театре идет борьба между двумя концепциями: театр как современное искусство и театр как музей. Современному искусству позволено многое, ему можно говорить современным языком о злободневном, давить на болевые точки, быть актуальным. Музею же этого не позволено – он должен быть консервами, не задевать, не дотрагиваться, не будоражить. По сути, спектакль-музей должен быть как «Старые песни о главном» – всем давно известное, всем понятное, ожидаемое, вызывающее благоговение, как икона. Театр-музей постепенно превращается в караоке-клуб для режиссеров: вот так я спою эту песню, а вы пели чуть-чуть по-другому, чуть выше или чуть ниже, в немного другой манере. Театру-музею достаточно иметь примерно 50 хитов, чтобы бесконечно их перепевать: несколько пьес Чехова-Островского-Шекспира-Вампилова-Володина, один Беккет с Ионеско, ну, и Куни-Камолетти, конечно. Если надоест – есть же проза, режиссер сам пишет себе инсценировку – и вуаля! – красиво, благородно, значительно. И безопасно – в наше время оскорбленных и доносящих групп граждан.

Я за то, чтобы цвели все цветы. Пусть в театре будут спектакли а-ля «Нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю» и на другой день – «Найн инч нейлз». Пусть раздают консервы, но предложат всем желающим и высокую кухню тоже. Многие театры поняли, что говорить современным языком о своем времени, держать руку на пульсе – это способ расширить аудиторию и выжить, ведь в театр приходит «свежая кровь»: молодежь, люди с активной жизненной позицией.

Барьеры

Как-то после одного короткого и бесплатного для аудитории мастер-класса ко мне подошел человек с претензией: «У вас про психологию, а я хотел про драматургию». Я тоже хочу прийти куда-то на полтора часа и выйти уже с профессией. Даже день готова потратить. Например, зашла с базовым немецким, а вышла уже со свободным.

Почему это не работает? Ну, во-первых, помните про десять тысяч часов, да? Которые надо потратить, чтобы начать что-то делать профессионально. Вот эту истину я бы преподавала с первого класса и довольно жестко: мыть руки, чистить зубы минимум два раза в день и десять тысяч часов на ремесло/навык/занятие. Только сюда не входит то время, которое вы слушали теорию, сюда входит только то время, которое вы работали – пиликали на скрипке, рисовали, бегали, строгали или, как в нашем случае, писали пьесу.

Во-вторых, наивное представление о том, что можно писать художественные тексты отдельно от своей души, от себя, просто на голом ремесле, разбивается о реальность. Нет, не залезая в психологию, в глубину, в человека, в себя, невозможно достичь сносного качества текста. Не интересны люди? Не идите в профессию писателя. Не разбираетесь со своей жизнью, с собой? Лучше пойти выучиться на ландшафтного дизайнера. Хотя хороший ландшафтный дизайнер – это тоже про психологию.

В-третьих, масса людей сворачивает с писательского пути по чисто психологическим причинам: не верят в себя, в профессию, в то, что это кому-то нужно. Обесценивают, соответственно, и себя, и профессию, и запрос общества на искусство. Это как прийти в секцию футбола и не верить ни в Криштиану Рональду, ни в свою ногу, и уйти со второй тренировки, даже не попытавшись.

Зачем вообще говорить о мотивации? Вы держите в руках эту книгу, вы потратили на нее деньги – недостаточно мотивации, что ли? Недостаточно. Оказывается, многие люди считают, что все можно купить, и за стоимость книги как бы автоматически приобрести и мотивацию написать пьесу.

Поэтому давайте пройдемся по самым вредным ограничивающим убеждениям, которые стоят между вами и новой пьесой.

Настоящие писатели знают о своем призвании с рождения, кого я обманываю

Когда юристу Анри Матиссу было 29 лет, он попал в больницу с приступом аппендицита. Мама принесла ему краски и открытки, чтобы было не скучно болеть. И Анри так увлекся рисованием, что после больницы начал серьезно учиться живописи – записался в школу. Теперь его картину можно купить за 32 млн евро, если повезет.

Домохозяйка Астрид Линдгрен, как и положено человеку ее пола в Швеции середины прошлого века, занималась семьей и воспитанием детей, но немного сочиняла для семейных журналов и рождественских календарей. А что случилось с промежутке с 1944 года по 1950-й, когда Астрид было уже 38–43 года? Она сочинила и опубликовала трилогию о Пеппи Длинный чулок, две повести о детях из Бюллербю, три книжки для девочек, детектив, два сборника сказок, сборник песен, четыре пьесы и две книжки-картинки. Кстати, раньше от женщины никто и никогда не ждал карьеры писателя, и все эти яркие и талантливые писательницы – Джейн Остин, Мэри Шелли, Жорж Санд, Шарлотта Бронте, Эмили Бронте, Вирджиния Вульф, Агата Кристи, Маргарет Митчелл, Сельма Лагерлеф, Урсула Ле Гуин, Харпер Ли – занимались литературой вопреки всему.

Умберто Эко опубликовал свой дебютный роман «Имя розы», когда ему было 48 лет. Грэгори Дэвид Робертс стал писателем в 51 год одновременно с публикацией «Шантарам». Марио Пьюзо написал «Крестного отца» в 49, за 40 было и дебютанту Борису Акунину. Пятидесятилетний бизнесмен Грэм Симсион продал свой IT-бизнес и пошел учиться creative writing, не имея никакого писательского опыта даже в качестве редкого хобби. Когда Грэму Симсиону было 56, роман «Проект Рози» завоевал издательства по всему миру.

Все эти факты говорят о том, что начать можно в любом возрасте, и необязательно должны быть какие-то знаки судьбы, говорящие о призвании. Мы так ленивы и инфантильны, что ждем, когда наше предназначение, словно мама, нежно возьмет нас под локоток и отведет в светлое будущее. Но эта мать занимается другими делами, так что приходится взрослеть и брать активную роль на себя.

Этим не заработаешь

Мир так стремительно меняется, что нет никакой уверенности в том, что твоя серьезная профессия завтра еще будет нужна. Недавно еще нужно было много рабочих и крестьян, сегодня автоматизация заменяет людей. И посреди всяческой неопределенности постоянным спросом пользуется умение слагать истории. Умеешь сочинять? Значит, сумеешь продать что угодно кому угодно. Владеешь нарративом? Значит, контролируешь ситуацию. Развил эмоциональный интеллект, занимаясь творчеством? Значит, победил в конкурентной борьбе тех, чье понимание людей (и прилагающееся к нему умение оценить ситуацию) не так сильно. В общем, сплошные бонусы.

Задумайтесь о том, что, один раз написав хорошую пьесу, вы можете продавать ее бесчисленное количество раз в течение многих лет. Как удобно: поработал один раз, а гонорары (и роялти – поспектакльные сборы) поступают все время, пока идет спектакль. А можно пьесу переделать в сценарий полнометражного фильма и получить большой гонорар. А можно из пьесы сделать роман и опубликовать его. Или сначала сделать роман, продать права на его экранизацию, самому написать сценарий и параллельно пьесу. В общем, если вы стали писать действительно талантливо и это впечатляет множество людей, то они будут покупать ваши тексты и такое занятие точно прокормит вас. Спросите автора «Гарри Поттера».

С другой стороны, есть риск остаться малооплачиваемым автором, гарантии, конечно, никакой, поэтому не храните яйца в одной корзине – пусть у вас будет несколько источников заработка.

Мне нечего сказать миру

Если всю свою жизнь вы прожили лишь как потребитель искусства – только смотрели, слушали, оценивали и наслаждались, но никогда не производили это самое искусство, – то ваше собственное высказывание, ваш собственный голос утонул во входящем потоке. Вы не узнаете, есть ли что-то, что вы можете сказать миру, или нет, пока не дадите вашему высказыванию появиться. Для этого необходимо начать диалог с собой, а как именно его вести и куда – вы узнаете в этой книге. И только проделав упражнения, проведя в диалоге с собой не один день, вы услышите многое, что хочет быть высказано вами. Нам всем есть что сказать, но поначалу наш голос еле шепчет, дайте ему возможность окрепнуть.

Имею ли я право? Как понять, талантливый я или нет?

Недавно я сделала себе татуировку – это слово «можно», оно поместилось на предплечье правой руки. И теперь я могу молча показывать руку, когда меня спрашивают, можно ли писать пьесы. Конечно, можно. Каждый имеет право попробовать, а записать себя в талантливые или бездарные можно чуть позже, когда появятся результаты. Да и не вы будете записывать.

Понимаете, установка «писательство – дело сакральное, оно для избранных» – хорошая защита от труса. Гораздо безопаснее сидеть на трибуне и оценивать под пивко, чем бегать под дождем за мячом, рискуя порвать мениск. Интересно, почему никто не считает, что выйти во двор и погонять мяч – дело сакральное? Напишите хотя бы одну пьесу, уж на одну пьесу вы точно имеете право, и материал на одну пьесу точно найдется. Там и втянетесь.

Вообще, мы всегда должны прилагать усилия, ведь, как говорил Мераб Мамардашвили, мы – шанс для других людей. «То, что мы называем призванием, или предназначением, человека, и есть уникальность его опыта – опыта, который он должен не упустить и родить из него то, что должно было в нем рождаться; иначе это уйдет в небытие и никем другим не будет компенсировано, никем другим не будет рождено. Это и называется призванием, или предназначением, – дать родиться рождающемуся, а с другой стороны, и самому родиться в нем – родиться в новых чувствах, мыслях и состояниях».

Допустим, спрашивает себя молодой Гоголь, выпускник гимназии, имеет ли он право быть писателем. Допустим, он спрашивает об этом даже не себя, а своих друзей, которые могут посмотреть со стороны и оценить. Николай Сушков: «Никто не думал из нас, чтобы Гоголь мог быть когда-либо писателем даже посредственным, потому что он известен был в лицее за самого нерадивого и обыкновенного слушателя». Итак, Гоголь получает такой фидбэк и сдается. И нет у нас ни «Ревизора», ни «Женитьбы», ни «Мертвых душ». Или, как это случилось, Гоголь переходит на второй уровень квеста и пишет поэму «Ганц Кюхельгартен», и даже публикует ее. Дальше идут отзывы от профессиональных критиков – поэму жестко критикуют. Слабак на месте Гоголя сдался бы и продолжал спокойно служить чиновником – вот же знак судьбы, провидение определенно говорит тебе: ты – бездарность! Но Гоголь выкупил весь тираж у книгопродавцев и сжег. И написал «Вечера на хуторе близ Диканьки», с которых и началась его слава.

Вывод такой: не нужно оценивать себя и свое право писать, предоставьте это другим людям, но дайте им несколько попыток. Тут побеждают терпеливые и сильные духом.

А вдруг я графоман?

Графоман – это первая стадия формирования писателя, куколка. Допустим, вы учитесь играть в теннис. Неужели вы сразу начнете играть как профи? Конечно, нет: сначала ваши движения будут корявыми и неуверенными. Так почему вы хотите сразу, с нуля, написать блестящий текст? Вы думаете, писательство – это так, ерунда, не сравнится с теннисом? Точно такое же занятие, требующее тренировки.

Ваши тексты имеют право быть слабыми и неубедительными, не ждите любви к ним со стороны жюри конкурсов, завлитов и режиссеров. Просто пишите еще, и эта куколка превратится в прекрасную бабочку. Мастерство нужно оттачивать, и тогда никто не назовет вас графоманом. В любом случае, не вам себя оценивать, просто делайте свое дело.

Чего точно не стоит предпринимать: засыпать драматургические конкурсы своими многочисленными пьесами, написанными под псевдонимами. Стремление влезть без мыла, обмануть, надавить, дожать – вот что называется поведением графомана. Не делайте так никогда.

Не могу начать

Представьте, что вы разделились на две фигуры: вы – это пони, который привязан за веревку к колышку и ходит по кругу. И вы – большой добрый хозяин, который подходит к нему и отвязывает веревку. И пони бежит на лужайку, превращаясь по дороге в английскую скаковую или орловского рысака.

Болото старых привычек затягивает – понимаю, сочувствую. Не можете начать писать? Ну что ж, бывает – некоторые люди не занимаются сексом, другие не плавают в море, третьи не катаются на лыжах, четвертые не едят еду – питаются праной, пятые не читают Рабле. Последних мне искренне жаль.

Если вы уже раздвоились на пони и хозяина и это начало помогать, но не совсем, сделайте второй шаг – сделайте что-то странное, чего не делали никогда. Если всегда работали строго днем до 18:00 – засядьте писать вашу пьесу ночью, напившись кофе и врубив бодрую музыку. Если всегда пытались писать ночью – поставьте будильник на 5 утра. Потанцуйте под «Guardthefort» Сhali 2na, Krafty Kuts, проявляя свое высказывание. Поезжайте в далекую деревню, снимите развалившийся дом и пишите там при свече или лучине. Бродите по городу всю ночь, заваливаясь на скамейки, чтобы настучать в телефон новые реплики, ремарки. Идите в клуб, скачите там до утра, а дома сразу принимайтесь за пьесу и пишите, пока не заснете. Займитесь долгим сексом, а после – пишите пьесу. Садитесь в автобус, метро, трамвай, электричку, смотрите в окно и в блокнот, ноутбук – и пишите. Купите билет в незнакомый город, где говорят на незнакомом языке, и не берите никого с собой, только вы и пьеса. Увольтесь с работы и пишите два месяца, питаясь впроголодь. Напейтесь, пишите. Влюбитесь, пишите. Переживайте неразделенную любовь, пишите. Придите в городской парк, сядьте рядом с водоемом и пишите, заглядывая в глаза комарам. Купите велосипед, поезжайте на нем в ебеня и там пишите. В общем, вы поняли: нужно все поставить с ног на голову, встряхнуть, спрыснуть, начесать все волоски дыбом, почувствовать, как ветер из левого уха уходит в правое, – и писать. Ну нет другого выхода: если вы купили эту книгу, значит, процесс пошел – так ломайте же скорлупу дальше.

Все уже написано до меня

«О Блоке я, например, не думаю, что он был умный человек и поэтому из ума мог что-то предсказывать. Он был абсолютно гениальный музыкальный инструмент, настроенный, как сейсмограф, на какие-то сдвиги, движения, происходящие в недрах сознания, души. <…> Он сделал себя сейсмографическим инструментом для измерения колебаний внутренней почвы всей европейской культуры». Мераб Мамардашвили сравнивает Блока с измерительным инструментом, подсказывая нам способ существования писателя в мире: до тебя написана бездна книг, снято столько же фильмов, но жизнь продолжается, и в ней происходят перемены. Все двигается, меняется, перерождается, обнуляется – и сегодня уже не так, как вчера. Вспомните, что еще совсем недавно мы и представить себе не могли, что самолеты перестанут летать, границы закроются и человечество поработит вирус. Но это произошло, и надо адаптироваться.

А значит, то, что было до, не имеет значения. Вы – уникальный прибор, вы фиксируете то, что происходит прямо сейчас и будет происходить в будущем. Вы – чувствительная антенна, которая ловит радиоволну, и ваша задача – передать звук чисто. Вы тот самый фильтр, через который люди процеживают хаос, чтобы получить ценные крупицы космоса – смысла, чтобы понять структуру, увидеть связь причин и следствий. Еще ничего не написано, все впереди.

Это не мое призвание, потому что если бы это было мое призвание, писать было бы так же легко, как и дышать

Расскажите это Густаву Флоберу. Как известно, он считал удачным днем только тот, когда удавалось придумать хотя бы одну хорошую фразу. «Жизнь я веду суровую, лишенную всякой внешней радости, – писал Флобер, – и единственной поддержкой мне служит постоянное внутреннее бушевание, которое никогда не прекращается, но временами стенает от бессилия. Я люблю свою работу неистовой и извращенной любовью, как аскет власяницу, царапающую ему тело. По временам, когда я чувствую себя опустошенным, когда выражение не дается мне, когда, исписав длинный ряд страниц, убеждаюсь, что не создал ни единой фразы, я бросаюсь на диван и лежу отупелый, увязая в душевной тоске».

А лучше всего расскажите это Симеону Столпнику, который 37 лет простоял на столпе – хотя делать это было нелегко, неудобно и, прямо скажем, мучительно. Страдания испытывает и Марина Абрамович, перформер, художник, мастер искусства выносливости.

Если пишется вам легко и приятно, то вы завернули куда-то не туда: скорее всего, придется все переписать. Легко может быть только совсем недолго, когда вы хорошо разогрелись и вошли в ритм работы. Остальное же время вы должны ясно слышать скрип заржавевшего механизма – это правдивый признак качественной работы. Для любителей физкультурных метафор: легко и приятно приседается со штангой? Значит, это не ваш вес. Нагружайте штангу больше, иначе пользы от таких занятий будет мало.

Нет вдохновения

Вдохновение – это наебка.

«Все вдохновение, – утверждал Флобер, – состоит в том, чтобы ежедневно в один и тот же час садиться за работу». То состояние потока, которое можно назвать вдохновением, зависит только от вас – это ваша задача организовать себе такое рабочее состояние. Более того, вдохновение должно стать вашей привычкой, ежедневной рутиной.

Ингмар Бергман, задумывая сценарий «Фанни и Александр», вдохновлялся творчеством Гофмана и Диккенса. Звучит так, будто он ждал, когда же волшебный импульс от прекрасной литературы проникнет к нему в душу. Но все было совсем не так: Бергман, тяжело переживая гнет судебного разбирательства по поводу неуплаты налогов, жил в Мюнхене. Депрессия становилась все жестче, он записал в дневнике: «Мой страх и действительность, его вызывающая, становятся просто несоизмеримыми». Чтобы выжить, он поставил себе задачу написать новый сценарий. И нашел чем вдохновиться, организовал себе вдохновение.

Как-то я посмотрела реалити-шоу о тех, кто отсидел в тюрьме – их пытались подготовить к нормальной жизни. Обычное шоу на выбывание – победителю доставался автомобиль. Так вот, к нормальной жизни не удалось вернуть никого, несмотря на помощь, мотивацию, спортивный интерес – через короткое время после шоу все вернулось на круги своя. Например, парень мечтал работать железнодорожником, но в училище не берут бывших зэков. И вот организаторы шоу с большим трудом устраивают его туда – учись, меняй жизнь. Но парень бросает учебу на третий день и бомжует. Победитель продал свою машину, чтобы купить наркотики, – и вот-вот снова сядет. И все так. То есть, оказывается, найти себе новую колею – колею, в которой у тебя будет работа, машина и не будет тюрьмы – непросто. Человеку недостаточно знать, КАК: что-то в его голове мешает ему жить по правильному алгоритму. Он не находит в себе сил поменять одну привычку (совершать преступления, принимать наркотики, сидеть в тюрьме) на другую (учиться, работать), а ведь только привычка меняет жизнь. Это касается не только бывших зэков, а вообще всех, иначе мы бы достигали целей молниеносно: больше бы зарабатывали, стройнели, бросали курить и пить, побеждали в IronMan, знали языки и прочее.

Тот же механизм работает в начале писательского пути: превратить творчество в привычку крайне непросто. Допустим, человек твердо решил стать писателем. В принципе, все доступно: тысячи книг по мастерству, семинары, онлайн— и офлайн-школы. Но однако же не пишется. Что мешает? Мешает твоя собственная колея, из которой ты не можешь выбраться. Модельера Рика Оуэнса спросили, как иметь такое же тело, которое имеет он в свои 59 лет? Да, Рик Оуэнс красавчик и атлетически сложенный человек, с которым многие мечтали бы заняться сексом. Он ответил, что для этого нужно тренироваться каждый день на протяжении 20 лет и при этом делать по крайней мере 100 приседаний. И любить эту рутину.

И все-таки иногда бывает такая вспышка, которую можно назвать словом «вдохновение»: когда мозг давно трудился, пытаясь сопоставить, понять смысл, почувствовать будущее – и внезапно пазл складывается. Так случилось с Менделеевым, когда он увидел свою периодическую таблицу во сне. Так было написано стихотворение «Заблудившийся трамвай» Гумилева: он просто шел ночью по улице, не спав, в расстроенных чувствах, и строчки сами пришли к нему. Но они бы никогда не пришли, и таблица Менделееву никогда бы не приснилась, если бы до момента озарения не было периода напряженной работы мозга.

Об этом хорошо рассказал поэт и художник Дмитрий Пригов: «Когда я стал осмысленно заниматься сложением стихов, <…> я переписывал их в тетрадь. Потом у меня появилась идея: было бы неплохо писать по одному стихотворению в месяц. Дальше пошло повышение нормы – три, пять, семь, десять. Плюс к этому я должен был каждый день рисовать. Так маховик и раскручивался. Но маховик был технической частью проблемы. Тогда же я понял, что только беспрерывное письмо позволяет найти что-то новое. Когда человек пишет редко, он практически обречен писать одно и то же. Самые интересные мои сборники и ходы были как бы случайно выловлены мною в непрерывном потоке».

Дмитрий Пригов говорит о создании потока – этот поток и можно назвать словом «вдохновение».

Меня будут критиковать, это больно

Первая пьеса Сары Кейн «Blasted» (1995) оказалась в центре крупнейшего театрального скандала: театральные критики назвали ее «отвратительной» и сравнили просмотр постановки с «окунанием головы в помойное ведро».

Вы можете сказать: это Сара Кейн, но в истории литературы не было, наверное, ни одного талантливого драматурга и писателя, на которого бы не обрушивалась критика. «Удивляемся безвкусию и дурному тону, господствующим в этом романе. Выражения: подлец, свинья, свинтус, бестия, каналья, ракалья <…> составляют еще не самую темную часть книги. Многие картины в ней просто отвратительны; например, изображение лакея, <…> утирание мальчику носа за столом <…> и прочее. Не понимаем, для кого автор малевал эти картины! Язык и слог самые неправильные и варварские», – так критиковал Греч поэму Гоголя «Мертвые души».

Критик Дмитриев находил в стихах Пушкина «небрежность, употребление слов языка книжного с простонародным без всякого внимания к их значению». С ним соглашался Булгарин: «Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль etcetera была так приманчива». Булгарин травил не только Пушкина: «Что же сделал Гоголь, чтоб прослыть великим писателем? Написал несколько сказок, повестей и рассказов, весьма забавных, начиненных малороссийским юмором, которые могут только рассмешить собранием карикатурных портретов и чудовищных вымыслов. Самое основание сказки “Мертвые души“ – нелепость и небывальщина».

Травили даже Флобера, блестящего стилиста! «Впечатление, остающееся после чтения романа Флобера [“Мадам Бовари“], не есть обыкновенное впечатление: это какая-то смесь отвращения и презрения, чего-то гнетущего, как кошмар, и томящего, как знойный день без капли воды для утоления жажды, чего-то оскорбляющего душу и пугающего воображение. <…> Крепок тот, кого не возмутит он до дна души!» – писала Евгения Тур. Впрочем, не одну Тур задел роман – вскоре после публикации Флобер и редактор журнала «Ревю де Пари» были привлечены к судебной ответственности за «оскорбление морали».

Вы боитесь негативных отзывов на ваш текст, но представьте себя на месте писателя, которого травит огромная государственная машина. Отвратительная грубая критика, клевета, издевательский тон публичных выступлений и выступлений в прессе, суды, отлучение от материальных ресурсов, от работы и заказов, невозможность опубликовать новые тексты – все это переживали Зощенко, Пастернак, Ахматова, Булгаков, Мандельштам, Бродский и многие другие.

И даже такие популярные и вроде бы признанные властью поэты, как Маяковский, получали от публики не только любовь. Например, сохранились записки, которые Маяковский получал на концертах. «Все ли поэты влюблены в себя вот так, как вы, ишь ты “солнце” ну и гвозданул». «Голос ваш сочен/Только противен на вкус/Потому-то я в Сочи/Вами не увлекусь», «Почему вы пишете такие хуевые вещи, как “Баня”?»

Огрести можно даже от брата-литератора, и не только при жизни. Помните, как называл Набоков Достоевского? «Дешевым любителем сенсаций, вульгарным и невоспитанным». А о лауреате Нобелевской премии по литературе Хемингуэе: «Я впервые прочел его в начале сороковых годов, что-то о колоколах, яйцах и быках, отвратительно» (в оригинале: bells, balls and bulls).

В общем, критиковать будут, иногда даже жестко. Но мир – не наша добрая мамочка, он не обязан нас целовать в попку и нежить. Примите это как неизбежную ступень на пути взросления.

Я перфекционист, моя планка установлена высоко

Видели таких людей, которые годами и десятилетиями пишут одну пьесу, снимают один фильм, сочиняют один роман и никому не показывают? Можно назвать это красивым словом «перфекционизм», но по сути за ним скрывается обыкновенная трусость. Человек боится все той же критики, негативной оценки – боится, что рухнет его корона грандиозности. Тут же спрятана лень – человек не хочет трудиться, работать над языком, героями, сюжетом. Он хочет, чтобы сразу все было идеально, без усилий. Но так не бывает, поэтому он продолжает мечтать и ничего не делать. Если ничего нет, то ты недосягаем для критики и можешь важно раздувать щеки и жестко троллить тех, кто посмел что-то сделать. Но ты сидишь на трибуне, в то время как настоящая жизнь разворачивается на футбольном поле.

Я написал пьесу, потому что мне было любопытно. Это разве серьезная мотивация?

В конце жизни Ингмар Бергман оглядывался назад и старался понять, что такое искусство и в чем заключались лично его мотивы. «И если я, несмотря на всю эту скуку, несмотря ни на что, утверждаю, что хочу заниматься искусством, то делаю это по одной простой причине. (Я отбрасываю чисто материальные соображения.) Причина – любопытство. Безграничное, неутоляемое, постоянно обновляющееся, нестерпимое любопытство толкает меня вперед, ни на минуту не оставляя в покое, полностью заменяя жажду общности, которую я испытывал в былые времена. Чувствую себя осужденным на длительный срок узником, внезапно выброшенным в грохот и вой жизни. Меня охватывает неуемное любопытство. Я отмечаю, наблюдаю, у меня ушки на макушке, все нереально, фантастично, пугающе или смешно. Я ловлю летящую пылинку, возможно, это фильм – какое это имеет значение, да никакого, но мне эта пылинка кажется интересной, посему я утверждаю, что это фильм».

Ну уж если Бергман создал столько шедевров из чистого любопытства, то нам с вами грех не воспользоваться таким прекрасным импульсом. Кстати, возможно, что жизнь на земле тоже возникла просто из любопытства.

Я – бездарность: моя пьеса не победила на конкурсе и не поставлена в театре

Что такое конкурсы? Это группа продвинутых читателей – театроведов, драматургов, режиссеров, завлитов, актеров, – которые ищут хорошие пьесы. Но представление о том, какая пьеса хорошая, а какая плохая, у всех может быть разным – «кому и кобыла невеста». Бывает, что новый экспериментальный текст оказывается непонятым жюри или, наоборот, в угоду эксперименту задвигается хорошо сделанная пьеса. Бывает, что на конкурс прислано очень много текстов, и среди этих сотен пьеса еще неизвестного автора может остаться незамеченной. А может быть, вашему тексту уделили достаточно внимания – просто действительно он менее талантливый, чем остальные. Что делать в такой ситуации? Писать следующую пьесу. А потом следующую. И следующую. Если вы написали пять больших серьезных пьес, и ни одна из них не была замечена, то… пишите шестую. Потому что только на практике вы имеете возможность повысить художественную ценность ваших текстов. У каждого свой путь, и ваш путь, возможно, длиннее, чем у кого-то другого. Учитесь, читайте современную драматургию, ходите на семинары, курсы и снова пытайтесь.

У меня нет времени и условий, чтобы писать

Никогда нет времени и условий для того, что неважно. И всегда есть время делать то, от чего зависит сегодня наша жизнь, здоровье, счастье. Все остальное отодвигается на задний план, в туманную область «неплохо было бы», и постепенно жизнь устаканивается до ритуалов, привычных паттернов – до колеи, о которой мы то и дело здесь вспоминаем. В какой-то момент эта колея перестает быть лучшим способом выжить, наоборот – становится самой большой преградой между вами и жизнью, вами и счастьем. И наступает точка бифуркации: вы хотите сделать рывок к переменам, но боитесь, старая оболочка трещит, но не лопается. Вам как будто не хватает сил, уверенности, гарантий, вы ждете, что вдруг из ничего возникнет какая-то особая поддержка, создадутся самые лучшие условия, появится бездна времени. Этого никогда не будет.

Уже больше года Гарсиа Маркес стучал по клавишам печатной машинки посреди бедной квартиры, семья задолжала кругленькую сумму мяснику, машина была заложена, детям то и дело было что-то нужно, жена нудила: «Не хватало еще, чтобы твой роман оказался плохим». До триумфа «Ста лет одиночества» оставалось совсем немного, но нужно было немного денег, чтобы разослать рукопись по издательствам. Тогда они заложили миксер и фен.

Нет времени и условий? Расскажите это Франсуа Рабле, который успевал быть врачом, философом, богословом, юристом, математиком, музыкантом, астрономом, кулинаром, переводчиком и писателем. Папа и мама сдали маленького Франсуа в монастырь, где он и учился вопреки всему – дедовщине и постоянным службам, которые прерывали его учебу и занятия литературой. А еще Рабле могли сжечь за «ересь», как его друга Этьена Доле.

Расскажите это Михаилу Бахтину, сосланному в Северный Казахстан и по ночам сочиняющему свою великую монографию о Рабле.

Знаете, как рождался сценарий фильма «Персона»? «Решение показать светлую жизнь присутствует изначально, – признается Бергман, – и принято оно в тот момент, когда жизнь представлялась мне поистине невыносимой». Бергман переживал глубокий кризис, был недоволен собой. Времени совершенно не было: руководство театром, в котором все плохо, съемки на телевидении. И тогда он установил строгое расписание: завтрак в 7:30, прогулка и изнурительная работа в кабинете, без чтения газет и журналов, без телефонных разговоров, без контактов с кем бы то ни было. «Чувствую, что приближается решающая битва. Нельзя больше ее откладывать. Я должен прийти к какой-то ясности. В противном случае с Бергманом будет покончено навсегда». Слава богу, Бергман победил.

Теперь задумайтесь, ради каких синиц в руках вы предаете своих журавлей? Вы делаете массу мелких дел, их делать привычно, несложно, но это отнимает силы, время, энергию. А журавлей в небе вы не ловите, предаете их. Это отнимает последнюю энергию и радость жизни. У вас складывается ощущение, что вы не родились, не воплотились. Что часть вашей личности так и осталась нереализованной, спрятанной, преданной. Каждый раз, занимаясь мелкими делами, вы бросаете камень в своего журавля.

Эта ситуация хорошо знакома всем людям искусства. Художник Покрас Лампас работает каждый день, независимо от того, есть заказы или нет, – он работает для себя и постоянно пробует новое. Время, здоровье, деньги – все это стояло на кону в начале его пути. Перед первым крупным заказом для Ламборгини он весь год отказывался от более мелких коллабораций с другими брендами.

Хотите родиться? Хотите состояться на 100 %? Значит, найдете время и создадите условия. Агата Кристи писала между делом, в дороге, ночью на кухне, когда уложит детей, – всегда, когда выдавалась свободная минута. Кто-то пишет утром до работы. Кто-то увольняется и ставит все на кон. Кто-то берет отпуск. Кто-то пишет час посреди дня или на выходных. Можно писать даже во сне, если поставить такую задачу.

Я пишу-пишу, а потом мне становится неинтересно

Потеря интереса может быть симптомом сразу нескольких состояний. 1) Это может быть боязнь критики, страх ошибиться, сделать неидеально. 2) Отсутствие положительных эмоций: ты пишешь, мучаешься, у тебя вскипает мозг, а вознаграждения никакого – только призрачное в далекой перспективе. 3) Та самая ситуация синиц в руках: вот же они, а эти журавли, ну их, отложим на потом. 4) Перегрузка, перетрен: мозг устал, он хочет передышки.

Потеря интереса подстерегает всех начинающих приседать, бегать, кататься – трудно, скучно, плохо получается, тело не слушается, мышцы слабые. Что с этим делать? Можно переждать этот момент на силе воли – просто продолжить. Найти свое маленькое крошечное удовольствие от процесса, свое предвкушение будущих побед, призов, постановок, фестивалей, гонораров, будущих прорывов и восхищения читателей. Маленький шаг для человека и гигантский шаг для человечества, да – незаметное усилие, а на самом деле ты делаешь свою судьбу.

Если речь идет о перегрузке – то есть вы действительно до этого хорошо поработали, – то нужен отдых. Отложите текст на неделю-две-месяц и не думайте о нем. Вы удивитесь, как легко и продуктивно вернетесь к нему спустя короткое время.

Вообще, скука – это золотое состояние, которое нужно тщательно культивировать. Давайте разделим человечество на две половины: обыватели и художники (подразумеваем: производители культурного контента). Что делает обыватель? Лежит на диване и потребляет контент: фильмы, сериалы, книги, лекции. Иногда он идет куда-то ради потребления: в кино или в театр, в филармонию. Он чувствует себя в безопасности: никто не может покритиковать его, потому что обыватель ничего не производит. Наоборот, сам обыватель вправе критиковать то, что он потребляет, – и тогда он выглядит значительно и умно. Другое дело художник – этот вечно подставляется: каждый может дать негативный фидбэк, плюнуть в душу, высмеять, высокомерно указать. В чем бонусы? Острое ощущение жизни, приливы энергии, счастье, эндорфины. Не всегда, конечно, но в среднем такая жизнь – это повышенные обороты, а не тление, в которое часто превращается повседневность обывателя.

Так вот, вернемся к скуке: это такое состояние мозга, когда он вынужден производить образы из ничего, чтобы не зависнуть. Вы не даете ему ничего родить, если непрерывно толкаете в себя чужие истории, звуки, образы. Незаметный труд вашей души, эта тонкая паутинка, этот нежный сталактит моментально разрушится, если вы постоянно вторгаетесь. Представьте, что семечко упало в плодородную почву и стало прорастать, но вы каждый день выкапываете его, чтобы проверить, как там корни. Поэтому подружитесь со скукой. Вам должно быть скучно, не развлекайте себя. Побудьте в диалоге с собой, с чем-то невысказанным в вас, не до конца осознанным.

Чем занимается драматург, так это непрерывно ест красную таблетку. «Съешь красную таблетку, Нео, и ты узнаешь, как все на самом деле». Поэтому тренироваться писать пьесы бывает так нелегко. Приятно жить в иллюзиях, а без иллюзий – нужна смелость. Но мы должны дать людям именно ясность, в этом наше предназначение или, если скромнее, работа. И совершенствование мастерства – это тоже процесс очищения от иллюзий, это утомляет, конечно. Но, как мы помним, Нео остался доволен. В конце фильма он звонит по телефону: обещает, что покажет людям, запертым в Матрице, что они на самом деле живут в мире, где нет правил и границ, – в мире, где «возможно все», после чего взмывает в небо.

Ну и помните, что в нашем деле побеждают не спринтеры, а стайеры. У нас не забеги на короткие дистанции, а длинный марафон, 42 километра 195 метров. Вообще, удалось что-то или нет, часто определяется тем, хватило ли настойчивости, упорства, терпения, характера. Хочешь быть писателем – качай ягодичную мышцу, потому что железная задница тебе явно пригодится.

Уязвимость

Следующий уровень настройки – настройка уязвимости. «Жизнь – это так больно, – говорил Энди Уорхолл. – Если бы мы могли стать механистичнее, мы бы испытывали меньше боли. Было бы хорошо, если бы нас удалось запрограммировать так, чтобы мы делали свою работу эффективно и радостно». Но сам Энди не торопился стать механистичнее, иначе бы он перестал быть художником. Похоже, Уорхолл знал секрет: уязвимость – необходимое для писательской работы состояние, позволяющее работать с болью, своей и чужой. Об этом же говорит документалист, режиссер и преподаватель Марина Разбежкина: «Первый опыт работы художника – снять колдовство с личной травмы. Научиться работать со своей болью. Только потом можно начинать работать с другими».

Снова разделим человечество на две категории: обыватель и художник. Обыватель отращивает толстую кожу, потому что это естественно – никто не хочет, чтобы его ранила жизнь и другие люди. С возрастом мы все превращаемся в терминаторов: нам не больно, не страшно, у нас жесткий панцирь. Мы как будто надеваем огромный толстый тулуп, в котором не чувствуем грубых прикосновений, холода, жары.

К сожалению, из состояния терминатора ничего ценного не напишешь. Художнику необходимо чувствовать других людей и себя, и панцирь/металлические доспехи этому мешают. Нужно входить в продуктивное состояние, а для этого уметь разоружаться, истончать кожу. В работе писателя ценятся обнаженные рецепторы.

Обыватель только пользуется тем, что открыл ему художник, пережевывает вторичное, ест крошки со стола художника. Художник же – первопроходец, Христофор Колумб, открывающий новые земли, новые перспективы, возможности. И он понимает свою уязвимость.

Дидактика

Многие начинающие писатели формулируют свою художественную задачу так: я хочу повлиять на мир, сделать так, чтобы добро победило зло. Для этого я напишу пьесу о добре, научу людей, как надо. Не буду описывать ужасы, а сразу перейду к светлому.

К сожалению, такая стратегия не работает. Изображение добра не приведет к тому, что люди автоматически станут хорошими. И обратная ситуация – зло, к счастью, не станет для нас более привлекательно, если мы прочтем о нем в пьесе. Об этом писал еще Лотман: «Искусство – не учебная книга и никогда не было каким-то практикумом по морали. Мы говорим, что современное искусство очень опасно – там очень много пороков. Возьмем Шекспира. Что мы читаем в его трагедиях? Убийства, преступления, кровосмесительство, ужасные действия на сцене. В одной трагедии вырывают глаза (это “Король Лир”), в другой – вырезают язык и обрубают руки изнасилованной героине – все это чудовищно. Но в искусстве почему-то все это оказывается возможным, и никто у нас никогда не обвинит Шекспира в безнравственности». Думаю, многие рады были бы обвинить Шекспира в безнравственности, но чтут иерархию – а в ней есть те, кого критиковать нельзя, и есть современные авторы – вот их можно пинать сколько угодно.

Что плохого, спросите вы, если литература поучает? И если задать вопрос шире – разве задача искусства не учить и воспитывать, разве не берет оно на себя такую вполне утилитарную функцию? Берет. Да, искусство может все это делать, даже пропагандировать, убивать – мы помним, как много хорошего для распространения фашизма сделали талантливые фильмы Лени Рифеншталь и как помогало воевать стихотворение Константина Симонова «Убей его!». Искусство много чего может, даже быть абсолютным злом. Но дидактика – это тот вектор, который уводит ваш текст от художественности. Сравните назидательные сказки для крестьянских детей Льва Толстого и его же художественные тексты, например «Детство».

Это произошло с литературой эпохи Сталина: только сверхталант отдельных писателей мог уберечь их от создания плохой литературы, которую требовало государство. «В сущности, литературные вкусы и пристрастия Ленина были типично обывательскими, буржуазными, – пишет Набоков, – и с самого начала советский режим заложил основы для примитивной, провинциальной, насквозь политизированной, полицейской, чрезвычайно консервативной и трафаретной литературы».

В тоже время, если разбираться в этой плохой литературе, то по сравнению с мировой она будет проникнута высоким идеализмом, глубокой гуманностью, твердой моралью. «Мало того: никогда ни в одной стране литература так не славила добро и знание, смирение и благочестие, так не ратовала за нравственность, как это делает с начала своего существования советская литература, – пишет Набоков. – Советская литература несколько напоминает те отборные елейные библиотеки, которые бывают при тюрьмах и исправительных домах для просвещения и умиротворения заключенных».

Такие лошадиные дозы дидактики возникли сразу по нескольким причинам. Во-первых, выстраивание вертикали: власть – это родитель, а народ – это ребенок. Если Сталин – отец народов, то он вроде как может и повоспитывать. Такой вектор, конечно, способствует тотальной инфантилизации людей, формированию выученной беспомощности, невозможности повзрослеть – и как эхо мы имеем искусство застоя, в котором слабый герой мается по жизни («Утиная охота», «Полеты во сне и наяву» и т. д.).

При этом еще до эпохи Сталина был русский авангард с его идеей утилитарного искусства, которое прямо воздействует на зрителя. Поэты, художники, кинематографисты сознательно работали на территории образования зрителя, существовали даже санитарно-просветительские театры с пропагандой гигиены. Художники хотели создать нового человека, изменить кардинально народ, выдавить из каждого раба, растворить рабство. Вместо этого растворились сами – в той диктатуре и пошлости, которые наступили совсем скоро.

Вывод один: ни в коем случае не поучайте. Не надо изображать тотальное добро без его противоположности, не надо указывать читателю на высокие образцы и требовать восхищения – представьте разные точки зрения, и читатель сам сделает выводы (так читатель превратится в зрителя – то есть появится спектакль). Не превращайте текст в плакат, иначе его никогда не поставят в театре.

Берите пример с Чехова. «Вместо того чтобы сделать из персонажа средство для поучения и добиваться того, что Горькому и любому советскому писателю показалось бы общественной правдой, то есть выставить его образцом добродетелей (как в пошлом буржуазном рассказе, где герой не может быть плохим человеком, если он любит мать или собаку), – пишет Набоков, – вместо всего этого Чехов изображает живого человека, не заботясь о политической назидательности и литературных традициях». Открыто признавал превосходство стиля перед моралью и Флобер.

И пусть вас напугает пример Гоголя, который закончился как писатель в тот момент, когда решил, что должен всех поучать. Он хотел вселять гармонию и покой прямым способом, писал письма с проповедями друзьям, но, как и всегда бывает с дидактикой, это оказалось неубедительно и пошло. Он не смог написать продолжение «Мертвых душ» и погиб сам.

Да, можно написать роман с лучшими намерениями, а он спровоцирует в мире совсем другое действие, потому что плохо написан. Поэтому стоит концентрироваться на том, чтобы писать хорошо, не стремясь к проповеди.

Не путайте дидактику и месседж (что автор хотел сказать своим текстом, какая основная идея, смысл, послание) – первая запрещена, второй необходим. Тут нужна точная пропорция, как с солью: пересолил – дидактика. Например, послание сказки Гофмана «Крошка Цахес»: если тебе дали чудесную способность, привилегию, но ты не воспользовался ею, чтобы стать лучше, то у тебя ее заберут. Это напоминает притчу о талантах, рассказанную в Библии: хозяин имения перед длинным путешествием раздал таланты (деньги) рабам своим: двое пустили их в дело и приумножили, а один просто зарыл в землю, не приумножив, и хозяин был недоволен им. Но при этом Гофман не поучает нас и ничего не навязывает, его месседж рождается органично, из всей структуры произведения.

Очки заготовленных представлений

А теперь речь пойдет о тренировке такого навыка, как наблюдательность. Флобер сравнил писателя с насосом, который спускается в недра предметов, в глубинные слои, и выпускает на солнечный свет гигантскими снопами то, что было придавлено землей и никому не видно. Да, писатель должен вникать в самую глубину происходящего, в глубину человека, времени, ситуации, и при этом он должен видеть, слышать, обонять, осязать и чувствовать кожей лучше, чем обыватель, – об этом говорил еще Иван Бунин, в совершенстве развивший свои способности.

«До появления Гоголя и Пушкина», – говорит Набоков, – «русская литература была подслеповатой. Формы, которые она замечала, были лишь очертаниями, подсказанными рассудком; цвета как такового она не видела <…>. Небо было голубым, заря алой, листва зеленой, глаза красавицы черными, тучи серыми и т. д.» Потом пришли писатели и увидели, что небо на восходе солнца может быть бледно-зеленым, снег в безоблачный день густо-синим, река лиловой и желтой, если отражает закатное небо, а на листьях может качаться узор света и тени.

Почему так важно замечать детали? Потому что только такое усилие приближает нас к жизни и удаляет от иллюзии. Самое мертвое, что может быть в искусстве, – это когда мы подменяем описание жизни нашими теоретическими представлениями о ней. Представления вторичны, мы получили их из других книжек, они уже пережеваны и переварены, они шаблонны. Тогда как живая жизнь противоречива, она наполнена огромным количеством неописанных никем, а значит, невидимых и незамеченных обывателем красок, звуков, вкусов, ощущений, запахов. Единственный способ действительно увидеть реальность – это снять очки заготовленных представлений. Ваша задача – обнулиться как наблюдателю, увидеть, услышать и почувствовать впервые, как будто вы сегодня родились. Непредвзятость, свежесть восприятия – это путь художника.

Набоков писал: «В чем же суть этих иррациональных норм? Она – в превосходстве детали над обобщением, в превосходстве части, которая живее целого, в превосходстве мелочи, которую человек толпы, влекомой неким общим стремлением к некой общей цели, замечает и приветствует дружеским кивком. <…> Я вспоминаю рисунок, где падающий с крыши высокого здания трубочист успевает заметить ошибку на вывеске и удивляется в своем стремительном полете, отчего никто не удосужился ее исправить. В известном смысле мы все низвергаемся к смерти – с чердака рождения и до плиток погоста – и вместе с бессмертной Алисой в Стране чудес дивимся узорам на проносящейся мимо стене».

Марина Разбежкина рассказывала про одного своего ученика, который в рамках учебы снял короткий фильм о пенсионерке. Он вооружился «знанием жизни», его представления о проблемах пенсионеров были весьма определенны – то есть на нем были те самые очки заготовленных представлений. Он не обнулился, а значит, не заметил, что интервьюированная им женщина – бывшая балерина, и ее судьба прошла мимо него. Он обобщил, не увидев ее уникальность, которая была выражена в деталях: через постановку ступней, положение кистей рук, осанку, манеру держать подбородок. Его фильм остался банальностью.

Кроме того, часто именно деталь воздействует сильнее всего. Чем бы стали фильмы Сергея Эйзенштейна, если бы не его умение увидеть что-то, казалось бы, неглавное. Вспомните коляску на Потемкинской лестнице из фильма «Броненосец “Потемкин”», волосы убитой женщины и мертвую лошадь, повисших над водой при разведении моста – в фильме «Октябрь».

Именно внимание к детали позволяет нам создать новые миры. «Удел среднего писателя, – писал Набоков, – раскрашивать клише: он не замахивается на то, чтобы заново изобрести мир – он лишь пытается выжать все лучшее из заведенного порядка вещей, из опробованных другими шаблонов вымысла. <…> Но настоящий писатель, который заставляет планеты вертеться, лепит человека и, пока тот спит, нещадно мнет его ребро, – такой писатель готовыми ценностями не располагает: он должен сам их создать».

Деталь – это способ создать подтекст. Меньше всего хорошая пьеса должна быть похожа на собрание общих мест, где автор прямо называет чувства и мысли своих персонажей, без загадывания зрителю загадок, без подтекста, не давая нам возможности самим что-то понять. Вот Гуров из «Дамы с собачкой» приезжает в город, где живет его любимая и где он надеется ее встретить. Плохой писатель дал бы нам бегущую строку мыслей Гурова, где сообщил бы, что боится старости, смерти, боится того, что Анна разлюбила его, что ему стыдно перед женой и его преследует чувство вины. Плохой драматург составил бы монолог, где Гуров нам все это откровенно рассказывает. Но Чехов описывает душевное состояние героя так: Гуров замечает серый ковер, сделанный из солдатского сукна, и чернильницу, тоже серую от пыли, с всадником со шляпой в поднятой руке и отбитой головой. Мы понимаем состояние героя, чувствуем его – и это угадывание доставляет нам удовольствие.

Вербатим – это способ натренировать свое ухо. Вы собираете устный текст – то, как люди говорят на самом деле. Обычно люди говорят неправильно, используют слова-сорняки, повторы, не договаривают фразу, ошибаются. И если мы не вмешиваемся в этот процесс, а просто записываем на диктофон, то начинаем слышать, как на самом деле звучит устная речь, – а значит, учимся эту устную речь передавать, а потом и создавать. Очень важно в этот момент снять очки заготовленных представлений – не модерировать ответы и быть готовым услышать то, чего не ожидаешь.

Техники, близкие к вербатиму, возникли в России еще в 20-е годы XX века; они использовались «Левым фронтом искусств», но потом были забыты, как и многие достижения авангарда. И возродился вербатим в 1970-е в ленинградском театре-клубе «Суббота», сделавшем в то время имя своими документальными спектаклями и хеппенингами. Следующий всплеск интереса случился уже у англичан – театр Royal Court широко использовал этот метод для создания спектаклей, и так вербатим пришел в Россию, так возник Театр. doc. Сырая, необработанная речь героев – это по сути документ, зритель понимает, что текст не выдуман драматургом, а подслушан, и поэтому к нему много доверия.

Писатель, тренирующий свою способность слышать живую речь, увеличивает, как ни странно, художественность своего текста, будь то пьеса, рассказ, сценарий, роман – везде говорят люди, и надо, чтобы говорили они правдоподобно. Даже если писатель конструирует сложный язык, как, например, Платонов, этот язык создан на базе услышанного, документально подмеченного. У хорошего писателя устная речь персонажей свободна от шаблонов и непредсказуема.

– В котором часу вас будили в лагере?

– В половине, – она подавила новый зевок. – Седьмого, – дозевнула до конца с содроганием всего тела. – Седьмого, – повторила она, и горло у нее снова стало наполняться.

Владимир Набоков, «Лолита».

Противоречие и контраст

Наша следующая настройка – настройка контраста наших художественных текстов, или, другими словами, умение видеть и воспроизводить противоречие.

Самое контрастное из известных произведений живописи – «Черный квадрат» Казимира Малевича. Малевич как великий теоретик авангарда высказался этой картиной (и не только ею) в том числе о принципе контраста: чтобы сделать белое белее, нужно разместить рядом черное, которое и нужно сделать черным, даже если изначально оба эти цвета – неопределенно серые.

«Искусство обладает великим свойством: противоречием, – писал Лотман. – Своих внушительных дам Рубенс как бы вешает в воздухе – они не стоят на земле, они плывут <…> они – в противоречии со всем миром – летят. У Веласкеса <…> нарисован прекрасный стройный человек, умное, почти рыцарское лицо, но он – карлик, то есть шут. Это показано тем, что рядом с ним поставлена собака, которая почти с него ростом. Веласкес вводит нас в прекрасный ужасный мир, который прекрасен – и ужасен, который красив – и отвратителен, он вводит нас в мир противоречий».

Что было бы, если бы дамы Рубенса сутуло оплывали на корявых табуретках? Что было бы, если бы Веласкес изображал только красивых собак? Мы бы не узнали ни о Рубенсе, ни о Веласкесе, наше сердце бы не замирало. Но жизнь противоречива – и мы как потребители искусства ценим тех художников, которые говорят нам об этом.

«В “Шинели” и в “Превращении” герой, наделенный определенной чувствительностью, окружен гротескными бессердечными персонажами, смешными или жуткими фигурами, ослами, покрасившимися под зебру, гибридами кроликов с крысами, – пишет Набоков. – <…> Абсурдный герой обитает в абсурдном мире, но трогательно и трагически бьется, пытаясь выбраться из него в мир человеческих существ – и умирает в отчаянии».

Если бы Гоголь окружил Акакия Акакиевича такими же, как он, то никакой трагедии бы не родилось: деликатные люди помогали бы друг другу и нежно распивали чай по вечерам. Если бы Грегор Замза встретил настоящую любовь со стороны своей семьи, то прожил бы долгую жизнь избалованного домашнего любимца. Но в обоих случаях произошла трагедия, которая многое сообщает о нас и об устройстве нашего мира. Изображение этой трагедии дает нам возможность не превратиться в сослуживцев Башмачкина или в семью Замза.

«Мастерство Кафки, – пишет Набоков, – проявляется в том, как он накапливает, с одной стороны, энтомологические черты Грегора, все печальные подробности облика насекомого, а с другой – прозрачно и живо раскрывает перед читателем его нежную, тонкую человеческую душу».

Из автоматической жизни Грегор был выброшен в жизнь насекомого, чтобы как можно ярче обнаружить его человеческие черты, которые были не так заметны, когда он был человеком. Он стал больше похож на человека, когда стал насекомым, – вот парадокс, сочетание противоречий, контраст черного и белого. И он стал больше похож на человека, обнаружив свою уязвимость – хорошая подсказка всем нам, тренирующим собственную способность чувствовать боль.

Контраст – это принцип, существующий на всех уровнях текста, даже в диалоге. В сериале «Kidding» герой Джима Керри (Джефф), пережив потерю сына, приходит в больницу для онкобольных. Он – знаменитость, ведущий детской передачи, такой бесполый добрый волшебник с перчаточной куклой, от имени которой разговаривает с пациентами, как бы веселя их. И вот салон красоты при онкоцентре, пациентки наводят красоту, и среди них еле живая лысая девушка (Вивиан). Он подходит к ней.

ВИВИАН. Через шесть недель я умру. Иди помоги тому, кому не все равно.

ДЖЕФФ. Значит, тебе уже все равно?

ВИВИАН. Да.

ДЖЕФФ. Тогда зачем ты делаешь педикюр?

Она улыбается – контакт налажен, они (спойлер) довольно скоро займутся сексом. Что произошло в этом коротком диалоге? Джефф заметил противоречие между тем, что говорит Вивиан и что делает. Она собирается умирать, но делает педикюр, а дела всегда убедительнее слов. Очевидно, что в Вивиан не умерла надежда жить, а значит, Джефф может повеселить ее.

Все не то, чем кажется – этот принцип тоже вписывается в категорию «Противоречия». Например, глыба льда, торчащая над поверхностью воды в океане или море, это только 10 % от того, что скрыто под водой, политики врут, Версаль – это на самом деле вонь, дохлые кошки, экскременты на улицах, а также скучная и изматывающая борьба за то, чтобы быть поближе к королю. Духи – это не приятное дополнение к чистому телу, а изначально способ замаскировать неприятный запах немытого тела. «Делу время, а потехе час» – это не про то, что надо много работать и только часок веселиться: «час» и «время» были абсолютными синонимами тогда, когда возникла эта поговорка, теперь в переводе на современный русский она должна звучать как «делу время, потехе время». Гигантская клубника может быть абсолютно безвкусной, Голиаф не был самым эффективным воином, прекрасное растение может быть плотоядным, милый человек – маньяком, роскошный театр – убогим по качеству спектаклей. На приеме «все не то, чем кажется» построены детективы, комедии и драмы, и разгадывать ребус – «а как же на самом деле?» – нам как зрителям никогда не надоедает.

Трансформация

Иногда начинающему писателю трудно принять необходимость трансформации – вроде бы придуман интересный герой, так пусть же он не меняется. Но ему придется.

Если в тексте нет трансформации, значит, в тексте нет драматургии. Драматургия – это изменение персонажа либо изменение мира вокруг. Это изменение читательской оценки происходящего.

Вы задумали некий сюжет: ваш герой движется к своей цели, преодолевая препятствия. Что он должен преодолеть в себе, чтобы прийти к своей цели? Этот вопрос – ключевой, и ответить на него бывает непросто. Но именно в нем вся суть драматургии и суть термина «арка». Арка героя – процесс изменения героя в ходе истории.

Итак, наш персонаж должен что-то преодолеть в себе, чтобы прийти туда, куда он хочет, – к своей цели. Но меняться он не хочет, как и мы с вами. Разве вы смирились с необходимостью перемен? Даже если вы понимаете эту необходимость, начать действовать в нужном направлении очень трудно – колея засасывает, мы ежедневно наматываем по ней круги, и вырваться очень страшно, а находиться там часто уже невозможно. Но мы находимся – и это кризис, неминуемый этап трансформации, признание ее необходимости. Когда-то у греков была такая казнь-пытка: человека заживо зажаривали в медной статуе быка. Так же и мы живем в статуях, в которых нас как будто зажаривают. И мы не в силах выйти из этой оболочки.

Философ Мераб Мамардашвили, говоря о совсем другом, описал универсальный принцип застревания человека, который можно увидеть в разных произведениях искусства: «Ложь будет бесконечно повторяться в виде одних и тех же несчастий. Если мы не принимаем смертельный предел человеческого существования <…>, мы вечно прожевываем один и тот же непрожеванный кусок. Вечно с нами будут случаться те же события, которые случались, и будет в нас та же немогота <…>. Это настоящая картина ада!» Очевидно, этот же сюжет мы встречаем в фильме «День сурка».

Метеоролог Фил Коннорс попадает во временную петлю в маленьком городе Панксатони. Его цель – выбраться из города и из 2 февраля, но цель эта недостижима, пока Фил не примет необходимость внутренних изменений: он должен сбросить старую оболочку – потерявшего интерес к жизни самоуверенного циника. Фил не способен к искренним близким отношениям, закован в оболочку своего невроза, он раб своей колеи, сбежать из которой возможно только одним способом – через внутреннюю трансформацию.

Поначалу Фил отрицает необходимость внутренних изменений – он пытается выбраться из города не меняясь. У него не получается, тревога Фила нарастает, а между тем окружающие снова и снова показывают ему честное отражение, в котором он выглядит неприглядно. Наступает стадия принятия: Фил понимает, что ему не выбраться из города, и пускается во все тяжкие, но это не приносит ему счастья и не приближает к цели. Он влюбляется в Риту, но и она не дается ему – Рита тоже служит прибором, измеряющим степень трансформации Фила, и пока степень все еще недостаточна. Фил оказывается на самом дне – он хочет умереть, но и покончить с собой в его персональном аду невозможно. Признав свое бессилие, отказавшись от масок, Фил приобретает надежду на спасение. Снова и снова он хочет спасти бомжа, и снова и снова не может сделать это: старик все равно умирает. И это начало пути Фила-альтруиста: через помощь окружающим и раскрытие своих новых способностей, развитие своих талантов Фил рождается заново и выходит из временной петли.

По сути трансформация – это цикл «смерть-рождение». Мы состоим из клеток, которые непрерывно обновляются: умирают и рождаются заново. Точно также должны обновляться наши паттерны поведения и мышления. Подробнее цикл «смерть-рождение» мы рассмотрим в главе про дионисийское искусство.

Мераб Мамардашвили: «Возможный человек – не какой-то определенный, наличный, а тот возможный человек, который может сверкнуть, промелькнуть, установиться в пространстве некоторого совершаемого им усилия, которое ставит его "на предел" самого себя, где прямо в лицо ему глядит облик смерти. Возможный человек символизирует способность или готовность индивида расстаться с самим собой, таким привычным и любезным, каким он был к моменту события, то есть изменить самого себя, поскольку только в измененном состоянии сознания может пройти ток реальности, и некое целое, некая реальность, как она есть сама по себе, может воссоздаться в тех состояниях, перед лицом которых человек оказался способным изменить самого себя, расстаться со слепившейся с ним скорлупой».

То есть, выработав некий шаблон, мы должны вырабатывать следующий и следующий, и быть гибкими, чтобы менять их в соответствии с тем, что требует жизнь. «Парк» паттернов должен быть настолько широк, чтобы в какой-то момент их не стало совсем.

Все истории непройденной трансформации – трагические. «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» – застревание в облике Хайда. «Нелюбовь» Звягинцева – отказ героев меняться, возвращение к началу, которое наверняка приведет к новым жертвам, новым потерянным детям.

Гедонизм

Святой Августин сказал: «Люби – и делай что хочешь». Один из путей добиться свежести восприятия лежит через любовь, которая и есть портал к пониманию. Можно подключиться к пониманию через боль и страх, мы еще об этом поговорим ниже, а можно – через любовь. Именно так делал Энди Уорхол: он любил суп Campbell и много лет его ел, любил кока-колу, Мэрилин Монро, доллары, мыло Brillo, бананы, цветы, Трумэна Капоте, себя – и все это рисовал и тиражировал.

Гедонизм (от др. – греч. ἡδονή – «наслаждение, удовольствие»). Учение, согласно которому удовольствие является высшим благом и смыслом жизни. Гедонизм – это то, что всех нас может спасти: если случилось что-то неприятное и даже страшное, то именно умение зацепиться за реальность, увидеть в такой момент красивую ветку с цветами, солнечный блик, кобальт тучи, поймать аромат хороших духов на бульваре, три секунды любимой песни – это способно удержать тебя в земном, в здравом. Чем больше ты натренирован наслаждаться жизнью, тем, что можно увидеть, потрогать, облизать, понюхать здесь и сейчас, тем больше ты натренирован в принципе замечать, а замечать – это часть ремесла писателя. И тем в большей ты безопасности с точки зрения присутствия духа.

Гедонизм помещает нас в настоящее. Приближает к телу, к чувственному восприятию жизни, растворяет тревогу. Можно побыть другим: не таким контролирующим, прагматичным и разумным, более интуитивным, бесцельным и свободным. Жизнь в ощущениях может дать новых героев, новые образы, истории, новый язык.

Чёрная краска

Проблема многих начинающих писателей – желание творить добро наивным способом, просто создавая тексты о добре. Такой писатель рассуждает так: в мире уже много плохого, трудно жить, и лучше я буду писать хорошие добрые вещи, буду нести людям свет. К сожалению, этот способ не канает: тексты, созданные с такой точки зрения, получаются слабыми, вторичными, малохудожественными, наполненными дидактикой и клише.

И вообще, неумение автора работать с категорией уязвимости, касаться болевых точек, страхов похоже на отказ художника от черной краски: мол, я буду использовать только пастельные тона. Вы должны уметь пользоваться всей палитрой, даже если иногда ваша картина будет написана только голубым и розовым. Отказываясь работать с болью и страхом, вы уподобляетесь плохому врачу, к которому приходит пациент с гнойником: такой врач советует привязывать подорожник, вместо того чтобы взять скальпель и вскрыть абсцесс – в результате пациент погибает. Так вот, драматург – это тот, кто не боится сделать больно, тот, кто может взять скальпель, чтобы спасти весь организм.

В отказе от черной краски скрыто много трусости, против которой восставал еще Казимир Малевич. Трусливое сознание, которое неспособно создать ничего ценного, кроме как копировать природу, и не видит свободу вокруг. Трусость и искусство – антонимы, давайте первое оставим обывателю, а займемся вторым. И посмотрим на смелость Дюшана, который принес в музей фонтан-писсуар, на Пьеро Мандзони, с его калом в консервных банках, посмотрим на перформансы Марины Абрамович, в которых ее резали, били или она проводила сутки в неудобных и опасных для здоровья и жизни положениях. Что мы как художники готовы поставить на кон? Рискуем ли мы репутацией, уважением, деньгами, здоровьем? Можем ли показаться смешными, вызвать осуждение и презрение? Готовы ли нарушить табу?

Возможно, вся человеческая культура, начиная с самых древних времен, устроена по принципу иммунитета: это способ защиты человечества от действия различных веществ и организмов, вызывающих деструкцию его клеток и тканей. Смертельное такой иммунитет маркирует как зло – оно персонифицируется, побеждает или побеждается. Случаи, когда добро проигрывает, тоже необходимы, чтобы предупредить нас, дать стратегию выживания или примирить с неизбежностью.

История про Гарри Поттера о том же – зло имманентно, оно есть, оно разлито всюду, и даже в тебе, но если хочешь выжить – уничтожь, избавься. Вместо Волдеморта может быть фашизм или капитализм, а в современной драматургии яснее всех Волдеморта увидели Василий Сигарев (пьеса «Пластилин») и Роман Дымшаков (пьеса «Ракитянка»). Авторы сгущают зло, собирают его в одном месте и тем самым выполняют функцию иммунитета – дают нам увидеть эту мерзость и победить. Вам противно? Вам и должно быть противно. Страшно? Конечно, это страшно. Хотите жить в иллюзиях и любить суррогаты – ваш выбор, но эти авторы дают честную картину потусторонней, теневой жизни. Если наша Персона (в терминах Юнга) – это голубоглазая святая типа Февронии, то наша коллективная Тень – это тот уголовник из дыры в пьесе «Ракитянка». Да, он – это мы, он – это Россия, которая должна победить болезнь.

Читать современную драматургию, «страшную» прозу, смотреть фильмы Звягинцева, Балабанова, Сигарева – хорошая тренировка смелости и расширение своей писательской палитры. Надо изучать, даже если страшно, непонятно и отталкивает – все в этой жизни требует усилий и труда. Сергею Щукину, владельцу знаменитой коллекции картин, которая теперь представлена в Русском музее, музее имени Пушкина и Третьяковке, тоже было непросто: вся эта странная, изломанная, кубистическая, наивная и дерзкая живопись его пугала. Но он делал над собой усилие и погружался. Художник Нестеров вспоминал: «Перед нами нагромождены кубы, конусы, цилиндры, чего-чего тут нет. Весь этот хаос столярного производства приводит Сергея Ивановича в восторженное оцепенение. Он стоит, как зачарованный кролик перед удавом, наконец, сильно заикаясь, начинает нам объяснять мудрствования парижского эксцентрика. Слушаем в недоумении, не решаясь сказать, что “король голый”, что все это или шарлатанство, или банкротство, ловко прикрытое теоретическими разглагольствованиями». Щукин покупал их, увозил в Москву, развешивал в своем кабинете и смотрел. И жаловался, что, оставаясь наедине с картинами, ненавидит их, борется с собой, чуть не плачет, ругает себя, что купил их, но с каждым днем чувствует, как они все больше и больше «одолевают» его.

Что такое катарсис? (др. – греч. «возвышение, очищение, оздоровление») – нравственное очищение через сострадание. Термин, применявшийся Аристотелем в учении о трагедии: трагедия заставляет зрителя сопереживать, тем самым очищая его душу, возвышая и воспитывая его. Как парадоксально работает искусство! Вы показываете зло, тем самым поселяя в душах читателей и зрителей добро. В Афинском театре Медея убивала своих детей, Эдип убивал своего отца и занимался сексом с матерью, Антигону убивали ни за что – все это происходило в театре, чтобы не происходить в жизни.

Когда вы задумали пьесу, спросите себя: я не убегаю от боли? Можно ли сделать еще больнее – себе, персонажу, зрителю? Ведь задача драматургии – обострять, делать ярче, усиливать. Даю ли я возможность зрителю испытать катарсис и очиститься, преодолеть зверя в себе?

Ингмар Бергман в воспоминаниях пишет о том, что его всю жизнь преследовал страх смерти. Однажды Бергман изобразил смерть в виде белого клоуна, который разговаривал, играл в шахматы и не таил в себе ничего загадочного. И это стало его первым шагом на пути преодоления страха смерти.

Спортивный настрой

Итак, заканчивается раздел «Настройка», и вы готовы работать над своей пьесой. Давайте подведем итоги: посмотрим на занятия драматургией как на занятия спортом, все-таки у нас драмтренировка. Например, изучим подход к делу профессиональных спортсменов, а именно Оксаны Чусовитиной, двукратной олимпийской чемпионки по гимнастике (интервью опубликовано на сайте «Медуза» 19.10.2019). Применим ее правила жизни к нам, пишущим людям.

● Оксана – единственная в мире гимнастка, которая участвовала в семи Олимпиадах.

Пишите, много работайте, посылайте на конкурсы.

● Оксана собирается ехать на следующую Олимпиаду – в свои 44 года.

Никогда не поздно, и в конкурсах участвовать тоже не поздно.

● Оксана пережила лейкемию сына – спорт в это время она не бросила, а переехала в Германию и выступала за Германию. Оксана вернулась на родину, в Узбекистан, когда сын выздоровел.

Писать пьесы/прозу/сценарии можно при любых жизненных обстоятельствах.

● Принцип Чусовитиной – получать удовольствие от того, что делаешь. «Я всегда говорила, что как только увижу, что спорт больше не приносит мне удовольствия, я, конечно же, сразу развернусь – и уйду из зала, буду заниматься другими вещами».

Найди свое удовольствие от процесса и держись его, несмотря ни на что.

● «Многие не верят, но, когда я только пришла в гимнастику и начала заниматься, я и не мечтала стать даже чемпионкой мира, не говоря уже об Олимпиаде. Я просто приходила в зал и делала то, что мне хотелось делать».

Не важно, куда это все приведет, пиши, там видно будет. Самооценка не должна зависеть от мнения окружающих.

● «Даже когда я выступаю неудачно и некоторые люди начинают говорить, что мне пора уходить, я вижу, что все же большая часть людей меня поддерживает».

Критиковать будут всегда, но также всегда будут те, кому нравятся наши тексты. Не имеет значения то, что происходит вокруг, мы все равно идем своим путем.

● «Иногда отрицательные комментарии и мнения тоже нужны, ведь это подстегивает тебя показать, что ты лучше. Любое мнение помогает двигаться вперед».

Хорошая критика, плохая критика – невермайнд, как говорится.

● «Я сейчас ни с кем не соперничаю, я давно соревнуюсь сама с собой».

Нет в нашем деле конкуренции, и ни в каком нет. Если текст сильный – его все равно выберут, даже если вокруг будет еще какое-то количество сильных. Не стоит тратить силы на переживания по поводу конкуренции.

● «Бывает, не получается – ко мне подходят, говорят, что им жаль [что не получилось]. Но я всегда отвечаю: “Ничего страшного, если бы сейчас все получилось, мне не над чем было бы работать”».

Умение проигрывать важно в любом деле. Не победила пьеса в конкурсе? Не выбрали, не заметили, не дали, не поставили? Нужно работать дальше, а не унывать.

● «Правила меняются каждые четыре года, и я привыкла к ним приспосабливаться».

Развитие себя как писателя предполагает освоение новых навыков, скиллов – и это дает гибкость. Разные жанры, формы, темы, герои, интонация, разные виды литературы.

● «Через некоторое время после родов я пришла в зал подкачаться, привести себя в форму: все же и я, и муж привыкли, что у меня не висит живот, нет дряблых мышц. Сначала я занималась раз в неделю, потом два раза в неделю, а потом смотрю – я уже на снарядах делаю элементы. Так и вернулась, не заметив как».

Не пишется? По чуть-чуть, по фразе, постепенно. И не заметишь, как втянешься.

● «Мы открыли детский клуб в Ташкенте. Я хочу, чтобы как можно больше детей могли заниматься спортом».

Делись знаниями с начинающими, с новичками, детьми. Научился сам – научи другого.

● «Газировка будет всегда, а гимнастикой заниматься до старости не будешь».

Потреблять культурный контент – это как пить сладкую газировку. Сериалы, фильмы, книги будут всегда, а вот производить гораздо сложнее и лучше это не откладывать.

● «Если ты работаешь и занят, то в любой стране ты себя будешь чувствовать нормально. Если же ленишься, то, само собой, жалуешься на все вокруг».

Ныть значительно проще, чем не ныть, но ныть нельзя, надо работать, писать. Идеальные условия не нужны.

● «Каждому делу нужно учиться. Я хочу делать то, чему я училась всю свою жизнь».

Да, и ремеслу писателя тоже надо учиться, и не прекращать это никогда.

Упражнения

Упражнение 1.Напишите эссе «Мой идеальный театр». Что это за театр? Какие спектакли в нем показывают? Как выглядят декорации и костюмы актеров, зрительный зал? Кто зрители? Какие ценности транслирует этот театр? Меняет ли он мир? Если бы вы писали пьесы для этого театра, то о чем они были бы?

Упражнение 2. Напишите список причин (не менее 10 пунктов), по которым вы не пишете (или не писали раньше) новую пьесу. Здесь могут быть и объективные причины, и субъективные – выкладывайте все, будьте честными.

Упражнение 3. Посчитайте, сколько часов в неделю вы тратите на поглощение информации: социальные сети, YouTube, сериалы, фильмы, художественную литературу. Отдайте это время производству своего собственного контента – пьесе. Посчитайте, сколько пьес вы можете написать за год. Составьте годовой план. Посмотрите на весь процесс как будто со стороны, как тренер, как агент, как родная мать: вот у вас есть любимый клиент, и надо организовать ему профессиональную жизнь, создать ему условия для писательства исходя из сегодняшних обстоятельств. Что бы вы могли предложить? Наверняка найдется множество больших и маленьких способов найти вашему клиенту время и место для работы. Проявите изобретательность и настойчивость.

Упражнение 4. Составьте расписание своего рабочего дня с учетом новой цели. Сколько времени вы будете писать? Во сколько? Каким ритуалом вы готовы оформить этот процесс? Пример простейшего ритуала: отключить телефон и wi-fi, садиться за письменный стол в 9 утра с чашкой кофе и работать без перерыва два часа.

Упражнение 5.Наверняка в вашей жизни уже была критика – когда-то и, может, даже сегодня вас кто-то критиковал: родители, учителя, друзья, дети, работодатели, полицейские, врачи, кассиры в супермаркете, встреченные впервые на детской площадке неизвестные мудаки – все эти люди могли делать какие-то негативные замечания в ваш адрес. И вы как-то выжили. Отлично! Значит, этот опыт может вам пригодиться и для защиты от критики ваших текстов. Итак, напишите эссе «Как я справился», в котором проанализируйте, как вы реагировали на критику и что же помогло вам справиться. Запомните те способы реагирования, которые сработали для вас лучше всего.

Упражнение 6. Напишите короткий и дурацкий текст, графоманский и самый отвязный, не отказывайте себе ни в чем – все, что вам кажется бездарным, все несите сюда, оторвитесь: поучайте, шокируйте, провоцируйте, сыпьте соль на рану, перегибайте палку. Опубликуйте его в своей социальной сети или на каком-нибудь сайте типа proza.ru, соберите отзывы. Самоирония творит чудеса.

Упражнение 7. А что любопытно вам? Составьте список «Мне любопытно» из 100 пунктов, в которых перечислите вообще все, что хотя бы чуть-чуть интересует вас и в чем хочется разобраться. Вспомните детство: самые разные вопросы не давали покоя и занимали мозг, но потом мы научились их не слышать или стали довольствоваться поверхностными ответами. Пришло время разрешить себе роскошь быть любопытным. Напишите напротив каждого пункта: какая пьеса могла бы из этого выйти? Можно ли накидать в двух словах ее сюжет? Определить жанр?

Упражнение 8. Представьте, что удовольствие – это топливо. Удовольствие, а не сила воли. И вот вы занимаетесь физкультурой, учите иностранный язык, убираетесь в квартире – найдя в этом всем свое удовольствие. Какое удовольствие стоит за писательством? Напишите список удовольствий от результата: пьеса написана, вы послали ее на конкурсы, она победила, вы получили свою порцию славы, вас позвали на фестиваль, вы познакомились с толпой коллег-драматургов, вашу пьесу хвалили, кое-кто из зрителей хотел вас поцеловать и позвать на свидание – так его впечатлил текст, про вас написали, взяли интервью, кто-то стал вам завидовать, мама рассказала соседке и та даже не поверила, мерзкая училка в школе узнала и позеленела, бывший любовник охренел – сколько удовольствия может принести всего одна пьеса! А ведь ее могут поставить в театре – и вот вы уже сидите на премьере, а потом выходите на поклоны, а дальше все как в тумане. Теперь напишите список удовольствий, которые придут в процессе: вот вы сидите в красивом кафе с красивым ноутбуком или с красивым блокнотом, по которому так приятно скользить новой капиллярной ручкой, или вы лежите на любимом диване с кружкой душистого чая и пьесой, или устроились на веранде дачи, где так звонко поют птички и дует теплый ветерок из леса, или сидите в шезлонге на берегу моря и строчите-строчите-строчите, или едете на велосипеде по дороге, уходящей за горизонт, а в голове новые диалоги, и вы надиктовываете их на диктофон, или делаете это лежа в ванной – процесс писательства может быть таким разным и таким приятным. Что вас вдохновляет больше всего?

Упражнение 9.Представьте, что вы не пишете пьесу, а проводите эксперимент: исследуете, пробуете, испытываете, проверяете, выходите за границы. Отпустите процесс, держитесь за воздух, звуки, запахи, ощущения. Это зыбко, нет твердой почвы, это может быть несерьезно, сумасшедше, глупо, странно – это всего лишь попытка, рождение нового. Возможно, наша планета возникла именно так: из сгустков, тумана, смешков, вздохов, ноты «до» в басовом ключе. Вы всегда в безопасности, на вас скафандр, вы словно привязаны пуповиной к большому телу корабля, а вокруг космос. Выбирайте безопасное время выхода, всматривайтесь в галактику. Текст – это наиболее защищенная самотерапия, настоящая ткань реальности вне болота бытовой скучной жизни. Проведите этот эксперимент, побудьте в этой новой вибрации.

Упражнение 10.В течение недели ведите «Дневник уязвимости». Записывайте в него все, что задело вас за день, даже если задело совсем незаметно. Есть микротравмы, маленькие укусы, щелчки, недоброжелательные взгляды, двусмысленные слова, игнорирующие жесты – все то, на что мы приучаем себя не обращать внимание. Ваша задача – противоположная: вам нужно ежедневно в течение недели фиксировать это в дневнике. Цель – сделать вашу кожу тоньше, повысить вашу уязвимость. Для вдохновения прочитайте монолог униженного Рогожиным стряпчего из романа Достоевского «Идиот».

Упражнение 11.Напишите список того, чего вы боитесь, 30 пунктов. Пусть это будет все подряд: и фобии, и экзистенциальные страхи, и очень страшное, и не менее страшное. Если вам трудно написать этот список, то ваша защита чрезвычайно сильна, и нужно как следует работать над уязвимостью, иначе вы не сможете стать писателем. Поэтому продолжайте писать список, даже если он не дается вам сразу. У кого-то перечисление страхов занимает 15 минут, у кого-то много часов в течение недели – у всех свое изначальное состояние, своя скорость. Но список нужен, как бы вы ни пытались убедить себя, что ничего не боитесь и слишком круты для всей этой фигни.

Упражнение 12. Бывает, что формулирование месседжа ведет за собой весь сюжет. Напишите список ваших месседжей – 30 пунктов. Что вы хотите сказать миру и людям? Что-то серьезное? Смешное? Абсурдное? Банальное? Годится все, выписывайте. Один из списка уж точно пригоден для того, чтобы «зачать» хорошую пьесу.

Упражнение 13.Напишите ваши ассоциации к слову «любовь»: визуальный образ, цвет, звук, ощущение, вкус. Пусть каждая ассоциация будет одним словом, или фразой, или даже мини-сочинением – доверьтесь образному мышлению. Чего точно следует избегать – банальности: не выбирайте тот образ, который уже набил оскомину, постарайтесь найти что-то свежее, что удивит нас, читателей.

Упражнение 14. Один день – один канал восприятия: пусть понедельник будет тем днем, в который вы ловите только звуки и описываете их в вашем блокноте. Звук можно описать реалистично, можно сравнить, проассоциировать с чем-то. Чем больше усилий вы будете тратить на описание, на попытки объяснить и дать почувствовать, тем лучше будет развит ваш писательский слух. То же можно проделать и с запахами, визуальными и телесными впечатлениями, вкусами: назначьте день и, описывая, ловите их.

Упражнение 15. Идеи, сюжеты будущих пьес, интересные словечки, фразы, шутки, мемы – все это приходит внезапно и улетает, если не записать. Поэтому запись в блокнот – бумажный, или приложение в телефоне, или диктофон – должна стать вашей постоянной ежедневной привычкой. Начните с сегодняшнего дня – и вы поразитесь, сколько интересного за месяц принесут эти сети.

Упражнение 16.Иногда мы слишком много говорим, слишком суетимся, не позволяя другим людям нам что-то сообщить. Побудьте один день немым – притворитесь, что у вас пропал голос. Исходящий из вас поток иссякнет, поневоле вы станете больше наблюдать. Возможно, вы увидите, услышите и почувствуете в этот день больше, чем в остальные. Фиксируйте все, что пришло к вам.

Упражнение 17.Флобер, описывая отравление Эммы Бовари, почувствовал во рту настоящий вкус мышьяка. Вспомните какие-то ситуации в вашей жизни через вкус: что вы чувствовали и что происходило? Какие истории в вашей жизни связаны со вкусом виски, молока, крови, железа, мяса, ацетона, вишни, песка? Напишите об этом эссе.

Упражнение 18.Устройте себе неделю подслушанных разговоров: пусть каждый день в вашем диктофоне появляется новый файл. Неважно, о чем будут эти разговоры, может, что-то банальное, скучное, бытовое, может, люди не будут знать, что вы записываете разговор, или же вы их предупредите – эти записи только для вас и для будущей пьесы. Ваша задача – расшифровать каждый подслушанный разговор, превратить его в текст, никак не редактируя. Оставляйте все слова-сорняки, все неправильности, повторы, ошибки – расшифровывайте «грязно», это устная речь как она есть, и вам нужно привыкнуть к ней и натренироваться ее слышать.

Упражнение 19.Откуда рождается ваше искусство? Попытайтесь найти свои собственные источники вдохновения. Какие события жизни пытаются породить ваш текст? Какие люди так и просятся в пьесу? Какие пьесы, сериалы, фильмы и романы вызывают желание посоревноваться и написать свое? Ловите даже слабые импульсы – и со временем они станут сильнее, вы научитесь хорошо слышать себя.

Упражнение 20.Прочтите описание ужимки, данное Владимиром Набоковым в романе «Лолита», и посоревнуйтесь с автором: постарайтесь поймать какую-нибудь сложную мимику на лице реального человека и описать ее максимально точно. «Мне особенно памятна одна такая ужимочка, основанная на подразумеваемом звуке “Ы”, с искривлением шлепогубого рта и закаченными глазами, выражающими шаблонную смесь комического отвращения, покорности и терпимого отношения к заблуждениям молодости».

Упражнение 21.Прочтите описание ресторана, данное Владимиром Набоковым в романе «Лолита». Сделайте свое описание любого ресторана или кафе, в котором вы любите бывать или зашли первый раз. Этот текст должен быть написан не по памяти, а «на пленэре»: придите туда с открытыми глазами, ушами и всеми другими органами чувств. Постарайтесь увидеть все по-новому, описать неожиданно, сравнить небанально. Пусть ваше описание будет таким же коротким, но емким, как у Набокова. «Мы вновь и вновь прошли через всю гамму американских придорожных ресторанов, от простецкого “Ешь!” с его оленьей головой (помню темный след длинной слезы у внутреннего угла стеклянного глаза), будто бы “юмористическими” цветными открытками с задницами, немецкого “курортного” типа, бумажками оплаченных счетов, посаженными на кол, леденцами в виде лилипутовых спасательных кругов, черными очками на продажу, рекламно-небесными видениями разных родов мороженого по стенам, половиной шоколадного торта под стеклом и несколькими отвратительно опытными мухами, извилисто и быстро ползущими по липкой сахарной сыпалке на мерзком прилавке; и до самого верхнего разряда, до дорогого кабаре с притушенным светом, уморительно жалким столовым бельем, нелепыми официантами (бывшими каторжниками или подрабатывающими студентами), гнедой спиной киноактрисы, соболиными бровями ее хахаля, да оркестром, состоящим из стиляг с саксофонами».

Упражнение 22.Сейчас, в эпоху социальных сетей, даже ленивый заметил, что все действительно не то, чем кажется: люди могут совершенно не соответствовать тому представлению, которое они создают о себе в своих постах. Виртуальная реальность очень удобна для конструирования любой маски, своей второй фальшивой жизни. Найдите на просторах инстаграма или другой социальной сети нескольких персонажей, которые, на ваш взгляд, «работают на маску»: их посты удивительно непротиворечивы, они обслуживают только некий идеальный образ. А теперь предположите, какова реальность этих блогеров – как они живут на самом деле и чем наполнены их дни. Может быть, кто-то из них станет персонажем вашей новой пьесы.

Упражнение 23. Вспомните, какие события вашей жизни меняли вас. После каких событий вы были уже не тем человеком, что прежде? Какая история смогла трансформировать вас – опишите ее. А что смогло трансформировать вашего друга? Маму? Опишите эти истории – каждая из них может стать сюжетом новой пьесы.

Упражнение 24. Проанализируйте, что помогло вам выжить? Что было той скорлупой, которая так успешным защищала вас от внешнего мира и помогала быть эффективным человеком? Что было вашим паттерном, который теперь уже не всегда срабатывает? Что нужно скинуть или изменить, от чего избавиться? Напишите эссе «Скорлупа». Может ли ваше эссе стать первым шагом к написанию пьесы?

Упражнение 25.Вспомните момент счастья – какой-то приятный случай, который с вами произошел. Пусть это будет что-то очень короткое – яркое, как вспышка, ощущение счастья. Напишите об этом эссе – короткое, живое, передающее ваше эмоциональное состояние на тот момент. Пусть в описании будут визуальные образы, звуки, запахи, ощущения, а также чувства, ассоциации, желания и фантазии. Используйте художественный язык – метафоры, сравнения вместо прямого называния чувства. Пишите по одному короткому (1–2 стр.) эссе каждый день в течение недели.

Упражнение 26.Представьте, что вы фетишист – вы получаете особое удовольствие от чего-то, что можно потрогать. Выберите этот объект и изучите его, отнеситесь к нему очень внимательно, так, как никто еще не относился. Напишите эссе об этом объекте, из которого читатели могут узнать что-то новое. Постарайтесь передать всю свою любовь и особое отношение.

Упражнение 27. Перечислите те запреты, которые вы признаете – ваш этический кодекс. На каждый запрет сочините короткий сюжет пьесы – это может быть история про наказание, которое обрушивается со стороны общества или судьбы на того, кто нарушил запрет. Или это может быть комедия о том, как герой нарушает запреты и ему ничего за это нет. Жанр, месседж, интонация – все на ваш выбор.

Упражнение 28. Напишите эссе «Я не боюсь, потому что боятся все». Вспомните в нем те случаи, когда вы проявили смелость – как это было, что вы при этом чувствовали, как действовали. Вспомните те случаи, когда вы струсили. Попробуйте переиграть их – как иначе можно было поступить? Какие были варианты, даже если самые фантастические? Какую пьесу из всего этого можно создать?

Упражнение 29.Вы уже составили список того, чего вы боитесь, в упражнении 11. Теперь можно сделать следующий шаг. Выберите из списка один самый жгучий страх, самый страшный для вас на сегодняшний день. Останьтесь в помещении в одиночестве, лучше перед сном, вечером, когда накопилась дневная усталость. Засеките 15 минут и говорите на диктофон все, что придет в голову по поводу этого страха: словесный поток, свободные ассоциации. Ваша задача – передать страх, чтобы даже вашему диктофону стало страшно. Не надо лечить себя и успокаивать, наоборот – погрузитесь глубже. Во время разговора (не надо к нему готовиться, что-то писать или составлять план – ни в коем случае) вы можете останавливаться, делать паузы, молчать – не выключайте диктофон, продолжайте говорить. Вы можете перескакивать с темы на тему, повторяться, говорить что-то вроде бы несвязное или малозначительное – не страшно, просто продолжайте. Когда истекут 15 минут, выключите диктофон. И расшифруйте ваш аудиофайл – сделайте из него текст. Ваша задача – ни в коем случае не редактировать его, ничего не убирать и не добавлять, паузы обозначать многоточием, все ошибки, неправильности, повторы оставлять, как и брошенные предложения. Вы абсолютно точно и очень тщательно переводите аудио в текст без какой-либо редактуры. Проанализируйте, какие инсайты принесло вам это упражнение. Может быть, монолог зацепил какие-то важные для вас темы, события, людей. Может быть, вам захочется написать об этом пьесу и даже отдать часть своего монолога персонажу.

Упражнение 30.Напишите письмо человеку, который был причиной, свидетелем или участником вашей обиды. Пусть это будет очень откровенное письмо, обнажающее вашу боль. Пишите максимально честно, несдержанно, драматизируйте, обвиняйте, жалуйтесь, угрожайте, умоляйте. Не отправляйте это письмо – лучше сделайте из него пьесу. Пусть вся эта ситуация случится с каким-нибудь персонажем. Дайте ему пострадать, и пусть он совершит по этому поводу какие-то поступки. Пусть вся эта ситуация его изменит – решите, в какую сторону. Он станет лучше и сильнее? Осторожнее и взрослее? Он озлобится и станет слабее? Решать вам.

Упражнение 31.Напишите короткий сюжет пьесы о пытке. О чем может быть эта пьеса? Пытка как внутреннее состояние отчаяния или внешняя ситуация насилия? Пытка как метафора или реальность?

Упражнение 32.Зайдите на сайт www.lubimovka.ru и прочитайте пьесы-победители или просмотрите видео с читок последнего фестиваля. На досуге изучите по крайней мере 20 текстов в удобном для вас темпе. Послушайте обсуждения этих пьес.

Глава 2

О чём писать?

Порой пьесы рождаются странно и неожиданно. Как и стихи, растут они, не ведая стыда, из любого сора. Обычно я стараюсь не говорить о своих пьесах, но сейчас единственный раз приведу в пример себя, чтобы и вы тоже смогли увидеть вокруг множество потенциальных пьес.

Мне как человеку, который только-только закончил ВКСР и не написал еще ни одной пьесы в жизни, было совершенно непонятно, о чем писать. Хотелось понравиться читателю, и чтобы пьеса оказалась не скучнее фильма, получившего «Оскар», и чтобы высказать что-то смутное во мне, и чтобы попасть на «Любимовку», конечно. Но жизнь моя представлялась мне такой скучной и незанимательной, как и весь жизненный опыт, что опускались руки. И тут я вспомнила, что мой преподаватель Олег Дорман как-то отметил один мой короткий сценарий, написанный в рамках учебы, он сказал что-то вроде: здесь вы прикоснулись к болевой точке, и это правильное направление. По сути, тот сценарий был диалогом молодых мамочек, которые слоняются по двору с колясками – казалось бы, что может быть скучнее. Но ведь Олег Дорман что-то в этом увидел. И я попробовала сделать этот монолог основой пьесы – так появился «Бэбиблюз», смешная и коротенькая пьеса о послеродовой депрессии. Я послала ее на конкурс «Евразия», и Николай Владимирович Коляда заметил ее, присудил третье место и пригласил меня на фестиваль «Коляда-плейс» в Екатеринбург, и это стало моей первой победой. Я поняла, что повседневность может стать искусством, и нет неинтересной жизни.

Пьеса «Ба», попавшая на фестиваль «Любимовка» и поставленная с тех пор более 20 раз, в том числе Николаем Владимировичем Колядой, родилась из моей тоски по умершей бабушке. Мария Васильевна была женщиной с характером, воспитанная в большой крестьянской семье, и весь свой опыт она передала нам, своим потомкам, но память так ненадежна – и я решила сохранить воспоминания о ней в виде пьесы. Конечно, это могла быть только комедия, Мария Васильевна бы со мной согласилась.

«Офелия боится воды» и «Джульетта выжила» – моя а-ля шекспировская дилогия. Идею подкинул все тот же Коляда: в одном интервью он сказал, что зритель любит знакомые названия, известные сюжеты и идет на них. И тогда я взяла две самые известные пьесы Шекспира и поимпровизировала. В «Офелию» вошел мой собственный опыт кризисных семейных отношений и история о некой далекой родственнице, которая страдала деменцией и читала каждый день одну и ту же книгу, на другой день совершенно забывая ее содержание. «Джульетту» я писала посреди вирусной инфекции, и это была попытка заглянуть в будущее, попытка довольно удачная, если учесть, что я предсказала пандемию, коронавирус и карантин. Да, забавное это дело – писать пьесы. Хотите заглянуть в свое будущее? Просто займитесь драматургией.

С «Учебником дерзости» было так: я вырезала заголовки из журналов «Русский репортер», наклеила их на лист, сфотографировала его и вывесила в фейсбуке. И предложила всем желающим игру: они голосуют за какой-нибудь заголовок, и он становится названием моей будущей пьесы, еще не написанной и даже не задуманной. Мои читатели проголосовали за «Учебник дерзости» – пришлось писать пьесу с таким названием. Пьеса, кстати, вошла в число победителей «Любимовки».

«Стыд и плесень» – мой страх старости, нищеты, мои наблюдения за жизнью пенсионеров в России, истории моей соседки по палате, с которой мы вместе оказались в отделении челюстно-лицевой хирургии больницы скорой медицинской помощи Красноярска. Соседка моя, пьющая женщина 55 лет, лежала с переломом челюсти, который организовал ее 30-летний любовник-грузчик.

«Вертикальная женщина» – итог чтения статей и форумов, посвященных феминизму, «Вдох-выдох» – ощущения от жизни в Анапе, «Навстречу утренней заре» – впечатления от города Братска и культа Братской ГЭС, «Петербург» – записанные воспоминания о блокаде капельдинеров одного из петербургских театров и мои собственные ощущения от города. «Верь в Тверь» – впечатления от общения с жителями Твери. «Герман, Франц и Грегор» – мой восторг от творчества Франца Кафки и изучение его биографии. «Жизнь» – результат эксперимента: а что если смешать научную картину мира с религиозной – христианской и языческой юкагирской? «Это лето» – тоже эксперимент: мой друг, известный театральный режиссер, согласился для пьесы раз в неделю трепаться со мной по вотсап и рассказывать про свою обычную жизнь – про семью, друзей, любовь, митинги и т. д. Я записывала это на диктофон, потом расшифровывала и монтировала. Пришлось придумать финальную сцену, но все остальное – полностью документальный текст, я только выбирала куски и модерировала саму дискуссию накануне.

Подробнее расскажу про появление пьесы «Ноябрь-86». Моя подруга Саша Казанцева, будучи в Москве, познакомила меня с Надеждой Георгиевной Буровой, вдовой поэта и художника Дмитрия Пригова. Надежда Георгиевна, узнав, что я драматург, предложила написать пьесу о Пригове – тему и событие на мое усмотрение. Я понимала, что задача непростая: Дмитрий Александрович постмодернист, и писать традиционный текст о нем – кощунство. К тому же он прожил более-менее спокойную жизнь, без особо драматических событий. Поэтому меня так заинтересовал эпизод его короткого пребывания в психиатрической клинике. У меня уже был опыт сочинения драматического текста о нескольких днях из жизни Художника – им был Довлатов, и это был сценарий для Алексея Германа. Поэтому логично было воспользоваться испробованной моделью: не расширяться бесконечно, а углубиться в несколько дней, избрав при этом документальность, чтобы не идти вразрез с творчеством Пригова и не соревноваться с ним.

Итак, были выбраны два дня ноября 1986 года – когда Пригов расклеивал свои «Обращения к гражданам» и был за это схвачен и помещен в психушку, откуда его пришлось вызволять. К счастью, были живы и находились в Москве некоторые участники тех событий – сама Надежда Георгиевна, Евгений Попов и Виктор Ерофеев. У всех них я взяла интервью, где они рассказали о том дне и как они его запомнили. Оказалось, что запомнили они его по-разному, и некоторые детали разнились, и когда я им пересказывала другие воспоминания, они это как-то комментировали. Все это вошло в текст пьесы, которая представляет собой документальный текст с мелкими вкраплениями восстановленных диалогов, которые раньше были косвенной речью. Оказалось, что интонации всех трех рассказов совершенно разные: героическая и трагическая у вдовы, юмористическая у Попова и скептически-романтическая у Ерофеева. И этот контраст интонаций создал некий объективный объем, вызывающий доверие, – некая правда жизни была восстановлена сложением разных взглядов.

И необходимой вишенкой на торте послужило последнее интервью, которое дал внук Дмитрия Александровича, Георгий. Он, как оказалось, проникнут свободой и духом своего великого деда – он изобрел свой собственный несуществующий язык. Это дало некий вектор в будущее, бессмертие самому Пригову. В итоге получились слои: разные взгляды на одно событие, которое от этого ожило, тексты Дмитрия Александровича, рассказ Георгия и его стихотворение на несуществующем языке. Как сказала Надежда Георгиевна: «Дима бы сам сочинил что-то в таком духе».

Итак, о чем же вам написать свою пьесу? О чем – это и вопрос выбора темы, и кристаллизация своего месседжа: что я хочу сказать? Отвечая на вопрос «о чем?», нужно действовать сразу в двух, противоположных направлениях: направить вектор поиска в себя и в мир. Изучая то, что нас волнует и задевает, что вызывает наш гнев, зависть, тоску, боль, что нас пугает и фрустрирует, мы находим и темы, и месседжи. Изучая мир, мы учимся понимать свое время.

На пересечении обоих векторов и лежит пьеса – нужно дождаться резонанса. Так произошло с Достоевским, который увидел и бесовское время вокруг, и бесов в себе. Мераб Мамардашвили: «Важен опыт Достоевского <…>, описавшего действительных бесов, поскольку он следовал, по его собственным словам, не реалистическому описанию, а реализму души, – он описал их как возможность собственной души. Достоевский как бы поймал это в себе и эксплицировал действительный смысл и действительный облик того, что существовало в виде побуждений в нем самом, – побуждений, типичных для российского общества не только тогда, но и позже с еще большей силой. Он делал это с сознанием, что “бесы – это я”, и, останавливая это в себе, он останавливал это как возможность и в других людях, и в других местах. “Бесы – это я” – он останавливал в себе эту возможность <…> Ведь в каких-то точках должны прерываться акты рождения бесов; доступная точка – это ты сам».

Так произошло с Дмитрием Даниловым, автором пьесы «Человек из Подольска», поставленной уже в более чем 30 театрах. Дмитрий увидел новость в газете – о каком-то странном допросе, который произошел в одном из ОВД. И это стало отправной точкой для написания знаменитой пьесы.

Вектор в себя – это диалог с собой, с собственной уязвимостью, определение своих ценностей, описание своего мира, познание себя. «Опыт смотрения безошибочно определяет: прямота саморассказывания – единственный путь к зрителю, – писал режиссер-документалист Александр Расторгуев, – к его любви, негодованию, крикам о помощи, тихим соплям и нежности».

Погружаясь в себя, ты находишь свою уникальность, а именно ее и покупают – никому не нужна вторичность. Ты формулируешь свою философию, именно поэтому по драматургии Павла Пряжко и Ивана Вырыпаева пишут диссертации.

Часто бывает так, что человек старается поменьше говорить с собой – это его способ справиться с тревогой. Чтобы сохранить иллюзорный покой, мы стараемся эту тревогу просто не замечать, отвлечься, наполнить дни чехардой повседневных дел. Автоматизм, в который мы впадаем, надежно защищает нас от всего, что нам не нравится, но и все дальше относит от истинных потребностей – и вот мы уже срослись с маской и ходим по колее, несчастные и тоскующие, так и не осуществившиеся.

Если вы уже начали работать с собственной уязвимостью и делаете упражнения из первой главы, то диалог с собой начался. Он будет входить в привычку, и все большее количество времени вы будете проводить в настоящей жизни, а не в автоматической. И это пробуждение приведет к новым и новым пьесам.

Источником новой пьесы могут послужить детские впечатления, как это происходило с Ингмаром Бергманом. Многие его фильмы выросли из сложных отношений с родителями, первых впечатлений и страхов. Например, генезис сценария фильма «Молчание» включает как реально произошедший случай со взрослым Бергманом (болезнь его друга в пути и остановка в чужом городе), так и его детские впечатления от Стокгольма. «В десятилетнем возрасте я полюбил бродить по городу. Частенько целью моих прогулок был Биргер-Ярл-пассаж, волшебное место – там стояли автоматы-диаскопы и располагался крошечный кинотеатрик “Максим”. За 75 эре можно было проскользнуть на запрещенные для детей фильмы и даже подняться в проекционную к стареющему педику. В витринах были выставлены корсеты и шприцы для внутриматочных вливаний, протезы и печатная продукция с легким порнографическим налетом».

Вектор вовне — это изучение в первую очередь времени. Время – важная категория в искусстве, и в лучших произведениях – будь то картины малых голландцев или фильм «Нелюбовь» – оно представлено с точностью документа. Мы видим весь процесс поиска потерянного ребенка в фильме Звягинцева, и это не художественный вымысел, но все же образ нашего времени заключается не в нем, а в самой нелюбви, в которой люди завязли, как мухи. Если заменить нелюбовь на насилие – получится сериал «Большая маленькая ложь»: насилие выходит из семьи и идет в школу, задевает окружающих, трансформируется в изнасилование и убийство.

Понятое нами время – это и есть то, что остается с нами, когда мы пропускаем хаос через себя, время и есть цель улова. Мы можем увидеть его как рыбу с человечьими ножками – так видел Босх; как одинокого жука, в спине которого гниет яблоко, брошенное папой, – так увидел Кафка. Но если в пьесе нет времени, то в пьесе нет искусства, а если нет искусства, то можно пьесой подтереться, пусть даже она мягкая, как гусенок у Рабле.

По сути, мы должны воспитывать в себе взгляд искусствоведа – способность посмотреть на все с высоты птичьего полета, увидеть закономерности, структуру. Способность к анализу и обобщению – тренируемый навык, которым необходимо заняться.

Какие образы времени (и состояния людей среди этого времени) дала нам литература? Уходящая эпоха как вырубаемый вишневый сад из пьесы Чехова, катастрофа западной цивилизации и предчувствие второй мировой войны в «Господине из Сан-Франциско» Бунина, оставленность человека богом, разобщенность, предчувствие катастрофы в пьесе «Слепые» Метерлинка, страх и ложь как главные приметы сталинизма в пьесах Афиногенова «Страх» и «Ложь» (сравните с написанными тогда же пьесами Владимира Киршона «Рельсы гудят» и «Чудесный сплав»), приход антигуманизма в мир и предчувствие Холокоста в «Превращении» Кафки, строительство нового мира как рытье гигантской могилы в «Котловане» Платонова. Вот ты приезжаешь в свою страну, вскакиваешь на подножку посреди революции, а страна, как потусторонний трамвай, несется прямиком в ад, и ты не можешь сойти и понимаешь, что скоро погибнешь – Гумилев, «Заблудившийся трамвай». Ты чувствуешь тревогу, разлитую в воздухе, и пишешь пьесу «Война еще не началась», как сделал Михаил Дурненков.

Движение времени можно проследить даже в том, как трансформируются персонажи массовой культуры, которые вроде бы этого делать не должны. Например, возьмем принцессу – персонаж фольклора, почти константа. Студия «Дисней» произвела на протяжении XX века множество анимационных фильмов, в которых участвовали разнообразные принцессы. Поначалу это были милые, похожие друг на друга девушки с тонкими талиями и длинными конечностями: Белоснежка, Золушка, Аврора. Ничего больше про них сказать нельзя: ни характера, ни чувства юмора, ни целей, ни противоречий – сплошная милота, пассивные и липкие куклы, которые способны только ждать, когда принц их спасет. Почему они были такие? Потому что если бы они были другие, это была бы уже не массовая культура, а выдающееся произведение искусства, каким стал в свое время роман Митчелл «Унесенные ветром» с его яркой Скарлетт О’Хара. А диснеевская анимация лишь показывает среднюю температуру по больнице, а значит, точно отражает свое время: тогда от женщин не ждали ничего большего, как и от этих принцесс.

Начиная с 1980-х годов появились новые принцессы: смелые, они не дают себя в обиду и умеют учиться на своих ошибках. При этом нежные, иногда ранимые, они могут ошибаться, как и все живые люди. Самое главное – теперь они сами могут навести порядок в своей жизни, могут противостоять хаму, сопротивляться злу, бороться с несправедливостью: китаянка Мулан даже едет воевать, и боец из нее выходит покруче многих. Все эти новые принцессы (в том числе Мерида из «Храброго сердца», Анна и Эльза из «Холодного сердца», Рапунцель из «Рапунцель: запутанная история») больше не зациклены на романтической любви, а имеют другие цели – и это важный месседж девочкам и мальчикам: имейте свои цели и идите к ним. Моана, одна из новейших принцесс, вообще показала, что можно стать супергероем, когда сильный парень рядом с тобой сдался. Моана, кстати, первая диснеевская принцесса с обычным телом, без искаженных пропорций.

Интересный факт: на карнавалах и Хэллоуинах теперь лидируют костюмы супергероинь – Харли Квин, Супергел, Чудо-женщина. Новые девочки, девушки и женщины выбирают образы максимально сильных персонажей, и это настоящая революция и тоже примета времени.

Искусствовед Павел Руднев выделил множество примет современного дискурса в искусстве для детей, которые в моем вольном пересказе звучат так:

● Злой юмор про законы взрослого мира

● Антиутопии

● Киберпанк

● Скорость передачи инфы

● Разрушается граница между взрослым и ребенком

● Сомнение в праве воспитывать ребенка

● Чувство вины взрослого

● Немодно говорить сверху

● Ушло «ми-ми-ми»

● Исчезла сексуальная тайна

● Границы инициации нет

● Нет верхней границы образования

● Все меняется каждый год

● Бесконечный доступ к самообразованию

● Взрослый более автоматичен, чем ребенок

● Ребенок должен принять ответственность за взрослого

● Мир взрослых как хаос

● Восстание детей

● Не встроиться, а изобрести новый мир

Павел Руднев говорит о том, что теперь дети не воспринимают истории, полные назидательности, пафоса и лишенные сарказма, злого бытового юмора. «В детскую литературу проникли <…> эсхатологические, апокалиптические, антиутопические мотивы. С исчезновением идеи волшебства, сказочности, чудесности вселенной (детям технического века, культуры, где все объяснено, все сложнее объяснить природу чуда, мистицизма) оказывается важной мысль о бесстрашии перед невзгодами, несовершенством мира и человеческой природой».

Итак, «о чем» начала XX века очень отличается от «о чем» середины, тем более от «о чем» конца, не говоря уже об «о чем» наших дней. Поэтому, выбирая, о чем написать пьесу, нужно прислушаться к гулу сегодняшнего дня, боли сегодняшнего нерва и к своим собственным импульсам, страхам, ощущениям. Может быть, вы услышите голоса разных эпох, как их услышал писатель Сорокин: он показал, как в современной реальности накладываются друг на друга вроде бы противоречащие друг другу ценности царской, советской и постсоветской России – язычество, православие и научный атеизм. Образовавшаяся взрывная смесь – источник повседневной тревоги и, возможно, примета приближающейся катастрофы или больших перемен. Понять собственный рецепт «воздуха» наших дней – задача каждого художника.

Не всегда правдивый образ времени бывает реалистичным. Наоборот, он может быть футуристичным, как роман «1984» Оруэлла, или «Мы» Замятина, или тексты Стругацких и Лема. Говоря о будущем, писатели говорят больше о настоящем, которое, возможно, не проросло еще достаточно явно, чтобы его могли заметить все. Писатели – особо чувствительный инструмент для диагностики своей эпохи, они – это целая лаборатория, позволяющая произвести анализ и найти отклонения и колебания в клетках организма до того, как развернется тяжелая болезнь.

Давайте попытаемся понять, о чем драматург Максим Курочкин написал свою пьесу «Титий Безупречный».

В 2008 году Шекспировский королевский театр и театр Royal Court предложили нескольким драматургам написать тексты с шекспировскими аллюзиями. Курочкин выбрал в качестве ориентира самую раннюю и самую кровавую (тридцать четыре трупа, три отрубленные руки, один отрезанный язык) трагедию Шекспира «Тит Андроник». Главный герой Тит Андроник – патриот, полководец, одержавший победу над готами и потерявший в этой войне некоторых своих сыновей. Он все делает правильно: чтобы компенсировать смерть сыновей, он принес в жертву первенца Таморы, царицы побежденных готов. И вот Тит Андроник возвращается на родину, с ним высокопоставленная пленница, в этот момент умирает император. Титу предлагают пост императора, но он благородно отказывается в пользу сына умершего императора и своего будущего зятя – Сатурнина. Но дальше начинается кровавая история мести Таморы, в которую вплетается честолюбие Сатурнина, в результате чего гибнут почти все дети Тита Андроника и он сам.

Выбор такой пьесы – это высказывание Максима Курочкина о нашем времени – он, очевидно, выделяет насилие как примету. А дальше Курочкин преобразует трагедию в трагикомедию и пародию, переносит действие в будущее и строит конгломерат населенных планет и планетоидов – империю, проповедующую ненасилие и отказ от искусства, с тотальным контролем каждого гражданина. Империи угрожает появление неких сверхразумных существ, на борьбу с которыми она посылает Капитана Локального бюро. И борьба эта начинается с того, что Капитан читает комиксы, а потом, достигнув прогресса, идет в театр, чтобы получить подсказки от современных драматургов, как победить сверхразумных существ. Капитан смотрит спектакль о Титии Безупречном, с которым расправляется посредственность – Субурбий, которому Титий уступил должность верховного правителя – Главного Бюрократа.

Максим Курочкин говорит о современном и становящемся современным, соединяя Шекспира, американские боевики, утопии и антиутопии, переплавляя все в единый смысловой сплав, который можно резать на хештеги:

● Нерегулярная жена (новые модели семьи).

● Жена, которую муж держит за шута (тоже про новый формат семьи, а также про неумение строить близкие отношения).

● Проблемы переработки мусора (как никогда актуально).

● Выпавший из наблюдения человек, умирающий от голода (тоже про наш сегодняшний мир, с его новой бедностью).

● Борьба против будущего (типичная для России ситуация).

● Почти неграмотный силовик как герой нашего времени (российская тенденция, все более актуальная год от года).

● Имплантированный чип (международный тренд, всеобщий страх).

● «Мы давно уже не знаем, чем занимается компьютер». (Тема научно-технического прогресса, который пошел вразнос, восстание машин – эти вопросы волновали человечество еще в прошлом и даже позапрошлом веке и волнуют до сих пор.)

● «Денег действительно не хватает» (вечная проблема развивающихся стран).

● «У меня был приказ уничтожить все, что умнее зажигалки» (формула любого террора).

● «Наши средства мониторинга становятся эффективнее» (звучит как заголовок китайской газеты, российской газеты, да и вообще любой газеты в наши дни – продолжение темы «большой брат смотрит за тобой»).

● «Когда я в офисе, а в офисе я всегда, враги человечества не смеют поднять голову» (словно описание рабочих будней Сталина).

● «О мыслях и замыслах людей мы вынуждены судить лишь по тому, что видят камеры наблюдения» (сегодняшний день на планете Земля).

● «Каждую твою улыбку мы увеличили до размеров футбольного поля, чтобы убедиться, что в ней нет скрытой угрозы» (тоже наши дни – усиление контроля, которое стремится выдать себя за заботу).

● «Человечества, скорбя, лишили человека права на уединение» (смешно это читать во время международного карантина).

● «Огнем и мечом я успокоил тех, кто противился ненасилию» (самый яркий парадокс пьесы, ставший мемом).

Все это – ответ на вопрос, о чем пьеса «Титий Безупречный», каков ее месседж. Ответ состоит из множества мелких наблюдений за сегодняшним днем, прочувствованных тенденций завтрашнего. В этом облаке находится и вечное, и сиюминутное, потому что в хорошем произведении искусства невозможно отделить одно от другого. На мой взгляд, главный месседж пьесы такой: хотите стать чуть сложнее Капитана Локального Бюро? Занимайтесь искусством. И к главному тут же цепляется второстепенный: и может быть, когда-нибудь, когда вы справитесь с собственным мусором, вы приблизитесь к сверхразуму. Судя по тому, как сегодня обстоят дела с мусором в России, нам до этого еще далеко.

ОПТИМИСТ. Скажите, что это за шум был на Плутоне? Почему для уничтожения несчастного испуганного мальчика пришлось взрывать дом за домом целую колонию-поселение?

АДМИНИСТРАТОР-УБИЙЦА. Первое, что сделал этот несчастный испуганный мальчик, когда осознал себя сверхразумом, – постарался подчинить себе систему переработки мусора…

ОПТИМИСТ. Смешно! Вы устроили эту бойню из-за мусорной кучи.

АДМИНИСТРАТОР-УБИЙЦА. Да. Из-за контроля над переработкой мусора. Но на Плутоне нет ничего, кроме переработки мусора. Мальчик хотел управлять всем.

В заключение обратите внимание, что никакой дидактики в «Титии Безупречном» нет, хотя так тонка грань между месседжем и дидактикой. Автор не поучает, а позволяет нам самим сделать вывод, самим сформулировать послание. Скорее всего, не все прочитают это послание одинаково, кто-то увидит другое – этим и интересно искусство: дважды два в нем не всегда четыре, а иногда стеариновая свечка.

Упражнения

Упражнение 33.Напишите эссе «Что обо мне говорит список моих любимых фильмов». Для этого составьте список своих любимых полнометражных фильмов, которые вы пересматриваете и хотите пересматривать дальше, которые вы взяли бы с собой на необитаемый остров. Исключите из него комедии, должно остаться не менее 10 пунктов. Проанализируйте получившийся список – что он говорит о вас как о человеке? Что именно важно для вас в этих фильмах? Что так цепляет в них, раз вы готовы снова и снова смотреть это кино? Поиграйте в детектива и проведите расследование: какие темы, образы, интонации, герои, типы сюжетов, финалы кажутся вам, исходя вашего списка, наиболее интересными, ценными. Предполагайте, рефлексируйте, выдвигайте гипотезы.

Упражнение 34.Устройте себе неделю детских воспоминаний – каждый день пишите по одному короткому эссе, в котором вспоминайте: по одному случаю или впечатлению из детства – веселому или грустному. При написании задействуйте все органы чувств: постарайтесь вспомнить запахи, вкусы, звуки, ощущения. Может ли какая-то история стать сюжетом вашей пьесы?

Упражнение 35.В своих мемуарах Ингмар Бергман вспоминает историю появления сценария «Вечер шутов». Он родился из разговора с возлюбленной: Бергман попросил рассказать о ее предыдущих эротических историях с другими мужчинами, она рассказала, и Бергман испытал ретроспективную ревность, почувствовал себя униженным. И написал сценарий, в котором чередуются сцены эротики и унижения, и получился «фильм относительно искренний и бесстыдно личный», – признавался Бергман. Напишите воспоминание о своей бесстыдно личной истории.

Упражнение 36.Все мы – звенья цепи, уходящей в прошлое: наши родители, бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки выжили и передали свою ДНК в будущее, и мы появились на свет. Часто опыт рода концентрируется в тех историях, которые передаются потомкам. Какие родовые сюжеты дошли до вас? Что о вашей семье и предках рассказывали родственники? Запишите кратко основные истории. О каких ценностях вашего рода они говорят? Можно ли об этом написать пьесу?

Упражнение 37. Ингмар Бергман писал: «Я пришел к безжалостному и решительному выводу, что чаще всего мои фильмы зарождались во внутренностях души, в моем сердце, мозгу, нервах, половых органах и, в последнюю очередь, в кишках. Картины были вызваны к жизни не имеющим имени желанием». Попробуйте найти источник зарождения вашего произведения. В какой части вашего тела или вашей души рождается замысел? Что хотят породить ваши нервы? Сердце? Кожа? Желудок?

Упражнение 38. Один из способов признать свои чувства – улавливать их поэтически: писать стихи, «пирожки», хокку, рубайат, двустишия или верлибры. Эти тексты не обязательно кому-то показывать – ваша задача услышать свой собственный голос, поймать тонкое ощущение, незаметное чувство. Все это поможет наладить полноценный диалог с собой, а значит, задаст процессу творения необходимую глубину.

Упражнение 39.Напишите монолог-настроение. Может быть, он будет от вас, может – от вашего персонажа. Попытайтесь передать свое состояние сегодня: может, вам грустно, тревожно, обидно или вы чувствуете близость приятных перемен, предвкушение радостной встречи, любовь, нежность. Может, ваше настроение не поддается формулировке, так попытайтесь его донести в подтексте, через описания окружающего мира – и читатели угадают. Не называйте прямо ваше чувство, действуйте максимально художественно – используйте метафоры и сравнения.

Упражнение 40. Проведите исследование: какие темы, события, герои кажутся вам особенно важными в существующем вокруг потоке новостей? Проанализируйте свежие выпуски средств массовой информации, блоги, социальные сети – каков ваш «улов»? Что говорит вам сегодняшний день? Что отфильтровали журналисты, какую важную информацию они показывают нам и что из этого отфильтровали вы? Какой сюжет наиболее полно передает дух времени? Может ли он войти в пьесу?

Упражнение 41.В интервью Кирилл Светляков, куратор выставки «НЕНАВСЕГДА. 1968–1985», которая должна была открыться в начале апреля 2020 г. в Третьяковке, сказал: «Мы хотели показать постмодернистского человека, который ведет двойную жизнь не только потому, что советская действительность закрывает ему социальный лифт и не дает участвовать в политической жизни, но и потому, что этот субъект переживает раздвоение сознания. И в этом он не отличается от такого же гражданина любой развитой индустриальной страны. Потому что, например, теоретики постмодерна описывали западного человека как раздвоенного, шизофренически расколотого субъекта, существующего одновременно в двух реальностях – актуальной и виртуальной. Ведь масс-медиа, телевизоры, массовая культура – это мощный слой второй реальности, в котором человек себя растворяет. Сейчас современному человеку, живущему в соцсетях, это даже легче объяснять. А начинается все с эскапизма и с ощущения двойной реальности. Поэтому мы и представили картины, которые показывают удвоение, отражение в зеркале, некое самолюбование автора». Придумайте концепцию своей двойной реальности: в чем вы видите раздвоение сегодняшней жизни?

Упражнение 42. Изучите сюжеты современных полнометражных анимационных фильмов для детей. Почитайте новинки издательств, например «КомпасГида» и «Самоката». Посмотрите популярные современные анимационные сериалы. Придумайте сюжет пьесы для детей, которая будет способна конкурировать со всем этим.

Упражнение 43. Взрывная смесь сегодняшнего дня – какова она? Попробуйте дать ее формулу, составить рецепт.

Упражнение 44.Оскар Уайльд считал, что художник создает время, а не наоборот. Какое время хотите создать вы?

Упражнение 45. «В наше время нет никакой любви». Побудьте в диалоге с этим тезисом и набросайте сюжет, опровергающий его или подтверждающий.

Упражнение 46.Напишите эссе «Что меня бесит в моем времени». Перечислите то, что задевает и даже травмирует вас, что кажется вам чудовищным и непереносимым. Какие сюжеты могут родиться из этого эссе?

Упражнение 47.Составьте список моральных и этических вопросов нашего времени, не имеющих легких решений. Что кажется вам сложным и неоднозначным? Какие явления требуют того, чтобы над ними поломали головы?

Упражнение 48. Представьте современную реальность как скандал, поток вещей, поражение. Какая призма из перечисленных вам ближе всего? Какие сюжеты порождает этот уровень обобщения?

Упражнение 49.Модельер Рик Оуэнс признался: «Когда ты хочешь создать коллекцию, нужно понимать, что это процесс непрерывный, и начинается он с заметок… Во всяком случае, у меня. Я пишу их в спортзале каждый день. Эскизов не делаю. А мои заметки состоят из нескольких слов, например, “взрывающаяся пирамида”. Так что моя будущая коллекция изначально – это списки, списки и еще раз списки». Составляйте списки ваших идей и пишите заметки ежедневно в течение недели, в самых разных – даже совсем неподходящих местах, но не за письменным столом. Пусть это станет новой привычкой и неожиданным делом, меняющим жизнь.

Упражнение 50.Рик Оуэнс видит свою работу в диалоге с архетипами человеческой одежды, просуществовавшими тысячи лет: броней, театром, натурализмом. В каких понятиях вы можете сконцентрировать ваши ценности? Что интересно вам? Выделите три области ваших интересов.

Упражнение 51.Мы живем в мире, в котором страсть побеждает волю, – и искусство рассказывает множество таких историй. Пьеса Корнеля «Сид» рассказывает нам, алюминиевым человечкам, про титановых людей, и от этого у нас захватывает дух: мы видим героев, которые отказываются от личного счастья во имя чести и красоты поступка. Убить будущего тестя за оскорбление отца или пощадить? Убить. Убить, зная, что ты теряешь свою горячо любимую невесту? Убить. Мстить или не мстить своему горячо любимому жениху за то, что он убил на дуэли твоего отца? Мстить. Мстить ли ему до смерти, зная, что он тебе дороже жизни и ты не будешь без него жить? Мстить. Герои Корнеля уверенно двигаются к уничтожению друг друга и себя, они напоминают роботов, и сомнения не останавливают их. Попробуйте сочинить похожий сюжет, в котором воля побеждает чувства, а долг и честь побеждают инстинкт самосохранения – посоревнуйтесь с Корнелем.

Упражнение 52.В небольшой статье, посвященной фольклору виннебаго, Леви-Стросс дает сравнительный структурный анализ (по своему методу) четырех сюжетов о необычной судьбе героев:

● история юношей, погибших от руки врагов во славу племени;

● история человека, вернувшего свою жену из мира духов после победы над ними;

● история победы над духами умерших членов шаманского ритуального союза, что дало им право на перевоплощение;

● история сироты, который своей победой над духами воскресил влюбленную в него дочь вождя.

Можете ли вы сочинить современную пьесу, пользуясь по крайней мере одним из этих сюжетов?

Упражнение 53.Представьте, что вы – Господь Бог, Творец, Верховный создатель, Главный инженер и Архитектор Вселенной. Придумайте концепцию справедливого мира: какой он? Кем населен? По каким правилам и законам живет? Теперь придумайте концепцию несправедливого мира – какой он? Похож ли он на то, что происходит на нашей планете? Теперь столкните эти две модели в одном сюжете. Напишите пьесу.

Глава 3

О ком писать?

Попробуйте проделать следующее: писать о себе, но так, чтобы это были одновременно люди, которых вы хорошо изучили, из тех людей, которые важны для нашего времени. Как так, спросите?

Каждый из нас – это симфонический оркестр, состоящий из струнных, смычковых, деревянных и медных духовых, ударных и т. д. На этом основана полифония романов Достоевского: голоса автора как бы нет, звучат голоса героев, одинаково важные в структуре текста; на чьей стороне автор, то есть где дирижер, – понять трудно и иногда невозможно.

Михаил Бахтин говорил, что персонаж – это Другой. И только Другими заполнены кладбища, только Другим поставлены памятники. Ты наблюдаешь Другого извне и можешь осмыслить его жизнь, судьбу и тело. Ты можешь посмотреться в Другого как в зеркало.

Каждый из нас – это целый набор разных людей, в котором может быть зануда-ботаник, легкомысленный дурак, недоверчивая училка, маленький робкий трусишка, шальная императрица, спаситель этого несовершенного мира, яжемать, укурок, хамло, нафталиновый старик, похотливое животное, прекрасная незнакомка, хиппи, силовик и унылое говно. Одна из этих субличностей может стать главным героем – и тогда нужно присоединить к ней хорошо изученных вами прототипов и выбрать из этой группы людей, интересных нашему времени.

В романе «Зависть» Юрий Олеша выбирает типичных представителей своего времени. Перед нами Андрей Бабичев – крупный чиновник пищевой промышленности, крепкий хозяйственник, который строит новый мир; Иван Бабичев – лишний человек, не нашедший себе места в новой действительности, создатель несуществующей машины; Николай Кавалеров – спившийся гуманитарий, лишний человек; Володя Макаров – красивый молодой футболист, победитель и надежда нового мира; Валя Бабичева – идеальная девушка, спортсменка, мечта. Все эти персонажи олицетворяют двадцатые годы советской России, и в то же время каждый из них – часть души автора. Юрий Олеша – это и все Бабичевы, и Кавалеров, и даже Макаров – как тот, которым бы он хотел быть: молодой, любимый, спортивный. И даже Валя – самая нежная и поэтическая грань автора.

Создавая Онегина, Пушкин фиксирует новое явление – появление в России скучающего человека, который от легкого сплина подходит к экзистенциальному кризису, тяжелой депрессии, но спасается любовью. Был бы текст Пушкина настолько важен, если бы главный герой был другой, не актуальный? Вряд ли.

Насколько Башмачкин важен для времени, о котором писал Гоголь? Акакий Акакиевич – лишний для своего времени человек, но он нужен, чтобы показать, как прагматика XIX века подавляла человеческое и нежное в людях, как такт, доброта, терпение становятся тем, что умирает, как умер бедный Башмачкин. Он нужен для того, чтобы рассказать о времени, точно так же, как нужен Печорин, чтобы рассказать о дегуманизации XIX века, как необходим Смердяков, с помощью которого Достоевский предсказывает революцию, как важна Мэрилин Монро для Энди Уорхола. Уорхол выбрал ту, которая стала Девой Марией середины ХХ века для того мира, в котором он жил, выбрал и стер в ней все лишние черты, до гротеска усилив главные: желтые волосы, бирюзовые тени. И вот перед нами икона, которую можно тиражировать до бесконечности: она – суть эпохи, она – концентрат, символ.

Милицанер и Бедная Уборщица нужны Дмитрию Пригову, чтобы рассказать о советском времени и брежневском застое – рассказать метафорически. Милицанер Пригова – это ангел второй половины прошлого века, он спасает и сохраняет советских людей, а Уборщица очищает мир от скверны.

Милицанер гуляет строгий

По рации своей при том

Переговаривается он

Не знаю с кем – наверно

С Богом

И голос вправду неземной

Звучит из рации небесной:

– О ты, Милицанер прекрасный!

Будь прям и вечно молодой

Как кипарис цветущий

Ингмар Бергман в сценарии «Ритуал» разъял себя на три персонажа: Себастьян Фишер – безответственный, страстный, инфантильный анархист; Ханс Винкельманн – любитель порядка и жесткой дисциплины; и Тея – «полусознательная попытка отобразить мою собственную интуицию». «Эти трое, – замечает Бергман, – нерасторжимо связаны между собой, они не в состоянии освободиться друг от друга, но и составить пары тоже не могут. Лишь напряжение, возникающее между тремя вершинами треугольника, способно вызвать какие-то действия. То были честолюбивые потуги, разъяв самого себя, выявить движущие силы моего “я”. Силы, заставляющие работать весь механизм».

Фильм Александра Расторгуева «Жар нежных. Дикий, дикий пляж» в 2006 году получил Специальный приз жюри (крайне редко присуждаемый) на крупнейшем Форуме документального кино в Амстердаме – «за отображение в художественной форме неоднозначной политической ситуации путинской России». Но в фильме, длящемся 5 часов 40 минут, показана всего лишь жизнь черноморского дикого пляжа и некоторые новостные кадры недавних событий. Что же делает его высказыванием о времени и, тем более, политической ситуации? Выбор героев, через которых время уверенно входит в кадр.

Персонаж как гранёный стакан

Представим, что любой персонаж нашего текста – это граненый стакан, с 10, 16 или даже 20 гранями, каждая из которых – это грань его личности, или субличность. Какая ваша задача как автора? Во-первых, создать все эти грани. Вы должны понимать, из чего или из кого состоит ваш персонаж. Во-вторых, представьте процесс повествования как поворачивание этого стакана по окружности перед глазами изумленного читателя, а потом и зрителя (если работа удалась и текст у вас купили). Вы – дирижер, вы решаете, какой музыкальный инструмент из оркестра звучит в эту минуту. Вы – это рука, поворачивающая стакан, и вы решаете, против часовой стрелки или по часовой стрелке нужно вертеть, где задержаться, к чему вернуться, что промахнуть побыстрее, – вы нарратор.

Что нужно вызвать у читателя этим верчением? Первое: интерес к персонажу, к тому, как он раскрывается; второе: изменение его оценки. Если восприятие зрителем персонажа никак не поменялось или не менялось несколько раз за историю – драматургии нет. Читатель должен удивляться, испытывать все эмоции, кроме скуки, и в результате после вашей пьесы лучше понимать людей – пьеса должна обогатить его опыт.

Досье

Составление Досье на каждого персонажа – необходимая часть работы. Составить такое Досье имеет смысл даже до уточнения сюжета и написания синопсиса. Вы выбрали тему, наметили месседж и буквально в нескольких предложениях набросали сюжет. Пришел черед тщательно поработать с персонажами. Этот этап работы уточнит ваш месседж и сюжет и даст возможность написать хорошие диалоги – ведь вы разработаете персонажей так, что они как будто сами станут диктовать свои реплики, а вам останется только записывать. «Владеть искусством не только создавать людей, – писал Набоков, – но и сохранять их живыми в воображении читателя на протяжении долгого романа, – это, конечно, признак величия». И в этом нам поможет Досье.

Досье – это ваше исследование персонажа, план его разработки. Вы описываете персонажа по пунктам, анализируете его, собираете информацию от прототипов. Объем каждого Досье – 2–3 страницы.

Досье:

● Персона

● Тень

● Тело

● Корни

● О чем мечтает?

● Чего боится?

● Язык

● Противоречия

● Арка

Теперь по каждому пункту подробно.

Персона

Персона и Тень – термины Карла Густава Юнга, швейцарского психиатра и педагога, основателя аналитической психологии. Персона – это маска, «функциональный комплекс, возникающий для удовлетворения потребности в адаптации или для обеспечения некоторых других удобств, но отнюдь не идентичный личности как таковой», – писал Юнг.

Персона – компромисс между индивидуумом и социальностью. Каждый человек обладает целой системой масок Персоны, необходимых для исполнения им социальных ролей: семейных, профессиональных, политических и т. д. Это наше идеальное представление о себе и наш внешний облик перед миром.

История про доктора Джекилла и мистера Хайда показывает наглядно тень и персону одного человека: добропорядочного доктора общество уважало и принимало, но никто не знал, что он живет двойной жизнью – перевоплощается в распутника и злодея Хайда. Тень вышла из-под контроля и победила Персону – это привело к трагедии.

При создании Досье на персонажа ваша задача – определить, какие маски он любит носить. Если их упростить до формулы, то это могут быть следующие маски:

● Я сильный – претендует на лидерство, подчеркивает свои победы, хвастается, спасает, доминирует, командует, готов отдавать и помогать.

● Я слабый – жалуется, ноет, просит о помощи, принижает себя, заискивает, липнет, хочет только брать, хочет «на ручки».

● Я клоун – переводит все в шутку, веселит, валяет дурака, троллит.

● Я в белом пальто – морализатор, учит всех жить, назначил себя главным по этике, оценивает, клеймит.

● Я независимый – всегда и принципиально аутсайдер, никогда не выбирает быть с большинством, часто дерзкий, не хочет понравиться, не прочь напугать.

● Я добрый – дружелюбный, подчеркивает свою милоту и мягкость, приспосабливается, примиряет, хочет нравиться любой ценой, меняет свои взгляды, сглаживает углы.

● Я училка – поучает, оценивает, доминирует, указывает.

В Досье вы указываете и описываете любимые маски и области их использования. Как правило, Персона – это маска, в которой персонаж входит в историю, это часть экспозиции, в которой вы знакомите читателей с героем.

Тень

Тень – это подвал личности, все, что вытеснено и не осознается: страстные желания, аморальные инстинкты и импульсы, которые осуждаются социумом и часто не соответствуют идеалам самого человека. В темной части наше эго бесчувственно, эгоистично, трусливо, склонно любой ценой достичь удовольствия и власти над другими.

Юнг указывал на шокирующую несознательность, которую демонстрирует большинство людей: мы не осознаем многие свои грани. В то же время в бессознательном назревает бунт, который может вырваться наружу, как и было в истории с мистером Хайдом. Тень как образ двойника часто использовалась в литературе – вспомним «черного человека» Есенина.

Не осознавая Тень, мы проецируем ее на других людей: завидуем (остро, гневно) людям, которые проявляют то, что мы себе проявлять запрещаем.

Писатель должен уметь видеть Персону и Тень каждого человека, которого он изображает в своем тексте. И если с Персоной проще, то определить Тень бывает нелегко. Следующий ключ к пониманию тени – стыд: за какие поступки в прошлом стыдно вашему персонажу? Каким он был, когда совершал эти поступки?

Тело

Следующий пункт нашего Досье – физические характеристики персонажа. Несмотря на то что в пьесе чаще всего нет описаний внешности героев или они очень краткие, вам понадобится детальное знание о персонаже, чтобы «оживить» его. Чем больше вы будете знать про своего героя, тем более вам будет понятна вся история, тем проще вам будет сочинять диалоги и монологи. Поэтому постарайтесь заполнить все пункты «опросника»:

● Рост, фигура.

● Запах, каким парфюмом пользуется.

● Мимика, жесты.

● Как двигается?

● Как одевается?

● Голос, звуки.

То усилие, которое вы прикладываете, чтобы наблюдать прототипов своих персонажей и подмечать те или иные особенности их внешности и поведения, не пройдут даром: вы натренируете свои органы чувств для писательской работы. Обыватель может позволить себе быть слепым, глухим, бесчувственным бревном, а мы себе такого позволить не можем. Наше ремесло – замечать и запоминать, чтобы открывать обывателю глаза, уши и другие органы чувств.

Большой писатель Юрий Олеша создал очень запоминающиеся человеческие портреты в своем романе «Зависть». Например, описание вдовы Прокопович: «Ей лет сорок пять, а во дворе ее называют “Анечка”. Она варит обеды для артели парикмахеров. Кухню она устроила в коридоре. В темной впадине – плита. Она кормит кошек. Тихие худые кошки взлетают за ее руками гальваническими движениями. Она расшвыривает им какие-то потроха. Пол поэтому украшен как бы перламутровыми плевками. Однажды я поскользнулся, наступив на чье-то сердце – маленькое и туго оформленное, как каштан. Она ходит опутанная кишками и жилами животных. В ее руке сверкает нож. Она раздирает кишки локтями, как принцесса паутину. Вдова Прокопович стара, жирна и рыхла. Ее можно выдавливать, как ливерную колбасу. Утром я застигал ее у раковины в коридоре. Она была неодета и улыбалась мне женской улыбкой. У дверей ее, на табуретке, стоял таз, и в нем плавали вычесанные волосы».

Ну и, конечно, запоминающийся на всю жизнь портрет Андрея Бабичева, начинающийся строчкой: «Он поет по утрам в клозете». Олеша подарил нам образцовое описание мужского паха – «Пах его великолепен. Нежная подпалина. Заповедный уголок. Пах производителя. Вот такой же замшевой матовости пах видел я у антилопы-самца». Подарил звук стеклянной пробки о флакон его одеколона – «щебетнула», его манеру поведения за столом – «яичницу он ел со сковороды, откалывая куски белка, как облупливают эмаль. Глаза его налились кровью, он снимал и надевал пенсне, чавкал, сопел, у него двигались уши». И даже происхождение Андрея Бабичева он показал через телесную деталь: «на пояснице его я увидел родинку, особенную, наследственную дворянскую родинку, – ту самую, полную крови, просвечивающую, нежную штучку, отстающую от тела на стебельке, по которой матери через десятки лет узнают украденных детей».

Составляя Досье на своего персонажа, вам необязательно соревноваться с Олешей в стиле вашего текста – он может быть самым простым, но соревноваться в умении подмечать деталь нужно. Наблюдательность не хуже, чем у Олеши, – это тот «Оскар», который вы можете выиграть, прикладывая усилия и тренируясь, не жалея себя.

Корни

Мы не ростки космических семян, занесенных ноосферой на планету Земля, и даже не сферические кони в вакууме: с точки зрения ДНК, мы – звенья некой цепи, уходящей в прошлое. Наши мама с папой, две пары бабушек и дедушек, коллективы детского сада, школы, вуза, армии, страны – все они влияли на нас и наше воспитание, формируя наши ценности. Какие ценности они хотели привить? Мы были в конфликте с этими ценностями или принимали их?

Заполняя этот пункт Досье, фиксируйте принадлежность к социальной среде, стиль жизни и ценности семьи – родительской и той, в которой были воспитаны родители, даже если эти люди не появятся в сюжете. Описывайте ту почву, на которой рос ваш персонаж, даже если бунтовал. Его род выжил и продолжился в нем – за счет чего это произошло? Какие паттерны помогли этой ДНК дойти до наших дней? И как на этот процесс влияли коллективы и учреждения, сопутствующие герою в детстве и юности? Указывайте профессии и занятия семьи (не забывайте про бабушек/дедушек), уровень их заработка, их ценности и образ жизни.

О чём мечтает?

Понимание мечты – это понимание характера героя, понимание вектора его жизни, его собственных ценностей. Его цель в истории может не касаться мечты, а может быть с нею тесно связана. В любом случае вам нужно понимать или чувствовать мечту своего персонажа, даже если она тайная и невысказанная.

Чего боится?

Тот список страхов, который вы составляли для упражнения 11, очень пригодится сейчас: пришло время разделить с персонажем свои страхи. Это поможет вам чувствовать с ним свою связь, вкладывать эмоции в текст, делать повествование достаточно горячим и насыщенным. Если ваш персонаж – злодей, то соединение с ним с помощью общего страха поможет посмотреть на него более объективно и «включить» для него «адвоката».

Язык

Сюда нужно записывать языковые характеристики персонажа: его любимые словечки, фразочки, присказки. Ваша задача продумать его языковое поведение до того, как вы сели писать диалоги и монологи. Не забывайте, что пьеса, как правило, состоит из реплик, а значит, язык персонажей – это почти самое важное в ней.

Противоречия

Придумать противоречия очень сложно, их можно только заметить: то, как слова расходятся с делами, или слова со словами, в зависимости от контекста, как у героя Ильфа и Петрова – товарища Бомзе. «В течение перерыва Бомзе, любивший духовное общение, успел покалякать с десятком сослуживцев. Сюжет каждой беседы можно было определить по выражению его лица, на котором горечь по поводу зажима индивидуальности быстро переходила в светлую улыбку энтузиаста. Но каковы бы ни были чувства, обуревавшие Бомзе, лицо его не покидало выражение врожденного благородства».

В романе Сэлинджера «Над пропастью во ржи» главный герой подмечает множество противоречий в окружающей жизни и людях. Стрэдлейтер – пижон и страшный чистюля с виду, но у него очень грязная бритва, и сам он неряха в быту. И красота его, как замечает Холден, создана только для альбомов выпускников. Экли не чистит зубы и уши, но страшно озабочен ногтями. Он побаивается Стрэдлейтера и не может не отвечать на его вопросы – молчание требует смелости, которой в нем нет. Соседка Холдена в кинотеатре заливается слезами над сентиментальным фильмом и выглядит такой чувствительной и добросердечной, но только не хочет выйти из зала, чтобы отвести в туалет своего ребенка, который уже изнемог. Кажется, эти противоречия не влияют на сюжет, а значит – несущественны, но посмотрите, как оживут ваши персонажи, когда вы дадите им возможность быть противоречивыми. Посмотрите, насколько свежими и свободными от заготовленных представлений станут ваши пьесы.

Может быть, ваш персонаж «топит» за веганство, а носит кожаную одежду, или он осуждает толстяков, но страдает булимией, или говорит, что женщины дуры, но пять часов ежедневно проводит в Тиндере, листая анкеты. Замечая противоречия, вы привносите жизнь в свои тексты. Все пойманные расхождения пригодятся в пьесе и позволят увеличить доверие к вашему тексту.

Арка

Подробно о процессе трансформации мы говорили в главе «Трансформация». Итак, как должен измениться ваш персонаж, пройдя через ту историю, которую вы начали придумывать для него? Что он должен в себе преодолеть? Фиксируйте две точки: точка входа героя в историю и выхода из нее.

Онегин от скучающего бездельника двигается к себе подлинному: способному на глубокое чувство, радость жизни. За 13 дней Раскольников от циника и убийцы приходит к раскаявшемуся и страдающему от преступления христианину, гуманисту. В пьесе Василия Сигарева «Пластилин» герой не справляется с вызовами окружающего адского мира, его арка здесь от дерзкого и бунтующего к слабому и сломленному.

Упражнения

Упражнение 54.На каких персонажей вы можете разбить себя? Напишите о них эссе, опишите, дайте им голос. Как они относятся друг к другу? Можно ли сочинить о них пьесу? Разбейте на персонажей нескольких людей, которых вы хорошо знаете.

Упражнение 55.Придумайте название будущих пьес, пусть они передают дух эпохи. Из длинного списка выберите одно, которое вам хотелось бы осуществить больше всего. Какая история могла бы лечь в основу?

Упражнение 56.Напишите эссе «Герои нашего времени». Кто является типичным представителем нашего времени? Найдите не менее трех женских и трех мужских типажей. Опишите их. Как они передают дух времени?

Упражнение 57.Найдите тех, о ком еще никогда не писали пьес и не снимали фильмов: это может быть человек определенной профессии, рода занятий, характера, диагноза. Приведите нам нового, свежего героя, станьте первым.

Упражнение 58. Иногда, описывая бабушку, авторы скатываются в штампы: она вяжет носки и хочет всех накормить. Приведите нам новую бабушку, без клише. Кто она? Кем работала? Как она сейчас живет? Каковы ее ценности? Постарайтесь найти самую редкую, интересную. Какая история могла бы с ней случиться?

Упражнение 59.Возьмите любой известный сюжет – из литературы любого периода. Перенесите время действия в настоящее или будущее. Обновите персонажей – так, чтобы они были актуальны сегодня. Напишите пьесу. Вдохновитесь пьесой Керен Климовски «Мой папа Питер Пэн».

Упражнение 60.Зависть – ключ к пониманию своей Тени. Кому вы завидуете? Почему? Что вы себе запрещаете?

Упражнение 61.За какие поступки в прошлом вам стыдно сегодня? Каким вы были при этом? Напишите три честные и строгие характеристики себя в тот момент, пусть это будут только прилагательные. Они – описания вашей Тени.

Упражнение 62. Составьте Досье на каждого главного персонажа вашей новой пьесы. Объем Досье – не менее двух страниц. Пишите строго по пунктам, не пропуская ни одного. Хорошо проработанный персонаж тянет за собой интересную историю, поэтому не стоит приступать к синопсису, если Досье еще не готовы.

Глава 4

Дионисийская драматургия

Дионис и аполлон

В работе «Рождение трагедии из духа музыки» Ницше формулирует два основных начала, формирующих дух всей европейской культуры, – аполлоническое и дионисийское. Бог Аполлон – покровитель искусств, воплощение умеренности и пропорциональности, олицетворение структуры и ритма, бог иллюзии, утверждающей наличие высшего смысла, бог меры, то есть самоограничения диких природных порывов. Аполлон – Эрос, сознание.

Ему противостоит Дионис – бог вина и возлияний, вечно возрождающейся природы, экстатического мгновения, бытия здесь-и-сейчас. Он не знает никакой меры, не признает границ, непредсказуем, как стихия, и так жесток и беспощаден. Дионис – трагическая фигура, идущая до конца: он олицетворяет Танатос, бессознательное.

Мы можем встретить произведения искусства, как бы наполненные музыкой, звуками бытия, бесструктурные – там преобладает Дионис. Также есть те, в которых преобладает четкая структура и упорядоченные смыслы – это Аполлон. Поиск своего стиля – это составление своей пропорции Аполлона и Диониса. Как отмечает Лосев: «Дионис не может существовать без Аполлона. Оргийное безумство, являясь плодоносной почвой для всякой образности, порождает из себя аполлоническое оформление. Герой, ставший дионисийским безумцем в условиях аполлонической мерности, есть титан».

Давайте поговорим о Дионисе. Что собой представляли праздники в его честь в Древней Греции? Праздников было много: Анфестерии справляли в феврале, Большие Дионисии справляли в марте, Малые Дионисии – в конце декабря, в честь окончания сбора винограда. Анфестерии – проводы зимы, Дионисии – встреча весны, вместе они представляли собой важный цикл: смерть-жизнь. Вот это соединение смерти и жизни в едином цикле (о котором мы уже говорили выше) чрезвычайно важно не только для понимания сути той драматургии, в которой преобладает дионисийское начало и о которой мы будем сейчас рассуждать, но и для понимания драматургической трансформации героя. Смерть, за которой всегда следует жизнь, и жизнь как следствие смерти – универсальный закон трансформации, которым нужно овладеть всякому драматургу, чтобы уметь строить историю.

Вернемся к праздникам в честь Диониса. Это были шествия и состязания: люди изображали прибытие бога Диониса из заморских стран на корабле. Бога играл, как правило, жрец – его, опутанного виноградными лозами, и с лицом, измазанным суслом, возили на корабле, поставленном на колеса. Рядом в бородатых козлиных масках и с привязанными копытами и хвостами дудели и били в бубны сатиры, распевали задорные и даже срамные песни, было шумно, весело, пьяно, людно. Все в той или иной мере принимали участие в этом празднике, а ряженая толпа, комос, составляла полсотни человек. Это – торжество хора, в котором глаз, замечая самого Диониса, не цепляется за него, потому что поет, дудит и действует хор. Итак, хор – главное действующее лицо, и это вторая примета дионисийских текстов.

Здесь важно понять принцип: существует как бы две оптики. При одном способе восприятия, привычном, мы смотрим на объект, выделяя его на фоне, фиксируем наш взгляд охотника от точки до точки – это аполлонические тексты. Мы смотрим на пейзаж – допустим, это море, – и видим в первую очередь корабль, который бултыхается на волнах. И есть второй способ – когда мы смотрим на пейзаж и видим рябь на воде. Фон – это дионисийский взгляд на вещи.

Булат Минкин в своей пьесе «Базариада» пишет музыку повседневности – создает хор рынка в Казани, хор этот многоголосный, разноязыкий, полотно жизни.

«ХОР. Меня бу, ханская ничя сум тора сезнен? Ике йоз егерме сом. Бу эйбэт ул, бик эйбэт. Саубылыгыз, салават бул. Биримме берне? Свежая что ли колбаса? Бездэ товарлал постоянно свежий була, меня кара, сроклары айбэт. Ярый, эйдэгез бирегез. Алла ярдэм бирсен. Челнинская, алкоголь, пиво, напитки, вино, шампусик, чай с чабрецом. Бытовая химия, хозяйственная посуда, одноразовая посуда, в большом ассортименте, оптом и в розницу, магазин, вода, пельмени, колбасы, сыр. Че надо? А смотрите, харашо. Молочный, зеленый чай есть, в пакетиках. Молочный, зеленый, эта 15 рублей стоит, вот эта вадичка. Здравствуйте, можно, да, молоко, прям целую коробку, коробка, 12 штук, Рэхмэт, сезгэ рэхмэт. Чокопай и холс, сто дывяносто два рубля, говорите, чай, пожалуйста, с чабрецом».

В начале ХХ века русский авангард возродил дионисийский взгляд в живописи. Художники, изучая иконопись и лубок, восприняли принципы этих видов искусства и поменяли фокус – и фон перестал быть фоном. На картинах Казимира Малевича, Натальи Гончаровой, Ильи Машкова, Михаила Ларионова часто нет четкой границы между фоном и персонажем: важно все, каждая деталь на ковре жизни. Она, деталь, – главное действующее лицо, некий знак, бит информации. На картине Машкова «Портрет Евгении Ивановны Киркальди» два персонажа: сама Евгения Ивановна и китаянка, нарисованная на ширме, на фоне. Цикл «Времена года» Ларионова отменяет деление на фигуру и фон: главными выступают и фигуры (как маленькие так и большие), и текст, и сам массив однородных мазков – нет линии горизонта, структура картины представляет собой сложение пазлов, в которых и не может быть никакой иерархии, важен каждый из них.

Аполлон – это космос, Дионис – хаос, но структуры нужно обновлять, и в этом предназначение Диониса: такое искусство питает наш архитектурный набор, расширяет наши возможности жить и творить искусство. Мы соприкасаемся с новой энергией, питаемся от стихии Диониса – и тем самым возрождаемся и обновляемся.

Карнавал

«Разница между комической стороной вещей и их космической стороной зависит от одной свистящей согласной», – писал Набоков. Все это в полной мере относится к такому явлению, как карнавал, который появился как продолжение народных ритуальных праздников и мистерий в Средние века. Великий филолог Михаил Бахтин оставил нам подробное исследование карнавала и творчества Франсуа Рабле, его глашатая.

Бахтин говорит об амбивалентной природе средневекового человека, в сознании которого существовали сразу два аспекта – благоговейно-серьезный и смеховой. Например, люди, создававшие необузданные пародии на священные тексты и на церковный культ, часто были теми, кто искренне этот культ принимал и даже служил ему. Средневековье разделило жизнь на официальную и карнавальную. Официальная была подчинена религии, догмам и строгим правилам, а неофициальная, народная, была проникнута духом Диониса – происходило огромное количество праздников карнавального типа: ярмарки, многодневные площадные и уличные увеселения, спектакли и шествия, праздники дураков, праздник осла, пасхальный и рождественский смех, храмовые праздники, сельскохозяйственные праздники, постановки мистерий и соти. Неофициальная, карнавальная жизнь пародировала официальную и несла на себе печать амбивалентности: пары смерть-жизнь, серьезное-смешное, высокое-низкое, верх-низ были неразделимы. И эта амбивалентность сохранилась в дионисийских текстах до наших дней.

Смерть-жизнь

Эпоха Просвещения разделила цикл «смерть-жизнь» на две несмешиваемые половины: жизнь стала восприниматься противоположностью смерти, а смерть – чем-то глубоко трагичным, концентратом ужаса, небытия. Однако в Средневековье этот цикл еще не был разделен, он был един, потому что и сама жизнь города еще не была так отделена от жизни на земле, от язычества и занятий сельским хозяйством. Смерть с сельскохозяйственной точки зрения – это первый этап рождения нового: семя падает в землю, умирает, чтобы дать жизнь новому. Зима как фаза смерти, за которой приходит весна и лето – рождение новых листьев, цветов, плодов.

В романе Рабле есть яркий эпизод смерти жены Гаргантюа и одновременного рождения сына. «Сомнение же, обуревавшее его, заключалось в следующем: он колебался, то ли ему плакать от горя, что у него умерла жена, то ли смеяться от радости, что у него родился сын». И Гаргантюа то «ревет коровой», то вдруг, вспомнив о сыне, восклицает: «Ах, как я рад, ох, как я рад, ух, как я рад! Хо-хо, уж и выпьем же мы! Прочь, тоска-злодейка! А ну, принесите вина получше, сполосните стаканы, постелите скатерть, прогоните собак, раздуйте огонь, зажгите свечи, затворите двери, нарежьте хлеба, раздайте милостыню нищим, и пусть убираются! Снимите с меня плащ, я надену камзол, – крестины нужно отпраздновать торжественно. В это мгновенье до него донеслись заупокойные молитвы, читавшиеся священниками, которые отпевали его жену…». Смерть произошла, настал черед жизни, и Гаргантюа празднует, а не скорбит.

Рассмотрим цикл «смерть-жизнь» на примере такого карнавального жеста, как бросание калом и обливание мочой. Этот жест символизирует покрывание семени землей и поливание его водой – действия для продуцирования, получения нового, рождения урожая. Семя нужно «похоронить» – зарыть его в землю, поэтому во время карнавала часто разыгрывали веселые похороны. Действия эти сохранились в народной культуре и после средневековья – например, в свадебных обрядах, когда свата и сваху в конце свадьбы катали на бороне, сохе, тачке, а потом сбрасывали в яму или канаву, а неудачливых сватов поливали водой, выливали в сани чашку квасной гущи. Или в обрядах для увеличения урожая – в Витебской губернии перед первой пахотой зять бил тестя для хорошей ржи, а тещу – для хорошей пшеницы, в Пензенской губернии ради этого устраивали кулачные бои на Масленицу, а в Нижегородской женщины затевали массовую драку для лучшего урожая льна.

Высокое-низкое

Средневековье – охота на ведьм, публичные сжигания еретиков, пытки. В официальной жизни много террора, а значит, много страха. Жизнь сурова, зарегламентирована, наполнена очень серьезными церковными обрядами, судебными разбирательствами, научными изысканиями, войнами, произволом властей. Но карнавал позволял всего этого не бояться – все можно было обсмеять, даже самое святое. Поэтому существовали пародии даже на епископа и его проповеди, на церковные обряды, на суды. Во время любого карнавала обязательно сжигали гротескное сооружение, которое изображало ад, – страх был побежден смехом.

Все «высокое» и «святое» обязательно снижалось, но не для того, чтобы обесценить его или оскорбить кого-то, – средневековый человек понимал, что у любой медали две стороны и нет высокого без смешного. Во время Праздника глупцов избирали шутовского епископа и проводили торжественную мессу – епископ кадил испражнениями вместо ладана. После богослужения клир садился на повозки, нагруженные теми же фекалиями, – клирики ездили по улицам и бросали их в народ. И все были рады, никто не оскорблялся. «Все высокое неизбежно утомляет, – пишет Бахтин. – Устаешь смотреть вверх, и хочется опустить глаза книзу. Чем сильнее и длительнее было господство высокого, тем сильнее и удовольствие от его развенчания и снижения».

В романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» можно встретить даже пародию на Библию – например, на эпизоды воскрешения Лазаря и воскрешение дочери Иаира. Панург воскрешает Эпистемона – он согревает голову трупа, положив ее на свой гульфик, это – буквальное топографическое снижение, но в то же время это соприкосновение с производительной силой. Затем Панург омывает голову Эпистемона белым вином, после чего тот оживает: «Вдруг Эпистемон вздохнул, потом открыл глаза, потом зевнул, потом чихнул, потом изо всех сил пукнул. – Вот теперь я могу сказать наверное, что он здоров, – объявил Панург и дал Эпистемону стакан забористого белого вина со сладким сухарем».

В романе можно встретить и пародии на судебные тексты, например: «Что же касается обвинений, взведенных им на ответчика, будто бы тот занимался починкой обуви, сыроедством, а также смолением мумий, то они с колебательной точки зрения неправдоподобны, что убедительно доказал упомянутый ответчик, на основании чего суд приговаривает истца к трем полным стаканам творогу, приправленного, разбавленного, трампампавленного, как велит местный обычай, каковые стаканы он обязуется уплатить упомянутому истцу в майской половине августа».

Обратите внимание, что текст судебной речи представляет собой набор нелепиц, абсурдных действий, почти абракадабру – в этом и заключается борьба с логикой, намеренная алогичность, обновляющая мышление, обнуляющая наш опыт, чтобы освежить его – убить прежний и родить новый.

Еще одна характерная примета соединения высокого и низкого – сочетание хвалы и брани. В предисловии к «Гаргантюа и Пантагрюэлю» автор обращается к своим читателям: «Итак, мои милые, развлекайтесь – и телу во здравие, почкам на пользу – веселитесь, читая мою книгу. Только вот что, балбесы, чума вас возьми: смотрите не забудьте за меня выпить, а уж за мной дело не станет!» В этих фразах хвала слита с бранью, и их невозможно разделить.

Площадная хвала и площадная брань – две стороны одной медали. Карнавальная хвала чревата бранью, и нельзя при этом провести четкой границы между ними, нельзя указать, где кончается одно и где начинается другое. Бахтин обращает внимание на то, что и в современной жизни, с близкими людьми мы можем употребить бранные слова как ласковые – и рассматриваем это как показатель интимности, доверия. Во время карнавала брань не имела цели оскорбить – она несла совсем другой подтекст. Брань употреблялась в ласковом и хвалебном смысле и тут же переходила в хвалу. В этом есть процесс перехода прошлого в будущее, старой правды в новую правду, мы наблюдаем нечто объективное. Давайте посмотрим на слово «дурак» – это хвала или брань? Дурак как тупица, глупец и при этом дурак как шут, как святой, надмирный, знающий высший смысл, юродивый. Ни одно из этих значений не является единственно верным.

Сочетание хвалы и брани может быть в виде языковой игры и в виде двусмысленных высказываний. Вот эпизод, в котором ребенок Гаргантюа показывает гостям конюшни – и приводит их в свою спальню, где припаркованы игрушечные лошади.

«Когда же они в великом смущении стали спускаться с лестницы, Гаргантюа сказал:

– На приступочке песочек.

– Что такое? – спросили они.

– Откусите дерьма кусочек, – отвечал он.

– Если нас кто-нибудь захочет вздуть, то это будет напрасный труд – нас и без того порядком надули, – заметил дворецкий. – Ах, малыш, малыш, славно ты провел нас за нос! Быть тебе когда-нибудь святейшим владыкою Папой!

– Я сам так думаю, – заметил Гаргантюа. – Я буду святейшеством, а ты пустосвятом, а вот из этого свища выйдет изрядный святоша».

Интересно, что не только в средневековой Европе, но и на Руси карнавал, в виде отдельных явлений, обрядов, ритуалов, продолжал существовать вплоть до нашего времени. Известно, например, что брань широко использовалась для оберега от нечистой силы и болезней. Карнавальный характер носили переклички сел в весенние праздники: девушек чужого села называли «курносыми», «кривоногими», «клешеногими», «косыми и босыми», «лентяйками», «череватыми», «с байструками», парней – «шмаркатыми», «с червями в носу», «паршивыми», «горбатыми», ругали одежду, деревню. Хуление как обряд происходило в обрядах сватовства, на свадьбах. Вспомним имена, популярные в дохристианскую эпоху и позже ставшие фамилиями: Звонило, Будило, Упырь, Медведь, Волк. Родители называли так детей, чтобы уберечь их от злых духов, – подчеркивая плаксивость младенца (Звонило, Будило), или его аппетит (Упырь), или призывая на его защиту свирепых животных (Медведь, Волк).

Верх-низ

Роман Рабле, как известно, не для ханжей: такая откровенная телесность, все эти описания секса, еды, испражнений, все эти «низкие» шутки способны вогнать в краску людей в белом пальто, претендующих на «безгрешность» и требующих прикрыть половые органы греческих статуй. Ханжи считают, что такие тексты, как у Рабле, созданы, чтобы оскорбить, извратить и загрязнить наши чистые души. Страшно далеки они от народа и народной культуры, в которой верх – это небо, низ – земля, поглощающее и рождающее начало, небо проливается в землю животворящей влагой, и земля родит богатый урожай.

Соединение верха и низа существует и в категории тела: голова (верх) и живот, зад, половые органы (низ). Голова – мысли, идеи, святое причастие крови и плоти Христовой, говорение, сознание. Низ – усвоение, испражнение, размножение, рождение нового человека. Живот тоже амбивалентен: кишки поглощают еду, но и их поглощают, едят. Живот – жизнь, но он связан со смертью – «выпустить кишки». Верх переходит в низ, он тесно связан с ним, как и жизнь связана со смертью. И все это гротескно усилено – увеличивали, чтобы обсмеять. Гротеск – любимый прием карнавала, он и сам, по выражению Бахтина, «показывает в одном теле два тела, почкование и деление живой клетки жизни». По сути гротеск – это богатый урожай, изобилие, плодородие, это праздник и пир.

И во время карнавала, и в романе Рабле мы встречаем множество сцен, связанных с жизнью тела:

«Однажды утром захотелось ему пососать одну из своих коров (а это были, как гласит история, единственные его кормилицы), руки же у него были привязаны к колыбельке, так он одну руку, изволите ли видеть, высвободил, схватил эту самую корову за ноги и отъел у нее половину вымени и полживота вместе с печенью и почками».

А вот Панург флиртует с дамой, и она его прогоняет:

«– Наглец! <…> Если б я вас так не презирала, я бы велела отрубить вам руки и ноги.

– Я бы ничего не имел против, чтобы мне отрубили руки и ноги, – заметил Панург, – при условии, если мы с вами малость повеселимся и поиграем в иголочку с ниточкой. Вот господин Жан Жеди, – он показал на свой длинный гульфик, – от его веселого пляса вас самое в жар бросит. Он – кавалер любезный, научит вас всяким фокусам и премудростям, только уж после его ухода вам придется произвести уборку».

Достаточно прочесть про ритуалы рождественских гаданий в русских деревнях, чтобы понять, насколько они были телесны и непристойны, сколько в них было карнавала и свободы. А вспомните русские частушки – львиная доля их рассказывает про жизнь телесного низа, даже те частушки, которые созданы в ХХ веке.

Полюбила летчика,

А он сел да улетел,

Свесил жопу с самолета —

Обосрать меня хотел.

Интересный пример гротеска, созданного как некий выдуманный мир, мы видим в пьесе Натальи Ворожбит «Саша, вынеси мусор». Сашу – военного, погибшего в мирное время от сердечного приступа, – вспоминают его вдова и приемная дочь. В воспоминаниях этих, устроенных на поминках у свежеустановленного памятника, Саша – герой и богатырь. Помянув и оставив еду возле памятника, женщины уходят, и приходит некий работник кладбища, которому они вот только что наливали. И он будто бы видит все эти, ставшие живыми, наполненные гротеском, воспоминания.

Тот, Что Похож На Сашу, возвращается, берет стаканчик с водкой, бутерброд с икрой, конфеты. Садится рядом с памятником Саше, пьет, закусывает. Мы вместе с Тем, Что Похож на Сашу, смотрим фрески c разными сюжетами из жизни Саши. На всех фресках Саша в военной форме и с медалями. Саша побеждает наглых зажравшихся москвичей в Крыму, которые приставали к его девушке Кате. Один лежит поверженный на набережной, другой в испуге бежит прочь, третий просит о пощаде. Саша сворачивает шею бешеной собаке. Собачья стая разбегается в разные стороны. Женщина с кравчучкой, в которой она везла кости на бульон для своей семьи и которую укусила убиваемая собака, протягивает руки cвоему спасителю. Из ее ноги течет кровь. Саша держит на плечах маленькую Оксану перед входом в цирк. Cлоны и тигры почтительно расступаются. Саша держит на руках свою старую тещу перед входом в больницу. Смерть с косой почтительно отступает, ангелы разлетаются. Навстречу бежит доктор и медсестры с пустыми носилками. Саша выливает кричащей Кате в ухо из бутылки самогон. От нее в разные стороны разбегаются черные жучки. Сашу внимательно слушают 12 учеников в спортзале военной академии, где Саша преподавал физподготовку. Саша трагически падает в ванной, держась за сердце. Может даже показаться, что от пули. Но не от пули. От сердечной недостаточности. Но Тому, Что Похож На Сашу, хочется думать, что от пули.

Каталог

Еще одна примета карнавала в текстах – длинные перечисления чего угодно: имен, названий, эпитетов, видов, предметов и т. д. Такие списки обычное дело в литературе XV и XVI веков, много их и у Рабле. Например, мы встречаем шестьдесят четыре глагола подряд, описывающие манипуляции Диогена со своей бочкой, 303 эпитета к мужскому пенису в хорошем и плохом состоянии, 208 эпитетов для степени глупости шута Трибуле, 144 названия книг из библиотеки Сен-Виктора и т. д.

Самый известный каталог из романа Рабле – каталог испробованных маленьким Гаргантюа подтирок. Вот его начало: «Как-то раз я подтерся бархатной полумаской одной из ваших притворных, то бишь придворных, дам и нашел, что это недурно – прикосновение мягкой материи к заднепроходному отверстию доставило мне наслаждение неизъяснимое. В другой раз – шапочкой одной из помянутых дам, – ощущение было то же самое. Затем шейным платком. Затем атласными наушниками, но к ним, оказывается, была прицеплена уйма этих поганых золотых шариков, и они мне все седалище ободрали. Антонов огонь ему в зад, этому ювелиру, который их сделал, заодно и придворной даме, которая их носила! Боль прошла только после того, как я подтерся шляпой пажа, украшенной перьями на швейцарский манер. Затем как-то раз я присел под кустик и подтерся мартовской кошкой, попавшейся мне под руку, но она мне расцарапала своими когтями всю промежность».

Дальше Гаргантюа перечисляет еще множество самых неожиданных предметов и заканчивает идеальной подтиркой – гусенком. «В заключение, однако ж, я должен сказать следующее: лучшая в мире подтирка – это пушистый гусенок, уверяю вас, – только когда вы просовываете его себе между ног, то держите его за голову. Вашему отверстию в это время бывает необыкновенно приятно, во-первых, потому что пух у гусенка нежный, а во-вторых, потому что сам гусенок тепленький, и это тепло через задний проход и кишечник без труда проникает в область сердца и мозга».

Для чего нужен каталог? Какое он имеет отношение к карнавалу и Дионису? Во-первых, это тот самый фон, песнь хора, которая так важна для такого типа искусства. Как будто камеру установили на штатив, и она записывает все подряд, никак не структурируя, не выстраивая иерархий, не отделяя главного от второстепенного – поток жизни как он есть. Во-вторых, по наблюдению Бахтина, каталог служит инвентаризацией, описью мира. «Как и при всякой годовой инвентаризации, нужно перещупать каждую вещь в отдельности, нужно взвесить и измерить ее, определить степень ее износа, установить брак и порчу; приходится производить переоценки и уценки; много пустых фикций и иллюзий приходится списывать с годового баланса, который должен быть реальным и чистым».

Примеры каталога как приема мы встречаем и в современной драматургии. В пьесе Павла Пряжко «Три дня в аду» описана обычная жизнь обычного человека, голова которого никогда не занята поиском квантовых нелокальных корреляций – она занята только тем, что можно подсчитать, купить. Героя ничего не волнует, кроме мелких бытовых вещей, а любой человек, попадающий в зону его внимания, интересует его только внешне, он не стремится добраться до содержания, изучить душу. Благодаря приему каталогизирования внутрь заглядываем мы, читатели, – где герой как на ладони, он разложен на все, что он видит, слышит, чувствует кожей. Он исчислен, взвешен и найден очень легким. Вот образец такого каталога:

«24 февраля утром, в автобусе номер 120, едущем в сторону Малиновки. Лучше стать к двигателю, там теплее. 120-й скоростной, но он останавливается возле гипермаркета “Вестер”. Напротив через дорогу автостанция Пауднёва-заходняя. Это для пригородных маршрутов: вилейка, мозырь, старые дороги и др. В здании автовокзала есть несколько ларьков, в них продаются газеты и можно купить попить. Можно купить ночнушку (это ночная женская рубашка), можно купить лосины, нижнее мужское бельё, презервативы, можно купить гирлянду на Новый год, разноцветный дождик, шапку для бани, рукавицы, семена. Работает или девушка в тугих обтягивающих джинсах со стразами, или полная женщина, которая по старой привычке перед сном накручивает волосы на бигуди. Она заменяет, в основном работает женщина тоже полная, но с волосами, обесцвеченными перекисью, коротко стриженными. Ноготь на указательном пальце сломан. Она в куртке и варежках с обрезанными пальцами, потому что ларёк не отапливается. У них у троих чёрным подведены глаза. Девушка в джинсах курит и пьёт пиво, та, которая заменяет, не курит и не пьёт. Другая курит, но не пьёт. Курит тонкие сигареты палл-малл. Раньше курила корону, как только они появились. Стала кашлять, перешла на более лёгкие, потом опять курила более крепкие. От палл-мала у неё кашля нет, поэтому курит их сейчас».

В пьесе Екатерины Бондаренко «Женщины и дети» перечисление повседневных действий показывает состояние опустошенности, диссоциации с телом героини, переживающей развод. Отчаяние ее сквозит в механистичности, она цепляется за простые действия, делит слона на кусочки, из последних сил делает свои маленькие шаги. Это ее способ выжить.

«Няня выходит из метро. Мама надевает блузку. Ваня разворачивает конфету. Волос отрывается от головы и улетает. Правая рука застегивает предпоследнюю пуговицу. Конфета падает на пол. Правая нога соприкасается с асфальтом и отталкивается. Правая и левая рука начинают расстегивать пуговицы обратно. Левая рука поднимает конфету и отправляет в рот. Кожа на правой ноге от трения с кроссовком краснеет. Указательный палец правой руки нажимает на кнопку антиперспиранта, указательный палец левой руки нажимает на кнопку антиперспиранта. Левая рука берет самолетик и везет по столу. На коже правой ноги образуется пузырь. Правая и левая рука застегивают последнюю пуговицу. Два колена опускаются на линолеум. Правая рука набирает код на двери. Правая рука открывает молнию на сумке. Два пальца левой руки поднимают с пола трубочку для коктейлей. Правая рука нажимает на ручку двери. Голова поворачивается. Зубы сжимают трубочку для коктейлей. Голос произносит “привет”. Голос произносит “привет”. Голос радостно произносит “привет”. Две руки поднимают мальчика. Левая нога опускается в туфлю. Две руки обнимают плечи. Две руки ставят мальчика на пол. Голос произносит “Замира, курица разморожена”. Две руки обхватывают бедро. Правая рука снимает кроссовок. Правая рука нажимает на ручку двери. Левая ладонь поднимается и опускается несколько раз. Пузырь на правой ноге лопается».

Карнавал оказался живуч – и несмотря на следующие эпохи, принесшие совсем другую эстетику, элементы карнавала остались не только в народной жизни и фольклоре, но и в большой литературе. Николай Гоголь – наиболее яркий из хронологически близких нам носитель карнавала в своем творчестве. Мы видим описания народно-праздничной и ярмарочной жизни с переодеваниями и мистификациями, с едой, питьем и сексом, с веселой чертовщиной в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Мы видим ту же народную жизнь и гротеск в «Миргороде», «Вие» и «Тарасе Бульбе». Хома Брут – это почти Панург или брат Жан, он Шут, Трикстер. Мир «Мертвых душ» – тоже пространство карнавала, веселой преисподней, с ее живыми мертвецами, путаницей, людьми, похожими на медведей, коробочки, прорехи, с веселыми карнавальными фамилиями и наименованиями (Пробка, Коробочка, Плюшкин, Тьфуславль). Кстати, вспомните фамилии из его пьес: Яичница, Держиморда, Земляника, Ляпкин-Тяпкин. Есть в текстах Гоголя пары смерть-жизнь, высокое-низкое, низ-верх, есть каталог, есть хвала-брань («Черт вас возьми, степи, как вы хороши!»).

А теперь давайте поищем карнавал в сценарии Алексея Германа и Светланы Кармалиты «Хрусталев, машину!».

Мы встречаем перевернутое пространство, в котором происходит гибель старого мира и рождение нового (цикл “смерть-жизнь”): привычная жизнь Глинских трещит по швам и вот-вот рухнет. Мы видим Короля – это генерал Глинский, он король и в своем госпитале, где ему все подчиняются, и дома. Под обаяние Глинского попадают многие женщины, и он кладет им свою руку на лицо (его руку то целуют, то облизывают ему палец) – жест короля или епископа, то есть человека, наделенного властью. Но Король чувствует, что трон под ним шатается: прислуга понемногу наглеет, сын пишет на отца донос, приходится «уплотниться» – взять к себе двух оставшихся от репрессированных родителей девочек, родственниц, которые живут в шкафу и без прописки, что может стать поводом для доноса, а в стране разворачивается дело врачей, – идет 1953 год, паранойя Сталина расцветает. В госпитале, которым руководит Глинский, тревожно: генерал чувствует слежку и предстоящий арест, от напряжения и страха он впадает в запой. Опасаясь провокации, Глинский прогоняет Линдемана, который привез ему весточку от родственников из Стокгольма.

Следующий предвестник перемен – Двойник: в госпитале появляется пациент, который очень похож на Глинского.

«– В истории болезни значится, – Глинский поднял вверх палец, – что Стакун был помполитом отдельного железнодорожного батальона Сахалинской дороги в 1932–35 годах. Лекпомом того же батальона в этих годах был я. Но мы не встретились.

Радио передавало “Клуб знаменитых капитанов”. Барон Мюнхгаузен нес какую-то околесицу о Волго-Доне.

– Ты пьянь запойная в генеральской форме, – вдруг медленно и ясно произнес Стакун, подтягивая длинные белые слабые свои ноги, – а может, это я тебя не видел в батальоне… А может, это и не ты был в батальоне, а может, это я был лекпом Глинский в батальоне».

Генерал настораживается: известно, что во времена сталинских репрессий для некоторых осужденных заготавливали двойников – тех, кто будет давать показания в суде, пока оригинальный вариант человека, обезображенный после пыток, будет валяться в застенках. Все это подсказывает Глинскому, что нужно спасаться: он пишет записку жене, где сообщает, что разводится с ней (чтобы спасти ее от репрессий), и ночует у учительницы своего сына, с тем чтобы утром сесть на поезд и уехать из Москвы. Это не удается – на вокзале его ловят энкавэдэшники.

Теперь давайте снова вернемся в Средневековье. Бахтин рассказывает, что для карнавала характерны такие фигуры, как шуты и дураки – причем это не актеры, исполняющие роли, нет, шут и дурак оставался таким всегда. «Они являются носителями особой жизненной формы, реальной и идеальной одновременно, – пишет Бахтин. – Они находятся на границах жизни и искусства (как бы в особой промежуточной сфере)».

Дурак или Шут – это, по сути, Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – дублер культурного героя, наделенный чертами плута, озорника, тот, кто нарушает правила, но не во имя зла, а чтобы поменять суть игрового процесса, ситуации и жизни, Трикстер существует во имя обновления. Примеры Трикстеров в литературе: Панург, барон Мюнхгаузен, Гекльберри Финн, Швейк, Остап Бендер, Коровьев, Макмерфи, Иван Бабичев, Гамлет, Иисус Христос, Гарри Поттер, Одиссей.

В сценарии «Хрусталев, машину!» мы видим рождение Шута – его генезис из фигуры Короля.

1. Трон шатается.

2. Появляется Двойник – символ того, что царство Короля уже переворачивается.

3. Король чувствует опасность и пытается спастись.

4. Попытка спастись терпит крах.

5. Инициация Короля – теперь он больше не Король.

6. Проверка: попытка быть Королем терпит неудачу.

7. Герой возвращается в свою старую жизнь, но теперь он уже другой – невозможность быть на старом месте.

8. Герой сбегает из своей прежней жизни и начинает новую жизнь – жизнь Шута.

Итак, Глинского ловят на вокзале энкавэдэшники. Его сажают в фургон «Советское шампанское», где и происходит обряд инициации – групповое изнасилование уголовниками. Глинский больше не Король, это доказано тем, что он не может делать то, что раньше: он не смог вылечить Сталина. Сталин умер, дело врачей закрыто, Глинский может вернуться к своей старой жизни, он делает попытку, но не выдерживает и сбегает. Последний эпизод – жизнь Глинского в поезде, где он показывает фокусы: он стал Шутом. Итак, переворот свершился, Шут – это король карнавала, и поскольку жизнь при Сталине – это антижизнь, антимир, который живет не по правилам, не по закону, то в этой жизни Король может быть только Шутом, то есть – королем наизнанку.

В сценарии Германа-Кармалиты мы видим множество других признаков карнавала. Например, амбивалентность: Глинский/Сталин, Глинский/Стакун, жена Глинского/домработница Надька, девочки-близнецы в шкафу, двойной дневник сына Глинского и др. – все двоится, все зыбко в этом мире, где палачи-опричники вдруг объявлены героями. Следующие приметы: смешение высокого и низкого – сиденье от унитаза, которое пришел забрать сын после обыска, сцены вечеринки у Шишмаревой, обыска, секса с учительницей, изнасилование, финальная сцена в поезде и множество натуралистичных деталей, касающихся жизни тела.

Эти приметы содержит, например, сцена, в которой учительница-девственница просит Глинского заняться с ней сексом – она любит его и хочет забеременеть. Сцена, с одной стороны, трагична: Глинскому угрожает опасность, он может погибнуть, ходит по краю пропасти. Но при этом написана она комедийно, гротескно – это пародия на секс и любовь.

«Он подвинулся, она сначала встала ногами на диван, потом легла рядом, натянув до горла одеяло с простыней и глядя в потолок. Ее большое жаркое тело прижало Глинского к спинке дивана. Он тоже глядел в потолок, не ощущая ничего, кроме комизма ситуации.

– У меня холодные ноги? – спросила она. – Подождите, пусть согреются…

– Что это, процедура что ли, – взвыл Глинский. – С таким лицом аборты делают, а не с любовником ложатся… Ты ж даже губу закусила… Вам наркоз общий или местный? Я старый, я промок, я в вывернутых штанах бегал, меня посадят не сегодня-завтра, ты сама говоришь…

– Что же мне делать? – спросила она.

– Черт-те знает, – подумав, сказал Глинский. – Может, кого другого полюбить… Из учителей… – добавил он с надеждой. – Астроном у вас очень милый…

Она затрясла головой.

– Он идиот…

– Я, знаешь, боюсь, что у меня так не получится, – сказал Глинский, – если бы ты преподавала хотя бы биологию, нам сейчас было бы легче…

– Но и Пушкин сказал – “и делишь вдруг со мной мой пламень поневоле…”.

Глинский засмеялся.

– Закрой глаза, – угрюмо сказала она, – я встану…

И, не дожидаясь, села. На больших плечах туго натянулась рубашка в каких-то рыбках.

– Погоди, – сказал он.

– Что же, – губы у нее тряслись, – мне перед вами обнаженной с бубном танцевать?! Отвернитесь же, боже, стыд какой… – Она часто дышала. Глинский подумал, что сейчас с ней случится истерика, и схватил ее, уже встающую, за руку.

– Подумай, – сказал он, – на севере знаешь как говорят… Там любить – означает жалеть… Ты попробуй сейчас не о себе подумать, а обо мне… Ведь сколько незадач, а тут еще ты…

Она дернула руку, он потянул в ответ. Она упала к нему на грудь.

– Сними рубашку.

Она затрясла головой, и он сам стал снимать с нее рубашку…

– Ну быстрей же, ну быстрей, – говорила она при этом.

Тело уже обнажилось, голова не проходила, он не развязал завязку. Варвара Семеновна говорила из этого вывернутого кокона. И, почувствовав желание, он наконец лег на нее».

Диалоги в «Хрусталев, машину!» часто вне коммуникации как таковой: собеседники просто заполняют пустоту, почти не пытаясь донести смысл, создают некий фон, звук жизни, в котором сливаются заголовки газет, шум радио, пословицы, поговорки, животные звуки. «Этот мир не нуждается в речи, так как в нем нет места воле, – пишет Ян Левченко в исследовании “Смерть языка в фильмах Алексея Германа”. – Есть лишь телесное подражание и выражение ощущений – скудости удовольствий и многообразия боли. Редкая фраза доводится до конца и почти ни одна не соотнесена ни с происходящим вокруг, ни с предыдущей фразой, своей или чужой. Диссипация речи убедительно демонстрируется обилием экспрессивной фразеологии, которая позволяет заметно сократить лингвистические усилия».

Жизнь тела выходит на передний план, и речь почти всегда является только фоном, но фон в дионисийских текстах – это главный герой, хор перекрикивает актера. Если убрать из сцены изнасилования Глинского все ремарки – описания действий героев, то станет ясно, что в ней всего два персонажа: Глинский и хор, чей коллективный голос становится музыкой ада.

– Да он старый, не-неа.

– Я тебе некну. Я тебе некну, я тебе некну… Я тебе некну, я тебе некну. Лопату дай, черенок, он же очком сыграет. Чего смотришь? Мы тебя педерастить будем. А ты смирись… А то такое дело, озвереем. Жопу рвем и пасть… Куснешь – зубы вынем…

– Ты не переживай, дядя, если уж все равно фраер, петухом жить даже лучше.

– Сержант!

– Тихо, Маруся, тихо, не-а, не-а… Старый, старый, старый, не-а, не-а, старый…

– Соси, глаза выдавлю.

– Ах-ах-ах.

– Старый, старый, а-а-а.

– Умойся, ты же обмарался.

– А то «попрошу налить»! Не играй с судьбой, дядя.

– Дай кружку.

– Нельзя, дядя. Теперь тебе из другой посуды надо пить. Так уж жизнь построена.

– Дай тряпку!

– Сержант, почему печка на спецтранспорте не работает?! Индивидуального спецтранспорта для вас нет, претензий принять не могу… Так будет, блядь, печка работать?!

– Ну-ну, ну-ну… Дай ему сахару… Ну что, козлы?!

– Бе-е-е.

– А ты одеколоном душишься? Брито. Стрижено да еще надушено… Гляди, он тебе попу порвал…

– Ну-ну, ну-ну, ничего… Беда небольшая.

– Кто на «г»?

– Да ладно, не видишь, что ли… Жалобы есть, нет?

– Чудный день.

– Кто на «г», выйти.

– Давайте!

– Жри, жри…

– Отдайте ему свой ремень. Я брючный имею в виду… Уйдите за машину, оправьтесь и вытритесь там… Не надо, так не надо. Наденьте ему калошу.

– Как сказано, так сделано, как сказано, так и сделано…

Сочетание немыслимого и обыденного в сценарии Германа-Кармалиты существует даже в рамках одной фразы, как, например, в описании начала побега Глинского: «Вот женщина вышла из парадного и выбросила в снег кошку, пивной ларек был открыт». Или в виде простой болтовни с подругой, когда Глинский просит Шишмареву вспомнить, как называлась детская сказка, в которой человеку оживили его тень. Или в том, как на фоне едва не свершившегося убийства Глинский в поезде показывает фокус, а на небе зажигается огромная синяя звезда, больше похожая на лампочку.

Рябь на воде

Для того чтобы настроить себя на дионисийский лад, попробуйте поменять оптику: в морском пейзаже, в изображении корабля в море вы должны сначала увидеть рябь на воде.

Давайте вместе с Бодлером посмотрим на полотно Жака Луи Давида «На смерть Марата». Мы видим только что заколотого ножом убийцы журналиста, ученого и врача Жана-Поля Марата, который лежит в ванной с запиской и пером в руках. Над фигурой Марата – огромное полотно картины, не заполненное ничем – это фон, написанный живыми крупными мазками. «В картине есть что-то нежное и одновременно щемящее; в холодном пространстве этой комнаты, меж этих холодных стен, над холодной зловещей ванной парит душа», – заметил Бодлер. Настроим зрение так, чтобы увидеть эту парящую душу, художник оставил для нее половину холста. Переход реального в нереальное, потустороннее – вот настоящее содержание картины Давида. Растворение Марата в пространстве происходит прямо на наших глазах, и мы можем уловить вибрации.

Видеть невидимое – этому учили и писатели, лучшие из них. Набоков заметил: «Искусство Гоголя, открывшееся нам в “Шинели”, показывает, что параллельные линии могут не только встретиться, но могут извиваться и перепутываться самым причудливым образом, как колеблются, изгибаясь при малейшей ряби, две колонны, отраженные в воде. Гений Гоголя – это и есть та самая рябь на воде, дважды два будет пять, если не квадратный корень из пяти, и в мире Гоголя все это происходит естественно».

Давайте подумаем, какую рябь на воде имел в виду Набоков, говоря о текстах Гоголя. Как влияют на сюжет все эти «блистательные сочетания маловыразительных частностей» – описания завтраков и обедов, интерьеров трактиров и гостиных? Зачем нам знать подробное устройство шкатулки Чичикова, фамилии всех мелких помещиков уезда и происхождение шерстяной, радужных цветов, косынки? «…сестра Анна Кирилловна приехала к нам со своим мужем; Иван Кириллович очень потолстел и все играет на скрыпке…» – известные всем строчки из «Ревизора». Что это за люди? Они упомянуты, чтобы в свое время повернуть сюжет? Они появятся вскоре? Нет, они никогда не появятся и ни на что не повлияют, как и многие другие: молодой человек в белых канифасовых панталонах, наряд которого описан вплоть до булавки, штабс-ротмистр Поцелуев, поручик Кувшинников. Чехов заявил, что если в первом действии на стене висит охотничье ружье, то в последнем оно выстрелит, но, как заметил Набоков, «ружья Гоголя висят в воздухе и не стреляют».

И опять мы говорим о ее величестве детали, о которой уже говорили выше. Да, это опять она, и здесь, когда мы тренируемся слышать хор и видеть карнавал, она снова является тем самым ориентиром, который приближает нас к хорошему тексту, который мы так стремимся написать.

Рябь на воде – это как будто ничего не значащие диалоги, с их повторами, невозможностью выйти из одиночества, с отчаянием, которое не высказано, а застряло в горле, и нет надежды на спасение. В пьесе Василия Сигарева «Пластилин» у Максима умирает единственный близкий человек – его бабушка, и помощи попросить не у кого.

«Максим выходит из квартиры. Тихонько прикрывает дверь. Запирает ее на ключ. Затем снова отпирает. Оставляет ключ в замке. Подходит к соседней квартире. Звонит. Ждет. Никто не открывает. Максим звонит в другую квартиру. Пауза.

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Кто там?

МАКСИМ. …Сосед.

ГОЛОС. А взрослых нету.

МАКСИМ. Там это…бабушка у меня… Скажешь, ладно?

ГОЛОС. А взрослых нету.

МАКСИМ. Бабушка у меня там… Скажешь, ладно?

ГОЛОС. А взрослых нету.

МАКСИМ. Скажешь, ладно?

Бежит вниз.

ГОЛОС. Мне нельзя открывать, сказали…»

Борьба с логизмом

Дионисийские тексты часто огибают общепринятую логику – они алогичны. На обороте своего холста «Корова и скрипка» Казимир Малевич написал: «Алогическое сопоставление двух форм – “скрипка и корова” – как момент борьбы с логизмом, естественностью, мещанским смыслом и предрассудком». Почему Малевич монтирует корову и скрипку? Почему так много тех же коров и скрипок, да еще и самых разноцветных, на картинах Марка Шагала? Почему Шагал соединяет летящих по небу влюбленных и нудный забор, возле которого кто-то справляет нужду на корточках? Почему лошади Петрова-Водкина такого огненного цвета, а перспектива нереальна? Ассоциации – вот ответ. Ассоциативный монтаж – основа художественного мышления, и художники русского авангарда смело позволили себе довериться своим собственным нейромостикам. Кратковременная нервная связь стала ориентиром.

Наступила эпоха, когда цивилизация обратила внимание на интуитивный способ познания мира. И как всегда бывает, первыми это сделали художники. Из письма Малевича Матюшину в 1913 году: «Мы дошли до отвержения разума, но отвергли мы разум в силу того, что в нас зародился другой, который в сравнении с отвергнутым нами может быть назван заумным, у которого тоже есть закон, и конструкция, и смысл, и только познав его, у нас будут работы основаны на законе истинно новом, заумном».

Тем же путем шли поэты: они искали в области неосознанного, невидимого, недоступного простой логике. Поиски эти приводили к созданию новых слов, нового языка, который как будто бы стал следствием того, что «улица корчится безъязыкая, ей нечем дышать и разговаривать», а время зазвучало по-новому, и поэты смогли это расслышать. Крученых сказал: «Художник увидел мир по-новому и, как Адам, дает всему свои имена».

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй – пелся облик,

Гзи – гзи – гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких – то соответствий

Вне протяжения жило Лицо.

Велимир Хлебников

Слова, сливающиеся в звуки, в чистую музыку, – это то, что всегда было присуще культу Диониса. Речь, лишенная смысла, речь как набор звуков – это то, что появилось еще у Рабле. Вот первая встреча Панурга и Пантагрюэля:

«Тогда путник заговорил так: “Аль барильдим готфано деш мин брин алабо бордин фальбот рингуам альбарас. Нин порт задикин альмукатин милько прин аль эльмин энтот даль хебен энзуим; кутхим аль дум алькатим ним брот декот порт мин микайс им эндот, прух даль майзулюм холь мот дансрильрим лупальдас им вольдемот. Нин хур дьявост мнарботим даль гуш пальфрапин дух им скот прух галет даль Шинон мин фильхрих аль конин бутатен дот даль прим».

Сравните со стихотворением Алексея Крученых:

Дред

Обрядык

Дрададак!!!

аx! зью-зью!

зум

дбр жрл!.. жрт!.. банч! банч!!

фазузузу —

зумб!.. бой!.. бойма!!

вр! драx!..

дыбаx! д!

вз-з-з!..

ц-ц-ц!..

Амс! Мас! Кса!!!

ЛОПНУВШИЙ ТОРМ

АЗ

– ПОСТРОЕНО ПО МЕXАНИЧЕСКОМУ

СПОСОБУ —

В Р З Н Б.

К.

Ц.

Р Ц П.

Р Ж Г.

Новая реальность требует нового языка, и новые слова нарушают автоматизм восприятия, «будят», требуют интеллектуальных усилий, эмоционального напряжения слушателя и читателя. Поэты-футуристы хотели, чтобы «писалось туго и читалось туго, неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной».

Свой язык изобрел и писатель Андрей Платонов – из советского канцелярита, клишированных фраз, соединенных с поэтическим языком. Герои Платонова говорят коряво и нескладно, будто впервые, они только что появились на планете и пытаются наполнить ее словами. Фразы построены грамматически неправильно, логика нарушена, есть избыточность – и все это для того, чтобы пробиться к смыслу через мертвые обломки старого языка. Титаническое усилие писателя делает чтение его прозы трудом, сходным с чтением философии, – это не легкое скольжение по глади беллетристики, каким обычно оно бывает. Читатель приглашается быть соучастником, он может выполнить дешифровку: читатель Платонова не потребляет, а сопроизводит.

Вот некоторые фразы из рассказа «Фро»:

«Паровоз курьерского поезда, удалившись, запел в открытом пространстве на расставание».

«Она потрогала пальцем железо ящика – оно было прочное, ничья душа в письме не пропадет отсюда».

«С тех пор он начал ходить на тот бугор ежедневно, чтобы смотреть на машины, жить сочувствием и воображением».

«Вечернее солнце просвечивало квартиру насквозь, свет проникал до самого тела Фроси, в котором грелось ее сердце и непрерывно срабатывало текущую кровь и жизненное чувство».

«Позже детства он ни разу не снимался, потому что не интересовался собой и не верил в значение своего лица».

«…и касался земли доверчивыми голыми ногами».

«За окном, начав прямой путь в небесное счастливое пространство, росли сосны».

«Она зябла чего-то и поправляла или жалела на себе бедную одежду».

«Музыкант был еще мал, он еще не выбрал изо всего мира что-нибудь единственное для вечной любви, его сердце билось пустым и свободным, ничего не похищая для одного себя из добра жизни».

Поток сознания

Есть способ услышать карнавал внутри себя, его изобрели в эпоху модернизма. Автоматическое письмо – это фиксация, приблизительная, конечно, своего собственного потока сознания, который представляет собой процесс фильтрации хаоса жизни, происходящий здесь и сейчас. Поток сознания – это ваш собственный карнавал, вторая реальность, рождающаяся в ответ на ту, в которую мы погружены как существа. В этом карнавале есть наши импульсы, инстинкты, желания, страхи, окрики сознания, попытки контроля, пародия, жизнь тела, непристойность – все это течение образов дионисийской природы вполне может стать текстом.

Классический образец такого текста – монолог Молли Блум из романа Джеймса Джойса «Улисс», вот отрывок из него:

«…так приятно бы подольше поговорить с воспитанным образованным человеком я бы завела себе хорошенькие красные домашние туфли как продавались у тех турок в фесках или желтые и красивый слегка прозрачный пеньюар он мне так нужен или матине персикового цвета как то что когда-то давно у Уолпола всего за 8 и 6 или за 18 и 6 пожалуй я дам ему еще один шанс встану утром пораньше все равно это ложе старого Коэна надоело безумно и можно пойти на рынок посмотреть овощей капусту помидоры морковь разных фруктов получше они такие чудесные свежие когда их привозят кто знает какой первый мужчина мне попадется они по утрам бродят в поисках этого Мэйми Диллон так уверяла и по ночам тоже это она так ходила к мессе вдруг страшно захотелось грушу большую сочную грушу тающую во рту как в ту пору когда меня одолевали причуды потом я ему швырну его яйца и подам чай в той чашке с приспособлением для усов ее подарок чтоб у него рот стал еще шире думаю мои сливки тоже ему понравятся я знаю как я сделаю я буду ходить по дому довольно веселая но не слишком напевая mi fa pieta Masetto потом начну одеваться чтобы выйти presto non son piu forte надену лучшие панталоны нижнюю юбку и дам ему как следует на все посмотреть так чтоб у него встал…».

Такая форма художественного текста может возникнуть разными способами: писатель способен создать ее аналитически, вычленяя необходимые пазлы сознания героя, либо вживаясь в персонажа, как бы от его имени, интуитивно, не анализируя и отдаваясь потоку. Чтение такого текста дает возможность увидеть персонажа в объеме – с контекстом и подтекстом. Мы начинаем воспринимать мир, в котором живет герой, его связи с другими, его неврозы, мечты, систему ценностей, идеи, его тайные желания и т. д. – все содержание Досье (персона, тень, корни, тело и т. д.).

Этот прием мы встречаем в пьесе Андрея Стадникова «Мертвые»: «If the god made something better than pussy he’s left it for himself. Дядя умирает от передозировки. Брат сходит сума. Я схожу сума. Омон травит зрителей газом. Я люблю тебя, Маша. Революция – ясное небо. Языков несколько, ибо желаний тоже не одно. Отец дарит сыну ружье и фотографирует его рядом с ним. Он живет не тем, что жизнь стоит того, чтобы жить, а тем, что самоубийство того не стоит. Сдохни. Война. Смеялся в скорой. Она замужем. Может это не лес был, природа, в общем. Блядь, пиздец как жарко. Мне кажется, она хочет пить. What are you doing? У тебя сигареты есть? Да ладно, че плакать-то?! Ты видел, она его выплюнула. Осторожно, дорога без покрытия. Я еду из Алма-Аты. Девочка, что с тобой? Я работаю в патентном бюро. У тебя есть что-нибудь, что можно запатентовать? Налей мне водки, Миша. Мне лошадь палец откусила. Может, надо скорую вызвать? Нет, я лучше пойду домой. Часы покажи. Кажется, я перешел на новый уровень. Зачем ты ее снегом кормила? Я думала, она пить хочет и недотягивается. Сало будете? Да, конечно. Охуеть, дышать вообще нечем. Уважаемые пассажиры, на борту одному из пассажиров стало плохо, требуется медицинская помощь».

Пьеса Александра Юшко «Тракторист, сука» – тоже яркий пример дионисийского текста. Партия декламатора почти не слышна, на первом плане хор, который поет о тревоге, о бессмысленности разных жизненных сценариев, о том, как быть мужчиной.

Главный герой работает трактористом в некой корпорации МТС, носит корпоративную золотую кепку, на стене висит золотая лопата. Его рабочая обязанность – разрывать могилы и доставать оттуда золото, это тяжелый заработок, ведь живые пожирают мертвых. Герой так и не совершает никакого поступка, декламатор не запел, не ответил хору. Хор показывает нам мысли и чувства героя, его внутренние образы, ощущения. Автор как будто вывернул своего героя наизнанку, при этом сам герой молчит.

«Вагон электрички. Пассажиры разделены пополам, женщины слева мужчины справа. От мала до велика одеты в серые и черные одежды. Если присмотреться, то невозможно найти ни одну цветную вещь, их просто нет. Каждый из пассажиров периодически повторяет определенное действие, такой себе рапид из реплик и телодвижений. На окнах вагона толстый слой пыли, сквозь который ничего невидно, плюс густой обреченный безнадежный туман сводит видимость к нулю. Вагон то набирает скорость, то останавливается. Далее крупные планы:

ЖЕНЩИНА СРЕДНИХ ЛЕТ (обращаясь к мальчику лет шести). Не три нос, не три…

Мальчик смотрит недоумевающе.

МУЖЧИНА В СЕРОМ ПЕТУШКЕ (откровенно достает козюли из носа, разговаривает с ними). Я не спрашивал и не буду спрашивать. А что, оно и не надо, пусть другие, а я нет, не хочу. Я не спрашивал…

МУЖЧИНА В ЧЁРНЫХ ОЧКАХ ПОХОЖИХ НА ТЕ, ЧТО НОСЯТ СВАРЩИКИ. Я просил ее, ну зачем, зачем, зачем тебе это? Пусть все будет как было, ну куда ты лезешь, на хрена. Она не хотела меня слушать. Я просил…

Две пожилые женщины в серых вязаных платках, одна трет ногу, которую положила на сиденье рядом, другая постоянно вытирает лицо серым платком.

ЖЕНЩИНА С НОГОЙ. Не стыдно, а, ну как ему не стыдно, а. Не стыдно…

ЖЕНЩИНА С ПЛАТКОМ. Сам виноват! Сколько раз было сказано. Люди жизнь прожили и все знают, а ты сунешься без надобности, куда?

КРАСИВАЯ МОЛОДАЯ ДЕВУШКА С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ. Милый, я всегда скучать буду, и ты не поверишь, как сильно мне хочется шоколада, милый…

ПАРЕНЬ ЛЕТ ДВАДЦАТИ С ЗАЯЧЬЕЙ ГУБОЙ. Я тоже не хотел, ну, прям, я не понимал, зачем. Ну вроде я как все, а не хочу, не хочу, я тоже…

ГРУППА ДЕТЕЙ ЛЕТ ПЯТИ. Пусть бегут неуклюже пацаны по району, и никто не увидит кино, мы стояли и выли как побритые скулы, а на на а на на а на на, пусть бегут…

ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКОВ. Следующая станция “1908-й километр”.

Пауза. Все замирают. Через секунду все повторяется снова».

Упражнения

Упражнение 63. Напишите эссе «Каталог моего дня»: опишите свой день как набор событий, вещей, звуков, запахов, вкусов. Игнорируйте мир идей, мыслей, абстрактных представлений – пусть каталог вашего дня включает только то, что воспринимают рецепторы.

Упражнение 64.Стихотворение Дмитрия Пригова «При мне» построено как каталог. Начинается оно так:

«При мне умерли Сталин, Хрущев, Брежнев

И Георгий Димитров, Вылко Червенков тоже умерли при мне

И Клемент Готвальд, Антонин Запотоцкий, Густав Гусак и Людвиг Свобода при мне умерли

И Болеслав Берут при мне умер

И Иосип Броз Тито при мне умер

При мне умер и Энвер Ходжа

При мне умерли Вильгельм Пик, Отто Гротеволь, Вольтер Ульбрихг и Эрик Хонеккер

Мао Цзедун, Чжоу Эньлай, Линь Бяо при мне умерли

Хо Ши Мин при мне умер

И де Голль умер

И Аденауэр, Бранд, Шмидт, Штраус умерли

Черчилль и Иден при мне умерли

Рузвельт и Трумен при мне умерли

При мне умерли Паасикиви и Урхо Кекконен

Пальмиро Тольятти и Луиджи Лонго умерли при мне

Франко и Салазар умерли при мне

И Хирохито умер при мне

И многие, многие, многие другие

Тоже умерли при мне».

Дальше Пригов перечисляет, кого убили при нем, какие войны были, какие империи кончились и какие страны развалились, какие знаменитости и научные открытия появились и т. д. По такому же принципу каталога были отобраны события для сценария «Форрест Гамп». Попробуйте отобрать те события и тех героев, которые могут войти в вашу пьесу. Кто и что кажется вам главным и интересным? Можно ли описать вашу жизнь в виде каталога неожиданных вещей, людей или событий?

Упражнение 65.Побудьте Шутом. Ощущения, конечно, странные – обычно мы серьезные люди: учимся, работаем, стараемся изо всех сил, и если ленимся, то без артистизма. Побыть Шутом – это увидеть все вверх тормашками, когда нет ничего святого, нет того, что нельзя высмеять, нет страха, нет боли, нет трагедии. Можете ли вы на неделю или даже на один день переключиться в совсем другой регистр? Поступить неожиданно, сделать что-то, что никогда не делали, устроить «цирк с конями»? Начать можно с внешнего вида, затем поменять свой речевой поток, движения, маршруты, поступки. Не бойтесь показаться смешным, вызвать иронические взгляды и неодобрение – драматург должен быть смелым и иметь иммунитет к таким вещам. Напишите эссе о вашем опыте Шута. Может ли этот опыт войти в пьесу?

Упражнение 66.Попытайтесь увидеть карнавал вокруг – в каких областях жизни он есть? Напишите эссе «Карнавал», в котором опишите свои наблюдения, найдите амбивалентность всего, соединения трагического и комического, смерти и жизни, высокого и низкого. Какая пьеса может из этого получиться?

Упражнение 67.Напишите дионисийский диалог: он должен содержать хаос, стихию, настроение, он не должен быть логичным, правильным, упорядоченным. Попробуйте соединить в нем высокое и низкое, верх и низ, смерть и жизнь. Попробуйте использовать гротеск, пародию. Сделайте высказывания неоднозначными и смонтируйте их по принципу ассоциаций.

Упражнение 68. Что составляет рябь на воде вашей жизни? Постарайтесь взглянуть на «здесь и сейчас» с высоты птичьего полета, увидеть фон своей жизни. Настройте оптику так, чтобы не видеть себя, но видеть свой контекст. Что собой представляет хор? Что он исполняет?

Упражнение 69.Попробуйте изобрести свои собственные слова: они могут быть совершенно новыми или искаженными старыми, это могут быть несуществующие глаголы, образованные от существующих существительных, могут быть смеси русских и иностранных слов, или слова, употребленные не в том значении. Главное – чтобы вы были их создателем.

Упражнение 70.Напишите свой поток сознания – эссе «Мой день». Перечислите все, что мимолетно попадает в фокус вашего внимания: мысли, звуки, запахи, желания, ощущения, эмоции – все видимое и невидимое.

Упражнение 71.Шарль Бодлер говорил: «Я хочу быть бесполезным». Мы бываем скованны прагматизмом, соображениями пользы, которую обязаны приносить себе и обществу. А что, если перестать это делать? Что, если герой вашей пьесы – человек, отказывающийся быть полезным? Это бунт или слабость? Это победа или поражение? К чему приведет такое поведение?

Упражнение 72. Франц Кафка писал свои романы на карточках, поэтому мы не знаем точно последовательности их частей, линейной авторской сборки не существует, ее совершил друг Кафки после его смерти. Попробуйте написать пьесу на карточках, которые можно перекладывать то так, то сяк. Прислушайтесь к себе: увеличивает ли ваш творческий импульс добавление в процесс написания такого рода игры? Освобождает ли вас отсутствие единого порядка от набившей оскомину логики? Появляются ли новые смыслы и новая энергия при таком подходе?

Упражнение 73.Порой мы чувствуем давление рамок, и это могут быть самые разные рамки. Ход конем: давайте освободимся от человеческого взгляда на нашу жизнь. Представьте, что вы не человек, и смотрите на жизнь людей другими глазами, нечеловеческими. Может быть, вы насекомое, инопланетянин, предмет, животное, сгусток газа. Какой реальность предстает перед вами? Как к вам относятся окружающие? Какие эмоции это рождает в вас? Может ли из всего этого выйти пьеса?

Глава 5

Аполлоническая драматургия

И вот мы дошли до более привычной нам формы истории, до более привычного нам взгляда на вещи. В аполлонических текстах мы смотрим не на хор, а на солиста, не на рябь на воде, а на корабль. Здесь пригодится наш взгляд хищника: мы видим цель, и наше восприятие группируется перед прыжком.

В последнее время написано много учебников по аполлонической драматургии – как правило, это учебники, обучающие писать сценарии, и, как правило, переводные американские, но есть и прекрасные российские. Во всех них теория драматургии дана на примере кино и сериалов, хорошо изложена и безусловно полезна. Поэтому не буду слишком подробно останавливаться на этой теме, изложу основную карту движения. И дальше мы разберем несколько сюжетных схем Амброза Бирса и перейдем к теории и практике написания аполлонического диалога.

Итак, вы определились с темой свой пьесы, примерно сформулировали месседж, разработали героев. Каждый герой у вас, конечно, не случаен – он олицетворяет какую-то грань главного героя, и антагонист содержит что-то из области Тени главного героя. Теперь пора написать синопсис – краткое содержание вашей пьесы, пересказ сюжета.

Классическая структура сюжета: начало (акт 1) – развитие (акт 2) – кульминация и финал (акт 3). Все, как в сексе, кусок кардиограммы. Ваш главный герой должен иметь цель и двигаться к ней, преодолевая препятствия. И дальше несколько вариантов: он достигает цели, он меняет цель, он не достигает цели. И в результате герой меняется сам или меняет мир вокруг себя.

Напишите ваш синопсис, пользуясь схемой, приведенной выше. Пусть это будет 1–2 абзаца текста, пока достаточно и этого. Дальше следует вернуться к главному герою и подробно рассмотреть, почему он ставит перед собой ту цель, которая является центральной сюжетной, нет ли у героя тайной цели, даже, возможно, плохо осознаваемой им, и как именно то, что он преодолевает в себе, связано с событиями, которые будут происходить в вашей пьесе. Дело в том, что сюжет должен быть связан с драмой души вашего героя. Об этом хорошо сказал Мераб Мамардашвили: «То, что в действительности кажется социальными реакциями, социальными ролями, масками и так далее, в действительности является драмой души и предполагает движение в душе как противовес того, что развивается вовне. То есть движеньям в душе всегда должен быть эквивалент: то, что возможно и что развивается вовне».

И на этом этапе нам поможет структура сюжета Майкла Хейга.

Структура майкла хейга

Герой в истории совершает сразу два путешествия: внутреннее и внешнее. Очень важно разобраться с его внутренним путешествием, чтобы внешнее получилось вызывающим доверие.

Структура Майкла Хейга делится на три акта и имеет шесть этапов.

Акт I. Экспозиция и возникновение новой ситуации.

Мы знакомимся с героем, его привычным миром, персонажами, которые его окружают, его отношением к ним и их отношением к нему.

● Этап 1-й. Жизнь в маске (лже-Я), герой не слишком счастлив, но привык. На этом этапе нужно ярко показать Персону нашего героя, его любимые и так надоевшие паттерны, рутину его жизни.

● Этап 2-й. Провидение, собственное желание или судьба – проблеск возможности жить по-настоящему. Скорлупа треснула – герой начал процесс избавления от нее, начался цикл смерть-жизнь. Герой хочет покинуть свою колею, хочет новой жизни, обновления, в нем зреет недовольство своей жизнью – но при этом он боится перемен и сопротивляется им. В это время события и другие персонажи сигнализируют герою, что надо меняться. Возникает некое побуждающее происшествие, которое нарушает покой героя, – у героя появляются цель и антагонист. Первая попытка по-быстрому и старыми способами справиться с препятствием (план А) проваливается.

Акт II. Прогрессия, усложнение и рост ставок.

● Этап 3-й. Движение к своей истинной сути без сбрасывания лже-Я. Герой предпринимает вторую попытку справиться с препятствием (план В). Этап заканчивается точкой невозврата: жить по-старому невозможно, а по-новому герой еще не умеет.

● Этап 4-й. Полностью вылупилось истинное Я, но нарастает страх. Препятствия увеличиваются и кажутся непреодолимыми, конфликт возрастает. Этап заканчивается грандиозным поражением: провалом плана В и низшей точкой – герой на самом дне. Он чувствует отчаяние, ему больно. Скорлупа отпала, но быть в этом новом жестоком мире слабым птенцом страшно, будущее пугает. Герой чувствует бессилие и принимает его – принимает свою Тень. Он извлекает урок и осознает нового себя.

Акт III. Последние усилия, кульминация и последствия.

● Этап 5-й. Готовность лишиться всего в жизни ради правды. Мобилизуя последние силы, герой формирует план С. Кульминация: происходит решающая схватка. Герой демонстрирует и проявляет в деле свое истинное новое Я, очищенное от старых масок.

● Этап 6-й. Путь закончен, судьба найдена – финал.

Модель Майкла Хейга может быть реализована полностью или только частично. Ваш герой может застревать на каком-то этапе, не проходя цикл смерть-жизнь, оставаясь в старой скорлупе, продолжая ходить по колее, и эти истории – самые трагические.

Помните, что вы как нарратор должны дирижировать вниманием читателя, чтобы потом у режиссера, который будет ставить вашу пьесу в театре, появилась возможность дирижировать вниманием зрителя. Меняйте оценку происходящего читателями, управляйте их вниманием. Читатели вначале любили этого персонажа, а другого ненавидели – поменяйте эту ситуацию, чтобы первого они возненавидели, а второй им стал нравиться. Еще раз поменяйте это. Ситуация казалась им понятной и определенной, но «все не то, чем кажется» – айсберг перевернулся, и все совсем по-другому.

Искусство нарратива

Короткие рассказы – это источники неожиданных сюжетных схем. Разберем рассказы Амброза Бирса – писателя-виртуоза, непредсказуемого нарратора, мастера саспенса и неожиданных сюжетных поворотов. Головокружительный монтаж Бирса способен освежить ваше представление о структуре повествования.

«Случай на мосту через Совиный ручей»

Солдаты армии Севера готовятся повесить плантатора-южанина Пейтона Факуэра на мосту: он, мечтая прославиться подвигом, пытался поджечь железнодорожный мост через ручей, чтобы навредить армии северян. Его поступок был спровоцирован лазутчиком армии Севера, выдающим себя за южанина. Во время казни веревка обрывается, и Факуэр падает в воду. Он спасается от пуль и добирается до своего дома. Он хочет обнять жену, но чувствует удар по шее, видит свет, а затем тьму. Рассказ заканчивается словами: «Пэйтон Факуэр был мертв; тело его, с переломанной шеей, мерно покачивалось под стропилами моста через Совиный ручей».

Итак, больше половины объема текста – рассказ о чудесном спасении человека от казни, и мы надеемся, что чудо свершится, мы болеем за героя, сочувствуем ему и наполняемся оптимизмом. Но оказывается, что спасение – это фейк, его не было, это иллюзия, созданная мозгом плантатора за секунды до смерти. То есть автор намеренно раскачивает маятник – увеличивая нашу надежду, он увеличивает наше отчаяние, которое следует сразу за финальными словами. И в этом есть художественный прием – дать иллюзии расправить крылья, дать ей осуществиться почти полностью, дать нам взлететь, а потом больно ударить нас о реальность, в которой нет места чуду.

И если мы задумаемся о том, что же убило плантатора, то это будет, сразу после войны, его собственная жажда подвига – она же жажда насилия, которая есть, по убеждению автора, в каждом человеке.

«Человек и змея»

Мы видим 35-летнего холостяка, богатого и здорового, спортсмена и светского щеголя Харкера Брайтона, он в халате валяется на диване в доме своего друга доктора Друринга, который коллекционирует рептилий и под них отдал целое крыло своего шикарного дома в Сан-Франциско. Брайтон читает на диване книжку о чудесах науки – о магнетизме змей, чей взгляд может загипнотизировать и привести к гибели. Он не верит в эту информацию, но тут же замечает змеиный взгляд из-под кровати. Как будто там засела крупная змея, и она даже чуть придвинулась к нему. Харкер знает, что в особняке действительно случается такое – иногда какая-нибудь рептилия сбегает. И вот одна из них теперь под кроватью. Харкер хочет позвонить слугам, но передумывает: вроде бы он смелый человек, зачем выставлять себя трусом. Он пытается понять, ядовита змея или нет. Но знает о змеях мало и определить не может – видно только, что она толщиной с руку. Он встает, чтобы незаметно выйти из комнаты, пятясь, не сводит глаз со змеи, чтобы она не бросилась на него. Но с удивлением замечает, что ноги не слушаются его. И вдруг он начинает идти не от змеи, а к ней. Харкер понимает, что змея гипнотизирует его. Против своей воли он приближается к ней. И даже слышит музыку с берегов Нила. Видит равнину, на которой гигантская змея смотрит на него глазами матери. Харкер падает навзничь и разбивает нос и губы, хлещет кровь, но зато чары прошли – он хочет отползти от змеи, не смотреть на нее. Но он боится, что она может задушить его, что она вот-вот нападет. Харкер снова смотрит – видит злобу в ее глазах. И ползет к ней вопреки желанию. На губах его пена. И дальше мы переносимся в гостиную доктора Друринга: доктор и его жена слышат крики Брайтона, бегут к нему в комнату и застают его мертвого – он умер от инфаркта. Под кроватью лежало старое чучело змеи с пуговицами вместо глаз.

До финала читатель оценивает эту ситуацию как борьбу человека со змеей, которая похожа на некую стихию, силу. Мы болеем за Харкера, а потом сочувствуем погибшему. Но финальные строки заставляют переосмыслить все: оказывается, человека убил его собственный страх, его внутренняя змея. То есть человек сам носит в себе свою смерть, как если бы Кощей Бессмертный носил иголку не в некоем яйце, которое в утке, которая в зайце и так далее, а в своих собственных яичках. Это такая концепция человека, при которой он содержит в себе то, что способно уничтожить его, уничтожить людей вокруг, покалечить мир.

«Возвращение» («A Resumed Identity»; в других переводах: «Обретенное тождество», «Заполненный пробел»)

Рассказ состоит из трех частей. Каждая часть озаглавлена с неким юморком, что контрастирует с текстом: очень серьезный текст и шутливые заголовки – это парадокс. Кстати, парадоксов и загадок в тексте хватает. Итак, глава 1-я – «Парад как форма приветствия». Летняя ночь, на вершине холма стоит человек (нет никакого его описания, нет имени), который пытается понять, где он находится и «как вписывается в течение событий». В темноте он смутно видит отходящую армию и не понимает, чья она: северян или южан. Кроме того, он не понимает, почему нет ни одного звука. Это две следующие загадки, которые предлагаются читателю. Герой тревожится за свою безопасность, отступает в тень, затем наступает утро – и никакой армии на дороге нет. Герой ничего не понимает, мы тоже. Он смотрит по сторонам – возделанные поля и никаких следов войны. Он делает странный жест: проводит рукой по голове и внимательно смотрит на ладонь. Мы не знаем, зачем он это делает, – количество загадок в этом коротком рассказе все увеличивается.

Глава 2-я – «Лишился жизни – обратись к врачу». Доктор Милсон скачет на лошади от пациента по Нэшвиллской дороге, в историческом месте, в котором происходило сражение у Стоун-Ривер, и встречает человека в штатском, который по-военному отдает ему честь, – это наш герой. Так мы впервые видим его хотя бы в общих чертах. Встречный представляется лейтенантом из штаба генерала Хейзена Федеральной армии, он спрашивает врача, чем закончился бой. Врач странно разговаривает, улыбается, темнит, отвечает вопросом на вопрос. На вопрос, не ранен ли он, лейтенант снова снимает шляпу и проводит рукой по голове, рассматривая ладонь, отвечает, что да, ранен, но легко – контузило, потерял сознание, но крови нет – значит, пуля задела легко. Так раскрывается одна загадка – мы узнаем причину его жеста. Автор передает нам мысли врача – он вспоминает случаи потери памяти, и мы как читатели получаем ответ на еще один вопрос, получаем гипотезу. Когда лейтенант называет возраст – 23 года, мы не знаем, правда это или нет, потому что автор не дал нам его описания. Врач замечает, что 23 ему никак не дать: он выглядит старше, но насколько старше? Новая загадка для читателя. Лейтенант раздражается: два часа назад тут прошла армия, так какая это была армия – южан или северян? Но врач говорит, что никакой армии не видел и как будто иронизирует. Лейтенант грубо посылает врача и уходит. Мы хотим понять, что там, черт побери, происходит, и читаем дальше.

Глава 3-я – «Как опасно заглядывать в воду». Лейтенант вдруг видит свою руку – сухую и худую. Ощупывает свое лицо – оно в морщинах. У него возникает догадка, что он долго пролежал в госпитале. И только тогда он вспоминает, что бой был в декабре, а теперь лето. И замечает монумент – уже очень старый от времени. Монумент был поставлен павшим в бою при Стоун-Ривер – бригаде генерала Хейзена, к которой принадлежал и наш лейтенант. Он видит свое отражение в луже, вскрикивает и умирает.

Человека убила война внутри него, которая так и не кончилась. Она прихлопнула его рядом с монументом, как и всех его однополчан. Он как будто отошел от своей судьбы благодаря потери памяти, но снова вернулся спустя много лет. И мы как читатели ошеломлены горькой судьбой оставшегося безымянным лейтенанта, который будто и не жил все эти годы с 23 до, возможно, 70 лет, а как будто хранился в заморозке, чтобы догнать смерть своего полка, умерев лицом в грязной луже. Другой писатель описал бы жизнь этого контуженного после войны солдата, но Амброзу Бирсу нравится другой монтаж: от едва не случившейся смерти до все-таки случившейся. Он исследует те сознания, которые застряли в стихии смерти, в стихии войны, и сами не могут существовать без нее.

Диалог

Некоторые пьесы состоят из монолога, и тогда мы называем их монопьесами, другие из диалогов и ремарок, третьи из диалогов без ремарок, и совсем редко пьеса представляет собой одни ремарки – то есть является как будто сценарием немого кино. Диалог – это содержание львиной доли всех пьес, и умение создавать драматургию в диалоге – базовый навык кино- и театрального драматурга, сценариста. Создание дионисийских диалогов мы уже разобрали, настал черед аполлонических.

Для начала предлагаю настроиться с помощью Юрия Лотмана. «Мы смотрим на мир одновременно с очень многих точек зрения, очень разных, и, как всякая точка зрения, каждая в отдельности дает какую-то истину и противоречит другой. Диалог – всегда немножко сражение. Потому что если диалог – не сражение, если наш оппонент или, скажем лучше, соучастник нашего диалога думает абсолютно точно так, как и я, то мне его легко понимать, но он мне совершенно не нужен».

Взгляд на диалог как на сражение дает нам правильный настрой: да, нам нужен конфликт, нужно столкновение ценностей – только минус и плюс дают электричество, ради которого люди и обращаются к искусству. Нет одной истины, у каждого своя правда, и ваша задача передать эти разные правды, не делая их скучной декларацией идей. Что может испортить диалог, так это пустое теоретизирование.

Схема диалога, которую я предлагаю ниже, способна вдохнуть в него драму, но требует труда от вас как от автора.

СХЕМА ДИАЛОГА:

● Арка

● Цели

● Маски

● Музыка

● Доверие

● Асимметрия

● Подтекст

Теперь разберем все подробно.

Арка

Мы с вами уже говорили об арке выше, в главе про создание персонажа. И вот снова арка, но теперь уже диалога. Арка диалога – это то, как меняются отношения персонажей в течение диалога. Если ваш диалог никак не поменял отношения между участниками коммуникации, то в нем не хватает драматургии. Всегда надо помнить, что зрителю не так важно содержание произносимого актерами со сцены, как отношения, которые возникают между действующими лицами. Создать отношения – задача не только режиссера, но и драматурга, а для этого драматург прежде, чем начать писать диалог, должен продумать арку. От чего к чему движется диалог? От мира к войне? От войны к миру? От любви к ненависти? От ненависти к любви? От дружбы к обиде? От дружбы к любви? От смерти к жизни?

Арка будет реализована, даже если отношения персонажей друг к другу не изменились, но в восприятии читателей ситуация перевернулась, и все оказалось не таким, каким оно выглядело в начале сцены. Пример такой арки мы видим в пьесе Дмитрия Богославского «Тихий шорох уходящих шагов». Ситуация, которая выглядит сначала смешной, оказывается трагичной, диалог заканчивается смертью одного из персонажей.

ЮРАСИК. Дмитрич, шкурку не выкидывай… ай, глухой совсем стал…

ДМИТРИЧ. Печет сегодня.

ЮРАСИК. А?

ДМИТРИЧ. Печет сегодня.

ЮРАСИК. Громче говори, глухой стал совсем!

ДМИТРИЧ. Сегодня печет, говорю.

ЮРАСИК. Нет, зачем, вчера пекла, хватит. Колбасу тоже вчера жарила.

ДМИТРИЧ. Да, и вчера жарило, и сегодня, даже очень.

ЮРАСИК. Ну, так конечно очень! Вкуснотища! Бабка готовит – будь здоров, роту накормит.

ДМИТРИЧ. Да, тут и рота не справится, куда нам-то с тобой тут таскаться. Сейчас поедим, докопаем и все на сегодня, завтра обкладывать будем. Хватит. Устал.

ЮРАСИК. Кто упал?

ДМИТРИЧ. Да не упал. Устал.

ЮРАСИК. Кто устал?

ДМИТРИЧ. Я устал!.. Дурак глухой…

ЮРАСИК. Ай, не наговаривай на себя – старость есть старость. Что уж с нас взять. Все-таки не третий десяток.

ДМИТРИЧ. Какой десяток? Яйца? Не, не знаю. Юрасик, я в ценах этих совсем не разбираюсь. Моя-то все магазины обегает, пока спички купит – все где подешевле ищет. А чего искать, если оно только дороже может быть, дешевле-то кто тебе сделает?

Юрасик смотрит на Дмитрича.

ЮРАСИК (через паузу). Сделают. Там сейчас не дураки сидят. А то, что оно дорожает все, это оно да…

ДМИТРИЧ. Я хоть по магазинам не часто, но тоже вижу. Да и старая моя говорит, что дорожает.

Юрасик снова смотрит на Дмитрича.

ЮРАСИК (через паузу). Да померла твоя старая уж, чего языком-то мелешь… Пора, Дмитрич, пора успокоиться, пора.

ДМИТРИЧ. Успокоишься тут… Как же успокоишься. 52 года вместе. Ком вот тут…

Цели

Чтобы не пойти по легкому пути, который так любят начинающие писатели, и не превратить диалог в простой обмен информацией или декларацию идей, поможет не только арка, но и такой инструмент, как цели. У каждого персонажа должна быть какая-то цель по отношению к другому участнику диалога. Он должен чего-то хотеть от второго прямо в этом диалоге, иметь свою маленькую цель, которой он добивается прямо в этой сцене, сейчас. Может быть, ему не удается добиться этой маленькой цели или он ее меняет, но она должна быть. Точно так же и второй участник диалога должен иметь какую-то цель по отношению к первому: должен чего-то хотеть от него прямо в этой сцене – не вообще в пьесе, а именно в этой сцене.

Это выглядит так:

А→←B

Где А и В – участники диалога.

Даже если один из них хочет, чтобы второй оставил его в покое, это вполне себе цель, и он к ней идет.

Следующее важное условие: персонажи двигаются к своим целям, преодолевая препятствия. Они не мгновенно достигают своей цели (или не достигают), а с помощью нескольких шагов. Давайте разберем документальный диалог, который происходил между Юрием Дудем и Фараоном (вы можете посмотреть это видео в YouTube на канале вДудь). Что важно – для тренировки умения слышать, как на самом деле разговаривают люди, я не редактировала диалог, записывала живую речь со всеми ее ошибками, оговорками, повторами, неправильностями. Итак, давайте переместимся в ту часть разговора, в которой Юрий спрашивает Фараона про Алесю Кафельникову, с которой Фараон недавно был в отношениях. Буду вставлять свой комментарий по ходу диалога.

ДУДЬ. У нее были проблемы с наркотой, она подробно об этом написала, как раз в том самом журнале, где вы вместе снимались…

ФАРАОН. Мммм…

ДУДЬ. …за какое-то время до этого. Эти проблемы были до вашего знакомства или они случились, когда вы были вместе?

ФАРАОН. Слушай, я не знаю, тебе лучше об этом ее спросить.

Итак, цель Дудя – добиться от собеседника правдивого рассказа о его бывшей подруге. Дудь хочет, чтобы Фараон выложил всю подноготную про свою жизнь, и сразу дает понять, что какие-то подробности этой истории ему известны из публичных источников, поэтому призывает Фараона не закрываться. Фараон уходит от ответа в мягкой форме. Цель Фараона – ничего не рассказывать об этой истории здесь и сейчас, но быть милым.

ДУДЬ. В какой стадии своих тяжелых… своего тяжелого состояния она была, когда вы расходились?

ФАРАОН. Что ты имеешь в виду?

Дудь встретил препятствие – его цель не достигнута, но он не сдается и заходит с другой стороны – с конца. Фараон прикидывается дураком – делает вид, что не понял вопроса, тянет время.

ДУДЬ. Ну вот эти суицидальные отноше… настроения, наркота и все остальное.

ФАРАОН. Слушай, я передал ее ее папе, и там дальше надо ее папу спрашивать, какие состояния она проходила, потому что… а-а-а-а все-таки, там, есть семья, есть отец, не мой ребенок, не мне за нее отвечать.

Следующая попытка Дудя дойти до своей цели, и следующая попытка Фараона дойти до своей. Дудь переформулирует свой вопрос, а Фараон посылает его за ответом к третьему человеку – что называется, переводит стрелки.

ДУДЬ. Как у тебя отношения с ее папой происходили? Папа Алеси Кафельниковой – олимпийский чемпион по теннису и лучший теннисист в истории России.

ФАРАОН. Да-а-а-а-а-а… спокойно.

Дудь решает немного отвлечь Фараона от Алеси, но его вопрос про отца – это все та же, только более замаскированная попытка узнать то же самое. Фараон отвечает дипломатично – попытка ответить, но ничего не сообщить, создать видимость ответа (ведь он решил быть милым, согласился на интервью).

ДУДЬ. Это правда, что когда вы только замутили… ужасное слово. Это правда, что когда у вас только завязались отношения, он тебе звонил и говорил, что никаких наркотиков?

ФАРАОН. Да, первое время он считал, что… это какое-то… что я отвратительная угроза в виде главного притона этой страны, которая подсадит кого угодно на наркотики, именно поэтому она со мной сошлась – потому что я наркоман, как он тогда считал.

Дудь снова подбирается к наркомании Алеси. Ему удается немного приоткрыть эту дверь, но в то же время Фараон так ничего и не сообщает о наркомании Алеси, говорит только о страхах ее отца.

ДУДЬ. А потом выровнялись отношения с ним?

ФАРАОН. Да-а-а-а, как-то, слушай… у меня никаких конфликтов с ним не было. Я всегда спокойно к нему относился – что он есть, что его нет. Я же не с ним встречаюсь.

Дудь продолжает дергать эту ниточку – пытаться расколоть Фараона через отца Алеси. И Фараон опять что-то сообщает, но совсем мало – мы чувствуем из подтекста, что отношения его с Кафельниковым были не очень.

ДУДЬ. Так случилось, что ты встречаешься с девушкой, у которой такая вот подвижная психика. Как себя вести?.. Когда ты понял, ты…

ФАРАОН (перебивает). Слушай, ну ты что – психотерапевт, чтобы говорить, что у нее подвижная психика? Ты проводил с ней какие-то анализы?

Новая атака Дудя – упоминая подвижную психику, он провоцирует Фараона, и эта провокация удается – Фараон злится и контратакует Дудя. Фараон по-прежнему четко идет к своей цели – никакого компромата на Алесю он не произносит, находится в роли ее адвоката.

ДУДЬ. Ну, она вены резала, она сама это рассказывала…

ФАРАОН. Слушай, ну-у-у-у… что у нее в голове там – это не наши с тобой дела, да? Что она резала вены – это тоже как бы… разные проблемы бывают у разных людей, люди по-разному находят выходы из этих ситуаций. Там, что, никто никогда не резал вены до нее или что? О чем речь? Ну, подвижная психика и что? Со мной она была абсолютно адекватным человеком. Были какие-то моменты, когда мы, там, что-то не делили или были недовольны друг другом, но они бывают во всех отношениях, в каждых.

Дудь достает аргумент – новая атака. Фараон не может отрицать факт попытки суицида, но произносит речь в защиту Алеси, и речь эта заканчивается признанием, что в их отношениях было все хорошо – это совсем не то, что хотел услышать интервьюер.

ДУДЬ. И второй вопрос: что у тебя с творчеством было, когда эти отношения либо развивались, либо закончились?

ФАРАОН (вздох). Когда развивались, я писал «Пинк Флойд», когда закончились, я написал пару грустных треков.

ДУДЬ. Какие?

ФАРАОН. Ну-у-у, там был «Мой ангел». И это был второй «Анплагт».

Дудь снова заходит с новой стороны – теперь со стороны музыки. Задавая вопросы о творчестве, он снова хочет добиться от Фараона рассказа об Алесе. Фараон как будто не замечает подтекста, отвечает про музыку.

ДУДЬ. Почему тебе было тяжело?

ФАРАОН. Слушай, ну-у-у-у… я очень любил этого человека… и он был мне очень дорог. И мы расходились… на очень тяжелых всяких… очень тяжелых ситуациях, в условиях… не совсем, может, справедливых, не совсем, может, честных, но так вышло. И просто тяжело таким образом переживал ту хуйню, которая случилась со мной в тот момент.

Задавая этот вопрос, Дудь обнажает подтекст. Фараон ничего не сообщает про Алесю, говорит только о себе. Говорит честно, но туманно – мы мало что понимаем о той ситуации, никаких деталей, только общее настроение.

ДУДЬ. Тяжелые условия – это потому что э-э-э-э… вот сейчас мне неловко, из-за того, что я знаю эту подробность, вот, из-за того, что я вычитал, из-за того, что ты застал ее за смс к бывшему пацану.

ФАРАОН. Это ты где вычитал?

ДУДЬ. Это я вычитал во время подготовки в тех самых журналах, которые описывали в том числе Алесину жизнь.

ФАРАОН. Слушай, да-а-а-а-а-а…

Дудь снова атакует – предъявляет новый аргумент. Это снова попытка «взлома» Фараона, провокация – Дудь уверенно движется к своей цели. Фараон растерян, чувствует гнев, тянет время – повисает пауза.

ДУДЬ. Если это хуйня, тогда скажи.

ФАРАОН. А-а-а… нет, такая ситуация была, она была действительно жестче, чем там описывают, где ты ее вычитал. И была еще хуева туча жестких ситуаций, но, просто, знаешь, я не считаю нужным это говорить, потому что… ну, и выносить это на публику со своей стороны, потому что… мне, ну, как мужику… намного… правильнее оставить сор в избе и не выносить его. Все эти ситуации, которые были, они были тяжелыми, они были пограничными, они были ебанутыми, но… я не хочу о них говорить, потому что это было личное, это были наши с ней дела, между нами. И выносить это на публику я не считаю нужным.

Дудь припирает Фараона к стенке: Фараон должен или соврать, или рассказать все, и тогда цель Дудя будет достигнута. Фараон не делает ни того, ни другого: он прогоняет длинную телегу, напускает туман и очень четко заявляет о своей цели – нет, он не расскажет об Алесе ничего. Дверь перед Дудем закрыта, в этой схватке победил Фараон.

Итак, снова возвращаясь к целям. Мы видим, как в этом диалоге не было ситуации «футболист и его мяч» – оба собеседника имели цели и двигались к ним, преодолевая препятствия. Мы видим двух футболистов и мяч между ними – это их сражение. Гол забил один из них, и это один из вариантов финала, который мог быть другим: мог победить Дудь, у Фараона могла родиться новая цель в процессе, либо цель могла поменяться у Дудя. В любом случае мы наблюдаем поединок, видим драматургию. Если говорить об арке этого кусочка диалога, то она проходит от мира к войне – Фараона явно напрягает разговор, и он выходит из расслабленного миролюбивого состояния, в котором был в начале диалога.

Маски

Мы говорили о масках в главе о создании персонажа, при обсуждении создания Досье. Напомню этот список:

● Я сильный – претендует на лидерство, подчеркивает свои победы, хвастается, спасает, доминирует, командует, готов отдавать и помогать.

● Я слабый – жалуется, ноет, просит о помощи, принижает себя, заискивает, липнет, хочет только брать, хочет «на ручки».

● Я клоун – переводит все в шутку, веселит, валяет дурака, троллит.

● Я в белом пальто – морализатор, учит всех жить, назначил себя главным по этике, оценивает, клеймит.

● Я независимый – всегда и принципиально аутсайдер, никогда не выбирает быть с большинством, часто дерзкий, не хочет понравиться, не прочь напугать.

● Я добрый – дружелюбный, подчеркивает свою милоту и мягкость, приспосабливается, примиряет, хочет нравиться любой ценой, меняет свои взгляды, сглаживает углы.

● Я училка – поучает, оценивает, доминирует, указывает.

Как видите, каждая маска влечет за собой определенную стратегию поведения в диалоге. В диалоге участник может использовать сразу несколько масок, меняя свои стратегии, а может оставаться и в одной. В разобранном выше диалоге Фараона и Дудя мы наблюдаем, как Фараон начинает общение в маске «Я добрый», затем делает вид, что не понимает, о чем спрашивает Дудь, – это маска «Я дурак», но затем он надевает маску «Я сильный» и отстаивает свое право хранить тайну.

Перед тем как начать писать диалог, нужно наметить хотя бы одну маску для каждого персонажа – ту, с которой диалог начнется, а дальше можно импровизировать, вжившись в роли, если это ваш метод. После того как диалог написан, проанализируйте, сколько масок и какие из них использовали ваши персонажи.

В пьесе Гарольда Пинтера «Возвращение домой» сын (Ленни) в диалоге с отцом (Макс) использует сразу несколько масок. Сначала это маска клоуна – Ленни троллит отца. Затем он надевает маску «Я сильный» и угрожает ему. Но заканчивает диалог уже в маске «Я слабый» – Ленни умоляет о пощаде. Может быть, это снова маска «Я клоун» и Ленни валяет дурака – здесь возможны оба варианта.

ЛЕННИ. Отец, ты не против сменить тему? (Пауза.) Я хочу тебя спросить: то, что мы ели сегодня на обед, как это называлось? Как ты это называешь? (Пауза.) Почему бы тебе не завести собаку? Ты же собачий повар. Честно.

МАКС. Не нравится – вали.

ЛЕННИ. Ухожу. Чтобы нормально пообедать.

МАКС. Ну, вали! Чего ждешь?

ЛЕННИ (смотрит на него). Что ты сказал?

МАКС. Я сказал, мотай отсюда, вот что я сказал.

ЛЕННИ. Будешь со мной так разговаривать, папаша, – вылетишь сам.

МАКС. Да ты что, сука… (Хватает палку.)

ЛЕННИ. Но, папочка, ты же меня не ударишь, а? Не надо меня бить, папа, пожалуйста, не надо. Я не виноват, это они. Я ничего такого не сделал, отец, честно. Не лупи меня палкой, отец.

В пьесе Дмитрия Богославского «Тихий шорох уходящих шагов» учительница Зина, страдающая алкогольной зависимостью, вместе с сестрами и братом приходит на кладбище к могилам родителей. Вначале на ней маска «Я слабый» – она как будто бы переносится в детство, когда мама пела ей колыбельные. И в самом конце диалога она резко меняет маску на «Я сильная» и атакует брата.

ЗИНА. Людей бессмертных нет… как мама пела… как пела…

Баю-баюшки-баю,

Живет мужик на краю,

Он не беден, не богат,

У него много ребят.

ЛЮДМИЛА. Зинка, а ну хватит стонать.

ЗИНА. У него много ребят,

Все по лавочкам сидят,

НАТАЛЬЯ (Людмиле). Да не трогай ты ее.

ЛЮДМИЛА. Ну так а что она…

ЗИНА. Все по лавочкам сидят,

Кашку масляну едят.

НАТАЛЬЯ (Людмиле). Глянь, лучше, что я тебе привезла.

Наталья достает из сумки небольшую коробочку, отдает Людмиле.

НАТАЛЬЯ. Маникюрный набор, 26 предметов плюс крем.

ЛЮМИЛА. Спасибо, сестричка.

ЗИНА. Кашка масленая,

Ложка крашеная.

Ложка гнется,

Нос трясется,

Сердце радуется.

Анна в стороне наблюдает за сестрами.

ЗИНА. Ой, мамочки мои… давайте наливайте, что не помянуть по-человечески?

АННА. Простите…

Анна уходит.

ЛЮДМИЛА. Куда ты, Анька?

Анна, не оборачиваясь, идет.

АЛЕКСАНДР. Аня! Аня…

Александр бросается к Зине.

АЛЕКСАНДР. Ну что же ты опять? Опять все повторяется. Да неужели хотя бы на кладбище нельзя по-человечески…

ЗИНА. А что ты на меня орешь?

АЛЕКСАНДР. Зина, перед родителями, слышишь, перед родителями стыдно? Господи, Зина…

НАТАЛЬЯ. Все, успокоились.

АЛЕКСАНДР. Что успокоились? Наташка, ты посмотри, что с ней творится.

ЗИНА. Со мной все в порядке. За собой следи. Пенсия военная не учительская зарплата, так что не надо. Живешь, вон, в родительском доме. И что мне, выпить нельзя? Фуф, все чистоплюи такие стали, я не могу.

Музыка

Звучание вашего диалога – немаловажная примета вашего авторского стиля. Давид Бурлюк ассоциировал звуки с их визуальной частью и написал об этом стихи:

Звуки на а широки и просторны,

Звуки на и высоки и проворны.

Звуки на у, как пустая труба,

Звуки на о, как округлость горба,

Звуки на е, как приплюснутость мель,

Гласных семейство смеясь просмотрел.

Подумайте о том, как разговаривают ваши персонажи: какая у них интонация, ритм. Предпочитают ли они фразы с гласными или любят шипящие звуки? Может быть, говоря ритмично, с повторами, напевно, ваш персонаж хочет убаюкать, загипнотизировать, очаровать собеседника? Может быть, все говорят в каком-то одном стиле и тогда ваша пьеса целиком движется в сторону поэзии, приобретает дионисийские черты?

В романе Набокова «Лолита» мы встречаем диалог, построенный на косноязычии героя, вызванном его волнением и страстью, произнесенный интимно, почти шепотом.

«Чем поцелуй пыл блох?» – пробормотал я, дыша ей в волосы (власть над словами ушла).

«Если уж хочешь знать», – сказала она, – «ты делаешь не так, как надо».

«Накажи, как».

«Все в свое время», – ответила виновница моего косноязычия.

В пьесе Евгении Некрасовой «Сестромам» героиня говорит о себе в третьем лице, и текст ее имеет сложный ритм, созданный длинными и короткими предложениями, особым порядком слов, паузой долгого «ииииии», связками уменьшительно-ласкательных суффиксов. В него заложены повторы, игра слов, созвучия: мяту-мяу, сестромам – страта, богемщина-бог, заманалась-мама.

АНЕЧКА. Анечка – всюду ладненькая, маечки под курточкой, кеды, бритые височки, острые крылышки-лопатки. Расправила, полетела. Ровный хипстер без истерик, но с щепоткой богемщины. Бог любит таких, как Анечка, средненьких, ладненьких повсюду. Все во мне хорошо, кроме Сестромама. Да и не в самом Сестромаме дело, а в долге к Сестромаму мотания. Долге говорения. Долге выслушивания. Долге делания вида. Сестромам хворал всеми заболеваниями, которые могут только влезть в живот. Овощи ел вареные, пил кисель и заварную мяту. Мяу – орала кошка. Аня, ты почему в таких низких брюках – холодно! Дно твое женское перемерзнет. Рожать не будешь (будто Сестромам весь изрожался). Хохлилась, строила рожицы, заманалась уже. Не сестра – мама. Сестромам какой-то. Такая страта любви. Видите-видите, сейчас начнется, юбку расправит на коленках – ииииии: когда-замуж-выйдешь?!

В пьесе Маши Все-таки «Салют» музыкально построены даже ремарки. Впрочем, границы ремарок и реплик в этом тексте размыты, таковы его художественные особенности. «Салют» несет в себе дионисийские черты, и музыкальность – одна из примет дионисийства. Но как раз с помощью музыкальности мы можем добавлять Диониса в наши аполлонические тексты.

«Кaк-то с ответaми у нaс сложно.

Это время тaкое.

С утверждениями не очень.

это время капает

кап-кап

на голову

время проходит

время идет

вперед

но

вперед?

Мы не знаем

никто не знает

это вопрос

огромный вопрос

сотня вопросов

ко времени и.

эпоха такая.

эхо войны.

одной и другой

и третьей.

Чтобы задать тебе

Чтобы задать себе

Главный вопрос.

и время

так

кап-кап-кап

нам на голову

пока мы спим.

и время проходит

назад.

каждое утро

эта вода

делает

кап

кап

кап

кап

кап

кап

кап».

В пьесе Оли Мухиной «Таня-Таня» сближение персонажей происходит даже на уровне выстраивания ритма диалога, и ответы постепенно становятся эхом, подчеркивая слияние.

ТАНЯ. Ты очень красивая.

ДЕВУШКА. Ты мне очень нравишься.

ТАНЯ. Ты мне очень нравишься.

ДЕВУШКА. Мое лицо.

ТАНЯ. Мое.

ДЕВУШКА. Моя рука.

ТАНЯ. Моя.

ДЕВУШКА. Мое тело.

ТАНЯ. Мое.

ДЕВУШКА. Как же ты.

ТАНЯ. Ты.

ДЕВУШКА. Как же я.

ТАНЯ. Я.

Доверие

Категория доверия – важная для искусства в целом. Добавить доверия в диалог – это создать ощущение документальности, подслушанного разговора. Помните, у Довлатова:

«Мы снова выпили. Кузин бегло закусил и начал: – А как у нас все было – это чистый театр. Я на судомехе работал, жил один. Ну, познакомился с бабой, тоже одинокая. Чтоб уродливая, не скажу – задумчивая. Стала она заходить, типа выстирать, погладить… Сошлись мы на Пасху… Вру, на Покрова… А то после работы – вакуум… Сколько можно нажираться?.. Жили с год примерно… А чего она забеременела, я не понимаю… Лежит, бывало, как треска. Я говорю: “Ты, часом, не уснула?” – “Нет, – говорит, – все слышу”. – “Не много же, – говорю, – в тебе пыла”. А она: “Вроде бы свет на кухне горит…” – “С чего это ты взяла?” – “А счетчик-то вон как работает…” – “Тебе бы, – говорю, – у него поучиться…” Так и жили с год…»

Рассказ Кузина написан так, что кажется документальным, и даже диалог внутри его рассказа тоже вызывает полное доверие.

В пьесе Маши Конторович «Мама, мне оторвало руку» описана сцена первого секса подростков. Начинается она таким диалогом:

ВЛАДИК. Ты красивая.

МАШКА. Ну да…

ВЛАДИК. Будешь? (Предлагает ей бокал какой-то жижи.)

МАШКА. Это че? Колофелин, типа?

ВЛАДИК. Клофелин. Это Яга с шампанским.

МАШКА. Коктейль?

ВЛАДИК. Коктейль.

МАШКА. Вкусненько.

ВЛАДИК. Ну да.

МАШКА. Сам придумал?

ВЛАДИК. Ну да.

МАШКА. Блин… Прикольно…

Молчание.

МАШКА. А в той комнате Сашка уже уснула? Надо проверить.

ВЛАДИК. Не надо.

МАШКА. Владик, отпусти.

ВЛАДИК. Да че ты.

МАШКА. Ну отпусти.

ВЛАДИК. Вот еще выпей.

МАШКА. Не хочу.

ВЛАДИК. Да все.

МАШКА. Налей.

ВЛАДИК. Держи.

МАШКА. Себе?

ВЛАДИК. Вот.

МАШКА. За что?

ВЛАДИК. Ну, не знаю… За тебя?

МАШКА. Это банально.

ВЛАДИК. Что не банально?

МАШКА. За соловьев на зеленой ветке!

ВЛАДИК. Че?

МАШКА. Ну соловьи. Чтобы они дольше пели. Ну и всегда, типа, пели.

ВЛАДИК. Окей.

По коротким робким фразам мы видим настроение и страх обоих подростков, их неопытность и неловкость, попытки настроиться на романтический лад.

Подумайте о том, что в вашем диалоге могло бы стать маркерами достоверности. Тренируясь слышать живую речь, записывать ее, коллекционируя слова и фразы, вы увеличиваете достоверность диалогов ваших пьес.

Асимметрия

Ответы невпопад, попытки перевести тему, игнор, параллельные реплики и «каждый о своем» – приметы живой речи, создающие тот самый эффект асимметрии, нужный для увеличения доверия. Да, асимметрия – часть доверия, но давайте выделим ее, чтобы не пропустить.

Все мы помним классический пример из «Дамы с собачкой» Чехова, когда Гуров, выходя поздно ночью из клуба, сказал своему приятелю: «Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!» И его приятель ответил: «А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!» Приятель не реагирует на реплику Гурова, как будто не слышит, да к тому же его ответ очень контрастирует со словами о любви – а мы уже говорили, как контраст важен для искусства.

В сериале «Kidding» («Шучу») жена (Дейдра) узнает, что муж (Скотт) изменяет ей с другим мужчиной. Происходящее для нее дико: она была уверена, что муж гетеросексуал и верен ей, к тому же она боится, что все это приведет к разводу и сделает их дочь Мэдди несчастной. Дейдра тайно расстраивает свидание Скотта, и он, не зная о ее вмешательстве, считает, что любимый его бросил. Это разбивает ему сердце, и он возвращается домой совершенно подавленный. Скотт входит в дом и начинается следующий диалог:

МЭДДИ. Привет, пап. У меня выпал зуб.

СКОТТ. Не поеду сегодня на работу. У меня грипп, мне плохо.

ДЭЙДРА. Где болит?

СКОТТ. По всему телу. Мне нужно в кровать, нужна жидкость. Не могу идти на работу сегодня, завтра или вообще никогда. Не хочу быть корпоративным турагентом. Почему я корпоративный турагент?

МЭДДИ. Ты плачешь?

СКОТТ. Это грипп.

ДЭЙДРА. Приготовлю суп.

СКОТТ. Говорят, что йогурт – это новый суп.

Обратите внимание на асимметрию этого диалога: отец не отвечает на первую реплику дочери. На вопрос Дейдры «где болит?» он отвечает слишком развернуто и переходит к декларации экзистенциального кризиса – это не симметрично вопросу. На его декларацию Мэдди отвечает репликой о его слезах – следующая асимметрия. На информацию о слезах Дейдра, как будто игнорируя их, формально реагирует только на мнимый грипп. На предложение супа Скотт придумывает мем. Все вместе – живо, достоверно и содержит нужную долю хаоса.

Комедийный диалог

Комедия рождается из боли, это общеизвестный факт. А комедийный диалог рождается из гедонизма и радости жизни – когда ты умеешь наслаждаться «мусором» повседневной речи, подмечаешь оригинальный способ мышления собеседников, их маски, догадываешься об их целях, считываешь подтекст. Невнимательный человек не видит, что комедия вокруг нас, она всюду, даже ничего придумывать не нужно.

ДУДЬ. А что с наркотой?

ФАРАОН. Что с наркотой?

ДУДЬ. У тебя?

ФАРАОН. Что?

ДУДЬ. Ну…

ФАРАОН. Употребляю ли я наркоту?

ДУДЬ. Да.

ФАРАОН. Нет, не употребляю.

ДУДЬ. Вообще никакую?

ФАРАОН. Вообще никакую.

ДУДЬ. Даже траву?

ФАРАОН. Вообще никакую.

ДУДЬ. Как давно?

ФАРАОН. Очень давно.

ДУДЬ. «Очень» – это как давно?

ФАРАОН. Всегда.

ДУДЬ. Ты же щас врешь?

ФАРАОН. Нет.

ДУДЬ. А-а-а-а… (Пауза.)

ФАРАОН. Ну, я употреблял когда-то, там, в начале своего творческого пути. Знаешь, там, в последние годы, э-э-э, там, это употребление, оно ни к чему не приводило, кроме, там, какого-то само… ну, как в последние годы, ни к чему не приводило меня, кроме как к какому-то саморазрушению, потому что, просто в определенный момент я перестал чувствовать, что, вот, есть эта, грубо говоря, наркота почти вся, которую ты, грубо говоря, когда-то попробовал, и есть, грубо говоря, реальный мир. В один момент просто я понял, что есть очень четкая подмена реальности благодаря всей этой хуйне, а мне не хотелось подменять реальность, потому что в реальности гораздо больше всяких вещей, которые мне ценны и которые я хочу у себя иметь, чем в ее подмене. А потом я уже просто перестал видеть разницу между тем миром и этим, и она мне перестала быть нужна, вот и все.

ДУДЬ. Что это за наркота была?

ФАРАОН. (Пауза, шумный выдох.)

ДУДЬ. Кокаин?

ФАРАОН. (Пауза, пожимает плечами.)

ДУДЬ. Откуда… почему я часто слышу от людей, которые так или иначе пересекаются с тобой по самым разным поводам, что ты употребляешь не только траву, или употреблял, но и кокаин?

ФАРАОН. Блядь, да я не знаю, ну-у-у-у потому что… может быть, я это когда-то делал, может быть, люди строят такой имидж вокруг меня, потому что… им хочется это сказать, почему ты это слышал – я не знаю. Люди вообще довольно-таки завистливые существа и очень любят лить говно на других. Они же говорили – как можно верить этим людям – они же говорили про меня эту хуйню за спиной, а если они говорили эту хуйню у меня за спиной, то они уже пиздоболы сами по себе, потому что такие вещи либо говорят в лицо, либо вообще не говорят.

ДУДЬ. Ну, они могли бы увидеть это каким-то образом…

ФАРАОН (перебивает). Кто? Меня? Увидеть?

ДУДЬ. Я знаю операторов, которые не работают с нами, поэтому я не знаю, насколько им можно доверять, а-а-а-а, которые должны были снимать с тобой какой-то видос, но застали тебя с парой корешей обдолбанными в хлам, и что-то белое было на столе. Оператор пиздит?

ФАРАОН. Когда? Нет, в моей жизни не было таких ситуаций.

ДУДЬ. Никогда?

ФАРАОН. Не.

ДУДЬ. То есть щас ты не занимаешься саморазрушением?

ФАРАОН. Ну, саморазрушение разное бывает. Но вообще, нет.

Давайте проанализируем, что делает этот диалог смешным? Во-первых, то, как Дудь, словно какой-нибудь Том, гоняется за Фараоном, словно каким-нибудь Джерри, стремясь его «поймать» – добиться признания в том, что Фараон употреблял или употребляет наркотики. Наш Джерри «убегает» весьма неискусно, неуклюже и наивно. Как мы это поняли? По множеству противоречий в диалоге, по маске «дурак», которую с самого начала надевает Фараон, прикидываясь непонимающим, по его повторам, по длинным «телегам», которые он прогоняет, стремясь заговорить зубы Дудю, увести его от темы, и по тому, как у него это не получается, и Дудь продолжает задавать свои вопросы не в бровь, а в глаз, вытаскивая козыри из кармана в виде свидетельств. Все эти приметы делают Дудя победителем в поединке – косвенным образом Фараон признается в том, что наркотики присутствовали в его жизни. Такой вывод делает зритель, исходя из всех примет.

Итак, что же нужно, чтобы сочинить комедийный диалог? Нужно снять очки заготовленных представлений и увидеть/услышать/почувствовать смешное, нелепое, забавное, что есть вокруг нас, даже посреди самой серьезной жизни, и даже посреди откровенно невеселых обстоятельств. Нужно заметить все противоречия, поймать их и не упустить. Нужно помнить про принцип контраста – и совмещать самые несовместимые вещи. Зная, что все не то, чем кажется, нужно спросить себя: а как на самом деле? И тогда появится комедия.

Образная речь

Мы уже говорили о том, как важна образная речь, со всеми ее метафорами, метонимиями и синекдохами, для создания хорошего диалога. Теперь остается поставить рядом три восклицательных знака: она очень важна. Собственно, образная речь – это один из приемов создания смешного. Например, давайте придумаем, как можно сказать «никогда», не говоря «никогда»? Сразу приходят на ум пословицы и поговорки: после дождичка в четверг, когда рак на горе свистнет. Вместо того чтобы сказать «никогда» (на просьбу Дага записать его на встречу с шефом Эйприл), Эйприл из сериала «Парки и зоны отдыха» приводит три иносказания:

ДАГ. Можно перенести?

ЭЙПРИЛ. Пятидесятое июня подойдет?

ДАГ. Простите?

ЭЙПРИЛ. Или, может, заглянете еще раз сегодня в два шестьдесят пять? Он будет у себя.

ДАГ. Что за дела?

ЭЙПРИЛ. А потом его можно будет застать разве что двутырнадцатого мартобря. Записать вас, сэр?

В романе «Трое в лодке, не считая собаки» Джером К. Джером сравнил медленную езду коня со скоростью передвижения малоподвижных людей, и это делает фразу смешной: «Наш рысак уже несся во весь опор, развивая скорость до четырех миль в час и без труда оставляя за флагом всех безногих калек и тучных леди». А помните, как он описал хулиганский характер собаки главного героя? Вместо того чтобы просто сообщить нам, что Монморанси не ангел, автор создает множество сценок: «Но после того как мне пришлось уплатить за десятка два умерщвленных им цыплят; после того как мне привелось его, рычащего и брыкающегося, сто четырнадцать раз вытаскивать за загривок из уличных драк; после того как некая разъяренная особа женского пола принесла мне на освидетельствование задушенную кошку, заклеймив меня именем убийцы; после того как сосед подал на меня в суд за то, что я не держу на привязи свирепого пса, из-за которого однажды морозным вечером он целых два часа просидел в холодном сарае, не смея оттуда высунуть носа; после того как я узнал, что мой же садовник, тайком от меня, выиграл пари в тридцать шиллингов, поспорив о том, сколько крыс моя собака задавит в определенный срок, – я начал думать, что, может быть, все-таки ее вознесение на небеса несколько задержится».

Умение видеть смешное делает драматический сериал «The end of the f***ing world» достаточно комедийным, чтобы стать по-настоящему классным. Во втором сезоне влюбленный в Алиссу Джеймс хочет сообщить, что то письмо о своей нелюбви, которое он написал ей, было написано под диктовку ее мамы, что он был вынужден там написать совсем не то, что на самом деле чувствует и хочет. Для создания смешного авторы используют закадровую речь (ЗК).

ДЖЕЙМС. Алисса, я тебе отправлял письмо…

АЛИССА. Какое письмо?

ДЖЕЙМС (ЗК). Когда я понял, что она его не получала, у меня будто камень с души упал.

АЛИССА. А, да, то письмо…

ДЖЕЙМС (ЗК). Вернулся он тяжелее, чем был.

Обратите внимание, как образно говорит Джеймс – именно возвращение камня делает этот фрагмент диалога забавным.

Противоречие и контраст

«Какая майка уродливая. Дай поносить». Что делает это высказывание смешным? Противоречие, которое по сути – нарушенная логика, неожиданность. Высказывание противоречиво, а значит, оно представляет собой головоломку, задачку для ума, которую мы и пытаемся разгадать. Мы пытаемся понять подтекст: какое предложение правдивое? Первое? Но тогда чем является второе – это издевка? Сарказм? Или правдивым является второе – и тогда первое вранье?

Вернемся к героям «The end of the f***ing world». Алисса нашла себе нового парня: кажется, он туповат, но она хочет влюбиться и сбежать с ним в самостоятельную взрослую жизнь. На свидании она рассказывает ему о драматических и трагических событиях, которые разрушили ее прежнюю жизнь.

АЛИССА (ЗК). И я обо всем ему рассказала.

ТОДД. Черт!

АЛИССА. Да.

ТОДД. Фахитас куриные любишь?

АЛИССА (ЗК). Он все понимает.

Смешное в этой сцене достигается с помощью сочетания трагического с фахитас: драма с трагедией, являясь «высокими», оттенены «низким» – едой. И все это усилено закадровым голосом Алиссы, которая врет даже себе, убеждая себя, что Тодд – подходящий парень.

В главе про карнавал мы выделяли следующие контрастные пары: смерть-жизнь, высокое-низкое, верх-низ. Эти пары очень хорошо работают для создания комедийного контента. Собственно, из пары смерть-жизнь и родилась черная комедия. Давайте вспомним все фильмы, анимационные фильмы, пьесы, прозаические тексты с веселыми похоронами, смешной смертью, падениями, травмами – это и есть черная комедия, и она очень популярна, мы смеемся, чтобы не бояться.

В скетче «Монти Пайтон» про мертвого попугая смешное главным образом строится на высмеивании смерти. В зоомагазин заходит покупатель, который жалуется на то, что полчаса назад ему продали мертвого попугая. Продавец отрицает эту смерть.

ПРАЛИН (кричит и раскачивает клетку). Эй, Полли! Проверка! Проверка! Проверка! Проверка! Девять утра – вставать пора! (Достает попугая из клетки и долбит его головой об прилавок. Подбрасывает его в воздух и наблюдает за падением на пол.) Вот что я называю “мертвый попугай”.

ПРОДАВЕЦ. Нет-нет, он контужен.

ПРАЛИН. Контужен?!

ПРОДАВЕЦ. Да. Вы контузили его, как раз когда он просыпался. Норвежских синих легко контузить, командир.

Цель продавца – доказать любыми способами, что попугай жив. Упрямство продавца выводит покупателя, мистера Пралина, из себя, и он разражается всеми ему известными образными выражениями, говорящими о смерти. Он даже придумывает как минимум одно свое собственное выражение.

ПРАЛИН. Он не зачах. Он скончался. Это более не попугай! Он прекратил существование! Он угас и отправился к Создателю. Это жмур. Лишенный жизни, он покоится с миром. Если бы вы его не прибили к жердочке, он бы лежал в земле. Его обменные процессы стали историей. Он – сломанная ветка. Он сыграл в ящик, прервал нить жизни, опустил занавес и присоединился к чертову невидимому хору; это – экс-попугай.

ПРОДАВЕЦ. Что ж, давайте я вам тогда его заменю. (Бросает взгляд за прилавок.) Простите, сэр, я только что глянул в подсобку, и э-э… у нас только что закончились попугаи.

ПРАЛИН. Ясно. Ясно, картина ясна.

ПРОДАВЕЦ (пауза). У меня есть слизень.

Пары высокое-низкое, верх-низ тоже дают неисчислимые возможности создания смешного. В сериале «Теория большого взрыва» Пенни, простая соседка гениальных студентов-ботаников, разбужена ночью игрой на кубинских барабанах.

ПЕННИ. Зачем тебе бонго?

ШЕЛДОН. Ричард Фейнман играл на бонго. Я тоже решил попробовать.

ЛЕОНАРД (Пенни). Ричард Фейнман был знаменитым физиком.

ПЕННИ. Леонард, сейчас три часа ночи! Мне все равно, кто он там был, хоть фиолетовый лепрекон из моей задницы.

Смешное здесь – в сочетании лепрекона из задницы с великим физиком Ричардом Фейнманом, оно в том, как Пенни сбивает пафос Шелдона и Леонарда. Так же поступает и Алисса, когда встречает Джеймса (который уже пару месяцев живет в своей машине) после долгой разлуки. Они оба очень взволнованы, момент пафосный:

АЛИССА (ЗК). Почему чем больше хочешь сказать, тем сложнее говорить?

АЛИССА. Тебе бы душ принять.

А на самом деле

Следующий способ сделать диалог смешным – совместить вершину айсберга с его подводной частью: дать оба описания реальности – фейковое и настоящее.

В сериале «Американская семейка» Люк называет вещи своими именами:

МЭННИ. Мы проводим благотворительную ярмарку на обществознании – вырученные деньги пойдут в ЮНИСЕФ. Цель – научиться альтруизму.

ЛЮК. Нет, цель – собрать больше денег, чем класс миссис Купер, и выиграть вечеринку с пиццей у бассейна.

То же самое делает Розанна из сериала «Розанна»:

ДАРЛИН. Мам, представляешь, раздатчица в школьной столовой уже несколько недель болеет, наверное, скоро умрет. Может, тебе на ее место?

РОЗАННА. Подавать несъедобную жратву неблагодарным подросткам? Я запутаюсь, на работе я или дома.

Обратите внимание, что Розанна смеется в том числе над собой, и это яркая примета карнавала, чей смех всегда был амбивалентным, направленным и на мир, и на себя.

Прием «а на самом деле» используется в том числе в виде закадровой речи. Вот Бонни, еще одна главная героиня второго сезона «The end of the f***ing world», получила результаты своих школьных экзаменов. И первое же ее высказывание, произнесенное за кадром, противоречиво: первое предложение – правда, второе – не может быть следствием этой правды, и мы заинтригованы.

БОННИ (ЗК). В 18 лет я завалила все экзамены. Мама восприняла это нормально.

БОННИ. Три пятерки.

МАМА. Хорошо.

Бонни соврала маме, и мы узнаем секрет этого противоречия, загадка разгадана, и зритель получает удовольствие. Зритель всегда любит разгадывать загадки, и не только детектив, но и комедия дарит ему такую возможность.

Вот Алисса в гостиной слышит голоса: ее отчим бросает мать (Гвэн), уходит из дома и из брака.

ГВЭН (ЗК). Тони, прошу тебя, не бросай меня!

Гвэн заходит в гостиную.

ГВЭН (Алиссе). Я выгнала его.

Нам смешно, потому что мы наблюдаем наивную попытку Гвэн удержать маску успешной женщины, победительницы. Она врет дочери, врет нелепо, и, в общем-то, бессмысленно, нам жалко ее, и нам забавно видеть, как «врагу не сдается наш гордый “Варяг”» – как Гвэн героическими усилиями пытается казаться сокровищем, которое никто и не подумает бросать.

Персонаж и ситуация

Говоря о создании комедийного диалога, хочется пару слов сказать о персонажах и о самой ситуации, в которой происходит диалог. Один из способов сделать диалог смешным – создать противоречивых персонажей и поместить их в конфликтную ситуацию. В пьесе Екатерины Мавроматис «Молоко» Зоя в парке встречает эксгибициониста, который жаждет распахнуть перед ней свой плащ.

ЭКСГИБИЦИОНИСТ. Откройте уже глаза, холодно. (Зоя стоит, зажмурившись.) Что вам, жалко, что ли?

ЗОЯ. Я сейчас закричу.

ЭКСГИБИЦИОНИСТ. Если вам это доставит удовольствие – кричите.

ЗОЯ. Отойдите от меня.

ЭКСГИБИЦИОНИСТ. Да вы хоть одним глазком гляньте! Вы ж не знаете, что упускаете.

ЗОЯ. Извращенец!

ЭКСГИБИЦИОНИСТ. Кто, я?! Я ей удовольствие хотел доставить, а она… (Кричит ей вслед.) Дура! Что ты видела в своей жизни? Ничего! Нуль! Жаль мне вас, куриц, вот и стою тут! Из гуманных побуждений стою! Извращенец, ты подумай, а! Да я, если хотите знать, уважаемый специалист, я врач-маммолог! Тяжело и много работаю. А в свободное время, вместо того чтобы на диване лежать, стою тут. Ради вас, баб, стою! К красоте приобщаю! Тьфу ты!

Первая шутка в этом фрагменте диалога – фраза «Вы же не знаете, что упускаете» – эксгибиционист страшно серьезен и уверен в своей красоте. И дальше его пафос только крепчает, надев маску «Я училка», он укоряет ее, воспитывает и сообщает о своей основной профессии: оказывается, он уважаемый врач-маммолог. Мы видим принцип контраста, который использовал автор, чтобы создать интересного персонажа. Если бы извращенец молчал о своей профессии, было бы не смешно: собственно, мы ожидаем, что он не будет рассказывать о себе, как это и происходит обычно. Но наши ожидания нарушены – он откровенно рассказывает о своей уважаемой части жизни, и это создает комический эффект, который усилен самой ситуацией конфликта, в которой они находятся.

Тот же прием нарушенного ожидания, алогизма мы встречаем и в пьесе Дмитрия Данилова «Человек из Подольска». Мы ждем, что полицейские, которые несправедливо задержали человека из Подольска, будут бить его и подбрасывать наркотики. Но наши ожидания нарушены – полицейские проводят с ним урок краеведения, учат любить родину. Ситуация становится все более абсурдной, но, оказывается, полицейские знают и «за абсурд».

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА (поднимая голову). Я… я не понимаю. Почему это все? Почему вы меня спрашиваете про какой-то Подольск, про статус города? Мы где? Это, вообще, полиция?

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Мы вам документы, кажется, предъявляли. Можем на улицу вас временно проводить, посмотрите на табличку у входа. Если сомневаетесь.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Задержали меня просто так, ничего не объяснив, и спрашиваете, какое население. Какое это имеет отношение к делу? Почему вы спрашиваете? Абсурд какой-то.

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Что? (Переглядывается со Вторым полицейским.) Абсурд?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Ну да, абсурд!

Первый полицейский встает, снимает с вешалки висящую на ней резиновую дубинку, подходит к Человеку из Подольска.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. (В ужасе.) Нет! Не надо! (Закрывает голову руками.)

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Сиди тихо.

С этого момента Первый полицейский обращается к Человеку из Подольска только на «ты». Несильно бьет Человека из Подольска дубинкой по плечу.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Ай! А!.. Вы что?! Не надо!

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Не любишь абсурд?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Н-нет… Не…

Первый полицейский несильно бьет Человека из Подольска дубинкой по плечу.

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Любишь, когда все понятно, логично, как положено? По правилам?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА (плачущим голосом и одновременно с вызовом). Да! Да, я люблю, когда логично и понятно, когда я понимаю, что происходит, за что меня задержали, я хочу понимать… Я…

Первый полицейский слегка наклоняется и смотрит Человеку из Подольска прямо в лицо.

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Логику любишь, говоришь? А знаешь, что с тобой надо было сделать по логике, чтобы избежать абсурда? Чтобы было как обычно, как всегда делается? Я тебе скажу. Сначала мы должны были бы тебя отмудохать в мясо, потом найти у тебя пять граммов белого порошкообразного вещества… Михалыч, где у нас наш заветный пакетик?

Второй полицейский открывает сейф, достает из него небольшой пакетик с чем-то белым, трясет им в воздухе, кладет обратно в сейф.

А потом повесить на тебя пару висяков. И дальше у тебя началась бы новая, интересная, насыщенная жизнь, а у нас бы улучшились показатели. Это если по логике, по заведенному. Ну что, любишь логику?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Я… я не знаю… я ничего не сделал!

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Любишь логику, я спрашиваю?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Н-не знаю… нет.

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А абсурд любишь?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Я… нет…

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Не любишь абсурд? Тебе не нравится, что мы с тобой говорим об истории твоего города, не херачим тебя по яйцам и не подкидываем наркоту?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Нет, нет! Нравится! Нравится об истории!

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Любишь абсурд?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА. Да. Да!

Упражнения

Упражнение 74. Составьте синопсис вашего любимого фильма. Для этого вам нужно еще раз посмотреть его, останавливая воспроизведение видео после каждой сцены, чтобы вписать ее в синопсис. То есть вы смотрите фильм медленно, останавливаясь и дополняя синопсис. Таким способом вы детально исследуете нарратив – как сконструирован сценарий этого фильма, как рассказана история.

Упражнение 75.Напишите синопсис вашей пьесы, пользуясь структурой Хейга.

Упражнение 76. Прочтите разобранные выше рассказы. Какие интересные нарративные ходы вы отметили в них? Может быть, что-то из этого вы можете использовать в своей новой пьесе? Какие способы удержать внимание читателя вы планируете использовать в вашей пьесе?

Упражнение 77.Автор книги «Восемь комедийных характеров. Руководство для сценаристов и актеров» Скотт Седита предлагает следующее упражнение: представьте, что к пассажиру самолета подходит стюардесса с тележкой напитков и спрашивает: «Вам кофе, чай или парашют?» Придумайте другое третье слово, чтобы фраза сохраняла свой запас смешного.

Упражнение 78.Напишите смешной диалог, в котором противоречивый персонаж А (например, совмещающий несовместимые профессии или занятия), находясь в ситуации конфликта с другим персонажем В, будет стремиться к своей цели, относительно персонажа В, встречая его сопротивление.

Упражнение 79.Это первые реплики, их не нужно менять, ваша задача – дописать диалог, придумать, о чём они говорят, в какой ситуации, и что было дальше.

А. Маш, тебе Костя, мне Вася.

В. Я не Вася.

А. А он не Саша.

Упражнение 80.В сериале «Два с половиной человека» ловелас Чарли разговаривает со своей домработницей. Схема этого диалога:: сетап (подводка) – панчлайн (добивка) – панчлайн.

ЧАРЛИ. У меня сыпь на… в интимном месте. (сетап)

БЕРТА. Интимном? Да оно уже, считайте, общественное.(панчлайн) Популярнее только “Старбакс”. (панчлайн)

Шутка в этом случае строится на сравнении половых органов ловеласа с общественным местом, а потом и нахождении наиболее популярного из общественных мест. Сочините следующий диалог ловеласа и домработницы на любую тему, используя ту же схему: сетап – панчлайн – панчлайн.

Глава 6

Подтекст

Подтекст – это не просто еще один способ улучшить диалог, это суть искусства. Поэтому давайте рассмотрим его подробнее и шире.

Принцип подтекста: все не то, чем кажется. Представьте себе айсберг: 90 % его объема находится под водой и только 10 % над водой. Все, что сверху – это текст, все, что снизу – неявный, скрытый, отличный от прямого высказывания смысл, он же подтекст.

В плохих современных сериалах, книгах, пьесах и сценариях подтекста очень мало, ведь создать его – непростая задача, куда проще обойтись без него: все явно, на поверхности, нет тайны, не о чем догадываться, персонажи говорят все, что думают и чувствуют на самом деле, не пытаясь обмануть, что-то скрыть. Еще в эпоху античного театра для пояснения подтекста использовался прием апарте – «говорит в сторону»: актер обращался прямо к публике. Широко использовали апарте и в классицистической драме. В комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» Журден сообщает зрителю все, что чувствует и думает:

ПОДМАСТЕРЬЕ. Премного довольны, ваше сиятельство.

Г-Н ЖУРДЕН. “Сиятельство”? Ого! “Сиятельство”! Погоди, дружок. “Сиятельство” чего-нибудь да стоит, это не простое слово – “сиятельство”! На, вот тебе от его сиятельства!

ПОДМАСТЕРЬЕ. Ваше сиятельство, мы все как один выпьем за здоровье вашей светлости.

Г-Н ЖУРДЕН. “Вашей светлости”? О-го-го! Погоди, не уходи. Это мне-то – “ваша светлость”! (В сторону) Если дело дойдет до “высочества”, честное слово, ему достанется весь кошелек. (Подмастерью) На, вот тебе за “вашу светлость”.

ПОДМАСТЕРЬЕ. Покорнейше благодарим, ваше сиятельство, за ваши милости.

Г-Н ЖУРДЕН (в сторону). Вовремя остановился, а то бы я все ему отдал.

Подтекст этого диалога таков: Журдену приятно, что подмастерье повышает его титул, обращается к нему как к князю и даже герцогу. Журден хочет казаться более титулованным, чем он есть, и поясняет это зрителям, усиливая комичность ситуации.

Подтекст служит не только для усиления комичности, по сути он приглашает читателя и зрителя разгадать ребус. Мы догадываемся о том, что на самом деле происходит в сцене, и нам доставляет удовольствие этот процесс. Он порождает в нас волну ассоциаций с собственной жизнью и всем нашим жизненным опытом. Автор не разжевывает нам смысл происходящего, как маленьким детям, а приглашает нас как равных почувствовать, уловить смысл, который скрыт в подтексте. Подтекст борется с болтовней, отменяет слова – слов может быть мало, но они очень сконцентрированы. Невербальное поведение, паузы, повторы – все это тоже несет смысл и работает на подтекст, как и поступки персонажей. Подтекст ссылается на другие тексты, он имеет в виду все, что написано раньше.

Представим следующую ситуацию: Петя и Марина познакомились, понравились друг другу, влюбились и через какое-то время занялись сексом. И вот они целуются в постели:

ПЕТЯ. Я тебе немножко нравлюсь?

МАРИНА. Ну так.

ПЕТЯ. Любишь меня?

МАРИНА. Что там?

ПЕТЯ. Ногу свело.

МАРИНА. Иди ко мне.

Это – диалог о любви, в котором никто не произнес «я тебя люблю», но нам это стало ясно. По каким признакам? Петя спрашивает: «Я тебе немножко нравлюсь?» – и в этом уже есть подтекст, ведь он рисуется, немного кокетничает: они уже в постели, у них секс, и между ними уже есть любовь, о чем он и так знает. Марина отвечает ему уклончиво, как бы тоже продолжая эту игру в равнодушие, они оба знают, что это игра. Но ему мало, он все-таки хочет услышать признание и задает на этот раз прямой вопрос, на который она не отвечает, а обращает внимание на то, что у него свело ногу. Признанием в любви служит фраза Марины «иди ко мне», которая является поступком, принятием. Поступок «весит» больше, чем слова, поэтому мы понимаем, что последняя реплика диалога в подтексте имеет высказывание «я тебя люблю».

Давайте подробнее разберем способы создания подтекста в диалоге. Итак, возьмем тех наших двоих, которые целуются в постели. Петя спрашивает: «Я тебе немножко нравлюсь?» Марина может ответить следующими способами:

Пауза

Марина молчит, мы понимаем, что она по какой-то причине не готова ответить ему прямо. Почему не готова – главный вопрос, который занимает читателя. Например, Марина замужем, о чем Петя не знал и что он не готов принять, и Марина думает, что пришло время сказать Пете об этом. Или Марина должна уехать на три года в Африку и они расстанутся на днях, о чем Петя не знал, поэтому она решает лучше не заводить разговор о чувствах, чтобы не делать больно ему и себе. Или же Марина понимает, что недостаточно любит Петю, а врать не хочется, поэтому она решает промолчать. В общем, у этого молчания может быть много вариантов подтекста – все зависит от контекста истории.

Повтор

Допустим, Марина повторяет вопрос Пети, как бы задает ему встречный вопрос. Зачем она это делает, в чем скрытый смысл? Это может быть желание уйти от ответа – возможно, Марина тянет время по одной из причин, которые мы обсудили выше. Или же Марина просто играет с ним, дразнит. Петя повторяет свой вопрос, формулирует его уже более прямо: «Любишь меня?» О чем говорит этот повтор? Например, о том, что Пете действительно важно узнать, любит его Марина или нет. Или о том, что Петя хочет доминировать – ему важно, чтобы на все его вопросы отвечали, на каждый каприз откликались. Или о том, что Петя невротик, он постоянно за все тревожится, и его надо купать в ежесекундном обожании.

Описание пейзажа

На первый вопрос Пети Марина может ответит так: «Кажется, тучи появились». Почему Марина заговорила о погоде? Да, имеют место быть все причины, перечисленные выше. Просто еще один способ не отвечать (образный, говорящий о чувстве вины Марины) или еще один способ подразнить. А если Петя и Марина находятся на яхте, то вопросы любви отступают перед вопросами выживания: возможно, им нужно встать и заняться подготовкой яхты к шторму. Вспомните, что в пьесе Теннеси Уильямса «Трамвай “Желание”» гроза надвигается параллельно с приближением кульминации, в которой происходит большое сражение Стенли Ковальски и Бланш Дюбуа.

Смена темы, уход от ответа

Марина отвечает: «А что там с твоей ипотекой?» Почему вдруг она ушла от темы? Потому что, возможно, Марина мечтает выйти за Петю замуж, тем более она узнала, что Петя собирается покупать в ипотеку большую квартиру в центре. Марина как бы намекает ему, что готова признаться в любви, если Петя настроен серьезно. Возможно, пришел черед Пети уходить от ответа и менять тему.

Недоговоренность

«Я долго думала о том, что чувствую, и… Как тебе сказать, это все так непросто…» Что-то Марина темнит. О чем она недоговаривает? Может, она хочет рассказать о своих пятерых детях и/или своей полигамии? Может, это снова очередной способ подразнить Петю?

Тропы (метафора, метонимия, синекдоха)

Прежде чем конструировать ответ Марины, которая уже весь мозг вынесла бедному Пете, давайте поговорим об образности речи. Художник Николай Жуков в своих «Заметках об искусстве» рассуждал об этом так: «Как передать словами впечатление от очень толстого человека? Можно сказать, что он непомерно толст. Можно сказать иначе: он с трудом передвигался. Или: с трудом входил в дверь. Или еще: был так толст, что напоминал шар. Можно определить толщину, сказав, что человек был низкого роста и весил 130 кг. Существует сотни способов определить комплекцию. Но вот как убедительно может быть передано ощущение полного тела через деталь: он был так толст, что щеки его были видны со спины. И сразу чувствуешь, как ординарны были предыдущие примеры и как меток глаз художника, ухвативший главное в образе человека, стоявшего перед ним».

Представим, что наш персонаж хочет сообщить, что он хочет пить. Как он это сделает? Он может сказать прямо: я хочу пить. Может сказать книжным языком, как бы претендуя на особую образованность, изысканность или важность: я испытываю жажду. Может сказать: во рту пересохло. А может: язык во рту как рыба дохлая. Последний вариант содержит метафору и при этом делает высказывание более грубым: мы представляем, что эту фразу произносит моряк, но никак не нежная студентка-искусствовед (хотя она может носить маску грубой и разбитной девицы).

Метафора, метонимия и синекдоха – это тропы, то есть образный оборот речи, созданный на основе переосмысления прямого значения слова и возникновения нового, переносного значения.

Метафора предполагает замену одного означающего другим означающим на том основании, что соответствующие означаемые похожи: «Глаголом жги сердца людей» (А.С. Пушкин), «прапорщики воткнулись глазами в царя» (А. Толстой). В основе метонимии лежит перенос значения по смежности (пространственное соседство, близость во времени, связь между частью и целым и соседство в пространстве идей). «Рука бойцов колоть устала» (М.Ю. Лермонтов), «где бодрый серп гулял и падал колос» (Ф.И. Тютчев). Синекдоха – перенос значения с части на целое или наоборот, а также с абстрактного на конкретное или наоборот: «Перед ним сидела юность» (И. Ильф, Е. Петров), «копейка рубль бережет», «Эй, борода! А как проехать отсюда к Плюшкину?» (Н.В. Гоголь), «и слышно было до рассвета, как ликовал француз» (М.Ю. Лермонтов).

Итак, наша Марина может ответить тропом: «У тебя золотые руки». Что она хотела этим сказать? Возможно, она хочет похвалить его технику секса, но для чего? Чтобы сказать: «Между нами только секс, никакой любви?» Или: «Конечно, я люблю тебя, как не любить, ведь ты такой хороший любовник?»

Образная речь – прекрасный способ создания подтекста. Вообще, образное мышление – это то, что нужно развивать в себе, если вы хотите создавать качественные художественные тексты. Образ хорош тем, что имеет несколько трактовок, и нужно попробовать расшифровать его, и тут возможны ошибочные варианты – неверно понятый подтекст.

Еще одна функция образной речи – коннотация. Коннотация – это дополнительная оценка, которую мы сообщаем, выбирая то или иное слово. Например, слово «деловой» может иметь как положительную, так и отрицательную коннотацию: слишком прагматичный, холодный, бесстрастный, хитрый или умный, надежный, крутой. Можно сказать «конь/лошадь», или даже «скакун», «Пегас», а можно «кляча» – и передать свое отношение, свою оценку. Выбор слов с яркой коннотацией – это способ не напрямую сообщить свое эмоциональное отношение, а спрятать его, сделать менее явным, увести в подтекст.

Действие

Вернемся к нашим любовникам. Итак, Петя спросил Марину о ее чувствах. А Марина вместо ответа целует Петю. Или дарит ему подарок. Или плачет. Или уходит. Или бьет его. Или показывает тест, на котором две полоски. Или показывает фотографии своих пятерых детей, мужа, другого любовника. В общем, у Марины есть множество способов ответить Пете, не говоря ни слова, и все они несут определенный подтекст. Даже в исходном диалоге Марина отвечает действием, когда притягивает к себе Петю, как бы признаваясь в своей любви.

Невербалика

Марина могла бы нахмуриться, улыбнуться, отвернуться, встать, замереть – собственно, это более узкая, по сравнению с предыдущим пунктом, область действий. Они относятся только к невербальному поведению персонажа: его жестам, мимике, позам. Как правило, в пьесах не принято подробно прописывать невербальное поведение персонажей, если оно не влияет на сюжет, но в сценариях и прозе этому уделяют много внимания.

Теперь давайте разберем диалоги из пьес, сценариев и прозы, в которых содержится подтекст.

В романе Флобера «Госпожа Бовари» Шарль переживает смерть своей жены. Его утешает аптекарь Омэ.

«Омэ из приличия взял с этажерки графин и стал поливать герань.

– Ах, спасибо, – сказал Шарль, – вы так добры!

И умолк, задыхаясь под грузом воспоминаний, вызванных этим жестом аптекаря. Тогда Омэ счел уместным немного развлечь его разговором о садоводстве.

– Все растения нуждаются во влаге.

Шарль наклонил голову в знак согласия.

– Впрочем, теперь снова скоро будет тепло!

– А! – сказал Бовари.

Фармацевт, решительно не зная, что делать, осторожно раздвинул занавески.

– А вот идет господин Тюваш.

Шарль, словно машина, повторил:

– Идет господин Тюваш».

Сначала мы видим действие аптекаря – он поливает герань. Что скрыто в подтексте этого действия? Стремление поддержать Шарля, немного улучшить его быт. «Полить» Шарля своей дружбой, как герань. Показать, что всюду жизнь, и она продолжается. И, видимо, отвлечь Шарля от горя, потому что следующая реплика Омэ – про то, что все растения нуждаются во влаге. Шарль отвечает невербально. Тогда Омэ дает прогноз погоды «скоро будет тепло». В подтексте: все будет хорошо, ваша печаль пройдет, и вы снова будете счастливы. Шарль реагирует междометием, по сути – не отвечает. Междометие тут тоже имеет подтекст: я вас слышу, но немного занят своими мыслями. Этот же подтекст имеет повтор фразы про господина Тюваша – он показывает нам, насколько глубоко ушел в свое горе Шарль.

В романе Федора Достоевского «Преступление и наказание» эмоциональное состояние Раскольникова накануне убийства передано через то, что он видит.

«На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, – все это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины».

Если бы Достоевский убрал уточнение про «расстроенные нервы юноши» и эпитет «отвратительный», относящийся к колориту картины, то мы бы все равно считали подтекст. Не называя напрямую, автор мог бы сделать подтекст более глубоким.

В пьесе Екатерины Бондаренко «Женщины и дети» героиня переживает развод с мужем. Она находится на грани нервного истощения, но держится – ей нужно работать, растить маленького сына. Ее эмоциональное состояние можно угадать по тем действиям, которые она совершает – по списку, который она составляет в записной книжке.

«Мама уходит от дома к метро. Мама смотрит на сквер не дольше чем на детскую площадку перед ним. Мама в метро. Мама прислонилась к двери вагона. У нее влажное лицо и волосы. У нее в руках пальто, мокрый зонт и телефон. Она записывает в записную книжку на телефоне: где можно кричать. кричать можно в поле. можно кричать там, где никого нет. можно кричать во сне. на людей нельзя кричать. на животных нельзя кричать. на детей нельзя. как кричать, если нет голоса кричать. что делать, если не умеешь кричать. как научиться кричать».

В той же пьесе мы видим будто бы анимированные вставки: гнев персонажей друг на друга передан через постепенное покраснение и взрыв лиц.

ПАПА. это случилось в автобусе

МАМА. вы ехали в автобусе?

ПАПА. я не взял коляску, а пешком он бы не дошел.

МАМА. понятно. можно было немного понести его на руках.

ПАПА. ты наверное еще помнишь про мою спину

МАМА. ежеминутно.

ПАПА. когда это началось?

МАМА. с того самого момента

ПАПА. такого никогда раньше не было

МАМА. раньше у него были мама и папа, наверное ему было спокойнее

У мамы немного набухает лицо.

ПАПА. у него и сейчас мама и папа

МАМА. и все-таки не так, как раньше

ПАПА. он не может этого понять

МАМА. он понимает

ПАПА. он так же спрашивает про меня с утра?

МАМА. каждый день

ПАПА. о господи, меня разрывает

Мамино набухшее лицо начинает краснеть.

МАМА. и все-таки ты редко звонишь

ПАПА. ты сама знаешь, почему

МАМА. и это ничего для меня не оправдывает

ПАПА. ты не видишь, что меня разрывает?

МАМА. крови нет

Папа выходит. Папа возвращается. Папа курил. Мама так и сидит с красным набухшим лицом.

МАМА. а сколько лет было ребенку?

ПАПА. какому ребенку

МАМА. в автобусе

ПАПА. года четыре

МАМА. он дал ему что-то?

ПАПА. нет, он дотронулся до его плеча.

МАМА. тогда понятно.

ПАПА. для меня ничего не понятно

МАМА. прошлый раз, когда на площадке его потрогал ребенок, он закрыл глаза и не открывал их до дома

ПАПА. я бы тоже так хотел в этом автобусе. мне кажется, все думали, что я его украл!

МАМА. конечно.

ПАПА. что значит конечно

МАМА. он тебя боится.

ПАПА. а почему же это он стал меня бояться?

МАМА. сам подумай

ПАПА. ты говоришь ему что-то?

МАМА. нет

ПАПА. а тогда почему. ты говоришь ему, что я его бросил?

МАМА. никогда

ПАПА. просто разрывает

МАМА. может, если разорвет, станет полегче?

ПАПА (выходя). извини, мне надо покурить

МАМА. нет. кури тут.

Мамино лицо становится совсем красным.

ПАПА. ты хочешь его отравить? Дым пойдет в ту комнату

МАМА. кури тут

Папа закуривает.

ПАПА. когда он закричал, я думал, что у него удар, или аппендицит, или перелом ноги, я пытался его успокоить, я пытался заглянуть ему в лицо, повернуть его лицо на себя, пощупать его ноги, руки. а потом я сам стал кричать

МАМА. о боже

Мамино лицо становится коричневым.

ПАПА. я просто не мог себя контролировать!

МАМА. естественно

ПАПА. ты стебешься сейчас

МАМА. ты стал орать как бешеный в ответ на то, что он испугался! Он испугался! он может реагировать как ему вздумается! но не ты, но не ты!

Мамино лицо взрывается. С папиного лица стекает зеленая слизь. Папа затягивается последней затяжкой.

В другой сцене этой пьесы автор использует прием нерасшифрованного подтекста, это дает возможность создать тайну, которую читатель жаждет разгадать и разгадывает позже: героиня вспоминает о разводе своей бабушки.

«А вот например бабушка. Бабушке тридцать лет, бабушка живет в советском союзе, который очень скоро распадется. Бабушка врач. Она носит очки и плиссированные юбки. Бабушка натуральная блондинка, у нее квадратные очки. В тот день бабушка не случайно открывает маленький красный чемодан с документами. Бабушка ищет свидетельство о своем браке. Бабушка находит четырнадцать свидетельств о смерти, три трудовые книжки, пачку удостоверений. Свидетельства о браке она не находит. Время от времени бабушка плачет. Бабушка в халате, она сидит на коленях, рядом с чемоданом на полу стоит чашка кофе. Бабушка видит маленькую молнию на крышке чемодана и расстегивает ее. Там оказывается свернутое в четыре раза письмо в целлофановом пакете. Бабушка хочет засунуть его обратно. Бабушка ищет свидетельство о браке, чтобы получить свидетельство о разводе. Нельзя аннулировать то, чего нет. Бабушка плачет. Бабушка принимает решение больше никогда не разговаривать со своим мужем. Возможно, иногда бабушка произносит фразу “ну что за человек”. Бабушка открывает целлофановый пакет. Бабушка достает письмо, снимает очки. Бабушка приближает письмо близко к лицу и читает его. Бабушка приподнимает обе брови. Бабушка надевает очки обратно. Бабушка поворачивает голову к окну. У нее вспотел лоб и сбилась челка. Бабушка смотрит в окно и снова начинает плакать. Бабушка сминает письмо».

Позже мы узнаем истинную причину смерти этого человека, которая парадоксальным образом даст возможность героине трансформироваться и выйти из состояния бессилия, вызванного разводом.

Следующий образец подтекста, зашитого в действие, мы найдем в пьесе Константина Костенко «Родина»: герой подписал контракт и получил секретную миссию – любить родину. Для этого он должен хорошо думать о родине, и при этом каждый раз сжимать детскую резиновую игрушку с пищалкой, что увеличивает комизм ситуации и отменяет лишние реплики.

МАРИЯ. Почему ты не захотел, чтобы я взяла книгу жалоб?

МИХАИЛ. Маша, но это же такая мелочь!

МАРИЯ. Они продали нам просроченное печенье и использованное белье. Мой пододеяльник вонял чужими ногами.

МИХАИЛ. Ну что ж, бывает. (Сжимает игрушку.)

МАРИЯ. Я всю ночь не могла уснуть. Голова болит! Зря тебя послушала. Нужно было накатать жалобу. Миша, их нужно ставить на место, иначе так и будем есть просроченные продукты… (Михаил сжимает игрушку.) …спать на вонючих простынях… (Михаил сжимает игрушку.) …и… (Михаил сжимает игрушку.)

В сценарии «Нелюбовь» Олега Негина и Андрея Звягинцева мы встречаем пару, переживающую развод. Женя и Борис не любят друг друга, и им даже не нужно об этом говорить – это считывается в подтексте. Они едут в деревню, чтобы попытаться найти сына у его бабушки, едут в машине Бориса, звучит музыка, Женя не может дозвониться матери.

ЖЕНЯ. Да чтоб тебя… (Борису) Можешь ты это выключить? У меня голова болит. Пожалуйста.

БОРИС. Возьми таблетку в бардачке.

ЖЕНЯ. Выключи.

Борис, помедлив, выключает. Они долго едут в тишине. Женя листает фотографии в айфоне (семейные фото в кегельбане).

ЖЕНЯ. Думаешь, он у нее?

БОРИС. А где еще ему быть? Сама подумай. Блядь, вот он нам устроил, а? Нашел время, гаденыш!

ЖЕНЯ. А вдруг с ним случилось что-то ужасное?

БОРИС. Не надо в эту сторону думать. С ним все в порядке. Он у меня щас свое получит.

Женя роется в сумочке, достает сигареты.

БОРИС. Здесь больше не курят.

ЖЕНЯ. Ах, да, извините. Как это я могла забыть? (Закуривает) Я буду курить в окно.

БОРИС. Нет, я сказал.

ЖЕНЯ. А что ты сделаешь? Выкинешь меня на обочину?

БОРИС. Голова уже прошла, как я понимаю.

Он открывает все окна в салоне, включает вентилятор на полную мощность и музыку на всю катушку. Потоки воздуха с шумом врываются в салон, бьют обоим в лица, треплют волосы, сдувают пепел с Жениной сигареты. Затянувшись всего несколько раз, она выбрасывает сигарету в окно и, нажимая на кнопку стеклоподъемника на своей двери, пытается поднять стекло со своей стороны, но у нее ничего не выходит – кнопка заблокирована.

ЖЕНЯ. Подними стекла!

Борис ухмыляется, глядя на дорогу. Женя откидывается на спинку сиденья и закрывает лицо руками.

Их нелюбовь друг к другу, переходящая в ненависть, ясно видна в этой бытовой схватке – в том, как они отвечают на просьбы друг друга, какие приказы предъявляют вместо просьб, и в том, какие действия предпринимают вместо слов.

Прием ухода от ответа и смены темы мы встречаем в пьесе Мариуса фон Майенбурга «Паразиты». Ринго, молодой человек, ставший в результате несчастного случая инвалидом, хочет, чтобы Бетси занималась только им. Но Бетси беспокоится за сестру и хочет ей помочь, при этом знает, что Ринго будет от этого не в восторге, поэтому тянет время и не сразу сообщает ему, что сестра скоро тут поселится.

БЕТСИ. Опять у тебя голова на солнце, малыш, отодвинуть тебя от окна?

РИНГО. Никуда оно не годится, окно это. Ничего не видно. Небо там наверху тупо и абсолютно неподвижно. Хочу бинокль.

БЕТСИ. Я вывезу тебя на воздух, чтоб было что-то видно.

РИНГО. Да было уже. Скучно. Бинокль.

БЕТСИ. Надень хотя бы панамку на голову.

РИНГО. Что это ты такая заботливая? Кристиану, что ли, звонила?

БЕТСИ. Ничего подобного. Голова будет кружиться, если солнце напечет, будешь тогда ночью метаться.

РИНГО. Можно подумать, я могу метаться. Знаю я твою физиономию, сейчас у тебя на лице совесть нечиста, потому и думаешь о моей голове и солнце. Это Кристиан звонил?

БЕТСИ. Никакой совести у меня на лице нет.

РИНГО. Не важно. Хочу знать, с кем ты говорила.

БЕТСИ. Они подобрали мою сестру на автобане.

Ринго позволяет виновнику своей инвалидности, старику Мульчеру, приходить к ним в дом и общаться. Мульчера мучает чувство вины – он был за рулем той машины, которая наехала на Ринго, и тот стал колясочником. Чувство вины так нестерпимо, что Мульчер предлагает Ринго совершить самоубийство. Но предлагает не прямо, а с помощью подтекста.

МУЛЬЧЕР. Может, тогда и будет подходящий момент.

РИНГО. Для чего?

МУЛЬЧЕР. Чтоб мы вместе покончили со всем.

РИНГО. Вместе что?

МУЛЬЧЕР. Тогда вам не надо будет держать меня за руку и что-то говорить.

РИНГО. Я не очень вас понимаю.

МУЛЬЧЕР. А мне казалось, вы можете меня понять. В вашем положении.

РИНГО. А какое мое положение? Я еще не собираюсь умирать. У меня еще полжизни впереди.

МУЛЬЧЕР. И что есть она, эта половина, отсчитывая от третьего поясничного.

В сценарии Алексея Германа и Светланы Кармалиты «Хрусталев, машину!» Татьяна Глинская ревнует (и совершенно справедливо) своего красавца-мужа к разным женщинам. Ревность ее не проявляется «в лоб», но выражена с помощью подтекста. В одном эпизоде Татьяна вроде бы занимается хозяйственными делами, но шофер Глинского Коля правильно понимает смысл происходящего:

– Девочки, почему вы не чистите зубы, у вас щетки сухие, – мама возвращается через прихожую и незаметно нюхает папину шинель и шарф. Коля смотрит себе горло в зеркало над камином, в зеркале он видит маму и говорит не оборачиваясь:

– Плюнь, Татьяна, не мыльный, не смылится.

– Дурак, – отвечает мама, – я нафталин проверяю.

Подтекст может быть выражен через несуществующие диалоги. В пьесе Натальи Ворожбит «Саша, вынеси мусор» главный герой – муж и отчим, военный в отставке, умирает от сердечного приступа. Его вдова и приемная дочь готовят поминки и разговаривают с ним. Для них он – как живой. В диалоге горе сочетается с улыбкой, жалобы с шуткой, они любят его, бранят и хвалят – в этом есть приметы дионисийского текста.

КАТЯ. Хобби, а не работа. Ничего же не зарабатывал в этой армии. Ездил туда к своим пацанчикам. Шуточки пошутить.

ОКСАНА. Он служил вообще-то. Он офицер. Полковник.

САША (робко). Я офицер.

КАТЯ (передразнивает). Офицер. Вас там все унижали.

САША. Где?

КАТЯ. Да везде. Начальство. Никому вы не нужны.

САША. Зато теперь не унижают.

КАТЯ. Ну и…

Не находит злых слов.

САША. Что?! Что?!

КАТЯ. Молчи. Умер – молчи уже.

САША. Молчу. Замолчал уже. Все.

Нереальный, приснившийся диалог мы встречаем и в пьесе Дмитрия Богославского «Тихий шорох уходящих шагов». Герой хочет узнать у умершего отца, любил ли тот его. Но «отец» не отвечает на вопрос, прячется за хозяйственными указаниями, а потом укладывает сына спать и накрывает его одеялом – и в этом действии есть ответ.

ДМИТРИЧ. Колодец почистить нужно, запустил ты его совсем.

АЛЕКСАНДР. Да я как-то…

ДМИТРИЧ. Говорю – почистить нужно, значит, возьми да почисти, знаешь как?

АЛЕКСАНДР. Знаю, ты же и учил.

ДМИТРИЧ. Значит не зря я жил.

Дмитрич смотрит на сына, ухмыляется.

ДМИТРИЧ. Да ладно тебе, два часа времени потратить, чего насупился?

АЛЕКСАНДР. Да я не от этого.

ДМИТРИЧ. А чего тогда?

АЛЕКСАНДР. Я спросить хочу.

ДМИТРИЧ. Спрашивай, а я расскажу. Берешь лестницу, лопатку, ведро, щетку железную.

АЛЕКСАНДР. Да я не об этом. Ты меня любил?

ДМИТРИЧ. От чудак-человек. Воду всю вычерпываешь и пошел щеткой по стенкам. Особенно где верхний слой воды, там самая грязь на стенках.

АЛЕКСАНДР. Ты меня любил?

ДМИТРИЧ. А на дне самая муть – ил, листики всякие, мусор, в общем. Лопаткой в ведро аккуратно собрал, прямо до родной чистой земли.

АЛЕКСАНДР. Если надо, то и земли немного снять, знаю. Ты меня любил?

ДМИТРИЧ. Да, а если надо, то и земли немного снять, пару сантиметров, чище будет.

АЛЕКСАНДР. Ты меня любил?!

ДМИТРИЧ. Не ори на отца! Ишь ты, пасть он будет разевать!

Диалог может одновременно быть и реальным, и нереальным, и в случае нереального (а мы достоверно так и не знаем, какой он) он содержит подтекст душевных терзаний героя, его чувства вины, страха накануне совращения. Гумберт, накормив Лолиту снотворным, бродит по гостинице и встречает на выходе странного господина, который мог оказаться Куильти. Господин обращается к Гумберту:

– Как же ты ее достал?

– Простите?

– Говорю: дождь перестал.

– Да, кажется.

– Я где-то видал эту девочку.

– Она моя дочь.

– Врешь – не дочь.

– Простите?

– Я говорю: роскошная ночь. Где ее мать?

– Умерла.

– Вот оно что. Жаль. Скажите, почему бы нам не пообедать завтра втроем? К тому времени вся эта сволочь разъедется.

– Я с ней тоже уеду. Спокойной ночи.

– Жаль. Я здорово пьян. Спокойной ночи. Этой вашей девочке нужно много сна. Сон – роза, как говорят в Персии. Хотите папиросу?

– Спасибо, сейчас не хочу.

В пьесе Анастасии Букреевой «Ганди молчал по субботам» у 16-летнего Мота разводятся родители. И Мот выражает свое отношение к этому тем, что приводит домой бездомную сумасшедшую, – подтекст содержит протест Мота, его гнев на родителей. Дедушку вся эта ситуация подталкивает к безумию и побегу. В диалогах, которые ведут члены семьи, поселяется асимметрия:

ПАПА. Лучше я скажу это сейчас. Я ухожу.

МОТ. Мама, я хочу бутерброд с селедочным маслом. Сделай, пожалуйста.

МАМА. Сегодня пельмени.

МОТ. Дедушка встал и демонстративно вышел.

Дедушка уходит.

МОТ. Сестры не было дома. Иначе бы она тоже ушла. Наверное. Карамелька ничего не поняла и ждала, когда папа даст ей свой пельмень. Но папа не давал. Он вообще ничего не съел в тот вечер.

Дедушка входит в комнату в старой военной форме.

МОТ. Деда, ты куда собрался?

ДЕДУШКА. На войну.

МОТ. Дед, на какую войну?

ДЕДУШКА. Буду защищать братьев-славян от фашистов.

МОТ. Мам, останови его.

МАМА. У нас нет селедочного масла. У нас только пельмени, сынок.

МОТ. Такой был дурацкий день.

В пьесе Оливии Дефо «Гробница малыша Тутанхамона» подросток Атланта накануне самоубийства закрашивает себя черным маркером и выливает на рисунки матери чернила, уничтожив всю ее работу за три месяца. Закрашивание маркером и тушью служит тут предвестником небытия, смерти Атланты. И ее мама Джейн бросается перерисовывать все, игнорируя похороны – так она переживает горе. Джейн отрицает реальность, уходит в мир комикса, в котором начинают происходить страшные вещи. Подтекст, выраженный в действии, и мир комикса, рассказывающий о горе потери, – вот примеры подтекста, использованного автором.

В сериале «Kidding» происходит продолжение ситуации с изменой Скотта. Ночью, перед сном, он решает признаться Дейдре в своей гомосексуальности. Но ему страшно признаться. И Дейдре страшно, что он признается, потому что тогда изменится все, и может произойти развод, а она боится этого больше всего, потому что сама в детстве пережила развод своих родителей. Она боится сделать несчастной их дочь – и в финальной реплике призывает Скотта последовать ее примеру и выполнять обязанности отца.

СКОТТ. Мне плохо.

ДЕЙДРА. Дыши в другую сторону, не собираюсь спать на раскладушке.

СКОТТ. Мне плохо, Диди, и не знаю, что со мной не так. Мне нужно… боже, я представляю этот разговор с 13 лет и теперь не знаю, как начать. Но… слово, которое описывает меня уже давно… замешательство. Я почти ничего не сказал, а уже чувствую катарсис… Открыть то, что я пытаюсь сказать, дорогая. В самой глубине себя я всегда… всегда…

ДЕЙДРА. Назови хоть одного счастливого ребенка после развода.

СКОТТ. Что?

ДЕЙДРА. Назови хоть одного счастливого ребенка после развода.

СКОТТ. Можно я договорю?

ДЕЙДРА. Пойду найду волшебную палочку для зубной феи.

В пьесе Михаила Дурненкова «Война еще не началась» мы наблюдаем, как один человек валяет дурака перед другим.

ПЕРВЫЙ. Я робот с блоком абсурда. (Пауза) Ты слышал?

ВТОРОЙ. Кто ты?

ПЕРВЫЙ. Я робот с блоком абсурда. То есть я робот, но чтобы никто меня не вычислил и не узнал, что я робот, вот для этого во мне стоит блок абсурда.

ВТОРОЙ. Ясно.

ПЕРВЫЙ. Хочешь, скажу что-нибудь абсурдное? (Пауза) Ты спишь, что ли?

ВТОРОЙ. Нет.

ПЕРВЫЙ. Хочешь, я скажу что-нибудь абсурдное?

ВТОРОЙ. Что ты доебался до меня?!

Сначала мы не знаем обстоятельств этого разговора, и кто все эти люди, но затем в истории, которая казалась легкой историей дуракаваляния, происходит поворот: все оказывается не тем, чем казалось. Оказывается, эти люди сидят в поликлинике перед кабинетом врача, и у Первого серьезный диагноз. Мы начинаем понимать, что за его игрой скрывается страх и отчаяние, попытки уцепиться за жизнь.

Упражнения

Упражнение 81.Напишите 5 коротких эссе: «Легкая печаль», «Счастье», «Дно», «Скука», «Гнев». Вы должны выразить указанные в заголовках эмоциональные состояния, не называя их прямо, не приводя мысли и чувства героя – сделайте это через описание окружающего мира. Герой идет, едет, сидит, лежит – вокруг него что-то происходит, есть визуальные образы, запахи, звуки, есть время года, погода, обстоятельства жизни города/дома/транспорта. Весь этот контекст довольно точно может описывать внутреннее состояние героя, ведь он воспринимает только то, что готов воспринять, то, что соответствует его настроению. Итак, каждое эссе описывает эмоциональное состояние героя косвенно – через описание событий и состояний окружающего мира.

Упражнение 82.Напишите короткий диалог, где один герой ни разу не говорит про свои чувства, но при этом мы понимаем, что он признается второму в любви. Они могут говорить о чем угодно, но мы должны понять подтекст, который вы заложили.

Упражнение 83.Напишите короткий диалог, в котором один герой произносит фразу «Я тебя люблю», но при этом она значит противоположное. То есть мы должны догадаться, что на самом деле он ненавидит второго, но по какой-то причине не говорит этого прямо, врет.

Упражнение 84.Проанализируйте невербальное поведение людей вокруг – что прячется за привычкой грызть ногти, быстро ходить по комнате, поправлять волосы, облизывать губы? Рассмотрите их поведение в контексте, ведь один и тот же жест в разных обстоятельствах может значить совершенно другое.

Упражнение 85.Переведите на язык подтекста следующий диалог:

ОНА. Ты обидел меня, я чувствую себя неважной для тебя, мне больно и страшно остаться одной.

ОН. Ты вела себя как шлюха, я ревновал, мне было больно. Я чувствую гнев и обиду.

ОНА. Ты слабак и неврастеник – все завидовали, что рядом с тобой такая красивая женщина. Я хочу быть твоей женой.

ОН. Моей женой станет другая, которая не ведет себя как шлюха. Я чувствую облегчение, уверен, что поступаю правильно. Между нами все кончено.

ОНА. Нет! Ты разбиваешь мою самооценку!

ОН. Мне все равно, прощай.

Послесловие

Итак, теория получена, упражнения пройдены. Если все идет как надо, вы уже находитесь в процессе написания своей пьесы или даже закончили ее. Если еще нет, напомню ход работы:

1. Выбор темы и формулировка предварительно месседжа.

2. Создание короткого синопсиса – достаточно абзаца.

3. Написание Досье на главных персонажей.

4. Создание основного синопсиса (1–2 стр.).

5. Написание сцен (диалогов и монологов).

6. Редактура (после того как первый черновик пьесы написан).

7. Конкурсы.

Драматургические конкурсы – прекрасный способ получить фидбэк, понять, что получилось, что не получилось. Если получилось больше, чем не получилось, то ваша пьеса на каком-нибудь конкурсе, да победит, а если победила на многих, то получилось многое и надо ждать постановки.

Если конкурс существует при фестивале, то пьесам-победителям устраивают читки: профессиональные актеры под руководством режиссера читают пьесу по ролям, иногда это уже эскиз спектакля. Читки ценны не только возможностью услышать свой текст и получить аплодисменты, но и послушать обсуждение. Какие обсуждения после читок являются продуктивными? Такие, на которых говорят о том, кто что важное услышал в тексте, что срезонировало, очень ценно, когда режиссеры и актеры говорят о реализации, о том, какой мир может возникнуть на сцене. Важно услышать театроведов и критиков – они выстраивают контекст, дают анализ. Важно узнать эмоции обычных зрителей. Важно понять мнение коллег-драматургов. Это та ситуация, когда твое зерно прорастает, и ты видишь растение – тебе помогают увидеть. И в целом это разговор о будущем и настоящем – своей жизни, театре, времени, которое мы концентрируем в буквах, рождающих образы в аудитории.

Основные драматургические конкурсы: «Любимовка», «Первая читка», «Ремарка», «Исходное событие», «Волошинский конкурс». Как правило, информацию о сроках приема и условиях можно найти на сайте www.dramafond.ru или на сайтах конкурсов, которые вы без труда найдете.

Самое лучшее, что вы можете сделать после прочтения этой книги – написать пьесу. Не стоит откладывать это, не стоит глушить себя новой порцией теории или прочитыванием всех выдающихся пьес – просто напишите свою. Пусть она будет несовершенная (читайте первую главу), но надо же с чего-то начать. Мало-помалу, или много-помногу – тут уж как пойдет, – но все получится.

Всего одна буква отделяет «поток» от «потом», а чтобы заменить ее, иногда уходят годы. Давайте запускать свои потоки самореализации.

Примечания

1

Театр Док, где всегда проходил фестиваль «Любимовка», располагался в те годы по адресу: Трехпрудный переулок, дом 3.

Content

Юлия Тупикина
Как разбудить в себе Шекспира. Драмтренировка для первой пьесы

Для кого эта книга

От автора

Как пользоваться этой книгой

Глава 1 Настройка

Зачем писать пьесы?

Барьеры

Настоящие писатели знают о своем призвании с рождения, кого я обманываю

Этим не заработаешь

Мне нечего сказать миру

Имею ли я право? Как понять, талантливый я или нет?

А вдруг я графоман?

Не могу начать

Все уже написано до меня

Это не мое призвание, потому что если бы это было мое призвание, писать было бы так же легко, как и дышать

Нет вдохновения

Меня будут критиковать, это больно

Я перфекционист, моя планка установлена высоко

Я написал пьесу, потому что мне было любопытно. Это разве серьезная мотивация?

Я – бездарность: моя пьеса не победила на конкурсе и не поставлена в театре

У меня нет времени и условий, чтобы писать

Я пишу-пишу, а потом мне становится неинтересно

Уязвимость

Дидактика

Очки заготовленных представлений

Противоречие и контраст

Трансформация

Гедонизм

Чёрная краска

Спортивный настрой

Упражнения

Глава 2 О чём писать?

Упражнения

Глава 3 О ком писать?

Персонаж как гранёный стакан

Досье

Персона

Тень

Тело

Корни

О чём мечтает?

Чего боится?

Язык

Противоречия

Арка

Упражнения

Глава 4 Дионисийская драматургия

Дионис и аполлон

Карнавал

Смерть-жизнь

Высокое-низкое

Верх-низ

Каталог

Рябь на воде

Борьба с логизмом

Поток сознания

Упражнения

Глава 5 Аполлоническая драматургия

Структура майкла хейга

Искусство нарратива

Диалог

Арка

Цели

Маски

Музыка

Доверие

Асимметрия

Комедийный диалог

Образная речь

Противоречие и контраст

А на самом деле

Персонаж и ситуация

Упражнения

Глава 6 Подтекст

Пауза

Повтор

Описание пейзажа

Смена темы, уход от ответа

Недоговоренность

Тропы (метафора, метонимия, синекдоха)

Действие

Невербалика

Упражнения

Послесловие

Примечания