Сергей Чупринин

Оттепель События Март 1953 – август 1968 года

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

А мы просо сеяли, сеяли…

А мы просо вытопчем, вытопчем…

Николай Заболоцкий

Оттепель после метели.

Только утихла пурга,

Разом сугробы осели

И потемнели снега.

В клочьях разорванной тучи

Блещет осколок луны.

Сосен тяжелые сучья

Мокрого снега полны.

Падают, плавятся, льются

Льдинки, втыкаясь в сугроб.

Лужи, как тонкие блюдца,

Светятся около троп.

Пусть молчаливой дремотой

Белые дышат поля,

Неизмеримой работой

Занята снова земля.

Скоро проснутся деревья,

Скоро, построившись в ряд,

Птиц перелетных кочевья

В трубы весны затрубят.

(Новый мир. 1953. № 10)

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Прообразом этого издания можно считать трехтомник «Оттепель: Страницы русской советской литературы», составленный мною и выпущенный издательством «Московский рабочий» в 1989–1990 годах. К печати был подготовлен и четвертый том, охватывавший время с 1963 по 1968 год, но он по независящим от меня причинам издан не был, оставшись только в верстке.

Те книги задумывались, прежде всего, как антология, представляющая стихотворения, поэмы, рассказы, повести, пьесы, статьи русских писателей – необязательно самые художественно значительные, но обязательно самые значимые для своей эпохи.

Социальная значимость была положена и в основу «Хроники важнейших событий», замыкавшей каждый том.

С тех пор прошло тридцать лет. Художественные произведения оттепельной поры многократно изданы, переизданы, прокомментированы, и заново собирать их в антологию вряд ли целесообразно. А вот вернуться к хронике, пополнив череду литературных событий событиями в мире театра, музыки, кино, изобразительного искусства, других видов культурной деятельности, мне кажется, небесполезно.

За минувшие годы в печати и в интернете появились тысячи документов, сотни мемуаров, писем и дневниковых записей, принадлежащих перу тех, «кого там стояло», опубликованы десятки монографий и не поддающееся учету множество статей как российских, так и зарубежных исследователей оттепельной культуры. Доступная мне часть этих публикаций как раз и сведена воедино в летописи, предлагаемой вашему вниманию.

Важно подчеркнуть, что здесь представлена отнюдь не вся многонациональная культура СССР, создававшаяся в том числе в союзных и автономных республиках, но только и исключительно то, что мы можем называть русской культурой – безотносительно к этнической принадлежности ее деятелей и местам их проживания.

События в политической и государственной жизни отражены лишь в той мере, в какой они определяли общественную и творческую атмосферу в стране, сказывались на мирочувствовании и гражданском поведении художников.

Принцип построения книги прост: точно (насколько это возможно) датированное событие + (если они есть) комментарии его участников, очевидцев или просто современников.

Легко увидеть, что в ряде случаев эти комментарии не только дополняют друг друга, но и конфликтуют между собою, предлагая различные версии того либо иного события или их интерпретации. Что-то здесь объясняется различной степенью осведомленности авторов того ли иного высказывания, своеобразием их личной позиции или ошибками памяти. А в чем-то можно заподозрить и сознательную дезинформацию, квалифицировав некоторые сообщения, говоря нынешним языком, как фейки. Тем не менее после долгих колебаний я счел необходимым сохранить в книге и те свидетельства, которые либо заведомо недостоверны, либо вызывают сомнения в своей достоверности. Во-первых, они по-своему и иногда с неожиданной стороны характеризуют или авторов этих высказываний, или слухи, курсировавшие в тогдашнем обществе. А во-вторых, эти фейки все равно представлены в сегодняшнем публичном пространстве и, следовательно, должны быть не оставлены втуне, но соответствующим образом прокомментированы.

Нет сомнения, что внимательный читатель обнаружит в этой книге и досадные лакуны, и вопиющие противоречия, и непростительные ошибки. Заранее принимаю на себя всю полноту ответственности за эти несовершенства, особо отмечая, что их было бы несравненно больше, если бы не консультации и советы тех, кто бескорыстно взял на себя труд еще в рукописи познакомиться с некоторыми фрагментами и сюжетными линиями хроники. С чувством глубокой благодарности называю здесь имена своих советчиков:

Евгения Семеновна Абелюк, Марат Рустамович Гизатулин (Лимасол, Кипр), Яков Аркадьевич Гордин (Санкт-Петербург), Ефим Львович Гофман (Киев), Александр Юльевич Даниэль, Валерий Васильевич Есипов (Вологда), Виктор Михайлович Есипов, Наталья Михайловна Зимянина, Татьяна Викторовна Левченко, Андрей Семенович Немзер, Константин Михайлович Поливанов, Валентина Платоновна Полухина (Лондон), Владимир Владимирович Радзишевский, Ольга Михайловна Розенблюм, Людмила Георгиевна Сергеева, Анна Юрьевна Сергеева-Клятис, Ксения Андреевна Толоконникова, Георгий Иванович Трубников (Санкт-Петербург), Виктор Шлемович Юровский.

1953

Март

3 марта. Всем членам ЦК КПСС разосланы срочные вызовы в Москву для участия в пленуме. Повестка пленума не объявлена (Р. Пихоя. С. 220).

4 марта. В «Правде» (с. 1) «Правительственное сообщение о болезни Председателя Совета Министров Союза ССР и Секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина» и «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 2 часа 4 марта 1953 г.».

Еще ранним утром, – записывает в дневник Сергей Дмитриев, – почувствовалось в радиопередачах смятение, появилась грустная музыка вместо обычных порядковых передач. Встали мы, как обычно, в 7 ч. утра. Последние известия в 7 ч. передавались обычные и закончились традиционной сводкой погоды. Но после известий передавать урок физкультуры по радио не стали. Стали передавать печальную музыку. Бородина, струнный квартет Глазунова, Грига и т. д. Так шло до 8 ч. И снова вместо обзора «Правды» и ее передовицы опять такая же музыка. Я сказал нашим, что, видимо, последует важное неожиданное сообщение о смерти кого-либо из членов ЦК или другого высокого органа. <…>

В 9 ч. 30 м. утра это зловещее сообщение и было оглашено по радио. Речь шла о серьезной болезни т. И. В. Сталина. <…> Читал сообщение по радио Левитан. Затем оно несколько раз передавалось через небольшие промежутки времени (Отечественная история. 1999. № 5. С. 144).

5 марта. В «Правде» (с. 1) второй «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 2 часа 5‐го марта 1953 г.», где, в частности, сказано:

К ночи на пятое марта состояние здоровья И. В. Сталина продолжает оставаться тяжелым. Больной находится в сопорозном (глубоком бессознательном) состоянии.

На специалистов была рассчитана фраза:

Наибольшие изменения наблюдались со стороны дыхательной функции: участились явления периодического (т. н. Чейн-Стоксова) дыхания (Там же).

Я уж не помню, после этого ли бюллетеня или после второго, в общем после того, в котором было сказано: «чейнстокское дыхание» – мы кинулись в санчасть, – рассказывает Лев Разгон. – Мы <…> потребовали от нашего главврача Бориса Петровича, чтобы он собрал консилиум и – на основании переданных в бюллетене сведений – сообщил нам, на что мы можем надеяться…

<…> Мы сидели в коридоре больнички и молчали. Меня била дрожь, и я не мог унять этот идиотский, не зависящий от меня стук зубов. Потом дверь, с которой мы не сводили глаз, раскрылась, оттуда вышел Борис Петрович. Он весь сиял, и нам стало всё понятно еще до того, как он сказал: «Ребята! Никакой надежды!!»

И на шею мне бросился Потапов – сдержанный и молчаливый Потапов, кадровый офицер, разведчик, бывший капитан, еще не забывший свои многочисленные ордена… (Л. Разгон. С. 382).

…Нет, не выжил! О радость и торжество! Наконец-то рассеется долгая ночь над Россией, – вспоминает Олег Волков. – Только – Боже оборони обнаружить свои чувства: кто знает, как еще обернется? <…>

Ссыльные, встречаясь, не смеют высказывать свои надежды, но уже не таят повеселевшего взгляда. Трижды ура! (О. Волков. С. 312).

Пятое марта, вечер. В Свердловском зале должно начаться совместное заседание ЦК, Совета Министров и <Президиума> Верховного Совета[1], о котором было потом сообщено в газетах и по радио. Я пришел задолго до назначенного времени, минут за сорок, но в зале собралось уже больше половины участников, а спустя десять минут пришли все. <…> И вот несколько сот людей, среди которых почти все были знакомы друг с другом, знали друг друга по работе, знали в лицо, по многим встречам, – несколько сот людей сорок минут, а пришедшие раньше меня еще дольше, сидели совершенно молча, ожидая начала. Сидели рядом, касаясь друг друга плечами, видели друг друга, но никто никому не говорил ни одного слова. Никто ни у кого ничего не спрашивал. <…> Никогда по гроб жизни не забуду этого молчания (К. Симонов. Глазами человека моего поколения. С. 253).

По предложению Л. П. Берии председателем Совета министров СССР был единогласно утвержден Г. М. Маленков, и уже Г. М. Маленков без обсуждения назвал имена членов высшего политического руководства страны.

Сталин еще жив, – записывает в дневник Михаил Пришвин, – но то, что было при нем, потеряно: что это, еще трудно сказать. <…>

Все сейчас молчат в тревоге за то, кого посадят на место Сталина, за то, когда можно у нас за него посадить.

Осталось стадо без пастыря, а волки приглядываются к овцам (М. Пришвин. С. 303, 304).

В этот же вечер около 21 часа от кровоизлияния в мозг умер композитор Сергей Сергеевич Прокофьев.

Из воспоминаний сотрудника Министерства госбезопасности Ф. Д. Бобкова:

5 марта близко стоявший к медицине начальник отдела В. Иванов, возвращаясь с доклада от начальника Управления, зашел в мой кабинет и сообщил нам (нас было человек пять) о том, что Иосиф Виссарионович скончался. Это было около пяти часов вечера. До официального сообщения было еще далеко. <…>

Где-то в районе полуночи раздался телефонный звонок. Звонивший высказал Патрикееву[2] тревогу в связи с утечкой информации о кончине вождя. Ему стало известно это сообщение от московского корреспондента «Ассошиэйтед пресс». Звонок в службу охраны Колонного зала сразу же внес ясность. Уже час, как на фасаде Колонного зала и соседних домов (Госплан, гостиница «Москва») стали вывешивать траурные флаги. Так мир узнал о случившемся, хотя до официального правительственного сообщения оставалось еще несколько часов (Ф. Бобков. Как готовили предателей. С. 85, 86).

6 марта. По радио официальное сообщение о смерти И. В. Сталина 5 марта в 21 час 50 минут «прозвучало в шесть часов утра 6 марта» (Там же. С. 86).

То же сообщение в «Правде».

Как у нас принято, – иронизирует в дневнике Любовь Шапорина, – «за упокой» не может кончаться ни одно выступление, даже некролог, так и это сообщение говорило не столько о заслугах Сталина, сколько о роли «великой коммунистической партии Советского Союза» и кончалось за здравие великой советской родины (Л. Шапорина. С. 228).

По всей стране, – пишет в дневнике Эрлена Лурье, – объявлен 4-дневный траур. Театры, кино не работают. На улицах, площадях включены репродукторы, и над городом льются мелодии Бетховена, Чайковского, Шопена. Ленинград в трауре (Э. Лурье. С. 252).

С 16 часов открыт доступ к телу Сталина в Колонном зале Дома Союзов.

<…> Колоссальная очередь, – отмечает в дневнике Сергей Дмитриев, – вытянулась к 7 ч. вечера уже за Белорусский вокзал. Милиция будто бы не знала, куда устанавливать сказочно быстро удлинявшийся хвост очереди желающих пройти перед гробом. Рассказывали, что будто бы были и несчастные случаи, задавили какого-то ребенка. Женщин с грудными детьми пропускали, кажется, без очереди. Было довольно морозно, к вечеру 11–12°, а утром 7/III даже понизилась температура до –18°, и стоял густой туман (Отечественная история. 1999. № 5. С. 144).

В поезде и на улицах, в метро, – процитируем еще одну запись Сергея Дмитриева, – много было явно подавленных, расстроенных людей, женщины заплаканные, но встречалось и много смеха и шуток, особенно среди женской молодежи. В общем же на улицах утром было полное спокойствие, даже какое-то затишье» (Там же).

В начале марта 1953 года по всей Москве, – вспоминает будущий диссидент Анатолий Иванов, – были расклеены афиши фильма «Мечта сбылась»[3] – их срочно заклеивали. Мы это отметили не без ехидства. В общем, резвились и радовались как могли (Л. Поликовская. С. 233).

Особенно, – рассказывает Борис Павленок, – врезались в память видения пустых электричек, которые мчались сквозь морозную ночь к Москве, завывая на подъезде к безлюдным платформам – въезд в город был закрыт (Б. Павленок. С. 13).

6‐го, – рассказывает ленинградка Любовь Шапорина, – была на траурном митинге в Союзе писателей. Зал был полон. Первым выступил сочинитель пошловатых эстрадных номеров и пьес В. Поляков. Говорил просто и тепло. За ним Леонид Борисов – чуть что не рыдал. Лицо искажалось судорогами, нижняя челюсть дрожала, он якобы старался не разрыдаться. <…> Поэты начали читать свои стихи. У всех слышались одни и те же слова и рифмы. «Отец» рифмовалось с «сердец». Елена Рывина, в черном, взойдя на эстраду, долго не могла начать, кусала губы, всем видом показывая, что еле удерживается от слез. Крашенная стрептоцидом Вера Панова говорила умно, не забыла слегка упомянуть о своем троекратном лауреатстве: «Какое счастье, когда твой труд понравился ему…»

Я была там с А. А. Ахматовой, которая зашла за мной. Она была в Союзе первый раз после 46‐го года. Всё же и теперь у нее вид королевы (Л. Шапорина. С. 229).

7 марта. В «Правде» сообщение о том, что на совместном заседании Пленума ЦК КПСС, Совета Министров Союза ССР, Президиума Верховного Совета СССР Председателем Совета Министров СССР назначен Г. М. Маленков, его первыми заместителями – Л. П. Берия, В. М. Молотов, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович. На пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР рекомендован К. Е. Ворошилов с освобождением Н. М. Шверника от этих обязанностей.

Членами Президиума ЦК КПСС утверждены Г. М. Маленков, Л. П. Берия, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович, А. И. Микоян, М. З. Сабуров, М. Г. Первухин. Кандидаты в члены Президиума – Н. М. Шверник, П. К. Пономаренко, Л. Г. Мельников, М. Д. Багиров. Секретарями ЦК КПСС избраны С. Д. Игнатьев, П. Н. Поспелов, Н. Н. Шаталин, Н. А. Михайлов (с. 1). Хрущев в этом последнем перечне еще не упомянут.

«Сталина еще не похоронили, а министры уже пересели на местах, и появился Жуков. А может быть, будет и хорошо?» – комментирует эти сообщения Михаил Пришвин (М. Пришвин. С. 305).

Поминальные стихи опубликовали: в «Правде» – Александр Твардовский, Константин Симонов (7 марта), Николай Грибачев, Анатолий Софронов (8 марта), Михаил Исаковский, Степан Щипачев (9 марта), Анатолий Софронов, Михаил Луконин (11 марта), Ольга Берггольц (13 марта), Вера Инбер (15 марта); в «Известиях» – Сергей Михалков (8 марта), Лев Ошанин (9 марта), Владимир Луговской (11 марта); в «Литературной газете» – Александр Яшин (7 марта), Анатолий Софронов, Николай Грибачев, Назым Хикмет (10 марта), Владимир Луговской, Алексей Сурков, Платон Воронько, Юхан Шмуул (12 марта), Николай Рыленков, Павел Беспощадный, Маргарита Алигер (14 марта), Самуил Маршак (17 марта), Борис Лихарев (21 марта); в «Огоньке» – Александр Твардовский, Николай Тихонов, Сергей Орлов (8 марта), Сергей Смирнов, Александр Прокофьев, Владимир Луговской, Евгений Долматовский, Лев Ошанин, Самуил Маршак (15 марта); в «Новом мире» – Маргарита Алигер, Николай Асеев (1953. № 4). В этом же хоре – голоса Семена Кирсанова, Александра Межирова, Сергея Городецкого, Евгения Евтушенко и других поэтов[4].

Среди тех, кто в газетах откликнулся на кончину Сталина, Михаил Шолохов («Прощай, отец!»), Александр Фадеев («Да живет и побеждает дело Сталина!», «Гуманизм Сталина»), Алексей Сурков («У гроба И. В. Сталина», «Великое прощание»), Николай Тихонов («Животворящий гений»), Федор Гладков («Бессмертие»), Борис Полевой («Вчера на Красной площади»), Леонид Леонов («Слово прощанья»), Константин Федин («Сталинские наследники»), Илья Эренбург («Великий защитник мира»), Николай Грибачев («Плечо к плечу. Сердце к сердцу»), Александр Яшин («Слова потеряли силу…»), Василий Ажаев («Он всегда с нами»), Галина Николаева («Не ослабев, не дрогнув…»), Валентин Овечкин («Сталин – жизнь!»), Николай Погодин («Единство»), Назым Хикмет («Вспоминаю…»), Анатолий Софронов («В Колонном зале…»), Дмитрий Шостакович («Самый близкий друг»), Арам Хачатурян, Юрий Шапорин, Тихон Хренников, Сергей Герасимов («Гордое знамя человечества»), Алла Тарасова («Родной, близкий»), Поль Робсон («Борьба будет продолжаться!»)…

Вчера утром, – пишет Борис Пастернак Галине Гудзь, жене Варлама Шаламова, – вдали за березами пронесли свернутые знамена с черною каймой, я понял, что случилось. Тихо кругом. Все слова наполнились до краев значением, истиной. И тихо в лесу (Б. Пастернак. Т. 9. С. 721).

И еще одна цитата из пастернаковского письма, на этот раз Александру Фадееву от 14 марта:

Как поразительна была сломившая все границы очевидность этого величия и его необозримость! Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа. <…>

Какое счастье и гордость, что из всех стран мира именно наша земля, где мы родились и которую уже и раньше любили за ее порыв и тягу к такому будущему, стала родиной чистой жизни, всемирно признанным местом осушенных слез и смытых обид! (Там же. С. 722–723).

7–8 марта. В Колонном зале Дома Союзов продолжается прощание с И. В. Сталиным. Доступ к телу открыт с 6 утра до 2 часов ночи.

В почетном карауле у гроба стоят, среди прочих, А. Фадеев, И. Эренбург, К. Федин, Н. Тихонов, Л. Леонов, К. Симонов, А. Сурков. Непрерывно звучат произведения Моцарта, Генделя, Гайдна, Бетховена, Брамса, Шуберта, Шопена, Грига, Чайковского, которые исполняют, в частности, Д. Ойстрах, С. Рихтер[5], Т. Николаева, Квартет имени Бетховена, Р. Баршай[6] с Квартетом имени Бородина, «оркестр Союза ССР, оба радио, Большого театра» (Е. Мравинский. С. 122) под управлением К. Кондрашина, Э. Грикурова, К. Иванова и Е. Мравинского, А. Мелик-Пашаева.

Никогда не забуду, – вспоминает Евгений Евтушенко, – как люди шли к гробу Сталина.

Я был в толпе на Трубной площади. Дыханье десятков тысяч прижатых друг к другу людей, поднимавшееся над толпой белым облаком, было настолько плотным, что на нем отражались и покачивались тени голых мартовских деревьев. Это было жуткое, фантастическое зрелище. Люди, вливавшиеся сзади в этот поток, напирали и напирали. Толпа превратилась в страшный водоворот.

<…> Вдруг я почувствовал, что иду по мягкому. Это было человеческое тело. Я поджал ноги, и так меня понесла толпа. Я долго боялся опустить ноги. Толпа все сжималась и сжималась. Меня спас лишь мой рост. Люди маленького роста задыхались и погибали. Мы были сдавлены с одной стороны стенами зданий, с другой стороны – поставленными в ряд военными грузовиками.

– Уберите грузовики! Уберите! – истошно вопили в толпе.

– Не могу, указания нет! – растерянно кричал молоденький офицер милиции с грузовика, чуть не плача от отчаяния. И люди, швыряемые волной движения к грузовикам, разбивали головы о борта. Борта грузовиков были в крови. <…> И в этот момент я подумал о том человеке, которого мы хоронили, впервые с ненавистью. Он не мог быть не виноват в этом. И именно это «указаний нет!» и породило кровавый хаос на его похоронах (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 98–99).

День коронации царя на Ходынке, – сказано у Василия Гроссмана, – померк по сравнению с днем смерти земного русского бога – рябого сына сапожника из городка Гори (В. Гроссман. Все течет. С. 271).

И еще одна картина, уже апокалиптическая, из «Розы Мира» Даниила Андреева:

Похороны вождя, вернее, перенос его тела в мавзолей, превратились в идиотическое столпотворение. Морок его имени и его дел был так велик, что сотни тысяч людей восприняли его смерть как несчастие. Даже в тюремных камерах некоторые плакали о том, что же теперь будет. Толпы, никогда не удостаивавшиеся чести видеть вождя при его жизни, теперь жаждали улицезреть его хотя бы в гробу. Москва являла собой картину Бедлама, увеличенного до размеров мирового города. Толпы залили весь центр, пытаясь пробиться к Дому Союзов, где был выставлен для обозрения труп тирана и откуда должно было выступить траурное шествие. Прилегающие улицы превратились в Ходынку. Люди гибли, раздавливаемые о стены домов и столбы фонарей, растаптываемые под ногами, срывающиеся с крыш многоэтажных домов, по которым они пробовали миновать клокотавшее внизу человеческое месиво. Казалось, будто он, питавшийся всю жизнь испарениями страданий и крови, даже из‐за гроба тянул к себе в инфракосмос горы жертв (Д. Андреев. С. 445).

Демонстрация Ходынки и хулиганства возле Дома Союзов показала нам, что будет, если поколеблется режим диктатуры. Но сердца верных сынов не тронулись с места, и души не были задеты сотнями задавленных и подавленных (М. Пришвин. С. 306).

8 марта

Умер Великий наш вождь… и сегодня мы похоронили его, – записывает в дневник Александр Довженко. – Мы уже без Сталина родного. Лежал в гробу, подложив богатырские руки творца. <…> Как тяжело на сердце. <…> Долгие годы мы были спокойны с ним, потому что всякий чувствовал в работе, в творчестве, в исканиях, в войне, что есть у нас Сталин, и поэтому, как бы ни было тяжело, трудно или опасно, – все закончится хорошо, потому что всегда и во всем решительно он был на высоте. И… не стало его (А. Довженко. С. 704).

А вот на оловянном руднике Бутугычаг в Озерлаге (Дальстрой), – как вспоминает Анатолий Жигулин, —

все обнимали и целовали друг друга, как на Пасху. И на бараках появились флаги. Красные советские флаги, но без траурных лент. Их было много, и они весело и дерзко трепетали на ветру. <…>

Начальство не знало, что делать, – ведь на Бутугычаге было около 50 тысяч заключенных, а солдат с автоматами едва ли 120–150 человек. Ах! Какая была радость! (Знамя. 1988. № 8. С. 94).

Восьмиклассник Владимир Высоцкий пишет свое первое стихотворение «Моя клятва» в память о И. В. Сталине. Последние строфы этого стихотворения (В. Высоцкий. С. 269–270) звучат так:

В эти скорбно-тяжелые дни

Поклянусь у могилы твоей

Не щадить молодых своих сил

Для великой Отчизны моей.

Имя Сталин в веках будет жить,

Будет реять оно над землей,

Имя Сталин нам будет светить

Вечным солнцем и вечной звездой.

Но вот – в противовес этим настроениям – стихотворение Наума Коржавина «На смерть Сталина», написанное тоже в марте, но впервые опубликованное спустя 35 лет (Октябрь. 1988. № 8. С. 147–148):

Все, с чем Россия

в старый мир врывалась,

Так что казалось, что ему пропасть, —

Все было смято… И одно осталось:

Его

неограниченная

власть.

Ведь он считал,

что к правде путь —

тяжелый,

А власть его

сквозь ложь

к ней приведет.

И вот он – мертв.

До правды не дошел он,

А ложь кругом трясиной нас сосет.

Его хоронят громко и поспешно

Соратники,

на гроб кося глаза,

Как будто может он

из тьмы кромешной

Вернуться,

все забрать

и наказать.

Холодный траур,

стиль речей —

высокий.

Он всех давил

и не имел друзей…

Я сам не знаю,

злым иль добрым роком

Так много лет

он был для наших дней.

И лишь народ

к нему не посторонний,

Что вместе с ним

все время трудно жил,

Народ

в нем революцию

хоронит,

Хоть, может, он того не заслужил.

В его поступках

лжи так много было,

А свет знамен

их так скрывал в дыму,

Что сопоставить это все

не в силах —

Мы просто

слепо верили ему.

Моя страна!

Неужто бестолково

Ушла, пропала вся твоя борьба?

В тяжелом, мутном взгляде Маленкова

Неужто нынче

вся твоя судьба?

А может, ты поймешь

сквозь муки ада,

Сквозь все свои кровавые пути,

Что слепо верить

никому не надо.

И к правде ложь

не может привести.

9 марта. Похороны И. В. Сталина.

На траурном митинге председательствует Н. С. Хрущев. С речами выступают Г. М. Маленков, Л. П. Берия, В. М. Молотов.

Как замечает Любовь Шапорина,

все они гораздо больше говорят о партии, монолитности партии, необходимости сплотиться вокруг партии и т. д., чем о Сталине (Л. Шапорина. С. 228).

Гудят все заводы, пушечный салют, всегда напоминающий обстрел (Там же).

10 марта. На траурном митинге советских писателей в Театре киноактера выступают А. Сурков, М. Прилежаева, П. Воронько, А. Кулешов, К. Симонов[7], Г. Леонидзе, С. Вургун, Н. Грибачев, А. Чаковский, С. Капутикян, М. Смирнова, И. Эренбург. Свои стихи, посвященные памяти Сталина, читают О. Берггольц, А. Софронов, В. Инбер, М. Луконин, А. Лахути.

Я помню ужасный траурный митинг (вернее, собрание) в Союзе писателей после смерти Сталина, – вспоминает Валерия Герасимова. – Что-то завывал Сурков. Симонов рыдал – сначала я глазам не поверила, – его спина была передо мной, и она довольно ритмично тряслась… Затем, выступив, он сказал, что отныне самой главной великой задачей советской литературы будет воссоздание образа величайшего человека («всех времен и народов» – была утвержденная формулировка тех лет). Н. Грибачев выступил в своем образе: предостерегающе посверкивая холодными белыми глазами, он сказал (примерно), что после исчезновения великого вождя бдительность не только не должна быть ослаблена, а, напротив, должна возрасти. Если кое-кто из вражеских элементов, возможно, попытается использовать сложившиеся обстоятельства для своей подрывной работы, пусть не надеется на то, что стальная рука правосудия хоть сколько-нибудь ослабла. <…>

Ужасное собрание[8]. Великого «гуманиста» уже не было. Но страх, казалось, достиг своего апогея. Я помню зеленые, точно больные, у всех лица, искаженные, с какими-то невидящими глазами; приглушенный шелест, а не человеческую речь в кулуарах; порой, правда, демонстрируемые (а у кое-кого и истинные!) всхлипы и так называемые «заглушенные рыдания»[9]. Вселюдный пароксизм страха (В. Герасимова // Вопросы литературы. 1989. № 6. С. 141–142).

11 марта. Ректор МГУ академик И. Г. Петровский и руководители университетской партийной, комсомольской и профсоюзной организаций обращаются к Г. М. Маленкову с просьбой

присвоить Московскому государственному университету имя Иосифа Виссарионовича Сталина – великого корифея науки, лучшего друга советских ученых и советской молодежи (цит. по: Г. Файман. С. 39–40).

Г. М. Маленков, выступая на заседании Президиума ЦК КПСС с критикой того, как в газете «Правда» освещены похороны Сталина, подчеркивает, что

у нас были крупные ненормальности, многое шло по линии культа личности. И сейчас надо сразу поправить <…>

Считаем обязательным прекратить политику культа личности (Большая цензура. С. 649).

Постановлением секретариата Союза советских композиторов образована комиссия по творческому наследию Сергея Прокофьева, в состав которой вошли Д. Кабалевский (председатель), Г. Хубов, Д. Шостакович, М. Чулаки, М. Ростропович, М. Прокофьева.

В Ленинграде арестована Л. С. Рудакова-Финкельштейн, у которой хранились рукописи Николая Гумилева и Осипа Мандельштама.

Освобождена 15 апреля того же года.

12 марта. В «Правде» (с. 2) статья А. Фадеева «Гуманизм Сталина», где, в частности, сказано:

Совершенно исключительна роль Сталина в развитии советского искусства и художественной литературы. Сталин, как никто другой, определил великое гуманистическое значение художественной литературы как силы воспитания и перевоспитания человека в духе коммунизма, назвав писателей инженерами человеческих душ. Сталин открыл и теоретически обосновал метод социалистического реализма в советской литературе, развил ленинское учение о партийности советской литературы. Сталин был вдохновителем всех решений партии по вопросам литературы. На протяжении трех десятков лет он направлял развитие советской литературы, одухотворяя ее все новыми и новыми идеями и лозунгами, разоблачая ее противников, заботливо выращивая кадры писателей, вдохновляя и критикуя их.

13 марта. Из дневника Любови Шапориной:

Митя Толстой рассказывал, что на траурном митинге в Союзе композиторов евреи рыдали искренними слезами больше русских, ожидая погромы от нового правителя (Л. Шапорина. С. 229).

Министр внутренних дел СССР Л. П. Берия подписывает приказание о создании следственных групп по ускоренному пересмотру следственных дел «арестованных врачей», «арестованных быв. сотрудников МГБ СССР», «арестованных быв. работников Главного артиллерийского управления военного министерства СССР», «арестованных МГБ Грузинской ССР группы местных работников» (Лаврентий Берия. С. 17–18).

14 марта. Пленум ЦК КПСС удовлетворяет просьбу председателя Совета министров СССР Г. М. Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК КПСС. Секретарями ЦК КПСС избраны Н. С. Хрущев, М. А. Суслов, П. Н. Поспелов, Н. М. Шаталин, С. Д. Игнатьев.

С марта по сентябрь Хрущев был одним из секретарей ЦК – Секретариат был как бы коллективным, и, между прочим, скажу, что было неплохо, – отмечает Л. М. Каганович в своих воспоминаниях (Л. Каганович. С. 564).

15 марта. Четвертая сессия Верховного Совета СССР утверждает решения, принятые 5 марта на совместном заседании пленума ЦК КПСС, Совета министров СССР, Президиума Верховного Совета Союза ССР.

Принят закон Верховного Совета СССР «О преобразовании министерств СССР», объединивший, в частности, «Министерство высшего образования СССР, Министерство кинематографии СССР, Комитет по делам искусств, Комитет радиоинформации, Главполиграфиздат и Министерство трудовых резервов СССР в одно Министерство – Министерство культуры СССР» (Правда, 16 марта. С. 2).

Министром культуры СССР назначен Пантелеймон Пономаренко (Там же). Время его недолгого руководства советской культурой (до 15 февраля 1954 года) будет его противниками в писательской среде названо «идеологическим нэпом» (см., напр.: К. Чуковский. Т. 13. С. 167).

ГУЛАГ по постановлению Совета министров СССР передан из МВД в ведение Министерства юстиции, а в промышленные и строительные министерства – 18 гигантских хозяйственных управлений, применявших принудительный труд, в том числе Дальстрой, Спецстрой, Главспецнефтестрой, Енисейстрой, Главзолото, Гидропроект.

Тем самым, – говорит Р. Пихоя, —

прекращали существование «великие стройки социализма», которые обеспечивались практически бесплатным трудом узников ГУЛАГа. Это – железные дороги Чум—Салехард—Игарка, Красноярск—Енисейск; Байкало-Амурская магистраль; тоннель, который должен был связать материк с островом Сахалин; многочисленные гидросооружения – от Главного Туркменского канала до Волго-Балтийского водного пути; заводы (Р. Пихоя. С. 233).

19 марта. В «Литературной газете» передовая статья «Священный долг писателей»[10]. Подчеркивалось:

Самая важная, самая высокая задача, со всей настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина.

Как вспоминает К. Симонов,

реакция на эту передовую внезапно оказалась очень бурной. <…> Никита Сергеевич Хрущев, руководивший в это время работой Секретариата ЦК, прочитавши не то в четверг вечером, не то в пятницу утром номер с моей передовой «Священный долг писателя», позвонил в редакцию, где меня не было, потом в Союз писателей и заявил, что считает необходимым отстранить меня от руководства «Литературной газетой», не считает возможным, чтоб я выпускал следующий номер. <…> Видимо, это был личный взрыв чувств Хрущева, которому тогда, в пятьдесят третьем году, наверное, была уже не чужда мысль через какое-то время попробовать поставить точки над «и» и рассказать о Сталине то, что он счел нужным рассказать на XX съезде (К. Симонов. Глазами человека моего поколения. С. 280, 281, 282).

О том, что произошло на другой день после выхода этого номера газеты, – свидетельствует Анна Берзер, – я узнала в этот же вечер от Ефима Яковлевича Дороша, работавшего в газете. Как утром был вызван в Центральный Комитет заместитель главного редактора Косолапов, как его ругали, как на него кричали. Косолапов сначала не мог понять – за что. И осталась в моей памяти одна-единственная фраза: «Нельзя же, чтобы советская литература всегда изображала только Сталина…»[11] Здравая и такая живая фраза… Не буду писать, как подняла она наш дух в те дни, какой замаячила надеждой… (С. Липкин, А. Берзер. С. 208).

Из дневника Михаила Пришвина:

Нам сейчас все представляют в газетах покойного Хозяина человеком в высшей степени благожелательным, а зажим приписывают какому-то комплексному образованию вокруг него. Теперь же будто бы этот какой-то особый Рапп должен рухнуть (М. Пришвин. С. 313).

И вдруг, как по мановению волшебной палочки, все изменилось: с 19 марта ни газеты, ни журналы больше не писали о Сталине. Контраст оказался столь сильным, что в адрес ЦК пошел поток писем студентов и рабочих, пенсионеров и военнослужащих, коммунистов и беспартийных, требовавших объяснить им странную метаморфозу, развеять их недоумение, даже обиду. Но ЦК молчало, вернее, продолжало тихо, но активно действовать, отнюдь не разглашая своих мотивов и целей, скрывая их даже от партократии, оказавшейся в полной растерянности и вынужденной лишь догадываться, куда повеял ветер (Ю. Жуков. С. 468).

20 марта. В «Крокодиле» фельетон Василия Ардаматского «Пиня из Жмеринки». Это, – говорит Дмитрий Быков, – «чистейший образчик антисемитизма, опубликованный уже после смерти Сталина», но «остановить последнюю кампанию, начатую вождем, было не так-то просто, да и струны она затронула чересчур живые, многим понравилось» (Д. Быков. С. 355).

22 марта. Из дневника Любови Шапориной:

Сейчас, как в 50‐м году, распространяются повсюду слухи «из самых верных источников» о вредительской деятельности евреев. <…>

Кому-то, очевидно, нужно вызвать погром и опозорить наше «коммунистическое государство», а с ним и весь русский народ на весь мир (Л. Шапорина. С. 230).

До 24 марта. Секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву поступает письмо генерального секретаря ССП А. Фадеева и заместителей генерального секретаря ССП А. Суркова и К. Симонова «О мерах Секретариата Союза советских писателей по освобождению писательских организаций от балласта».

В письме говорится:

В настоящее время в Московской организации Союза советских писателей СССР состоит 1102 человека (955 членов и 147 кандидатов в члены Союза советских писателей СССР).

Свыше 150 человек из этого числа не выступают с произведениями, имеющими самостоятельную художественную ценность, от пяти до десяти лет.

Эти бездействующие литераторы являются балластом, мешающим работе Союза советских писателей, а в ряде случаев дискредитирующим высокое звание советского писателя. <…>

Значительную часть этого балласта, – продолжают авторы письма, – составляют лица еврейской национальности и, в том числе, члены бывшего «Еврейского литературного объединения» (московской секции еврейских писателей), распущенного в 1949 году.

Из 1102 членов московской организации Союза писателей русских – 662 чел. (60%), евреев – 329 чел. (29,8%), украинцев – 23 чел., армян – 21 чел., других национальностей – 67 чел.

При создании Союза советских писателей в 1934 году – в московскую организацию было принято 351 чел., из них писателей еврейской национальности – 124 чел. (35,3%). В 1935–1940 гг. принято 244 человек, из них писателей еврейской национальности – 85 человек (34,8%); в 1941–1946 гг. принято 265 чел., из них писателей еврейской национальности 75 человек (28,4%). В 1947–1952 гг. принят 241 чел., из них писателей еврейской национальности – 49 чел. (20,3%).

Такой искусственно завышенный прием в Союз писателей лиц еврейской национальности объясняется тем, что многие из них принимались не по их литературным заслугам, а в результате сниженных требований, приятельских отношений, а в ряде случаев и в результате замаскированных проявлений националистической семейственности (особенно в период существования в Союзе писателей еврейского литературного объединения, часть представителей которого входила в состав руководящих органов ССП СССР). <…>

Приводя изложенные выше факты по Московской писательской организации, руководство ССП СССР располагает сведениями, что близкое к этому положение существует в Ленинградской организации. Не вполне благополучно обстоит дело с состоянием творческих кадров и в Союзе писателей Украины.

Полностью сознавая свою ответственность за такое положение с творческими кадрами, руководство Союза советских писателей СССР считает необходимым путем систематического и пристального изучения членов и кандидатов в члены Союза писателей последовательно и неуклонно освобождать Союз писателей от балласта.

Руководство Союза писателей считает, что было бы политически неправильным проводить это мероприятие в порядке «чистки» или «перерегистрации». Эта работа должна проводиться постепенно, опираясь на пристальное изучение кадров. Вместе с тем мы считаем необходимым добиться того, чтобы в течение 1953–1954 годов существующее ненормальное положение с составом творческих кадров писателей было бы решительно исправлено.

За последнее время Секретариат и Президиум Союза Советских Писателей СССР приняли первые меры в этом направлении. За ряд месяцев Президиумом правления ССП СССР исключено из Союза писателей 11 чел.; Секретариатом ССП внесена в Президиум рекомендация – исключить еще 11 чел. Работа эта будет продолжаться.

Мы считаем необходимым довести до сведения ЦК КПСС об этих мероприятиях, учитывая, в частности, и то обстоятельство, что исключенные будут обращаться с жалобами в руководящие партийные и советские организации (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 30, 32–33).

23 марта. Выпущен фильм «Возвращение Василия Бортникова» по мотивам романа Галины Николаевой «Жатва» (режиссер Всеволод Пудовкин).

24 марта. На заседании Президиума ССП с докладом выступает А. Фадеев, резко осудивший, в частности, роман В. Гроссмана «За правое дело» и статью Н. Гудзия и В. Жданова «Вопросы текстологии», опубликованные «Новым миром»[12]. К. Симонов согласился с содержащейся в докладе критикой передовой статьи «Священный долг писателей». Он подчеркнул, что, хотя у редакции «ЛГ» не было намерения применять приемы «новорапповской» критики, в статье оказались нечеткие, непродуманные формулы. А. Твардовский, признав верной оценку, данную роману В. Гроссмана «За правое дело» партийной критикой, сказал, что основная тяжесть вины за эту ошибочную публикацию в «Новом мире» ложится на него лично, как на главного редактора журнала. Общее, как сказано в газетном отчете, возмущение собравшихся тем, что В. Гроссман до сих пор ни в какой форме не ответил на критику, выразил А. Первенцев. Выступивший в конце прений Э. Казакевич заявил, что воспринимает суровую критику его повести «Сердце друга» как товарищескую и сделает из нее все выводы.

Президиум поручил Секретариату ССП «в недельный срок принять практические меры по укреплению состава редколлегии и редакционного аппарата „Нового мира“» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 27).

26 марта. Первый секретарь ЦК комсомола А. Н. Шелепин обращается в Президиум ЦК КПСС с предложением переименовать ВЛКСМ в ВЛСКСМ (Всесоюзный Ленинско-сталинский коммунистический союз молодежи), а газету «Комсомольская правда» в «Сталинскую смену». «<…> Ответа на свою записку Шелепин не получил <…>» (Ю. Жуков. С. 468).

В «Литературной газете» передовая статья «Достойно показывать великие дела народа», где имя Сталина лишь вскользь упоминается, зато сказано:

Достойно, правдиво, с подлинным мастерством отобразить в высокоидейных художественных произведениях великие дела нашего народа, его борьбу за коммунизм – такова важнейшая задача всей советской литературы. Партия, народ ждут от советских писателей создания новых значительных художественных произведений, со страниц которых предстал бы перед нами во всем своем духовном богатстве и нравственной силе простой советский человек, строитель коммунизма.

Из дневника Михаила Пришвина:

Говорят, что отстранение евреев в наше время совершается под давлением угрозы погромов в стране. Вся эта борьба с еврейским засильем объединяется сюжетом медицинского заговора. Есть, однако, в этом сюжете и что-то от правды. Способ племенного распространения евреев тащить друг друга теперь стал им во вред: теперь если кто виноват, то виноватыми делаются и все, кого он за собою тащил. Но эта переборка всех служащих в поисках виноватых создает действительность самую гнусную, отравляет всех гораздо больше, чем и вправду отравили бы нас заговорщики-сионисты из Джойса[13] (М. Пришвин. С. 318).

Л. П. Берия подает в Президиум ЦК КПСС докладную записку с проектом Указа об амнистии. В записке указано, что из 2 526 402 заключенных ГУЛАГа лишь 221 435 человек («шпионы, диверсанты, террористы, троцкисты, эсеры, националисты и др.») являются особо опасными государственными преступниками (Лаврентий Берия. С. 19–21).

27 марта. Проект Указа «Об амнистии» единогласно одобрен на заседании Президиума ЦК КПСС.

28 марта. Опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии», где сказано, что «не вызывается необходимостью дальнейшее содержание в местах заключения лиц, совершивших преступления, не представляющие большой опасности для государства, и своим добросовестным отношением к труду доказавших, что они могут вернуться к честной трудовой жизни и стать полезными членами общества». Указано, что амнистия не применяется «к лицам, осужденным на срок более 5 лет за контрреволюционные преступления, крупные хищения социалистической собственности, бандитизм и умышленное убийство» (Правда. С. 1).

Согласно указу, из мест заключения надлежало освободить 1,203 млн человек, а также прекратить следственные дела в отношении 401 тысячи человек. На 10 августа 1953 года из мест заключения было освобождено 1,032 млн человек следующих категорий: осужденные на срок до 5 лет включительно; осужденные за должностные, хозяйственные и некоторые воинские преступления; несовершеннолетние; престарелые; больные; женщины, имеющие малолетних детей; беременные.

Под амнистию попало и очень небольшое количество политзаключенных, но не более одного процента от общего их количества.

28 марта. В «Литературной газете» (с. 2–4) доклад А. Фадеева «Некоторые вопросы работы Союза писателей». Жесткой критике подвергнуты «реакционная идеалистическая философия» романа В. Гроссмана «За правое дело», ошибки редакции журнала «Новый мир» («антипатриотическая статья А. Гурвича „Сила положительного примера“», «идейно неверное» стихотворение Н. Асеева «Ива», статья В. Огнева «Ясности!», «дававшая неправильную, исходящую из групповых позиций оценку наследия Маяковского», повесть Э. Казакевича «Сердце друга», которая «содержит крупные идейные пороки», статья Н. Гудзия и В. Жданова, «которая представляет собой замаскированную полемику с государственным требованием упорядочить издание классиков»). Критические замечания высказаны в адрес «новорапповца» А. Белика, «новолефовца» С. Трегуба, а также «защитников» романа «За правое дело» Л. Субоцкого, Г. Бровмана, А. Авдеенко.

29 марта. Из дневника Михаила Пришвина:

В административном восторге Валентин Катаев недавно сказал, что мысль его личная рождается в ЦК. Фадеев цитирует эти слова как образцовые. В этом же роде, поднимаясь в административном восторге, высказывается и Вс. Иванов (М. Пришвин. С. 319).

30 марта. Из стенограммы собрания московских критиков и литературоведов. Говорит Виталий Озеров:

25% критиков, членов ССП, не имеют никакого отношения к литературе. Кто же эти критики в кавычках? Часть из них окончательно скомпрометировала себя бесконечными грубейшими ошибками космополитического и формалистического толка и этих ошибок не исправляет, да видимо, и не может исправить. Это такие люди, как Субоцкий, Юзовский, Кирпотин и некоторые другие, не оправдавшие звание членов ССП (цит. по: В. Кирпотин. С. 606).

31 марта. Из дневника Сергея Дмитриева:

Вечером объявлено было по радио о новом снижении цен на продовольственные и промышленные товары с 1 апреля 1953 г. На овощи и фрукты снижение большое – на 50%. На прочие товары от 5 до 25%. Народ весело встряхнулся (Отечественная история. 1999. № 5. С. 147).

В первый день этого снижения, – записывает в дневник Любовь Шапорина, – в магазинах стояли в очередях толпы, можно было думать, что цены снижены всего на один день (Л. Шапорина. С. 231).

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) подборка иронических рассказов Гавриила Троепольского «Из записок агронома».

Апрель

1 апреля. В Президиум ЦК КПСС с грифом «Совершенно секретно» направлена записка Л. П. Берии с предложением о полной реабилитации и немедленном освобождении лиц, привлеченных по так называемому делу о врачах-вредителях.

3 апреля. Предложение о полной реабилитации и освобождении врачей и членов их семей «в количестве 37 человек» принимает Президиум ЦК КПСС (Лаврентий Берия. С. 21–25).

Начало апреля. Завершена работа над полнометражным цветным документальным фильмом Ильи Копалина, Елизаветы Свиловой, Ирины Сеткиной, Григория Александрова, Сергея Герасимова, Михаила Чиаурели «Великое прощание», посвященным похоронам И. В. Сталина.

В прокат фильм не был выпущен. В усеченном варианте (46 мин.) его показали на российском телеканале «Культура» в 2012 году.

4 апреля. В газетах сообщение МВД СССР о тщательной проверке всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей Советского государства.

Проверка показала, – говорится в сообщении, – что обвинения <…> являются ложными, а документальные данные, на которые опирались работники следствия, несостоятельными. Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия (Правда. С. 2).

Все привлеченные по этому делу врачи полностью реабилитированы и освобождены из-под стражи. Лица, виновные в неправильном ведении следствия, арестованы и привлечены к уголовной ответственности.

Здесь же сообщение о том, что Президиум Верховного Совета СССР постановил «отменить Указ от 20 января 1953 г. о награждении орденом Ленина врача Тимашук Л. Ф. как неправомерный, в связи с выявившимися в настоящее время действительными обстоятельствами».

«Ночью я несколько раз просыпалась от счастья, – сказала Анна Андреевна, когда разговор зашел об освобождении врачей», – 19 апреля записала в дневник Лидия Чуковская (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 58).

Соратники Сталина, – читаем дневник Нины Лашиной[14], – чуть не на другой день после его похорон стали переустраивать страну. Прежде всего, сократили и объединили все министерства. Их было около 60-ти, осталось 24. Океан бюрократии еще кипит, но, когда он стихнет, освободятся сотни тысяч людей.

Затем произвели резкое снижение розничных цен. Заключили ряд договоров с другими странами по импорту. Теперь оттуда к нам пойдут не только оборудование и машины для тяжелой промышленности, но и товары, и предметы повседневной жизни: обувь, одежда, продукты питания.

А самое сногсшибательное сообщение о том, что никаких врачей-отравителей нет и не было. Об этом сообщает сегодняшняя «Правда». Сообщает, что все арестованные выпускаются на волю и что все признания были получены нашими органами следствия незаконными и недопустимыми методами. И сообщается, что у врача Тимашук, что, якобы, раскрыла всю цепь преступлений и была за это награждена орденом, орден отбирается.

В этих сообщениях нет никакой ясности, никакой ответственности за все, что натворили. Кто и как ответит за все, как это распутается, ничего не ясно. Голое сообщение, и все тут! Ничего я не понимаю (Н. Лашина. С. 230–231).

Министр внутренних дел СССР Л. П. Берия подписывает (с грифом «Совершенно секретно») приказ «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия», где, в частности, сказано:

Ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрьмах организованные руководством б<ывшего> МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки, уничтожить (Лаврентий Берия. С. 29).

5 апреля. Из дневника Нины Лашиной:

В газетах опубликован акт амнистии. Такой массовой амнистии не было все 35 лет. По сроку, на какой осужден, по возрасту, по характеру преступления. Из тюрем, из лагерей сразу освобождаются сотни тысяч людей.

Вчера в «Правде» передовая статья о неприкосновенности прав советского человека и о том, что Михоэлс был порядочным человеком, оклеветанным напрасно (Н. Лашина. С. 231–232).

Из дневника Михаила Пришвина:

Всех восхищает открытое признание нынешнего правительства в том, что прошлое правительство добывало факты для процессов пытками. Кажется, будто непременно должна же начаться и нам другая жизнь. А когда берет сомнение, возвращаешься к факту признания пыток и думаешь опять, что прежнее невозможно, и жизнь будет скоро иная (М. Пришвин. С. 325).

6 апреля. В «Правде» передовая статья «Советская социалистическая законность неприкосновенна», где в связи с пересмотром дела «кремлевских врачей» выдвинуты суровые обвинения в адрес бывшего министра государственной безопасности С. Д. Игнатьева, бывшего заместителя министра и начальника следственной части по особо важным делам МГБ М. Д. Рюмина. Подчеркивается, в частности, что

презренные авантюристы типа Рюмина сфабрикованным ими следственным делом пытались разжечь в советском обществе <…> глубоко чуждые социалистической идеологии чувства национальной вражды. В этих провокационных целях они не останавливались перед оголтелой клеветой на советских людей. Тщательной проверкой установлено, например, что таким образом был оклеветан честный общественный деятель, народный артист СССР Михоэлс.

Полковник М. Д. Рюмин, непосредственно руководивший следствием по этому делу и к тому времени уже уволенный из органов госбезопасности, 17 марта был арестован по приказу Берии; 22 июля 1954 года, уже в ходе процессов над исполнителями репрессий, он был расстрелян.

С. Д. Игнатьев, персональный пенсионер союзного значения, мирно умер 27 ноября 1983 года в Москве; похоронен на Новодевичьем кладбище.

Как вспоминает Константин Симонов,

вскоре после сообщения о фальсификации дела врачей членов и кандидатов в члены ЦК знакомили в Кремле, в двух или трех отведенных для этого комнатах, с документами, свидетельствующими о непосредственном участии Сталина во всей истории с «врачами-убийцами», с показаниями арестованного начальника следственной части бывшего Министерства государственной безопасности Рюмина о его разговорах со Сталиным, о требованиях Сталина ужесточить допросы – и так далее и тому подобное. <…> Я в три или четыре приема читал эти бумаги на протяжении недели примерно. Потом чтение это было прекращено, разом оборвано (К. Симонов. Глазами человека моего поколения. С. 271).

10 апреля. Принято «строго секретное» постановление Президиума ЦК КПСС, где сказано:

Одобрить проводимые тов. Берия Л. П. меры по вскрытию преступных действий, совершенных на протяжении ряда лет в бывшем Министерстве госбезопасности СССР, выражавшихся в фабрикации фальсифицированных дел на честных людей, а также мероприятия по исправлению последствий нарушения советских законов, имея в виду, что эти меры направлены на укрепление Советского государства и социалистической законности (Лаврентий Берия. С. 41).

12 апреля. Из дневника Сергея Дмитриева:

Сегодняшний номер «Правды» имеет воскресный, праздничный характер. Небольшой, не сильно едкий фельетон. Значительный (1½ подвала) рассказ К. Паустовского «Клад». В рассказе природа занимает заметное место, а люди имеют свой язык и не говорят фразами из плохих передовиц. Обстоятельная театральная рецензия Н. Погодина «Веселый и содержательный спектакль» одобрительно отозвалась о спектакле «Стрекоза». Словом, газета всем своим обликом являет старую истину: воскресенье – праздник. И эта старая истина веселит и радостно входит в сознание: да, воскресенье – праздник. И это хорошо.

<…> Вообще полезно вспомнить, что «великий народ» – это ведь тоже люди, как и все люди. Просто люди. И хотят жить, как все люди живут (Отечественная история. 1999. № 5. С. 147–148).

13 апреля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Дивные апрельские события! Указ об амнистии, пересмотр дела врачей-отравителей окрасили все мои дни радостью (К. Чуковский. Т. 13. С. 137).

13–20 апреля. В Московском доме кино фестиваль чехословацких фильмов.

16 апреля. В «Литературной газете» (с. 3) статья Ольги Берггольц «Разговор о лирике», восстанавливающая в правах понятие «лирического героя» и призывающая к большей раскрепощенности, искренности и субъективности лирической, и в том числе любовной, поэзии.

На одном из первых заседаний коллегии новообразованного министерства культуры СССР принято решение о съемках в 1954 году 40 кинофильмов[15]. Это означает постепенный отход от позднесталинской стратегии «малокартинья», когда в 1951 году на экраны было выпущено всего 7 фильмов (в это число входили документальные ленты и фильмы-спектакли), в 1952‐м – 11 фильмов, в 1953‐м – 22 фильма.

22 апреля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Вера всех окружающих в то, что новое правительство будет давать народу новые и новые облегчения и льготы, так огромна, что все уверенно ждут к 1-му мая введения 7-часового рабочего дня, увеличения пенсий, повышения заработной платы и т. д., и т. д., и т. д. (К. Чуковский. Т. 13. С. 139).

«Правда» по советской традиции публикует «Призывы ЦК КПСС к 1 Мая 1953 года», где, уже вопреки традиции, отдельно ни разу не упомянуто имя Сталина[16].

Михаил Зощенко обращается в президиум правления ССП с заявлением о восстановлении его в Союзе писателей:[17]

За шесть лет я мог бы написать значительно больше, однако следует учесть неблагоприятные условия для моей работы. Эти условия несомненно отягчаются тем, что я не состою в ССП и оторван от коллектива. <…>

У меня было много ошибок и погрешностей за 32 года моей литературной работы, но не советским писателем я никогда не был[18] (цит. по: В. Огрызко. // Литературная Россия, № 38, 30 октября 2015. С. 8).

23 апреля. Выпущен фильм Михаила Ромма «Адмирал Ушаков». В заглавной роли Иван Переверзев.

23–24 апреля. В пятилетнем (1953–1957) плане проектирования и сооружения памятников, который рассматривается на коллегии министерства культуры СССР, не предусмотрено создание ни одного памятника Сталину. Не было осуществлено и распоряжение министерства от 26 апреля об установлении у Главного павильона Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве монументальных скульптур Ленина и Сталина (М. Гершзон. С. 142).

26 апреля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Была вчера жена Бонди – так и пышет новостями о «новых порядках». «Кремль будет открыт для всей публики», «Сталинские премии отменяются», «займа не будет», «колхозникам будут даны облегчения» и т. д., и т. д., и т. д. «Союз Писателей будет упразднен», «Фадеев смещен», «штат милиции сокращен чуть не впятеро» и т. д., и т. д., и т. д. Все, чего хочется обывателям, – они выдают за программу правительства (К. Чуковский. Т. 13. С. 140–141).

28 апреля. Отдел науки и культуры ЦК КПСС сигнализирует о том, что в редакционной статье «За боевую театральную критику!»

«Литературная газета» ни словом не обмолвилась об антипатриотической деятельности критиков-космополитов, которые нанесли большой ущерб нашей драматургии и критике. При чтении статьи создается впечатление, что в настоящее время невозможны вообще рецидивы космополитизма в театральной критике, что вопрос борьбы с подобными рецидивами снят сейчас с повестки дня (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 65).

29 апреля. Запись в дневнике Любови Шапориной:

Ходят слухи о всяких послаблениях усталому народу, но реальны ли они или выдуманы жаждущими их? Будто бы: не будет насильственного займа, увеличат пенсии, введут 7-часовой рабочий день, чтобы облегчить труд. Даже демонстрация 1 мая будет необязательной, пойдут только делегации. Может быть, и амнистия коснется политических «преступников»? (Л. Шапорина. С. 232–233).

30 апреля. Председатель Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилов подписывает указ, где сказано:

Отменить пункт 60 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 6 марта 1953 года о лишении Михоэлса Соломона Михайловича ордена Ленина и звания Народного артиста СССР как неправильный.

В тексте Указа важная оговорка – «без опубликования в печати».

Министр культуры СССР П. К. Пономаренко направляет председателю Совета министров Г. М. Маленкову план производства и выпуска художественных фильмов на 1953 и 1954 годы. В сопроводительной записке отмечено, что кинопроизводство в СССР в 1951 году по сравнению с 1939 годом снизилось в 10 раз, в 1952 году – в 5 раз. Поэтому «за последние 4 года на экраны страны выпущено 217 художественных фильмов, из них советских кинофильмов 52, или 24%, остальные фильмы – стран народной демократии и трофейные кинофильмы». Такое положение «снижает идеологическое влияние советской кинематографии, отрицательно сказывается на доходах от кино, сужает экспортные возможности и валютные поступления» (Летопись российского кино. 1946–1965. С. 244–245).

Апрель. Г. М. Маленков предлагает провести внеочередной Пленум ЦК КПСС и распространяет среди членов Президиума ЦК проект своего выступления:

Товарищи! По поручению Президиума ЦК КПСС считаю необходимым остановиться на одном важном принципиальном вопросе, имеющем большое значение для дела дальнейшего укрепления и сплочения руководства нашей партии и Советского государства.

Я имею в виду вопрос о неверном, немарксистском понимании роли личности в истории, которое, надо прямо сказать, получило весьма широкое распространение у нас и в результате которого проводится вредная пропаганда культа личности. Нечего доказывать, что такой культ не имеет ничего общего с марксизмом и сам по себе является не чем иным, как эсеровщиной (цит. по: Ю. Жуков. С. 469).

Составил Г. М. Маленков и проект итогового документа Пленума, где, в частности, сказано:

Центральный Комитет КПСС признает необходимым осудить и решительно покончить с немарксистскими, по существу эсеровскими тенденциями в нашей пропаганде, идущими по линии пропаганды культа личности и умаления значения и роли сплоченного, монолитного, единого коллективного руководства партии и правительства (Там же. С. 470).

Этот пленум – вероятно, натолкнувшись на сопротивление других членов Президиума ЦК, – созван не был.

В клубе МГУ премьера спектакля по пьесе выпускника Литературного института Виктора Розова «Страница жизни», поставленного университетским драматическим коллективом.

12 июня Мария Кнебель поставит эту же пьесу на сцене Центрального Детского театра.

Журналы в апреле

В «Звезде» (№ 4) статья Виссариона Саянова «Великий друг советской литературы».

В «Новом мире» (№ 4) статья Александра Фадеева «Гуманизм Сталина»[19] и стихотворение Александра Твардовского «У великой могилы» (с. 14–15), где о Ленине и Сталине, в частности, сказано, что «знамена склонив У священной могилы, В самой скорби своей Обретаем мы силы Для того, чтоб идти К светлой избранной цели, Как они нас вели, Как они нам велели»[20].

Из подготовленного 4‐го номера «Журнала Московской Патриархии» изъята статья «Вместе с народом», посвященная приемам церковных делегаций Сталиным.

Май

1 мая. На первой полосе «Литературной газеты» в подборке «Весеннее» любовные стихотворения Николая Грибачева, Сергея Смирнова, Маро Маркарян, Льва Ошанина, Вероники Тушновой, Евгения Евтушенко.

<…> Когда начали публиковать в журналах, в газетах стихи о любви, о природе, о смерти, стихи, свободные от идеологии, от морализирования, это уже само по себе воспринималось нами как приметы духовного обновления, – вспоминает Л. Копелев (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 35).

Корней Чуковский рассказывает в дневнике о своей встрече с Валентином Катаевым, который

с большим уважением отзывается о министре культуры Пономаренко. «Я как-то ездил с ним в Белоруссию в одной машине – и он мне сказал: „Какая чудесная вещь у Пушкина ‘Кирджали’“. А я не помнил. Беру Пушкина, действительно чудо… Он спас в 1937 году от арестов Янку Купалу, Якуба Колоса и других. Очень тонкий, умный человек» (К. Чуковский. Т. 13. С. 142).

7 мая. В «Литературной газете» передовая статья «Писатель и критика», где подчеркивается, что

писатель, несомненно, имеет право возражать на критику и доказывать свою правоту, если он убежден в том, что не совершил ошибки или если, соглашаясь с одной частью справедливых и верных критических замечаний, он отвергает другую часть – неверных, субъективных, вкусовых. Творческая дискуссия, активная борьба мнений и литературных вкусов необходимы для развития нашего искусства.

В массе, – записывает в дневник Любовь Шапорина, – весенние настроения, ждут смягчения режима, улучшения жизни, перестали чувствовать этот тяжелый гнет, висевший над страной.

Странное дело, но это так! Кажется, ничего не изменилось, а легче стало дышать. В Москве расшифровывают СССР: смерть Сталина спасет Россию (Л. Шапорина. С. 233).

8 мая. Секретарю ЦК КПСС П. Н. Поспелову поступает докладная записка завотделом науки и культуры ЦК А. М. Румянцева, его заместителя П. А. Тарасова и завсектором отдела художественной литературы и искусства Б. М. Ярустовского о состоянии советской оперы, где о Дмитрии Шостаковиче, в частности, сказано:

Этот крупнейший и бесспорно талантливейший композитор также в течение многих лет не обращается к оперному жанру. Созданная им музыка к ряду кинофильмов и даже написанная им ранее формалистическая опера «Леди Макбет», несмотря на свои серьезные пороки и формалистический характер, свидетельствуют о больших возможностях композитора, его безусловной способности создать именно оперную музыку.

Однако Шостакович в известной степени подвержен идеологическим шатаниям; он находится под заметным влиянием групповщины, имеющей место среди композиторов. Серьезные сигналы о противоречивых влияниях и тенденциях в жизни и деятельности этого композитора свидетельствуют о том, что он до конца и искренне в идейно-художественном отношении все еще не перестроился.

Шостакович не торопится выступить в оперном жанре, не ищет достойной темы и хорошего либреттиста. Он предпочитает сочинять музыку для кино, хоры, квартеты и другие произведения, не требующие особого труда, усилий и ответственности.

Министерство культуры и Союз советских композиторов не привлекают Шостаковича к работе над оперой и тем самым мало помогают ему в том, чтобы он твердо и окончательно укрепился на реалистических позициях (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 69–70).

9 мая. Принято закрытое постановление Президиума ЦК КПСС, предписывающее во время праздничных демонстраций и шествий отказаться от использования портретов.

Чьих бы то ни было – и живых лидеров, и мертвых вождей. Два месяца спустя Президиум, испугавшись содеянного, отменил это решение (Ю. Жуков. С. 472).

11 мая. Обращаясь в МИД СССР, посол СССР во Франции А. Павлов не рекомендует запрашивать французские власти о передаче в Россию праха Федора Шаляпина, так как это «может быть демагогически истолковано и обыграно реакционной пропагандой» (Музыка вместо сумбура. С. 431).

Адресованное К. Е. Ворошилову 26 мая письмо вдовы и дочери Шаляпина с просьбой «перенести прах его с чужбины (из Парижа) в столицу нашей родины – Москву», оставлено без удовлетворения (Там же. С. 434).

Перезахоронение праха Шаляпина на Новодевичьем кладбище состоится только через три десятилетия, 29 октября 1984 года.

12 мая. На заседании секретариата правления ССП под председательством А. Суркова рассмотрено заявление Михаила Зощенко о восстановлении его в Союзе писателей. А. Сурков и Н. Грибачев поддержали эту просьбу, тогда как К. Симонов «предложил заново ознакомиться с <…> произведениями Зощенко». В итоге было принято постановление:

Поручить тт. Симонову К. М., Грибачеву Н. М. и Соболеву Л. С. ознакомиться с новыми произведениями М. М. Зощенко и свои предложения представить к следующему заседанию Президиума (цит. по: В. Огрызко // Литературная Россия, 30 октября 2015. С. 8).

13 мая. Николай Голованов освобожден от обязанностей художественного руководителя и главного дирижера оркестра Большого театра Союза ССР и отправлен на пенсию. Временное исполнение его обязанностей возложено на Александра Мелик-Пашаева.

Обоснование – в докладной записке, которую председателю Совета министров СССР Г. М. Маленкову 24 апреля подал министр культуры П. К. Пономаренко:

Прикрываясь высокой академической взыскательностью, Голованов Н. С. на деле своей абстрактной, недружественной критикой в большинстве своем дискредитирует советскую музыку, подрывает доверие к советским композиторам, насаждает в театре равнодушие и пренебрежение к их работе и возможностям и по существу глушит творческое стремление коллектива создать совместно с композиторами высокохудожественные советские оперы[21] (Музыка вместо сумбура. С. 427).

Николай Семенович Голованов умер 28 августа того же года.

14 мая. Отдел науки и культуры ЦК КПСС направляет секретарю ЦК КПСС П. Н. Поспелову докладную записку о недостатках в работе с творческими кадрами в Союзе советских композиторов СССР.

Отмечены «перекосы» в национальном составе Союза: русских – 430, евреев – 256 человек. Обращено внимание на то, что «совершенно незначительно представлена в Союзе композиторов творческая молодежь. Из 1111 композиторов и музыковедов лишь 62 человека в возрасте до 30 лет». Недопустимым признано, что «в Союзе композиторов нашла приют и поощрение большая группа ремесленников, халтурщиков, наводняющих эстраду примитивными, а часто и пошлыми песенками и другими малопрофессиональными произведениями» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 81, 82, 83).

16 мая. Из дневника Сергея Дмитриева:

В научной, литературной, пропагандистской работе ведется борьба против злоупотребления цитатами. Разумеется, прежде всего цитатами из классиков марксизма-ленинизма. Борьба эта полезна. Труд литератора стал у нас зачастую трудом по подбору цитат, а т. к. набор их ограничен, то давно уже предлагали злые языки издавать справочники-цитатники с подбором цитат для экономистов, историков, юристов, критиков и др. Как обычно, борьба принимает и комические формы. Психологам разрешили издать сборник статей, но предупредили, что статьи с большим количеством цитат приниматься не должны. <…>

Как на пример, заслуживающий подражания, указывают на последний номер журнала «Коммунист», в котором-де на 8 листов текста всего 7 цитат. В «Правде» от 15 мая фельетон в стихах С. Васильева «Цитатчик» (Отечественная история. 1999. № 5. С. 148–149).

18–24 мая. Неделя венгерских фильмов в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик.

19 мая. Отдел науки и культуры подает секретарю ЦК КПСС П. Н. Поспелову докладную записку «Об ослаблении идеологического контроля за содержанием и качеством исполнения репертуара в концертно-зрелищных учреждениях страны», где указано, что «на эстраде получили широкое распространение запрещенные ранее Главреперткомом идейно порочные и антихудожественные произведения», среди которых названы песни репрессированного Ю. Хайта и белоэмигранта П. Лещенко (Сталинские премии. С. 628).

23 мая. Из письма Александра Фадеева Алексею Суркову:

Советская литература по своему идейно-художественному качеству, а в особенности по мастерству, за последние 3–4 года не только не растет, а катастрофически катится вниз. <…>

Проза художественная пала так низко, как никогда за время существования советской власти (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 91).

«Чтобы не разносить содержание письма по литературным коридорам», Сурков лично снял копию и направил ее секретарю ЦК КПСС П. Н. Поспелову (Там же. С. 93).

Все попытки мои, – жалуется Фадеев в письме Владимиру Ермилову от 4 мая 1956 года, – поговорить с т. Поспеловым (единственным из больших руководителей, к которому я имел доступ)[22] вызывали с его стороны резкую «проработку» за характер моих «заболеваний», чем он все и объяснял. Позиция моя была слабой, т. к. в этом вопросе я действительно был очень виноват (А. Фадеев. Письма и документы. С. 213).

25 мая. Народный артист СССР Борис Чирков обращается к министру внутренних дел СССР Л. П. Берии с просьбой об освобождении драматурга Алексея Каплера, уже отбывшего два 5-летних срока лишения свободы (Кинематограф оттепели. 1998. С. 19).

26 мая. Отдел науки и культуры ЦК КПСС докладывает Н. С. Хрущеву о том, что «в послевоенные годы установлено около 30 монументальных памятников В. И. Ленину и И. В. Сталину», причем распространилась практика бесконтрольного «тиражирования» одних и тех же монументов в разных городах СССР, что, по мнению авторов записки, «наносит вред самой идее монументальной пропаганды» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 97, 98).

Строго секретным постановлением Совета министров СССР, дополненным постановлением от 13 июня, утверждены размеры зарплаты и временного денежного довольствия (в просторечии «конвертов») для советских чиновников.

Теперь их ежемесячные доходы складывались следующим образом: у министра – 5000 рублей зарплаты и 9000 рублей «конверт», у замминистра – соответственно 4000 и 5000, у членов коллегии – 3000 и 3000, у начальника главка – 3000 и 2500; у председателя облисполкома – 4000 и 5000, у зампреда – 1600 и 5000, у заведующего отделом или группой – 1400 и 2500; у председателя горисполкома административного центра области – 1900 и 2500; у председателя райисполкома – 1800 и 2100 рублей.

Оценить реальную величину такого жалованья позволяет простое сравнение. В 1953 г. средняя месячная зарплата рабочего составляла 928 рублей, служащего – 652 рубля, инженера – 1230 рублей, работника министерства – 1100 рублей (Ю. Жуков. С. 476).

26 мая – 4 августа. Самое массовое и продолжительное в истории ГУЛАГа восстание заключенных в лагерных отделениях Горлага под Норильском. В забастовках и неповиновении лагерной администрации приняло участие более 16 тысяч человек, требовавших, в частности, пересмотра дел политзаключенных. Спустя несколько месяцев Горлаг был закрыт, позже закрыто было и Главное управление лагерей (ГУЛАГ), а условия содержания значительно смягчились.

27 мая. Из дневника Сергея Дмитриева:

В Комсомольской школе на кафедре по указанию Кульбакина[23] и Захаровой из экзаменационных вопросов вычеркнуты почти все вопросы, касавшиеся взглядов Сталина (и Ленина) на те или др. проблемы. Например, был вопрос «Крестьянское восстание под предводительством Пугачева. В. И. Ленин и И. В. Сталин о крестьянских восстаниях» – вторая фраза отброшена. Или вопрос – «Разработка и принятие Сталинской конституции» – заменяется другим – «Конституция СССР 1937 года». Совершенно упразднены отдельные вопросы: «Историческая речь И. В. Сталина на XIX съезде КПСС»; «Великие стройки коммунизма». Все течет, все изменяется. Ровно год тому назад, весною 1952 г. тот же Кульбакин силком предлагал напихивать чуть ли не в каждый вопрос формулировку с упоминанием Сталина.

Сегодня 250-летие со дня основания Петербурга Петром Великим. В газетах – ни слова, по радио – тоже. Полное молчание. Только один листок отрывного календаря напомнил об этом великом в истории нашей страны событии. Да и то потому, что календарь был отпечатан и распродан еще в конце прошлого года. Что же такое обмалчивание истории – тоже борьба против крайностей персонификации, на которые так щедры были до 5 марта 1953 г.?

Опять из слухов. Все теперь боятся обвинений в национализме. Потому, если нужно кого-либо сократить в учреждении (а сейчас только и делают, что сокращают повсюду), то уж ни в коем случае не сократят еврея (как это непременно бы сделали до 5 марта 1953 г., вернее, до 4 апреля 1953 г.). Говорят, будто бы на каком-то факультете МГУ впервые за много лет приняли в аспирантуру (вернее, выдвинули к приему) двух евреев. Какой прогресс! Какая демократия! (Отечественная история. 1999. № 5. С. 149).

29 мая. Секретари правления СП СССР А. Сурков, К. Симонов и Н. Тихонов направляют Н. С. Хрущеву письмо, где сказано:

На протяжении последних трех лет, в силу своей все прогрессировавшей болезни и по другим обстоятельствам, А. А. Фадеев фактически отошел от повседневного руководства Союзом писателей, что создавало ненормальную обстановку <…>

Мы считаем, что в интересах самого А. А. Фадеева и для того, чтобы наконец наладилась нормальная работа Союза писателей, следует удовлетворить желание тов. Фадеева – работать только над своим романом и освободить его от обязанностей Генерального секретаря Союза писателей, оставив его в составе членов Секретариата (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 100)[24].

30 мая П. Н. Поспелов в письме Н. С. Хрущеву поддержал предложение освободить Фадеева от должностных обязанностей. Подчеркивается, что «панический и бесперспективный тон письма т. Фадеева А. А. может быть объяснен только его крайне тяжелым болезненным состоянием».

И, как сказано в том же письме Поспелова,

полагал бы целесообразным рекомендовать первым секретарем ССП СССР т. Суркова А. А.

Секретарями ССП СССР, полностью освобожденными от других работ, следовало бы утвердить тт. Симонова К. М., Грибачева Н. М., Тихонова Н. С., Полевого Б. Н., Озерова В. М. (Там же. С. 104, 105).

Решение было отложено, но с этого момента Фадеева практически отодвигают от работы в Союзе писателей, что он и сам понял с несомненностью.

Дело уже шло, – процитируем его письмо Владимиру Ермилову от 4 мая 1956 года, – на явное отстранение меня как председателя, – все „указания“ мне передавались через Суркова, и фактически я видел, что не понят в лучших своих стремлениях и что относятся ко мне, как к нервнобольному или неуравновешенному и капризному человеку, который все хочет сделать «по-своему», вопреки уже налаженному руководству во главе с Сурковым (А. Фадеев. Письма и документы. С. 213).

31 мая. Умер художник Владимир Евграфович Татлин (род. в 1885).

Июнь

4 июня. Секретариат ЦК КПСС принимает решение об издании газеты «Советская культура». Ее главным редактором назначен Н. Н. Данилов.

6 июня. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Зощенко очень подавлен: он, по совету Союза Писателей, написал в высшие сферы прошение о том, чтобы его вернули в Союз, – и никакого ответа. А в Ленинграде – злорадствуют; знают, что он обращался с прошением и что ему не ответили. Это ухудшило его положение (К. Чуковский. Т. 13. С. 147).

9 июня. Из дневника Сергея Дмитриева:

Передовая в «Правде» на старую тему, но новая по тону. Тема «Преодолеть отставание литературоведения». Что же нового в тоне? Ни одной цитаты, ни одной ссылки или хотя бы упоминания о «Марксизме и вопросах языкознания» Сталина и даже ни одного упоминания имени этого автора. Вместо окриков и прямых доносов – увещевания и наставления по адресу литературоведов. Среди смертных грехов указаны «цитатничество и начетничество, догматизм и талмудистское повторение одних и тех же общеизвестных истин» (Отечественная история. 1999. № 5. С. 150).

13 июня. Обращаясь к председателю Совета министров СССР Г. М. Маленкову, министр культуры П. К. Пономаренко запрашивает разрешение на включение оперы Юрия Шапорина «Декабристы» в действующий репертуар Большого театра (Музыка вместо сумбура. С. 438)[25].

В официальной справке, 15 июня подготовленной по этому поводу в аппарате ЦК КПСС, обращено внимание, что

до сих пор Секретариат Союза Советских композиторов не высказал своего официального мнения об опере «Декабристы» и, в частности, Генеральный секретарь т. Хренников.

При обсуждении вопроса о судьбе оперы на заседании Президиума Совета министров СССР 19 июня министру культуры даны указания «решить этот вопрос (Там же. С. 438, 439).

14 июня. Из дневника Сергея Дмитриева:

Перед грозой в последние минуты всё стихает. <…> Всё молчит. Всё ждет. Так и в общественной жизни сейчас. Всё тихо и всё в ожидании перемен, разрядов, новостей. Кратер дымится, но тих. И все ждут, ждут, надеются, мечтают. Странное, томящее ожидание.

Понимание невозможности делать то, что делалось. Непонимание, чтó же следует делать. Тупик прошлого очевиден. Но где же выход? Как вернуться к человеческой и общечеловеческой жизни? Все чувствуют необходимость такой жизни. Но как к ней вернуться? (Отечественная история. 1999. № 5. С. 150–151).

18 июня. Министр культуры СССР П. К. Пономаренко запрашивает у секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева согласие на

поездку во Францию в июле 1953 года, сроком на один месяц, балетной труппы Большого театра совместно с концертной группой, с показом следующих балетных спектаклей: П. Чайковский «Лебединое озеро», Б. Асафьев «Бахчисарайский фонтан», А. Адан «Жизель», Л. Делиб «Коппелия».

Делегировать в эту поездку предполагалось солистов балета Галину Уланову, Ольгу Лепешинскую, Раису Стручкову, Майю Плисецкую, Юрия Кондратова, Александра Лапаури, Георгия Фарманянца, Сергея Кореня, дирижера Юрия Файера, солистов инструменталистов Мстислава Ростроповича, Эмиля Гилельса, солистов вокалистов Максима Михайлова, Зару Долуханову, Веру Фирсову, Ивана Петрова, Александра Огнивцева, Павла Лисициана и др. «Общий состав группы – 140 человек» (Музыка вместо сумбура. С. 439–440).

Согласия дано не было, и эти масштабные гастроли Большого театра во Франции не состоялись.

23 июня. На заседании президиума правления ССП рассмотрен вопрос о возвращении Михаила Зощенко в Союз советских писателей.

В поддержку его просьбы высказалась М. Шагинян:

Я видела М. Зощенко каждый год после постановления ЦК и должна сказать, что это по-настоящему советский человек. Он хорошо реагировал на постановление, понял свои ошибки. Он – работящий и по-настоящему талантливый советский писатель. И нам будет стыдно, если мы сейчас не протянем ему руку помощи. Он находится в очень тяжелом моральном и материальном положении. Вопрос о восстановлении Зощенко может быть решен нами единогласно.

Однако К. Симонов, председательствовавший на заседании, выступил против предложения о «восстановлении» («Мы в свое время исключили его из союза правильно, исключили за серьезные ошибки») и предложил заново принять М. Зощенко в члены ССП

на основании произведений, написанных им за эти годы, с 1946 г. по 1953 г., среди них и партизанские рассказы (это первое, что он опубликовал). Это не очень сильно художественно, но это очень честная попытка стать на правильные позиции. Там есть и хорошие вещи – в этих рассказах. Его переводческая деятельность во многом просто блестяща. Это тот случай, когда я принял бы в члены союза как переводчика за один перевод. Это блестящие художественные произведения.

М. Шагинян в споре с К. Симоновым выдвинула контраргумент:

Был прецедент: Ахматову мы восстановили. Слабый, чуждый нам поэт. А Зощенко, который сформировался при Советской власти, который ближе нам по существу, по внутренней позиции, которую он не менял все время, – его мы будем принимать, а не восстанавливать. Почему вы так отнеслись к Ахматовой?

Но этот тезис не был принят ни К. Симоновым («<…> я хочу сказать, что я не присутствовал при восстановлении А. Ахматовой, а если бы присутствовал, несомненно, голосовал бы не за восстановление, а за прием. Считаю, что и А. Ахматову надо было бы принимать в Союз заново, а не восстанавливать. А если есть формулировка о восстановлении, то это – неверная формулировка»), ни А. Твардовским, Н. Грибачевым, А. Софроновым, Л. Соболевым, выступившими в его поддержку.

В итоге единогласным решением президиума М. Зощенко был заново принят в члены Союза советских писателей (В. Огрызко // Литературная Россия, 30 октября 2015. С. 8–9).

25 июня. Умер художник Александр Александрович Осмёркин (род. в 1892).

26 июня. На заседании Президиума ЦК КПСС[26] арестован член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель председателя Совета министров и министр внутренних дел СССР Л. П. Берия[27].

Согласно общепринятой версии, Хрущев поднял вопрос о соответствии Берии занимаемым должностям и о снятии его со всех постов, кроме члена Президиума ЦК КПСС. Берия был обвинен в ревизионизме, антисоциалистическом подходе к обострившейся ситуации в ГДР и в шпионаже в пользу Великобритании в 1920‐х годах. Берия[28] попытался доказать, что если его назначил пленум ЦК КПСС, то и снять его может только пленум, но по специальному сигналу в помещение вошла группа генералов во главе с маршалом Жуковым, которые арестовали Берию[29].

Существуют и альтернативные версии этого события. Так, в документальном фильме-расследовании журналиста Сергея Медведева, впервые продемонстрированном на Первом канале 4 июня 2014 года, утверждается, что Берия был убит по приказу Хрущева, Маленкова и Булганина непосредственно в ходе ареста в своем особняке на Малой Никитской улице.

Никто не решался произнести его фамилию, говорить об этом, – так Любовь Шапорина фиксирует в дневнике реакцию людей на это известие. – Боялись. Иносказательно называли Берлиозом. Надя рассказывала, что у них в столовой завода служащие сидели, читая газеты, но никто не промолвил ни слова об этой неожиданно разорвавшейся бомбе (Л. Шапорина. С. 238).

Я не видел человека, – говорит Илья Эренбург, – который хотя бы на мгновение усомнился в его вине, все радовались. Миллионы граждан еще верили в непричастность Сталина к злодеяниям, но Берию все ненавидели, рассказывали о нем как о человеке, развращенном властью, жестоком и низком (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 337).

27 июня. В Большом театре Союза ССР второй спектакль оперы Юрия Шапорина «Декабристы» (либретто Всеволода Рождественского, постановка Николая Охлопкова, дирижер Александр Мелик-Пашаев).

На спектакле присутствовали руководители партии и правительства тт. Г. М. Маленков, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович, А. И. Микоян, М. З. Сабуров, М. Г. Первухин, Н. М. Шверник, П. К. Пономаренко, В. А. Малышев[30] (Правда, 28 июня 1953. С. 1).

По мгновенно распространившемуся тогда же слуху, Берия намеревался арестовать «всё правительство» именно на этом спектакле.

Кто все это раскрыл или кто донес – неизвестно, но Булганин все узнал и дал знать Жукову. Тот со всей предосторожностью привел ночью в Москву целую дивизию (называли Кантемировскую). Они окружили казармы эмвэдэшников, всех разоружили и арестовали, никто не сопротивлялся <…> (Л. Шапорина. С. 238–239).

За музыку оперы «Декабристы» Юрий Шапорин будет выдвинут на Сталинскую премию 1-й степени за 1952 и 1953 годы, создатели спектакля «Декабристы» в Ленинградском академическом театре имени С. М. Кирова (8 человек) – тоже на премию 1-й степени, создатели спектакля в Большом театре (10 человек) – на премию 2-й степени, но присуждение премий не состоится.

29 июня. Президиум ЦК КПСС принимает постановление «Об организации следствия по делу о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берия» (Лаврентий Берия. С. 72).

Ведение следствия поручено Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко, утвержденному в должности на этом же заседании.

Из дневника Михаила Пришвина:

Говорят, что Меркуров закончил колоссальную статую Сталина, и на месте уже собрали железную ногу. Но приехал уполномоченный и приказал убрать. И объяснил, что Сталина, теперь существо идеальное, нельзя путать в простые житейские наши дела. – Но он же гений! – сказали художники. – Нет никакого сомнения, – ответил уполномоченный, – но все-таки эту железную ногу уберите (М. Пришвин. С. 383).

30 июня. Умер кинорежиссер, народный артист СССР Всеволод Илларионович Пудовкин (род. в 1893).

30 июня – 1 августа. Забастовки и массовый саботаж на шахтах Речлага в окрестностях Воркуты. Жестоко подавив волнения и приговорив зачинщиков к длительным срокам заключения, власти приступили к пересмотру дел политзаключенных, что и было в числе их требований.

Июнь. Председатель Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпов подает в ЦК КПСС докладную записку, где предлагает расширить права Совета, не входя в правительство, открывать храмы (не более 25 в год). Учитывая просьбу патриарха Алексия, Г. Г. Карпов рекомендует пойти на снижение налогового бремени (взимать налоги с духовенства как с лиц свободных профессий). Все его предложения были отложены, так как, по мнению Отдела пропаганды и агитации ЦК, расширение прав Совета могло привести к укреплению Церкви и усилению ее влияния на общество (см.: М. Шкаровский. С. 348–349).

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6) первые шесть глав поэмы Александра Твардовского «За далью – даль» с подзаголовком «Из путевого дневника» и статья Федора Гладкова «О культуре речи».

Июль

2–7 июля. В Кремле проходит пленум ЦК КПСС, на котором, – как вспоминал Константин Симонов, —

о Берии было сказано все, что только можно было сказать о нем, по возможности при этом выгораживая Сталина, далеко не всегда убежденно и далеко не всегда удачно (К. Симонов. Глазами человека моего поколения. С. 276).

По оценке историка Ю. В. Аксютина,

Пленум ЦК КПСС <…> признал ряд недостатков в деле соблюдения ленинских партийных норм и большевистских принципов руководства: был затянут созыв XIX съезда, нерегулярно созывались пленумы ЦК, некоторые решения принимались поспешно, без должного предварительного изучения и коллективного обсуждения. Пленум подчеркнул, что пора переходить к коллегиальности в руководстве, отбросить принцип преклонения перед личностью (Молодой коммунист. 1989. № 4. С. 40).

9 июля. Из дневника Михаила Пришвина:

Тут интересные новости. В ЦК созвали редакторов и объявили Берию врагом народа, а все это сталинское наследство назвали «бонапартизмом», и в этом свете вынули из иконостаса Дзержинского. Можно себе представить, какая волна покатится в стране. Все было изложено в докладе Маленкова. Этот государственный переворот был столь ошеломляющим, что редактор коммунист поехал из ЦК не в редакцию, а к сестре. Это было так же ошеломительно, как манифест об оправдании врачей-отравителей, когда некоторые коммунисты бросились в церковь помогать женам святить куличи (М. Пришвин. С. 390–391).

10 июля. В «Правде» (с. 1) информационное сообщение о пленуме ЦК КПСС, проходившем «на днях»[31].

Пленум ЦК КПСС, заслушав и обсудив доклад Президиума ЦК – тов. Маленкова Г. М. о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л. П. Берия, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала и выразившихся в вероломных попытках поставить Министерство внутренних дел СССР над Правительством и Коммунистической партией Советского Союза, принял решение – вывести Л. П. Берия из состава ЦК КПСС и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза как врага Коммунистической партии и советского народа.

Президиум Верховного Совета СССР постановил снять Л. П. Берию с поста первого заместителя председателя Совета министров СССР и с поста министра внутренних дел СССР, а дело о его преступных действиях передать на рассмотрение Верховного суда СССР.

Александра Твардовского, в качестве члена Центральной ревизионной комиссии принимавшего участие в работе пленума, охватило, – как он сам 3 июля записал в дневник, —

чувство радостного и глубокого освобождения от недоуменных тягот, сомнений, опасений, даже тоски. Маленков, Хрущев, Молотов говорили о том, что важнее всего и дороже всего для жизни и дела, и говорили так, как равные тебе люди, сами радостно взволнованные освобождением от «бериевщины» (хотя не 3–4 месяца, а 16 лет!). Всё на месте, хочется жить, делать дело, верится с отрадой, что всё доброе можно и нужно, всё минется, а правда останется. Давно уж я так понимал, что если ты глубоко и бесповоротно веришь в партию, как в самое лучшее, разумное и доброе для людей, для жизни, прогресса, то всё нипочем. Такая вера и поведение в этом смысле множества тесно сплоченных людей и есть наша партия (А. Твардовский. Дневник. С. 82).

Гораздо трезвее оценила это событие рядовая москвичка Нина Лашина.

В нашей стране происходят нехорошие дела, – высказалась она в дневнике. – Сегодня в газетах сообщение о том, что Берия оказался врагом народа. Все делал для того, чтобы подорвать наше государство. Для этого добился дружбы со Сталиным и был вхож к нему днем и ночью. Восемнадцать лет он был министром внутренних дел и первым заместителем председателя совета министров. Теперь он снят с обеих должностей. Слухи по Москве ползут самые злые, но никаких подробностей, конкретных фактов против Берии пока никто не знает.

В понедельник будет закрытое партийное собрание «Правды». Вот там, по-видимому, все и разъяснится.

А вообще вокруг неспокойно. Осужденные когда-то и теперь выпущенные из лагерей и тюрем по широкой амнистии занимаются грабежами, убийствами и хулиганством. Об этом так много пишут в «Крокодил» со всех концов страны, об этом же можно прочитать в газетах в рубриках «Из зала суда», об этом рассказывают люди (Н. Лашина. С. 246).

13 июля. На партийном собрании московских писателей, посвященном итогам пленума ЦК КПСС, с докладом выступает секретарь парткома ССП Г. И. Владыкин. Оценка «преступным действиям врага народа, изменника Берия» дана в выступлениях Федора Гладкова, Федора Панферова, Ореста Мальцева, Владимира Ермилова, Мариэтты Шагинян, Аркадия Первенцева, Константина Симонова и других.

На партсобрании ленинградских писателей в поддержку решений пленума ЦК КПСС выступают Всеволод Кочетов, Илья Авраменко, Анатолий Чивилихин, Валерий Друзин, Всеволод Рождественский, Виссарион Саянов и другие.

14 июля. Из дневника Нины Лашиной:

Вчера было закрытое партийное собрание по поводу Берии. И снова я сижу в конференц-зале и вокруг меня две сотни знакомых лиц.

В генеральской форме входит главный редактор «Правды» Шепилов. На груди три ряда орденских колодок и орден Ленина. Ярко сверкают красные лампасы на синих брюках. Он докладчик. Сегодня для него регламента нет. Он говорит, стоя у стола, иногда делает несколько шагов в сторону.

Восемнадцать лет, занимая самые ответственные посты в министерствах госбезопасности и внутренних дел, Берия лелеял мечту о полном захвате власти. Он всеми силами добивался обострения национальной розни между республиками. Он намерен был натравить малые национальности на русский народ и во многом добился этого. Он сеял разногласия в ЦК, в правительстве, ссорил между собой Молотова, Микояна, Маленкова, Ворошилова. Следил за ними при помощи целой сети своих агентов. В МВД насадил верных ему людей.

По поводу амнистии Шепилов сказал, что не предполагалось выпускать рецидивистов, убийц и грабителей. Намерены были выпустить тех, кто уже мог быть возвращен к общей жизни: прогульщиков, тех, кто в первый раз совершил небольшое преступление и т. д. Берия включил пункт, по которому открыл двери лагерей всем без исключения, так как готовился к перевороту, и это ему было выгодно. Потом Шепилов очень подробно говорил о том, почему было приостановлено строительство Туркменского канала, и об остановке создания лесозащитных полос.

Он говорил два часа. Говорил очень убедительно и честно. Он сказал, что единственная возможность не допускать ошибок – это коллективное руководство (Н. Лашина. С. 247).

15 июля. Восстановлены дипломатические отношения между Советским Союзом и Израилем.

16 июля. На заседании Президиума ЦК КПСС рассмотрен вопрос о публикации в «Литературной газете» (14 июля) стихотворения немецкого писателя Иоганнеса Бехера «Песня единства», носящего «националистический характер». Решение Президиума было оформлено постановлением Секретариата ЦК через месяц – 14 августа.

С демонстрации снят ряд фильмов с изображением Берии или упоминаниями о нем: «Сталинградская битва», «Падение Берлина», «Клятва», «Донецкие шахтеры», «Третий удар», «Великий перелом», «Смелые люди», «Спортивная слава», «Член правительства», «Щедрое лето», «Весна в Сакене», «Навстречу жизни», «Счастливая встреча».

В «Литературной газете» статьи В. Лациса «Никому не нарушить великой дружбы», Н. Погодина «Происки, обреченные на провал», М. Шолохова «Имя изменника проклято и забыто», подборка материалов «Народ сметает всех, кто стоит на его пути» с требованием самой суровой кары для Берии.

В газетах, – в дневниковой записи комментирует Михаил Пришвин, – ежедневно отводится много места выражению радости всей страны по поводу «ареста агента иностранного капитала» Берии, хотя никто верно не знает, в чем именно он виноват (М. Пришвин. С. 395).

18 июля. В связи с 60-летием Владимира Маяковского торжественные вечера проходят в Колонном зале Дома Союзов (под председательством Константина Симонова, с докладом выступает Виктор Перцов) и в Зеленом театре ЦПКиО (под председательством Алексея Суркова).

День рождения Маяковского прошел невиданно пышно. Такого не знал, конечно, ни один поэт в мире, даже после смерти. Мы получаем вырезки, и не было буквально ни одного уголка в Советском Союзе, где бы не праздновали; во всех странах народных демократий, да и во всем мире (Л. Брик – Э. Триоле. С. 201).

20 июля. В «Правде» (с. 2–3) очерк Валентина Овечкина «На переднем крае» (из цикла очерков «Районные будни», окончание в «Правде» от 23 июля. С. 2–3).

25 июля. Из дневника Михаила Пришвина:

Итак, Саша[32] умирает от печени <…> На его место целится, конечно, Симонов, но, говорят, и Панферов не дремлет. Он будто бы напустил в редакцию евреев, а Маленков вызвал и спросил: – Как же так? И будто бы Панферов своих евреев убрал. Вообще же говоря, положение наше после Сталина неустойчиво, и все мы чего-то ждем (М. Пришвин. С. 404).

27 июля. В Паньмыньчжоне в итоге успешно завершенных длительных переговоров подписано соглашение о перемирии в Корее.

Издан секретный циркуляр 2‐го Главного управления МВД СССР, предписывающий повсеместное изъятие любых изображений Л. П. Берии (История советской политической цензуры. С. 534–535).

28 июля. Из письма Л. Пантелеева Лидии Чуковской:

<…> Союз писателей, по-видимому, все-таки не распустят, хотя и ходят такие легенды среди множества прочих легенд и мифов, которыми богата наша эпоха (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 52).

Август

9 августа. В преддверии очередных выборов в Академию наук СССР Юлиан Оксман пишет Марку Азадовскому:

Вы знаете, вероятно, что кандидатура Фадеева в академики была отведена сверху <…> (М. Азадовский, Ю. Оксман. С. 335).

В то время советские писатели были представлены в АН СССР Михаилом Шолоховым (1939), Александром Корнейчуком и Сергеем Сергеевым-Ценским (оба 1943).

10 августа. Приказ министра культуры СССР о расформировании «Выставки подарков И. В. Сталину», с декабря 1949 года занимавшей все залы Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

14 августа. Исполняя решение Президиума ЦК КПСС от 16 июля, Секретариат ЦК постановил

указать К. Симонову на допущенную им ошибку при публикации стихотворения И. Бехера и удовлетворить его просьбу об освобождении от обязанностей главного редактора «Литературной газеты», объявить выговор заместителю редактора «Литературной газеты» по разделу международной жизни Тертеряну А. С. и освободить его от занимаемого поста. Главным редактором «Литературной газеты» был назначен Б. С. Рюриков. Первым заместителем главного редактора «Литературной газеты» – В. М. Озеров (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 122).

Спустя четыре дня, 18 августа, это постановление утвердил Президиум ЦК КПСС.

15 августа. В «Литературной газете» (с. 3) напечатано стихотворение «Памятник» – первая публикация Бориса Слуцкого после войны.

20 августа. В «Правде» (с. 2) правительственное сообщение об испытании «на днях» водородной бомбы в Советском Союзе.

20 августа – 4 сентября. На XIV Международном кинофестивале в Венеции премия «Серебряный лев святого Марка» присуждена фильму Александра Птушко «Садко». Фильм Всеволода Пудовкина «Возвращение Василия Бортникова» отмечен специальным дипломом фестиваля.

21 августа. Из дневника Михаила Пришвина:

Все говорят сейчас о том, что Ленин был действительно русским культурным деятелем, а Сталин односторонним его учеником, восточным деспотом без восточной этики. В этом направлении теперь постепенно Ленина возвышают, а Сталина спускают, сохраняя в полной мере значение его заслуг (М. Пришвин. С. 428).

22 августа. На первой полосе «Литературной газеты» статья Ю. Карасева «Против перестраховки в литературной критике», рассказывающая, на примере судьбы романа И. Шамякина «В добрый час», о том, что

некоторые редакторы и критики неверно ориентируют писателей, толкают их на ложный и скользкий путь лакировки действительности. В таких случаях, – подчеркивается в статье, – писатель обязан выступить в защиту правдивого, честного изображения жизни и найти в себе мужество противостоять упрекам критиков, если они несправедливы.

25 августа. Александр Фадеев направляет в Президиум ЦК КПСС письмо «О застарелых бюрократических извращениях в деле руководства советским искусством и литературой и способах исправления этих недостатков», где, в частности, сказано:

Советская общественность справедливо недовольна уровнем нашей литературы и искусства.

<…> наряду с суровой критикой нас балуют чрезмерно, балуют, в частности, и завышенными гонорарами в области литературы[33], и развращающей системой премирования всех видов искусств, при которой невозможно разобрать, что же на самом деле хорошо, а что плохо. Это сопровождается ежедневными акафистами печати на общеизвестную тему, что советская литература и искусство самые передовые в мире. Однако общая неудовлетворенность уровнем литературы и искусства существует в народе и мучительно переживается лучшими представителями самой литературы и искусства.

Среди «способов исправления этих недостатков» Фадеев называет следующие:

Необходимо создать Союз творческих работников кино СССР <…>

Необходимо на базе этого <Всероссийского театрального> общества создать Всесоюзное театральное общество со своим уставом по типу всех других творческих союзов <…>

Признать, что «перегрузка небольшого круга самых лучших творческих сил страны общественными обязанностями» чрезмерна и ничем не оправдана». <…>

Передать идейно-творческое руководство искусством из ведения Министерства культуры непосредственно ЦК (и партийные органы на местах). Причем у ЦК появятся в этом деле новые помощники в лице новых творческих Союзов.

На письме помета: «Тов. Хрущев ознакомился. Копия послана П. Н. Поспелову» (А. Фадеев. Письма и документы. С. 154–155, 156, 157, 159, 160).

27 августа. «Литературная газета» вышла с обновленным перечнем редакционной коллегии. Вместо Константина Симонова главным редактором стал Борис Рюриков, заместителями главного редактора назначены Валерий Косолапов и Виталий Озеров. В редколлегию введен Леонид Леонов.

28 августа. Умер дирижер, народный артист СССР Николай Семенович Голованов (род. в 1891). Рассказывая о его похоронах, Анатолий Свенцицкий напоминает:

Н. С. Голованов был многолетним духовным сыном отца Николая Бажанова. Когда из дверей Большого театра при громе оркестра выносили гроб с телом Николая Семеновича, перед гробом, как и положено, шел о. Николай Бажанов, правда, конечно, не в облачении… Немногим было известно, что полукафтанье, поручи, епитрахиль скрыты были импортным габардиновым плащом батюшки. Отец Николай сел в машину и на переднем месте рядом с водителем двинулся впереди процессии перед автобусом, везшим гроб с телом Н. С., как и положено священнику, на Новодевичье кладбище. А когда гроб был опущен в могилу и прозвучали напутственные слова от партийной организации ГАБТа, местного комитета и прочей общественности, о. Николай, конечно же, совершил заупокойную литию по замечательному музыканту.

Мы – и верующие, а таких было совсем немало, и «коммунисты» – артисты Большого, Малого, Художественного и других театров «про себя», как бы «минутой молчания» вторили отцу Николаю Бажанову… Молча. Многие и в Большом, и в других театрах знали о необычной вышеупомянутой литии, но, как и было положено в то время, молчали (А. Свенцицкий. С. 11).

Август. Отпечатан специальный тираж 21–24‐й страниц 5‐го тома «Большой Советской Энциклопедии», где в 1950 году была размещена большая статья о Л. П. Берии с его поясным портретом на отдельной вклейке. Взамен предложены шесть фотографий к статье «Берингово море». Эти страницы были разосланы всем библиотекам и подписчикам с рекомендацией:

Ножницами или бритвенным лезвием следует отрезать указанные страницы, сохранив близ корешка поля, к которым приклеить новые страницы (Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 372).

Журналы в августе

В «Советской музыке» (№ 8) статья композитора Юрия Саульского «Еще об эстрадных оркестрах», где доказывается, что насильно внедряемые бальные танцы прошлого не соответствуют вкусам современной молодежи:

Одно дело – танцы, имеющие народные корни: гопак, полька, лезгинка, краковяк, молдовеняска, чардаш и т. д. Эти танцы живут и будут жить; их музыка жизнеспособна. А вот такие танцы, как па-де-катр, па-де-труа, па-де-патинер и т. д., выдуманные балетмейстером Царманом, являются не чем иным, как порождением мещанского музыкального быта конца XIX и начала XX века. <…>

До каких же пор нашу молодежь будут поить этой приторно сладкой розовой водичкой? До каких пор слащавые звуки всех этих отменно скучных па-де-катров будут доноситься из репродукторов, звучать на танцевальных площадках, на летних эстрадах? (с. 70).

Сентябрь

1 сентября. Закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР упразднено Особое совещание при МВД СССР.

2 сентября. Принято постановление Секретариата ЦК КПСС «об организации на подмосковной даче, где жил и работал И. В. Сталин, мемориального Музея И. В. Сталина по типу Музея В. И. Ленина в Горках, с подчинением Центральному музею В. И. Ленина» (Большая цензура. С. 653).

Это постановление выполнено не было.

4 сентября. Александр Фадеев в очередной раз[34] обращается к Г. М. Маленкову и Н. С. Хрущеву с письмом, где, после ритуальных восхищений «мудрыми» постановлениями ЦК партии и редакционными статьями в «Правде» («…я не хочу подвергать их ревизии…»), указывает, что эти «установочные» документы «написаны келейно, зачастую неизвестными руками, иногда неквалифицированными, невежественными и грубыми руками», носят «столь непреложный директивный характер, что ничего уже нельзя было делать, как только присоединяться и каяться, в первую очередь».

И далее:

Я глубочайшим образом убежден, что утверждение в правительстве или в партийной инстанции любого произведения кино, любого спектакля, плана художественной выставки должно происходить после того, как эти явления продискуссированы в среде творческих работников. И если мнение партийной или правительственной инстанции в силу более высокого понимания ею политической стороны дела разойдется с мнением творческих работников, не следует запрещать данное произведение или делать указание об исправлении его без участия творческих работников, без разъяснения им существа дела.

На письме помета: «Хрущев ознакомился» (А. Фадеев. Письма и документы. С. 161, 162, 163–164, 165).

6 сентября. В Москве в Зале имени П. И. Чайковского сольный концерт Лидии Руслановой – первый после решения от 31 июля 1953 года о ее освобождении и реабилитации.

7 сентября. Участники пленума ЦК КПСС, посвященного мерам по подъему сельского хозяйства, «буквально в последние минуты работы без какого-либо обсуждения, мимоходом[35], единодушно избрали Н. С. Хрущева первым секретарем партии, вверили ему тот самый пост, который совсем недавно занимал Сталин».

Вот как это зафиксировано в стенограмме:

7 сентября, 6 часов вечера. Председательствующий – Маленков.

Маленков: Значит, с этим покончили, товарищи. Повестка исчерпана, но у Президиума ЦК есть одно предложение.

Президиум ЦК предлагает, товарищи, утвердить первым секретарем Центрального Комитета товарища Хрущева. Требуются ли пояснения этого дела?

Голоса: Нет.

Маленков: Нет. Голосую. Кто за то, чтобы утвердить товарища Хрущева первым секретарем Центрального Комитета партии, прошу поднять руки. Прошу опустить. Возражающих нет?

Голоса: Нет.

Маленков: Значит, работа пленума закончена. Заседание объявляю закрытым (цит. по: Ю. Жуков. С. 498–499).

В Париже умер Николай Николаевич Евреинов (род. в 1879).

11 сентября. В письме Г. М. Маленкову и Н. С. Хрущеву, откликаясь на передовую статью «К новому подъему театрального искусства» в «Правде» (6 сентября), Александр Фадеев подчеркивает, что в театральных бедах «виновата общая неправильная система руководства искусством, неправильное подчинение театров и их творческих кадров <…> людям, которые не имеют права на идейно-художественное руководство искусством», и предлагает перевести МХАТ, Большой и Малый театры, Ленинградский театр оперы и балета, Ленинградский драматический театр имени Пушкина, а также Московскую консерваторию из ведения Министерства культуры в непосредственное подчинение Центральному Комитету партии.

Если литература и искусство еще не дожили до того, чтобы иметь в ЦК КПСС специального секретаря по делам литературы и искусства, то вся советская культура настойчиво требует того, чтобы в ЦК был специальный секретарь по вопросам культуры. В этих условиях секретарь ЦК по вопросам культуры ставил бы все важнейшие вопросы искусства и литературы на рассмотрение Секретариата ЦК и Президиума ЦК <…> Литература и искусство от этого выиграли бы неимоверно.

<…> Нельзя, чтобы Шолоховым руководил Вешенский райком, а не Центральный Комитет партии (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 148, 150, 151).

18 сентября. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Я болен, простужен, никого не вижу. Был, впрочем, Нилин – говорил очень много о Маленкове – с восторгом: «Маленков явился на секретариат ЦК. Его встретили обычными аплодисментами. Он сказал: „Здесь не Большой театр, и я не Козловский“» (К. Чуковский. Т. 13. С. 154).

21 сентября. Письмо Михаила Шолохова председателю Совета министров СССР Г. М. Маленкову:

Дорогой Георгий Максимилианович!

Посылаю Вам и в «Правду» главы «Поднятой целины». Если найдется у Вас свободное время и чтение этих глав доставит Вам, хотя бы небольшое, удовольствие, – буду очень счастлив! (М. Шолохов. Письма. С. 293).

Эти главы из второй книги «Поднятой целины» будут напечатаны не в «Правде», а в «Огоньке» в апреле – июне 1954 г. (№№ 15–17, 21, 23). «Правда» напечатает другие главы из этой же книги только в 1955 году – 28 и 30 марта, 1, 3 и 5 апреля.

Октябрь

2 октября. На заседании коллегии Министерства культуры СССР принято решение «больше производить таких пластинок, которые пользуются большим спросом у населения».

И тиражи грампластинок с западной танцевальной музыкой действительно резко возрастут. Так, если в первом квартале 1953 года было выпущено 27 000 таких пластинок, то в четвертом квартале того же года – уже 327 000, а в первом квартале 1954 года – 665 000 экземпляров, то есть тираж за год увеличился более чем в 24 раза (М. Гершзон. С. 167).

6 октября. Умерла скульптор Вера Игнатьевна Мухина (род. в 1889).

Секретариат ЦК КПСС принимает решение о созыве осенью 1954 года Второго съезда советских писателей. 8 октября Президиум ЦК утверждает это решение.

14 октября. Фильм Всеволода Пудовкина «Возвращение Василия Бортникова» отмечен первой премией «Золотой колос» на VII Международном кинофестивале в Риме.

16 октября. М. А. Суслову поступает докладная записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС, где сказано:

14 октября состоялось собрание партийной группы Правления ССП, на котором обсуждался текст вступительного слова А. Фадеева на предстоящем Пленуме. <…>

Тов. Лебединский и особенно тов. Никулин настаивали на том, чтобы во вступительном слове на Пленуме были названы в положительном плане и такие писатели, как Б. Пастернак, А. Ахматова, М. Зощенко и некоторые другие.

Тт. Твардовский, Грибачев, Софронов и др. резко возражали А. Фадееву и Л. Никулину. Они заявили, что на Пленуме не следует объявлять какую-то «амнистию» ошибавшимся, особенно таким, как В. Гроссман, и зачитывать целый «поминальник», а можно ограничиться лишь указанием на то, что критика не всегда вовремя отмечает исправление писателями допущенных ошибок. <…>

Докладываем также о том, что среди писателей идут большие споры о кандидатурах предполагаемых секретарей Президиума ССП. В ЦК КПСС поступило письмо писателя т. Семушкина, в котором он решительно возражает против кандидатуры К. Симонова в качестве секретаря Президиума, считая, что при намеченном составе секретарей всю «власть» в Союзе писателей заберет в свои руки К. Симонов, известный своим пристрастием к группе писателей одной национальности. Тов. Семушкин считает неправильным устранение А. Софронова, который несет «чисто русское начало в нашей литературе», от должности секретаря Президиума. Сам тов. Софронов, попросив приема в Отделе науки и культуры ЦК КПСС, также выразил недовольство тем, что его «отстраняют» от работы в ССП, усматривая в этом волю К. Симонова. Он заявил, что известный ему предполагаемый состав секретариата, а также тенденциозная защита А. Фадеевым группы раскритикованных ранее писателей одной национальности вызовет решительные возражения со стороны другой группы писателей, к которой он относит тт. Панферова, Первенцева, Бубеннова, Ромашова, Гончара, Бровку и др.

Сегодня в отделе по его просьбе был принят т. Грибачев. Он считает, что если А. Фадеев в своем вступительном слове возьмет под защиту группу раскритикованных за идейные ошибки писателей одной национальности, то это может дезориентировать писателей и быть воспринято как указание ЦК о прекращении борьбы за высокую идейность литературы. Такое выступление не только не сплотит писателей на решение стоящих перед ними задач, а, наоборот, вызовет среди них раскол. <…>

Просим ваших указаний (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 167–169).

17 октября. На партийном собрании московских писателей, посвященном итогам сентябрьского пленума ЦК КПСС, с резким осуждением лакировки действительности выступили Елизар Мальцев, Александр Казанцев, Григорий Медынский, Анатолий Софронов, Надежда Чертова. Галина Николаева признала, что некоторые главы ее романа «Жатва» лишены жизненной правды. Произошло это, по словам Г. Николаевой, оттого, что она уступила требованиям редактора и сгладила наиболее острые конфликты романа.

19 октября. Александр Фадеев с пометой «Весьма срочно» направляет Г. М. Маленкову и Н. С. Хрущеву письмо, где сказано:

В связи с тем, что пленум правления Союза писателей откроется утром 21 октября, прошу ЦК дать мне указание или совет, встречает ли посланный в ЦК 16.X. с. г. проект моего вступительного слова на пленуме принципиальные возражения со стороны ЦК. Ибо без рассмотрения в ЦК проекта моего вступительного слова оно не может быть произнесено на пленуме (А. Фадеев. Письма и документы. С. 175).

20 октября. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был у Федина. Говорит, что в литературе опять наступила весна. Во-первых, Эренбург напечатал в «Знамени» статью, где хвалит чуть не Андре Жида («впрочем, насчет Жида я, м. б., и вру, но за Кнута Гамсуна ручаюсь. И конечно: Пикассо, Матисс»). Во-вторых, Ахматовой будут печатать целый томик – потребовал Сурков (целую книгу ее старых и новых стихов), в-третьих, Боря Пастернак кричал мне из‐за забора <…>: «Начинается новая эра, хотят издавать меня!»… (К. Чуковский. Т. 13. С. 155).

21 октября. Анна Ахматова сдает в издательство «Советский писатель» рукопись сборника «Избранное» (см.: Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 74).

Эта книга будет издана только в 1958 году.

21–24 октября. XIV пленум правления ССП СССР.

Пленум открыл генеральный секретарь ССП Александр Фадеев. С докладами выступили Константин Симонов («Проблемы развития советской драматургии»), Борис Лавренев («Новые пьесы и перспективы театрального сезона»), Алексей Сурков («О созыве Второго всесоюзного съезда советских писателей»). Принято решение о новой структуре руководящих органов ССП СССР.

Председателем правления ССП СССР единогласно избран Александр Фадеев. В состав президиума правления избраны 35 человек. Для руководства повседневной практической работой избран секретариат: Алексей Сурков (первый секретарь), Константин Симонов, Николай Тихонов, Леонид Леонов, Николай Грибачев и Борис Полевой. [36]

23 октября. На общем собрании Академии наук СССР утверждены избранные тайным голосованием члены-корреспонденты АН СССР по Отделению литературы и языка Н. Ф. Бельчиков, Д. Д. Благой, Д. С. Лихачев, Б. А. Серебренников.

Октябрь. У Галины Вишневской первая роль в Большом театре – Татьяна в опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин».

Из дневника Дмитрия Голубкова:

Подписался на Гюго. Подписка – на Кузнецком, в старом двойном дворе. Стояло 18 тысяч, под дождем и холодным ветром. Сушились под аркой и зонтами. Два дня по утрам шла перекличка. Первый человек каждой тысячи несет плакат (1001-ый, 2001-ый и т. д.). Объявления о перекличке делал какой-то старик с 3 этажа. Сначала он кричал в картонную трубу – ничего не было слышно, тогда он взял старинную граммофонную трубу – загудели слова! У входа в черное парадное после проверки фамилии дают номерок, спускаешься с ним в мрачнейший подвал, и только там – подписка и выдача первого тома. Знакомых встречаешь в этой очереди кучу (Д. Голубков. С. 172).

Журналы в октябре

В «Знамени» (№ 10) роман Леонида Леонова «Русский лес» (окончание – № 12)[37], статья Ильи Эренбурга «О работе писателя».

В «Новом мире» (№ 10) стихи Николая Заболоцкого, в том числе стихотворение «Оттепель».

Ноябрь

Не позднее 3 ноября. Гослитиздат выпускает «Фауст» Гёте в переводе Бориса Пастернака. Иллюстрации Андрея Гончарова, вступительная статья и комментарии Николая Вильям-Вильмонта.

11 ноября. «Правда» в четырех строчках, разверстанных в двух колонках в самом низу последней, четвертой страницы, сообщает о том, что 8 ноября в Париже в возрасте 83 лет скончался писатель Иван Бунин.

12 ноября. В Московском театре имени М. Н. Ермоловой премьера спектакля «Залог успеха» по пьесе Юрия Трифонова. Режиссеры Андрей Лобанов и Семен Гушанский.

16 ноября. Михаил Зощенко обращается в секретариат Ленинградского отделения ССП с заявлением: «Прошу Вашего разрешения – издать сборник моих рассказов и повестей».

24 ноября заместитель ответственного секретаря Ленинградской организации Анатолий Чивилихин пересылает это обращение в Москву с просьбой

дать указание издательству «Советский писатель» включить в издательский план 1954 г. книги рассказов и повестей М. Зощенко, составленной из лучших произведений писателя (цит. по: Огрызко В. // Литературная Россия, 30 октября 2015. С. 9).

В Московском доме кино вечер итальянского киноискусства.

17 ноября. Открыт доступ делегациям трудящихся в Мавзолей В. И. Ленина и И. В. Сталина.

Не позднее 20 ноября. Николай Охлопков ставит «Грозу» А. Н. Островского в Московском театре драмы (ныне Московский академический театр имени Владимира Маяковского).

25 ноября. В Малом зале имени М. И. Глинки Ленинградской филармонии премьера вокального цикла «Страна отцов» Георгия Свиридова на стихи Аветика Исаакяна – первое исполнение нового сочинения этого композитора после 1948 года.

26 ноября. Отменен указ «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами», принятый 15 февраля 1947 года.

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11) роман Веры Пановой «Времена года» (окончание – № 12), очерк Владимира Тендрякова «Падение Ивана Чупрова».

В «Советской музыке» (№ 11) статья Леонида Утесова «О песне и легкой музыке», где впервые в советской печати сказано, что не «всякая музыка, исполняемая джаз-оркестром, обязательно порочна».

Как это ни смешно, – пишет Утесов, – но еще встречаются люди, определяющие «социалистическое» или «капиталистическое» звучание того или иного инструмента. Они считают, например, что саксофон (которым пользовались и классики) – порождение капиталистического быта и что на этом инструменте нельзя исполнять мелодии советских песен. Нельзя не протестовать против подобных невежественных взглядов (с. 40).

Декабрь

3 декабря. Директор Издательства художественной литературы А. Котов обращается к секретарю ЦК КПСС П. Н. Поспелову с просьбой о разрешении опубликовать воспоминания И. А. Бунина об А. П. Чехове.

5 декабря

Был с Фединым у Пономаренко, – записал в свой дневник Корней Чуковский. – Он больше часу излагал нам свою программу – очень простодушно либеральничая. «Игорь Моисеев пригласил меня принять его новую постановку[38]. Я ему: „вы меня кровно обидели. – Чем? – Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник – ваш труд подлежит свободной критике зрителей – и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой[39] прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. А Шапорин… я Шапорину не передал тех отрицательных отзывов, которые слышал от влиятельных правительственных лиц (Берия был почему-то против этого спектакля), я сказал ему только хорошие отзывы, нужно же ободрить человека… Иначе нельзя… Ведь художник, человек впечатлительный“» и т. д., и т. д., и т. д. Мы поблагодарили его за то, что он принял нас. «Помилуйте, в этом и заключается моя служба» и т. д. Говорили мы о необходимости переиздать книжку «Воспоминаний» Тихонова – и о памятнике Алексею Толстому, который из‐за бюрократической волокиты стоит где-то на задворках, и мальчишки швыряют в него камни (К. Чуковский. Т. 13. С. 157).

В Московском театре сатиры премьера спектакля «Баня» по пьесе В. Маяковского в постановке Валентина Плучека и Сергея Юткевича.

Это незабываемый спектакль и активное созидательное чествование нашего великого Маяковского (Пабло Неруда. Из книги отзывов. 1955).

Незабываемый вечер – прекрасная постановка – совершенный ансамбль. Спасибо! (Питер Брук. Из книги отзывов. 1955).

Этот спектакль в 1954 году будет выдвинут на Сталинскую премию 3-й степени за 1952 и 1953 годы, однако присуждение премий вообще не состоится (Сталинские премии. С. 644).

12 декабря. Получено цензурное разрешение на постановку пьесы Леонида Зорина «Гости».

17 декабря. В газетах сообщение «В Прокуратуре СССР» о завершении следствия по делу Л. П. Берии, а также бывшего министра государственной безопасности, в последнее время министра государственного контроля СССР В. Н. Меркулова, министра внутренних дел Грузинской ССР В. Г. Деканозова, заместителя министра внутренних дел СССР Б. З. Кобулова, начальника одного из управлений МВД СССР С. А. Гоглидзе, министра внутренних дел УССР П. Я. Мешика, бывшего начальника следственной части по особо важным делам МВД СССР Л. Е. Влодзимерского («Правда». С. 2).

В Большом зале Ленинградской филармонии премьера Десятой симфонии Дмитрия Шостаковича. Дирижер Евгений Мравинский.

22 декабря. В «Литературной газете» (с. 3) под общим заголовком «Изменникам Родине нет пощады» выступления Павло Тычины, Николая Тихонова, Анны Караваевой с требованием суровой кары для Берии и его сообщников, а также отчет о собрании московских писателей, на котором их заклеймили «презрением и позором» тот же Н. Тихонов, В. Каверин, В. Ажаев, Л. Леонов, А. Сурков, А. Караваева, С. Михалков, Л. Попов-Ленч, Б. Полевой и Н. Грибачев.

23 декабря. Специальное Судебное присутствие Верховного суда СССР под председательством маршала Советского Союза И. С. Конева приговорило Берию[40], Меркулова, Деканозова, Кобулова, Гоглидзе, Мешика, Влодзимерского к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, с конфискацией лично им принадлежащего имущества, с лишением воинских званий и наград.

Приговор приведен в исполнение.

Согласно общепринятой версии, все осужденные были расстреляны в тот же день, причем Берию расстреляли за несколько часов до казни его подельников в бункере штаба Московского военного округа в присутствии генерального прокурора СССР Р. А. Руденко. По собственной инициативе первый выстрел сделал из табельного оружия генерал-полковник (впоследствии маршал Советского Союза) П. Ф. Батицкий. Тело сожжено в печи 1‐го Московского (Донского) крематория. Прах захоронен на Новом Донском кладбище в общей могиле (по другим данным, развеян над Москвой-рекой).

Если же верить, что Берия был убит при аресте, весь судебный процесс оказывается фальсификацией, призванной скрыть истинное положение дел.

24 декабря. В «Литературной газете» (с. 2) рядом с официальными сообщениями «В Верховном суде СССР» и «Приговор приведен в исполнение» подборка высказываний советских писателей под общим заголовком «Советский народ никому не позволит посягать на честь и свободу Родины!».

В этом же номере на первой полосе статья Лидии Чуковской «О чувстве жизненной правды»[41] с резкой критикой слащавой сентиментальности, лакировочности и ханжества советской детской литературы (на примере произведений Валентины Осеевой, Анатолия Алексина и Якова Тайца).

Возражая Л. Чуковской, 29 мая 1954 года Сергей Михалков, Николай Томан и Юрий Яковлев поместили в «Литературной газете» статью «По поводу критики: В порядке обсуждения», где сказано:

Прочитаешь статью Л. Чуковской – и покажется, что жизненная правда состоит в изображении лишь теневых сторон жизни (с. 2).

19 июня 1954 года Лидия Чуковская ответила статьей «Истина рождается в спорах» (опубликовано под названием «Во имя главной цели»). А своего рода итог этой дискуссии подвел Корней Чуковский, тогда же написавший своей дочери:

Статья отличная, но чем она лучше, тем она бесцельнее, бессмысленнее. Ты пришла в публичный дом и чудесно, красноречиво, убедительно доказываешь девкам, как хорошо быть благородными девицами и не продаваться солдатне по полтиннику. Девки только захохочут визгливо – и запустят в тебя кто туфлей, кто рюмкой. А хозяйка публичного дома прикажет спустить тебя с лестницы. <…>

Ты приходишь к растленным писакам и заклинаешь их Чеховым быть благородными. Это «трогательно», потому что безумно. <…>

<…> Больно, что ты своим золотым пером выводишь эти плюгавые имена и фамилии, больно, что ты тратила время на изучение их скудоумной продукции (К. Чуковский, Л. Чуковская. С. 355).

25 декабря. В «Правде» (с. 1) и «Литературной газете» (с. 1) сообщение о приеме работ на соискание Сталинских премий за 1953 год.

Эти премии присуждены не будут.

26 декабря. В «Литературной газете» (с. 2) под общим заголовком «Воля народа выполнена» отклики Петруся Бровки, Ореста Мальцева, Елены Катерли, Аалы Токомбаева, Арвида Григулиса, Габидена Мустафина, Деборы Вааранди, Гумера Баширова на приговор Верховного суда СССР.

В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, после удаления «Выставки подарков И. В. Сталину», вновь открыта собственная постоянная экспозиция, и в ее составе – зал импрессионистов.

Как 7 февраля 1954 года записывает в дневник Сергей Дмитриев,

действительно первоклассных произведений живописи всего несколько. О скульптуре и говорить не приходится – слепки и копии заполняют залы. «Новыми» являются только десятка полтора картин французских импрессионистов из бывшей коллекции Музея нового западного искусства (2–3 Ренуара, 1 Ван-Гог, 1 Гоген, 1 Марке, несколько Монэ). Сезанна показать ни одной вещи не решились. За что же? Что же за дикая художественная карательно-поощрительная «политика»? Сезанн – художник-мыслитель, художник-школа. Самые заблуждения и искания его поучительнее и полезнее «великих достижений» А. Герасимова или Б. Иогансона. Почему-то козлом отпущения избран именно он.

Но каким небогатым отличными произведениями великих художников ни было бы собрание Музея изящных искусств, все же открытие этого собрания – большой праздник для всех любящих культуру (Отечественная история. 1999. № 6. С. 118).

В январе 1954 года небольшая выставка импрессионистов будет открыта и в Эрмитаже.

30 декабря

Ничего, конечно, для меня существенным образом не изменилось, кроме одного, в нашей жизни самого важного. Прекратилось вседневное и повальное исчезновение имен и личностей, смягчилась судьба выживших, некоторые возвращаются, – пишет Борис Пастернак, обращаясь к своей двоюродной сестре Ольге Фрейденберг (Б. Пастернак. Т. 9. С. 768–769).

Журналы в декабре

В «Новом мире» (№ 12) статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе».

Разумеется, – комментирует в дневнике Сергей Дмитриев, – статейка Померанцева довольно слабая, защита самодовлеющей искренности вообще ничем не отличается от защиты «вообще» добра или бичевания «вообще» зла. И все же Померанцев ухватил главное зло нашей литературы – неискренность художественной литературы в целом, в ее общей направленности, в ее массовой продукции, во всем ее тоне, который, как и в музыке, делает ее такой, а не иной. Есть и у нас писатели и идейные, и искренние в своей идейности. Но их ничтожное число. И не они задают литературе тон. Его задают литературные «вожди» вроде Панферова, Фадеева, Эренбурга, Бабаевского, Софронова, у которых идейность и искренность не только не в ладах, а просто отсутствуют (Отечественная история. 1999. № 6. С. 124).

Неудивительно, что «едва декабрьский номер появился в продаже, как о Владимире Померанцеве заговорила вся думающая Россия» (Г. Свирский. С. 93).

События года

Приезд в Москву итальянского коммуниста, композитора-авангардиста Луиджи Ноно. Потом он передавал московским коллегам посылки с партитурами и записями новой музыки.

У нас в стране Ноно много раз сталкивался с типичной для тех времен ситуацией, когда чиновники пытались помешать ему встречаться с друзьями композиторами во время его визитов в Москву, утверждая, что кто-то болен, а кто-то – в командировке. В студенческой среде гуляла фраза Ноно относительно ситуации в СССР, брошенная им кому-то из наших официозных бронтозавров: «Это не коммунизмо, это фашизмо!» (из интервью композитора Владимира Тарнопольского Екатерине Бирюковой перед российско-итальянским фестивалем «Московский форум», 2011).

В Союз писателей СССР приняты Владимир Дудинцев, Владимир Соколов.

Книги в СССР

Виктор Астафьев. До будущей весны: Рассказы (Молотов); Борис Балтер. Первые дни: Рассказы (Владимир); Михаил Пришвин. Весна света: Избранное (М.: Молодая гвардия); Владимир Соколов. Утро в пути: Стихи (М.: Сов. писатель); Владимир Солоухин. Дождь в степи: Стихи (М.: Молодая гвардия).

Книги за рубежом

Марк Алданов. Ульмская ночь: Философия случая (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Иван Елагин. По дороге оттуда: Стихи (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Борис Зайцев. Древо Жизни: [Роман] (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Разумник Иванов-Разумник. Тюрьмы и ссылки (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Сергей Максимов. Голубое молчание: Рассказы, стихи, пьесы (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); На Западе: Антология русской зарубежной поэзии / Предисл. Г. Янковского; сост. Ю. П. Иваск (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Юрий Терапиано. Встречи: [Воспоминания; Очерки о русских и иностранных поэтах] (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Александра Толстая. Отец: Жизнь Льва Толстого: В 2 т. (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Марина Цветаева. Проза / Предисл. Федора Степуна (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Борис Ширяев. Я – человек русский!: Рассказы (Буэнос-Айрес: Наша страна), Светильники Русской Земли (Буэнос-Айрес: Наша страна); С. Юрасов [В. И. Жабинский]. Василий Теркин после войны: (По А. Твардовскому) (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова)[42].

Кино: 3 из 22

«Адмирал Ушаков» (режиссер Михаил Ромм), «Великий воин Албании Скандерберг» (режиссер Сергей Юткевич), «Возвращение Василия Бортникова» (режиссер Всеволод Пудовкин).

Первые места в советском кинопрокате заняли «Любовь Яровая» (46,4 млн зрителей), «Свадьба с приданым» (45,3 млн зрителей), «Застава в горах» (44,8 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Освобождены литераторы Иоганн Альтман, Галина Бердичевская, Александр Есенин-Вольпин, Николай Домовитов, Ольга Ивинская, Алексей Каплер, Михаил (Исидор) Маклярский, Григорий Померанц, Александр Солженицын, Лев Шейнин, Аркадий Штейнберг, Роберт Штильмарк; режиссер Сергей Радлов; актриса Валентина Токарская; художники Петр Бендель, Николай Гетьман, Михаил Ракитин, Борис Старчиков.

Освобождены и реабилитированы певица Лидия Русланова, композитор Мечислав (Моисей) Вайнберг.

Реабилитирован литератор Александр Горловский.

1954

Январь

4 января. Главный редактор «Правды» Д. Т. Шепилов направляет письмо Н. С. Хрущеву о том, что Михаил Шолохов «настойчиво просит» опубликовать в газете «126 машинописных страниц, или 14 газетных подвалов» второй книги романа «Поднятая целина».

Со своей стороны, – пишет Шепилов, – считаю опубликование всего указанного текста в «Правде» нецелесообразным.

<…> в представленных главах романа Шолохова председатель колхоза Давыдов (впрочем, как и секретарь ячейки) на протяжении всех 126 страниц пока ни одной минуты не работает. Он то томится любовной страстью к Лушке, то выслушивает всякие уголовные романы, то размышляет о влюбившейся в него Варьке. <…>

Многие части отрывка с точки зрения художественной формы сделаны хорошо. Но вместе с тем представленные главы густо насыщены натуралистическими сценами и даже явно эротическими моментами. В силу этого данный отрывок романа Шолохова, с моей точки зрения, для публикации в «Правде» не подходит. Целесообразнее обнародовать его в одном из наших литературно-художественных журналов.

<…> Считал бы целесообразным еще раз деликатно объяснить все это М. Шолохову и рекомендовать ему обратиться в соответствующий литературный журнал.

На письме резолюция Н. С. Хрущева от 6 января: «Согласен с предложением т. Шепилова. Разослать секретарям ЦК». И помета М. А. Суслова от 9 января: «Беседовал с т. М. Шолоховым» (Аппарат ЦК КПСС и культура: 1953–1957. С. 193, 194).

5 января. Роман Василия Гроссмана «За правое дело» сдан в печать в Воениздате.

Этот роман, первоначально напечатанный в журнале «Новый мир» (1952, № 7–10), был подвергнут сокрушительной критике в статье Михаила Бубеннова «О романе В. Гроссмана „За правое дело“» (Правда, 13 февраля 1953 года. С. 3–4). Статья М. Бубеннова была воспринята как приглашение к травле В. Гроссмана, которая тут же и развернулась. Уже 3 марта в «Литературной газете» (с. 3) было опубликовано присланное в редакцию постановление редакционной коллегии «Нового мира», подписанное главным редактором журнала А. Твардовским и членами редколлегии Ан. Тарасенковым, В. Катаевым, К. Фединым, С. Смирновым, в котором признавалась ошибочность публикации романа в журнале. Постановление заканчивалось мольбой о помощи:

Редколлегия просит Секретариат ССП в ближайшее время принять меры к укреплению редакционной коллегии «Нового мира».

24 марта роман был обсужден и осужден на заседании президиума ССП, где с разгромным докладом выступил А. Фадеев. Доклад «Некоторые вопросы работы Союза писателей» занял три подвала в «Литературной газете» (28 марта. С. 2–4).

После этого, – процитируем Бенедикта Сарнова, – «дело Гроссмана» стало расти, как «дело врачей». За роман снимали с работы, подлецы провоцировали разговоры о нем, ловили каждое неосторожное слово, чтобы передать и растоптать. По всем газетам и журналам прокатилась волна испепеленных ненавистью статей, по всем редакциям и издательствам – серия собраний с поношениями и проработками.

Роман был назван диверсией… (Вопросы литературы. 2012. № 6. С. 42).

Первую попытку «реабилитировать» Гроссмана и его роман предпринял, впрочем, тот же Фадеев 21 октября 1953 года в речи на XIV пленуме правления ССП. Тем не менее и дальнейший путь книги к отдельному изданию не был гладким.

6 января. В «Правде» передовая «Смелее развертывать критику в творческих организациях!». Из статьи:

Творческие организации никак не оправдают своего назначения, если их работа будет строиться по бюрократическому принципу «как бы чего не вышло…» <…> Свободные творческие дискуссии, широкие обсуждения новых художественных произведений – прекрасная школа воспитания художника.

11 января. В Союз писателей принят Владимир Солоухин (рекомендации В. Ажаева, А. Софронова, В. Захарченко, С. Михалкова, С. В. Смирнова).

16 января. Умер Михаил Михайлович Пришвин (род. в 1873).

18 января. Похороны Михаила Пришвина.

В комнатке, – рассказывает Сергей Дмитриев, – где толпились литераторы и люди, приносившие венки и цветы от разных организаций, я записался в число лиц почетного караула. Нацепили нам на рукава траурные повязки. Я попал в четверку вместе с Новиковым-Прибоем. Перед нами стояли <Николай> Тихонов, Барто, Б. Пастернак и не помню, кто четвертый. У гроба была гражданская панихида («поговорили и разошлись»). Открыл ее хорошим, прочувствованным словом Сурков. Признаться, я от него и не ожидал такого доброго слова. Затем выступили Вера Инбер, К. Паустовский (плохо прочитавший по бумажке умные и сердечные слова о покойном), от украинских писателей Юрий Смолич и от молодых писателей <Анатолий> Софронов. Последний говорил трафаретно, допустил невероятную в устах писателя ошибку в ударении (кладóвая вместо кладовáя!). Жаль мне было Бориса Пастернака, с которым я поздоровался. У него был усталый и подавленный вид. Трудно при жизни быть так незаслуженно обруганным и нарочито обмалчиваемым. А ведь он поэт. Поэт милостью Божией. Поэт, который явно будет в истории литературы стоять после Блока первым. Поэтов настоящих, поэтов со своим голосом, своим чувством, своим «я» у нас нет. Полезных стихов, хороших стихов вполне хватает. Но поэтов нет. Из присутствовавших печать поэзии на лицах видна явственно только у Пастернака да у Тихонова (Отечественная история. 1999. № 6. С. 117).

20 января. Умер Борис Леонтьевич Горбатов (род. в 1908).

Не позднее 21 января. Нобелевский комитет обращается к старейшему русскому писателю, академику Академии наук СССР С. Н. Сергееву-Ценскому с просьбой предложить кандидата на Нобелевскую премию «не позднее февраля 1954 года».

Отвечая на Ваше обращение, – писал Сергеев-Ценский Нобелевскому комитету, – я считаю за честь предложить в качестве кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1953 год советского писателя Михаила Александровича Шолохова.

Действительный член Академии наук СССР Михаил Шолохов, по моему мнению, как и по признанию моих коллег и читательских масс, является одним из самых выдающихся писателей моей страны. Он пользуется мировой известностью, как большой художник слова, мастерски раскрывающий в своих произведениях движения и порывы человеческой души и разума, сложность человеческих чувств и отношений. <…>

«Тихий Дон», «Поднятая целина» и другие произведения Шолохова, по имеющимся в моем распоряжении сведениям, вышли в СССР до 1 января 1954 года в 412 изданиях на 55 языках. Общий тираж изданий составляет 19 947 000 экземпляров. Книги Шолохова переведены на десятки иностранных языков и изданы большими тиражами. Всё это свидетельствует об их необычайной популярности и полезности для человечества. <…>

Творчество Михаила Шолохова, бесспорно, служит прогрессу человечества, укреплению дружественных связей русского народа с народами других стран.

Я глубоко убежден, что именно Михаил Шолохов имеет преимущественное перед другими писателями основание на получение Нобелевской премии[43] (Документы из архива ЦК КПСС по Нобелевскому делу М. А. Шолохова. С. 237–238).

21 января. При обсуждении концерта в Большом театре, посвященного памяти В. И. Ленина, министр культуры СССР П. К. Пономаренко заявляет:

У нас Шостакович – музыкант с мировым именем. А относятся к нему неправильно. Его 10-я симфония как будто не существует. У него есть «Леди Макбет Мценского уезда» – ее осудили, но рассказывают, что в ней есть потрясающие вещи. Может быть, их взять оттуда отрывками. <…> Надо музыку Шостаковича больше и смелее пускать (цит. по: М. Гершзон. С. 164).

23 января. В ЦДРИ открывается первая «выставка без жюри», «где не было цензуры выставочной комиссии, – каждый смог принести в зал и повесить свою работу на обозрение широкой публики без каких-либо проверок, оценок и препон, что было немыслимо еще некоторое время назад» (Т. С. Кружкова. Строгие юноши оттепели: К вопросу о генезисе «сурового стиля» // Оттепель, 2017. С. 474).

25 января. Случайно узнав, что «создана комиссия под председательством Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко по реабилитации людей, осужденных в годы культа личности Сталина», вдова Исаака Бабеля Антонина Пирожкова пишет заявление:

Мой муж, писатель И. Э. Бабель, был арестован 15 мая 1939 года и осужден сроком на 10 лет без права переписки.

По справкам, получаемым мною ежегодно в справочном бюро МВД СССР, он жив и содержится в лагерях.

Учитывая талантливость И. Э. Бабеля как писателя, а также то обстоятельство, что с момента его ареста прошло уже 15 лет, прошу вас пересмотреть дело И. Э. Бабеля для возможности облегчения его дальнейшей участи.

<…> через десять дней пришел ответ от Генерального прокурора, в котором сообщалось:

«Ваша жалоба от 5 января 1954 г., адресованная Генеральному прокурору СССР по делу Бабеля И. Э., поступила в Главную военную прокуратуру и проверяется. О результатах вам будет сообщено» (А. Пирожкова. С. 419–420).

Свои отзывы о Бабеле следователю Главной военной прокуратуры дали Екатерина Пешкова, Илья Эренбург и Валентин Катаев.

30 января. В «Литературной газете» (с. 3) статья Виталия Василевского «С неверных позиций» – достаточно спокойная, без грубых политических обвинений критика статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе».

Отвечая Владимиру Померанцеву, которого встревожили первые кривотолки о его статье, Александр Твардовский пишет (23 января):

Право же, зачем Вам беспокоиться насчет того, что где-то кто-то собирается возразить Вам в печати (этому помешать нельзя, и было бы очень плохо, если бы можно было помешать и мы бы этим воспользовались), а где-то руководящий (в объеме Союза писателей) товарищ обронил «ярлычковую» фразу по поводу Вашей работы. Да бог с ними. Живите и радуйтесь, что Ваше слово прозвучало так значительно, задело за живое, вызывает суждения и возражения (может быть, и не только сплошь несправедливые) и производит некое «движение воды». Я говорю в подобных случаях: это и есть нормальная литературная жизнь (А. Твардовский в жизни и литературе. С. 120).

Февраль

1 февраля. Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко, министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов и министр юстиции СССР К. П. Горшенин направляют первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву «совершенно секретную» докладную записку, где сказано:

По имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым Совещанием, Военной Коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 человек, в том числе:

к ВМН[44] – 642 980 человек,

к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже – 2 369 220 человек,

в ссылку и высылку – 765 180 человек.

Из общего количества арестованных, ориентировочно, осуждено: 2 900 000 человек – Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым Совещанием; 877 000 человек – судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной Коллегией (ГА РФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 450. Л. 149).

Для пересмотра дел и принятия необходимых решений по ним сочтено целесообразным образовать Центральную комиссию, а также республиканские, краевые и областные комиссии. К письму приложены проекты постановления Президиума ЦК КПСС о пересмотре дел лиц, осужденных за контрреволюционные преступления; план работы Центральной комиссии; график рассмотрения уголовных дел и др.

Соответствующее постановление будет принято 4 мая.

3 февраля. Из письма Александра Твардовского Михаилу Шолохову:

Большое спасибо тебе за начальные главы «Целины» <…> Там много прекрасных страниц, но есть, на мой взгляд, места, не вполне достойные твоего пера, некоторый излишек с петухами, несколько фальшивоватый приезд секретаря райкома в поле, может быть некоторый перебор комико-эротических (прошу прощения) положений <и> выражений, но главное в том, что этого куска мало. Еще бы столько, да полстолько, да четверть столько, как говорится, и мы могли бы говорить о запуске вещи. Жду с понятным нетерпением добавки (А. Твардовский в жизни и литературе. С. 122).

«Не дождался, – комментирует шолоховский биограф. – Горяч вешенец – вышел из редколлегии в знак протеста» (В. Осипов. С. 415)[45]. Так что вторая книга «Поднятой целины» будет полностью и – с беспрецедентным нарушением журнальных традиций – почти одновременно печататься в журналах «Нева» (1959, № 7; 1960, № 2), «Дон» (1959, № 7; 1960, № 2) и «Октябрь» (1960, № 2–4).

8 февраля. В Записке отдела науки и культуры ЦК КПСС о «нездоровых» настроениях среди художественной интеллигенции докладывается:

Мысль о том, что Постановление ЦК ВКП(б) о музыке устарело, получила широкое распространение среди композиторов. Такое мнение разделяет, в частности, секретарь Союза советских композиторов т. Шапорин.

Композитор Хачатурян поместил в журнале «Советская музыка» (№ 11 за 1953 год) статью «О творческой смелости и вдохновении». В этой статье Хачатурян ратует за «свободу творчества» против «руководящих указаний» в области искусства. <…>

На открытом комсомольском собрании в Московском Союзе художников (МОСХ) в декабре 1953 года тт. Неменский, Лемпорт, Колесников и другие выдвинули предложение организовывать выставки без жюри и помещать на них все, что принесут художники.

<…> По сообщению секретарей Правления СП СССР тт. Суркова и Полевого, часть литераторов, критиковавшихся в свое время за серьезные идейные ошибки в творчестве и примыкающих к ним, откровенно высказывает настроения реваншизма и веры в какой-то «идеологический НЭП». Тов. Полевой сообщил, что эти настроения усилились в связи с намерением т. Фадеева, ставшим широко известным, объявить на прошедшем XIV пленуме Правления ССП «прощение» всем ошибавшимся писателям (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 198–199, 200).

12 февраля. Умер Дзига Вертов (Давид Абелевич Кауфман; род. в 1895).

«Последние годы он не работал, его окончательно сломала космополитическая экзекуция», – 15 февраля записывает в дневнике Василий Катанян (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 118).

В Большом театре премьера балета Сергея Прокофьева «Сказ о каменном цветке» (позднее известен под названием «Каменный цветок»). Дирижер Юрий Файер, балетмейстер – Леонид Лавровский. В роли Катерины – Галина Уланова, в роли Хозяйки Медной горы – Майя Плисецкая.

15 февраля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

<…> говорили о Пономаренко: ушел. Вместо него, говорят, назначен Александров. «Говорят, он дон Жуан», – сказал я. – «Знаю! – отозвался Валентин Петрович <Катаев>. – Мы с ним вдвоем состязались из‐за одной замечательной дамы» (К. Чуковский. Т. 13. С. 166).

Отвечая Бертольду Брехту, Илья Эренбург сообщает, что он «поставил вопрос о вступлении советских писателей в Пэн-клуб перед секретариатом Союза Советских писателей» (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 389).

19 февраля. По инициативе Н. С. Хрущева при праздновании 300-летия Переяславской Рады в знак вечной дружбы русского и украинского народов, «учитывая общность экономики, территориальную близость и тесные хозяйственные и культурные связи между Крымской областью и Украинской ССР», принят Указ Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области (полуострова Крым) из состава РСФСР в состав УССР. Этот указ утвержден Законом СССР от 24 апреля.

22 февраля. Из дневника Корнея Чуковского:

Вчера мы с Колей <Николаем Чуковским> были у Федина. Опять разговор о «гужеедах», взявших в Союзе верх и называющих «эпоху Пономаренко» – идеологическим нэпом… Рассказывал о мытарствах Твардовского и Шолохова. Твардовский представил начальству продолжение «За далью даль» (для III кн<ижки> «Нового Мира») – и там два места сочтены подлежащими удалению. Шолохова вся вторая часть «Поднятой целины» – вся ее история (К. Чуковский. Т. 13. С. 167).

23 февраля. Секретариат ЦК КПСС решил:

1. Принять предложение Союза советских писателей СССР о выдвижении в качестве кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1953 год писателя Шолохова М. А.

2. Согласиться с представленным Союзом советских писателей текстом ответа писателя Сергеева-Ценского Нобелевскому комитету при Шведской академии…

3. Внести на утверждение Президиума (Документы из архива ЦК КПСС по Нобелевскому делу М. А. Шолохова. С. 237).

24 февраля. В Ленинградском Большом драматическом театре имени М. Горького премьера спектакля по пьесе Леонида Зорина «Гости», постановка Василия Меркурьева и Ирины Мейерхольд[46].

27 августа в докладе Ф. Р. Козлова на пленуме Ленинградского обкома этот спектакль по «политически вредной» и «клеветнической» пьесе будет подвергнут уничтожающей критике.

25 февраля. Президиум ЦК партии утверждает решение Секретариата ЦК о выдвижении Михаила Шолохова на Нобелевскую премию.

Журналы в феврале

В «Знамени» (№ 2) статья Людмилы Скорино «Разговор начистоту: (По поводу статьи В. Померанцева „Об искренности в литературе“)». Из статьи:

Нет, согласиться с Вами, товарищ Померанцев, нельзя, так как, сами того, очевидно, не замечая, Вы зовете нас не вперед, а назад.

<…> Обличительный пафос у Вас носит какой-то условный характер, а человеческие «пороки» предстают некими абсолютными категориями. Отсюда и возникает у Вас призыв к писателям «проверять», не обойдены ли в их книгах «затаенные скверности жизни», не смягчают ли они «пороки и болезненные явления, имеющие распространение в обществе».

Это направление внимания в сторону «затаенного» и «болезненного» едва ли можно признать здоровым. <…>

Нет, товарищ Померанцев, Ваши теоретические предпосылки не верны, а оценка явлений литературы, если говорить напрямик, узка и жеманна: у Вас получилась искаженная картина литературы, потому что Вы подошли к ней с идеалистических позиций (с. 171, 173–174).

В «Новом мире» (№ 2) памфлет Мих. Лифшица «Дневник Мариэтты Шагинян», где, в частности, сказано, что ей

давно пора оставить сокращенный метод изучения жизни.

<…> Настоящая беда заключается в том, что писательница готова рассуждать на любую тему, совершенно не зная ее. При всем уважении к Мариэтте Шагинян как не сказать об этом? Мы не виноваты; это сама писательница не дорожит своим литературным именем (с. 211, 230).

В «Театре» (№ 2) драма в 3 действиях Леонида Зорина «Гости».

В трех поколениях одной семьи прочерчивались закономерности времен: дед – старый большевик, анахронизм; отец – переродившийся аппаратчик; сын дружит с дедом и стыдится отца. Ему отвратительна фальшь, с которой он в семье сталкивается на каждом шагу.

Специальное заседание коллегии Министерства культуры занималось разгромом этой пьесы. Тогдашний министр Александров объявил пьесу Зорина враждебной (Р. Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 209–210).

Март

5 марта. В годовщину смерти И. В. Сталина на первой полосе «Правды» его большой портрет и передовая статья «И. В. Сталин – великий продолжатель дела Ленина». На второй полосе – статья академика Г. Александрова «Могучая сила творческого марксизма», где превозносится «коллективный разум партии». Дифирамбы, которые раньше предназначались Сталину, переадресовываются партии и ее нынешнему руководству:

Животворный источник могущества Коммунистической партии – ее неразрывная связь с народом; источник силы советского народа – партия коммунистов, ее мудрая политика, ее марксистско-ленинское руководство.

Годовщина смерти Сталина 5 марта 1954 г. была отмечена более чем скромно. Накануне на предприятиях и в агитпунктах состоялись беседы, посвященные его памяти. Но зато обошлись без торжественно-траурного заседания в Большом театре (Власть и оппозиция. С. 189).

По предложению второкурсника Игоря Дедкова студенты факультета журналистики МГУ открывают очередную лекцию минутой молчания в память об И. В. Сталине.

Как спустя десятилетия вспоминает Дедков,

первая реакция на перемены была такая. Когда имя Сталина исчезло со страниц газет – а оно очень быстро отовсюду исчезло, появилась уже и формулировка «культ личности», – тогда у многих людей, и особенно у молодых, не слишком много что знавших, было задето как бы чувство справедливости. Как же так?! То он заполнял собой все газеты, всё пространство, все на него молились… Вы же молились, все начальники, все руководители страны, это же вы там кричали Осанну, а что теперь вы молчите?! И когда появились переводы из «Женьминьжибао» (в «Правде» были подвальные публикации), статьи по этому поводу, то мы в них находили какую-то отдушину. Потому что было критическое отношение к этому постепенному отходу от Сталина (И. Дедков. Наше живое время. С. 33–34).

6 марта. На имя С. Н. Сергеева-Ценского направлено письмо из Стокгольма:

Нобелевский Комитет Шведской Академии с интересом принял Ваше предложение присудить Нобелевскую премию М. А. Шолохову.

Так как предложения должны поступать к нам не позднее 1‐го февраля, Ваше предложение дошло до нас слишком поздно, чтобы быть обсуждаемым за нынешний год. Однако Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год[47] (Документы из архива ЦК КПСС по Нобелевскому делу М. А. Шолохова. С. 239).

9 марта. Министром культуры СССР назначен Георгий Александров, известный и участием в составлении книги «Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография» (М., 1939), и уже, в должности министра культуры, организацией притона для сексуальных утех высокопоставленных партийных функционеров.

13 марта. Указом Президиума Верховного Совета СССР образован Комитет государственной безопасности СССР. Его председателем назначен генерал-полковник И. А. Серов.

Не позднее 14 марта. Борис Полевой доводит до сведения секретаря ЦК КПСС Б. Н. Поспелова,

что у ряда писателей, критиков, в том числе и у коммунистов, появилось странное и совершенно превратное мнение о своеобразной перенастройке в нашей политике в области идеологии и о якобы совершающемся в нашей литературе этаком «нэпе». <…>

Вслед за позорной статьей А. Гурвича, напечатанной в свое время в «Новом мире», в этом же журнале одна за другой были опубликованы уже совершенно похабные статьи «Об искренности в литературе» В. Померанцева и «Дневник Мариэтты Шагинян» М. Лившица[48]. «Вопросы философии» опубликовали в середине прошлого года статью Галины Николаевой «О специфике художественной литературы», и, наконец, в «Знамени» была опубликована статья Ильи Эренбурга, которую, конечно, я не сравниваю с уже приведенными, но содержащая ряд ошибочных положений в том же роде.

<…> Внутри страны, в писательских организациях Москвы и Ленинграда, вокруг этих статей начинает группироваться отсталая часть писателей <…> (Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 206, 207).

16–26 марта. Первый фестиваль итальянских фильмов в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик.

17 марта. В «Комсомольской правде» (с. 3) письмо аспирантов МГУ С. Бочарова, В. Зайцева и В. Панова, преподавателя Ю. Манна и студента А. Аскольдова, где говорится, что, хотя В. Померанцев нечетко ставит многие важнейшие положения, и прежде всего вопрос о партийности литературы, его статья «Об искренности в литературе» может, тем не менее, стать поводом для обсуждения общих вопросов советской литературы[49].

С удовольствием, – в дневнике обращает внимание на эту публикацию Сергей Дмитриев, – отмечу статью в той же «Комсомольской правде» «Замалчивая острые вопросы». Это письмо в редакцию аспирантов МГУ, преподавателя и студента МГУ. Авторы справедливо подняли голос против административного наскока «Литературной газеты» на статью Померанцева «Об искренности в литературе». Авторы правы, считая помянутую статью небезошибочной. Но еще более они правы, считая ее в основе полезной и острой. Хорошо, что по адресу «Литературной шавки» стали раздаваться голоса разумные (Отечественная история. 1999. № 6. С. 123).

На той же странице фельетон А. Суконцева и И. Шатуновского «За голубым забором», высмеивающий чванство и барские замашки Николая Вирты и других (не названных по имени) деятелей культуры. На эту публикацию Александр Раскин откликнулся эпиграммой, объединив Н. Вирту и А. Сурова (323 эпиграммы. С. 88):

Попали оба в оборот,

Хотя у них различен метод:

За голубым забором тот,

И под любым забором – этот.

Конечно, – процитируем дневниковую запись Сергея Дмитриева от 27 марта, – нетактичные люди всегда были и будут. Видимо, и Вирта к ним принадлежит. Интереса в этом нет. Интерес в другом: авторы, сами того не подозревая, показали стиль жизни определенного слоя (вернее, прослойки) наших деятелей культуры, партработников и разных там депутатов. Правяще-буржуазно-бюрократическая верхушка (Отечественная история. 1999. № 6. С. 122–123).

18 марта. Из дневника Сергея Дмитриева:

В «Литературной газете» редакционная статья «Об издании современной зарубежной литературы». Смысл ее – призыв к некоторому приоткрытию того железного занавеса, который так старательно создавался нами в 1947–1952 гг. Дело с борьбой против проникновения «растленной культуры Запада» дошло до того, что СССР оказался в положении сектанта-фанатика, не видящего ничего вокруг себя из‐за собственного нежелания видеть что-либо, кроме самого себя. Наши представления об окружающем зарубежном мире не имели никакой объективной ценности. Мы видели не то, что есть за рубежом, а то, что мы желали там видеть. Если же при всем нашем желании нужного нам увидеть было нельзя, тогда мы заявляли, что в данном месте (стране, народе) ничего нет, кроме маразма и тупика. А результат такой политики – потеря чувства действительности, неспособность понять сложную картину мира, сложную картину общественной и идейной борьбы.

Газета настолько расхрабрилась (разумеется, заручившись разрешением на храбрость), что даже призывает издавать «значительные произведения и таких писателей капиталистических стран, которые хотя и не занимают отчетливо выраженной прогрессивной позиции, но правдиво изображают зарубежную действительность». Тэк-тэк-с!! Значит, додумались до того, что поняли возможность для писателя не занимать отчетливо выраженной прогрессивной позиции и в то же время правдиво изображать действительность. Как же нужно было отупеть, чтобы с серьезным видом провозглашать такие всему миру искони известные истины! (Там же. С. 121).

20 марта. В «Литературной газете» (с. 3–4) двухподвальная статья Бориса Рюрикова «О богатстве искусства» – резкая критика статьи В. Померанцева и письма С. Бочарова, В. Зайцева и других в ее защиту.

24 марта – 25 апреля. В выставочных залах МОСХа проходит первая Выставка произведений молодых московских художников. Среди прочих, свои работы экспонируют Гелий Коржев, Борис Биргер[50], Эрнст Неизвестный, Леонид Берлин и др.

30 марта. Александр Фадеев пишет письмо в Воениздат, где сказано:

Можно рекомендовать читателю первую книгу романа В. Гроссмана «За правое дело»…

Как известно, первый, напечатанный в журнале «Новый мир» вариант книги вызвал острую дискуссию. Первоначальные высокие оценки романа на обсуждении в Союзе писателей, а также в отдельных статьях в печати были необъективны. Одни исходили из действительно больших достоинств романа, но не вскрывали некоторых присущих ему серьезных ошибок, заслонявших и местами искажавших его идейный замысел. Однако в последовавшей затем критике идейных ошибок романа были допущены серьезные перегибы. Статья в журнале «Большевик» и статья М. Бубеннова фактически зачеркивали роман. Отдельные перегибы имели место и в той части критики, которая видела достоинства романа. Автор этих строк очень сожалеет, что в его статье в «Литературной газете» («Некоторые вопросы работы Союза писателей») тоже были допущены неоправданно резкие оценки, вызванные преходящими и устаревшими обстоятельствами литературной дискуссии того времени.

На XIV пленуме Правления Союза писателей мною были сделаны первые попытки оценить роман объективно. <…>

В целом это – большое, значительное произведение, плод многолетнего труда, произведение, полное глубоких размышлений, написанное хорошим языком и радующее читателя правдивыми картинами жизни (цит. по: С. Липкин, А. Берзер. С. 243–244).

31 марта. В Ленинградском театре драмы имени А. С. Пушкина премьера спектакля «Гамлет» в постановке Григория Козинцева. Перевод Бориса Пастернака, музыка Дмитрия Шостаковича, в заглавной роли – Бруно Фрейндлих.

Спектакль великолепный, – 11 апреля сообщает Пастернаку Ольга Фрейденберг, – но без Шекспира. Гамлета ставят, как современную психологическую реалистическую драму (Переписка Бориса Пастернака. С. 280–281).

Апрель

1 апреля. Выступая на заседании Комитета по присуждению Сталинских премий, Тихон Хренников дает оценку 10‐й симфонии Дмитрия Шостаковича:

Мне представляется, что герой этого произведения – какой-то перепуганный интеллигент, который боится жизни. Жизнь ему представляется каким-то страшным кошмаром, от этого он кричит, вопит, потому что симфония наполнена невропатическими спазмами, и ему всё окружающее представляется в каком-то таком свете, из которого даже выхода не существует, а отдельные просветления, которые есть в музыке – и то какого-то инфантильного порядка…

Эта симфония никогда не может являться отражением нашей действительности, а это кривое зеркало нашей действительности…

6 апреля. В «Литературной газете» (с. 2) статья Федора Гладкова «Об этике писателя», в которой осуждены «буйствующее пьянство драматурга А. Сурова», хулиганское поведение романиста А. Волошина, который «за короткий срок сменил четырех жен», казнокрадство бывшего председателя правления ССП Бурят-Монголии Ц. Галсанова, а также поддержан упрек, высказанный Н. Вирте в фельетоне «За голубым забором».

Здесь же двухподвальная статья Бор. Агапова Б. Рюрикова «Против снобизма в критике» – резкое осуждение статьи М. Лифшица «Дневник Мариэтты Шагинян».

7–25 апреля. Первые гастроли французского театра «Комеди Франсэз» в Москве и Ленинграде.

Приглашение в Москву «Комеди франсэз» и переговоры о приглашении миланской оперы «La Scala», – записывает в дневник Сергей Дмитриев, – как будто бы свидетельствуют о желании слегка познакомить советских туземцев с театром Западной Европы.

Все эти отдельные меры – робкие попытки проделать в железном занавесе хотя бы маленькие дырки (Отечественная история. 1999. № 6. С. 121).

В 1954 году на сцене Малого театра состоялись гастроли «Комеди Франсез». Это была сенсация, – вспоминает Михаил Козаков. – На галерке третьего яруса я смотрел «Сида» и был счастлив, что проник туда с другими студентами, прорвавшими ряды билетеров Малого театра. Блистательный Андре Фальконе, игравший Родриго, декламировал стих Корнеля по всем правилам французской академии и казался мне прекрасным хотя бы уже потому, что читал монологи по-французски. Изнемогая от жары на верхотуре, затаив дыхание, мы с восхищением слушали красивую, совершенно непонятную нам французскую речь стопроцентного героя-любовника, гулявшего по вертикали голосовой партитуры от бархатных низов до звонких верхов, и даже не подозревали, что у себя на родине академическое искусство Дома Мольера уже давно вызывает раздражение у Жана Вилара, который это искусство иначе как мертвечиной не называет (М. Козаков. Актерская книга. Т. 1. С. 128–129).

В «Комеди Франсез» меня, воспитанного на отечественных традициях, поразило само существование иной культуры, внятно, резко отличающейся от нашей. <…> Чтобы попасть в Малый театр на «Комеди Франсез», люди ломали двери – я сам это видел (О. Табаков. С. 105).

У нас[51] гастролирует театр Французской комедии. За билетами дежурят ночами <…> Азарт охватил всех (Е. Шварц. Живу беспокойно… С. 386).

10 апреля. Из дневника Василия Гроссмана:

Фадеев мне сообщил, что струсившие издатели обратились в ЦК и Гл. Полит. Упр-ние, где им предложили получить отзыв Союза ССП о книге (цит. по: А. Фадеев. Письма и документы. С. 190).

11 апреля – 5 июня. В «Огоньке» первые главы второй книги романа Михаила Шолохова «Поднятая целина».

Сейчас, – 19 апреля прокомментировала в дневнике Лидия Чуковская, – Шолохов уже ничем не отличается от Панферова: тот же выдуманный русский язык, та же внутренняя душевная грубость (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 115).

Не позднее 19 апреля. В Доме композиторов в течение трех дней идет дискуссия о 10‐й симфонии Дмитрия Шостаковича.

Как указано в докладной записке Отдела науки и культуры ЦК КПСС,

особого внимания заслуживают высказывания некоторых ораторов, пытавшихся связать «защиту» Шостаковича с более общими вопросами развития советского музыкального искусства.

<…> настойчиво говорили о необходимости «открыть двери» для произведений, осужденных ранее общественностью – 8 и 9 симфоний и других сочинений, подвергнутых широкой критике за их формалистический язык, чуждый народу круг образов.

В таких выступлениях ораторы явно пытались намекнуть, что «времена теперь другие», что постановление ЦК КПСС об опере «Великая дружба» В. Мурадели «не действует» и т. д. <…> как уже говорилось, не были отмечены недостатки последнего сочинения Шостаковича, его односторонний трагизм, мотивы одиночества и т. д. <…>

Нельзя не отметить правильного по содержанию и скромного по форме выступления в заключение дискуссии самого Шостаковича, который отметил, что он постарается учесть ошибки и сделать все, что требует народ от советского композитора (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 213).

20 апреля. Премьера фильма Михаила Калатозова «Верные друзья».

21 апреля. Советский Союз вступает в ЮНЕСКО.

25 апреля. Умерла Лидия Николаевна Сейфуллина (род. в 1889).

28 апреля. Президиум правления ССП СССР единогласно исключает из ССП А. Сурова, Ц. Галсанова, Н. Вирту, Л. Коробова[52] как людей, совершивших ряд аморальных и антиобщественных поступков, несовместимых со званием советского писателя[53].

В ноябре А. Суров будет лишен Сталинских премий, присужденных за присвоенные им пьесы других авторов (Я. Варшавского, Н. Оттена и А. Шейнина).

30 апреля. Верховный суд СССР по протесту Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко реабилитирует Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова, М. И. Родионова, П. С. Попкова и других видных партийных и советских чиновников, проходивших по так называемому «Ленинградскому делу».

Апрель. Подготовлено, но не принято постановление Совета министров СССР «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы за 1952 и 1953 гг.».

Предположительно, в апреле 1954 года <…> Н. С. Хрущев в последний момент отказался подписывать постановление. Как это происходило на самом деле – в доступных нам источниках не освещалось (Сталинские премии. С. 617).

Среди произведений, которым не досталась Сталинская премия, но позже была присуждена Ленинская, роман Леонида Леонова «Русский лес» (1957), цикл стихотворений «Моабитская тетрадь» Мусы Джалиля (1957, посмертно), 7-я симфония Сергея Прокофьева (1957, посмертно), документальный фильм Романа Кармена «Повесть о нефтяниках Каспия» (1960), книга Корнея Чуковского «Мастерство Некрасова» (1962).

Среди тех, кто будет в дальнейшем отмечен Ленинской премией за другие работы, Сергей Коненков, Галина Уланова (1957), Михаил Аникушин, Георгий Товстоногов, Дмитрий Шостакович (1958), Арам Хачатурян (1959), Сергей Бондарчук, Давид Ойстрах, Георгий Свиридов, Михаил Шолохов (1960), Вера Пашенная, Борис Пророков, Святослав Рихтер, Мартирос Сарьян, Александр Твардовский (1961), Владимир Фаворский (1962), Самуил Маршак (1963), Майя Плисецкая (1964), Леонид Коган, Игорь Моисеев (1965), художник Сергей Герасимов (1966, посмертно), Кара Караев (1967), Михаил Светлов (1967, посмертно), Густав Эрнесакс (1970), Тихон Хренников (1974), Аркадий Райкин, Дементий Шмаринов (1980), режиссер Сергей Герасимов, Сергей Образцов (1984).

Среди тех, кто был выдвинут в 1954 году на Сталинскую премию, но Ленинскую уже никогда не получит, Михаил Пришвин, Борис Горбатов, Валентин Катаев, Валентин Овечкин, Илья Эренбург, Всеволод Кочетов, Сергей Голубов, Юрий Герман, Ольга Форш, Иван Новиков, Вера Кетлинская, Вера Панова, Николай Шундик, Сергей В. Смирнов, Владимир Луговской, Мстислав Цявловский, Сергей Дурылин, Евгений Сурков, Борис Ярустовский, Михаил Ромм, Иван Пырьев, Александр Згуриди, Юрий Шапорин, Отар Тактакишвили, Арно Бабаджанян, Анатолий Александров, Виссарион Шебалин, Генрих Нейгауз, Александр Свешников, Вера Дулова, Федор Решетников, Василий Ефанов, Орест Верейский, Виктор Цигаль, Иван Жолтовский, Михаил Яншин, Николай Акимов, Сергей Юткевич, Валентин Плучек, Георгий Менглет, Александр Мелик-Пашаев, Николай Охлопков, Раиса Стручкова (Там же. С. 633–650).

Журналы в апреле

В «Знамени» (№ 4) «Стихи из романа в прозе „Доктор Живаго“» Бориса Пастернака[54]. Публикация сопровождена авторским предисловием:

Роман предположительно будет дописан летом. Он охватывает время от 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне.

Герой – Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг написанные в молодые годы, отделанные стихи, часть которых здесь предлагается и которые во всей совокупности составят последнюю, значительную главу романа[55].

Резко критически, обвинив Пастернака в «декадентстве», на эту публикацию откликнулись В. Ермилов статьей «За социалистический реализм» в «Правде» (3 июня)[56] и В. Назаренко статьей «Идейность поэтического образа» в «Литературной газете» (27 июля).

О предыстории этой публикации рассказывает Владимир Огнев:

Я работал тогда <в 1953 г.> в «Литературной газете» и уговорил начальство, Бориса Сергеевича Рюрикова, прекратить замалчивание Пастернака, напечатав цикл, вернее часть его, стихотворений десять, в газете. День, когда я принес из типографии набор (целую полосу!) был праздником. Но недолгим. Поздно ночью меня вызвал Рюриков. Остро отточенный карандаш навис над полосой. Борис Сергеевич был хмур. Он ткнул цветным карандашом в стихотворение «Рассвет»:

Ты значил всё в моей судьбе…

– Кто это? О чем это?

– «Мне к людям хочется, в толпу…», – заученно парировал я.

– При чем здесь толпа? Я спрашиваю, кто этот, что значит все в судьбе? Молчите? Да это же Христос! Нет, милые мои…

Цветной карандаш, разрывая бумагу, зачеркнул сначала «Рассвет», а потом и всю полосу…[57]

И уже в 1954 году, – продолжает В. Огнев, —

я встретил Павла Антокольского, разговор коснулся неудачной моей попытки напечатать Пастернака. Пока мы разговаривали, подошла Вера Инбер. Включившись в разговор, Инбер неожиданно заявила, что не все потеряно. Она отнесет стихи в «Знамя», где ее «слушается Вадим». В тот же день я передал ей синюю тетрадь, не веря, что Пастернака напечатает «реакционный» Кожевников, если либеральная «Литгазета» отказала.

Но чудо случилось. Стихи увидели свет (не все – только восемь)[58] (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 203–205).

В «Новом мире» (№ 4) литературные заметки Федора Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» – резкая критика «образцовых» произведений С. Бабаевского, Е. Мальцева, Г. Николаевой, Ю. Лаптева, С. Воронина, других писателей, которые не жалеют «розовой краски» и «колхозную жизнь, даже в будни <…> любят освещать праздничными фейерверками» (с. 213, 214).

Судя по дневниковой записи Абрамова от 3 января, статья вышла далеко не такой, какой ее в редакцию принес автор:

Смысл основных замечаний по моей статье сводится к тому, что она слишком правдива и беспощадна. В наших же журналах давно отвыкли от этого. Поэтому они просят сгладить углы, уравновесить недостатки положительной частью <…>. Дементьев предложил мне все ответственные выводы в статье подкрепить соответствующими цитатами из Маленкова и Хрущева (Л. Крутикова-Абрамова. Послесловие / Ф. Абрамов. Собр. соч. Т. 5. С. 595, 596).

Тем не менее

в статье Ф. Абрамова, – как сказано в докладной записке, подписанной секретарем ЦК КПСС П. Н. Поспеловым, – объявляются фальшивыми и перечеркиваются почти все крупные произведения последних лет о передовых людях колхозной деревни, о передовых колхозах, о перспективах развития колхозов. Защищая эту статью, А. Твардовский прямо заявил, что поскольку «нельзя убеждать колхозников средней полосы страны, что их положение превосходно», ошибкой журнала является лишь то, что она была опубликована поздно (цит. по: В. Огрызко. А судьи кто?!. С. 8).

В «Октябре» (№ 4) стихотворение Евгения Евтушенко «Мать Маяковского». 10 апреля в «Литературной газете» на это стихотворение откликнулся С. Ларин:

А как широки возможности поэзии, умеющей даже в приуроченных к дате строчках глубоко тронуть человеческое сердце! Маленькое стихотворение Евг. Евтушенко «Мать Маяковского» волнует не только потому, что как раз в эти дни газеты принесли печальное известие о смерти А. А. Маяковской, но и тем, что Евтушенко не боится передать человеческие черты поэта (с. 3).

Май

2 мая. На сцене Театра имени М. Н. Ермоловой в постановке Андрея Лобанова единственный раз прошел и был тут же запрещен спектакль по пьесе Леонида Зорина «Гости».

А. Твардовский впервые читает первый вариант поэмы «Теркин на том свете» в редакции «Нового мира». Присутствовали С. С. Смирнов, Б. Закс, И. Сац, В. Александров, Б. Сутоцкий, С. Караганова.

Все, – как 3 мая указал А. Твардовский в дневниковой записи, – в один голос говорили о значительности и т. п., заметно даже сдерживаясь от излишеств оценки в отношении автора-начальника. Думаем готовить к 7 кн. Что бог даст? (А. Твардовский. Дневник. С. 132).

По свидетельству Владимира Лакшина, поэма читалась автором

в редакции в присутствии Николая Асеева, Михаила Светлова, Веры Инбер и др. Поэму набрали, сверстали, но она стала предметом доноса по начальству и рассматривалась как антисоветская выходка, едва ли не с призывом к бунту. Кому-то удалось тогда убедить в злонамеренности автора даже Н. С. Хрущева, вообще-то Твардовскому симпатизировавшего (В. Лакшин. Твардовский в «Новом мире». С. 27–28)[59].

4 мая. Президиум ЦК КПСС принимает решение о создании Центральной и региональных комиссий по пересмотру дел осужденных за «контрреволюционные преступления».

Указано, что эти комиссии

в случаях незаконного осуждения, неправильной квалификации состава преступления, необоснованного направления в ссылку на поселение выносят постановления соответственно: об отмене решения по делу и полной реабилитации осужденного, о переквалификации состава преступления, о сокращении срока наказания, применении Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии», об отмене ссылки на поселение, а в отношении лиц, осуждение которых будет признано правильным, выносят постановления об отказе в пересмотре решения по делу.

Председателем Центральной комиссии назначен Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко (Реабилитация. Т. 1. С. 117).

Я возглавил Комиссию по реабилитации, – вспоминает А. И. Микоян. – Очень скоро пришел к выводу, что такими темпами, которыми шло дело через Генеральную прокуратуру, сотни тысяч людей умерли бы в лагерях, не дождавшись освобождения. <…> Мы решили, что надо освобождать людей, во-первых, на местах, разослав туда «тройки» (на этот раз с целью освобождения, а не осуждения), во-вторых, производить реабилитацию с немедленным освобождением прямо по статьям, которые заключенному инкриминировались. <…> В результате мы послали, кажется, 83 комиссии в наиболее крупные поселения ГУЛАГа. Туда же привозили заключенных с мелких объектов этой структуры. <…> Вызывали, например, всех, осужденных за вредительство, и объявляли им, что они реабилитированы, выдавали документы и освобождали, обеспечивали им транспортировку по домам. Или по статье за подготовку террористического акта против Сталина, либо кого-либо еще из правительства <…>. Так мы добились, что сотни тысяч людей были освобождены немедленно. Даже возникла необходимость в дополнительных пассажирских поездах (А. Микоян. С. 595, 596).

5 мая. В Ленинграде встреча Анны Ахматовой и Михаила Зощенко с английской студенческой делегацией. Из рассказа А. Ахматовой, записанного Л. Чуковской:

…они спросили: изменилась ли теперь литературная политика по сравнению с 46 годом? отошли ли от речи, от постановления? Отвечал Дымшиц. Мне было интересно узнать, что нет, ни в чем не отошли. Тогда отважные мореплаватели бросились в наступление и попросили m-r Зощенко сказать им, как он относится к постановлению 46 года? Михаил Михайлович ответил, что сначала постановление поразило его своей несправедливостью, и он написал в этом смысле письмо Иосифу Виссарионовичу, а потом он понял, что многое в этом документе справедливо… Слегка похлопали. Я ждала. Спросил кто-то в черных очках. Может быть, он и не был в очках, но мне так казалось. Он спросил, как относится к постановлению m-me Ахматова? Мне предложили ответить. Я встала и произнесла: «Оба документа – и речь товарища Жданова, и постановление Центрального Комитета партии – я считаю совершенно правильными».

Молчание. По рядам прошел глухой гул – знаете, точно озеро ропщет. Точно я их погладила против шерсти. Долгое молчание <…> Потом кто-то из русских сказал переводчице: «Спросите их, почему они хлопали Зощенке и не хлопали m-me Ахматовой?» – «Ее ответ нам не понравился…» – или как-то иначе: «нам неприятен» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 93–94).

На встрече писателей Зощенко и Ахматовой с оксфордскими студентами сидевший рядом с ней партийный литературный критик А. Л. Дымшиц успел шепнуть ей, что разгромное постановление 1946 года сохраняет свою полную политическую силу. Я помню, как сокрушалась тогда Анна Андреевна из‐за того, что не могла предупредить об этом Михаила Михайловича: он был отделен от нее сидящими в том же ряду другими сановными писателями. Нельзя же было к нему подойти на виду у всей публики (Э. Герштейн. С. 350).

Подробно изложив ход встречи, 27 мая секретарь Ленинградского обкома Н. Казьмин в докладной записке в ЦК КПСС констатировал:

Эта встреча не была согласована с областным комитетом партии. Работники областного комитета комсомола, зная о настроениях делегации английских студентов, также безответственно отнеслись к организации встречи с писателями. В дальнейшем предложено установить более строгий контроль за проведением мероприятий, связанных с приемом иностранных делегаций в Ленинграде (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 215–216).

Итак, <…> – пересказывает Вильям П. Эджертон слова Б. М. Эйхенбаума, – благодаря храбрости и честности Зощенко перед неуместным вопросом английских студентов, всю реабилитацию требуется начать с самого начала (Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. С. 340).

8 мая. Выступая перед ленинградскими партийными работниками, Н. С. Хрущев заявляет:

Вчера показали мне ваш стадион. Стадион замечательный. На этом стадионе висит огромный портрет товарища Маленкова, портретов других же членов президиума ЦК нет. Что такое культ личности? Это возвеличение одного человека, которому приписывают все существующие и несуществующие заслуги. Зачем нам нужно создавать какого-то «бога»? Ведь у нас все государственные вопросы решаются коллегиально. Все члены президиума ЦК в равной степени несут ответственность перед партией и страной. Если вы хотите выделить товарища Маленкова, то это неправильно, потому что и другие члены президиума также являются достойными руководителями нашего государства, как и товарищ Маленков… (цит. по: Л. Млечин. Фурцева. С. 164–165).

11 мая. В «Литературной газете» (с. 3) письмо в редакцию «Против монополии в скульптуре» Б. Баркова, Б. Бодрова, Н. Брацуна, В. Лемпорта, В. Сидура, Р. Силиса с жалобой на то, что Министерство культуры, благодаря системе закрытых конкурсов, все государственные заказы передает исключительно уже известным официальным скульпторам, а молодые вынуждены становиться их подмастерьями и поденщиками.

16 мая – 26 июня. Восстание политических заключенных в 3-м лагерном отделении Степного лагеря в поселке Кенгир, расположенном в центральной части Казахстана (ныне поселок находится в черте города Жезказган; в прежней огласовке – Джезказган). Неповиновение восставших сломлено вводом войск и танков в зону лагеря.

19 мая. Запись в дневнике Александра Твардовского:

Вчера – звонок Фадеева: были с Симоновым у Петра Ник-ча <Поспелова>. «Убедительно» критикует Померанцева, приводит цитаты, которые… и т. д. Словом, он [А. А. Фадеев] поддакнул («Хоть я не читал, но скажу») <…> (А. Твардовский. Дневник. С. 138).

Не позднее 22 мая. В секции прозы ССП на протяжении трех дней идет обсуждение романа Л. Леонова «Русский лес». В дискуссии наряду с писателями приняли участие ученые-лесоведы. В поддержку романа выступили К. Паустовский, А. Турков, А. Лейтес, З. Кедрина, Г. Колесникова и другие. Резко критиковал роман в более чем двухчасовой речи С. Злобин, проявив «крайнюю нетерпимость к „инакопишущему“ товарищу, отказываясь даже признать его реалистом». «Горячо, до запальчивости» возражал ему В. Орлов. Заключительное слово произнес сам Л. Леонов (Литературная газета, 22 мая. С. 2).

22 или 23 мая. Из письма Александра Твардовского Валентину Овечкину от 24 мая:

«Теркина» закончил, <…> читал в редакции с привлечением актива «хороших и разных» – человек 15–20. Успех был полный и невероятный по единодушию. Присутствовавшие здесь Владыкин и Кузнецов изъявили решительное желание получить рукопись на предмет рассмотрения в «Правде», – пусть из последнего ничего не выйдет, но интересно, что и эти тт. на минуту поддались общему гипнозу. Сегодня-завтра будет журнальная верстка «Теркина» – поэтому только не посылаю тебе машинописный экземпляр (А. Твардовский. Собрание сочинений. Т. 6. С. 431).

25 мая. Особой темой закрытого партсобрания ленинградских писателей явилось «ошибочное выступление» Михаила Зощенко на встрече с английскими студентами. В отчете «За глубокую идейность и высокое мастерство в творчестве писателей», 28 мая опубликованном газетой «Ленинградская правда», в частности, сказано:

Участники партийного собрания отмечали, что и среди ленинградских писателей есть люди, которые занимают явно неправильную позицию. До сих пор не сделал никаких выводов из постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» М. Зощенко. Факты последнего времени свидетельствуют, что М. Зощенко скрывал свое истинное отношение к этому постановлению и продолжает отстаивать свою гнилую позицию (с. 2).

Резкой критике на партсобрании подвергся также роман В. Пановой «Времена года». Роман, по мнению докладчика В. Друзина,

объективистский, отдает бытовщиной, он написан по формуле «так в жизни бывает». Писательница явно запуталась в изображении характеров некоторых своих героев, она не объясняет их поведения, их поступков.

Пример с Пановой, – заявил В. Кочетов, – показывает, какой большой вред приносит культ личности (Там же).

А вот секретарь Ленинградского обкома КПСС Н. Д. Казьмин сосредоточился на статье В. Померанцева «Об искренности в литературе»:

Друзин правильно сказал, что некоторые обиженные (типа Зощенко) стремятся сейчас вылезть и взять реванш. Особенно вредной в этом свете является статья Померанцева, которая всю советскую литературу объявляет неискренней. Это ложь. Наша советская литература не может быть неискренней. Померанцева поддерживают такие, как Абрамов и Лифшиц. Кому служат эти статьи? Американская пресса перепечатала статью Померанцева, и вы думаете, что это случайно? Нет, они расценивают ее как самое смелое выступление против партийной диктатуры в литературе. Нам, коммунистам, нельзя допускать того, чтобы такие статьи отрицательно и пагубно влияли на молодежь (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 438).

В «Правде» статья Алексея Суркова «Под знаменем социалистического реализма», обвиняющая «новомирских» критиков, которые «своими принципиально неправильными положениями наносят прямой ущерб развитию литературы» (с. 3).

Назвав эти обвинения «чистейшей демагогией», Федор Абрамов 27 мая заносит в дневник:

Зачем все это я записываю? Иной мерзавец, прочитав мои записки, пожалуй, еще скажет: «Ба! Да ему наша действительность не нравится». Так знайте же: я не хочу другой власти, кроме советской власти. Вне ее для меня нет жизни. Я за нее кровь пролил на войне, умирал с голоду. Но я хочу, чтобы у нас было меньше заблуждений, ошибок и произвола.

Я хочу, чтобы русский мужик жил лучше. Я хочу большой советской литературы (цит. по: А. Пинский. Значение искренности. С. 607).

26 мая. По приглашению Союза советских писателей в Москву прилетел Жан-Поль Сартр.

27 мая. В «Литературной газете» редакционная статья «Об одной фальшивой пьесе», указывающая, что

в пьесе Л. Зорина <«Гости»>, так же как и в некоторых других произведениях драматургии, есть бьющая на сенсацию мнимая острота, ложное разоблачительство, которое ведет к ложному, неправдивому освещению отношений в советском обществе (с. 3).

В «Правде» статья Всеволода Кочетова «Какие это времена?» – резкая критика романа Веры Пановой «Времена года»:

Хочется задать вопрос: почему В. Панова, писательница отнюдь не начинающая, почему она написала роман «Времена года», по духу его, по проблемам и персонажам лежащий вне нашего времени? Почему в ее романе оказались искаженными образы наших современников – советских людей, в особенности образы коммунистов? (с. 2).

3 июня Вера Панова направила Н. С. Хрущеву письмо с жалобой на несправедливую критику:

Я надеюсь, что ЦК КПСС оградит писателя, стремящегося честно выполнять свой долг перед партией и народом, от огульного охаивания и заушательской проработки (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 221).

Однако 27 августа травлю этого романа продолжил первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Ф. Р. Козлов, заявив в докладе на пленуме обкома КПСС «О состоянии и мерах улучшения идеологической работы в Ленинградской партийной организации», что

партийное бюро допустило захваливание нового романа В. Пановой «Времена года», когда отдельные писатели и критики стали выдавать его за образец художественного произведения о советской действительности. <…> Роман «Времена года» имеет серьезные недостатки, за что он справедливо был раскритикован (цит. по: М. Золотоносов. Праздник на станции Кочетовка // Литературная Россия, 22 июня 2012. С. 8).

Журналы в мае

В «Новом мире» (№ 5) статья Марка Щеглова «„Русский лес“ Леонида Леонова». В «Знамени» (№ 5) повесть Ильи Эренбурга «Оттепель»[60] (вторая часть – «Знамя». 1956. № 4).

В печати «Оттепель» неизменно ругали, – вспоминал Эренбург, – а на Втором съезде писателей в конце 1954 года она служила примером того, как не надлежит показывать действительность. В «Литературной газете» цитировали письма читателей, поносившие повесть. Я, однако, получил много тысяч писем в защиту «Оттепели» (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 338).

Название романа «Оттепель», – прокомментировал эту публикацию Давид Самойлов, – было намеком на то, что реформы общественной жизни являются лишь началом, что после оттепели нужно ожидать весны. Этот намек был понят и раздражил среду власти. Эренбург несколько просчитался. Несколько забежал вперед. Он пытался подтолкнуть на новые реформы, определить время как переходное. Власти же считали, что по линии общественных свобод сделано достаточно. Им ближе были авторы, провозгласившие не оттепель, а вечную весну, прямые идеологи нового класса, вроде Грибачева или Кочетова, которым нельзя отказать в точном сословном чутье и которые целой системой иносказаний старались одернуть и припугнуть деятелей либерализации. <…>

Старый слуга Эренбург просчитался. Он был переведен в состав официальной оппозиции и не раз подвергался критике. Будучи человеком казенным, он болезненно переживал свою отставку с места директора конторы либеральных идей (Д. Самойлов. Памятные записки. С. 446–447).

И вот, наконец, позднейшая оценка уже отставленного от дел Н. С. Хрущева:

Эренбург пустил в ход слово «оттепель». Он считал, что после смерти Сталина наступила в жизни людей оттепель. Такую характеристику того времени я встретил не совсем положительно[61]. Безусловно, возникли послабления. Если выражаться полицейским языком, то мы ослабили контроль, свободнее стали высказываться люди. Но в нас боролись два чувства. С одной стороны, такие послабления отражали наше новое внутреннее состояние, мы к этому стремились. С другой стороны, среди нас имелись лица, которые вовсе не хотели оттепели и упрекали: если бы Сталин был жив, он бы ничего такого не позволил. Весьма отчетливо звучали голоса против оттепели. А Эренбург в своих произведениях очень метко умел подмечать тенденции дня, давать характеристику бегущего времени. Считаю, что пущенное им слово отражало действительность, хотя мы тогда и критиковали это понятие.

Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивались ее: как бы из‐за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться. Подобное развитие событий возможно во всяком политическом деле. Поэтому мы вроде бы и сдерживали оттепель.

Что значит – захлестнет? Мы боялись потерять управление страной, сдерживали рост настроений, неугодных с точки зрения руководства, не то пошел бы такой вал, который бы все снес на своем пути. Опасались, что руководство не сумеет справиться со своими функциями и не сможет направлять процесс изменений по такому руслу, чтобы оно оставалось советским. Нам хотелось высвободить творческие силы людей, но так, чтобы новые творения содействовали укреплению социализма. Вроде того, что, как говорят в народе, и хочется, и колется, и мама не велит. Так оно и было (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 282–283).

Июнь

1 июня. На собрании секции московских драматургов, где выступали В. Ермилов, И. Кремлев, Г. Мдивани, И. Назаров, А. Симуков, К. Симонов, единодушно признано, что пьеса Л. Зорина «Гости» – серьезная идейная и художественная неудача автора, в ней искажена наша действительность, отсутствует реальная жизненная атмосфера советского общества.

В ряде выступлений подчеркивалось, что одной из главных задач советской литературы является задача создания боевой, острой политической сатиры, произведений, изображающих истинные жизненные конфликты (Литературная газета, 3 июня. С. 2).

Не позднее 3 июня

Секретариат правления ССП отметил, что редакция журнала «Октябрь» допустила грубую политическую ошибку, напечатав в № 4 за 1954 год примечание П. Вершигоры к его статье «Братья по оружию», огульно опорачивающее научный труд Академии Наук УССР «История Украинской ССР» и являющееся недостойным выпадом против целого коллектива ученых, работавших над книгой» (Там же).

Главный редактор «Октября» Федор Панферов и его заместитель Иван Падерин освобождены от своих обязанностей и выведены из состава редколлегии. Главным редактором журнала утвержден Михаил Храпченко.

3 июня. В «Правде» статья Владимира Ермилова «За социалистический реализм» (с. 4–5) – об ошибочных тенденциях в литературе и критике последнего времени (пьесы А. Мариенгофа «Наследный принц», И. Городецкого «Деятель», Л. Зорина «Гости», А. Сурова «Порядочные люди», стихотворение Б. Пастернака «Свадьба», роман Ф. Панферова «Волга-матушка река», статья В. Померанцева «Об искренности в литературе» и др.).

Снова, – заносит в дневник Сергей Дмитриев, – нудное повторение задов против декаданса (Мариенгоф, Пастернак за стихотворение «Свадьба» в последнем, 4-м, номере «Знамени», где этот поэт после ряда лет вынужденного молчания пискнул при содействии В. Инбер – заведующей отделом поэзии в этом журнале) и вульгарного социологизма (Суров, Панферов). Разумеется, заушательство «новое» Померанцеву, поборнику искренности, вполне ненужной для таких защитников соцреализма, как Ермилов. В самом деле, сколь опасно поучать писателей необходимости искренности, когда от них нужна прежде всего идейность! А идейность на практике – это политиканство, умение чуять, куда ветер дует. Уважение к искренности может только нюх, чутье товарищей писателей попортить (Отечественная история. 1999. № 6. С. 123–124).

В галерее на Кузнецком Мосту открытие единственной прижизненной выставки Степана Эрьзи после его возвращения в СССР в 1951 году.

«Одно могу сказать: очень хорошо! Приветствую Вас, Эрьзя!» – записал в книгу отзывов Сергей Коненков.

6 июня. В Москве на Советской площади (ныне Тверской), напротив Моссовета (ныне здания Мэрии Москвы) открыт скульптурный памятник «основателю города» князю Юрию Долгорукому. Авторы памятника – скульпторы С. М. Орлов, А. П. Антропов, Н. Л. Штамм, архитектурное оформление В. С. Андреева.

Спустя два года на это событие откликнулся Евгений Евтушенко в стихотворении «И другие»:

Я не люблю

в ее надменной ложности

фигуру Долгорукого

на лошади.

(Весь Евтушенко. С. 52)

9 июня. В «Известиях» статья Владимира Орлова «Против обывательщины», резко осуждающая «порочные» публикации, появившиеся в журнале «Театр», культивирующем «чуждые советской печати тенденции и нравы» (с. 2).

10 июня. Полагая, что его

новая поэма «Теркин на том свете» <…> только в силу некоего предубеждения была охарактеризована тов. П. Н. Поспеловым как «пасквиль на советскую действительность», как «вещь клеветническая», Александр Твардовский обращается к членам Президиума ЦК КПСС с письмом, где говорит, что он: «<…> решительно не согласен с характеристикой ее идейно-политической сущности, данной П. Н. Поспеловым. Пафос этой работы, построенной на давно задуманном мною сюжете <…> в победительном, жизнеутверждающем осмеянии „всяческой мертвечины“, уродливостей бюрократизма, формализма, казенщины и рутины, мешающих нам, затрудняющих наше победное продвижение вперед. Этой задачей я был одушевлен в работе над поэмой и надеюсь, что в какой-то мере мне удалось ее выполнить.

<…> Менее всего, конечно, мог я ожидать, что такой характер примет рассмотрение важных литературных вопросов в столь высокой инстанции.

Прошу Президиум Центрального Комитета уделить этим вопросам внимание и разрешить их по всей справедливости» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 226, 227).

10–11 июня. На партсобрании московских писателей с докладом выступает А. Сурков, подвергший жесткой критике «моральную распущенность» А. Сурова, Н. Вирты, Ф. Панферова, Л. Коробова, Ц. Галсанова, «пасквильные пьесы» А. Мариенгофа «Наследный принц», Л. Зорина «Гости», Н. Вирты «Гибель Помпеева», И. Городецкого «Деятель», Ю. Яновского «Дочь прокурора», Ф. Панферова «Когда мы красивы», «идейно-порочные статьи» В. Померанцева, Ф. Абрамова, М. Лифшица, М. Щеглова.

Их статьи – систематическая атака на многолетний плодотворный творческий опыт советской литературы, освещенный политикой партии в области литературы, это атака на основополагающие фундаментальные положения метода социалистического реализма (Литературная газета, 15 июня. С. 1).

Г. Николаева резко критикует сначала привлекшую ее своей мнимой смелостью статью В. Померанцева, которая направлена не против недостатков литературы, а против самой нашей жизни, заушательскую, но написанную с внешним блеском статью М. Лифшица, в которой явно чувствуется злорадство по поводу недостатков разбираемой книги (Там же. С. 2).

Собрание, как сказано в газетном отчете, не удовлетворило зачитанное заместителем главного редактора «Нового мира» А. Дементьевым заявление о признании редакцией своих ошибок. Выступавшие вслед за А. Дементьевым отметили недостаточность этого заявления. Н. Лесючевский, в частности, заявил, что редакция «Нового мира», главный редактор журнала А. Твардовский проявили «идейную незрелость», напечатав статью В. Померанцева. «А в том, как А. Твардовский игнорирует критику этой статьи и линии журнала, сказывается и его зазнайство» (Там же). В заключительном слове А. Сурков остановился на повести И. Эренбурга «Оттепель», подчеркнув, что, при всем осуждении ее недостатков, эту повесть «крупного писателя и общественного деятеля» нельзя ставить «в один ряд с клеветнической пьесой Л. Зорина „Гости“» (Там же).

13 июня. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был у меня Леонов. Говорит, что вместо Твардовского редактировать «Новый Мир» будет Ермилов (К. Чуковский. Т. 13. С. 170).

15 июня. На общем собрании ленинградских писателей с докладом выступает Валерий Друзин, подвергший критике статьи В. Померанцева и Ф. Абрамова, напечатанные в «Новом мире», повесть И. Эренбурга «Оттепель», роман В. Пановой «Времена года». Из воспоминаний Даниила Гранина о том, как на этом собрании прорабатывали Михаила Зощенко:

Доклад и прения и все прочее были увертюрой к тому, что предстояло, а предстояла проработка Зощенко за его заявление на встрече с английскими студентами. Все понимали, что именно из‐за этого на собрание приехали из Москвы К. Симонов и А. Первенцев. <…>

Суть, как я понял из доклада Друзина, сводилась к тому, что месяц назад, в мае на встрече с английскими студентами, они спросили Ахматову и Зощенко про их отношение к критике в докладе Жданова. На это Зощенко ответил, что с критикой в докладе он не согласен. Это ахнуло, как взрыв, посыпалось, затрещало… Ответ его прозвучал во всей западной печати, что было, конечно, «на руку классовому врагу». Как сказал Друзин, поведение Зощенко вообще стало «классовой борьбой в открытой форме» (Огонек. 1988. № 6. С. 9).

М. Зощенко, от которого потребовали объяснений, в частности, сказал:

Я не умею формально говорить. И на что вам мое формальное признание в ошибках?

<…> В газете было сказано о том, что я скрыл мое истинное отношение к постановлению Центрального Комитета и не сделал никаких выводов из указаний партии. Я не скрывал моего отношения. Я написал в 1946 году товарищу Сталину, что не могу согласиться с критикой всех моих работ, не все они таковы. <…> В моем заявлении с просьбой восстановить меня в Союзе я написал, что я во многом ошибался, делал оплошности, но я не согласен с тем, что я не советский писатель, и никогда им не был. Это было основное обвинение и в докладе – именно о том, что я не советский писатель, – не могу согласиться! <…>

Вот уже восемь лет мне трудно, почти невыносимо жить с этими наименованиями, которые повисли на мне, которые так унизили мое человеческое достоинство…

<…> Я не был никогда непатриотом своей страны. Не могу согласиться с этим! Не могу! <…> Вы же все знаете меня, знаете много лет, знаете, как я жил, как работал, что вы хотите от меня? Чтобы я признался, что я трус? По-вашему. Я должен признаться в том, что я мещанин и пошляк, что у меня низкая душонка? Что я бессовестный хулиган? <…>

У меня нет ничего в дальнейшем. Ничего. Я не собираюсь ничего просить! Не надо вашего снисхождения, ни вашего Друзина, ни вашей брани и криков. Я больше, чем устал! Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею (Там же. С. 9–11).

В отчете «Ленинградской правды», озаглавленном «Теснее связь с жизнью!», об этом собрании сказано:

Никого не могло удовлетворить путаное выступление М. Зощенко, свидетельствующее о том, что он до сих пор не только не разобрался в допущенных им ошибках, но и не осознал всей порочности своих позиций (с. 2).

Из отчета «Литературной газеты» (19 июня):

Попытка М. Зощенко оправдать свои порочные позиции, в свое время подвергшиеся справедливой партийной критике, вызвала единодушное осуждение всех участников собрания (с. 2).

Извлечение из стенограммы собрания опубликовано (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 230–247)[62].

14–20 июня. Фестиваль венгерских фильмов в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик.

20 июня. Исполком Международного ПЕН-клуба, рассмотрев предложение Союза писателей СССР направить своих представителей на XXVI международный конгресс, проходивший в Амстердаме, постановил:

Любое предложение советских писателей об организации русского центра будет встречено с интересом в духе традиции Пенклуба (Вопросы литературы, 1996, январь – февраль, № 1. С. 228).

21 июня. Василий Шукшин становится кандидатом в члены КПСС.

24 июня. В «Литературной газете» (с. 2–3) статья Николая Лесючевского «За чистоту марксистско-ленинских принципов в литературе» – резкая критика статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе». Указано, что «проникновение подобной статьи в печатный орган Союза советских писателей – серьезный сигнал, над которым следует очень задуматься руководству Союза писателей».

29 июня. Степан Злобин обращается к Н. С. Хрущеву с письмом, где говорится:

В Союзе советских писателей сложилась групповщина бюрократической верхушки руководства, с круговою порукой чисто приятельского значения. Сегодня перед «угрозою» Второго писательского съезда эта групповщина все более сплачивается, и главный застрельщик и организатор этой группочки администраторов тов. А. А. Сурков стремится превратить Второй писательский съезд в послушную парадную говорильню <…>

Ведь то, что кричат сейчас Сурков и др. о вредности критической линии «Нового мира» – это не принципиальная борьба, а склочническая драка Суркова против Твардовского. Так об этом писатели и говорят, так это и понимают, но потерпевшей-то в этой драке будет наша советская литература! Можно ли это допустить? <…>

Лицемерить и лгать больше нельзя. Партия, жизнь всей нашей страны, интересы советских людей требуют от нас правды, а руководство Союза советских писателей создает атмосферу, когда в кулуарах писатели говорят одно, а публично вынуждены говорить другое под угрозой получить от Суркова с его друзьями клеймо на лоб (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 253, 255, 256).

Июнь. На площади Маяковского в здании, в котором был когда-то ресторан «Альказар», а затем работал Театр сатиры, открывается Московский государственный театр эстрады под руководством Николая Смирнова-Сокольского.

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6) повесть Владимира Тендрякова «Не ко двору».

«Прочел повесть Тендрякова в „Н.М-6“ – понравилась мне, хотя бы потому, что прочел ее, не скучая, а с увлечением, – 3 августа откликнулся Василий Гроссман в письме к Семену Липкину. – Он хорошо передал глубокую, лежащую под „конфликтом“ драму – дочь не пожелала жить по законам мужа, а осталась верна – закону и сердцу – отца и матери. Это тысячелетняя драма. Вообще он молодец – но мне кажется, что ситуации его дышат жизнью больше, чем характеры» (Знамя. 2016. № 6. С. 133).

Июль

1 июля. Совет министров СССР принимает постановление о введении совместного обучения в школах Москвы, Ленинграда и других городов.

В «Литературной газете» редакционная статья «О критическом отделе журнала „Новый мир“» – резкая критика статей В. Померанцева, Ф. Абрамова, М. Лифшица, М. Щеглова. Подчеркивается, что это – «нигилистические эстетские выступления. Они не содействуют росту нашей литературы, а, напротив, способны затормозить, задержать ее» (с. 3).

2 июля. Александр Фадеев направляет Василию Гроссману телеграмму:

За правое дело сдается печать обсуждения секретариате союза не будет тчк вопрос решен положительно и окончательно крепко жму вашу руку Фадеев (А. Фадеев. Письма и документы. С. 189).

Генеральный секретарь Пен-клубов Давид Карвер отсылает в адрес Константина Симонова письмо с информацией о решении исполкома Международного Пен-клуба от 20 июня и приглашением к сотрудничеству.

От ответа на это письмо К. Симонов уклонился (Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 231).

6 июля. Отдел науки и культуры ЦК КПСС направляет Н. С. Хрущеву и П. Н. Поспелову записку «О состоянии советского изобразительного искусства», где, в частности, говорится:

В связи с ослаблением идейно-воспитательной работы за последнее время среди художников оживились формалистические и эстетские настроения. При обсуждении художественных выставок поднимаются на щит художники, еще не преодолевшие формалистических пережитков в своем искусстве (А. Дейнека, С. Герасимов, М. Сарьян, А. Матвеев, А. Гончаров и другие). <…>

Эстетски настроенные художники и критики тенденциозно раздувают значение творчества скульптора Эрьзи, находящегося под сильным влиянием буржуазно-модернистского искусства. <…>

Особенно обнаженно нездоровые эстетские настроения в отношении советского искусства выражены в повести И. Эренбурга «Оттепель». <…> Приверженность И. Эренбурга к французской «модной» живописи известна. В защиту этого искусства он и выступает в повести «Оттепель» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 260).

7 июля. Принято постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения», где отмечено, что

этот важнейший участок идеологической работы находится в запущенном состоянии. <…>

Неудовлетворительно занимаются научно-атеистической пропагандой Министерство культуры СССР и Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний. Лекции и доклады на атеистические темы читаются крайне редко, причем количество этих лекций из года в год сокращается, идейно-научный уровень лекций очень низок. Особенно плохо ведется естественнонаучная пропаганда среди сельского населения. Слабо привлекаются к этому делу многочисленные кадры советской интеллигенции.

Совершенно недостаточно ведется научно-атеистическая пропаганда в печати. Центральные и местные газеты, общественно-политические и художественные журналы занимают позицию сторонних наблюдателей и за последнее время почти прекратили печатание популярных материалов, а центральные и местные издательства крайне мало издают книг и брошюр на научно-атеистические темы. <…>

В научно-атеистической пропаганде не используется кино. Новые научно-популярные и художественные фильмы на атеистические темы не выпускаются (Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. С. 428, 429, 430).

Вопрос о неопубликованной поэме А. Твардовского «Теркин на том свете» и публикациях журнала «Новый мир»[63] рассмотрен секретариатом ЦК КПСС[64].

Как рассказывает Александр Фадеев в письме от 8 июля к М. И. Твардовской, жене поэта,

и поэма и статьи в «Нов<ом> мире» были единодушно осуждены решительно всеми – и секретарями, и работниками аппарата, и присутствующими членами редколлегии «Нов<ого> мира», и секретарями ССП, и мною. Выступления, в общем, распадались на более или менее «агрессивные», то есть учитывающие только ошибки, и на более или менее объективные, то есть учитывающие весь путь Саши в литературе, в том числе и эти ошибки. К выступлениям последнего рода относились выступления двух Сашиных заместителей, Константина Александровича <Федина>, Константина С<имонова> и мое. И, конечно, наиболее объективным, широким и спокойным было выступление первого секретаря – и по отношению к Саше, и по отношению к журналу, и по отношению к Сашиным заместителям. Стало всем ясно, что здесь не «проработка», а желание установить правду-истину и дать всем, кто ошибался, перспективу (А. Фадеев. Письма и документы. С. 331–332).

Судя по стенограмме, Н. С. Хрущев, в частности, сказал:

Не может быть двух мнений – обсуждаемые статьи «Нового мира» и поэма Твардовского «Теркин на том свете» заслуживают осуждения.

<…> Трудно судить, с каких позиций критикует Твардовский. Одно ясно, что товарищ Твардовский человек политически незрелый.

<…> Как он мог это написать? Зачем он загубил хорошего солдата, послал Теркина на тот свет? Твардовский человек малопартийный! Возможно, на него подействовало членство в рев<изионной> комиссии ЦК? Возможно, он думает, что раз он член ревкомиссии ЦК, то сможет повлиять и на ЦК? ЦК никому своих прав не уступит.

Не стоит списывать Твардовского со счетов литературы. Надо повозиться с ним, но не уговаривать. Надо попытаться спасти его, если он сам к этому склонен.

Разгромного решения ЦК по журналу принимать не следует. Надо спокойнее пройти мимо этого случая. Мы настолько сильны, что никакие мертвые Теркины не потрясут устоев нашего государства (Дружба народов. 1993. № 11. С. 227, 228).

По настойчивым просьбам Твардовского Хрущев заново вернется к этому вопросу только 13 августа 1963 года, одобрив одновременную публикацию поэмы в «Известиях» и «Новом мире».

В этот же день первый секретарь правления ССП СССР Алексей Сурков вносит в ЦК КПСС предложение:

Во изменение ранее внесенного предложения о кандидатуре главного редактора журнала «Новый мир» взамен освобождаемого от работы А. Твардовского[65], Секретариат Правления ССП СССР просит утвердить главным редактором журнала «Новый мир» Друзина Валерия Павловича, ныне состоящего главным редактором журнала «Звезда».

Вопрос о назначении главного редактора в журнал «Звезда» Секретариат Правления ССП внесет дополнительно (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 789).

Это предложение, слух о котором распространился в Москве[66], принято не было, и 11 августа главным редактором «Нового мира» был назначен Константин Симонов.

8 июля. В «Литературной газете» статья Андрея Упита «Источник вдохновения и мастерства – жизнь», где напоминается, что

после исторических решений ЦК по идеологическим вопросам и выступлений А. А. Жданова, после этого резкого и освежающего ветра, советские писатели <…> еще настойчивее стремятся понять всю сложность и многообразие жизни государства и народа, черпать из нее материал для своего творчества, находить в ней источник нерушимого единства идейности и художественного мастерства (с. 2).

12 июля. Указом Президиума Верховного Совета СССР отменены персональные звания и знаки различия для работников гражданских министерств и ведомств.

13 июля. В «Комсомольской правде» (с. 2–4) статья А. Протопоповой «Сила положительного примера», призывающая писателей к созданию образа идеального героя:

Создание образа идеального героя выступает сегодня как один из коренных вопросов современной советской литературы (с. 2; выделено полужирным шрифтом).

Дискуссия об идеальном герое развернулась на страницах «Литературной газеты» в июле-ноябре 1954 года и нашла завершение на II съезде писателей. Большинство участников дискуссии отвергли концепцию «образцовых» героев в литературе и искусстве.

16 июля. В румынской тюремной больнице Тыргу-Окна умер Петр Константинович Лещенко (род. в 1898).

17 июля. В «Литературной газете» (с. 2–3) статья Константина Симонова «Новая повесть Ильи Эренбурга (окончание статьи – «ЛГ» от 2 июля. С. 2–3).

В конечном итоге <…> – суммирует свои замечания К. Симонов, – вся повесть, несмотря на некоторые хорошие страницы, представляется огорчительной для нашей литературы неудачей автора (20 июля. С. 3).

Александр Твардовский обращается к Н. С. Хрущеву с письмом:

Очень прошу Вас принять меня по вопросам, связанным с обсуждением работы журнала «Новый мир» и моей неопубликованной поэмы. Не откажите мне хотя бы в самой короткой беседе, поскольку речь идет не только о моей личной литературной судьбе, но и об общих принципиальных делах советской литературы (А. Твардовский. Дневник. С. 145).

В общественных науках, – заносит в дневник Сергей Дмитриев, – полная неясность с историей партии; совершенная запущенность в политической экономии (учебника нет, и будет ли он в ближайшее время?); издание сочинений Сталина замерло на 13‐м томе, касающемся событий не позднее января 1934 г. и изданном в 1951 г.

Конечно, и в деле науки единственным нужным советом могло бы быть одно: ученые, занимайтесь наукой, думайте и открывайте, что считаете нужным; не ждите указаний и догм. Увы, подобного отношения наша наука не будет иметь. Так же, как и литература (Отечественная история. 1999. № 6. С. 124).

18 июля. Опубликовано постановление Совета министров СССР «О введении совместного обучения в школах Москвы, Ленинграда и других городов».

Это решение, – 20 июля поясняет в дневнике Сергей Дмитриев, – кончает с одним из наследий военных лет. Раздельное обучение мальчиков и девочек было введено постановлением правительства СССР от 16 июля 1943 г. – в разгар войны. Введено, вероятно, не без влияния западноевропейского опыта (может быть, даже вражеского лагеря). В годы введения погон, воинских званий, министров, заигрываний с церковью логично было попробовать и раздельное обучение. Несомненно, что упразднение раздельного обучения вяжется с упразднением формальной логики (которая чуть-чуть было начала оживать), с отказом латинскому языку на место в школе. Но, впрочем, особого значения сама по себе эта мера не имеет. Любопытна она только как одно из проявлений бесконечного экспериментаторства над живыми людьми, столь типичного для всей нашей жизни. Как во времена Чаадаева – всё у нас в движении, всё неустойчиво, лишено традиций. Что у нас прочно? Трудно ответить (Отечественная история. 1999. № 6. С. 124–125).

23 июля. В «Правде» сообщение «В Верховном Суде СССР» о состоявшемся 2–7 июля процессе по обвинению М. Д. Рюмина.

Судебным следствием установлено, – говорится в сообщении, – что Рюмин в период его работы в должности старшего следователя, а затем и начальника следственной части по особо важным делам бывш. Министерства государственной безопасности СССР, действуя как скрытый враг советского государства, в карьеристских и авантюристических целях стал на путь фальсификации следственных материалов, на основании которых были созданы провокационные дела и произведены необоснованные аресты ряда советских граждан, в том числе видных деятелей медицины. <…>

Учитывая особую тяжесть вредительской деятельности Рюмина и тяжесть последствий совершенных им преступлений, Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Рюмина к высшей мере наказания – расстрелу.

Приговор приведен в исполнение (с. 4).

Принято «закрытое» решение Секретариата ЦК КПСС об освобождении Александра Твардовского от обязанностей главного редактора журнала «Новый мир». Завизировано членами Президиума ЦК 28 июля.

Выступая на совещании в ЦК КПСС, Валентин Катаев (судя по магнитофонной записи воспоминаний Александра Дементьева) заявил:

Да, товарищи, я должен сказать, что такого поведения, таких ошибок можно было ожидать от Твардовского. Я расскажу такой случай. Я написал путевой очерк о путешествии на машине из Москвы в Крым через Украину. Принес его Твардовскому. Твардовский прочитал и сказал мне:

– Ну, Валентин Петрович, это несерьезно. Вы что, не знаете, что происходит в стране, положения в сельском хозяйстве? Неужели вы ехали через всю Россию и ничего не видели? Нам нужны другие очерки, нам нужны очерки типа «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева.

Вы понимаете, товарищи, куда он меня тянул, к чему он меня призывал? (Дружба народов. 1993. № 11. С. 227).

Не позднее 24 июля. Секретариат ССП СССР обсуждает работу журнала «Театр». Указано, что в работе журнала допускались серьезные ошибки. В частности, на его страницах была опубликована порочная пьеса Л. Зорина «Гости». Вместе с тем отмечено, что наряду с правильной, справедливой критикой в адрес журнала была сделана попытка подвергнуть его огульной, разносной критике. Как пример такой критики называлась статья Владимира Орлова «Против обывательщины: По страницам журнала „Театр“» в «Известиях» (9 июня. С. 2).

24 июля. В «Правде» передовая статья «Шире развернуть научно-атеистическую пропаганду».

Фильм Михаила Калатозова «Верные друзья» (сценарий Александра Галича и Константина Исаева) отмечен Большой премией VIII Международного кинофестиваля в Карловых Варах.

28 июля. Рассмотрев вопрос «О состоянии и мерах дальнейшего развития советского изобразительного искусства», коллегия министерства культуры СССР принимает решение, где сказано:

Одним из существенных тормозов в развитии изобразительного искусства долгое время являлся культ личности и связанное с ним пренебрежение к правдивому и художественно-полноценному изображению народных масс. Это привело к сужению тематики и к сюжетному и композиционному однообразию советского изобразительного искусства, как в живописи и графике, так в скульптурных памятниках, подавляющее большинство которых решено однообразно в виде отдельной фигуры на геометрическом постаменте и почти не применяется попытки более полного раскрытия темы памятника путем ввода рельефов, других фигур и групп, взаимодействующих с центральной фигурой. Элементы культа личности привели к нарушению жизненной и художественной правды в ряде произведений живописи, в которых, вместо глубокого изучения жизни, поисков ярких выразительных народных типов и характеров, художники изображали народ как пассивную толпу статистов, которая нужна автору лишь для того, чтобы на этом сером, безликом фоне сильнее выделить образ Центрального [так в документе] исторического персонажа. Это порождало в ряде произведений искусства недопустимо поверхностное, обедненное и примитивное изображение народа, простого, рядового советского человека (цит. по: М. Гершзон. С. 145).

29 июля

29.VII.54 был у Н. С. Хрущева – 1 ч. 15 м., – записывает в дневнике Александр Твардовский 5 августа, – в тот же день партком с отчетом о работе партгруппы «Нового мира» (А. Твардовский. Дневник. С. 145).

30 июля. В Москве в связи с начавшейся реабилитацией писателей распространяются фантастические слухи. Так, Борис Пастернак пишет жене:

Вчера зашел Федин и рассказал неожиданные вещи. Пересматривается «дело» Бабеля[67], и есть сведения, что он жив и выйдет на свободу. Уверяет, что видели вернувшегося Чаренца, которого все считали расстрелянным. Отчего это не может этого случиться с Тицианом и Пильняком? (Б. Пастернак. Т. 10. С. 40).

31 июля. Министерство здравоохранения СССР утверждает «Инструкцию о порядке применения принудительного лечения и других мер медицинского характера в отношении психически больных, совершивших преступление».

Эта инструкция будет признана утратившей силу 14 февраля 1967 года с введением в действие гораздо более жесткой и открывающей полный простор для карательной психиатрии «Инструкции о порядке применения принудительного лечения и других мер медицинского характера в отношении психически больных, совершивших общественно опасные деяния».

В «Литературной газете» (с. 3) статья Валентина Овечкина «Поговорим о насущных нуждах литературы» – о неправильном порядке присуждения Сталинских премий и необходимости пересмотреть существующее ныне авторское право.

Журналы в июле

В «Звезде» (№ 7) роман Даниила Гранина «Искатели» (окончание – № 8).

Август

1 августа. Открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки после масштабной реконструкции. С 1959 года весь комплекс будет называться Выставкой достижений народного хозяйства СССР.

2 августа. Отдел науки и культуры ЦК КПСС сигнализирует в ЦК о «резком увеличении выпуска пластинок танцевальной музыки – за счет всех других записей». Особенно нетерпимо, что «<…> в 1954 г. выпуск западных перезаписей составлял больше половины всего выпуска легкой музыки».

Предложено

указать Министерству культуры СССР и Министерству торговли СССР на неправильную политику в выпуске грампластинок легкой музыки и предложить им пересмотреть план выпуска (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 290, 291).

3 августа. В «Литературной газете» (с. 3) статья И. Эренбурга «О статье К. Симонова» – защита «Оттепели» от неквалифицированных нападок на нее.

В этот же день А. Твардовский и А. Дементьев были вызваны к ответственному работнику ЦК КПСС П. А. Тарасову, который, как указывает А. Твардовский в дневнике, зачитал им

постановление ЦК о «Н<овом> мире» – постановление, ненужность которого мне объяснял Н. С., как и на Секретариате, где меня по случаю беды моей не было.

Тарасов: – Нет, то речь шла о постановлении типа «Звезды» и «Ленинграда» – для печати. А это – так, как бы внутреннее.

Остается: партгруппа Правления Союза, Президиум, «пожатие руки» в редакции. <…>

В газетах начинаются вычеркивания из «обоймы» и мелкие, глупые щипки по «Далям». Мелькнуло уже нечто и в письмах (А. Твардовский. Дневник. С. 145, 146).

10 августа. Состоялось, – как сказано в информации Отдела науки и культуры ЦК КПСС, – заседание партгруппы Правления ССП СССР, посвященное ознакомлению с решением ЦК КПСС от 23 июля 1954 г. «Об ошибках редакции журнала „Новый мир“». <…>

Признав, – информирует ЦК КПСС зам. зав. Отделом науки и культуры ЦК П. А. Тарасов, – справедливость решения ЦК в отношении журнала «Новый мир», т. Твардовский не дал политической оценки своей порочной поэмы «Теркин на том свете». Он заявил, что ему гораздо труднее осмыслить пункт решения ЦК о поэме. «Я не оспариваю решения ЦК. Раз об этом говорит ЦК, я обязан принять его оценку моей работы… Но вы должны понять меня по-человечески. Каждое новое произведение – этап в жизни писателя. Нужно время, чтобы все осмыслить, подумать… Мое авторское отношение к этой вещи остается отношением родителя к своему детищу. Хотя для общества оно кажется ублюдком, а у родителя к нему сохраняется еще и другое, родительское отношение».

Отвечая Твардовскому, – говорится далее в информации, —

тов. Лесючевский <…> говорил о том, что постановление ЦК КПСС, небольшое по объему, имеет не меньшее значение, чем постановление 1946 года «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». В нем еще раз подтверждаются те идеи, которые были заложены в постановлении ЦК 1946 года. <…>

Осуждая выступление А. Твардовского и его заявление о том, что поэма «Теркин на том свете» – дорогое для него детище, он советует Твардовскому отнестись к этому детищу так, как у Гоголя Тарас Бульба отнесся к своему изменнику-сыну, т. е. убил его (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 425–427).

11 августа. На расширенном заседании президиума правления ССП обсужден вопрос об ошибках журнала «Новый мир», напечатавшего статьи В. Померанцева, Ф. Абрамова, М. Лифшица, М. Щеглова.

По мнению открывшего обсуждение А. Суркова,

позиция авторов этих статей вызывает такое резкое противодействие потому, что авторы эти под видом критики недостатков советской литературы на тридцать седьмом году нашего пути поставили в «Новом мире» под сомнение такие ценности, которые святы для нас, для наших читателей у нас в стране и во всем мире. Вот почему так отвратителен нездоровый, мещанский нигилизм авторов названных статей в «Новом мире»!

В своем выступлении А. Твардовский признал, что он, будучи главным редактором «Нового мира», в первую голову виноват в тех серьезных политических ошибках и той неправильной линии, которую занял журнал.

Нельзя не заметить, – говорится в отчете «Литературной газеты», – что, взявши вину на себя, А. Твардовский ни словом не обмолвился о том весе и влиянии, которыми пользовались в редакции бывший заведующий отделом критики И. Сац и даже внештатный, но постоянный консультант отдела М. Лифшиц. Зато выступавшие в прениях назвали их имена и правильно оценили их деятельность (За высокую идейность нашей литературы! // Литературная газета, 17 августа. С. 3).

В обсуждении приняли участие С. Антонов, В. Ермилов, А. Караваева, С. Сутоцкий, В. Кожевников, М. Бажан, А. Софронов. Было зачитано письмо критика И. Лежнева, показавшего, что

М. Лифшиц возвращается к некоторым из тех нигилистических, антипатриотических «концепций», которые принесли в свое время печальную известность журналу «Литературный критик».

Президиум правления Союза советских писателей постановляет:

1. Осудить неправильную линию журнала «Новый мир» в вопросах литературы.

2. Освободить тов. Твардовского А. Т. от обязанностей главного редактора журнала.

3. Назначить главным редактором журнала «Новый мир» тов. Симонова К. М. (Об ошибках журнала «Новый мир»: Резолюция президиума правления Союза советских писателей // Там же).

Не позднее 28 августа. На партсобрании московских писателей Александр Дементьев и Сергей С. Смирнов выступили с признанием серьезных ошибок, допущенных ими как членами редколлегии журнала «Новый мир».

28 августа. Выступая на пленуме Ленинградского обкома КПСС, его первый секретарь Ф. Р. Козлов, среди прочего, обрушился с резкой критикой на статью Федора Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной литературе».

После перерыва в заседании Абрамов был вынужден признать свои ошибки, а 31 августа записал в дневник:

Я думал об одном: помочь партии – если надо, ценой собственного унижения, да что унижения, ценой отказа от истины – не дать торжествовать нашим врагам. Раз ЦК осудил мою статью, я как солдат партии должен выполнять решение (цит. по.: А. Пинский. С. 608).

Тем не менее в заключительной речи на пленуме Козлов, – как пишет Абрамов, —

глумился, издевался надо мной, назвал мое выступление «покаянной речью». Это признание-то самоотверженное! Потом он сказал, что я будто бы был не до конца откровенен, не назвал тех, кто меня направлял. Наконец, потрясая кулаками, он разразился дикими угрозами: я, мол, подрываю советский строй, выступаю против колхозного строя. И все это с высокой трибуны Пленума. Каково мое состояние! У меня было впечатление, что он кричит, обращаясь к разведке: берите его, чего смотрите (Там же. С. 608–609).

И в той же дневниковой записи:

Да, напрасно я выступал, напрасно сознавался в том, в чем не виноват. В резолюции сказано, что я огульно охаиваю советскую литературу, выступаю против всего передового и защищаю все старое, что я не понял постановлений ЦК по вопросам сельского хозяйства и т. д.

Неправда все это! Где, когда я выступал против передового, в защиту старого? Я выступал против плохого изображения передового.

Какой позорище! И кому нужно было мое выступление? <…>

Нет, не надо было выступать с покаянием. Теперь все будут плевать мне в лицо. Да и сам я первый плюну (Там же. С. 611).

31 августа. В «Литературной газете» (с. 2) фельетон Александра Лациса «Рифмы ради…» о «спившемся» и «разложившемся» поэте Николае Глазкове.

Сентябрь

1 сентября. Андрей Тарковский и Василий Шукшин становятся студентами режиссерского факультета ВГИКа (мастерская Михаила Ромма).

До 2 сентября. На расширенном заседании правления Ленинградской писательской организации единодушно одобрено решение президиума правления ССП СССР об ошибках журнала «Новый мир».

Даниил Гранин особо отметил, что такие выступления, как статья В. Померанцева, отвлекли внимание от важнейших вопросов развития литературы. Возражения участников обсуждения встретило заявление драматурга Г. Матвеева о том, что статьи В. Померанцева, М. Лифшица и других имели якобы и положительное значение, поскольку они «всколыхнули» писательскую общественность.

4 сентября. Дмитрию Шостаковичу присуждена Международная премия Мира.

18 сентября. В отчете «Литературной газеты» о третьем съезде писателей Казахстана изложено выступление Михаила Шолохова, который, в частности, подчеркнул:

Когда писатель сознательно создает идейно порочное произведение и под тем или иным предлогом пытается как-то протащить политически вредные народу и партии «идейки», я за то, что здесь надо критиковать «на уничтожение». Тут можно не стесняться в выражениях и орудовать пером как разящим мечом (с. 2).

М. Шолохов критикует статью К. Симонова о повести И. Эренбурга «Оттепель», считая, что автор ее затушевывает недостатки повести вместо того, чтобы сказать о них прямо и резко (Там же).

23 сентября. В «Литературной газете» письмо в редакцию К. Симонова – ответ на статью И. Эренбурга «О статье К. Симонова» и на выступление М. Шолохова на съезде писателей Казахстана. Возражая Шолохову, Симонов пишет:

считаю необходимым заявить, что я не сторонник того взгляда, что повесть И. Эренбурга надо критиковать «на уничтожение» и «не стесняясь в выражениях», хотя я расцениваю «Оттепель» как досадную неудачу талантливого советского писателя (с. 3).

23–29 сентября. В Москве, Ташкенте и других городах первый в СССР фестиваль индийских кинофильмов.

Журналы в сентябре

В «Знамени» (№ 9) «Повесть о директоре МТС и главном агрономе» Галины Николаевой. В «Звезде» (№ 9) роман Всеволода Кочетова «Молодость с нами» (окончание – № 11).

Октябрь

5 октября. В «Литературной газете» (с. 3–4) обзор читательских писем «О повести „Оттепель“ И. Эренбурга». В редакционном комментарии отмечается, что «авторский замысел не был с достаточной ясностью и убедительностью воплощен в самой художественной ткани „Оттепели“.

<…> „Оттепели“ не хватает идейной ясности, определенности отношения к изображаемым явлениям», и это «привело к тому, что пассивная замкнутость художника, стоящего в стороне от жизни народа и его борьбы, выглядит как нечто положительное, как противоядие против халтурщиков» (с. 4).

14 октября. В «Литературной газете» (с. 2) фельетон А. Половникова и Н. Селиверстова «Хамелеоны».

Этими хамелеонами, – 2 декабря рассказывает в дневнике Любовь Шапорина, – оказались работающий в Эрмитаже знаменитый востоковед Добрынин и доктор Богданов-Березовский. Первый служил по вечерам диаконом в какой-то церкви и даже – о ужас! – переводил на русский язык восточных отцов церкви.

Доктор Богданов-Березовский отказался вести антирелигиозную пропаганду, сказав, что сам он верующий. В статье обрушились на отделы кадров, которые принимают сотрудников только на основании анкеты (очевидно, надо под микроскопом рассматривать души) (Л. Шапорина. С. 276).

19 октября. В выставочном зале московского Дома художников выставка Сергея Коненкова.

В «Литературной газете» (с. 3) статья Ильи Сельвинского «Наболевший вопрос», где говорится о монопольном положении «трио аккордеон, баян, гармонь» (Твардовский, Исаковский и Сурков) в советской поэзии.

23 октября

Из очерка Б. Агапова «В Ньюкасле», помещенного в сегодняшнем номере «Литературной газеты», – записывает в дневник Сергей Дмитриев, – узнали, что русский писатель Алексей Ремизов, видимо, еще жив и недавно опубликовал какое-то новое произведение. Агапов, понятно, не преминул Ремизова лягнуть. Агапов хорошо усвоил, как должно себя вести то животное, которому принадлежит известное изречение: «И я его лягнул». <…>

Позднейшая приписка: точно так же позднее, в конце декабря, из заключительного слова Суркова на Втором съезде писателей узнали, что за границей еще жив писатель Борис Зайцев (Отечественная история. 1999. № 6. С. 127).

26 октября. В «Литературной газете» открытое письмо группы писателей (В. Каверин, Эм. Казакевич, Мих. Луконин, С. Маршак, К. Паустовский, Н. Погодин, Ст. Щипачев) «Товарищам по работе» – предложения о перестройке Союза писателей, «превратившегося из творческой организации в некий департамент по литературным делам».

Подлинное творческое общение писателей разных поколений, – говорится в письме, – может и должно происходить не в канцеляриях ССП, не в залах заседаний, не на собраниях разобщенных между собой, творческих лишь по названию, секций, а только в редакциях, в живой практической работе над рукописью.

<…> Очевидным результатом явится также несомненная и солидная экономия денежных средств, непроизводительно расходуемых ныне на содержание разбухшего штата ССП (с. 3).

28 октября. В «Литературной газете» (c. 3–4) статья Ольги Берггольц «Против ликвидации лирики», защищающая в полемике с Николаем Грибачевым и Сергеем В. Смирновым право советского поэта на «самовыражение».

В ЦК КПСС уходит докладная записка Отдела науки и культуры «О программе праздничного концерта в ГАБТ 6 ноября 1954 г.», где, в частности, сказано:

Намеченное к исполнению стихотворение Евгения Евтушенко «Комсомольская путевка» приемлемо по теме, но является слабым в поэтическом отношении и <…> требует замены (Музыка вместо сумбура. С. 453).

Журналы в октябре

В «Новом мире» (№ 10) повесть Виктора Некрасова «В родном городе» (окончание – № 11). В «Звезде» (№ 10) статья А. Эльяшевича «Будни или праздники?», в которой утверждается:

Нам нужна праздничная литература, не литература о «Праздниках», а именно праздничная литература, подымающая человека над мелочами и случайностями, обдуманно отбирающая и типизирующая важные явления жизни (с. 184).

Ноябрь

1 ноября. Из дневника Сергея Дмитриева:

Как много было у всех надежд в то время! Общее настроение Эренбург в «Оттепели» верно схватил. Но прошедший год не оправдал надежд. Он показал, что всё у нас, как в песенке «Каким ты был, таким ты и остался». Сделали попытку очнуться от дурного сна. Но не очнулись. Захотели взглянуть на правду, но, взглянув, испугались – ведь если правду-то смотреть, да и другим показывать, то слушаться не будут. И кончили тем, от чего было хотели излечиться: видно, уж людьми нам не быть никогда, а пребывать в строителях коммунизма и борцах за мир (Отечественная история. 1999. № 6. С. 127–128).

2 ноября. Из дневника Сергея Дмитриева:

В «Литер. Газете» статья Рюрикова об эстетическом идеале и положительном герое. Прочитав ее, скажешь, как у Крылова: «А вы, друзья, как ни садитесь, а в музыканты не годитесь». Если откинуть злопыхательство, то в отзывах о советской литературе западноевропейских критиков (эти отзывы помянуты в начале статьи Рюрикова) есть большая правда. Вообще умные люди внимательно слушают врагов. Враг видит в нас больше, чем нам кажется. Формула о «социалистическом реализме» есть абракадабра. И пока ею будут руководствоваться в литературе и искусстве, не будет у нас ни литературы, ни искусства, достойных страны Толстого, Достоевского, Тургенева, Пушкина, Блока. Не будет. Ибо формула эта – не что иное, как перефразированная мудрость будочника Мымрецова – «тащи и не пущай» (Отечественная история. 1999. № 6. С. 128).

5 ноября. В прокат выпущен фильм Иосифа Хейфица «Большая семья».

6 ноября. В Колонном зале Дома Союзов на концерте в честь годовщины Великого Октября прозвучало танго «Брызги шампанского» в исполнении Леонида Утесова.

Кто-то из сидевших в зале, – пишет В. Фомин, – подумал было о дикой и непоправимой ошибке ведущего, кого-то посетила привычная мысль об «идейной диверсии», но страстные, пьянящие аккорды искрометного танго уже крушили гнетущую атмосферу высокого партийного официоза, и у самых дошлых, наверняка, мелькнула догадка: «Ой, неспроста эти „Брызги“!.. Что-то будет?!.» (Кинематограф оттепели. С. 14).

8 ноября. В Ленинградском театре драмы имени А. С. Пушкина премьера спектакля «Они знали Маяковского» по пьесе Василия А. Катаняна.

Как 30 декабря записал в дневник сын драматурга Василий В. Катанян,

сначала был написан сценарий для «Мосфильма», он был принят, потом его передали Зархи—Хейфицу на «Ленфильм», они очень хотели его ставить, даже пригласили Н. Черкасова на главную роль, но что-то помешало, и тогда отец переделал его в пьесу и за нее ухватились Черкасов и Вивьен. Душой постановки была Лиля Юрьевна[68] – она отмела реж. Анисимова, пригласили Н. Петрова, А. Тышлера и молодого студента Родиона Щедрина[69]. Среди актеров Горбачев, Штыркан и др. Спектакль имел успех, долго шел, имел положительную прессу, хотя были и отрицательные отзывы. Спектакль был снят на ТВ. Л. В. Маяковская писала в Ленинградский обком, что ставить эту пьесу – безобразие. Она обиделась, что там нет семьи. Но там не было и Бриков. Пьеса о М. без Л. Ю. А с нею – не прошла бы! (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 125).

10 ноября. Принято постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения», где, в частности, указано:

Необходимо иметь в виду, что оскорбительные действия по отношению к церкви, духовенству, верующим гражданам несовместимы с линией партии и государства в проведении научно-атеистической пропаганды и противоречат Конституции СССР, предоставляющей советским гражданам свободу совести. <…>

ЦК КПСС считает, что положительные результаты в воспитательной работе, направленной на преодоление религиозных пережитков, могут быть достигнуты лишь при условии дальнейшего подъема всей нашей культурно-просветительной работы среди трудящихся, значительного улучшения деятельности Дворцов культуры, клубов, библиотек, читален, лекториев, парков культуры и отдыха и других культурно-просветительных учреждений. Поэтому задача партийных, государственных и общественных организаций состоит в том, чтобы коренным образом улучшить культурно-просветительную работу среди населения и тем самым добиться дальнейшего повышения культурного уровня трудящихся (Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. С. 447, 450).

11 ноября. В «Литературной газете» (с. 2–3) статья Василия Ажаева «Уважать свой „литературный цех“» – полемика с открытым письмом группы товарищей, ибо в нем, по мнению В. Ажаева, сквозит «туманно выраженная и тем не менее явная мысль о ликвидации самого союза» (с. 2). В статье также подвергнут критике Михаил Шолохов, чьей «ошибкой» является

многолетнее подчеркнутое игнорирование своего союза, его повседневной работы. Такая, столь непонятная и странная для крупного писателя позиция прежде всего, мы уверены, не прошла бесследно для него самого. Как бы ни был велик талант писателя, – и ему нужны дружба и умный совет товарищей.

<…> М. Шолохов, видимо, не вполне понимает, каким плохим примером для молодых литераторов является его пренебрежительное отношение к горьковской идее и практике союза (с. 3).

Не позднее 12 ноября. До Бориса Пастернака доходят слухи о выдвижении его кандидатуры на Нобелевскую премию.

Вот цитата из пастернаковского письма Ольге Фрейденберг от 12 ноября:

Я скорее опасался, как бы эта сплетня не стала правдой, чем этого желал, хотя ведь это присуждение влечет за собой обязательную поездку за получением награды, вылет в широкий мир, обмен мыслями, – но ведь опять-таки не в силах был бы я совершить это путешествие обычной заводной куклою, как это водится, а у меня жизнь своих, недописанный роман, и как бы всё это обострилось! Вот ведь вавилонское пленение! По-видимому, Бог миловал, эта опасность миновала. <…>

Потом люди слышали по BBC будто (за что купил, продаю) выдвинули меня, но зная нравы, запросили согласия представительства, ходатайствовавшего, чтобы меня заменили кандидатурой Шолохова, по отклонении которого комиссия выдвинула Хемингуэя, которому, вероятно, премию и присудят. Хотя некоторые говорят, будто спор еще не кончен. Но ведь всё это болтовня, хотя и получившая большое распространение.

Но мне радостно было и в предположении попасть в разряд, в котором побывали Гамсун и Бунин и, хотя бы по недоразумению, оказаться рядом с Хемингуэем.

Я горжусь одним: ни на минуту не изменило это течения часов моей простой, безымянной, никому не ведомой трудовой жизни (Б. Пастернак. Т. 10. С. 58).

Лауреатом Нобелевской премии в 1954 году стал Эрнест Хемингуэй.

14 ноября. В актовом зале Ленинградского политехнического института первый общегородской вечер студенческой поэзии.

16 ноября. В «Литературной газете» статья Владимира Луговского «Раздумье о поэзии». Из статьи:

Последнее время у нас не слишком богато яркими и впечатляющими поэтическими произведениями, но работа поэтов идет, и весьма возможно, что рождаются большие, хорошие вещи. <…>

Итак: кризиса поэзии у нас нет, имеются только кризисные явления, которые могут быть и должны быть устранены (с. 3).

18 ноября. В «Литературной газете» письмо в редакцию Виталия Закруткина, Анатолия Калинина, Михаила Соколова, где сказано:

Уверены, что не одни мы были поражены тем выпадом, который позволил себе на страницах «Литературной газеты» В. Ажаев против крупнейшего советского писателя М. Шолохова. <…>

Не на пользу нашей литературе этот выпад против любимого народом писателя <…>

22–28 ноября. Фестиваль польских фильмов в СССР.

23 ноября. В «Литературной газете» (с. 3) «Реплика тов. Ажаеву» авторов открытого письма «Товарищам по работе», подтверждающих свою мысль о том, что центром творческой жизни должны явиться не канцелярии ССП, а редакции и издательства.

24 ноября. В Ленинграде умер Марк Константинович Азадовский (род. в 1888).

Ноябрь. В Театре имени Маяковского премьера спектакля «Гамлет» в постановке Николая Охлопкова. Сценография Рындина, в заглавной роли Евгений Самойлов, в роли Офелии Мария Бабанова.

Как записал в дневник Василий В. Катанян,

кто-то фыркает, что спектакль «оперный» или «балетный», а на самом деле он театральный. После «Сирано» я не видел таких ярких представлений (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 126).

<…> на место всеобщего омхачивания, – вспоминает шекспировед Алексей Бартошевич, видевший этот спектакль школьником, – пришло монументальное театральное зрелище. Гигантские конструкции, огромные ворота, напоминавшие ворота шлюзов. Тогда у московской интеллигенции любимым отдыхом стали поездки на пароходах: Москва – Астрахань, Москва – Пермь, и особенно захватывающими были моменты, когда пароход проходил через шлюзы. Так вот, сценограф Рындин как две капли воды воссоздал конструкцию шлюза в этих кованых воротах перед сценой, открывавшихся под музыку Чайковского. И какие-то решетки с грохотом и лязгом спускались с колосников. И Гамлет их тряс во время монолога «Быть или не быть». И огромное, полное света и цвета пространство. И золотой парик на голове у Самойлова. И белое платье с позолотой у занятой в премьере Бабановой, которая играла Офелию. Она сыграла всего несколько раз, но это было ужасно: уже полная, немолодая, такой шарик белый выкатывался на сцену. И опять же золотой парик, и за ней шли вереницей ее подруги в белых платьях, с золотыми кудрями и с арфами (Коммерсантъ-Weekend, 25 апреля 2014. С. 13).

А вот мнение рядового зрителя – историка Сергея Дмитриева, побывавшего в театре 17 июня 1955 года:

Спектакль очень хороший; умный, волнующий, красивый. Самойлов-Гамлет на высоте положения. Простонародна Офелия: она не дворянка из семьи придворного. Декорации Рындина великолепны, потрясающи, остроумны в техникосценическом отношении. И самое главное – необыкновенная, полная тишина в переполненном зале, где душно и многие стоят. Актеры сразу овладевают вниманием, и никто не хочет пропустить хотя бы одно слово. Простые девушки, стоявшие сзади нас (очень простые – из работниц, вероятно), переспрашивали друг друга иногда о нерасслышанном слове или реплике актеров. Последние годы в советских театрах наблюдал я совершенное отсутствие интереса к происходившему на сцене, особенно в пьесах советских авторов. Впрочем, и на классике. Разговаривали, ели, входили и выходили, смеялись не к месту. Здесь полная тишина и в ней ясно чувствуется общее веяние духа искусства со сцены. Охлопков дал образец многим. После спектакля его и Самойлова долго вызывали (Отечественная история. 2000. № 1. С. 160).

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11) поэма Павла Антокольского «В переулке за Арбатом» (с. 51–96). В «Театре» (№ 11) первая публикация Георгия Владимова – статья «Женские образы в пьесах Анатолия Софронова», где этот драматург оценивается очень высоко.

Декабрь

2 декабря. В «Литературной газете» (с. 3) статья Валерия Друзина «К спорам о поэзии» – резкая полемика с ранее напечатанными в газете статьями Ильи Сельвинского и Ольги Берггольц.

6–8 декабря. В Москве трехдневное совещание писателей, посвященное подготовке ко Второму всесоюзному съезду ССП.

Три дня, – рассказывает Владимир Луговской в письме к Александру Фадееву, – просидел я на этом мрачном торжище, именуемом Московским совещанием.

«Унд?» – как сказал Всеволод Иванов германскому послу графу фон Шулленбургу.

«Унд?» О литературе было говорено с гулькин нос или еще более мелкий голубиный предмет. Шло перемывание костей и всяческое пускание черной венозной крови. Некоторые кропускатели типа Злобина лежат сейчас с кислородными подушками (А. Фадеев. Письма и документы. С. 294).

Выступая с докладом на трехдневном отчетно-выборном собрании Ленинградской организации ССП, Всеволод Кочетов подверг резкой критике попытки некоторых литераторов ликвидировать творческие секции ССП и всю творческую работу Союза перенести на так называемые производственные площадки. Эти проекты, как доказывал докладчик, рассчитаны на ликвидацию единого Союза советских писателей и возрождение групповщины, от которой 20 лет назад партия помогла писателям избавиться.

Лишенный творческих секций, – говорил Кочетов, – Союз действительно превратится в литературный департамент; который не в силах будет влиять на монополистические группки при издательствах и журналах… Мы знаем, к чему пришло дело на «производственной площадке» журнала «Октябрь» из‐за того, что т. Панферов творческую работу оторвал от Союза. Мы знаем и другой пример, пример того, как на «производственной площадке» журнала «Новый мир» возникла и стала активно осуществляться идея пересмотра основных принципов развития нашей советской литературы.

На собрании против Кочетова открыто не выступил никто, однако при тайном голосовании его даже не выбрали в правление.

Повеяло первым ветром освобождения, – рассказывает Елена Кумпан, – и в Ленинграде <…> решили попробовать провалить Кочетова. Не думаю, чтобы об этом заранее договаривались. Время было не то. Но, видимо, ненависть к нему была так велика, что это получилось стихийно. Заседание шло очень долго. Еще дольше работала счетная комиссия. Она пересчитывала результаты несколько раз, чтобы, не дай бог, не ошибиться. Народ изнывал, слоняясь по коридорам, но не расходился. В воздухе пахло переменами». К своему рассказу Е. Кумпан добавляет выразительную деталь из воспоминаний Лидии Гинзбург, которая, «слоняясь в ту ночь по коридорам, <…> наткнулась на Кочетова, который, конечно, понимал, что его проваливают. <…> И Л. Я. на всю жизнь запомнила его лицо в тот момент и – справедливо будет сказать – содрогнулась. Выражение лица его было полно такой мстительности, злобы и отчаяния, что Лидия Яковлевна не могла стереть это впечатление из своей памяти до конца своей жизни <…> (Е. Кумпан. С. 123–124).

В результате первым секретарем Ленинградской писательской организации был избран Александр Прокофьев, а Всеволод Кочетов в 1955 году вынужден был уехать в Москву, где стал главным редактором «Литературной газеты».

10 декабря. Константин Симонов вносит в ЦК КПСС предложение назначить Николая Грибачева главным редактором создающегося журнала «Москва», а Владимира Ермилова – главным редактором предполагавшегося к изданию журнала «Вопросы теории и истории литературы» (В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 646, 847).

Эти предложения поддержаны не были. Первым редактором журнала «Москва», учрежденного только в 1957 году, станет Николай Атаров, а журнал «Вопросы литературы», созданный тоже в 1957 году, возглавит Александр Дементьев.

11 декабря. Из дневника Сергея Дмитриева:

Маленков принял патриарха Московского и всея Руси Алексия. Этот факт нужно, кажется, ставить в связь с такими фактами, как: обострение международной обстановки и усиление угрозы войны; требования об усилении внимания в литературе и искусстве к военной тематике; недавнее постановление ЦК КПСС об ошибках в антирелигиозной пропаганде. Всепрощение и единство, героическое прошлое и советский патриотизм, церковь и т. д. – все снова будет пущено в ход (и уже начинает пускаться в ход) одновременно с ухудшением международной обстановки (Отечественная история. 1999. № 6. С. 132).

13 декабря. Встреча руководителей Коммунистической партии и Советского государства с писателями в связи с предстоящим II Всесоюзным съездом советских писателей.

Конечно, я не обольщался относительно этой встречи, – 14 декабря записал в дневник Александр Твардовский, – и малой надежды не имел, что тут-то и свершается нечто решающее в нашем деле, но всё же испытал чувство вроде утраты какой-то хоть и слабой иллюзии, а вместе с тем и облегчения: мы сами по себе – и слава богу.

За столом Президиума сидели люди большого государственного дела и всемирной ответственности, люди эти не знатоки нашего дела, но они и не притворялись таковыми, они были скромны, внимательны, осторожны и сдержанны в репликах. Они ждали конкретных просьб, того, в чем они могли бы тотчас помочь. А тут бросились десятки охотников поораторствовать у них перед глазами в течение 10 минут, напомнить о себе, образованность показать, оправдаться в том, в чем их обвиняют у нас, щегольнуть, нанести кому-то рассчитанный удар или укол. <…>

Жаль Шолохова. Он выступал постыдно, каким-то отголоском проработок космополитов звучали его напоминания Эренбургу о том, что тот писал в 21 г. и издавал в Риге, что тот принижает русских людей и, наоборот, возвеличивает евреев[70].

Ах, не тебе, не тебе, Михаил Александрович, говорить эти слова (А. Твардовский. Дневник. С. 162).

А вот как излагает этот инцидент сам Илья Эренбург:

Накануне открытия съезда в Центральный Комитет пригласили сотню писателей, в том числе и меня. Выступили многие писатели с самыми различными оценками современной литературы. Последним в списке был крупный писатель, неизменно причисляемый к классикам советской литературы. <…> Этот писатель нападал на мою «Оттепель», вынув из кармана листок, он прочел мои стихи, написанные весной 1921 года:

…Но люди шли с котомками, с кулями шли и шли

и дни свои огромные тащили как кули.

Раздумий и забот своих вертели жернова.

Нет, не задела оттепель твоей души, Москва!

Стихи эти, слабые, как и другие. Написанные мной в то время, не содержали криминала, а вырванные из книжки строки прозвучали иначе, и оратор легко связал их с повестью «Оттепель». Однако главный сюрприз был впереди: писатель-классик, припомнив мой давний роман «В Проточном переулке», сказал, что в нем я изобразил дурными русских людей, а героем показал еврейского музыканта Юзика. <…> Поэт А. И. Безыменский потребовал слова. Н. С. Хрущев ответил, что совещание кончилось. <…> Я позвонил П. Н. Поспелову и сказал, что не хочу идти на съезд. Петр Николаевич ответил, что двум товарищам (классику и Безыменскому) указано на недопустимость их поведения, а мое отсутствие будет плохо истолковано (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 361, 362).

14 декабря. Откликом «Ждем решения коренных вопросов» в «Литературной газете» в борьбу против вредной статьи Владимира Померанцева включился и Валентин Катаев:

Откуда эти теорийки «искренности в литературе», от которых за версту разит давно уже похороненной идеалистической «теорией живого человека» недоброй памяти рапповских времен?

Хорошо, что подлинная партийная критика вовремя вскрыла гнилую сущность подобных выступлений, а общественность единодушно их осудила. Но сделаны ли из этого прискорбного происшествия надлежащие выводы? Мне думается, что не сделаны (с. 2).

До 15 декабря. В преддверии II съезда советских писателей Борис Зайцев по «Радио „Освобождение“»[71] обратился к своим коллегам из СССР:

Мы с вами живем в разных мирах. У вас есть родина, есть великий народ… Зато у нас есть свобода. Вероятно, мы, зарубежные русские писатели, ведем скромное существование, но свобода наша ничем не скована… От всего сердца я желаю вам на этом съезде совершить хотя бы первый шаг к свободе, ибо без свободы ничего нельзя создать… И дай Бог тем из вас, кто отмечен талантом, обрести все необходимые условия для его развития[72] (цит. по: А. Колчина. Иностранное радиовещание на территории СССР <…> // Оттепель. 2017. С. 324).

На это обращение в своей заключительной речи на съезде откликнулся Алексей Сурков:

Не молчат и враги нашей страны и нашей литературы. По случаю нашего съезда был вытащен из ящика с литературным мусором белоэмигрант Борис Зайцев, который прошамкал у белогвардейского микрофона слова ядовитой бессильной злобы заокеанских «защитников свободы» и по совместительству друзей фашизма Чан Кай-ши, Ли Сын Мана и прочей нечисти (Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. С. 576).

15 декабря. В Большом Кремлевском дворце открывается II Всесоюзный съезд советских писателей.

Вступительное слово произнесла Ольга Форш, предложившая почтить вставанием память И. В. Сталина и «дорогих нам людей», которых уже «нет среди нас» (Там же. С. 3). Приветствие ЦК КПСС съезду писателей огласил секретарь ЦК П. Н. Поспелов. С докладом «О состоянии и задачах советской литературы» выступил Алексей Сурков, который, подчеркнув, что «мы будем бороться против тлетворного космополитизма – отвратительной идеологии поджигателей войны», в то же время заявил:

Никому из честных советских литераторов, совершивших ошибки космополитического порядка, критики они или писатели, не закрыта возможность, пересмотрев свои ошибочные позиции, плодотворно и дружно работать со всей семьей советских литераторов на благо нашей литературы (Там же. С. 32).

Серьезной критике в докладе подвергнуты повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», роман Веры Пановой «Времена года» за то, что их авторы «встали на нетвердую почву абстрактного „душеустроительства“» (Там же. С. 27–28); статьи, появившиеся перед съездом в «Новом мире» и единодушно осужденные литературной общественностью, авторы которых пытались «атаковать основные позиции нашей литературы с нигилистической „платформы“»[73] (Там же. С. 32); деятельность Сергея Михалкова, который «в последнее время опубликовал в печати, поставил на сцене целый ряд недоработанных, слабых произведений» (Там же. С. 33) и т. д.[74]

Из дневника Любови Шапориной:

Ахматова сказала мне, что у писателей существует теперь фонд для помощи возвращающимся товарищам (Л. Шапорина. С. 277).

16 декабря. Второй день съезда писателей.

С содокладами выступают Борис Полевой («Советская литература для детей и юношества») и Самед Вургун («О советской поэзии»). Доклад мандатной комиссии прочел Лев Никулин, заявивший, что 738 делегатов съезда представляют 3695 писателей, в том числе членов союза – 3142, кандидатов – 553.

В содокладе Константина Симонова «О современной художественной прозе» были осуждены как «повышенный интерес к одним теневым сторонам жизни», так и «ложное приукрашивание» (Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 99). Конкретные претензии высказаны в связи с «Оттепелью» Ильи Эренбурга, «Временами года» Веры Пановой, романами Федора Панферова, «Кавалером Золотой Звезды» и «Светом над землей» Семена Бабаевского, «Матросами» Аркадия Первенцева, новыми произведениями Георгия Гулиа, Янки Брыля, Эммануила Казакевича, Георгия Шолохова-Синявского, Ефима Пермитина, В. Каверина. Критике подверглись «вульгаризаторские рассуждения» Ефима Добина и Александра Белика, «теория бесконфликтности», которую отстаивали Иван Рябов и Аркадий Эльяшевич.

Секретариат ЦК КПСС принимает решение об издании с июля 1955 года ежемесячного журнала «Иностранная литература». Главным редактором утвержден Александр Чаковский.

Умер писатель Михаил Эмануилович Козаков (род. в 1897).

Его, – записывает 6–8 августа 1955 года ленинградец Евгений Шварц, – обидели глубоко, что он, старый писатель, не был выдвинут в депутаты на съезд. <…> Были озабочены и все мы <…> тем, что каждый из нас, занимающий дома определенное место, тут <на съезде в Москве> делался одним из многих, из таких, которых легко затоптать в предсъездовской суете. Что мы не генералы, мало беспокоило нас дома. <…> А здесь создавалось множество мельчайших забот и неудобств. Эта неожиданная чувствительность огорчала и казалась постыдной не менее, чем сами мелкие уколы. <…> Оставил свое председательское место на съезде Фадеев, стоял у гроба в почетном карауле <…> А съезд продолжался без живых и мертвых. Там, в перегретых залах Дома Союзов, слонялись делегаты. Прожектора оскорбительно лупили прямо по глазам и меркли, будто насытившись. А здесь Федин, говоря надгробную речь, вдруг стал останавливаться после каждого слова. <…> трудно, стоя у гроба, не думать и о своем возрасте, и о своей судьбе (Е. Шварц. Телефонная книжка. С. 198, 199).

17 декабря. Третий день съезда писателей.

Георгий Марков: «Позвольте мне, рядовому советскому писателю, приехавшему на этот съезд с берегов далекой Ангары, от лица всех моих товарищей по работе, да и от лица всех присутствующих в этом зале, передать Центральному Комитету партии, Советскому правительству нашу глубокую, сердечную благодарность за заботу о советской литературе и писателях» (Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 119).

Микола Бажан: «Коммунистическая партия помогла украинской советской литературе вскрыть и разгромить националистические осиные гнезда, но пережитки националистической идеологии, как и тенденции растленного космополитизма, давали себя знать даже и в последние годы, проявляясь в творчестве отдельных украинских поэтов, прозаиков, литературоведов. Они возможны и в дальнейшем, эти проявления наиболее живучих и вредоносных пережитков буржуазной идеологии» (Там же. С. 129).

Илья Эренбург (встреченный продолжительными аплодисментами): «Общество, которое развивается и крепнет, не может страшиться правдивого изображения: правда опасна только обреченным.

Правдивость в нашей литературе не расходится с партийностью, а тесно с ней связана» (Там же. С. 143).

Валентин Катаев: «Лично я – формально писатель беспартийный. Но уже в течение многих и многих лет я не отделяю себя от партии.

<…> Долгие годы дружбы с Маяковским и Демьяном Бедным укрепили во мне глубочайшее убеждение, что для того, чтобы написать что-либо порядочное, полезное для народа, нужно твердо стоять на идейных позициях коммунизма. Когда это чувство партийности во мне ослабевало, я писал плохо, когда чувство партийности во мне укреплялось, я писал лучше» (Там же. С. 164–165).

18 декабря. Четвертый день съезда писателей.

Содоклад «О советской драматургии» произносит Александр Корнейчук, подчеркнувший, что,

наряду со всемерной поддержкой разнообразных и плодотворных направлений в нашем искусстве, должна не ослабевать борьба с пустым и опасным оригинальничанием, с любыми попытками протащить под флагом многообразия форм нашего искусства буржуазный космополитизм, формализм и натурализм (Там же. С. 188).

С содокладом «О советской кинодраматургии» выступает Сергей Герасимов[75]. В прениях принимает участие, в частности, В. Каверин, который поддержал такие книги, как «Люди с чистой совестью» П. Вершигоры, «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, «Сердце друга» Э. Казакевича и «не получивший еще должной оценки талантливый роман Гроссмана „За правое дело“» (Там же. С. 169). В выступлении В. Каверина нарисована картина будущего советской литературы:

Я вижу литературу, в которой редакции смело поддерживают произведения, появившиеся в их журналах, отстаивая свой самостоятельный взгляд на вещи и не давая в обиду автора, нуждающегося в защите. <…>

Я вижу литературу, в которой любой, самый влиятельный отзыв не закрывает дорогу произведению, потому что судьба книги – это судьба писателя, а к судьбе писателя нужно относиться бережно и с любовью.

Я вижу литературу, в которой личные отношения не играют ни малейшей роли, в которой появления Суровых даже вообразить невозможно. <…>

Я вижу литературу, в которой приклеивание ярлыков считается позором и преследуется в уголовном порядке, которая помнит и любит свое прошлое. Помнит, например, что сделал Юрий Тынянов для нашего исторического романа и что сделал Михаил Булгаков для нашей драматургии.

Я вижу литературу, которая не отстает от жизни, а ведет ее за собой (Там же. С. 170).

В этот же день Определением Главной военной прокуратуры СССР реабилитирован (посмертно) Исаак Эммануилович Бабель.

Получив справку о том, что «приговор Военной Коллегии от 26 января 1940 года в отношении Бабеля И. Э. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело о нем за отсутствием состава преступления прекращено», Антонина Пирожкова спросила о судьбе Бабеля.

И, – говорится в ее воспоминаниях, – человек, который выдал мне справку, взял ручку, на полях лежавшей на столе газеты написал: «Умер 17 марта 1941 года от паралича сердца» – и дал мне это прочесть. А потом оторвал от газеты эту запись и порвал ее, сказав, что в загсе своего района я получу свидетельство о смерти (А. Пирожкова. С. 422).

Международная Сталинская премия «За укрепление мира между народами» присуждена 9 лауреатам, среди которых Бертольд Брехт и Николас Гильен.

19 декабря. Пятый день съезда писателей.

Содоклад Павла Антокольского, Мухтара Ауэзова и Максима Рыльского «Художественные переводы литератур народов СССР» прочел П. Антокольский.

Валентин Овечкин, выступая в прениях, осудил практику ежегодного присуждения Сталинских премий и для укрепления связей литературы с жизнью призвал писателей к переезду из столицы в провинциальные города, районные центры и села. Резкой критике подвергся К. Симонов, который как редактор «Литературной газеты» и «Нового мира» печатал статьи, «где путались все критерии и среднее и слабое превозносилось до небес» и который «лично» превознес «до небес пьесу Л. Зорина, очень плохую, и политически вредную, и в художественном отношении беспомощную» (Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. С. 252).

И не считаете ли вы, товарищ Симонов, что вы лично тоже обижены критиками, то есть обижены в сторону излишнего, безудержного захваливания и перезахваливания всего содеянного вами в литературе по всем жанрам, в которых вы работаете? Ведь, право же, если суммировать все, что было написано, сказано о вас, все то, что вам выдано, – никто из старых русских, самых великих, никто из современных писателей такого не удостаивался. Не кажется ли вам, что этого все же многовато? <…>

Теперь уж народ ждет от вас, что вы в дальнейших своих работах поднимете свое творчество, подтянете его к уровню того, что было выдано вам раньше, так сказать, авансом (Там же).

20 декабря. Шестой день съезда писателей.

Маргарита Алигер говорит о праве критиков на самостоятельное мнение и ошибки, о самодовольстве в творческой среде.

Мне кажется, что, пожалуй, самым ярким примером самодовольства в литературе можно считать эпизод из романа Бабаевского «Свет над землей», в котором приехавший в город Сергей Тутаринов приходит в театр и смотрит на сцене не Гоголя и не Шекспира, которые могли бы его заставить его отвлечься от собственной личности и поразмыслить о многом, а инсценировку романа «Кавалер Золотой Звезды» с главным героем Сергеем Тутариновым…

В неудачах советской литературы, по мнению М. Алигер,

виноваты общие условия литературной жизни, обстановка, сложившаяся в последние годы в Союзе писателей, где творческий разговор подменялся нередко стучанием кулаком по столу, а всякое раздумье, попытка по-своему осмыслить и решить тот или иное вопрос, всякое доброе критическое намерение сразу именовались разными страшными словами. Литература наша очень устала от страшных слов, от стучания кулаком по столу, от командования и проработки, с одной стороны, и от парадной шумихи, снижения качественных требований, самодовольства и успокоенности, с другой. Литературе нашей все это категорически противопоказано, и она с этим мириться больше не хочет (Там же. С. 282).

Михаил Соколов защищает С. Бабаевского от резкой критики в содокладе К. Симонова.

Это слишком большое расточительство – списывать «в расход» достижения нашего хозяйства – и ничего хорошего принести не может. <…> Этого никому не надо. Надо критиковать наши недостатки самым решительным образом, но надо дорожить писателями и помогать друг другу в работе, чтобы лучше писать книги, которых ждет от нас народ. До сих пор же было известно, в частности, что народ учится жить по книгам Бабаевского, хотя они и содержат ряд недостатков (Там же. С. 291).

Мирза Ибрагимов резко критикует выступление В. Овечкина на съезде, предполагая, что, «видимо, кое-кто, в том числе небезызвестный Померанцев, преподнесли т. Овечкину слишком усиленную дозу хвалы, вызвали в нем некоторые симптомы самомнения» (Там же. С. 295). Оратор напомнил, что В. Овечкин,

которого Померанцев пробовал использовать в качестве оружия в своих руках, в качестве козыря в фальшивой игре, до сегодняшнего дня ничем и никак не определил свое отношение к статье Померанцева <…> Согласен ли т. Овечкин с Померанцевым в том, что он, Валентин Овечкин, является единственным искренним, правдивым писателем во всем Советском Союзе, или он считает это утверждение ложью, клеветой на нашу прекрасную советскую литературу? (Там же. С. 295, 296).

С содокладом «Об основных проблемах советской критики» выступает Борис Рюриков, подвергший критике как «вульгарный социологизм», так и «эстетский нигилизм», который «нашел свое выражение в выступлениях группы театральных критиков, космополитические тенденции которых осудила партийная печать» (Там же. С. 309), а также в ряде статей, опубликованных недавно «Новым миром».

20–26 декабря. Фестиваль китайских фильмов в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик.

21 декабря. Седьмой день съезда писателей.

Александр Яшин выступает против лакировки в искусстве и защищает К. Симонова от «бестактных» выпадов В. Овечкина.

Мы больше сделали бы для партии, для народа, если бы глубже чувствовали свою ответственность за все стороны жизни в стране и ни при каких обстоятельствах не прятали голову под крыло.

Мне кажется, что Александр Твардовский, который в эти годы, к глубокому сожалению, вообще перестал писать о советской деревне, поступил именно так – он спасовал перед сложной обстановкой, создавшейся в ряде наших колхозов после войны, спрятал свою голову под крыло.

И поэтому мы все были особенно благодарны писателям Валентину Овечкину, Владимиру Тендрякову, Сергею Антонову, Анатолию Калинину, которые первые начали искупать нашу общую вину перед народом и партией, найдя путь для честного, прямого и страстного разговора о новых противоречиях и контрастах в колхозной деревне (Там же. С. 340).

Ольга Берггольц замечает:

Мне кажется, что одна из первых причин отставания не только поэзии, но и драматургии и критики состояла в том, что оценка художественных произведений проводилась зачастую не с идейно-эстетических позиций, не с позиций мастерства и художественности, а совсем с других позиций, нередко конъюнктурных (Там же. С. 344).

Поэтому и превозносились роман Федора Панферова «В стране поверженных», пьеса Сурова «Зеленая улица» и не замечалась драматургия Михаила Светлова и Е. Л. Шварца.

Семен Кирсанов подвергает резкой критике поэму А. Софронова «Батожок», стихи Н. Грибачева и Л. Ошанина.

Михаил Шолохов (длительные, бурные аплодисменты, все встают)[76] заявляет:

Спору нет, достижения многонациональной советской литературы за два истекших десятилетия действительно велики, вошло в литературу немало талантливых писателей. Но при всем этом остается нашим бедствием серый поток бесцветной, посредственной литературы, который последние годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок (Там же. С. 374).

Издевательски острой критике подвергнуты главный редактор «Литературной газеты» Б. Рюриков: «И чем меньше будет в редакциях газет и журналов робких Рюриковых, тем больше будет в печати смелых, принципиальных и до зарезу нужных литературных статей» (Там же. С. 375) и, в особенности, К. Симонов:

Чему могут научиться у Симонова молодые писатели? Разве только скорописи да совершенно не обязательному для писателя умению дипломатического маневрирования. <…>

Не первый год пишет т. Симонов. Пора ему уже оглянуться на пройденный им писательский путь и подумать о том, что наступит час, когда найдется некий мудрец и зрячий мальчик, который, указывая на т. Симонова, скажет: «А король-то голый!» Неохота нам, Константин Михайлович, будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее поплотнее да одежку выбирай такую, чтобы ей век износу не было![77] (Там же. С. 377).

«По старой дружбе» претензии высказаны и И. Эренбургу:

Вот, в частности, он обиделся на Симонова за его статью об «Оттепели». Зря обиделся, потому что, не вырвись Симонов вперед со своей статьей, другой критик по-иному сказал бы об «Оттепели». Симонов, по сути, спас Эренбурга от резкой критики[78] (Там же)[79].

22 декабря. Восьмой день съезда писателей.

Федор Гладков:

Как ни тяжело мне было подниматься на эту трибуну, но долгом своей совести, партийным своим долгом я считаю, что необходимо выступить против непартийной по духу и, я бы сказал, мелкотравчатой речи т. Шолохова. <…>

За двумя-тремя верными мыслями, высказанными т. Шолоховым в форме плоского остроумия, следовали совсем неприличные выпады против отдельных лиц, весьма похожие на сплетню или на сведение личных счетов[80] (Там же. С. 401).

Мирзо Турсун-заде:

…я не согласен с высказыванием Шолохова на нашем съезде, в котором он представил нашу литературу как состоящую в основном из серых, слабеньких произведений. <…> Мы не отрицаем, что в какой-то степени наша литература засорена серенькими сочинениями, но это не может затмить десятки, сотни талантливых произведений, составляющих сокровищницу советской литературы. <…>

Не на пустом месте вырос талант Шолохова (Там же. С. 411).

С докладом «Современная прогрессивная литература мира» выступает Н. Тихонов.

23 декабря. Девятый день съезда писателей.

Всеволод Кочетов:

Призыв отбросить всякую борьбу в литературе лишь только потому, что якобы эта борьба основана на вкусах и больше ни на чем, – это явно неверный призыв, это призыв на ложный и вредный путь. Даже о вкусах и то мы обязаны спорить. А тем более об объективно живущих в наших произведениях недостатках и ошибках. В наши произведения пробираются не только художественные недостатки, но и идейные просчеты. Как же о них молчать? (Там же. С. 450).

Николай Грибачев:

Очевидно, кое-кому хочется свести понятие лирики к бытовщинке, к мелкому копанию в самом себе. Недаром же не включают некоторые товарищи в понятие лирики стихи на политические, гражданские, злободневные темы, а изображению, которое предполагает метод социалистического реализма, противопоставляется подкрашиваемый и подпираемый тысячами оговорок термин самовыражение, против которого возражал еще Маяковский (Там же. С. 497).

Константин Федин (аплодисменты, все встают):

Поставленный Шолоховым главный вопрос остался в его речи без ответа. Зато у многих создалось впечатление, что мешающая работе Союза писателей и жизни литератора групповщина превращена теперь в дубину, которой устрашающе размахивает даже выдающийся и общепризнанный русский советский писатель. После речи Шолохова мы будем бояться собираться в одной комнате больше двух писателей вместе. Будем бояться, что на съезде с нами начнут разговаривать таким языком, каким говорил Шолохов с Симоновым (Там же. С. 504).

Александр Фадеев (продолжительные аплодисменты, все встают):

Конечно, не так уж сильны в нашей литературе буржуазные националисты, космополиты, сторонники «искусства для искусства», но их идеология отражает враждебную нам идеологию империализма. <…> Необходимо, чтобы все мы помнили, что борьба с проявлениями национализма и космополитизма, с обывательщиной, безыдейностью, упадочничеством, которую мы вели на протяжении ряда лет, была справедливой борьбой, и если бы мы не проводили ее со всей решительностью, наши идейные противники могли бы принести большой вред развитию советской литературы (там же, 507).

Вместе с тем, как замечает А. Фадеев,

известно, например, что перегибы в критике действительно серьезных ошибок писателя Гроссмана в его романе «За правое дело» были в первую очередь допущены нашей печатью. <…> я до сих пор жалею, что проявил слабость, когда в своей статье о романе, поддержав не только то, что было справедливым в критике в адрес этого романа, а и назвал роман идеологически вредным. В известной мере я исправил эту свою ошибку тем, что вместе с Военным издательством оказывал помощь Гроссману в его работе над романом и довел дело до конца, т. е. до выхода романа в свет, когда ошибки его в основном и главном были исправлены (Там же. С. 511).

Доклад «О новом Уставе Союза писателей» прочел Леонид Леонов.

24 декабря. Десятый день съезда писателей.

25 декабря. На закрытом заседании II съезда писателей приняты резолюции по докладам Алексея Суркова и Николая Тихонова и содокладам, обсужден новый Устав Союза писателей, проведены путем тайного голосования выборы нового состава правления и ревизионной комиссии.

26 декабря. Заключительное заседание съезда писателей.

Комментарий Александра Твардовского (27 декабря 1954 года):

Две недели съезда, который сам себя съел, т. е. изжил, обнаружил свою никчемную громоздкость, которая стала очевидной даже для тех, кто, может быть, ждал от него чего-нибудь. <…>

И вместе со всем тем, что изнуряло душу все эти дни, что обрыдло, как гнусный голос Суркова, – освобождение. Ничего этого не страшно, ничего и не нужно, раз нельзя переиначить. Остается делать дело, искать радость в нем только, не тешиться иллюзиями (А. Твардовский. Дневник. С. 164).

Нужен ли съезд? – задавался вопросом и Давид Самойлов. – Об этом спрашивают себя и друг друга. Ждали каких-то новых слов, новых принципиальных решений. Их не было. Другие ожидали официального парада. Этого тоже не вышло. Разыгралась кое-какая драчка, размежевались какие-то группы, наметились какие-то мнения.

Никого сильно не били, не уничтожали. И это благо. Тон царил если не благородный, то сдержанный. Даже Софронов (каков!) и тот требовал дружеской критики. Но свежее, мощное слово не прозвучало. Кто мог произнести его? Фадеев? Слишком много грязных дел так или иначе связаны с ним. Есть мнение, что без него было бы хуже. Может быть. Но на роль героя он не годится. Симонов? И он потерял право на свежее слово. А ведь сколько времени держался в рамках порядочности. Не выдержал, испугался, кишка тонка оказалась. Либерал – он всегда либерал. Он делает добро, покуда это ему ничем не грозит, фрондирует до первого окрика. Федин? Он не борец, тихий интеллигент. Не ему формулировать политические идеи, не ему вести за собой. Эренбург? За него многие из читателей. Но смог бы он говорить от имени литературы, когда такие люди, как Шолохов, говорят о нем с пренебрежением и враждой. Леонов?..

Один Шолохов обладает достаточным авторитетом, силой гения, бесспорностью содеянного. Но великий писатель не сумел быть великим человеком. <…> Кто еще из великих русских писателей вел бы себя так мелко и недостойно?

Итак, простое, откровенное и смелое слово не было сказано. Значит ли это, что съезд не удался, вовсе не сыграл положительной роли? Нет. <…>

На съезде ясно выявилось, пусть не сформулированное словами, но ощутимое всеми, неблагополучие в нашей литературе, а значит, и во всей идеологии. На съезде стало ясно, что группе мракобесов, реставраторов, выразителей вонючих идей противостоит сильный отряд честных, порядочных людей, не совсем растративших свой идеологический багаж. Фактически эти люди и победили. Эта победа не закрепилась в организационных формах, но она была достаточно явной. Они могли стать хозяевами положения, если бы не таинственная поддержка, которую получала «извне» «казачья группа». У власти в Союзе писателей оказалась группа промежуточная, «либералы», которые в душе скорее недолюбливают «казаков», чем сочувствуют им. На данном этапе и это хорошо (Д. Самойлов. Памятные записки. С. 590–591).

28 декабря. На пленуме правления СП СССР в состав президиума избраны И. Абашидзе, В. Ажаев, С. Антонов, М. Ауэзов, Н. Бажан, П. Бровка, А. Венцлова, С. Вургун, Ф. Гладков, О. Гончар, В. Ермилов, Н. Зарьян, А. Караваева, В. Катаев, А. Каххар, А. Корнейчук, Б. Лавренев, В. Лацис, Л. Леонов, С. Маршак, Г. Марков, В. Панова, Н. Погодин, А. Прокофьев, Б. Полевой, Д. Поликарпов, Б. Рюриков, К. Симонов, В. Смирнов, Ю. Смуул, Л. Соболев, А. Сурков, А. Твардовский, М. Турсун-заде, Н. Тихонов, П. Тычина, А. Фадеев, К. Федин, Н. Чуковский, М. Шолохов, С. Щипачев, И. Эренбург.

В секретариат избраны В. Ажаев, Н. Бажан, Л. Леонов, Б. Полевой, Д. Поликарпов, К. Симонов, В. Смирнов, А. Сурков, Н. Тихонов, А. Фадеев[81], К. Федин.

На своем заседании секретариат избрал первым секретарем правления СП СССР А. Суркова[82]. Из дневника Сергея Дмитриева:

Деятельность Хрущева развертывается все шире; чаще и чаще имя его встречается в печати, по радио и т. д. Сына же Робеспьера[83] не слышно, не видно.

Краткие итоги 1954 года. Год умеренных, бледных надежд (примерно до конца июля) и крупных разочарований (вторая половина, особенно конец года). <…> В делах внутренних «оттепель» давно сменилась новым надвижением ледника (Отечественная история. 1999. № 6. С. 132).

30 декабря. В Центральном Детском театре премьера спектакля «В добрый час!» по пьесе Виктора Розова. Режиссер-постановщик Анатолий Эфрос.

Прекрасная пьеса, образы сложные, интересные, – записывает в дневник Василий В. Катанян. – Очень хорошо играют Л. Чернышева и О. Ефремов (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 124).

А когда Ефремов сыграл в спектакле «В добрый час!» у Анатолия Эфроса, это стало для нас, студентов, событием выдающимся, – рассказывает Михаил Козаков. – Трудно переоценить значение этого спектакля в театральной жизни Москвы тех лет, особенно если вспомнить, что он положил начало дальнейшему развитию Эфроса и Ефремова, двух людей, которые на многие годы определили направление современного театра. Уже тогда эфросовская режиссура, актерские работы были, без сомнения, новым словом, а Розов казался чуть ли не новым Чеховым. Именно так.

Мы беседовали с Игорем Квашой о театре, который замышлял Ефремов на основе курса, где учились Игорь и Галя Волчек.

– Нужен новый МХАТ, – сказал Игорь.

– Это так, – согласился я. – Но кто Чехов?

– Розов, – ответил Кваша (М. Козаков. С. 116).

31 декабря. В Кремле, только что открытом для посещений, состоялись Новогодняя елка и первый молодежный бал.

Радиостанция «Голос Америки» начинает передавать шесть раз в неделю «Джазовый час» (по 45 минут).

Эту передачу Уиллис Коновер со «своим незабываемым роскошным низким баритоном»[84] вел в течение 40 лет, почти до самой своей смерти.

Журналы в декабре

В «Коммунисте» (№ 18) статья С. Титаренко «Верный ученик и великий продолжатель дела Ленина (к 75-летию со дня рождения И. В. Сталина)».

События года

Михаил Яншин ставит «Дни Турбиных» в Театре имени К. С. Станиславского. В роли Лариосика Евгений Леонов.

При Московском горкоме художников книги, графики и плаката создается студия повышения квалификации под руководством Элия Белютина, которая впоследствии получит официальный статус под названием «Новая реальность».

22-летний студент Литературного института Роберт Рождественский принят в Союз писателей. Членом Союза стал также Владимир Тендряков.

В квартире выпускницы Московского института иностранных языков, стюардессы и поэтессы Галины Андреевой начинает формироваться круг поэтов, именуемый, – по словам Валентина Хромова, —

«Мансардой», «Монмартрской мансардой», «Мансардой окнами на запад» (это название, со слов Андреевой, – строка из бывавшего здесь Петра Орешкина, автора книги «Вавилонский феномен»). Другие имена нашей компании: «Круг поклонников Галины Андреевой», «Цех Красовицкого», «Группа Черткова». Последнее самое распространенное прозвание, скорее всего, родилось в ГБ, но никакого отторжения у нас не вызывало.

Леня <Чертков> был заводилой и генератором творческого собратства, бурлящим родником невероятных по нынешним временам идей[85] (Зеркало. 2016. № 47).

Помимо Хромова и Черткова, в этот круг входили Станислав Красовицкий, Никита Кривошеин, Андрей Сергеев, Николай Шатров. «В компании, – продолжает В. Хромов, – начинала творческую активность и Наталия Горбаневская <…>».

И еще одна цитата из мемуаров В. Хромова:

К середине 50‐х группа разрослась до 20–30 свободных поэтов и независимых интеллектуалов. Нигде не было такого собрания знатоков допушкинской поэзии, библиофилов и полиглотов. Костяк составили инязовцы. Ограничить сей неформальный круг сложно. Разве всех назовешь? Некоторые были лишь шапочно знакомы. Кроме поэтов, постоянными посетителями «Мансарды» были оригинальные личности, такие как человек с феноменальной музыкальной памятью и безудержный каламбурист Вадим Крюков, как Генрих Штейнберг, будущий академик и директор Института вулканологии. В 1961 году он стал первым человеком, спустившимся в кратер действующего вулкана (Авачинский на Камчатке). Украшали «верьхи парнасски» (Ломоносов) две замечательные Галки – Галина Васильевна Чиркина, ставшая известным ученым-логопедом, и Галина Владимировна Грудзинская, переводившая Зигмунда Фрейда и Германа Гессе. С алгебраистом Колей Вильямсом любили поговорить о водке и математике, не догадываясь о скрытой в нем склонности к стихам и прозе. <…>

Из художников своими здесь были Игорь Куклес, Александр Харитонов, Дмитрий Плавинский. Какой авангардист не появлялся в нашей «беседке муз»? <…>

В разные времена к Андреевой захаживали почти все неофициальные, неподцензурные авторы. Из лианозовцев чаще других бывал Генрих Сапгир, из ленинградцев – Иосиф Бродский, особенно перед своим отбытием за бугор, из зэков-литераторов Юрий Домбровский. Околачивался вокруг и около Серега Чудаков – как бы достать новые стихи Красовицкого. Бдительно «охранял» «Мансарду» Дима Авалиани – появлялся не только у Андреевой, но и у Стася на 47‐м километре, у Заны Плавинской, в «салоне» Корсунского, на всех вечерах с моим участием.

При всем при том к Андреевой никого не приглашали. Кто пришел – тот пришел. Здесь никогда не было ни громких знаменитостей, ни потенциальных издателей, ни либеральных критиков, ни иностранцев. Зачем они, если в славе никто не нуждался? А защищали себя, как могли, сами. Только сами! (Там же).

Книги года в СССР

Александр Володин. Рассказы (Л.: Сов. писатель);[86] Василий Гроссман. За правое дело: Роман (М.: Воениздат); Леонид Леонов. Русский лес: Роман (М.: Молодая гвардия); Вера Панова. Времена года: Роман (Л.: Сов. писатель; М.: Роман-газета); Л. Пантелеев. Повести и рассказы (Л.: Детгиз); Александр Твардовский. Стихотворения и поэмы в 2 томах (М.: Гослитиздат); Владимир Тендряков. Падение Ивана Чупрова: Очерк (М.: Правда; Библиотека журнала «Огонек», № 19).

Книги года за рубежом

Литературный современник: Альманах: Проза, стихи, критика (Мюнхен); Борис Зайцев. Чехов: Литературная биография (Нью-Йорк: Изд‐во имени Чехова); Владимир Набоков. Другие берега (Нью-Йорк: Изд‐во имени Чехова); Ирина Одоевцева. Оставь надежду навсегда: Роман (Нью-Йорк: Изд‐во имени Чехова); Алексей Ремизов. Огонь вещей: Сны и предсонье: Гоголь. Пушкин. Лермонтов, Тургенев, Достоевский (Париж: Оплешник); Он же. Мартын Задека: Сонник (Париж: Оплешник); Борис Ширяев. Неугасимая лампада / Предисловие «От издательства» (Нью-Йорк: Изд‐во имени Чехова).

Фильмы года: 7 из 41

«Анна на шее» (режиссер Исидор Анненский), «Большая семья» (режиссер Иосиф Хейфиц), «Верные друзья» (режиссер Михаил Калатозов), «Испытание верности» (режиссер Иван Пырьев), «Мы с вами где-то встречались» (режиссеры Николай Досталь и Андрей Тутышкин), «Тревожная молодость» (режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов), «Укротительница тигров» (режиссеры Александр Ивановский и Надежда Кошеверова).

Первое место в прокате занял индийский фильм «Бродяга» (63,7 млн зрителей). Второе и третье места у советских фильмов «Судьба Марины» (37,9 млн зрителей) и «Анна на шее» (31,9 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

В этом году освобождены литераторы Николай Александров, К. Алтайский (Константин Королев), Эрнст Генри (Семен Ростовский), Александр Гладков[87], Татьяна Гнедич, Яков Гродзенский, Юрий Давыдов, Анатолий Жигулин, Руфь Зернова (Зевина), Лев Копелев, Наум Коржавин (Мандель), Ахилл Левинтон, Вадим Макшеев, Ида Наппельбаум, Лев Правдин, Илья Серман, Леонид Соловьев, Сергей Спасский, Дмитрий Стонов (Влодавский), Елена Тагер, Павел Улитин;

актриса и переводчица Татьяна Лещенко-Сухомлина, пианистка Вера Лотар-Шевченко, музыкант Эдди (Адольф Игнатьевич) Рознер;

художники Юрий Баскин, Дмитрий Быстролетов, Анатолий Григорьев, Марсель-Мария Коэнте, Лев Кропивницкий, Сергей Рейхенберг, Александр Россошанский, Борис Свешников, Томас Сговио, Борис Смирнов-Русецкий, Иван Щеглов;

искусствовед Георгий Вагнер.

Освобождены и реабилитированы литераторы Анатолий Бахтырев, Анатолий Горелов, Иван Гронский (Федулов), Симон Дрейден, Борис Дьяков, Елена Ильзен-Грин, Александр Исбах (Исаак Бахрах), Елеазар Мелетинский, Петр Слётов, Евгения Таратута;

актриса Татьяна Окуневская;

кинорежиссеры Лев Гросман, Михаил Калик;

художники Георгий Кусургашев, Петр Осипов;

реабилитированы литераторы Исаак Бабель (посмертно)[88], Александр Брискин (посмертно), Алексей Гарри, Евгения Гинзбург, Илья Дубинский, Алексей Каплер, Михаил Кольцов (Моисей Фридман) (посмертно)[89], Вера Мухина-Петринская, Семен Сибиряков (Срул Мойше Броверман) (посмертно), Яков Харон, Георгий Шелест;

оперный певец Николай Печковский;

архитектор Гавриил Акулов;

художники Александр Григорьев, Исаак Иткинд, Георгий Лавров, Константин Ротов.

1955

Январь

10 января. Из дневника Корнея Чуковского:

<…> Борис Полевой подал начальству записку, что нужно изменить обращение с приезжающими сюда иностранцами, нужно, чтобы советские писатели свободно общались с ними, приглашали бы их к себе, могли бы говорить им и о недостатках нашего быта и т. д., и т. д. – И всё это разрешено!..[90] (К. Чуковский. Т. 13. С. 184).

13 января. «Литературная газета» (с. 3) сообщает об образовании секретариатом СП СССР комиссии, которой поручена подготовка к печати произведений Михаила Кольцова. Председателем комиссии назначен Давид Заславский.

15 января. В Малом зале Ленинградской филармонии премьера вокального цикла «Из еврейской народной поэзии», написанного Дмитрием Шостаковичем еще в октябре 1948 года на основе сборника «Еврейские народные песни» (М.: Гослитиздат, 1947; составители И. М. Добрушин и А. Д. Юдицкий; под редакцией Ю. М. Соколова), который Шостакович случайно заметил летом 1948 года в киоске «Союзпечати» на даче в Комарово.

Первыми исполнителями стали сам Шостакович (фортепиано), Нина Дорлиак, Алексей Масленников и Тамара Янко (позже ее заменила Зара Долуханова).

Как вспоминает Нина Дорлиак, жена Святослава Рихтера,

в то время Шостакович стремился как можно чаще исполнять этот цикл. И мы постоянно пели его в разных городах Советского Союза. И всегда аккомпанировал Дмитрий Дмитриевич.

А Славочке по-прежнему очень хотелось тоже участвовать в этом.

И однажды я сказала Шостаковичу:

– Дмитрий Дмитриевич, Вы бы не возражали, если Святослав Теофилович в одном из концертов сыграет с нами?

И услышала:

– Нет. Это я сам! Это я сам. Понимаете? Сам буду играть… Сам…

После такого ответа возобновлять разговор я никогда не решалась.

Так Славочке и не было суждено играть это произведение… (цит. по: Д. Терехов. Рихтер и его время. С. 143).

20 января. В Москве открыта Всесоюзная художественная выставка произведений изобразительного искусства, созданных советскими художниками за 1953–1954 годы. На выставке представлены 2169 произведений живописи, скульптуры, графики и декоративного искусства 832 художников.

Докладывая 21 марта об этой выставке, заведующий Отделом науки и культуры ЦК КПСС А. М. Румянцев и его сотрудники, в частности, пишут:

Если ранее талантливый художник А. Пластов создавал крупные, тематические произведения из жизни колхозной деревни («Колхозный праздник», «Жатва», «Фашист пролетел», «Колхозный ток» и другие), то теперь он разрабатывает в своих картинах случайные сюжеты, не затрагивающие жизнь советских колхозников. <…> Во всех этих картинах, а также в картине «Весна» художник стремился лишь передать цветовые отношения, а не ставил перед собой задачу раскрытия духовного облика советского человека. От работ художника Пластова веет старой дореволюционной деревней. <…>

Чрезвычайно много места на выставке отведено и некоторым другим художникам, еще не изжившим в своем творчестве влияний буржуазного искусства. Так, Сарьян представлен восемью картинами, Кончаловский – семью, С. Герасимов – 9 живописными и 11 графическими работами, Шегаль – 6 работами, Дейнека – тремя большими картинами, в то время как большинство художников-реалистов экспонировало не более 1–2 работ (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 377, 378).

22 января. На заседании Президиума ЦК КПСС принято решение об устранении Г. М. Маленкова с поста председателя Совета министров СССР.

Как видно по стенографическим записям, Маленков в споре с Хрущевым, Молотовым, Ворошиловым, Булганиным, Кагановичем, Сабуровым быстро сдается – «признает правильным освобождение», «не соответствую», «давно ищу выхода» и т. п. (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 51–52).

24–30 января. Фестиваль фильмов ГДР в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Риге, Таллине и Вильнюсе.

25 января. Издан и на следующий день опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О прекращении состояния войны между Советским Союзом и Германией», свидетельствующий о формальном окончании Великой Отечественной войны (Правда, 26 января. С. 1).

В «Литературной газете» (с. 3) статья Евг. Евтушенко «О двух поэтических поколениях». В ней сказано:

Существует закономерность: новые поэты не появляются в литературе поодиночке. Представление о любом поэте связывается у нас с определенным поэтическим поколением». В связи с этим идет речь о поколении М. Луконина, А. Межирова, С. Гудзенко, А. Недогонова, С. Наровчатова, В. Урина, М. Львова, М. Дудина и др. и поколении Е. Винокурова, К. Ваншенкина, М. Агашиной, В. Соколова и др.

Под эгидой МОСХа в Центральном доме работников искусств проходит вечер художественной самодеятельности художников «Вдоль по Масловке». Как сказано в докладной записке Отдела науки и культуры ЦК КПСС от 21 марта,

в этой программе были подвергнуты оскорблению известные советские художники-реалисты – А. Герасимов, Модоров, Манизер, Бубнов, Горелов, Шурпин, Решетников, Бродская и другие. Все советские художники здесь выведены как пошляки, развратники, пьяницы и глупые люди (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 380).

25–31 января. Пленум ЦК КПСС, как указано в газетном сообщении, заслушал и обсудил доклад Н. С. Хрущева об увеличении производства продуктов животноводства. На самом деле главным вопросом было устранение Г. М. Маленкова с ведущих позиций в партийно‐государственном руководстве.

31 января с грифом «Совершенно секретно» принято постановление пленума «О тов. Маленкове Г. М.», где, в частности, сказано:

Не обладая необходимыми знаниями и опытом хозяйственной деятельности, а также опытом работы местных советских органов, т. Маленков плохо организует работу Совета Министров <…> проявляет нерешительность, не занимая определенной позиции, <…> не проявил себя также достаточно политически зрелым и твердым большевистским руководителем. <…> т. Маленковым было допущено теоретически неправильное и политически вредное противопоставление темпов развития тяжелой промышленности темпам развития легкой и пищевой промышленности, выдвигался в качестве основного вывода лозунг форсированного развития легкой индустрии. <…> Тов. Маленков <…> допустил также теоретически ошибочное и политически вредное утверждение о возможности «гибели мировой цивилизации» в случае, если империалистами будет развязана третья мировая война (цит. по: А. Маленков. С. 309–310).

Комментарий А. Твардовского (1 февраля 1955 года):

Вчера пришел с последнего заседания, содержавшего новую неожиданность, принятую в обычном порядке. Все так, но жаль, что и в свое время всем казалось, что не этому лицу[91] эта должность, но все подавляли в себе это, искали оправдания в том-то и том-то, привыкали к «значительности» его профиля и т. п. И опять не то лицо, которое, по всенародному представлению и ожиданию, должно было еще тогда заступить. <…>

Тяжкое впечатление, как в полчаса увял этот человек, исчезла вся значительность, был просто толстый человек на трибуне под устремленными на него указательными пальцами протянутых рук Президиума, запинающийся, повторяющийся, «темнящий», растерянный, чуть ли не жалкий. Странно, что у него не хватило ума в свое время отойти в сторону чуть-чуть, быть вторым, неужели так хотелось быть первым? Руби дерево по себе. Жалка и безнадежна его дальнейшая судьба. Это-то он понимал (А. Твардовский. Дневник. С. 172–173).

31 января. Умер Михаил Леонидович Лозинский (род. в 1886).

Январь. Альманах «Дружба народов», издававшийся с 1939 года, преобразован в ежемесячный журнал. Первый главный редактор – Виктор Гольцев (до мая 1955 года).

Журналы в январе

В «Октябре» (№ 1) поэма Роберта Рождественского «Моя любовь».

Февраль

8 февраля. На сессии Верховного Совета СССР Г. М. Маленков освобожден от обязанностей Председателя Совета Министров СССР. На эту должность назначен Н. А. Булганин.

Ухода Маленкова, – записывает в дневник Любовь Шапорина, – никто не ждал, он был очень популярен, с его приходом дышать стало легче. Булганина не знают, во время войны его имени никто не слыхал, а лицо у него лисье. Что это: партийная борьба или забота о родине?

Я жду Brumaire’а[92] (Л. Шапорина. С. 286).

9 февраля. Вместо Н. А. Булганина на пост министра обороны СССР назначен Г. К. Жуков.

22 февраля. Министр культуры СССР Г. Ф. Александров адресует секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову справку о национальном составе контингентов студентов, обучающихся в консерваториях:

В трех основных консерваториях (Московской, Ленинградской, Институте им. Гнесиных) состав обучающихся в 1945 году был следующим:

Всего студентов – 1681, из них: русских – 987; евреев – 400 (23,7%); других национальностей – 294 <…>

В связи с принятыми за последние 4 года мерами состав учащихся изменился. Так, в настоящее время в тех же вузах обучается:

Всего студентов – 1782, из них: русских – 1235; евреев – 232 (13,0%); других национальностей – 315 <…>

Прием студентов за 4 последние года (1951–1954 гг.) характеризуется следующими данными. Во все консерватории страны принято 4619 человек, в том числе: евреев 432 (9,4%). В три основных консерватории принято 1329 человек, в том числе евреев 157 (11,8%) (Музыка вместо сумбура. С. 455, 456).

28 февраля. Из дневника Сергея Дмитриева:

Какую дрянь настряпали составители 10‐го тома «Истории русской литературы»! И это Академия наук! Хороший писатель Горький, но нельзя им заменить и загородить всю русскую литературу. Да и он сам теряет всякий смысл без русской литературы. Это огорчение (оГорЬчение!) какое-то, а не история русской литературы (Отечественная история. 2000. № 1. С. 159).

Из дневника Корнея Чуковского:

Пастернак закончил свой роман – теперь переписывает его для машинистки (К. Чуковский. Дневник. С. 186).

28 февраля – 6 марта. Фестиваль чехословацких фильмов в СССР.

Февраль. Черноморская кинофабрика преобразована в Одесскую киностудию художественных фильмов.

Журналы в феврале

В «Октябре» (№ 2) «Пять стихотворений» Бориса Слуцкого.

Март

4 марта. В Ленинградском театре имени Ленинского комсомола премьера спектакля по пьесе Виктора Розова «В добрый час!».

Председатель Совета министров СССР Н. А. Булганин направляет Г. Ф. Александрову, уличенному на основании анонимного письма в разврате, уведомление:

С 4 марта с. г. Вы отстранены от должности Министра культуры СССР.

Предлагаю Вам сдать дела по Министерству первому заместителю Министра т. Кафтанову С. В. (цит. по: С. Кузнецова. С. 50).

10 марта. Президиум ЦК КПСС утверждает письмо ЦК КПСС «О недостойном поведении тт. Александрова Г. Ф., Еголина А. М. и других», которое в ближайшие дни будет заслушано и обсуждено на закрытых партийных собраниях в учреждениях науки и культуры Москвы. [93]

…все эти безобразия, – пересказывает в своем дневнике курсирующие по Москве слухи Нина Лашина, – совершались на даче Кружкова[94]. Привозили молоденьких девчонок, студенток института кинематографии. Глупых этих девок раздевали догола, все эти растленные мужчины, занимающие такие государственные посты, купали их в бассейне. Потом делали с ними всё, что хотели под непрерывные возлияния вина, гульбу, пьянки и всякие бесчинства. <…>

Участвовали в этих афинских ночах зам. министра Охлопков, посещал их писатель Константин Симонов и очень многие видные, известные народу писатели, поэты, работники партийных органов. Теперь Симонов сидит и пишет объяснительную записку. Александров, Кружков, Охлопков исключены из партии (Н. Лашина. С. 299).

Президент Академии художеств СССР Александр Герасимов подает в ЦК КПСС записку об «оживлении нездоровых, формалистических настроений» в изобразительном искусстве. Там, в частности, сказано:

Художественные выставки, на которых присутствуют формалистические эротического характера произведения, превращаются в последнее время в место демонстраций протеста против глубоко идейного реалистического искусства, посвященного актуальным проблемам современности. Имевшая в 1954 г. место в Москве выставка скульптора Эрьзя, где демонстрировалось большое число откровенно формалистических работ автора, стала центром паломничества всех приверженцев формализма и их выступлений против советского реалистического искусства (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 368).

11 марта

Рассказывают сенсационную новость. Александрова, министра культуры, уличили в разврате, а вместе с ним и Петрова, и Кружкова, и (будто бы) Еголина[95]. Говорят, что Петров, как директор Литинститута, поставлял Александрову девочек-студенток, и они распутничали вкупе и влюбе. Подумаешь, какая новость! Я этого Александрова наблюдал в Узком. Каждый вечер он был пьян, пробирался в номер к NN и (как говорила прислуга) выходил оттуда на заре. Но разве в этом дело. Дело в том, что он бездарен, невежествен, хамоват, туп, вульгарно-мелочен. Когда в Узком он с группой «философов» спешно сочинял учебник философии (или Курс философии), я встречался с ним часто. Он, историк философии, никогда не слыхал имени Николая Як. Грота, не знал, что Влад. Соловьев был поэтом, смешивал Федора Сологуба с Вл. Соллогубом и т. д. Нужно было только поглядеть на него пять минут, чтобы увидеть, что это чинуша-карьерист, не имеющий никакого отношения к культуре. И его делают министром культуры! (К. Чуковский. Т. 13. С. 188).

Было закрытое письмо ЦК, в котором Александров изобличался как глава притона, где происходили оргии. После этого его послали в Минск, в университет, учить студентов марксизму (Р. Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 210).

12 марта. Из дневника Нины Лашиной:

Есть у нас прекрасные писатели: Федин, Леонов, Пришвин, Фадеев (о нем речь особая). Много и других. Но талант их проявляется только тогда, когда они пишут о далеком прошлом, о природе, о фантастическом. Но стоит только коснуться нашей сегодняшней советской действительности, как талант угасает, но зато появляются лак и украшения, и книги эти через какое-то время уходят в макулатуру (Н. Лашина. С. 300).

21 марта. Министром культуры СССР назначен Н. А. Михайлов.

С кудрявым чубом, пролетарской внешностью, сухой, холодный человек, – таким запомнила его Майя Плисецкая. – Судьба сводила меня с ним несколько раз на молодежных фестивалях. <…> Служака, верный солдат партии, чтоб ее… (М. Плисецкая. С. 176).

Внешность у него была под стать его тупости, – подтверждает Галина Вишневская, – и, часто встречаясь с ним на приемах, в толпе я его просто не узнавала.

<…> Думаю, что он был одним из самых выдающихся болванов на этом посту (Г. Вишневская. С. 230).

28, 30 марта. В «Правде» сдвоенными подвалами начата публикация отрывков из второй книги романа Мих. Шолохова «Поднятая целина» (окончание – 5 апреля).

После гастролей эстрадного оркестра Эдди Рознера по городам Донбасса на имя М. А. Суслова поступает заявление секретаря Кадиевского горкома КП Украины В. В. Шевченко, где сказано:

Концерт Эдди Рознера безыдейный, сумбурный, построенный на сплошных диссонансах. Отдельные номера представляют нестройный шум, режут слух и чужды для нормального человеческого слуха. Оркестр увлекается формальной стороной, но не заботится о его идейном содержании. <…>

На наш взгляд, гастролирование этого оркестра по сценам страны является нарушением постановления ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 г. «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели».

На заявлении резолюция: «Тов. Михайлову Н. А. Прошу Вас обратить внимание. М. Суслов. 05.04.1955» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 386, 387).

Март. Руководство МХАТа (А. К. Тарасова и М. Н. Кедров), а также ряд ведущих советских писателей (А. Фадеев, К. Федин, Вс. Иванов, Л. Леонов, С. Михалков, С. Маршак, Н. Асеев, К. Чуковский, В. Каверин) обращаются к первому заместителю председателя Совета министров СССР В. М. Молотову, курировавшему в правительстве вопросы высшего образования и культуры, с просьбой о пожизненной выплате авторского гонорара вдове Михаила Булгакова – Елене Сергеевне в связи с тем, что его произведения в послевоенный период не издавались. В письме писателей отмечается, что в 1955 году «появилась возможность издать сборник» избранных пьес Булгакова.

Это предложение не было удовлетворено (М. Гершзон. С. 159).

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) повесть Константина Паустовского «Беспокойная юность» (окончание – № 6).

В «Театре» (№ 3) пьеса Виктора Розова «В добрый час!».

В «Советской музыке» (№ 3) статья Тихона Хренникова «О работе московских композиторов», где сказано:

Всех нас крайне волнует судьба советского песенного творчества. Было бы несправедливо отрицать известные успехи, достигнутые в этом жанре за последние два-три года. Напомню для примера патриотическую песню В. Мурадели «Партия – наш рулевой», поэтичную песню В. Захарова «Русская красавица». Ряд хороших песен написала Зара Левина, есть и отдельные удачные образцы эстрадных песен у некоторых других авторов.

Все же нельзя не признать, что большинство песенных композиторов работают не в полную силу. <…> Мы давно уже не слышали новой песни, которая бы вырвалась из стен Союза композиторов на широкий простор, получила бы всенародное распространение (с. 8–9).

Апрель

1, 3, 5 апреля. В «Правде» отрывки из второй книги романа Мих. Шолохова «Поднятая целина».

Да, – процитируем письмо Александра Фадеева Эсфири Шуб от 14 апреля, – все, что Шолохов сейчас публикует, не больше, чем бытовые картинки с появившимся у него в последнее время желанием «посмешить», – кажется, будто он пишет для эстрады (А. Фадеев. Письма и документы. С. 195).

7 апреля. В «Советской культуре» (с. 3) статья художника Владимира Серова «О главном герое наших картин», где о картине Аркадия Пластова «Летом», в частности, сказано:

В ней все как будто правильно, наблюдено, – и девочка, и спящая женщина, и корзинка с грибами. Но это правда старого, ушедшего, ни одной черты нового в картине нет.

<…> Вместо того, чтобы в старом увидеть черты рождающегося нового, Пластов в новом увидел черты старого.

9 апреля. В ЦК КПСС направлена секретная записка секретарей правления СП СССР Алексея Суркова и Бориса Полевого, информирующая о том, что

за последние недели ряд видных советских писателей – тт. Симонов, Федин, Эренбург – получили письма от видных зарубежных коллег из демократической Германии, Чехословакии, Румынии – по вопросу об участии советских писателей в Международной писательской организации Пенклуб.

Приведено в записке и высказывание Б. Брехта:

Я, как и прежде, полагаю, что Международный Пенклуб, если бы в него вступили советские писатели, приобрел бы совершенно новое значение.

Изучив этот вопрос, – говорят авторы записки, – мы решили выступить с таким проектом: всей организации советских писателей, как думается нам, в Пенклуб вступать не имеет смысла, ибо она слишком велика по численности, что, несомненно, повлекло бы за собой уплату больших сумм в виде членских взносов. И в то же время было бы желательно оказать на эту, пока что чисто буржуазную аморфную организацию наше организующее влияние <…>,

поэтому

было бы правильно, если бы не Союз советских писателей, а персонально человек 30–40 видных советских писателей, известных за границей людей, идеологически крепких, изъявили бы свое желание вступить в Пенклуб и принимали бы дальнейшее участие в его работах.

<…> Просим Ваших рекомендаций по этому поводу (Документы свидетельствуют… // Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 227–228).

14–20 апреля. В СССР фестиваль польских фильмов.

15 апреля

Знаете, что все сейчас читают в Саратове? – пишет Юлиан Оксман Корнею Чуковскому. – Роман Гранина <«Искатели»>, «Балтийское небо» Николая Чуковского и однотомник Ольги Берггольц <«Лирика» (М.: ГИХЛ, 1955)>. Самое удивительное – это успех книги стихов, от которых так долго и упорно отбивали вкус у нашей молодежи. Я не поклонник Ольги, успех ее – это успех Надсона, но и на том спасибо (Ю. Оксман – К. Чуковский. С. 71).

24 апреля. На VIII Международном кинофестивале в Каннах премия за режиссуру присуждена Сергею Васильеву за фильм «Герои Шипки». Премией за лучший лирический фильм отмечен фильм-балет Лео Арнштама и Леонида Лавровского «Ромео и Джульетта» с Галиной Улановой в главной роли, премией за исполнительское мастерство – актерский коллектив фильма «Большая семья» режиссера Иосифа Хейфица.

25 апреля. В Московском театре Сатиры премьера спектакля «Клоп» по пьесе Владимира Маяковского. Постановка Валентина Плучека и Сергея Юткевича.

Спектакль «Клоп» доставил мне большое духовное удовлетворение; как бы мне хотелось сказать «браво» всем артистам и обнять товарища Маяковского! Я был знаком с пьесой «Клоп» в итальянском переводе, но по-настоящему понял его лишь в исполнении на русском языке (Эдуардо де Филиппо. Из книги отзывов, 1958).

26–27 апреля. В Москве общегородское собрание писателей, посвященное созданию Московской писательской организации. С докладом об итогах Второго съезда писателей и задачах московских литераторов выступил Константин Симонов. Состоялись выборы правления и ревизионной комиссии. Председателем правления избран Константин Федин.

Апрель. В Ленинграде вышел в свет первый номер журнала «Нева». Главный редактор – А. Н. Черненко.

Журналы в апреле

В «Октябре» (№ 4) пьеса Леонида Леонова «Золотая карета».

В «Новом мире» (№ 4) повесть Николая Дубова «Сирота» (окончание – № 8).

Май

2 мая. В соответствии с постановлением Совета министров СССР о передаче правительству ГДР всех картин Дрезденской галереи, вывезенных в Советский Союз после капитуляции рейха, в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина открывается временная выставка перед отправкой произведений в Дрезден.

До 25 августа музей работал без выходных по 12–14 часов в день, было проведено 2000 экскурсий и прочитано более 1000 лекций. За четыре месяца выставку посетило 1,2 млн человек.

Как вспоминает Игорь Голомшток,

среди москвичей выставка картин Дрезденской галереи произвела настоящий фурор. После двадцатых годов выставки зарубежного искусства вообще не устраивались в Советском Союзе. Государственный музей изобразительных искусств – единственное место в Москве, где можно было увидеть работы великих европейских мастеров, – в 1949 году был отдан целиком под выставку подарков тов. Сталину от трудящихся всего прогрессивного человечества. А теперь тут Рафаэль, Тициан, Рембрандт, Вермеер, Эль Греко… Тысячные очереди к музею тянулись по Волхонке, заворачивали на соседнюю улицу, и люди простаивали всю ночь, чтобы утром попасть на выставку. Для обслуживания этих толп требовались экскурсоводы, и нас набирали в основном из студентов искусствоведческого отделения (И. Голомшток. С. 66).

Недоумение вызывает то, – 13 августа пишет Варлам Шаламов Аркадию Добровольскому, – что десять лет держали эти картины где-то втайне и на три месяца выставили. Я пришел к музею в четыре часа утра и был записан в очереди 1287 номером. А люди стоят в переулках с вечера. Все заборы исписаны: «принес в жертву Аполлону жену, дачу и казенную автомашину», «стояли насмерть», «был в Дрезденке, видел Сикстинку, иду снова» и т. д. (В. Шаламов. С. 121).

5 мая. В Ленинграде умерла Анна Петровна Остроумова-Лебедева (род. в 1871).

На гражданской панихиде, – рассказывает в дневнике Любовь Шапорина, – все, начиная с Иогансона, ни разу не произнесли слова «Мир искусства», как остроумно заметил Розанов[96], заменяя участие А. П. в обществе «Мир искусства» причастием к синтетическому каучуку.

<…> В московских газетах даже не было сообщения о смерти Остроумовой-Лебедевой, самого крупного мастера по цветной гравюре в Европе.

Почему такое замалчиванье? Какая тому причина? Некультурность и трусость. Как бы чего не вышло. Подлость (Л. Шапорина. С. 303).

В «Комсомольской правде» (с. 3) в подборке «Голоса заводских поэтов», представленной руководителем литобъединения при Дворце культуры ЗИС Евгением Винокуровым, – стихотворение Беллы Ахмадулиной «Родина» (первая публикация поэта).

14 мая. На совещании в Варшаве Албания, Болгария, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния, СССР и Чехословакия подписали Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. В противовес НАТО, созданному в 1954 году, образована Организация стран Варшавского договора, создано Объединенное командование вооруженными силами государств-участников.

15 мая. В Вене министрами иностранных дел СССР, Великобритании, США, Франции и Австрии подписан Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии, который восстановил суверенитет Австрийского государства и положил конец оккупации Австрии войсками четырех держав, и в том числе Советского Союза.

16 мая. В Московском драматическом театре имени К. С. Станиславского премьера спектакля «Дни Турбиных» по пьесе Михаила Булгакова в постановке Михаила Яншина.

Не позднее 20 мая. Министр культуры СССР Н. А. Михайлов направляет в ЦК КПСС докладную записку «Об отрыве кинематографистов от партийных задач», где сказано, что

за последние несколько лет советское киноискусство не выдвигает темы борьбы Коммунистической партии и советского народа за подъем тяжелой индустрии, за дальнейшее развитие сельского хозяйства. Некоторые работники кино оторвались от жизни, стоят в стороне от больших задач, предпочитая важным и злободневным темам лишь темы прошлого или темы отвлеченные.

В кино не находят показа темы из жизни рабочего класса, борьбы коллективов за дальнейший рост производства, подъем производительности труда. <…>

Зато, по словам министра,

мы имеем много фильмов, сделанных явно с обывательских, мелкобуржуазных позиций. Под флагом разоблачения буржуазной среды такие фильмы изображают «красивую» жизнь в прошлом, рисуют обывательскую среду и ничему не учат молодежь.

Критике в этой записке подвергнуты, в частности, новые киноработы и высказывания Сергея Герасимова, Ивана Пырьева, Михаила Ромма, Сергея Юткевича, Григория Козинцева, Исидора Анненского, Абрама Роома и других режиссеров.

В заключение, – продолжает Н. А. Михайлов, – следует сказать о том, что некоторые работники кино неправильно ведут себя в быту.

С. Герасимов уличен в неправильном отношении к женщинам и будет за это привлекаться к партийной ответственности. Свои недостойные поступки Герасимов при обсуждении этого вопроса в министерстве признал.

Бывший начальник Главка Кузаков был в связи с женщинами, что дискредитировало его как руководителя и коммуниста.

И. Пырьев устраивает картежные игры. Во время таких игр обсуждаются вопросы, относящиеся к политике развития советского киноискусства.

Министерство будет вести твердую и крепкую линию на укрепление дела в советском кино. Министерство намерено поправить тех товарищей, которые допускают ошибки и ведут себя неправильно (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 411, 413, 415).

24 мая. Михаил Шолохов награжден вторым орденом Ленина.

25 мая. Бертольту Брехту в Москве вручена Международная Сталинская премия «За укрепление мира между народами».

Он, – рассказывает Вяч. Вс. Иванов, —

попросил, чтобы перевод речи, которую он собирался произнести при вручении, сделал Пастернак. Когда к Пастернаку приехали с этой просьбой, он согласился, сделал перевод и приписал к нему приветствие Брехту. <…> Добавлю, что при публикации речи Брехта в «Правде» не было написано, что ее перевел Пастернак (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 126).

Евгений Евтушенко переведен из кандидатов в члены Союза писателей СССР, став, таким образом, самым молодым (22 года) членом этой организации.

На этом же заседании президиума Московского отделения СП СССР в члены Союза писателей принят Александр Галич.

27 мая – 2 июня. Партийно-правительственная делегация СССР во главе с Н. С. Хрущевым и Н. А. Булганиным совершает официальный дружественный визит в Югославию. Итогом переговоров, прошедших, как сказано в официальном коммюнике, «в духе дружбы и взаимопонимания», явилась совместная Декларация, подписанная Н. А. Булганиным и И. Броз Тито.

На встрече с И. Броз Тито Н. С. Хрущев, как он вспоминал впоследствии, заявил, говоря о Сталине:

Да, нам жаль, что в его лице мы потеряли великого вождя. Конечно, власть его опиралась на произвол и не всегда использовалась им хорошо. Но в основном он все силы отдавал строительству социализма и упрочению завоеваний Октября. Возможно, он и применял неправильные методы. Даже варварские. И тем не менее он занял особое, почетное место в истории (цит. по: Первый удар. С. 41).

Май. В Академии художеств персональная выставка Петра Кончаловского.

Выставлено, – 12 июля записывает в дневник Александр Довженко, – около трехсот картин из тысячи восьмисот, написанных за долгую жизнь этим трудолюбивым изумительным мастером. Впечатление громадное (А. Довженко. С. 790).

Журналы в мае

В «Октябре» (№ 5) главы из второй книги романа Мих. Шолохова «Поднятая целина» (продолжение – № 6), стихи Беллы Ахмадулиной («Ель», «Ночью», «Черный ручей»).

В «Новом мире» (№ 5) киносценарий К. Симонова «Бессмертный гарнизон».

Одноименный фильм по этому сценарию будет снят режиссерами Захаром Аграненко и Эдуардом Тиссэ в 1956 году и в том же году отмечен почетным дипломом Венецианского кинофестиваля.

Июнь

2 июня. Кинорежиссер Леонид Арнштам и актриса Людмила Целиковская обратились в Генеральную прокуратуру СССР с письмами, настаивающими на полной реабилитации актрисы Зои Федоровой.

С аналогичными просьбами выступили также кинорежиссер Борис Барнет, актер Эраст Гарин, писатель Сергей Михалков (все трое 3 июня), кинорежиссер Сергей Юткевич (5 июня), актриса Фаина Раневская (21 июня) (Кинематограф оттепели. 1998. С. 19–23).

В Отдел науки и культуры ЦК КПСС поступает справка Иностранной комиссии СП СССР, где говорится о готовности Международного ПЕН-клуба принять в свои ряды советских писателей и делаются вполне конкретные предложения:

Для того чтобы оформить вступление советских писателей в Международный Пенклуб, у нас следует организовать группу в 20–40 человек и подать заявление о приеме.

Инициативная группа по организации Пенклуба СССР могла бы быть составлена из следующих писателей: Федин К. А., Леонов Л. М., Эренбург И. Г., Корнейчук А. Е. (Украина) и Мирзо Турсун-заде (Таджикистан).

<…> Кроме названных пяти, можно было бы привлечь в Пенклуб следующих писателей: 1) Гладков Ф. В., 2) Иванов В. В., 3) Катаев В. П., 4) Лавренев Б. А., 5) Николаева Г. Е. (Волянская), 6) Маршак С. Я., 7) Михалков С. В., 8) Панова В. Ф., 9) Паустовский К. Г., 10) Погодин Н. Ф., 11) Полевой Б. Н., 12) Симонов К. М., 13) Софронов А. В., 14) Сурков А. А., 15) Твардовский А. Т., 16) Тихонов Н. С., 17) Фадеев А. А., 18) Чаковский А. Б., 19) Чуковский К. И., 20) Якуб Колас (Белоруссия), 21) Упит А. М. (Латвия), 22) Якобсон А. М. (Эстония), 23) Бажан Н. П. (Украина), 24) Венцлова А. Т. (Литва), 25) Василевская В. Л. (Украина), 26) Самед Вургун (Векилов) – (Азербайджан), 27) Исаакян А. С. (Армения), 28) Абашидзе И. В. (Грузия), 29) Айбек (Ташмухамедов), 30) Муса (Казахстан), 31) Ажаев В. Н., 32) Прокофьев А. А., 33) Ермилов В. В., 34) Сыдыгбеков Тугельбай (Киргизия), 35) Анисимов И. И., 36) Уйгун (Атакузиев Уйгун) – (Узбекистан), 37) Буков Е. Н. (Молдавия), 38) Кербабаев Б. М. (Туркменистан), 39)[97] (Карело-Финская ССР).

Таким образом, Пенклуб СССР имел бы около 45 членов <…> (Документы свидетельствуют… // Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 229–230).

9 июня. Из дневника Любови Шапориной:

Никита[98] рассказал мне московские слухи. Говорят, что Молотов и Булганин хотят столкнуть Хрущева. Оставить его министром земледелия, но убрать из секретарей партии. А кто такой Булганин? (Л. Шапорина. С. 303).

10 июня. На экраны страны выходит фильм Самсона Самсонова «Попрыгунья».

Смотрела сегодня картину «Попрыгунья», – 12 июня записывает в дневник Любовь Шапорина, – и была в конце потрясена до слез. Первая советская картина, так хорошо поставленная, где так хорошо и просто играют. Не играют, а живут (Там же).

14 июня. Из дневника Любови Шапориной:

На этих днях двух старших сыновей нашей молочницы, комсомольцев, командировали в город, в распоряжение милиции для устройства облавы на «стиляг», проституток, молодых людей без определенных занятий. <…>

Стиляги – юноши, носящие узкие, короткие, выше щиколотки, брюки, пиджак другого цвета. Особые галстуки, капроновые носки. У них длинные волосы, зачесанные особым способом назад, образуя сзади торчащий пучок. Таких красавцев вели в штаб и тут же обстригали волосы.

Совсем по принципу Петра Великого. <…>

Одним словом, принялись искоренять разврат и разложение молодежи. А разложение сверху донизу (Л. Шапорина. С. 303–304).

24 июня. Отдел культуры и науки ЦК КПСС и отдел ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями подготовили записку в ответ на предложение А. Суркова и Б. Полевого о создании советского ПЕН-центра. Там сказано, что «вступающие в Пенклуб писатели должны присоединяться к Хартии Пенклубов, которая направлена на защиту свободы слова и мысли в буржуазном духе» и вообще «содержит неприемлемые для советских литераторов положения: выступать против цензуры, использовать свое влияние в целях предотвращения классовой борьбы, критиковать правительство и т. п.».

Поэтому, – говорится в записке, —

учитывая неприемлемость Хартии Пенклубов для советских писателей и враждебное заявление президента Международного Пенклуба, Секретариат Правления СП СССР, как сообщил т. Сурков, снимает свое предложение о создании Пенцентра в СССР (Документы свидетельствуют… // Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 232, 233).

Июнь. Вышел в свет первый номер журнала «Юность». Главный редактор – Валентин Катаев.

А ведь изначально его приглашали на невинный «журнал для школьников» под названием «Товарищ», он согласился, внес коррективы и круто развернул проект… – рассказывает Сергей Шаргунов (С. Шаргунов. С. 503).

Заслуга Катаева, – дал оценку его деятельности и Анатолий Рыбаков, – в том, что он не препятствовал времени, наоборот, обладая отличным литературным вкусом, печатал одаренных молодых прозаиков и поэтов: Евтушенко, Вознесенского, Аксенова, Кузнецова и многих других. Журнал сыграл свою роль в том рывке, который сделала литература в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов.

В «Юности» тех, да и более поздних времен, царила особая атмосфера: ее авторы были веселы, молоды, талантливы (А. Рыбаков. Роман-воспоминание. С. 263).

Я не знал ни одного другого главного редактора, который был не только сам знаменит, но так обожал делать знаменитыми других, – подтверждает Евгений Евтушенко. – Катаев был крестным отцом всех шестидесятников (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 580).

И совсем иным – как «юное распутное создание, матерое в цинизме, в изгаживании всего, что связано с традициями, моралью, культурой нашего народа, с историей страны», – предстает этот журнал в автобиографической книге Михаила Лобанова «В сражении и любви» (М. Лобанов. С. 91).

В Улан-Удэ начал выходить журнал «Свет над Байкалом» (в 1961 году переименован в «Байкал»). Редактор Н. Л. Рыбко.

Июль

7 июля. Запись в дневнике Александра Твардовского после трех дней, проведенных на пленуме ЦК КПСС «О задачах по дальнейшему подъему промышленности, техническому прогрессу и улучшению организации производства» (4–12 июля):

Фадеев <…> то и дело задремывает на заседании.

<…> В машине: А вот на 20 съезде нас с тобой уже не изберут, и будет нам полегче (пить?)

Это он в первый раз так о себе, о такой возможности (А. Твардовский. Дневник. С. 204)[99].

12 июля. В секретариат ССП СССР (копия в ЦК КПСС) направлено заявление Михаила Зощенко, где сказано:

После постановления ЦК (от 14 авг. 46 г.) я, учитывая указания партии, приложил все старания найти новую манеру для моих рассказов. <…>

Год назад, работая над новой большой книгой, я (как мне думается) близко подошел к решению той трудной задачи.

Минувшей зимой книга моя была (вчерне) написана, и первая часть ее тщательно отделана. Но тут я с горечью увидел, что деловые отношения с редакциями у меня (как и в 46 году) не завязываются. Журналы и издательства под разными предлогами отклоняли мое сотрудничество и даже отказывали мне в малой работе – в переводах и в правке рукописей – что я всегда выполнял в должном качестве. <…>

Вполне понимаю, что я сам создал себе такое невыносимое положение. Мои выступления в Лен. ССП (лето 54 г.) были крайне неудачны. Я не сумел дипломатично и ясными фразами определить мою позицию в отношении доклада А. А. Жданова. Не сумел отделить личное от общественного. Создалось впечатление, что я против решений партии по идеологическим вопросам – в то время как я не соглашался только лишь с тяжкими обвинениями, какие мне были предъявлены. <…>

За эти мои нетактичные выступления я сердечно прошу извинения у партии и у товарищей литераторов.

Вместе с тем прошу дать совет и указание – как выйти мне из создавшегося положения? Что надлежит мне сделать для того, чтобы сколько-нибудь наладить мою работу? <…>

Прошу дать мне указание (цит. по: Г. Файман. С. 285, 286, 287).

В справке, которую в ответ на это письмо подготовил для ЦК КПСС Отдел культуры ЦК, сказано:

М. Зощенко предоставлена возможность работать в качестве переводчика. <…> Литературный фонд СССР регулярно оказывает М. Зощенко материальную помощь. <…>

Рассказы Зощенко рассматривались в журнале «Крокодил», их читали секретарь правления СП СССР т. Сурков, работники Отдела культуры и Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС. Ознакомление показало, что эти рассказы ввиду их низкого идейно-художественного уровня рекомендовать к печати не представляется возможным (Там же. С. 287–288).

17 июля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Сейчас у меня ночует Бек. Он рассказал мне дело Сахнина, укравшего у сосланной Левиной ее роман. Она прислала в «Знамя» роман о Японии. Он, как секретарь редакции, сообщил ей, что роман принят, – и попросил сообщить свою биографию. Она ответила, уверенная, что он, приславший ей радостную весть о том, что роман будет напечатан, достоин полной откровенности. Чуть только он узнал, что она была арестована, он украл у нее роман, содрал огромный гонорар (роман печатался и в Детгизе, и в «Роман-газете») – и не дал ей ни копейки. Теперь на суде его изобличили, но как редакция «Знамени» пыталась замутить это дело, прикрыть мошенника, запугать Левину – и опорочить Бека, который и открыл это дело! (К. Чуковский. Т. 13. С. 201–202)[100].

20 июля. Частично открыта для посещений территория Московского Кремля.

Из письма Варлама Шаламова Аркадию Добровольскому от 30 марта 1956 года:

В воскресенье 25 марта я был в Кремле. 32 года я там не был. (Вход туда закрыли после смерти Ленина.) Я испытывал некое нравственное удовлетворение от этого посещения – от того, что я, распятый и убиенный, поставил свою ногу на ядро около Царь-пушки. В этом чувстве много детского, но кое-что и серьезное передумалось. О том, что не только я вошел в ворота Боровицкой башни, но и Вы, и Валя, и все мои северные друзья живыми и мертвыми были здесь со мной. О том, что убить живое и бесконечно легко, и бесконечно трудно, не по силам любым героям и т. п.

Вход туда по билетам (которых выдается определенное количество на день), так что давки никакой нет. Билеты эти выдают по московским предприятиям и учреждениям – безымянные квадратные карточки. Для Оружейной палаты нужны особые билеты, для квартиры Ленина опять-таки особые. У меня был самый демократичный – на Кремлевский двор и в три собора: Архангельский, Успенский и Благовещенский. Рублевские иконы со всей удивительной наивностью этой кисти, старые иконостасы, тесные ряды кованых царских и патриарших гробниц – и все это производит впечатление большое (В. Шаламов. С. 136).

25 июля. Умер Исаак Осипович Дунаевский (род. в 1900).

30 июля. Совет Министров СССР принимает постановление «О расширении культурных связей между СССР и Францией».

Министерству культуры СССР разрешено «провести в ноябре 1955 года в Париже советский кинофестиваль (неделю советских кинофильмов) и организовать в Москве в ноябре 1955 года французский кинофестиваль (неделю французских кинофильмов)»; «направить во Францию осенью 1955 г. сроком на 35 дней Ансамбль народного танца СССР под руководством И. Моисеева в составе не более 60 человек»; «организовать в Париже в I квартале 1956 года выставку советской книги, а в Москве – выставку французской книги <…>» и т. д. и т. п.

17 апреля 1956 года будет принято аналогичное постановление (но уже ЦК КПСС) «О расширении культурных связей с Италией» (Музыка вместо сумбура. С. 465).

Июль. Вышел в свет первый номер журнала «Иностранная литература» под руководством Александра Чаковского.

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) два стихотворения Евгения Евтушенко («Зависть» и «С усмешкой о тебе иные судят…») и статья Лидии Чуковской «Зеркало, которое не отражает: Заметки о языке критических статей).

Я написала лист с нескрываемым бешенством, – рассказывает Чуковская в письме Юлиану Оксману от 16 апреля. – <…> Конечно, это то же самое, что опрокинуть себе на ноги кипящий самовар – но, в конце концов, сил больше нету читать эту муру молча» (Л. Чуковская, Ю. Оксман // Знамя. 2009. № 6. С. 151).

<…> Поздравляю с большой победою, – 19 июля откликнулся на эту статью Оксман. – <…> После статьи Лифшица о Шагинян, ни одна критическая статья не вызывала такой бури уже много лет» (Там же. С. 152, 153).

Август

8–20 августа. В выставочном зале МОСХа выставка рисунков Михаила Врубеля из собраний психиатров проф. И. Н. Введенского и Ф. А. Усольцева, лечивших художника.

9 августа. Заместитель заведующего Отделом партийных органов М. Д. Яковлев направляет в ЦК КПСС записку, где сказано:

Тексты гимнов некоторых союзных республик нуждаются в улучшении, слабо подчеркивается руководящая роль партии, в них отражена известная дань культу личности. Причем строки, посвященные И. В. Сталину, как правило, изложены не в прошедшем, а в настоящем времени.

В записке рекомендовано исключить из гимнов, например, такие строки:

«И Сталин нас к светлым высотам ведет» (УССР);

«О, привет тебе, вождь, Сталин наш родной» (УзССР);

«В труде и в битвах к победам нас ведет

Мудрый Сталин, любимый наш вождь» (Казахская ССР);

«Сталин – наш вождь, наша жизнь и надежда» (Азербайджанская ССР);

«Сталин нас ведет к счастью и могуществу» (Литовская ССР);

«И Сталин, наш вождь, сын великой отчизны,

Народ от победы к победе ведет» (Туркменская ССР) (Музыка вместо сумбура. С. 466).

Лишь через четыре месяца после пробной докладной записки Яковлева, 22 декабря 1955 г. (т. е. на следующий день после дня рождения Сталина, в последний раз широко отмечавшегося в СССР), зав. Отделом культуры ЦК Поликарпов и зав. сектором Отдела <В. И.> Иванов сочтут замечания Яковлева «справедливыми», однако укажут, что было бы «целесообразным рассмотреть вопрос о текстах гимнов союзных республик после того, как будет создан новый Государственный гимн СССР» (Там же. С. 467).

11 августа. Подписана в печать книга Михаила Булгакова «Дни Турбиных. Последние дни (А. С. Пушкин): [Пьесы]» (М.: Искусство).

28 августа. Из дневника Нины Лашиной:

Женевская конференция четырех держав была такой интересной. Много говорилось там такого, чего нельзя было говорить при Сталине. И в газетах было много откровенной правды. Тридцать лет такого не случалось. Многое становится понятным. Жгучую ненависть разжигал Сталин в нашей стране по отношению к окружающему миру. И печать, и выступления по радио, на совещаниях не только клеймили весь мир капитализма, но изрыгали прямую хулу и брань в его адрес. Создав себе колоссальный памятник при жизни и подменив им для народа себя живого, он, Сталин, спрятался за глухие стены Кремля и тридцать лет управлял оттуда единовластно и жестоко.

И прав был Эйзенхауэр в своей вчерашней речи, что у нас индивидуальная свобода человека была подменена регламентацией и что у нас человек был превращен в простое орудие государства. И каждый из нас осознаёт, что так оно и есть.

<…> Прав Эйзенхауэр! Прав он и в том, насколько велика пропасть между нашей страной и другими странами и насколько глух железный занавес.

На протяжении всех лет нас запугивали словом «заграница». Во всех анкетах спрашивалось, да и сейчас спрашивается: «Не были ли вы за границей, когда, где, почему?» И если оказывалось, что да, то на вас смотрели с подозрением, не шпион ли, не связан ли с иностранной разведкой. И почти никогда не принимали на работу и уж, безусловно, не принимали в партию. <…>

Из иностранной литературы за 30 лет мы видели только переводные книги из далекой классики. Слушать «Би-би-си» или «Голос Америки» возможно было только при наглухо закрытых дверях, да и слушать-то было невозможно из‐за мощных глушителей. А уж о поездках за границу полечиться, попутешествовать забыли и мечтать. Не выпустят, да и не на что. Иногда, правда, ездили ученые, спортсмены, актеры, но очень ограниченно, со специальными проводниками и под специальным надзором. И к себе пускали только официальных делегатов, их встречали и показывали им только то, что положено.

Разве это не ужасная несправедливость, гнет и неуважение к человеку? И Эйзенхауэр, и Иден это понимают и поэтому так шарахаются от нашей системы и стараются уберечь свои народы от этого «безумия».

Велики и прекрасны идеи справедливости и коммунизма, но как далека оказалась действительность от этих идей (Н. Лашина. С. 303–304, 305).

Август. Вышел в свет первый выпуск альманаха «Молодой Ленинград».

Булат Окуджава принят в члены КПСС.

Митрополит Николай (Б. Д. Ярушевич), глава Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата и член Советского комитета защиты мира, награжден орденом Трудового Красного Знамени. В представлении к награде, поданном в ЦК КПСС еще в декабре 1954 года Советом по делам Русской Православной Церкви, особо отмечается участие митрополита в работе Чрезвычайной Государственной комиссии по расследованию немецко-фашистских злодеяний и его деятельность по сплочению поместных православных церквей вокруг Московского Патриархата.

Лето. Борис Пастернак расторгает заключенный еще 23 января 1947 года договор с журналом «Новый мир» на роман «Иннокентий Дудоров: Мальчики и девочки» и возвращает сумму, полученную в качестве аванса.

Из воспоминаний Ольги Ивинской:

Однажды теплым осенним вечером после моей очередной поездки в Москву мы гуляли с Борей по нашему длинному мосту через Самаринский пруд, и он сказал мне:

– Ты мне верь, ни за что они роман этот не напечатают. Не верю я, чтобы они его напечатали! Я пришел к убеждению, что надо давать его читать на все стороны, вот кто ни попросит – всем надо давать, пускай читают, потому что не верю я, что он появится когда-нибудь в печати (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 186–187).

И действительно, вспоминая «теплое лето 1955 года», Наталья Трауберг перечисляет его приметы:

Из лагерей возвращались друзья, пели «По тундре…» и «Таганку», читали «Доктора Живаго», которого Борис Леонидович давал буквально всем, кто приедет (Н. Трауберг. С. 253).

Не позднее сентября

В 1955 году М. Алигер, В. Каверин, К. Паустовский, Э. Казакевич, В. Тендряков, В. Рудный образовали редколлегию[101] сборников «Литературная Москва». Замысел возникал в домашних беседах, на дорожках Переделкина. И вся работа издателей проходила в разговорах дома, в квартирах, на дачах. <…>[102]

Не было никаких официальных объявлений, однако московские литераторы вскоре узнали, что готовится необыкновенное издание (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 41–42).

Журналы в августе

В «Октябре» (№ 8) стихи Бориса Слуцкого («Школа для взрослых», «В госпитале», «Музыка на вокзале»).

Сентябрь

5 сентября. На IX Международном кинофестивале в Эдинбурге Марку Донскому вручена премия имени Ричарда Уиннингтона за трилогию «Детство Горького», «В людях», «Мои университеты».

9 сентября. На экраны страны выходит фильм Ивана Лукинского «Солдат Иван Бровкин».

10 сентября. На XIV Международном кинофестивале в Венеции фильму Самсона Самсонова «Попрыгунья» присуждены «Серебряный лев святого Марка» и премия кинокритиков за лучший иностранный фильм.

11 сентября. В Москве впервые проведен День поэзии. Более ста поэтов встретились со своими читателями в книжных магазинах. Решено проводить День поэзии ежегодно.

17 сентября. Принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», который предписывал «освободить из мест заключения независимо от срока наказания лиц, осужденных за службу в немецкой армии, полиции и специальных немецких формированиях», а также «освободить от дальнейшего отбывания наказания лиц, направленных за такие преступления в ссылку и высылку» (Ведомости Верховного Совета СССР, № 17, 4 октября 1955, ст. 345. С. 367). Амнистия предусматривала также снятие судимости и поражения в правах с лиц, на которых она распространялась.

Амнистия не распространялась на карателей, осужденных за убийства и истязания советских граждан.

Кроме того, акт об амнистии содержал положения, направленные на репатриацию советских граждан, находящихся за границей. Так, данные лица, которые в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. «сдались в плен врагу или служили в немецкой армии, полиции и специальных немецких формированиях», освобождались от ответственности. Те граждане, «которые занимали во время войны руководящие должности в созданных оккупантами органах полиции, жандармерии и пропаганды, в том числе и вовлеченные в антисоветские организации в послевоенный период», освобождались от ответственности, «если они искупили свою вину последующей патриотической деятельностью в пользу Родины или явились с повинной».

Совету Министров СССР поручается «принять меры к облегчению въезда в СССР советским гражданам, находящимся за границей, а также членам их семей, независимо от гражданства, и их трудоустройству в Советском Союзе» (Там же. С. 368).

Теперь, – 24 сентября заносит в дневник Любовь Шапорина, – ждут возвращения людей с каторги, из‐за границы, всех бывших в немецком плену (Л. Шапорина. С. 318).

19 сентября. Между Советским Союзом и Финляндской Республикой подписано Соглашение об отказе СССР от прав на использование территории Порккала-Удд для военно-морской базы и о выводе советских вооруженных сил из Финляндии.

20 сентября. В «Литературной газете» (с. 2–4) «Заметки о литературе» Александра Фадеева (продолжение – 22, 24 и 29 сентября), занявшие в общей сложности 11 подвалов.

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) повесть Веры Пановой «Сережа»[103].

В «Октябре» (№ 9) «Золотая роза: Книга о писательском труде» Константина Паустовского (окончание – № 10).

В «Знамени» (№ 9) «героическая драма» С. Смирнова «Крепость над Бугом».

В «Иностранной литературе» (№ 3) повесть Эрнеста Хемингуэя «Старик и море».

Как рассказывает Илья Эренбург, приглашенный в редколлегию журнала, но вышедший из нее еще до выхода первого номера, Александр Чаковский

говорил, что он собирается в одном из первых номеров напечатать новую книгу Хемингуэя, получившую осенью 1954 года Нобелевскую премию. Я ходил на собрания редколлегии, и вот вскоре редактор, мрачный и таинственный, сказал нам, что номер придется перестроить – Хемингуэй не пойдет. Когда совещание кончилось, он объяснил мне, почему мы не сможем напечатать «Старика и море»: «Молотов сказал, что это – глупая книга». Недели две спустя я был у В. М. Молотова по делам, связанным с борьбой за мир. Я рассказывал о росте нейтрализма в Западной Европе. Когда разговор кончился, я попросил разрешения задать вопрос: «Почему вы считаете повесть Хемингуэя глупой?» Молотов изумился, сказал, что он в данном случае «нейтралист», так как книги не читал и, следовательно, не имеет о ней своего мнения. Когда я вернулся домой, мне позвонили из редакции: «„Старик и море“ пойдет…» Вскоре после этого я встретил одного мидовца, который рассказал мне, что произошло на самом деле. Будучи в Женеве, Молотов за утренним завтраком сказал членам советской делегации, что хорошо будет, если кто-нибудь на досуге прочитает новый роман Хемингуэя – о нем много говорят иностранцы. На следующий день один молодой мидовец, расторопный, но, видимо, не очень-то разбирающийся в литературе, сказал Молотову, что успел прочитать «Старик и море». «Там рыбак поймал хорошую рыбу, а акулы ее съели». – «А дальше что?» – «Дальше ничего, конец». Вячеслав Михайлович сказал: «Но ведь это глупо!..» Вот резоны, которые чуть было не заставили отказаться от опубликования повести Хемингуэя (И. Эренбург. Люди, годы жизнь. Т. 3. С. 367–368).

В совместной записке в ЦК КПСС Отдела культуры и Отдела по связям с иностранными компартиями ЦК от 12 января 1956 года эта повесть тем не менее была названа «аполитичной и во многом натуралистической». <…>

Для ознакомления советского читателя с процессами в современной буржуазной литературе журнал вправе публиковать отдельные художественные произведения буржуазных авторов. Но им должна даваться оценка с позиций марксистской эстетики.

<…> считали бы необходимым обратить внимание т. Чаковского на то, что налаживать контакты и сотрудничество с деятелями буржуазной культуры следует без идеологических уступок (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 478, 479).

Октябрь

1 октября. Умер народный артист СССР Алексей Денисович Дикий (род. в 1889).

В Беверли-Хиллс, Калифорния, США, умер Михаил Александрович Чехов (род. в 1891).

4 октября. Начинаются концертные выступления Эмиля Гилельса в США – первые после 1920‐х годов гастроли советских музыкантов в США.

17–23 октября. В Москве и Ленинграде Неделя французского кино, для участия в которой приезжают Рене Клер, Жерар Филип, Даниэль Дарьё, Дани Робен.

«Столпотворение», – 25 октября записывает в дневник Василий В. Катанян (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 130).

18 октября. Из дневника Любови Шапориной:

Зашла на днях в местком Союза писателей – писатель Дружинин просит устроить ему путевку в Швецию. Котовщикова и Мессер едут в Чехословакию. Путевки стоят от 900 до 1200 рублей (приблизительно). Какой сдвиг – «после рождества Хрущева», как теперь острят. Конечно, всем этим людям, не жившим за границей, и такие массовые путешествия с гидом и невозможностью самостоятельных прогулок все-таки интересны. Но я бы, конечно, и даром так не поехала (Л. Шапорина. С. 321).

20 октября. Президиум Московской организации СП СССР принимает решение об издании сборника «Литературная Москва».

Разумеется, оно <это решение>, – указывает Вениамин Каверин, – не было бы принято, если бы в предварительных переговорах А. Бека и В. Рудного с Отделом культуры ЦК не удалось (с большим трудом) убедить Д. Поликарпова в том, что будущая «Литературная Москва» ничем не будет угрожать существованию советского искусства. Там же происходило и обсуждение кандидатур членов редколлегии (В. Каверин. Эпилог. С. 351).

26–31 октября. Всесоюзное совещание литераторов, пишущих на колхозные темы. С докладом «Новое в колхозной деревне и задачи художественной литературы» выступил Валентин Овечкин. В «Литературной газете» доклад занял целую полосу (29 октября. С. 3), а обсуждение – весь разворот (1 ноября. С. 2–3).

29 октября. Премьера Первого концерта для скрипки с оркестром Дмитрия Шостаковича.

Октябрь – ноябрь

В атмосфере происходившей «разрядки международной напряженности» и в соответствии с курсом на «сосуществование», провозглашенным советским руководством, Госдепартамент организовал поездку в США группы советских писателей и журналистов. В делегацию, возглавляемую секретарем Союза советских писателей Борисом Полевым (представлявшим газету Правда), входили литераторы и газетчики, облеченные особым доверием партийного руководства, – Николай Грибачев от Литературной газеты, Виктор Полторацкий от Известий, Борис Изаков от журнала Международная жизнь, Валентин Бережков из журнала Новое Время, зять Н. С. Хрущева А. И. Аджубей, командированный Комсомольской правдой, и редактор Огонька с 1953 г. А. В. Софронов (Л. Флейшман. С. 51).

Отчетом об этой поездке стали книги А. Аджубея «„Серебряная кошка“, или Путешествие по Америке» (М.: Молодая гвардия, 1956), Н. Грибачева «Семеро в Америке» (М.: Сов. писатель, 1956) и Б. Полевого «Американские дневники» (М.: Гос. изд-во детской литературы, 1957).

Ноябрь

4 ноября. Принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», подвергшее суровой критике весь «сталинский» архитектурный стиль.

Архитекторы Леонид Поляков и Александр Борецкий лишены Сталинской премии за проект гостиницы «Ленинградская» в Москве, а архитектор Евгений Рыбицкий – за жилой дом на улице Чкалова в Москве, «в проекте которого допущены крупные излишества и недостатки в архитектурном и планировочном решениях» (Сталинские премии. С. 658–660).

5 ноября. Всеволод Кочетов вступил в должность главного редактора «Литературной газеты». Как вспоминает работавший тогда в редакции Владимир Огнев,

Б. С. Рюриков еще в пятницу обсуждал со мной разгромную статью на роман В. Кочетова «Секретарь обкома», а в понедельник (или вторник?) вошел на летучку вдвоем с неким узколицым худым типом, у которого подергивалась щека, и представил его нам… как нового главного редактора. Этим типом был ленинградский партийный сочинитель В. Кочетов (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 178).

Представлял, – в свою очередь рассказывает Лариса Лебедева, – нового редактора на собрании коллектива газеты К. М. Симонов. После нескольких прощальных слов Бориса Сергеевича сказал очень короткую речь Симонов, а Кочетов был предельно краток: «Оставайтесь пока все на своих местах» (Л. Лебедева. Люди уходят – книги остаются // НЛО. 2003. № 63. С. 217).

Откликом на это назначение стали эпиграммы. Безымянная:

На свете есть литературный дядя,

Я имени его не назову.

Все говорят, был праздник в Ленинграде,

Когда его перевели в Москву.

И принадлежащая перу Виктора Ардова:

О том, что Кочетов подлюга,

Отлично знали Мга и Луга.

Благодаря же «Литгазете»

Об этом знают все на свете

(цит. по: Р. Тименчик. Последний поэт. Т. 2. С. 129).

6 ноября. Из дневника Сергея Дмитриева:

Смотрели и слушали по телевизору бессодержательный доклад Л. М. Кагановича на торжественном заседании, посвященном 38‐й годовщине Октябрьской революции. Каганович стар, дряхл, говорит плохо, пришепетывая и проглатывая слова, жестикуляция дешево-митинговая, под рабочего «своего в доску». Весь президиум заседания – прескучный, серый народец. У одного Молотова виден ум и что-то вроде породы на лице. Чувство от зрелища такое: давным-давно прошла и навсегда прошла революция, истреблены все революционеры, правят и торжествуют бюрократы и ничтожества. Никакого живого, непосредственного чувства, ни одного живого, человеческого, яркого слова, ни одного заметного жеста. Все подтерты, подчищены, безличны. Нет только подписи, как над Дантовым адом[104] (Отечественная история. 2000. № 1. С. 161).

14 ноября 1955 – 4 марта 1956. В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина выставка французского искусства XV–XX веков из фондов музеев СССР.

Откликом на выставку стала статья Н. Яворской «Сила национальных традиций», где с уважением сказано о старых мастерах, но отмечено, что в шедеврах К. Моне («Поле маков» и «Белые кувшинки») виден «отход от правдивой передачи действительности, отход от реализма», а Сезанн и Гоген «пошли по пути абстракции, отвлеченности от реальной жизни, который привел в тупик буржуазное искусство». Суммарный вывод статьи диалектичен:

Формализм наложил печать на творчество таких больших мастеров, как Матисс и Пикассо, хотя вся их общественная деятельность направлена на борьбу за счастье человека (Советская культура, 5 января 1956 г. С. 4).

Как вспоминает Юрий Трифонов в очерке «Посещение Марка Шагала», в середине пятидесятых

Москву встряхнула, подобно землетрясению, выставка французской живописи, обозначив слом времени (Новый мир. 1981. № 7. С. 79).

По свидетельству корреспондента журнала «Time»,

студенты художественных вузов часами стояли в морозную погоду перед московским музеем им. Пушкина и покидали выставку, гудя от возбуждения, вызванного тем, что они увидели (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 25).

21 апреля – 25 октября 1956 года такая же выставка будет развернута в Эрмитаже.

15 ноября. На заседании Президиума ЦК КПСС принято решение о реабилитации Всеволода Эмильевича Мейерхольда.

17 ноября. В Ленинградском политехническом институте турнир молодых поэтов. Среди 38 участников, для большинства из которых это была первая встреча с большой аудиторией, Дмитрий Бобышев, Глеб Горбовский, Александр Городницкий, Александр Кушнер, Анатолий Найман, Евгений Рейн.

Как вспоминает Д. Бобышев,

за вычетом случайных лиц и с добавлением вошедших в круг чуть позже это были все те, кто стал в течение следующих десятилетий новым поколением поэтов. Связанные общим возрастом и делом, в остальном все разительно отличались внешностями, темами, манерами чтения и письма. Соперничество обостряло отличия, что же тогда говорить о чувстве защитной иронии? Оно эту остроту затачивало до бритвенного лезвия» (Д. Бобышев. Я здесь. С. 122–123).

22 ноября. По заключению Генерального прокурора СССР Военная коллегия Верховного суда СССР отменяет приговор от 11–18 июля 1952 года по делу Еврейского антифашистского комитета. С. А. Лозовский, И. С. Фефер, И. С. Юзефович, Б. А. Шимелиович, Л. М. Квитко, П. Д. Маркиш, Д. Р. Бергельсон, Д. Н. Гофштейн, В. Л. Зускин и другие реабилитированы посмертно.

Крайне важно отметить, – подчеркнул А. М. Борщаговский во внутренней рецензии на рукопись книги «Оттепель: Страницы русской советской литературы» (М., 1989), – что отмена приговора по делу Еврейского антифашистского комитета осталась неведомой нам, закрытой от страны. Решение Генеральной прокуратуры было объявлено только родным расстрелянных, гласное сообщение было сделано только 34 года спустя. А отмена тайная, «стыдливая» не могла влиять на общественную атмосферу.

То, что эти сведения распространялись лишь из уст в уста, подтверждает запись в дневнике Нины Бялосинской от 2 января 1956 года:

Берковская уже знает точно, что Зускин расстрелян, и с ним Бергельсон, Фефер, Лозовский – всего 15 человек. Когда мы излечим до конца эти раны? Когда вырастут новые поколения (Н. Бялосинская. С. 45).

23 ноября. Принят указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене запрещения абортов».

23 ноября – 2 декабря. В Москве гастролирует английская драматическая труппа с постановкой Питера Брука «Гамлет, принц датский». В заглавной роли Пол Скофилд.

Когда Пол Скофилд вместе с П. Бруком научили нас видеть мир таким, каков он есть, вне романтического флера, мы благодарно приняли и этот европейский урок (А. Смелянский. Междометия времени. С. 312).

Огромный, большеглазый, худой Пол Скофилд метался по сцене, а я это все воспринимал как историю про себя (О. Табаков. С. 68).

Как рассказывает Алексей Бартошевич,

после охлопковского монументального зрелища, празднично-торжественного, оперного, спектакль Брука вначале казался серым, полубесцветным. Играли они в одной конструкции – какие-то низкие арки, нависавшие над людьми, сероватый, черноватый мир. Потом-то мы поняли, что это и есть тюрьма. <…>

Не решетки, а просто мир, в котором трудно дышится. Что достигалось не через иллюстрации, а через самоощущение людей на сцене, в Эльсиноре. Скофилд играл без всякого осовременивания, но тем не менее он играл современного интеллигента, которого заботит проблема насилия. Дозволено ли убивать?

Этот спектакль сыграл огромную роль в истории нашего собственного театра. Он очень много значил для тогда как раз рождавшегося „Современника“, о чем и Козаков, и Ефремов сами неоднократно говорили. Это были и просто стилистические совпадения: и там, и здесь – стремление отделаться от декламации, от романтической красивости. Но существовали важные связи и на уровне смысла. «Гамлет» 1955 года был прологом, скорее неосознанным, к тому, что произошло ровно через полгода, когда в Лондоне в Ройял-Корте сыграли «Оглянись во гневе» (Русский Гамлет… // Коммерсантъ Weekend, 25 апреля 2014 г. С. 15).

24 ноября. Президиум Московской организации СП СССР утверждает редколлегию сборника «Литературная Москва» во главе с Эммануилом Казакевичем. Заместителями главного редактора назначены Георгий Березко и директор Гослитиздата Владимир Котов. (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 1).

25 ноября. Московский метрополитен, с 1935 года носивший имя Л. М. Кагановича, переименован в Московский метрополитен имени В. И. Ленина. В связи с этим имя Кагановича получила станция метро «Охотный ряд» (осенью 1957 года ее вновь переименовали в «Охотный ряд», 30 ноября 1961 года – в «Проспект Маркса» и, наконец, 5 ноября 1990 года станции было возвращено исконное название – «Охотный ряд»).

В Ленинградском академическом театре драмы имени А. С. Пушкина премьера спектакля «Оптимистическая трагедия» по пьесе Всеволода Вишневского в постановке Георгия Товстоногова. В феврале 1956 года этот спектакль будет показан делегатам XX съезда КПСС; в апреле 1958 года постановщик Георгий Товстоногов и Юрий Толубеев, исполнявший роль Вожака, отмечены Ленинской премией.

26 ноября. Посмертно реабилитирован Всеволод Эмильевич Мейерхольд, расстрелянный 2 февраля 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Вспоминает Вяч. Вс. Иванов:

Встретившись со мной в Переделкине на дорожке, Пастернак поведал о разговоре со следователем, занимавшимся реабилитацией Мейерхольда. В то время соблюдался странный обычай: нескольких людей из числа известных (а часто из тех, кто упоминался в деле как соучастник, но остался на свободе) просили дать поручительство за мертвого, подтвердить его лояльность и верность режиму. По поводу Мейерхольда с такой просьбой обратились к Эренбургу и к Пастернаку. Борис Леонидович ответил письмом, где, по его словам, он подтвердил революционность воззрений Мейерхольда. «Я им сказал, что он в этом расходился со мной, он гораздо больше принимал революцию. Он был гораздо более советский и революционный» (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 133–134).

Известно, что с просьбой о реабилитации Мейерхольда в ЦК КПСС и Военную прокуратуру СССР обращались Николай Охлопков, Юрий Завадский, Григорий Александров, Рубен Симонов, Александра Яблочкина, Мария Бабанова, Алексей Попов, Лев Руднев, Сергей Образцов, Юрий Шапорин и др.

Как рассказывает Любовь Шапорина,

при пересмотре дела Мейерхольда вызывали Ильинского. Акимов написал очень хорошее письмо с характеристикой Мейерхольда. Это письмо подписали также А. Д. Попов и Пастернак. Н. С. Тихонов отказался подписать (Л. Шапорина. С. 318).

26 ноября – 3 декабря. В Москве прошел Второй Всесоюзный съезд советских архитекторов.

29 ноября. В докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС рекомендуется Министерству культуры СССР «снять пьесу Л. Зорина „Алпатов“ с постановки в театрах и отменить публикацию ее в печати» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 449).

В 1954 году Л. Зорин опубликовал в журнале «Театр» идейно-порочную пьесу «Гости», дающую ложную, клеветническую характеристику общественных отношений в советской стране. <…>

Несмотря на острую критику пьесы «Гости», драматург Л. Зорин до сих пор ни одним словом не выразил своего отношения к критике, не признал допущенных им ошибок. Пьеса «Алпатов» свидетельствует, что автор пьесы вновь пытается протащить вредные, фальшивые взгляды на советское общество, примазаться к борьбе с бюрократизмом, с косностью в технике, с пережитками прошлого для искажения нашей общественной жизни. Под предлогом показа простых людей, рабочих, он протаскивает мысль о рабочем классе как оппозиционной силе в нашем обществе (Там же. С. 447, 449).

Ноябрь. Студент ВГИКа Василий Шукшин принят в члены КПСС (среди его рекомендателей Михаил Ромм).

В Ленинграде появляется первый самиздат – студенты филологического факультета ЛГУ выпускают «Голубой бутон: Ежемесячный литературно-художественный и антихудожественный журнал: Орган свободной группы творцов». Статьей «Почему распустился „Голубой бутон“» отреагировав на эту тетрадь в голубой обложке, авторы газеты «Смена» (Л. Образцова, И. Смирнова) пишут об участниках журнала, что они «свысока судят о людях, грязно и пошло отзываются о прекрасных человеческих чувствах и отношениях» (3 января 1956 г. С. 2).

Подобные журналы и стенгазеты возникают и в других вузах города: в Институте инженеров железнодорожного транспорта – «Свежие голоса», в Химико-технологическом – «Культура», в Электротехническом – «Электрон», в Библиотечном – «Ересь», в Педагогическом – «Студенческие новости» и «Литфронт Литфака».

Осень. В актовом зале Ленинградского политехнического института – второй общегородской вечер студенческой поэзии.

Впервые, – вспоминает Герман Гуревич, – перед тысячной аудиторией свои стихи читали молодые, еще нигде не публиковавшиеся поэты: Горбовский, Кушнер, Городницкий, Рейн…» (Г. Гуревич. С. 196; http://www.promegalit.ru/publics.php?id=13971).

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11) первые публикации Булата Окуджавы (стихотворения «Зависть» и «Сидишь. Одета в платье ситцевое…») и еще не реабилитированного Льва Копелева (рецензия на книгу прозы Эриха Вайнерта).

Декабрь

Не ранее 7 декабря. В ЦК КПСС обсуждается проект закрытого конкурса по созданию нового Государственного гимна СССР. К участию в конкурсе первоначально предполагалось допустить 35 композиторов (в диапазоне от Дмитрия Шостаковича и Георгия Свиридова до Серафима Туликова и Арно Бабаджаняна) и 48 поэтов (в диапазоне от Константина Симонова и Александра Твардовского до Самуила Маршака и Анатолия Софронова) (Музыка вместо сумбура. С. 468–469).

8 декабря. Выступая на обсуждении спектакля Театра имени А. С. Пушкина «Оптимистическая трагедия», Валентин Плучек заявил:

Мы действительно до черта устали от того возмутительного, гнусного вида реализма, который принято называть социалистическим реализмом, который пахнет натурализмом с ошметками грязных задников XIX века, с отсутствием большой правды, подмененной жанризмом, перемешанным с мелкой правдой, прикрываемым святым именем Станиславского (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 359).

Николай Акимов (после увольнения в 1949 году) вновь назначен художественным руководителем Ленинградского театра комедии.

10 декабря. Борис Пастернак написал Варламу Шаламову:

<…> я окончил роман, исполнил долг, завещанный от Бога, но кругом ничего не изменилось (Б. Пастернак. Т. 10. С. 114).

19–25 декабря. Фестиваль венгерских фильмов в СССР.

21 декабря. В «Правде» (с. 2) редакционная статья «Жизнеутверждающая сила Маркса—Энгельса—Ленина—Сталина: К 76-летию со дня рождения И. В. Сталина». Статьи аналогичного содержания опубликованы в декабре журналом «Коммунист» (Н. Матюшкин. По пути великого Ленина), газетой «Советская культура» (Д. Бахшиев. Во имя торжества коммунизма) и другими изданиями.

23 декабря. Главный редактор журнала «Иностранная литература» Александр Чаковский запрашивает М. А. Суслова:

Какую позицию должен занять журнал по отношению к иностранным авторам, некогда дружественно относившимся к СССР, но в последующие годы скомпрометировавшим себя антисоветскими выступлениями и теперь занимающим более или менее нейтральную позицию? (Э. Синклер, Д. Пристли).

Следует ли в дальнейшем предоставлять трибуну в журнале тем буржуазным писателям, которые относятся к нам дружественно, играют определенную роль в движении борьбы за мир, но в своих, в целом идущих нам на пользу выступлениях, допускающим те или иные отклонения по отдельным вопросам, с точки зрения принятых у нас идеологических норм?

Следует ли избегать их публицистических выступлений или в отдельных случаях идти на то, чтобы печатать их одновременно со статьей кого-либо из советских писателей или критиков, разъясняющих советскую точку зрения по данному вопросу? (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 458).

23–24 декабря. Московский союз художников проводит творческую дискуссию «Новаторство и традиции в советском изобразительном искусстве».

Сигнализируя 11 января 1956 года о «нездоровых настроениях» среди художников, Отдел культуры ЦК КПСС в своей записке выделяет особо провинившихся ораторов.

Так, искусствовед Костин

пытался доказать, что новаторами в нашем искусстве являются художники Дейнека и Сарьян, и призывал следовать творчеству французских импрессионистов Мане, Моне, Ренуара, Дега, Писсарро и Сислея, которых он назвал „великими“. Выступление Костина по существу было направлено против руководства искусством.

Писатель Лев Никулин посвятил основную часть своей речи реабилитации формалистического творчества Мейерхольда. <…>

Режиссер театра Сатиры Плучек, поддерживая положения, выдвинутые Костиным, всячески превозносил формалистические работы художника Фалька. Плучек огульно обвинял советских художников в натурализме.

Неверную характеристику условий развития советского изобразительного искусства дал в своем выступлении художник Пластов, утверждавший, что будто бы наши художники в течение многих лет находились в состоянии оцепенения <…> (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 474).

30 декабря. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Бруно Ясенский.

31 декабря. Президиум ЦК КПСС создает комиссию для изучения материалов о массовых репрессиях членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных XVII съездом партии, и других советских граждан в период 1935–1940 гг.

Н. С. Хрущев, утверждая, что комиссия создана по его инициативе, в своих воспоминаниях указывает:

Конечно, не рвались в бой с вскрытием тайных пружин ни Ворошилов, ни Молотов, ни Каганович. Не могу сейчас точно припомнить позицию Микояна. Кажется, Микоян не вел активной линии, но и не сдерживал процесса разоблачения несправедливостей (Н. Хрущев. Время; Люди; Власть. Кн. 2. С. 178).

По версии А. И. Микояна, дело обстояло не совсем так.

Сама инициатива создания этой комиссии принадлежит мне, – говорит Микоян, – и Никита Сергеевич никак не мог это забыть.

<…> Я предложил создать комиссию Президиума, куда вошли бы я, Хрущев, Молотов, Ворошилов и другие товарищи. Ввиду важности вопроса, состав комиссии соответствовал бы своему назначению. Хрущев внес поправку, что, во-первых, мы очень перегружены и нам трудно будет практически разобраться во всем, и во-вторых, не следует в эту комиссию входить членам Политбюро, которые близко работали со Сталиным. Важнее и лучше включить в состав комиссии авторитетных товарищей, но близко не работавших со Сталиным. Предложил во главе комиссии поставить Поспелова, директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. <…>

Я с этим согласился, хотя сказал, что Поспелову нельзя всецело доверять, ибо он был и остается просталински настроенным (А. Микоян. С. 589, 591–592).

В конечном итоге в состав комиссии, чьи записки позднее лягут в основу доклада «О культе личности и его последствиях», вошли секретари ЦК КПСС П. Н. Поспелов (председатель) и А. Б. Аристов, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, заместитель председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П. Т. Комаров (Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 167).

В газете «Керченский рабочий» опубликовано (под псевдонимом Граков) первое стихотворение Владимира Войновича.

Декабрь. Евгений Евтушенко и Юрий Трифонов введены в редколлегию журнала «Физкультура и спорт».

Имя Евтушенко в списке членов редколлегии исчезло в июне 1960 года. Трифонов принимал участие в работе журнала до августа 1972 года включительно.

По инициативе США подписано соглашение о распространении в СССР иллюстрированного ежемесячника «Америка» на паритетных началах с советским журналом «СССР», распространявшимся в США. Журнал издавался Государственным департаментом США с 1956 по 1993 год. Тираж журнала формально составлял 50 000 экземпляров, однако ограничения по его распространению были сняты только во время перестройки.

Журналы в декабре

В «Звезде» (№ 12) статья Ал. Дымшица «Великий продолжатель дела Ленина» к 76-летию со дня рождения И. В. Сталина.

В «Октябре» (№ 12) главы из повести в стихах Ярослава Смелякова «Строгая любовь».

В «Новом мире» (№ 12) три стихотворения Евгения Евтушенко («Девятьсот пятый», «Бабушка», «Две любимых»).

События года

Создана комиссия по литературному наследию Исаака Бабеля. В нее вошли Константин Федин (назначенный председателем), Леонид Леонов, Илья Эренбург, Лев Славин, Георгий Мунблит, Семен Гехт и вдова писателя А. Н. Пирожкова.

Как рассказывает А. Пирожкова,

с первых же дней после создания этой Комиссии выяснилось, что ни Федин, ни Леонов участвовать в работе не хотят. Все письма с вопросами о Бабеле, приходившие к Федину, как к председателю комиссии, он, не читая, переадресовывал мне. Роль председателя комиссии исполнял Илья Григорьевич Эренбург.

<…> Встречались мы довольно часто, пока велись переговоры об издании однотомника «Избранное», для которого Илья Григорьевич <Эренбург> написал предисловие (А. Пирожкова. С. 507–508, 509).

В течение года за рубеж было командировано 2500 деятелей культуры в 44 страны, Советский Союз посетило 2200 деятелей искусств из 30 стран (М. Гершзон. С. 172).

В Москву приезжали Пабло Неруда, Жоржи Амаду, Николас Гильен, Давид Сикейрос.

По решению профкома Ленинградского горного института на ротаторе издан стихотворный сборник членов студенческого литобъединения.

Сборник – в картонной обложке – вышел, – как вспоминает Владимир Британишский, – тиражом 300 экземпляров и был разослан по вузам страны; много лет спустя я встречал людей из дальних городов, узнавших наши имена уже тогда, по этому сборнику (В. Британишский. Похищение Прозерпины Плутоном // Нева. 2003. № 2. С. 191).

Свои первые песни, еще будучи студентом МГПИ имени В. И. Ленина, сочинил Юлий Ким.

Олег Ефремов, Булат Окуджава, Василий Шукшин становятся членами КПСС.

Членами Союза писателей СССР становятся Александр Галич, Евгений Евтушенко.

Первые гастроли Давида Ойстраха в Японии и США.

Книги в СССР

Валерий Брюсов. Избранные сочинения: В 2 т.: Стихотворения; Поэмы; Переводы; Статьи / Вступительная статья А. С. Мясникова; Подготовка текста и примечания И. М. Брюсовой, А. А. Ильинского и Н. С. Ашукина (М.: Гослитиздат); Ольга Берггольц. Лирика (М.: Гослитиздат); Михаил Булгаков. Дни Турбиных. Последние дни (А. С. Пушкин): Пьесы (М.: Искусство); Даниил Гранин. Искатели: Роман (Л.: Сов. писатель; М.: Гослитиздат); Евг. Евтушенко. Третий снег: Книга лирики (М.: Сов. писатель); Леонид Мартынов. Стихи (М.: Молодая гвардия); Александр Межиров. Возвращение: Стихи (М.: Сов. писатель); Виктор Некрасов. В родном городе: Повесть (М.: Молодая гвардия); Ксения Некрасова. Ночь на баштане: Стихи (М.: Сов. писатель); Роберт Рождественский. Флаги весны: Стихи (Петрозаводск: Госиздат Карело-Финской ССР).

Книги за рубежом

Георгий Адамович. Одиночество и свобода / Послесловие «От издательства» (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); М. Алданов. Ключ: Роман (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Е. Замятин. Лица: [Александр Блок; Федор Сологуб; Чехов; Л. Андреев; Встречи с Б. М. Кустодиевым; Андрей Белый; М. Горький; Анатоль Франс: Некролог; Герберт Уэллс; Генеалогическое дерево Уэллса; О’Генри; Ричард Бринсли Шеридан. 1751–1816; «Завтра»; «Цель»; Я боюсь; Новая русская проза; О сегодняшнем и о современном; О синтетизме; О литературе, революции и энтропии; Для сборника о книге; Закулисы; Письмо Сталину] / Предисловие «От издательства» (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Осип Мандельштам. Собрание сочинений / Под редакцией и со вступительными статьями Г. П. Струве и Б. А. Филиппова (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Опальные повести: [А. Аросев. Записки Терентия Забытого; Иван Макаров. Остров; Борис Пастернак. Охранная грамота; Бор. Пильняк. Красное дерево; Андрей Платонов. Впрок; А. Тарасов-Родионов. Шоколад] / Под редакцией и с предисловием В. А. Александровой (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Мих. Осоргин. Времена: [Детство; Юность; Молодость] (Париж: Imprimerie ALON); Ив. Шмелев. Избранные рассказы / Биографический очерк Ю. А. Кутыриной (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова).

В Париже издательством «Olympia Press» на английском языке выпущен роман Владимира Набокова «Лолита».

Фильмы года: 10 из 66

«Два капитана» (режиссер Владимир Венгеров), «Дело Румянцева» (режиссер Иосиф Хейфиц), «Максим Перепелица» (режиссер Анатолий Граник), «Мать» (режиссер Марк Донской), «Неоконченная повесть» (режиссер Фридрих Эрмлер), «Отелло» (режиссер Сергей Юткевич), «Попрыгунья» (режиссер Самсон Самсонов), «Солдат Иван Бровкин» (режиссер Иван Лукинский), «Урок жизни» (режиссер Юлий Райзман), «Чужая родня» (режиссер Михаил Швейцер).

Победителями в прокате стали фильмы «Солдат Иван Бровкин» (40,3 млн зрителей), «Укротительница тигров» (36,7 млн зрителей), «Овод» (35,1 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

В этом году освобождены литераторы Семен Виленский, Григорий Березкин, Аста Галла (Анна Ермолаева), Владимир Гершуни, Виктор Гроссман, Юрий Домбровский,[105] Анатолий Жигулин, Камил Икрамов, Иван Лихачев, Платон Набоков, Надежда Августиновна Надеждина (Адольф), Ольга Перовская, Лев Разгон, Наталья Семпер (Соколова), Галина Серебрякова, Ярослав Смеляков, Абель Старцев (Кунин), Исаак Фильштинский;

актриса Зоя Федорова;

художники Руфин Ананьин, Вера Кузнецова-Кичигина (реабилитирована в 1991 г.), Владимир Левов, Бениамин Мкртчян, Эльза Швальбе-Матвеева;

искусствовед Ольга Воронова;

освобождены и реабилитированы литераторы Д. Аль (Даниил Альшиц), Олег Волков, Борис Сучков;

художники Вера Бесперстова, Мария Пасько, Виктор Садков;

реабилитированы литераторы Юрий Айхенвальд, Андрей Александрович, Аксел Бакунц (посмертно), Давид Бергельсон (посмертно), Рудольф Бершадский, Виктор Беспамятнов (посмертно), Елена Львовна Владимирова, Эрнст Генри (Семен Николаевич Ростовский), Евгения Гинзбург, Евгений Гнедин (Гельфанд), Захар (Захарий, Зорах) Гринберг (посмертно), Яков Гродзенский, Александр Зонин, Юрий Казарновский, Иван Касаткин (посмертно), Лев Квитко (посмертно), Владимир Киршон (посмертно), Вильгельм Кнорин (посмертно), Николай Комиссаржевский (посмертно), Марлен Кораллов, Михаил Коростовцев, Алексей Костерин, Борис Лесняк, Иван Макарьев, Перец Маркиш (посмертно), Иосиф Машбиц-Веров, Арсений (Араний) Рутько, Сергей Снегов, Николай Спиридонов (Текки Одулок) (посмертно), Станислав Станде (посмертно), Николай Тихменев (посмертно), Ицик Фефер (посмертно), Лев Финк, Иван Филипченко (посмертно), Роберт Штильмарк, Ариадна Эфрон, Бруно Ясенский (Виктор Зисман) (посмертно);

режиссеры Всеволод Мейерхольд (посмертно), Вениамин Зускин (посмертно), актеры Георгий Жжёнов, Юрий Кольцов;

художники Иван Бессмертнов (посмертно), Петр Дерш (посмертно), Михаил Кравцевич (посмертно), Георгий Кусургашев, Владимир Куткин, Лидия Покровская, Михаил Ракитин, Федот Сучков, Виктор Тоот, Эрик Тотьмянин (посмертно).

1956

Январь

4 января. Заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов и заведующий сектором Отдела В. И. Иванов подают в ЦК Записку о несовместимости взглядов И. Г. Эренбурга с идеологией и политикой КПСС в области литературы и искусства, где, в частности, сказано:

Как следует из поступившей в ЦК КПСС записки советского посольства в Будапеште, Эренбург <в беседе с писателями Венгрии в октябре 1955 года> допустил <…> высказывания, которые были использованы для оправдания своих позиций сторонниками правого антипартийного уклона в венгерской литературе. <…>

Эренбург не скрывает свою приверженность к современному буржуазному декадентскому и формалистическому искусству. Будучи членом редколлегии журнала «Иностранная литература» в начале 1955 года, Эренбург старался навязать редколлегии журнала свои взгляды и добиться соответственного заполнения страниц журнала. На заседаниях редколлегии Эренбург выражал безграничные восторги по поводу натуралистической и бескрылой повести Хемингуэя «Старик и море» (по мнению Эренбурга, в ней «даже слабые места выше тех средних вещей, которые печатаются в журналах»). Как настоящих писателей Эренбург рекомендовал Фолкнера, творчество которого крайне формалистично и мрачно, Мориака, реакционного католического писателя Франции. О многих же произведениях прогрессивной литературы и широко известных у нас передовых писателях говорил скептически, пренебрежительно. <…>

В знак несогласия с линией журнала, не соответствующей его намерениям, Эренбург вышел из состава редколлегии.

В заключение Записки предлагается «пригласить т. Эренбурга в ЦК КПСС и обратить его внимание на непозволительность высказывания им в беседах с зарубежными деятелями литературы и искусства взглядов, несовместимых с нашей идеологией и политикой партии в области литературы и искусства» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 466, 467, 468).

Д. Т. Шепилов 23 января 1956 года поручил Д. А. Поликарпову и его заместителю Б. С. Рюрикову провести такую встречу, но она состоялась только 4 сентября.

Возобновлено издание газеты «Московские новости» на английском языке, закрытой в 1949 году, в ходе борьбы с «космополитами».

5 января. В «Правде» (с. 2) редакционная статья «Серьезная неудача драматурга» о пьесе Николая Погодина «Мы втроем поехали на целину».

В «Правде» неправда, – пишет в дневнике Нина Бялосинская. – До каких пор будут обрушиваться на такие начинания, как «Мы втроем поехали на целину»? Конечно, Погодин не сумел написать эту пьесу, ему надо было отдать материал Леонову. И тогда было бы все на месте. Но ведь «Правда» в редакционной статье выступает против замысла. Ведь там говорится, что не типичен образ Летавина – обюрократившегося комсорга, что Ракиткин должен был поехать на целину… постой, сейчас процитирую: «по велению ума и сердца патриота», а не от суда. Кстати, он не от суда поехал, а начинать новую жизнь.

Я хочу знать, почему газета моей партии не борется с комсомольскими бюрократами в жизни, а борется с ними в литературе, почему она думает, что молодежь «с велением ума и сердца патриота» в пьесе заменит с должным эффектом отсутствие такой молодежи в жизни.

До каких пор мы будем превращать литературу в замазку, которой замазывают клопиные щели? Ведь ее функция вытравлять клопов, а не замуровывать их.

– Возмутительная статья в «Правде», – сказала я. – Вот сейчас дочитаю последние строки и напишу гневное опровержение… себе в записную книжку (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 46).

7 января. Министр культуры СССР Н. А. Михайлов обращается в ЦК КПСС с предложением об освобождении Александра Герасимова от обязанностей президента Академии художеств:

Тов. Герасимов своим неправильным поведением, нетерпимостью к критике, грубыми и бестактными высказываниями на собраниях дискредитировал себя как президент. Тов. Герасимов не пользуется никаким авторитетом среди деятелей искусства. <…> Иногда его выступления вызывают единодушное возмущение присутствующих (цит. по: В. Воловников. С. 44).

А. Герасимов «по состоянию здоровья» покинет свой пост только в январе 1957 года.

9 января. В Доме культуры издательства «Правда» начали совместную работу пленум правления СП СССР и Третье всесоюзное совещание молодых писателей. В совещании приняли участие 365 молодых авторов. С докладом «Новое пополнение советской литературы» выступил Василий Ажаев (сокращенная стенограмма – в «Литературной газете» от 12 января. С. 1–2), с содокладами – Александр Макаров («Творчество молодых советских поэтов») и Виктор Розов («Некоторые вопросы развития молодой драматургии»). Обширные выдержки из содокладов помещены в том же номере газеты (с. 5).

Среди имен, отмеченных в «Литературной газете», Юлия Друнина, Вероника Тушнова, Константин Ваншенкин, Александр Межиров, Владимир Соколов, Евгений Евтушенко, Григорий Бакланов, Афанасий Салынский, Михаил Шатров.

Совещание продолжалось до 16 января.

10 января. Начало гастролей афроамериканской оперной труппы «Эвримен опера» в Москве. Хит – «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина в постановке Роберта Брина. Вместе с труппой в СССР по командировке журнала «Нью-Йоркер» приезжает Трумен Капоте – он уже в конце года выпустит в США книгу-репортаж об этом путешествии «Музы слышны».

На втором представлении «Порги и Бесс» в Музыкальном театре имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко 11 сентября присутствовали Л. М. Каганович, Г. М. Маленков, А. И. Микоян, В. М. Молотов, М. Г. Первухин, М. А. Суслов, Н. С. Хрущев, Д. Т. Шепилов. Как замечает в дневниковой записи Сергей Дмитриев, побывавший на спектакле 15 января,

если сопоставить эту оперу с советскими попытками создания опер на современную тему, то следует признать американский опыт (т. е. «Порги и Бесс») значительно более удачным. Основа оперы – музыка. Она у Гершвина в опере современна, она сама – дыхание современности американской. Наши же оперы, на современные или исторические сюжеты они писаны – вполне безразлично, просто упражнения на основе запоздалого эпигонства под мелос классиков оперного жанра, прежде всего русского. Но замечательные оперы Глинки, Чайковского, Римского-Корсакова и весьма поучительное оперное наследство Мусоргского – произведения не какой-то раз навсегда данной, для всех времен и народов Советского Союза, классики. Наоборот, они замечательны более всего потому, что являются детищами своего времени. В них мелос русской жизни середины и второй половины XIX в. Подражать им в середине и второй половине XX в. – значит не слышать голоса современности, мелоса нашей жизни. Отсюда неудачи «Тихого Дона», «Семьи Тараса», «Декабристов», оперы по роману Е. Мальцева «От чистого сердца»[106]; такая же судьба постигнет, вероятно, «Никиту Вершинина»[107].

Более других преуспели в опытах создания современной оперы Шостакович («Леди Макбет») и отчасти Прокофьев («Война и мир»). Но первому дали еще в его юные годы такую всесоюзную «вселенскую смазь», что он, видимо, на всю жизнь закаялся писать оперы. Второй же вообще не оперный композитор. Музыкант отличный, Прокофьев слишком лиричен и разинтеллигентен, чтобы быть способным к опере. Все же его «Война и мир» была смелой и заслуживающей внимания попыткой создания новой, современной по музыкальному духу оперы (Отечественная история. 2000. № 1. С. 163).

16 января. На экраны страны выходит фильм Михаила Швейцера «Чужая родня».

18 января. В Театре-студии киноактера премьера спектакля «Обыкновенное чудо» по пьесе Евгения Шварца (постановка Эраста Гарина).

25 января. Из дневника Сергея Дмитриева:

На днях «Литературная газета» писала об образовании комиссий по литературному наследию Бруно Ясенского, Давида Бергельсона. Ясенский был объявлен шпионом и, по слухам, расстрелян, примерно, около 1936–37 гг. Бергельсон был, кажется, просто предан забвению как еврейско-русский писатель. Но что из этих комиссий воспоследует, неизвестно. Пожалуй, более полутора лет назад создали комиссию по наследству, то бишь по воскрешению из мертвых, Михаила Кольцова. Уже по крайней мере с конца 1952 г. делаются заявления об издании произведений Ильфа и Петрова. Но изданий нет[108] (Там же. С. 164).

31 января. Совет по делам Русской Православной Церкви рассылает своим уполномоченным циркуляр, требуя внимательнее следить за деятельностью духовенства и особенно сосредоточиться на сборе дополнительной информации о молодых и активных священниках.

Молодое духовенство, – как указано в циркуляре, – значительно активизируется, принимая целый ряд мер к укреплению церкви (благолепие в храмах, их ремонт, усиление проповеднической деятельности и др.), которые создают определенный авторитет молодому духовенству среди верующих (цит. по: Вестник церковной истории. 2010. № 1–2. С. 246).

Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС доносит, что «содержание статьи» Давида Ойстраха «Гастроли в США», 24 января опубликованной газетой «Советская культура», «проникнуто восхвалением американской буржуазной культуры» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 481).

Сдан в набор первый выпуск сборника «Литературная Москва».

Январь. По свидетельству Ольги Ивинской, Борис Пастернак передает рукопись романа «Доктор Живаго» в журналы «Новый мир» и «Знамя»[109].

В начале 1956 года мама отнесла рукопись в «Знамя» и в «Новый мир», – рассказывает дочь Ольги Ивинской Ирина Емельянова (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 424).

…в «Новом мире», – говорит сама Ивинская, – лежал не переплетенный экземпляр; переплетенные книжки были даны в Гослитиздат и в «Знамя» (О. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. С. 230).

Роман «Доктор Живаго» долго лежал у меня в редакторском столе[110], – в беседе со Львом Копелевым вспоминает Георгий Владимов, с августа 1956 года работавший в отделе прозы «Нового мира». – Начальство колебалось: печатать – не печатать, давайте подождем. Ну, в конце концов вернули Пастернаку (Л. Копелев, Г. Владимов // Знамя. 2019. № 7. С. 161).

Судя по дневниковой записи Константина Федина, главный редактор «Нового мира» Константин Симонов, вернувшись из отпуска, приступил к чтению романа только в середине августа (см.: Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 160). О том, что происходило с «Доктором Живаго» в редакции «Знамени», достоверных сведений нет. Можно предположить, что Ольга Ивинская как бы неофициально передала роман Вадиму Кожевникову[111], и тот, не зарегистрировав рукопись в установленном порядке, но прочитав ее, в телефонном разговоре отказал Пастернаку[112].

Папа, – вспоминает Надежда Кожевникова, – пересказал мне потом слова Бориса Леонидовича: «Спасибо, что вы не учите меня писать, а только предлагаете мне сокращения и объясняете, почему они необходимы». На этом писатель и редактор и разошлись (Н. Кожевникова // Алеф. 2003. № 924. С. 37).

Разошлись они тогда, впрочем, не окончательно – в сентябрьском номере «Знамени» под общим названием «Новые строки» появились восемь стихотворений Пастернака, не входящих в цикл «Тетрадь Юрия Живаго». А вот упоминаний о романе нет ни в протоколах заседаний редколлегии, ни в других сохранившихся редакционных документах. Известно лишь, что экземпляр рукописи, находящийся ныне в фондах РГАЛИ, 17 мая 1961 года, то есть спустя почти год после смерти Пастернака, был отправлен в КГБ при СМ СССР вместе с сопроводительным письмом, где сказано:

Направляю рукопись романа Б. Пастернака «Доктор Живаго», которая в свое время была получена редакцией от автора и отклонена.

Рукопись хранилась в сейфе редакции.

Отв. секр. ред. ж-ла «Знамя» В. Катинов.

В ЦДРИ начинаются концерты джазовой музыки.

«Восьмерка» – первый советский джазовый ансамбль, целиком состоящий из импровизаторов, – стала ядром реорганизованного оркестра, руководителем которого был приглашен Юрий Саульский. Оркестр, по существу самодеятельный, своими серьезными устремлениями и высокими художественными критериями вскоре достиг настоящего профессионального уровня. <…>

На какое-то время молодежный эстрадный оркестр ЦДРИ превратился в джазовую школу-студию (Другое искусство. С. 10).

Журналы в январе

В «Знамени» (№ 1) повесть Павла Нилина «Испытательный срок» (из цикла «Подробности жизни»).

В «Новом мире» (№ 1) роман Александра Бека «Жизнь Бережкова» (окончание – № 5).

В «Юности» (№ 1) роман Валентина Катаева «Хуторок в степи» (окончание – № 3).

В «Октябре» (№ 1) стихи Бориса Слуцкого («Рабочая песня», «Гудки», «Память», «Гора», «Перерыв»).

Февраль

2 февраля. Умер художник Петр Петрович Кончаловский (род. в 1876).

Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно поэту Мусе Джалилю «за исключительную стойкость и мужество, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками» (Правда, 3 февраля. С. 1). И этим званием, и Ленинской премией по литературе в следующем году Джалиль был отмечен после того, как выяснилось, что в плену у немцев он создал подпольную организацию, а на родину были переданы его предсмертные стихи.

6 февраля. Из дневника Валерия Кирпотина:

После смерти Сталина в русскую литературу возвращается имя Достоевского. В «Правде» редакционная статья «Великий русский писатель». Сказано буквально следующее: «Всемирный Совет Мира включил 75-летие со дня смерти Достоевского в число дат, которые будут отмечены в нынешнем году во всех странах».

Следующая запись от 26 февраля:

В журнале «Коммунист», № 2, опубликована статья Б. Рюрикова «Великий русский писатель Ф. М. Достоевский». Статья заканчивается словами: «Советская и мировая общественность отмечает 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского. Всемирный Совет Мира включил эту дату в число юбилейных дат, отмечаемых сторонниками мира во всем мире». Вот и все, что им известно о Федоре Михайловиче: что он – великий писатель, что 75 лет назад умер и что Всемирный Совет Мира, а значит, и Фадеев, решили отметить эту дату… (В. Кирпотин. С. 620).

9 февраля. Комиссия в составе П. Н. Поспелова, А. Б. Аристова, Н. М. Шверника и А. В. Комарова, образованная 31 декабря 1955 года, представила в Президиум ЦК КПСС «пространную записку», где, – по словам А. И. Микояна, —

приводились ужаснувшие нас цифры о числе советских граждан, репрессированных и расстрелянных по обвинению в «антисоветской деятельности» за период 1935–1940 гг., и особенно в 1937–1938 гг. <…> Мы утвердили все выводы комиссии Поспелова без изменений (А. Микоян. С. 592, 593).

По воспоминаниям Л. М. Кагановича, первоначально «предполагалось собрать после XX съезда Пленум ЦК и заслушать доклад комиссии с соответствующими предложениями» (Л. Каганович. С. 571).

В «Литературной газете» (с. 3, 4) статьи Бориса Мейлаха «Сила художника», Валерия Кирпотина «Достоевский в Сибири», Ивана Анисимова «Достоевский и его „исследователи“» к 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского.

В Ленинградском театре имени Ленинского комсомола премьера спектакля по роману Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорбленные». Постановка Георгия Товстоногова и Ильи Ольшвангера.

На юбилейном торжественном вечере в Колонном зале Дома Союзов с докладом о творчестве Достоевского выступает Владимир Ермилов.

11 февраля. Открытие новой экспозиции в Музее-квартире Ф. М. Достоевского в Москве.

13 февраля. Пленум ЦК КПСС принимает решение о проведении на XX съезде закрытого заседания и выступлении на нем Н. С. Хрущева с докладом «О культе личности и его последствиях» (Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 166)[113]. Как рассказывает А. И. Микоян,

когда речь зашла о докладчике на съезде, я предложил сделать доклад не Хрущеву, а Поспелову как председателю комиссии ЦК партии. <…> Хрущев мне ответил: «Это неправильно, потому что подумают, что Первый секретарь уходит от ответственности и вместо того, чтобы самому доложить о таком важном вопросе, предоставляет возможность выступить докладчиком другому». Настаивал, чтобы основным докладчиком был именно он. Я с этим согласился, так как при таком варианте значение доклада только возрастало. Он оказался прав (А. Микоян. С. 594).

В Государственной Третьяковской галерее открывается «Выставка произведений советских художников 1917–1956 годов». В ней приняли участие 184 художника.

Георгий Товстоногов назначен главным режиссером Большого драматического театра имени М. Горького в Ленинграде.

14 февраля. В Большом Кремлевском дворце открывается XX съезд КПСС. С Отчетным докладом ЦК выступает Н. С. Хрущев.

Начато регулярное вещание Первой и Второй программ Центрального телевидения.

16 февраля. Выступая на XX съезде КПСС, А. И. Микоян, в частности, заявляет:

Главной чертой, характеризующей работу Центрального Комитета и его Президиума за последние три года, является то, что в нашей партии после долгого перерыва создано коллективное руководство. <…>

Главное в том, что этот коллектив, руководствуясь ленинскими идеями, ленинскими принципами строительства партии и партийного руководства, за короткий срок добился восстановления ленинских норм партийной жизни сверху донизу.

Принцип коллективного руководства является элементарным для пролетарской партии, для партии ленинского типа, однако приходится подчеркивать эту старую истину потому, что в течение примерно 20 лет у нас фактически не было коллективного руководства, процветал культ личности, осужденный еще Марксом, а затем и Лениным, и это, конечно, не могло не оказать крайне отрицательного влияния на положение в партии и на ее деятельность[114] (Правда, 18 февраля. С. 4).

Как подчеркивает Микоян в своих воспоминаниях,

в открытых выступлениях на съезде я единственный подверг в своей речи принципиальной критике отрицательные стороны деятельности Сталина, что вызвало среди коммунистов шум и недовольство (А. Микоян. С. 594).

Что же касается остальных ораторов, то

многие, – 24 февраля записывает в дневник Нина Бялосинская, – цитируют в своих докладах Сталина, но без ссылок. Видимо, с легкой руки съезда все так будут делать (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 47).

На Основной сцене МХАТа премьера спектакля «Кремлевские куранты». Постановщики Мария Кнебель и Иосиф Райский, режиссер Василий Марков. В роли Ленина Борис Смирнов. На спектакле присутствуют Н. А. Булганин, А. И. Микоян, М. А. Суслов, Н. С. Хрущев, делегаты съезда, видные деятели искусства, представители широкой общественности столицы.

15 февраля – 15 марта. В Доме художника (Кузнецкий Мост, 11) и в выставочном зале Оргкомитета Союза советских художников СССР (Кузнецкий Мост, 20) Вторая выставка произведений молодых художников Москвы и Московской области. Среди 479 участников выставки Дмитрий Жилинский, Петр Оссовский, Борис Биргер, Дмитрий Краснопевцев, Владимир Лемпорт, Вадим Сидур, Р. (Николай) Силис и др. Всего было выставлено 1080 произведений 518 авторов (Вторая выставка произведений молодых художников <…>. С. 6).

17 февраля. На XX съезде партии с речью выступает А. Сурков, который, в частности, говорит:

В ходе борьбы с лакировкой и бесконфликтностью у ряда литераторов наметилась тенденция видеть все вокруг себя только в темных тонах и изображать действительность только черными или, в лучшем случае, серыми красками. Кое у кого появилось стремление к уходу от больших тем современности в мир интимных переживаний, стремление к поэтизации мелких мещанских чувствиц, размазывание под видом критики пережитков капитализма, различных «оттепелей» и бытовой серости, скопившейся на задворках нашего большого мира, охваченного пафосом созидательного труда.

В этот же день подписан в печать 1-й выпуск сборника «Литературная Москва», подготовленного редколлегией в составе М. И. Алигер, А. А. Бека, Г. С. Березко, В. Каверина, Э. Г. Казакевича, А. К. Котова, К. Г. Паустовского, В. А. Рудного, В. Ф. Тендрякова[115]. В составе сборника роман Эм. Казакевича «Дом на площади»[116], стихи Анны Ахматовой «Петроград. 1916» и «Азия», главы «Огни Сибири» и «Друг детства» из книги «За далью даль» А. Твардовского[117], рассказы «Тетя Луша», «Возница», «Дружок», «Анкета» и «Погубительница» Сергея Антонова, «Шестое августа» Василия Гроссмана, «Портрет» Виктора Шкловского, «Заметки к переводам шекспировских трагедий» Бориса Пастернака[118].

И вот, в письме А. З. Добровольскому, оценка этой книги Варламом Шаламовым:

Этот альманах (ценой в 18 р. 75 к.)[119] идет нарасхват, в Москве 200 руб. идет с рук и только из‐за тех 6–7 страниц Б. Л. <Пастернака>[120], потому что, несмотря на именитость и поэтов и прозаиков – читать там больше нечего (В. Шаламов. Т. 6. С. 141).

19 февраля. На сцене Малого театра в Москве спектакль Ленинградского академического театра имени А. С. Пушкина «Оптимистическая трагедия» по пьесе Вс. Вишневского в постановке Георгия Товстоногова. Художник Анатолий Босулаев, композитор Кара Караев, режиссер Рубен Агамирзян. На представлении присутствуют Л. М. Каганович, Г. М. Маленков, А. И. Микоян, М. А. Суслов, Н. С. Хрущев, делегаты XX съезда, представители общественности столицы (Правда, 20 февраля. С. 1).

В Большом театре премьера балета Александра Крейна «Лауренсия». Балетмейстер Вахтанг Чабукиани, художник Вадим Рындин, дирижер Юрий Файер. В главных ролях Майя Плисецкая и Вахтанг Чабукиани. На спектакле присутствуют А. И. Кириченко, В. М. Молотов, А. Б. Аристов, делегаты XX съезда, представители общественных организаций, деятели музыкального и театрального искусства (Там же).

20 февраля. На XX съезде КПСС с речью выступает Михаил Шолохов. Из речи:

Я обязан сейчас, с глазу на глаз со своей родной партией, говорить о литературе пусть горькую, но правду.

<…> за последние 20 лет у нас вышло хороших, умных, хороших книг наперечет, а вот серятины хоть отбавляй!

<…> не некоторые, а очень многие писатели давненько уже утратили связь с жизнью и не оторвались от нее, а тихонько отошли в сторону и спокойно пребывают в дремотной и непонятной миросозерцательной бездеятельности. Как ни парадоксально это звучит, но им не о чем писать. <…>

Надо решительно перестроить всю работу Союза писателей.

<…> Фадеев оказался достаточно властолюбивым генсеком и не захотел считаться в работе с принципом коллегиальности. Остальным секретарям работать с ним стало невозможно. 15 лет тянулась эта волынка. Общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева 15 лучших творческих лет его жизни, а в результате не имеем ни генсека, ни писателя.

<…> Некогда ему было заниматься такими „пустяками“, как писание книг.

<…> Ни Федин, ни Гладков, ни Леонов – никто из крупных прозаиков не ходил к Фадееву учиться писать романы.

<…> Если же к таким литературным руководителям, как Фадеев или Сурков, никто из их товарищей по профессии за решением творческих вопросов не ходил, не ходит и ходить не собирается, то, спрашивается, зачем же нам такие руководители нужны? <…>

Творческих работников литературы нужно избавить от излишней заседательской суетни, от всего того, что мешает им создавать книги[121] (Правда, 21 февраля. С. 8).

21 февраля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Замечателен, мажорен, оптимистичен, очень умен XX съезд, – хотя говорят на нем большей частью длинно, банально и нудно. Впервые всякому стало отчетливо ясно, что воля истории – за нас (К. Чуковский. Т. 13. С. 211).

Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» принимает решение об издании сборника стихов Анны Ахматовой объемом 5 авторских листов.

Это издание не было осуществлено.

22 февраля. Главным редактором журнала «Советская литература» (на иностранных языках) назначен Дмитрий Еремин.

24 февраля. Членом ЦК КПСС, среди прочих, избран Александр Корнейчук, кандидатами в члены ЦК – Алексей Сурков и Александр Фадеев, членами Центральной ревизионной комиссии Всеволод Кочетов, Александр Прокофьев и Константин Симонов.

Александр Солженицын пишет заявление на имя Н. С. Хрущева, а также письма заместителю председателя Совета Министров СССР А. И. Микояну, министру обороны Г. К. Жукову, Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко, настаивая на полной реабилитации и возврате боевых орденов.

Иван Гронский отправляет письмо на имя В. М. Молотова, где, в частности, сказано:

Зная хорошо Павла Васильева, я, глубочайшим образом, убежден в его невиновности. В живых его, по-видимому, нет. Поэтому вернуть его к творческой жизни мы уже не можем. Но реабилитировать, собрать и издать его произведения мы можем. А если мы это сделаем, то тем самым мы вернем нашему народу его замечательного певца, настоящего большого поэта, с потрясающей художественной силой отразившего эпоху первой и величайшей в мире революции социалистического пролетариата (С. Гронская. С. 48).

27 февраля с такого же рода ходатайством к Молотову обращается и вдова поэта Е. А. Вялова (Там же. С. 48–49). На черновике своего послания Гронский пометил:

Через четыре дня после отсылки этого письма, из ЦК партии позвонили жене Павла Васильева и предложили ей пойти к директору Гослитиздата для заключения договора на издание сочинений Павла Васильева, что она и сделала. И. Г. (Там же. С. 48).

25 февраля. На закрытом заседании XX съезда КПСС (с приглашением около ста реабилитированных и освобожденных из заключения партийных активистов) Н. С. Хрущев выступает с секретным докладом «О культе личности и его последствиях»[122]. Как указывается в комментариях к первой официальной публикации доклада,

ход закрытого заседания съезда не стенографировался. После окончания доклада было решено прений по нему не открывать. По предложению Н. А. Булганина, председательствовавшего на этом заседании, съезд единогласно принял постановление «О культе личности и его последствиях» <…> а также постановление о рассылке текста доклада партийным организациям без опубликования его в открытой печати (Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 166).

По воспоминаниям Н. С. Хрущева,

съезд выслушал доклад молча. Как говорится, слышно было полет мухи. Люди были поражены зверствами, которые совершены над членами партии, заслуженными, старыми большевиками и молодежью. Это была трагедия для партии, для делегатов съезда (Н. С. Хрущев вспоминает… // Аргументы и факты, 1989, 8–14 апреля. С. 7).

Вечером в Кремле делегации коммунистических и рабочих партий, присутствовавшие на съезде, были ознакомлены с содержанием доклада «О культе личности и его последствиях». Комментируя это и последующие действия власти по развенчанию культа личности, Давид Самойлов уже в 1969 году заметил:

Хрущев отнюдь не развенчивал сталинизм. Он развенчивал лишь карательную политику Сталина и большего делать не собирался. Развенчивание продолжалось несколько лет и развивалось противоречиво. В нем можно разглядеть и субъективные, чисто психологические моменты. Но можно смело утверждать, что Хрущев и его единомышленники планировали критику лишь одного, как им казалось, личного недостатка Сталина – его политику 37‐го года.

Планирование, однако, и здесь не удалось.

<…> Страх, внушаемый карательными органами, был не случайной примесью, а одной из главных основ сложившегося бюрократического общества. Критикуя карательную политику Сталина, Хрущев открывал многочисленные клапаны, снимал запрет с других форм критики. Это происходило в атмосфере общества, уже очнувшегося от шока и одурения предыдущей эпохи, в котором возникло неодолимое желание знать правду о своем состоянии. Критика лагерей и 37‐го года неминуемо и помимо воли развивала критическую мысль во всех слоях общества и во всех сферах его деятельности. Стихийный процесс критики и самокритики трудно было сдержать и ввести в режим. Для этого неизбежно было бы снова вернуться к методам 37‐го года. Это оказывалось в тот период невозможным (Д. Самойлов. Памятные записки. С. 454–456).

Журналы в феврале

В «Новом мире» (№ 2) повесть Владимира Тендрякова «Саша отправляется в путь» (окончание – № 3)[123]. В «Театре» (№ 2) драма Виктора Розова «Вечно живые».

Март

1 марта. В «Литературной газете» (с. 3) сообщение о том, что растет число кинофильмов, выпускаемых на экраны. Всего в течение года советские зрители увидят около 150 как отечественных, так и зарубежных кинокартин.

2 марта

Что же такое? Ведь я знала, что что-то не так. Но что не так – я не знала. Вот в чем секрет. А теперь надо разобраться. Но я разберусь. Все равно. Люди приходят и уходят, а поход в коммунизм продолжается, – откликается в дневнике Нина Бялосинская на слухи о «закрытом» докладе Н. С. Хрущева (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 47).

4 марта. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Из Третьяковки вынесли все картины, где холуи художники изображали Сталина. Из Военной Академии им. Фрунзе было невозможно унести его бюст. Тогда его раздробили на части – и вынесли по кускам.

Как кстати вышла «Лит. Москва». Роман Казакевича воспринимается как протест против сталинщины, против «угрюмого недоверия к людям»[124] (К. Чуковский. Т. 13. С. 212).

Как сообщается в шифрограмме из Тбилиси председателю КГБ при Совете министров СССР генералу армии И. А. Серову от первого заместителя председателя КГБ при Совете министров Грузинской ССР генерал-майора М. Ф. Швыркова,

4 марта к памятнику Сталина в городе Тбилиси стихийно стали собираться граждане, число которых к вечеру достигло 5 тысяч. У памятника выступали с песнями, стихами, посвященными Сталину. Был организован почетный караул, в основном из молодежи (цит. по: Л. Лурье, И. Малярова. С. 157).

5 марта. Президиум ЦК КПСС принимает постановление «Об ознакомлении с докладом тов. Хрущева Н. С. „О культе личности и его последствиях“ на XX съезде КПСС»[125]. В постановлении указывается:

1. Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик ознакомить с докладом тов. Хрущева Н. С. <…> всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников. 2. Доклад тов. Хрущева разослать партийным организациям с грифом «не для печати», сняв с брошюры гриф «строго секретно» (Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 166)[126].

Важно подчеркнуть, – считает необходимым напомнить Л. М. Каганович, – что члены Президиума Каганович, Молотов, Ворошилов и другие в докладах о XX съезде честно и дисциплинированно освещали вопрос о культе личности в соответствии с постановлением XX съезда (Л. Каганович. С. 571).

Дико, – 15 марта в дневнике комментирует это решение Сергей Дмитриев, – что доклад, видимо, думают не печатать для общего чтения. Это-то и есть наилучшее доказательство неизменности того режима, который установлен был Сталиным и остался в сущности своей неизменным и после смерти Сталина. Изменилась оболочка, приемы, но не существо. Письмо о процессе Берия также, ведь, официально не публиковали. Все это, очевидно, в порядке развития критики и самокритики (Отечественная история. 2000. № 1. С. 166).

Из дневника Нины Лашиной:

5‐го марта, в третью годовщину смерти Сталина в городе не было ни траурных митингов, ни траурных флагов, в газетах не было ни слова. А народ притаился, но глаза его, многомиллионные глаза народа спрашивают правителей: «А где же были вы все? Зачем говорите теперь, а не тогда? Вам было все равно, что гибнут тысячи невинных, а вы боялись за свою шкуру!»

Рассказывают, что Хрущев открыто признался в своей трусости на одном из собраний, где он в своем выступлении сослался на преступления Сталина. К нему пришла записка с вопросом: «А где вы были?» Громко, на весь зал, Хрущев спросил: «Кто писал эту записку?» Никто не ответил. Хрущев сказал: «Вот и ответ на ваш вопрос. Вы боитесь, и мы боялись» (Н. Лашина. С. 320).

Похоже, что эту (скорее всего, выдуманную) историю пересказывали по всей стране. См., например, запись от 13 марта в дневнике ленинградки Любови Шапориной:

Говорят, будто бы, когда Хрущев читал это письмо на партийном собрании, кто-то передал ему записку: «Почему же вы молчали?» После доклада Хрущев спросил: «Кто прислал эту записку?» Молчание. «Ну вот, вы сами и ответили на свой вопрос» (Л. Шапорина. С. 330–331).

И новые вести из Грузии:

5 марта у памятника Сталину, – докладывает в той же шифротелеграмме генерал-майор Швырков, – собралось большое количество жителей города, приносивших и возлагавших венки. К вечеру число собравшихся достигло 10 тысяч. Сборы в основном произошли стихийно, за исключением одного случая, когда студенты различных вузов в количестве до 100 человек с 5 венками в организованном порядке, с пением грузинских народных песен, вопреки указаниям своих руководителей, прошли по центральной улице и остановились у строящегося памятника Ленину. <…> В Сухуми к памятнику Сталину собралось до 2 тысяч человек, в Батуми до тысячи человек, в Кутаиси до 2500 тысяч (цит. по: Л. Лурье, И. Малярова. С. 157–158).

В Тбилиси и других городах Грузии идут демонстрации молодежи в защиту Сталина под лозунгами «Долой Хрущева!», «Долой Булганина!», «Молотова – во главе КПСС!».

Но дело заключается в том, – свидетельствовал В. Константинов, – что информация о докладе Н. С. Хрущева <…> не могла поступить в Тбилиси официальным путем: заседание съезда было закрытым, а сам доклад был подготовлен для рассылки и чтения в партийных организациях и на собраниях комсомольско-профсоюзного актива лишь к концу марта – началу апреля 1956 года.

Следовательно, имело место явное <…> разглашение партийной тайны <…> Вдобавок разглашение тенденциозное, преднамеренно искажавшее смысл и направленность доклада и превращавшее его в своего рода оппозиционную «платформу» по терминологии «Краткого курса…».

И в этом контексте не случайно <…> телеграфное обращение к Молотову «с просьбой защитить имя Сталина и советский строй, связанный с этим именем, и встать во главе государства».

Потому что лишь человек, лично знакомый с версией о том, что после доклада Хрущева выступил Молотов «со словом для справок», где он будто бы сказал, что, несмотря на полученную на съезде информацию, он продолжает считать Сталина гениальным продолжателем дела Ленина, мог пустить эти сведения для «затравки»… (Кстати, факт выступления Молотова признается не всеми историками.) (В. Константинов. Несколько уточнений // Дружба народов. 1989. № 3. С. 174–175).

6 марта. В Тбилиси на собрании партийного актива Грузии выступает первый секретарь республиканского ЦК В. П. Мжаванадзе. Собравшимся зачитано закрытое письмо ЦК КПСС о культе личности. Это привело к тому, что демонстрации в городе начали носить ярко выраженный антихрущевский и антирусский характер. В грузинской столице введено военное патрулирование.

Между 11 и 12 часами вечера происходит первое вооруженное столкновение у здания Дома связи на проспекте Руставели. Митингующие решили проникнуть в Дом связи, чтобы отправить свои требования телеграфом в ЦК. Войска, оцепившие почтамт, никого туда не пускали. Толпа напирала. Солдаты дали предупреждающий залп в воздух. Но это не помогло. Появились первые жертвы. Но результатов это не принесло, толпа стала еще более агрессивна. Штурмовали городское управление милиции. Продолжались митинги у дома правительства и у монумента Сталину. На улице появились танки и бронетранспортеры. Зазвучал лозунг «кровь за кровь»… В эту ночь, по данным МВД Грузии, было убито 15 и ранено 54 человека, из которых 7 умерли в больницах, 200 человек арестованы (Л. Лурье, И. Малярова. С. 136).

Комментируя в дневнике слухи о волнениях в Грузии, Сергей Дмитриев 12 марта пишет:

Если это так было, то очень заслуживает внимания. Не то, что демонстрировали свои чувства к Сталину, а то, что демонстрировали свои чувства[127]. Главное, чтобы нарушилось «безумное молчание», в котором почти 30 лет все общество пребывает (Отечественная история. 2000. № 1. С. 166).

Запись в дневнике Нины Бялосинской:

Читали доклад Хрущева о культе личности.

Страшный и в то же время светлый документ. Самое страшное письмо, из которого выводишь падение не кого-нибудь, а настоящих людей. И застрелился О<рджоникидзе>. Это то же самое. Деморализация закаленнейших людей.

Но поразительный конец. «В этом вся трагедия». Вот материал для художника – садись и с ходу пиши роман о раздирающей душу противоречивости (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 47).

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Всеволод утверждает со слов Комы[128], что все книги, где было имя Сталина, изъемлются теперь из библиотек. Уничтожили миллионы календарей, напечатавших «Гимн». Все стихотворные сборники Суркова, Симонова и т. д. будто бы уничтожаются беспощадно.

Большая советская энциклопедия приостановлена. Она дошла до буквы С. Следующий том был целиком посвящен Сталину, как корифею наук и т. д. На заседании редколлегии «Вопросы истории» редактор сказал: «Вот письмо мерзавца Сталина к товарищу Троцкому». <…>

Всев. Иванов сообщил, что Фрунзе тоже убит Сталиным!!! Что фото, где Сталин изображен на одной скамье с Лениным, смонтировано жульнически. Крупская утверждает, что они никогда[129] вместе не снимались (К. Чуковский. Т. 13. С. 213).

Принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О ежемесячном авансировании колхозников и дополнительной оплате труда в колхозах».

Альманах, выходивший в 1933–1937 и в 1949–1955 годах под ежегодно меняющимся названием: от «Год XVI» до «Год XXXVIII» (отсчет лет от Октябрьской революции), преобразован в ежеквартальный альманах «Наш современник». 6 марта первый номер подписан в печать. Главный редактор – Виктор Полторацкий.

7 марта. Для рабочих и служащих с 10 марта 1956 года установлен в предвыходные и предпраздничные дни сокращенный, против обычного, на два часа рабочий день, то есть продолжительностью шесть часов.

На закрытом партийном собрании в Ленинградском отделении СП СССР, куда выборочно пригласили и беспартийных писателей[130], зачитан «секретный» доклад Н. С. Хрущева на XX съезде.

Доклад был длинный, – рассказывает Владимир Адмони, – и его чтецы менялись. Одним из них оказался писатель, который всем был известен как злостный стукач. Но читал он доклад Хрущева особенно выразительно. Зал молчал с такой сосредоточенностью, которую мы никогда еще не ощущали – даже тогда, когда Жданов в Смольном делал свой роковой доклад о Зощенко и Ахматовой. Потому что тогдашнее молчание было молчанием страха и растерянности. А теперь люди молчали, потому что на их глазах подводился итог эпохе, небывалой по своей жестокости – той эпохе, в которой они сами провели свою жизнь, почему-то уцелев (Т. Сильман, В. Адмони. Мы вспоминаем. С. 379).

А вот выразительное свидетельство Михаила Германа, в ту пору студента, о закрытом собрании коммунистов и комсомольцев в ленинградской Академии художеств:

Такой тишины за всю свою жизнь я не помню. По-моему, больше всего боялись переглянуться, высказать хоть какое-то свое отношение. О таком никогда не говорилось на людях. Нечто вроде публичного и опасного греха совершалось на глазах друг у друга, и никто друг на друга не смотрел. Лишь иногда по залу проносился испуганно-недоверчивый вздох, и вновь падала тишина. Плохо верится, что так уж все это было никому не ведомо. Скорее, поражало, что об этом говорят не шепотом, а при большом стечении народа. Вроде эффекта первых порнофильмов: всем известно, но чтобы смотреть публично! И главное – страх (это понял я позже), страх, что это не останется безнаказанным, что все теперь повязаны круговой порукой, все в опасности, все могут донести на всех. Расходились в молчании, как добродетельные отцы семейств из публичного дома – словно бы не узнавая друг друга (М. Герман. С. 390).

8 марта. Запись в дневнике Нины Бялосинской:

Шофер такси: «Что это в этот раз в день смерти Сталина и не помянули его нигде. Видно, он крепко всем насолил» (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 48).

На экраны страны выходит фильм Иосифа Хейфица «Дело Румянцева». В главной роли Алексей Баталов.

Начало сценической деятельности эстрадного ансамбля «Дружба» под руководством Александра Броневицкого. Солистка Эдита Пьеха.

11 марта. Из письма, которое Кара Караеву направил Дмитрий Шостакович:

Завтра у меня собирается комиссия для прослушивания моей оперы «Леди Макбет». Означенная комиссия должна решить вопрос о том, можно или нельзя ставить эту оперу. <…> Я жду завтрашнего дня с волнением и любопытством <…> (Д. Шостакович. Из писем к Кара Караеву. С. 54).

Эта опера, в новой редакции получившая название «Катерина Измайлова», будет поставлена только 8 января 1963 года на сцене Московского музыкального театра имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

13 марта. Из письма, которое Любовь Шапорина получила от только что реабилитированной Елены Тагер:

Умерщвленных товарищей не вернешь, но я счастлива, что дожила до отмены клеветы, тяготевшей над их памятью.

Знаете, как называют нашу эпоху? Поздний реабилитанс[131] (Л. Шапорина. С. 331).

14 марта – 1 апреля. В выставочном зале МОСХа в Ермолаевском переулке выставка произведений Михаила Врубеля к 100-летию со дня его рождения.

Триумфальное возвращение Врубеля продолжится ноябрьской выставкой в Русском музее и декабрьской в Третьяковской галерее. Пройдут также его персональные выставки в Киевском музее русского искусства и в Абрамцеве.

15 марта. Секретариат правления Ленинградской писательской организации поддерживает инициативу о подготовке и выпуске кооперативного литературно-критического альманаха, который в дальнейшем будет называться «Литературной трибуной». Редактором альманаха назначен Анатолий Горелов.

19 марта. Принято постановление Президиума ЦК КПСС «О рассмотрении дел на лиц, отбывающих наказание за политические, должностные и хозяйственные преступления», где сказано:

В целях быстрейшего освобождения указанных лиц из мест лишения свободы Центральный Комитет КПСС постановляет:

1. Образовать комиссии Президиума Верховного Совета СССР для проверки в местах лишения свободы обоснованности осуждения каждого лица, обвиненного в совершении преступления политического характера, а также для рассмотрения вопроса о целесообразности содержания в заключении тех лиц, которые хотя и совершили политические или должностные и хозяйственные преступления, но не представляют государственной и общественной опасности.

Проверка должна производиться путем личного ознакомления с заключенным, а также рассмотрения имеющихся в местах лишения свободы дел и других материалов, характеризующих поведение заключенного до его ареста и в местах лишения свободы, а в необходимых случаях путем истребования и рассмотрения следственных и судебных дел.

Предоставить указанным комиссиям право принимать на месте окончательные решения об освобождении лиц, неправильно осужденных, и лиц, дальнейшее содержание которых под стражей не вызывается необходимостью. Разрешить комиссиям принимать также решения о сокращении срока лишения свободы осужденным к несоразмерно большим наказаниям или об освобождении отдельных осужденных под личное поручительство их родственников или поручительство общественных организаций. Срок поручительства установить до двух лет. <…>

Установить, что рассмотрение дел комиссиями является единовременным мероприятием и должно быть закончено до 1 октября 1956 г. (Реабилитация. Т. 2. С. 29–30).

Начинаются массовые освобождения из лагерей политзаключенных и их реабилитация.

На экранах страны фильм Сергея Юткевича «Отелло». В заглавной роли Сергей Бондарчук.

20 марта. Из дневника Нины Бялосинской:

Конечно же, надо снимать портреты. А то вон что делается: в Основе[132] статуя. Видимо, кто-то швырнул в нее камнем. Лицо и рука разбита. У ограды стоят железнодорожники:

– Сколько же он народу уничтожил!..

Парни бегут, злорадно смеются:

– Разбили ему нос…

Это мальчишеский восторг перед вчера еще запретным, как бешеная беготня щенка, спущенного с поводка. Но я не могу ни смотреть на его портреты, ни слышать эти легковесные разговоры: «Сколько он уничтожил!»

В магазине продавцы:

– Лучше бы вы нам не читали. Тяжело очень.

– Нет, это хорошо. Не будет никаких кривотолков. Будете знать все, как есть.

– Слишком много разговоров. Распространится куда не следует.

– Не беспокойтесь, кому надо, давно знает.

– А грузины волнуются.

– Еще бы: «Великий сын грузинского народа».

Ну что с ними делать. Вот тебе уж – не русские, евреи. Сами знают, что такое шовинизм. Нет, надо другой народ порочить (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 7. С. 48).

Из дневника Сергея Дмитриева:

Писательская братия срочно чистит свои романы и повести от «культа личности», то бишь от Сталина. Впереди других, говорят, неутомимый Фадеев, создающий новую редакцию «Молодой гвардии». Какая школа нравов для молодого поколения! (Отечественная история. 2000. № 1. С. 166).

21 марта. Выступая на закрытом партийном собрании ленинградских писателей, Ольга Берггольц предлагает отменить Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“».

Комментируя эти высказывания на заседании бюро той же партийной организации, состоявшемся 11 апреля, Александр Прокофьев заявил:

Мыслями относительно постановления ЦК надо делиться с ЦК, а не на собрании. <…> Считаю, что ничего в позициях социалистического реализма сдавать нельзя. Надо давать отпор тем, кто пытается извращать решения ЦК по идеологическим вопросам (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 329, 327).

25 марта. Из дневника Сергея Дмитриева:

Реабилитировано до сих пор несколько тысяч осужденных, очень многие посмертно. Особая комиссия президиума ЦК КПСС до сих пор рассмотрела около 8 000 прошлых дел. Рассмотрение таких дел продолжается. Среди реабилитированных недавних жертв Лозовский, книги которого будто бы уже выдаются в библиотеках (Отечественная история. 2000. № 1. С. 167).

26 марта. Указом Президиума Верховного Совета СССР с 1 апреля 1956 года отпуск по беременности и родам увеличен с 77 до 112 календарных дней с выдачей за этот период пособия в установленном порядке.

Председатель Совета министров СССР Н. А. Булганин принимает Святейшего Патриарха Алексия и председателя Отдела внешних церковных сношений митрополита Николая (Ярушкевича) по их просьбе. Обсуждаются вопросы об открытии православных храмов по ходатайству верующих, о передаче Церкви некоторых помещений в Троице-Сергиевой лавре, об открытии Троицкого собора в Александро-Невской лавре, о распространении трудового законодательства на рабочих и служащих в церковных организациях, об изменении порядка обложения духовенства подоходным налогом. В конце разговора глава правительства заверил, что никакого наступления на религию не будет. И что после осуждения сталинских беззаконий должна появиться возможность дальнейшего развития демократических начал в обществе. Иерархи отреагировали на эти слова тотчас, напомнив о необходимости скорейшего освобождения духовенства из ссылок и лагерей. Им было дано обещание, что невиновные священники скоро выйдут на свободу.

Корней Чуковский, Вс. Иванов, В. Каверин, Лев Кассиль, Эм. Казакевич, Николай Тихонов обращаются с письмом в Президиум ЦК КПСС. В письме сказано:

Считаем своим нравственным долгом поставить вопрос о восстановлении доброго имени Михаила Михайловича Зощенко, известного русского писателя, высоко ценимого Горьким.

Уже десять лет этот большой художник, безупречный советский гражданин и честнейший человек заклеймен в глазах народа как враждебный нашему обществу «подонок» и «мещанин».

<…> Необходимо как можно скорее принять меры к защите писателя, к спасению человека. Необходимо организовать издание его сочинений, вернуть писателя Зощенко советской литературе. Мы просим Президиум Центрального Комитета восстановить справедливость в отношении М. М. Зощенко (Дружба народов. 1988. № 3. С. 189).

На партийном собрании московских писателей выступает недавно реабилитированный Иван Макарьев, который, – по воспоминаниям Раисы Орловой, – в частности, сказал:

…Культ нельзя рассматривать как некое количество фактов, касающихся только лично Сталина. Культ – это уже отрицание ленинизма. Надо высмеивать, вытравливать культ… <…>

Необходимо восстановить атмосферу первых лет советской власти, простоту отношений, доступность руководства… Вернуться к настоящей внутрипартийной демократии, к неподдельным рабоче-крестьянским Советам, вернуться к тому, что было провозглашено в октябре 1917 года (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 49–50).

26 марта – 8 мая. В Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина выставка английского искусства, на которой представлено 513 произведений искусства.

28 марта. В «Правде» (с. 2–3) редакционная статья «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма?», в которой впервые печатно критикуется Сталин (названный, впрочем, «одним из сильнейших марксистов») и, в частности, его «Краткая биография».

Теперь, – комментирует в дневнике Сергей Дмитриев, – дело пойдет явно, хотя и постепенно, и с сохранением некоторых реверансов, к полному «захоронению» Сталина как вождя, теоретика марксизма и т. д.

Хорошо, что тайное начинает становиться явным. Полуправда сменится когда-нибудь правдой. Но не для людей нашего времени, конечно. И нашей страны – добавим для полной ясности (Отечественная история. 2000. № 1. С. 167).

29 марта. Из дневника Сергея Дмитриева:

<П. А.> Зайончковский рассказывал, будто бы на закрытых партийных собраниях, где обмениваются суждениями в связи с докладом (закрытым) Хрущева, бывают весьма резкие выступления и трудные для докладчика вопросы. В выступлениях и вопросах преобладают такие:

1) А что же изменилось у нас существенно после смерти Сталина в сравнении с порядком, существовавшим при покойном?

2) Чем и как можно действительно предупредить повторение явлений, связанных с культом личности Сталина, повторение в будущем применительно ли к Сталину и, что гораздо вероятнее, к какому-либо другому лицу?

3) Кто же ответственен в культе личности Сталина?

На одном из таких собраний Шепилов, отвечая на первый из этих вопросов, сказал: «А вот хотя бы то, что вы (спрашивающий) после собрания пойдете домой и будете спокойно спать, а прежде бы вас немедленно по окончания собрания арестовали» (Там же).

И – как позже, 3 апреля, пишет С. Дмитриев, – на том же, видимо, собрании в Московском университете Д. Т. Шепилов «предупреждал <…> против проявления нигилизма, огульного неверия во всё, что было сделано и решено в предшествующие годы. Наблюдается известное шатание умов. Так, например, композитор Шостакович прислал в ЦК КПСС письмо, с котором заявляет об ошибочности всего похода партии против так называемого формализма в музыке. Композитор Мурадели заявляет, будто бы известное постановление об опере «Великая дружба» насквозь несостоятельно, а его осужденная опера вовсе не плоха. <…> Шепилову такое вольномыслие, конечно, не по душе (Там же. С. 168).

В «Литературной газете» (с. 3) письмо в редакцию А. Салынского «Равнодушие к работе молодого скульптора», где высказывается сожаление в связи с тем, что до сих пор не переведена в бронзу и не установлена скульптура Э. Неизвестного «Первые крылья».

30 марта. Из письма Варлама Шаламова Аркадию Добровольскому:

Сейчас по Москве ходит рукописная поэма «Василий Теркин на небесах» – сатирическая расправа с живущими на земле литераторами. Я ее не читал, обещали достать (В. Шаламов. Т. 6. С. 513).

Март. Из дневника Дмитрия Голубкова:

В субботу читали в Гослите письмо Хрущева к делегатам съезда «О культе личности»… Два марта – март 53 г. и март 56 г. – одинаково холодно, сыро, бесприютно. Но тогда – улицы полны, скорбные лица, траур, «Реквием Моцарта по радио. Теперь – растерянность, недоверие и ненависть. Обман продолжался тридцать лет. Тридцать лет люди молились идолу – жесткому, холодному, одинокому. Стыдно и позорно (Д. Голубков. С. 196).

Возобновлено издание журнала «Молодая гвардия». Главным редактором назначен Александр Макаров.

На Трубной улице в квартире Владимира Слепяна выставка картин Олега Целкова.

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) стихотворение Евгения Евтушенко «Цельность».

В «Пионере» (№ 3) стихотворение Бориса Слуцкого «Лошади в океане».

Апрель

1 апреля. Партией Кармен в одноименной опере Жоржа Бизе на сцене Большого театра дебютирует Ирина Архипова.

2 апреля. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Исаак Бабель.

В «Правде» (с. 2) статья Тихона Хренникова «Перед Вторым съездом композиторов», в которой, – как записывает в дневник Зинаида Гаямова, секретарь Дмитрия Шостаковича, —

он явно проводил мысль о творчестве Д. Д., подвергая его творчество завуалированной критике, критике уничтожающей. Эта статья произвела сильное впечатление и подняла целую бурю среди людей, любящих и болеющих за искусство. Начались бесконечные звонки, встречи с людьми, которые были оскорблены за Д. Д. и возмущались этой статьей. <…>

В пять часов ему позвонил из ЦК Поликарпов, пригласив его к себе на 19<-е> на 10 часов. Звонок взволновал его ужасно. Он больше всего, видимо, не хочет того, что Поликарпов будет пытаться «примирить его с Хренниковым». Уж слишком много он причинил ему зла. Он как-то мне рассказывал, что в 1948 году, после постановления, Д. Д. предложили написать музыку к какому-то кинофильму. Так Хренников написал Большакову, министру культуры, письмо с протестом, чтоб Шостаковичу не заказывали писать музыку, но Большаков обратился в высокие инстанции, и там сказали – не запрещать. «Ведь он хотел, чтобы я умер с голоду», – сказал Д. Д. <…>

Мы долго обсуждали приезд Хренникова к Д. Д., думали, может, позвонить и сказать, что он заболел. Но все это было отвергнуто, и я сказала, что поздно, эта встреча неминуема. Д. Д. плохо завтракал, нервничал. В 24 ч приехал Хренников. <…> Хренников говорил сбиваясь, торопясь, путаясь… что есть люди, которые сеют вражду между ними, распространяя слухи, что якобы он, Хренников, ненавидит Д. Д. Тут он начал говорить: «Д. Д., я преисполнен к Вам глубочайшего уважения, восхищения и любви…» Д. Д. старался отвести разговор на другую тему, но он опять перебивал и опять доказывал, как он высоко ценит Д. Д. и восхищается, и восторгается.

<…> Когда он уехал, мне показалось, что Д. Д. даже был чем-то удовлетворен. Во всяком случае не расстроен… (http://live.shostakovich.ru/chronicle/year-1956/).

Тем не менее статья в «Правде» вызвала масштабный скандал в среде композиторов. Как 18 апреля вынужден был в ЦК КПСС сообщить сам Хренников,

два докладчика, утвержденные Правлением Союза Композиторов СССР: А. Хачатурян (доклад «О творчестве молодых композиторов») и Д. Шостакович (доклад о симфоническом, ораториальном и камерном творчестве) за месяц до намеченного срока съезда отказались выступить с докладами и прекратили работу над ними.

Таким образом, – констатирует Хренников, —

созыв съезда в таких условиях не представляется возможным. Необходимо время для того, чтобы провести до съезда широкую дискуссию по волнующим композиторскую общественность вопросам, дискуссию, которая должна привести к объединению творческих сил на основе политики партии по идеологическим вопросам (Музыка вместо сумбура. С. 475, 476).

В Малом зале Московской консерватории первый концерт Московского камерного оркестра, созданного Рудольфом Баршаем.

Как вспоминает Р. Баршай,

друзья повсюду расклеивали афиши, боялись, что публика не придет, но билеты раскупили в первый день продаж.

<…> Директор Большого зала рассказывал мне, как его зам заглянул в кабинет и говорит: выйдите на минутку во двор, посмотрите, что творится у Малого зала. Там стояла толпа, которая пыталась попасть на наш концерт. Нельзя было достать лишнего билетика (Нота. С. 146, 149).

2–8 апреля. Неделя венгерских фильмов в СССР.

5 апреля. Президиум ЦК КПСС

постановил провести очередной пленум ЦК 4 июня с повесткой «Решения XX съезда партии и задачи улучшения идеологической работы». Имелось в виду продолжение кампании десталинизации. Основной доклад поручили секретарю ЦК Дмитрию Трофимовичу Шепилову. Он вскоре представил проект выступления. Вслед за ним должны были предоставить слово министру обороны Георгию Константиновичу Жукову. Сохранился текст его непроизнесенного доклада «Состояние и задачи военно-идеологической работы», очень жесткий по отношению к Сталину и сталинским преступлениям.

Из-за сессии Верховного Совета СССР и совещания руководителей социалистических стран пленум перенесли на 7 июня. Но 1 июня пленум перенесли уже на осень, 31 августа новая отсрочка – до декабря 1956 года. Теперь уже основным докладчиком утвердили самого Хрущева. Однако пленум по идеологическим вопросам так и не собрали (Л. Млечин. Фурцева. С. 204).

7 апреля. В «Правде» (с. 2–4) перепечатана «с некоторыми сокращениями» статья «Об историческом опыте диктатуры пролетариата» из «Женьминьжибао», где сказано:

И. В. Сталин является выдающимся марксистом-ленинцем, но вместе с тем допустившим серьезные ошибки и не осознавшим их марксистом-ленинцем (с. 4).

10 апреля. Из дневника Сергея Дмитриева:

Опубликовано постановление Совета министров СССР об освобождении Лысенко по его просьбе от обязанностей президента Всесоюзной сельхозакадемии. Освобождение это воспринято всеми как конец сталинского режима в естествознании вообще и прежде всего в биологии. Лысенко – деспот и аракчеевец в с<ельском> х<озяйстве> и биологических науках, скрутивший всё и вся подобно покойному Сталину (Отечественная история. 2000. № 1. С. 171).

11 апреля. Заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов и его заместитель Б. М. Ярустовский подают докладную записку, где возражают против просьбы министерства культуры СССР «направить в Англию в ноябре с. г. сроком до одного месяца народного артиста РСФСР пианиста Рихтера С. Т. для концертных выступлений и записи исполнения на граммофонные пластинки».

Возражения основаны на том, что сам Рихтер «немец, беспартийный, холост, родственников в СССР не имеет», его отец «в 1941 году военным трибуналом Приморской армии был приговорен к расстрелу», а мать, проживавшая в период немецкой оккупации в Одессе, «по некоторым данным, при отступлении немцев выехала в Германию вместе с профессором Одесской консерватории Кондратьевым».

Резолюцию «Согласиться» на этом письме поставили секретари ЦК КПСС Поспелов, Суслов, Аристов, Беляев, Брежнев, Фурцева (Музыка вместо сумбура. С. 473, 474).

В тот же день теми же аппаратчиками в ту же инстанцию направлена и докладная записка с возражением против поездки Мстислава Ростроповича в ту же Великобританию, так как «частые поездки за рубеж отрицательно сказываются на педагогической и исполнительской деятельности Ростроповича в Советском Союзе» (Там же. С. 475).

13 апреля. На заседании Президиума ЦК КПСС принято решение, что участники первомайской демонстрации будут нести портреты Маркса, Ленина, членов президиума ЦК КПСС, а также руководителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран. Нести ли портреты Сталина, позволено решать самим демонстрантам.

В Ленинградском театре им. Ленинского комсомола премьера спектакля «Двадцать лет спустя» по пьесе Михаила Светлова. Режиссер Александр Белинский.

До 14 апреля. В Академии художеств СССР открыт вернисаж Мартироса Сарьяна, где представлено около 400 его работ.

Из дневника Дмитрия Голубкова:

Вчера был на великолепной выставке старика М. Сарьяна. Вернулся домой в праздничном настроении – будто съездил из грязной, мозглой весны московской в неведомую и роскошную, жаркую и щедрую землю – Армению (Д. Голубков. С. 199).

Как записывает в дневнике Сергей Дмитриев,

говорят, что выставка Сарьяна недолго продлится. Английский посол ее посетил и выразил желание предоставить лондонцам возможность посмотреть картины Сарьяна. Сейчас в период романа с Англией это услужливо и быстро выполнят.

Конечно, творчество Сарьяна всецело вне истории русского искусства, целиком в духе и форме западноевропейского искусства начала XX в., более всего французского. Сарьян – не ученик, не подражатель. Он просто рядом стоит с Гогеном, Ван-Гогом, Матиссом, Марке.

Из моих соотечественников ему родственны, но только отчасти, молодой Юон, Кустодиев, Грабарь. Впрочем, это сопоставление не без натяжки. Сарьяна, в отличие от этих русских художников, спасло отсутствие социалистической революции в Армении. Разумеется, в Армении советская власть и диктатура партии тоже в свое время были заведены и продолжают существовать. Но внутренним явлением собственно армянской истории и жизни они не стали. Во всяком случае, Сарьяна так не перекоробили и не искалечили подобные происшествия, как сделали они это с русскими художниками (Отечественная история. 2000. № 1. С. 171).

14 апреля. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Михаил Кольцов.

15 апреля. Группа выпускников Школы-студии МХАТ под руководством Олега Ефремова впервые сыграла спектакль «Вечно живые» по пьесе Виктора Розова. Этот день принято считать днем рождения театра «Современник».

Как вспоминает Алексей Аджубей,

на маленькой сцене студии Художественного театра в поздние ночные часы несколько молодых актеров играли пьесу Виктора Розова «Вечно живые».

Самые пышные премьеры тех лет не собирали такой блестящей публики. «Блестящей» не в расхожем смысле слова, не было там дам в роскошных туалетах, влиятельных чиновников, присяжных критиков. И в зале, и на сцене чувствовалось иное. Ум, талант, искренность, открытость. <…>

В тот вечер родился московский театр «Современник». На много лет он стал олицетворением времени, его спектакли воспринимались не только как художественное откровение, но и как политическое событие – соединение этих двух важнейших для искусства начал и было тем новым, что приходило в нашу жизнь после XX съезда (Знамя. 1988. № 7. С. 92).

22 апреля. Королева Великобритании Елизавета II дает аудиенцию в Виндзорском замке находящимся с официальным визитом в Лондоне председателю Совета министров СССР Н. А. Булганину и члену Президиума Верховного Совета СССР Н. С. Хрущеву и удостаивает их 30‐минутной беседой.

25 апреля. Принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятий и из учреждений и за прогул без уважительной причины».

26 апреля. Валерио Рива, редактор миланского издательства Фельтринелли, в письме переводчику Пьетро Цветеремичу рассказывает о том, что Джанджакомо Фельтринелли заинтересовался сообщением Серджио Д’Анджело[133] о романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго», готовящемся к изданию в Москве, и просит заказать ее через большой магазин «Rinascita» в Риме и прочесть ее сразу же, как только она выйдет. «Я думаю, что ее следует перевести», – заканчивает он свою просьбу.

Дорогой Рива, твоя новость по поводу романа Пастернака – дело безотлагательное, – отвечал ему 29 апреля Цветеремич. – Этот роман уже был объявлен публикацией нескольких стихотворений из него в журнале «Знамя» 1954. Возможно, ты знаешь об этом, ибо эта новость обошла тогда всю Италию. Но далее в советской печати ничего об этом не сообщалось. Но совершенно точно, что роман еще не вышел (я бы знал об этом). <…> Сообщенная тобой новость (кстати, кто рассказал тебе об этом?) очень удивила меня (Континент. 2001. № 107).

После этого работавшему тогда в Москве Д’Анджело было дано поручение пойти к Пастернаку для переговоров.

27 апреля. Секретариат правления СП СССР объявляет студенту Литературного института Евгению Евтушенко выговор «за нарушения учебной дисциплины».

28 апреля. Принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О снятии ограничений в правовом положении крымских татар, балкарцев, турок – граждан СССР, курдов, хемшилов и членов их семей, выселенных в период Великой Отечественной войны», по которому эти народы снимались с режима спецпоселения и освобождались из-под административного надзора.

30 апреля. В Ленинградском театре комедии премьера спектакля «Обыкновенное чудо» по пьесе Евгения Шварца (постановка Николая Акимова).

Апрель. Отменена ссылка для осужденных по 58‐й статье.

Издательство «Свободная Европа», субсидируемое ЦРУ, принимает решение о пересылке книг и пропагандистских материалов в СССР и страны социалистического лагеря. При поддержке ЦРУ создается также «Бедфорд паблишинг», издательство со штаб-квартирой в Нью-Йорке и филиалами в Лондоне, Париже, Мюнхене и Риме, для перевода произведений западных авторов на русский язык. Как указывают Питер Финн и Петра Куве, «среди переведенных и изданных произведений были „Портрет художника в юности“ Джойса, „Пнин“ Набокова и „Скотный двор“ Оруэлла» (П. Финн, П. Куве. С. 135).

Вместо рассылки книг по почте – в Советском Союзе надзор был строже, чем в странах Восточной Европы, – издательство «Бедфорд паблишинг» избрало своей целью раздачу книг приезжим из Советского Союза или гражданам стран Запада, которые ехали в Советский Союз; они должны были раздавать книги по приезде. Кроме того, издательство поставляло книги в посольство США в Москве. <…>

За первые 15 лет «Бедфорд паблишинг» раздал советским читателям более миллиона книг. Программа продолжалась до распада Советского Союза. В странах Восточной Европы раздали 10 миллионов книг и журналов (Там же. С. 135, 136).

Весна. В Ленинграде, в Доме работников искусств, а затем в Москве, в Доме актера, была открыта персональная выставка художника Александра Тышлера. Этому событию посвятила свою статью «Человечное искусство» Ольга Берггольц (Театр. 1956. № 7).

Борис Пастернак передает рукопись романа польскому поэту Земовиту Федецкому, одному из редакторов польского журнала «Опинье»[134].

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) стихотворение Владимира Маяковского «Письмо Татьяне Яковлевой», сатирическая пьеса «А был ли Иван Иванович?» Назыма Хикмета[135].

В «Знамени» (№ 4) вторая часть повести Ильи Эренбурга «Оттепель».

В 1955‐м я совершил <…> ошибку – написал вторую часть, бледную, а главное, художественно ненужную, которую теперь выключил из собрания сочинений (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 339).

Май

1 мая. Первомайский парад и демонстрация трудящихся в Москве впервые показаны по телевидению.

4 мая. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Иван Катаев.

Выступая на партийном собрании ленинградских писателей, Нина Катерли заявляет:

у нас кто угодно, все нас учат! Все, начиная от секретаря обкома, кончая инструктором райкома, полагая, что искусство – это такая область, в которой каждый может быть судьей. Ни инструкторы райкома, ни секретари обкома, ни редакторы издательств <…> не должны нас учить, а им не грех у нас поучиться! (цит. по: А. Тюрин. С. 51).

6 мая. Из дневника Сергея Дмитриева:

Воскресенье <…> Пасха. <…> На улицах и в метро очень людно, много людей «навеселе», многие пошатываются, но все лица довольные, а настроение благодушное. Пасха написана на лицах. Идут семьями, с женами и детьми. Народный праздник (Отечественная история. 2000. № 2. С. 142).

7 мая. Впервые после 1919 года прибывший в Москву Давид Бурлюк выступает с воспоминаниями в Библиотеке-музее В. В. Маяковского в пер. Маяковского (бывший Гендриков пер.).

Как вспоминает Людмила Сергеева,

вел встречу Семен Кирсанов, которого Давид Бурлюк упорно называл Сергеем. Бурлюк мог вспомнить о Маяковском лишь то, что давал начинающему и всегда голодному поэту каждый день деньги на еду. А когда Маяковский начал печататься и стал известным, то Бурлюк на поэте зарабатывал доллáры (Л. Сергеева. С. 256)[136].

С протестующим письмом к К. Е. Ворошилову 3 мая обратился скульптор Евгений Вучетич:

кому-то, вероятно, очень понадобилось, чтобы Давидка Бурлюк приехал в Советский Союз именно теперь, когда эстетско-формалистические тенденции снова вспыхнули в нашем искусстве.

Я не знаю, какие «откровенные» беседы проведет Бурлюк с нашей молодежью, я только знаю, что для воспитания человека на высоких моральных принципах не всегда хватает четверти столетия, а для превращения его в ничтожество часто бывает достаточно одной пьяной ночи, которую великолепно может организовать и провести нынешний миллионер и американский подданный Давид Бурлюк.

Резолюция Ворошилова (в тот же день): «Разослать членам и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 492).

И вот – контрапунктом к донесению Е. Вучетича – свидетельство молодого в ту пору художника Игоря Шелковского, навестившего Бурлюка в гостинице «Москва», где тот был поселен:

Неисповедимыми путями Володя <Слепян> раздобывает нужный номер телефона и уславливается о встрече с прославленным отцом русского футуризма. Хмурым весенним утром мы <…> судорожно вцепившись в обвязанные бечевкой холсты, поднимаемся по ковровым лестницам на нужный этаж. Еще совсем недавно за знакомство с иностранцем могли посадить и даже расстрелять. Но вот заветная дверь. Бурлюк радушен, гостеприимен. Он благосклонен и поощряющ. Бурлюк в восторге, что молодые художники в России после стольких лет «железного занавеса» его помнят и знают. Вместо обещанных пятнадцати минут мы проводим в многокомнатном номере чуть ли не полный день. Перед нами, начиная с В. Катаева, проходят те, кому назначено рандеву, друзья мэтра. В промежутках Бурлюк поставляет нам информацию о новейших течениях в живописи (Джексон Поллок) (И. Шелковский. С. 124–125).

8 мая. В «Литературной газете» (с. 1) редакционная статья «Жизнь и литература», где сказано:

Удивительно, что в такое время находятся люди, которые <…> зовут нас назад, к середине и началу 20‐х годов, утверждая, что вот тогда-то было всё хорошо и даже чуть ли не идеально. В речах иных ораторов на собраниях писателей и работников искусств дело шло уже о том, чтобы развенчать Маяковского и Станиславского, пересмотреть наше отношение к осужденным общественностью произведениям Зощенко. Словно мы стали идеологически и эстетически неразборчивыми и уже не знаем, что хорошо, что плохо.

И, – говорится в дневниковой записи Сергея Дмитриева, – литературная газетенка пискнула свой вариант: «Нельзя недооценивать вред, причиненный культом личности, но нельзя и возводить этот культ до всеобъемлющей характеристики целого исторического этапа». А что же льзя для братьев-писателей? Что можно для советских граждан вообще? Можно следовать за литературной газетенкой и политикой партии, призывающих дружно к глубокой мудрости: «С одной стороны, нельзя не сознаться, но, с другой стороны[137], нельзя не признаться». Что же удивляться растерянности писателей, неспособности их к созданию художественных произведений, отставанию общественных наук? По трафарету «с одной стороны» и с «другой стороны» существовать можно, творить нельзя.

Тем не менее, – как отмечает С. Дмитриев, – принципиально важно, что

в большой статье ни разу не помянуто о социалистическом реализме. Может быть, пришли к выводу о желательности не соваться, где надо и не надо с этим «голым королем»? Хотя бы на время похода за преодоление сектантства (Отечественная история. 2000. № 2. С. 142).

9 мая. Из дневника Нины Лашиной:

Сегодня опубликован в газетах новый закон о пенсиях, обеспечивающий каждого трудящегося по старости, по инвалидности и в случае потери кормильца. В этом же году вышел закон о сокращенном субботнем дне. Вернули четырехмесячный отпуск по родам. Все это замечательно! Немного обидно только то, что все такие законы уже давно существуют во всех капиталистических странах, а мы, люди социализма, которые давно должны были быть счастливей их во много раз, теперь, через 40 лет после революции, радуемся всему тому, что они давно имеют в своих буржуазно-капиталистических странах. Ну, да ничего! Русский народ все умеет простить и, не избалованный лаской, ценит малейшее внимание как что-то небывалое (Н. Лашина. С. 324).

10 мая. В СССР, начиная с 1 сентября, отменена плата за обучение в старших классах средней школы, в средних специальных и высших учебных заведениях.

На IX Международном кинофестивале в Каннах приз за лучшую режиссуру присужден Сергею Юткевичу, постановщику фильма «Отелло».

11 мая. Лев Гумилев освобожден из лагеря.

12 мая. В «Литературной газете» (с. 3) статья В. Лукашевича «„Малая проза“ большого сборника» – сдержанно-сочувственный отзыв о рассказах С. Антонова, В. Гроссмана, В. Шкловского и других в первом выпуске сборника «Литературная Москва».

Бюро секции прозы ССП СССР выдвигает идею создания кооперативного писательского издательства. В инициативную группу вошли Маргарита Алигер[138], Алексей Арбузов, Александр Бек, С. М. Бонди, А. Г. Дементьев, Эммануил Казакевич, Валентин Овечкин и др. Председателями избраны Александр Твардовский и Вс. Иванов. Как вспоминает Тамара Иванова,

много раз возникали разговоры об организации издательства «Товарищество писателей». Всеволод <Иванов> был горячим поборником этой идеи.

Летом 56‐го года вновь заговорили об издательстве «Товарищества» (которое в созданном проекте носило название «Современник») и даже прочили Всеволода в председатели правления.

Всеволод охотно соглашался и даже наметил список произведений, которые следует опубликовать: первым в списке стоял роман Пастернака «Доктор Живаго». Нам было известно, что рукопись романа находится в «Новом мире», откуда – ни ответа ни привета (Б. Пастернак. Т. 11. С. 286).

О намерении на кооперативных началах организовать издательство «Современник» Эммануил Казакевич 10 сентября писал Льву Гумилевскому:

Я надеюсь – и у меня есть на это веские основания, – что такое издательство, управляемое самими писателями, будет создано и начнет функционировать (Э. Казакевич. Слушая время. С. 382)[139].

Разговор о принципах, на которых должна строиться работа писательского издательства, продолжен и в письме Эммануила Казакевича Николаю Чуковскому от 24 февраля 1957 года:

Принципы:

1) Изд-во «Современник» создается для издания того, что не может быть охвачено Гослитом и Совписом.

2) Без соревнования не может быть развития. «Современник» будет соревноваться с др. изд-вами в вопросах быстроты прохождения рукописей, оформления, снижения накладных расходов, распространения книги – для того чтобы добиться подъема всего литературного и издательского дела.

3) Как бы ни были демократичны принципы нашего издательства, и как бы слабо ни работал «Сов. писатель», и какие бы умные и одаренные люди ни входили в наше правление и т. д., – все равно и мы, «Современник», не можем существовать в качестве одного, единственного изд-ва соврем. л-ры, ибо и мы (в своем монопольном положении) не сможем развиваться без соревнования. Значит, речь идет не об «укреплении Совписа», и не о замене его нами, а о двух издательствах (Там же. С. 389–390).

Есть смелый проект, – 20 марта 1957 года заносит в дневник Владимир Лакшин, – устройства московского издательства писателей на кооперативных началах. Это издательство не должно зависеть от коммерческих соображений и от начальства – выпускать малыми тиражами, но максимально свободно то, что пишут (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 22–23).

Эти планы не были осуществлены, и издательство с названием «Современник» – на совсем других, разумеется, началах – было создано только в 1970 году.

13 мая. На своей даче в Переделкине застрелился Александр Фадеев.

Как 14 мая доложил ЦК КПСС председатель КГБ И. А. Серов,

при осмотре рабочего кабинета сотрудниками КГБ ФАДДЕВ[140] лежал в постели раздетым с огнестрельной раной в области сердца. Здесь же на постели находился револьвер системы «Наган» с одной стреляной гильзой. На тумбочке[141] возле кровати находилось письмо с адресом «В ЦК КПСС», которое при этом прилагаю (А. Фадеев. Письма и документы. С. 339).

Вот это письмо:

В ЦК КПСС.

Не вижу возможности дальше жить, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, – физически истреблены[142] или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, уме<р>ло, не достигнув 40–50 лет. Литература – это святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых «высоких» трибун – таких, как Московская конференция или XX-й партсъезд, – раздался новый лозунг «Ату ее!» Тот путь, которым собираются «исправить» положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, – и выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, той же «дубинкой».

С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и еще могли бы создать!

Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали и называли это – «партийностью». И теперь, когда все можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность – при возмутительной доле самоуверенности – тех, кто должен был бы все это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в положении париев и – по возрасту своему – скоро умрут. И нет никакого уже стимула в душе, чтобы творить…

Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, одаренный богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединенная с прекрасными идеями коммунизма.

Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспомнить всё то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушились на меня, – кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутренней глубоко коммунистического таланта моего. Литература – этот высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения, даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды.

Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.

Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.

Ал. Фадеев

13/V.56 (А. Фадеев. Письма и документы. С. 215–216).

14 мая. Самоубийство Александра Фадеева[143] обсуждается на заседании Президиума ЦК КПСС, где принято решение:

Поручить тт. Суслову и Шепилову с учетом обмена мнениями на заседании Президиума ЦК отредактировать и опубликовать в печати извещение от ЦК КПСС о смерти Фадеева А. А., некролог и состав комиссии по похоронам (А. Фадеев. Письма и документы. С. 339–340).

15 мая. В «Правде» (с. 3) и других центральных газетах «Медицинское заключение о болезни и смерти товарища Фадеева Александра Александровича» и официальный некролог.

В Заключении сказано:

А. А. Фадеев в течение многих лет страдал тяжелым прогрессирующим недугом – алкоголизмом[144]. За последние три года приступы болезни участились и осложнились дистрофией сердечной мышцы и печени. Он неоднократно лечился в больнице и санатории (в 1954 году – четыре месяца, в 1955 году – 5½ месяцев и в 1956 году – 2½ месяца).

13 мая в состоянии депрессии, вызванной очередным приступом недуга, А. А. Фадеев покончил жизнь самоубийством[145].

Диагноз – «тяжелый прогрессирующий недуг» – перешел и в некролог, что вызвало возмущение многих писателей, и в частности Михаила Шолохова. По воспоминаниям Михаила Шкерина,

потрясая газетой, он неистовствовал:

– Ну, ты подумай, какую подлую причину выставили! Прочитал вот, звоню в Президиум ЦК. Разговаривал с Ворошиловыми. Зачем, спрашиваю, такую версию опубликовали, посмертно унизили талантливейшего писателя, героя гражданской войны, вместе с делегатами десятого съезда партии штурмовавшего мятежный Кронштадт в двадцать первом году, тяжело раненного в том бою, – зачем? И знаешь, что сказал в ответ Ворошилов ноющим голосом? Он, слышь, нам страшное письмо оставил, на личности членов Политбюро перешел! (М. Шкерин. С. 5)[146].

Откликом на самоубийство Фадеева и правительственный некролог стало написанное тогда же стихотворение Бориса Пастернака:

Культ личности забрызган грязью,

Но на сороковом году

Культ зла и культ однообразья

Еще по-прежнему в ходу.

И каждый день приносит тупо,

Так что и вправду невтерпеж,

Фотографические группы

Одних свиноподобных рож.

И культ злоречья и мещанства

Еще по-прежнему в чести,

Так что стреляются от пьянства,

Не в силах этого снести.

(Б. Пастернак. Т. 2. С. 280)

До 15 мая. Секретариат правления СП СССР образовал комиссии по литературному наследию репрессированных писателей И. Батрака (председатель Г. Коренев), И. Беспалова (председатель И. Анисимов), Артема Веселого (председатель В. Гроссман), И. Катаева (председатель Н. Чуковский), И. Фефера (председатель А. Прокофьев).

16 мая. Похороны Александра Александровича Фадеева.

Как вспоминает Александр Злобин,

Фадеева хоронили торжественно, с уклоном в помпезность. Людской поток вливался в Колонный зал. Траурный митинг на Красной площади. И вместе с тем была явная недоговоренность во всем этом действии, организованном напоказ (А. Злобин. С. 17).

Вопреки последней воле писателя (быть похороненным рядом с матерью, то есть на Введенском кладбище) его похоронили на Новодевичьем кладбище.

Вот написанное тогда же, но опубликованное только в 1989 году стихотворение Константина Левина «Памяти Фадеева»:

Я не любил писателя Фадеева,

Статей его, идей его, людей его,

И твердо знал, за что их не любил.

Но вот он взял наган, но вот он выстрелил –

Тем к святости тропу себе не выстелил,

Лишь стал отныне не таким, как был.

Он всяким был: сверхтрезвым, полупьяненьким,

Был выученным на кнуте и прянике,

Знакомым с мужеством, не чуждым панике,

Зубами скрежетавшим по ночам.

А по утрам крамолушку выискивал,

Кого-то миловал, с кого-то взыскивал.

Но много-много выстрелом тем высказал,

О чем в своих обзорах умолчал.

Он думал: «Снова дело начинается».

Ошибся он, но, как в галлюцинации,

Вставал пред ним весь путь его наверх.

А выход есть. Увы, к нему касательство

Давно имеет русское писательство:

Решишься – и отмаешься навек.

О, если бы рвануть ту сталь гремящую

Из рук его, чтоб с белою гримасою

Не встал он тяжело из‐за стола.

Ведь был он лучше многих остающихся,

Невыдающихся и выдающихся,

Равно далеких от высокой участи

Взглянуть в канал короткого ствола.

(Цит. по: К. Ваншенкин. С. 85–86)

17–22 мая. В Москве и Ереване Неделя французских фильмов.

17–25 мая. В Москве в работе Международного комитета славистов, который готовил IV Международный съезд славистов в Москве (1–10 сентября 1958 года), принимает участие Роман Якобсон. Как вспоминает Вяч. Вс. Иванов,

было условлено, что после его выступления в Московском университете мы поедем в Переделкино к Борису Леонидовичу вместе с Петром Григорьевичем Богатыревым, Костей Богатыревым (перед тем вышедшим на свободу) и Борисом Викторовичем Томашевским. Впятером мы не поместились в одной машине, поэтому я поехал отдельно и оказался в Переделкине раньше их. <…> Борис Леонидович спросил меня: „Кома, как вы думаете? Я хочу ему передать роман, чтобы его там напечатали. Можно ли это сделать?“ Я ответил, что, насколько я могу судить, Якобсон старается здесь быть в хороших отношениях со всеми, в том числе и с людьми официальными. Поэтому я сомневался в том, что согласится ли Якобсон сделать то, чего от него хотел Борис Леонидович. Полностью от этого замысла Пастернак не мог отказаться сразу, но с прямой просьбой к Роману Осиповичу не стал обращаться. Когда все собрались и уселись за стол, Борис Леонидович среди прочих тостов проговорил что-то и о том, что хотел бы видеть свой роман изданным – «чтобы он вышел за границей». Эти слова, сказанные как бы между прочим, но с подъемом, вызвали почти что окрик Зинаиды Николаевны: «Да что ты чепуху говоришь?!» Другие гости на них никак не ответили. Я так до сих пор и не знаю, догадался ли Роман Осипович о тайном смысле этого тоста – скорее всего, нет (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 134, 135).

Ср. изложение этого разговора в более ранних воспоминаниях Вяч. Вс. Иванова о Р. Якобсоне:

В общем потоке фраз о том, что он написал теперь, Пастернак упомянул и о своем желании увидеть роман напечатанным за границей. На это Якобсон никак не отозвался. Если у Пастернака в предыдущем разговоре со мной и мелькнуло намерение вовлечь Якобсона в эту свою затею, реакция того едва ли обнадежила Пастернака. Разговор не имел продолжения (Звезда. 1999. № 7. С. 141).

18 мая. Из дневника Александра Гладкова:

Говорят о предложении Поликарпова в Цк[147] о ликвидации Союза <писателей> (РГАЛИ. Ф. 2590. Оп. 1. Ед. хр. 95).

20 мая. Борис Пастернак передает рукопись романа «Доктор Живаго» итальянскому журналисту Серджо Д’Анджело, приехавшему вместе со своим сотрудником по московскому радио Владленом Владимирским в Переделкино по просьбе издательства Фельтринелли.

Я, – пересказывает С. Д’Анджело свой разговор с Пастернаком, – явился с предложением о разумном соглашении: вы передадите мне копию «Доктора Живаго», дабы Фельтринелли, не мешкая, занялся переводом его на итальянский язык, опередив тем самым других западных издателей; при этом, естественно, издатель обязуется не публиковать итальянский перевод до выхода романа в свет в СССР, а, учитывая его партийную принадлежность, переговоры с компетентными советскими инстанциями он будет вести подобающим образом…

<…> «Оставим в покое вопрос, выйдет или нет советское издание, – говорит мне Пастернак. – Я готов отдать Вам роман при условии, что Фельтринелли пообещает мне передать его, скажем, через несколько месяцев, крупным издателям других стран, прежде всего Франции и Англии. Что Вы об этом думаете? Можете связаться с Миланом?»

Я заверяю Пастернака: то, что он предлагает, безусловно возможно; более того, такой ход событий неизбежен, ибо всякий крупный издатель рассчитывает в случае успеха книги заработать деньги и славу за счет продажи прав на нее за границу; я советую не затягивать с нашим соглашением в ожидании подтверждения из Милана, которое можно считать делом решенным.

Пастернак минуту-другую слушает мои доводы, затем поднимается, просит позволения отойти на минутку, уходит в дом и возвращается с объемистым пакетом. Он протягивает его мне: «Это „Доктор Живаго“. Пусть он увидит мир».

Я многозначительно взвешиваю в руках пакет и объявляю, что, по счастливому стечению обстоятельств, буквально на днях смогу переслать его в Милан – первый пункт его кругосветного путешествия. <…> Напоследок у калитки, когда уже были сказаны слова прощания, хозяин бросает нам с Владленом полный дружелюбной иронии взгляд и говорит: «Теперь вы приглашены на мою казнь» (С. Д’Анджело. С. 12–13)[148].

Через несколько дней Д’Анджело без всяких препятствий доставил рукопись в Берлин, куда за нею прилетел Фельтринелли[149].

23 мая. На заседании Президиума ЦК КПСС заслушан доклад бюро ЦК КП Грузии о событиях 5–9 марта. Спустя год, выступая на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК, первый секретарь ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе заявил, что «некоторые члены Президиума ЦК»

говорили об антирусских настроениях, о том, что есть разветвленная националистическая подпольная организация и т. п. И ни один из выступавших не упомянул о Сталине, ни один человек не сказал объективно, правильно, как происходило, что произошло, кроме тов. Хрущева. <…> Ни один не выступил тогда и не сказал, что мы защитим тов. Сталина (это сказал только тов. Хрущев) <…> (Молотов, Маленков, Каганович. С. 337).

Первый секретарь правления СП СССР Алексей Сурков обращается к Н. С. Хрущеву с просьбой принять группу писателей, «представляющих все оттенки мнений и творческих литературных течений», «для беседы о задачах советской литературы после XX съезда партии и о деятельности Союза писателей».

25 мая это письмо было рассмотрено на заседании Президиума ЦК КПСС, где было принято решение:

Провести встречу членов Президиума ЦК КПСС с писателями после июньского Пленума ЦК КПСС (Литературная Россия, 30 ноября 2018 г.).

Запланированная встреча состоялась, однако, только в декабре 1956 года.

28 мая. В московском кинотеатре «Ударник» начинается Фестиваль югославского кино.

31 мая. В Концертном зале имени П. И. Чайковского премьера вокально-симфонической поэмы «Памяти Сергея Есенина» Георгия Свиридова. Дирижер – Евгений Светланов.

«Поэму „Памяти Сергея Есенина“ можно смело назвать гордостью советской музыки <…>» – так 14 июня в газете «Вечерняя Москва» (с. 3) откликнулся на эту премьеру Дмитрий Шостакович.

Весна. В благодарность за передачу в СССР части бунинского архива вдове писателя Вере Муромцевой-Буниной распоряжением Совета министров СССР установлена пожизненная пенсия в размере 800 рублей (см. М. Гершзон. С. 159).

Журналы в мае

В «Новом мире» (№ 5) первая часть неоконченного романа Бруно Ясенского «Заговор равнодушных» (окончание первой части – № 7).

В «Звезде» (№ 5) дебютный рассказ Виктора Конецкого «В утренних сумерках».

Июнь

1 июня – 1 октября. СССР впервые с 1934 года принимает участие в Венецианской биеннале.

Как 20 января 1957 года запишет в дневник студент-филолог Ромэн Назиров,

рассказывают, на Венецианской всемирной выставке изобразительного искусства наше изобразительное искусство потерпело сокрушительный провал. Советские залы были совершенно пусты, а все другие залы заполнены восторженной толпой. Смотрели сюрреалистов, всяческих формалистов, а советские залы пустовали: соцреализм заставляет их просто зевать (Р. Назиров. Из дневника 1957 года. С. 80).

И еще, в записи от 29 января:

Рассказывают, что в Венеции на выставке наибольшим успехом из наших пользовались Сарьян, Кончаловский и… Яблонская. Первые два – понятно, но почему Яблонская? (Там же. С. 83).

Начало июня. Судя по воспоминаниям Ольги Ивинской, роман «Доктор Живаго» поступает в Гослитиздат, что явилось следствием ее переговоров с заведующим Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарповым.

Дмитрий Алексеевич взял трубку и позвонил в Гослитиздат. Директором тогда был Котов <…>

– Анатолий Константинович, – говорил Поликарпов, – к вам сейчас придет Ольга Всеволодовна и договорится относительно того, когда она привезет к вам Пастернака. Надо будет вам взять роман, просмотреть его, назначить редактора, заключить с Пастернаком договор[150]. Пусть редактор подумает, какие места менять, какие выпустить, что оставить как есть (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 199).

Издательство, – рассказывает главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков, – отнеслось к роману с настороженностью, но и вниманием. Первая его часть вообще не вызывала никаких сомнений, а во второй части мы отметили места спорные, требующие бесед с автором, редактуры (Ново-Басманная, 19. С. 487).

2 июня. В «Правде» (с. 4) информация о том, что Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил просьбу первого заместителя Председателя Совета министров СССР тов. Молотова об освобождении его от обязанностей министра иностранных дел СССР.

Как указывает Р. Медведев, вокруг Молотова в это время

постепенно <…> образовалась группа недовольных членов ЦК, многие из которых входили и в Президиум ЦК КПСС. Их число стало быстро расти после того, как Хрущев начал энергично проводить в жизнь свою административную реформу, ликвидировать промышленные министерства и создавать областные и региональные управления промышленностью – совнархозы. <…> Часть руководителей обкомов партии была недовольна Хрущевым, который неожиданно выдвинул лозунг об увеличении производства мяса в СССР в три раза в течение трех-четырех лет. Все это использовал Молотов и члены его группы, о существовании которой некоторые дипломаты уже сообщали в своих донесениях из Москвы (Р. Медведев. Они окружали Сталина. С. 78).

4 июня. Приказом министра культуры СССР Н. Михайлова созданы двухгодичные режиссерские курсы при киностудии «Мосфильм».

5 июня. В Союзе писателей СССР восстановлен Юрий Домбровский.

7 июня. На первом заседании инициативной группы рассмотрены вопросы «О создании нового писательского издательства „Современник“» и «О создании журнала „Современник“». Выписка из протокола:

ПОСТАНОВИЛИ: Поручить А. Т. Твардовскому представить предложения по поводу организации журнала (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. № 467).

9 июня. Критик Александр Дымшиц и ленинградские поэты Борис Лихарев и Алексей Решетов по поручению прокуратуры Ленинградского военного округа «познакомились заново с книгами поэта Бориса Корнилова и с отдельными публикациями его произведений в журналах» и пришли к выводу, «что их автор был бесспорно талантливым советским поэтом.

Его имя и творчество безусловно достойны реабилитации (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 174, 175).

12 июня. На закрытии Декады армянского искусства и литературы в Москве первый секретарь правления СП СССР Алексей Сурков посылает Анне Ахматовой записку:

Сейчас вполне созрело время делать книгу Ваших избранных стихов. Об этом надо поговорить при деловой встрече в самые ближайшие дни[151] (цит. по: В. Черных. С. 600).

Об этом намерении свидетельствует и запись в дневнике Константина Федина от 29 июня:

Я написал Суркову – доколе же длиться мученью Зощенки? И на днях получил от него ответ: разрешено Гослитиздату выпустить «Избранное» Зощенки и – кроме того – будет издан также сборник стихов Ахматовой… (К. Федин. Т. 12. С. 410)[152].

13 июня. Дж. Фельтринелли отправляет Борису Пастернаку договор на издание романа «Доктор Живаго».

В ответном письме на французском языке от 30 июня Пастернак подчеркивает:

<…> меня радует, что роман будет издан у Вас и его будут читать. Если его публикация здесь, обещанная несколькими нашими журналами, задержится, и Вы ее опередите, ситуация будет трагически трудной для меня. Но это вас не касается.

Ради Бога, свободно принимайтесь за перевод и печатание романа, в добрый час! Мысли рождаются не для того, чтобы их таили или душили в себе, но чтобы быть переданными другим (Б. Пастернак. Т. 10. С. 141).

14 июня. 20-летие со дня смерти Максима Горького отмечено скромно – всего лишь литературно-художественным вечером в Центральном лектории Политехнического музея.

Не ранее 15 июня. Членам и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС, секретарям ЦК КПСС разослан материал, где говорится:

В связи с решением XX съезда партии о ликвидации пережитков и последствий культа личности необходимо дать критическую оценку второму изданию книги «Краткая биография И. В. Сталина», получившей широкое распространение. Эта книга написана в чуждом марксизму-ленинизму духе культа личности Сталина и непомерного восхваления его заслуг; в ней искажаются исторические факты, принижается роль народа, партии и В. И. Ленина в социалистической революции и в строительстве социализма. <…> В настоящее время еще не представляется возможным дать исчерпывающую оценку допущенным И. В. Сталиным ошибкам и нарушениям ленинских принципов. Это должно найти в свое время должное освещение при разработке истории Коммунистической партии Советского Союза и Советского государства (Большая цензура. С. 657, 660).

15 июня. Выступая в Москве на совещании, посвященном литературам стран народной демократии, Ольга Берггольц вновь предлагает пересмотреть «те догматические постановления, которые были приняты в 1946–1948 годах по вопросам искусства – якобы ЦК», так как «есть в них положения, которые устарели, которые были всегда неправильны, связаны только с культом личности, т. е. фактически не являются „решениями ЦК“, и от этого нам надо решительно освободиться».

Для начала я, – продолжила О. Берггольц, – перечла рассказ «Обезьяна». Исключайте меня из Союза писателей, но я там ничего потрясающего основы, ничего крамольного не нашла.

<…> Бедная мартышка, которая скачет по людским головам, не желая стоять в очереди, вырывает из рук у бабушки конфетку и т. д., превращена в постановлении в целую философскую категорию, вокруг нее строится целая концепция, она представлена как некое «разумное начало»! И на основании этого измышления говорится о Зощенко как о «пошляке», о «хулигане», о «пасквилянте», о «подонке», – оскорбляются все писатели, ибо говорится о «подонках литературы, подобных Зощенко», во множественном числе.

И на основании таких же измышлений, на основании чистейшей вкусовщины несколько лирических, совершенно безобидных стихов Ахматовой, которые не затрагивают, конечно, проблем высокой политики, – сочиняется история о вреде, который она якобы приносит делу воспитания нашей молодежи. И вот – самое страшное, что под этим постановлением и под тем докладом Жданова, который читался по этому постановлению, мы живем до сих пор (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 230–231).

18 июня. Из дневника Флоры Литвиновой:

Для чего, для чего бедный Д. Д. <Шостакович> написал этот чудовищный «Ответ господину Таубмену» во вчерашней «Правде»! (Таубмен опубликовал в США статью под названием «Нужно ли Шостаковичу немного свободы?» или что-то вроде этого.) «Партийная критика, – говорилось в этом „Ответе“, – якобы мешает моей творческой свободе… Мы в Сов. Союзе привыкли к свободе от денежного мешка, от подкупа, от буржуазного издателя. Духовная свобода – ответственность перед народом. Я, Дмитрий Шостакович, не могу согласиться, что не нуждаюсь в советах. Таубмен ставит под сомнение мою искренность… Советская и партийная общественность постоянно давали мне необходимые советы…»

Бедный, бедный Д. Д.! Х. при встрече передал мне, что Д. Д. сказал ему: «Не хватает мне своих стукачей, еще американец доносит». Конечно, на него насели, чтоб он дал ответ «клеветнику» (Ф. Литвинова. С. 169–170).

В Саратовском университете при обсуждении книги В. Г. Баскакова «Мировоззрение Н. Г. Чернышевского» (М.: Изд-во АН СССР, 1956) произнес речь Юлиан Оксман.

Речь, направленная против «невежества воинствующего, грубо претенциозного, выращенного в столичных инкубаторах, воспитанного годами безнаказанного конъюнктурного лганья и беспардонного глумленья над исторической истиной». Речь потрясающая – и смелая, и великолепно написанная, – 3 августа занес в дневник Корней Чуковский (К. Чуковский. Т. 13. С. 216).

А 13 декабря написал уже самому Оксману:

Я считаю, что ни Вы, ни <В. В.> Жданов, ни Н. М. Чернышевская не должны были участвовать в устной полемике. Гораздо будет лучше, если мы обратимся к Президенту Академии Наук СССР с открытым письмом, где поставим вопрос, как могла возникнуть эта бандитская книга. Я во всяком случае готов такое письмо написать (Ю. Оксман – К. Чуковский. Переписка. С. 85).

19 июня. В «Литературной газете» статья В. Друзина «Еще раз о литературной критике», где задан вопрос:

Как могло получиться, что в одном ряду так называемых выдающихся произведений могли одно время находиться такие разные книги, как, с одной стороны, книги Федина, Леонова, Фадеева, Шолохова, а с другой – Бабаевского, <А. Н.> Волошина, Бубеннова, Е. Мальцева? (с. 2).

20 июня. Павел Васильев реабилитирован постановлением Военной коллегии Верховного суда СССР.

23 июня. Умер Рейнгольд Морицевич Глиэр (род. в 1874).

28 июня. В Познани происходят вооруженные столкновения правительственных сил с демонстрантами, число которых доходило до 100 тысяч человек.

Это привело к смене политического руководства Польши и напугало советские власти, в итоге чего во всех областях жизни начинаются признаки надвигающегося похолодания.

29 июня. Принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей», где, в частности, сказано:

Наряду с разоблачением некоторого числа лиц, действительно совершавших преступления, в результате применения при проверке во многих случаях незаконных, провокационных методов следствия, было необоснованно репрессировано большое количество военнослужащих, честно выполнивших свой воинский долг и ничем не запятнавших себя в плену.

Семьи военнослужащих, попавших в плен, неправильно лишались весь период войны денежных пособий и других льгот, независимо от причин и обстоятельств пленения этих военнослужащих. <…>

С 1945 года все освобожденные и репатриированные военнопленные даже если на них не было никаких компрометирующих данных, сводились в батальоны и в порядке наказания направлялись для постоянной работы на предприятия угольной и лесной промышленности, находящиеся в отдаленных районах.

Органы госбезопасности в послевоенный период продолжали необоснованно привлекать к уголовной ответственности бывших военнопленных, причем многие из них были незаконно репрессированы. Широкое распространение получили различные незаконные ограничения в отношении бывших военнопленных и их родственников в области трудового устройства, общественной деятельности, при поступлении на учебу, при перемене местожительства и т. п. <…>

Все это в корне противоречит основам нашего социалистического строя, советской Конституции, ленинским принципам внимательного, чуткого отношения к советским людям (Центральный архив ФСБ РФ. Ф. 66. Оп. 1. П. 1753. Л. 42–43).

Поэтому принято решение не чинить в дальнейшем препятствий бывшим военнопленным и членам их семей, распространить на них действие Указа об амнистии от 17 сентября 1955 года, реабилитировать тех, кто были «необоснованно осуждены как изменники Родине», ускорить возвращение бывших военнопленных, находящихся за границей, на Родину, предусмотреть «подготовку художественных произведений, посвященных героическому поведению советских воинов в фашистском плену, их смелым побегам из плена и борьбе с врагом в партизанских отрядах» (Там же. Л. 46).

И действительно, за рассказом Михаила Шолохова «Судьба человека» (Правда, 31 декабря 1956 – 1 января 1957 года) последовали книги, спектакли, фильмы, картины, посвященные этой болезненной теме.

30 июня. Принято постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий».

По оценке Р. Медведева, «это постановление и по содержанию, и по формулировкам явилось шагом назад в сравнении с докладом Хрущева на XX съезде» (Р. Медведев. 33 года спустя. С. 12).

Новое постановление, – 2 июля записывает в дневник Сергей Дмитриев, – будет содействовать не «преодолению культа личности и его последствий», а, наоборот, оживлению и ободрению тех могущественных сил, которые были и являются носителями этого так называемого культа личности. <…>

Таков живой, действенный смысл этого постановления. Он вполне «ждановский», в духе ждановщины: глушить мысль, уводить ее от фактов, от жизни к догме, к директиве, к установке (Отечественная история. 2000. № 2. С. 144).

Борис Пастернак пишет издателю Джанджакомо Фельтринелли:

Ваши предложения замечательны, я с удовольствием подписываю договор (Б. Пастернак. Т. 10. С. 141).

Журналы в июне

В «Октябре» (№ 6) повесть Сергея Антонова «Дело было в Пенькове».

В «Искусстве кино» (№ 6) литературный сценарий «Баллада о счастливой любви» – дебютная публикация Михаила Анчарова (в соавторстве с Семеном Вонсевером).

Июль

5 июля. Станция «Завод имени Сталина» Московского метрополитена переименована в «Автозаводскую».

6 июля. Создана комиссия по литературному наследию А. Фадеева в составе: К. Федин (председатель), К. Зелинский, Вс. Иванов, Е. Книпович, А. Котов, Л. Леонов, Ю. Либединский, К. Симонов, А. Степанова.

7 июля

Роман Б. Л. <Пастернака> печатается в «Новом мире» («Доктор Живаго»), и все умоляют дать прочесть рукопись <…> – написал Варлам Шаламов Аркадию Добровольскому (В. Шаламов. Т. 6. С. 141).

12 июля. Директор Гослитиздата А. К. Котов обращается к начальнику Главиздата Министерства культуры СССР А. И. Голышкову с предложением:

Прошу Вас, согласно договоренности, разрешить выпустить сверх плана в текущем 1956 году книгу М. Зощенко «Избранные рассказы и повести», объемом 30 листов, тиражом 75 тыс. экз. (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Ед. хр. 11).

16 июля разрешение Главиздата будет получено (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 9).

15 июля. Выходит первый номер возобновленного журнала «Костер», рассчитанного на детей в возрасте от 10 до 14 лет.

16 июля. Верховный Совет СССР принимает закон «О преобразовании Карело-Финской ССР в Карельскую АССР и о включении Карельской АССР в состав РСФСР».

18 июля. Из дневника Нины Бялосинской:

Мы слушали Би-би-си. Совсем не заглушают[153]. Словно говорят в этой комнате. И так странно ощущать, что на этом хорошем русском языке говорят какие-то лондонские граждане. Наверное, белоэмигранты. Говорят вполне вежливо по отношению к СССР, но странно слышать тамошние обороты, выражения и интерпретации (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 51).

19 июля. В «Литературной газете» (с. 2) статья Ефима Дороша «Берегите памятники старины». Язвительно комментируя эту статью, едва ли не впервые в советской печати ставящую вопрос о сбережении исторической памяти, Сергей Дмитриев заносит в дневник:

Дорошу нужно охранять эти памятники вовсе не от равнодушных или невнимательных людей, а от разрушителей, от врагов этих памятников. И эти враги и разрушители – представители власти, правящей партии, потворствующие разрушению памятников, в душе мечтающие о том блаженном времени, когда (как им кажется, в интересах укрепления коммунистического сознания в массах) не будет ни одной церкви, ни одной иконы, когда люди не любоваться будут природой, а пересоздавать[154] ее. Вот они-то и «пересоздают», т. е. коверкают и ломают, пачкают и травят красу родины, ее память. Разве дикое переименование городов, площадей и улиц – это не покушение на народную память? Разве не гнусно жить живым людям в Горьком, в Щербакове, в Калинине, в Кирове? Да что писать! Лучше бы вспомнить товарищу Дорошу тех архитекторов, историков, искусствоведов, которых сажали за защиту ими Сухаревой башни или Покровской церкви в Москве, за противодействие взрыву Ярославского собора, за оборону Красных и Иверских ворот! Неужели ему не гнусно писать полуправду, четверть-правду, правду осколочную, искаженную! И неужели он и ему подобные могут думать, что такой четверть-правдой они пользу делу принесут? (Отечественная история. 2000. № 2. С. 145).

22 июля. В Союз писателей СССР приняты критики Владимир Огнев и Владимир Саппак.

24 июля. В «Литературной газете» (с. 3) сообщение о том, что «Президиум СП поддержал предложения о создании издательства московских писателей „Современник“».

В «Советской культуре» (с. 3) информационная заметка о создании Институтом истории искусств АН СССР и Всероссийским театральным обществом комиссии по наследию Всеволода Мейерхольда и ее составе: Павел Марков (председатель), Игорь Ильинский, Николай Охлопков, Илья Эренбург, Татьяна Воробьева-Мейерхольд и др.

26 июля. В докладной записке, подписанной заместителем заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. Рюриковым, заведующим сектором В. Ивановым и инструктором И. Черноуцаном указано, что в постановлении ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“»

вызывает возражения неоправданно резкий тон и недостаточно обоснованные оценки отдельных литературных явлений (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 14).

28 июля. На заседании инициативной группы принят «Примерный список ближайших изданий издательства “Современник“». В список, в частности, включены «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «Мы идем в Индию» Вс. Иванова, «новый роман» В. Гроссмана, «роман о рабочем классе» В. Дудинцева, «новый роман о советской науке» В. Каверина, «роман о Сибири» Г. Маркова, «роман о Шамиле» П. Павленко[155], сборники статей М. Щеглова и Ю. Оксмана[156]. В разделе «Забытые книги» – однотомники М. Зощенко, А. Платонова, А. Веселого, Н. Эрдмана[157], О. Мандельштама, М. Булгакова, «Чукоккала» К. Чуковского[158], «Виктор Вавич» Б. Житкова[159], «Хулио Хуренито. 13 трубок. Трест Д. Е.» И. Эренбурга[160], «Два мира» В. Зазубрина, «Капитальный ремонт» Л. Соболева, «Пушкин» Г. Гуковского (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

В «Литературной газете» (с. 3) статья Ильи Эренбурга «О стихах Бориса Слуцкого», заканчивающаяся словами:

На чувствах мы никогда не экономили, и часто нам бывало обидно, когда мы читали пустые, холодные стихи, ничего и никого не выражавшие. Ведь стихи – это не сахар, это скорее соль, – без поэзии не обойтись. Хорошо, что настало время стихов[161].

Как подчеркивают Петр Горелик и Никита Елисеев,

поэт, еще вчера известный лишь в узких кругах, был выведен едва ли не в первые ряды советской поэзии. <…>

В сравнительно небольшой газетной статье Эренбургу удалось представить Бориса Слуцкого, у которого еще не было ни одного опубликованного сборника, как большого, состоявшегося поэта, уже вошедшего в литературу на законное, причитающееся ему по праву место.

Моя поэтическая известность была первой по времени в послесталинский период новой известностью.

Потом было несколько слав, куда больших, но первой была моя «глухая слава».

До меня все лавры были фондированные, их бросали сверху.

Мои лавры читатели вырастили на собственных приусадебных участках, – вспоминает Борис Слуцкий (Б. Слуцкий. С. 182).

Журналы в июле

В «Знамени» (№ 7) стихи Бориса Слуцкого («Сон», «Рассвет», «Поезда», «Летом», «Хуже всех на фронте пехоте!..», «Толпа на Театральной площади…»).

В «Молодой гвардии» (№ 1) подборка из пяти политически заостренных стихотворений Евгения Евтушенко («В дорогу», «Коммунисты», «Празднуйте Первое мая!», «И другие», «В пальто незимнем, в кепке рыжей…»). Как отмечается в Записке Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС от 26 сентября,

первый номер возобновленного журнала «Молодая гвардия» (1956, июль – август) почти целиком заполнен пустыми, бессодержательными и пошлыми вещами, а в ряде случаев политически вредными. В этом отношении особенно показательны стихи молодого поэта Е. Евтушенко – студента Литературного института им. А. М. Горького. В стихотворении «Празднуйте Первое мая» Е. Евтушенко призывает советских людей вернуть «первородное звучание» таким словам, как «коммунизм», «советская власть», «революция», «Первое мая». В стихотворении «В пальто незимнем…» он пытается уверить, что в нашей стране во всем торжествует несправедливость, большая правда подменяется «игрой постыдною в нее». В стихотворении «И другие» Е. Евтушенко противопоставляет советский народ и его руководителей, изображая руководителей людьми, у которых нет общих интересов с народом (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 537).

Август

9 августа. Секретарь парторганизации ленинградских писателей Николай Луговцов, выступая на собрании партактива Дзержинского района, докладывает:

Очень интересную инициативу проявила группа писателей – В. Панова, А. Черненко, Л. Рахманов, которые предложили создать литературный сборник к сорокалетию Советского государства, чтобы в этот сборник писатели внесли лучшие, заветные произведения, что явилось бы ответом писателей на решения XX съезда партии в смысле повышения их мастерства, чтобы в их произведениях читатель видел биение партийного сердца писателей и великую правду тех дел, которые свершает народ нашей страны после XX съезда партии под руководством родной Коммунистической партии. Секретариат утвердил ответственным редактором этого сборника В. Панову и заместителем – писателя Далецкого[162] (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 551).

В этот же день секретариат правления Ленинградской писательской организации одобряет содержание кооперативного сборника «Литературная трибуна» и считает необходимым

приурочить выпуск сборника к концу октября 1956 г. в связи с предстоящей в ноябре широкой всесоюзной дискуссией по вопросам, рассматриваемым в сборнике» (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 392).

10 августа. Подписан к печати первый том пятитомного Собрания сочинений Ивана Бунина (Библиотека «Огонек»: Издательство «Правда»; под наблюдением и с предисловием Льва Никулина). Тираж – 250 000 экземпляров.

12 августа. Из дневника Константина Федина:

Вчера Долматовский:[163] история с Бор. Пастернаком, отдавшим, то ли продавшим роман итальянскому изд<ательст>ву. Это «стало известно»…

Просьба ко мне: убедить Бориса не делать этого[164]. «Но ведь уже сделано!» Так чтобы взял рукопись назад.

Разговор длился долго. И он до детскости беспочвенен. 1) Никто, от имени кого ко мне обращается Долматовский (Поликарпов, Сурков, Ажаев), не читал роман П<астерна>ка. 2) Я его тоже не читал, а только слушал отрывки из первых частей. 3) Априори считается, что роман вреден или опасен на том основании, что «в списках ходит… одно стихотворение такого свойства, каким отличались стихи… белогвардейцев» (Это – Долматовский). 4) Неизвестно, может ли быть опубликован роман у нас, ибо никто не знает – был ли он отклонен какой-ниб<удь> редакцией или изд<ательст>вом, давал ли кто-либо кому-либо о романе отзыв. Впрочем, «говорят», будто П<астернак> давал рукопись редакции «Н<ового> мира» (я, член редколлегии «Н<ового> мира», об этом не слышал! Неизвестно, увезена ли рукопись за границу, или нет!.. (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 160).

14 августа. Из дневника Константина Федина:

Был в «Нов<ом> мире», говорил с Симоновым о Пастернаке. Его роман лежал в редакции примерно два месяца в ожидании возвращения Симонова из отпуска. Теперь С<имонов> обещает прочитать рукопись в течение недели.

Я сказал, что до прочтения романа вести какой-ниб<удь> разговор с П<астернаком> не буду (Там же).

15 августа. ЦК КПСС и Совет министров принимают решение о восстановлении Ленинских премий[165] и их присуждении ко дню рождения В. И. Ленина – 22 апреля.

На закрытом партийном собрании Ленинградской организации СП СССР снисходительно, хотя и вполне критически обсуждено требование Ольги Берггольц пересмотреть постановления ЦК ВКП(б) 1946–1948 годов. Вот, в частности, точка зрения Даниила Гранина:

По-моему, Берггольц хочет разобраться в некоторых вопросах. Что плохого в том, что она вынесла свои сомнения на закрытое партийное собрание? Я ревизии в ее выступлении не усмотрел. <…> Я же считаю, что оценка Зощенко была правильной. Что касается более широких вопросов постановлений, то для меня еще не все ясно (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 235).

16 августа. Старший оперуполномоченный 2‐го отделения 1‐го отдела 4‐го управления КГБ подполковник Куликов обращается в Прокуратуру Союза ССР за разрешением на выемку письма Пастернака к Д. Г. Резникову, к которому приложен очерк «Люди и положения», так как его публикация за границей нанесет вред Советскому Союзу. Обращение визирует начальник 1‐го отдела 4‐го управления майор Бобков. 20 августа заместитель Генерального прокурора санкционирует это мероприятие (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Ед. хр. 72724).

Не позднее 18 августа. Принято решение о преобразовании альманаха «Дон» в ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал. Главным редактором назначен Михаил Соколов.

22 августа. Из дневника Константина Федина:

Перед отъезд<ом> в Карач<арово> С<имонов> приезжал на Лавр<ушинский> – его впеч<атление> от ром<ана> и рукоп<ись> мне (К. Федин и его современники. Т. 2. С. 132).

24 августа. В ЦК КПСС направлена Записка председателя КГБ И. А. Серова «об имеющихся материалах в отношении писателя Пастернака Б. Л.», где сказано, что

писатель Б. Пастернак через Серджо д’Анджело, диктора на радиостанции Министерства культуры СССР, гражданина Италии и члена Итальянской коммунистической партии, в мае с. г. передал итальянскому издателю Фельтринелли рукопись своего неизданного романа «Доктор Живаго» с целью публикации его в Италии. <…>

Известно, что в апреле сего года Пастернак направил рукопись «Доктора Живаго» в редакцию журнала «Новый мир». Произведение отрецензировано, но согласие на публикацию еще не получено. <…>

С 1946 по 1948 год была написана первая часть романа «Доктор Живаго», в котором отражено его идеалистическое мировоззрение[166]. Журнал «Новый мир», куда была передана рукопись, отказался публиковать роман как идеологически неприемлемый. Впоследствии рукопись романа получила хождение в литературных кругах.

В те же самые годы Пастернак установил контакт с рядом сотрудников британского посольства в Москве, через которых он поддерживал переписку с сестрой, проживающей в Лондоне[167].

В беседах с некоторыми представителями посольства он делал антисоветские заявления.

В основном благодаря этим контактам с 1946 по 1948 год Пастернак стал популярен в английской и американской печати, создав вокруг себя ореол «великого поэта-мученика», который не может приспособиться к советской действительности (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 83–84).

После 24 августа. Из кандидатов в члены КПСС переведен Булат Окуджава.

26 августа. В «Правде» (с. 3–4) статья Б. Рюрикова «Литература и жизнь народа», где, в частности, сказано:

Нашлись отдельные литераторы, которые пытались представить как утратившие силу известные решения ЦК партии по вопросам литературы и искусства. Решения партии направлены против отрыва литературы от жизни народа, от политических задач современности, против забвения общественно-преобразующей роли искусства – и это принципиальное содержание партийных документов мы будем отстаивать в интересах развития литературы (с. 4).

30 августа. Из дневника Константина Федина:

Записка от С<имонова> и окончание рукописи <романа «Доктор Живаго»> мне (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 132).

Не позднее 31 августа. Из справки Отдела культуры ЦК КПСС, подписанной Д. Поликарповым и И. Черноуцаном:

Писатель Б. Пастернак сдал в журналы «Знамя» и «Новый мир» роман «Доктор Живаго». Экземпляр этого романа он переправил в Италию в издательство Фельтринелли с правом передачи для переиздания во Франции и Англии.

Подробно изложив содержание романа, авторы справки приходят к выводу:

В своем романе Б. Пастернак выступает не только против социалистической революции и советского государства, он порывает с коренными традициями русской демократии, объявляет бессмысленными, фальшивыми и лицемерными всякие слова о светлом будущем человечества, о борьбе за счастье народа. <…>

Роман Б. Пастернака является злобной клеветой на нашу революцию и на всю нашу жизнь. Это не только идейно порочное, но и антисоветское произведение, которое безусловно не может быть допущено к печати («А за мною шум погони…». С. 63–64, 69–70).

31 августа. Министр иностранных дел СССР Д. Т. Шепилов информирует партийное руководство:

Мне стало известно, что писатель Б. Пастернак переправил в Италию в издательство Фельтринелли рукопись своего романа «Доктор Живаго». Он предоставил указанному издательству право издания романа и право передачи его для переиздания во Франции и в Англии.

Роман Б. Пастернака – злобный пасквиль на СССР.

Отдел ЦК КПСС по связям с зарубежными компартиями принимает через друзей меры к тому, чтобы предотвратить издание этой антисоветской книги за рубежом…» («А за мною шум погони…». С. 63).

К Записке приложена подготовленная Д. А. Поликарповым и И. С. Черноуцаном справка, в которой подробно излагается оценка «этой клеветнической книги» (Там же. С. 63–70). Не исключено, что первые сведения в инстанции о передаче романа за границу поступили от Ольги Ивинской. Напуганная возможностью катастрофических последствий, она безуспешно попыталась забрать рукопись у Серджо Д’Анджело, а затем, – как сказано в ее воспоминаниях, – «подумав, пошла в редакцию журнала „Знамя“».

Там печатались уже стихи из «Доктора Живаго», лежал роман, который должен был читать Кожевников. А с Кожевниковым я была знакома еще с Высших государственных литературных курсов и надеялась говорить с ним не только как с главным редактором, но как с человеком, которому небезразлична моя собственная судьба.

Откликаясь на это обращение, Кожевников организовал встречу Ивинской в ЦК КПСС с Д. А. Поликарповым, который, – вернемся к ее воспоминаниям, —

выслушал меня и сказал, что обязательно надо попробовать договориться с Д’Анджело:

– Встречайтесь с ним, говорите, просите всеми силами, чтобы он вернул рукопись. А мы действительно можем обещать ему, что в конце концов разберемся и сами напечатаем роман – там видно будет, с купюрами или без, – но, во всяком случае, дадим им возможность после нас печататься (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 197, 198).

Как решался вопрос об этом произведении? – вспоминает Н. С. Хрущев. – Докладывал мне о нем Суслов, шефствовавший над нашей агитацией и пропагандой. Без Суслова в таких вопросах не могло обойтись. Он сообщил, что данное произведение плохое, не выдержано в советском духе. В деталях его аргументов не помню, а выдумывать не хочу. Одним словом, недостойная вещь, печатать ее не стоит. Такое решение и приняли. Полагаю, что на той стадии событий кроме Суслова никто из ответственных лиц романа не читал. Я сомневаюсь в том, что и Суслов его прочел. Ему тоже, наверное, дали справку с изложением содержания произведения на трех страничках. <…> Я, не читая, поверил и пошел на административные меры, самые вредные в отношении творческих людей.

Роман запретили. Запретили… (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Кн. 4. С. 275, 276).

И далее, возвращаясь к судьбе книги, Хрущев говорит:

<…> не могу себе простить того, что ее запретили у нас. Я виновен в том, что не поставил о ней вопрос так же, как о «Синей тетради»[168]. Разница (хотя и не оправдание) заключается в том, что я прочел «Синюю тетрадь» и увидел воочию глупость цензоров. Я попросил их дать разъяснения Президиуму ЦК. Они оказались несостоятельными, даже смешными, и мы без особых усилий справились с полицейской прытью. А «Доктора Живаго» я не прочел, да и никто в руководстве не прочитал. Запретили книгу, доверившись тем, кто обязан был по долгу службы следить за художественными произведениями. Именно этот запрет причинил много зла, нанес прямой ущерб Советскому Союзу. Против нас выступила за границей интеллигенция, в том числе и не враждебная в принципе к социализму, но стоящая на позиции свободы высказывания мнений (Там же. С. 281–282).

Август. Совет министров РСФСР принимает решение о передаче Московской Патриархии зданий и сооружений, расположенных на территории Троице-Сергиевой Лавры в Загорске.

Формируется, как указывают позднейшие исследователи, ядро Лианозовской группы художников и поэтов.

Лето. Первая повесть Абрама Терца (Андрея Синявского) «Суд идет» с помощью Элен Пельтье переправлена во Францию[169].

Но, – рассказывает Людмила Сергеева, – напечатана она была только в 1959 году, пропустили вперед «Доктора Живаго», так Синявским объяснила ситуацию Элен (Л. Сергеева. С. 285).

См. комментарий Ивана Толстого:

Готовая к печати терцевская повесть «Суд идет» пролежала на Западе без движения целых три года, потому что ЦРУ – для антисоветского скандала – нужна была не маленькая повесть никому не известного автора, но большой роман знаменитого писателя (И. Толстой. С. 106).

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) рассказ Даниила Гранина «Собственное мнение»[170], роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» (окончание – № 10)[171].

И вот что о предыстории публикации своего романа рассказывает сам Дудинцев:

Когда я принес «Не хлебом единым» в журнал «Октябрь» в бытность там главным реактором Храпченко, то мне отказали в печатании этой вещи. Отказали с жестами брезгливого возмущения. Все члены редколлегии встали, а я там тоже сидел – я тоже встал, и все, стоя, проголосовали против печатания моего романа, как это предложил впоследствии Герой Социалистического Труда Храпченко. <…>

А Симонов схватил роман, как окунь хватает блесну (В. Дудинцев. С. 54–55).

Однако, ввиду сопротивления некоторых членов редколлегии, публикация романа в «Новом мире» стала затягиваться, и Дудинцев, – как он вспоминает, – «побежал в альманах „Москва“ к Казакевичу» – и

прочитано было за сутки! За сутки было прочитано! <…>

А потом Казакевич мне и говорит:

– Дорогой Владимир Дмитриевич, не могу печатать. Не могу. Невозможно печатать. Слишком опасно. Вещь не пройдет (Там же. С. 54–57).

Тем не менее о передаче романа возможному конкуренту узнал Симонов и – по словам Дудинцева – закричал:

«Немедленно засылайте в набор! Сейчас же чтобы был заслан в набор!» И роман был заслан в набор в «Новом мире». Тут же он сел и написал письменный протест в секретариат Союза писателей с жалобой на Казакевича, который переманивает авторов «Нового мира». <…> Одним словом, роман там пошел (Там же. С. 59).

В «Октябре» (№ 8) первая посмертная публикация Павла Васильева – поэма «Христолюбовские ситцы», завершенная в 1936 году.

В альманахе «Наш современник» (№ 3; подписан к печати 17 августа) рассказ Владимира Тендрякова «Ухабы».

В «Иностранной литературе» (№ 8) роман Эриха Марии Ремарка «Время жить и время умирать» (окончание – № 9, 10).

В «Вопросах истории» (№ 8) статья С. М. Дубровского «Против идеализации деятельности Ивана IV». Этой публикацией, наделавшей шума среди историков, был, – по сведениям Сергея Дмитриева, – заменен еще более взрывоопасный доклад Дубровского, где автор

объявляет, что понятие прогрессивного в истории применимо только к революционному движению. Можно писать о прогрессивности Октябрьской социалистической революции, о прогрессивности революции 1905 г. Но это понятие нельзя применять при оценке Петра I или Ивана Грозного и т. п. Автор намеревается отказать в признании прогрессивности деятельности Невского, Донского, Минина и Пожарского, Грозного, Петра и, уж конечно, Екатерины, Суворова, Кутузова, Нахимова и пр. В порядке ликвидации последствий культа личности предлагает автор снести памятник Юрию Долгорукому, «основателю» Москвы (Отечественная история. 2000. № 1. С. 169).

Сентябрь

1 сентября. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был вчера у Федина. Он сообщил мне под большим секретом, что Пастернак вручил свой роман «Доктор Живаго» какому-то итальянцу, который намерен издать его за границей. Конечно, это будет скандал. «Запрещенный большевиками роман Пастернака». Белогвардейцам только это и нужно. Они могут вырвать из контекста отдельные куски и состряпать «контрреволюционный роман Пастернака».

С этим романом большие пертурбации. Пастернак дал его в «Лит. Москву». Казакевич, прочтя, сказал: «оказывается, судя по роману, Октябрьская революция – недоразумение, и лучше было ее не делать». Рукопись возвратили[172]. Он дал ее в «Новый мир», а заодно и написанное им предисловие к Сборнику его стихов[173]. Кривицкий склонялся к тому, что «Предисловие» можно напечатать с небольшими купюрами. Но когда Симонов прочел роман, он отказался печатать и «Предисловие». – Нельзя давать трибуну Пастернаку!

Возник такой план: чтобы прекратить все кривотолки (за границей и здесь), тиснуть роман в 3-х тысячах экземпляров, и сделать его таким образом недоступным для масс, заявив в то же время: у нас не делают Пастернаку препон.

А роман, как говорит Федин, «гениальный». Чрезвычайно эгоцентрический, гордый, сатанински надменный, изысканно простой и в то же время насквозь книжный – автобиография великого Пастернака. (Федин говорил о романе вдохновенно, ходя по комнате, размахивая руками – очень тонко и проницательно, – я залюбовался им, сколько в нем душевного жара.) (К. Чуковский. Т. 13. С. 217).

И вот, для полноты объема, дневниковая запись самого Федина, также датированная 1 сентября:

Приезжал С<имонов> с письмом к П<астернаку> и днем – в «Нов<ом> мире».

2 сентября прибавляется еще одна лаконичная запись: «Вставка в письмо».

И наконец, 3 сентября третья, самая важная: «Подписал»[174] (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 132).

2 сентября. В Новороссийске умер Марк Александрович Щеглов (род. в 1925).

Из письма Ариадны Эфрон Илье Эренбургу:

Мамина книга тихо продвигается по гослитовским дорожкам, оформление уже готово, видимо, скоро сдадут в печать (Почта Ильи Эренбурга. С. 324).

Книга Марины Цветаевой будет подписана в печать спустя пять лет – 5 сентября 1961 года.

3 сентября

Ходил в Союз, – написал Василий Гроссман Семену Липкину. – Подал Ажаеву петицию о том, что нужно создать комиссию, которая от имени Союза возбуждала бы ходатайства о реабилитации погибших писателей, не имеющих родных. Назвал А. Лежнева, Пильняка, Анд. Новикова, Святополка-Мирского. Предложение встретило сочувствие. Ажаев обещал рассмотреть его на секретариате (С. Липкин, А. Берзер. С. 33).

4 сентября. Из дневника Любови Шапориной:

Вчера слушала разговор по телефону Веры Агарковой, Галиной подруги. Она говорит всегда громко, на всю квартиру. По-видимому, наставляла свою сослуживицу, преподавательницу истории: «О Петре надо теперь говорить, что он не новатор; все, что он сделал, было подготовлено при Алексее Михайловиче. Его очень превозносили последнее время, теперь не надо, он был жестокий тиран!»

Развенчан сейчас и Иван Грозный с Малютой Скуратовым, которых А. Н. Толстой изобразил в своей последней драме[175] кристально чистыми патриотами. Наша интеллигенция – плюй ей в глаза, она скажет: Божья роса, и еще поблагодарит.

Сталин – полубог, бьем ему земные поклоны. Раскулачили его, бьем поклоны Хрущеву.

А что Вере Агарковой – вчера Петр герой, гений, первый большевик[176], а сегодня ничто, она же не может над этим задумываться, не должна (Л. Шапорина. С. 335).

5 сентября – 3 октября. Первый в послевоенной истории круиз теплохода «Победа» вокруг Европы. Среди 423 пассажиров – представители партийно-советской номенклатуры, передовики производства, композитор Родион Щедрин с балериной Майей Плисецкой, эстрадные артисты Юрий Тимошенко и Ефим Березин (Тарапунька и Штепсель), певица Тамара Миансарова, режиссер Николай Акимов, писатели Расул Гамзатов, Даниил Гранин, Елена Катерли, Владимир Орлов, Сергей Орлов, Константин Паустовский, Леонид Рахманов, Александр Решетов, Всеволод Рождественский и др.

По воспоминаниям Д. Гранина, во время круиза он

записывал прежде всего всякое доброе слово о России. Затем – то, что меня удивляло и возмущало в капиталистической жизни (Д. Гранин. Все было не совсем так. С. 255).

И совсем по-другому в своем выступлении на обсуждении романа В. Дудинцева представил эту поездку[177] Константин Паустовский:

Глухим, хрипловатым, тихим голосом он рассказал о своих впечатлениях от круиза вокруг Европы на теплоходе «Победа», кажется, первой такого рода туристической поездки, во время которой ему довелось наблюдать вблизи представителей «нового правящего класса». Они были как две капли воды похожи на дудинцевского Дроздова <…>

В душном возбужденном зале во время выступления Паустовского слышно было, как муха пролетит (Л. Лазарев. Шестой этаж. С. 62).

6 сентября. В Ленинграде и Москве начинаются гастроли Бостонского симфонического оркестра.

9 сентября. Приехавший в Москву А. И. Пантелеев рассказывает Лидии Чуковской,

как в Ленинграде проводили в Союз какого-то литератора, и Гранин дал отвод, сообщив, что из‐за него погибли двое.

Встал Холопов:

– По таким причинам нельзя отвода давать. А то тут ползала исключить надо будет…

Раздался свист, шум… Холопов сказал:

– Я, конечно, извиняюсь, но назад свои слова не беру.

Нравы. Быт. Литература» (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 122–123).

13 сентября. Создана комиссия по литературному наследию Марка Щеглова во главе с Александром Твардовским.

Секретариат правления СП СССР назначает Николая Атарова главным редактором журнала «Москва».

ЦК КПСС принимает решение «о приглашении в СССР по линии ВОКС[178] в октябре с. г. французского художника П. Пикассо и проведении в Москве вечера, посвященного его 75-летию. Разрешено организовать небольшую выставку рисунков и литографий Пикассо» (цит. по: В. Воловников. С. 55).

19 октября заведующий Отделом культуры Д. А. Поликарпов и заведующий сектором этого отдела Б. М. Ярустовский докладывают в секретариат ЦК КПСС, что «на приглашение ВОКСа посетить СССР П. Пикассо ответил отказом, ссылаясь на плохое состояние здоровья» (Там же).

Не позднее 14 сентября. Борис Пастернак получает официальный ответ из редакции журнала «Новый мир» за подписями Б. Агапова, Б. Лавренева, К. Федина[179], К. Симонова[180], А. Кривицкого[181], где сказано:

Как люди, стоящие на позиции, прямо противоположной Вашей, мы, естественно, считаем, что о публикации Вашего романа на страницах журнала «Новый мир» не может быть и речи. <…>

Возвращаем Вам рукопись романа «Доктор Живаго» (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 111, 112)[182].

Письмо это, – докладывал в ЦК КПСС Константин Симонов, – объемом в тридцать пять страниц было написано с широкой аргументацией всех политических пороков романа с тем, чтобы в случае появления романа в заграничных издательствах можно было бы при помощи публикации этого письма предпринять одну из ряда возможных контрмер. Сама идея написания письма возникла при совместном обсуждении этого вопроса с товарищами Поликарповым и Сурковым в Отделе культуры ЦК КПСС. <…>

В 1956 году письмо <…> было направлено в ЦК КПСС, его читал Отдел культуры ЦК КПСС, читали секретари ЦК КПСС товарищ Суслов и товарищ Поспелов, и содержавшаяся в письме критика романа Пастернака была сочтена правильной («А за мною шум погони…». С. 89, 90).

26 сентября Борис Пастернак в частном письме Т. В. Ивановой так оценил официальное письмо «Нового мира», признаваясь, что он «только что, наконец, прочел его»: [183]

Оно составлено очень милостиво и мягко, трудолюбиво продумано с точек зрения, ставших привычными и кажущихся неопровержимыми, и только в некоторых местах, где обсуждаются мои мнения наиболее неприемлемые, содержит легко объяснимую иронию и насмешку. Внутренне, то есть под углом зрения советской литературы и сложившихся ее обыкновений, письмо совершенно справедливо. Мне больно и жаль, что я задал такую работу товарищам (Б. Пастернак. Т. 10. С. 173–174)[184].

14 сентября. Главный редактор серии «Библиотека поэта» В. Н. Орлов на заседании редакционного совета издательства «Советский писатель» сообщает:

В настоящее время план пересматривается в сторону издания целого ряда поэтов, занимающих видное место в истории русской поэзии. <…> Там имеется целый ряд крупных поэтов XX века, которые должны быть изданы: Сологуб, Белый, Ахматова, Бунин – в этом году, Саша Черный – в будущем году, Хлебников и целый ряд крупных поэтов народов СССР.

Отвечая на вопрос Веры Кетлинской: «А как с Гумилевым?» – В. Орлов сказал:

Он фигурирует в сборнике начала XX века. Там будут поэты малого масштаба, которые должны быть представлены тоже.

В действительности издание крупных поэтов, связанных с Серебряным веком русской поэзии, в Большой серии «Библиотеки поэта» растянулось на десятилетия, пока выходила сама эта («синяя») «Библиотека поэта»: Александр Блок (1955), Иван Бунин (1956), Сергей Есенин (1956), Иннокентий Анненский (1959), Саша Черный (1960), Валерий Брюсов (1961), Владимир Маяковский (1963), Борис Пастернак (1965), Марина Цветаева (1965), Андрей Белый (1966), Константин Бальмонт (1969), Федор Сологуб (1975), Анна Ахматова (1976), Осип Мандельштам (1978). В Малой серии вышли однотомники Велимира Хлебникова (1960), Игоря Северянина (1975), Вяч. Иванова (1976), Николая Клюева (1977), Максимилиана Волошина (1977).

И лишь в «зеленой» «Библиотеке поэта» / «Новой библиотеке поэта» в Большой серии вышли: Николай Гумилев (1988, 2000), Владислав Ходасевич (1989), Максимилиан Волошин (1995), Вяч. Иванов (1995), Михаил Кузмин (1996, 2000), Зинаида Гиппиус (1999), Дмитрий Мережковский (2000), Владимир Набоков (2002), Георгий Иванов (2010). А Николай Клюев, Игорь Северянин, Велимир Хлебников в Большой серии не изданы до сих пор.

15 сентября. Подписан к печати московский сборник «День поэзии 1956». Тираж – 30 тысяч экземпляров. В его составе стихи Николая Асеева, Анны Ахматовой («Есть три эпохи у воспоминаний…»), Евгения Евтушенко, Николая Заболоцкого, Леонида Мартынова, Ксении Некрасовой, Бориса Пастернака («Рассвет»), Марии Петровых, Бориса Слуцкого, Арсения Тарковского, Марины Цветаевой, Семена Гудзенко, первая посмертная публикация двух стихотворений Павла Васильева.

Самое сильное впечатление 56‐го года, – вспоминает Илья Фоняков, – появление книги «День поэзии». <…> Она даже внешне отличалась от других сборников: в мягкой обложке, необычайно широкого формата, не помещающаяся ни на какие полки и стеллажи. Обложка была испещрена автографами поэтов, а внутри читатель мог найти наряду со стихами и размышлениями о поэзии большой дружеский шарж художника Игина «Редколлегия за работой». В нем можно было увидеть Бориса Пастернака, только что вышедшего из длительной полуопалы. Опала, к сожалению, была еще впереди. В этом же шарже был Сергей Михалков, еще сравнительно молодой. <…> Этот шарж был символом консолидации всех литературных сил. Тех, кто был на виду, и тех, кто волею судеб был задвинут в тень (цит. по: Л. Лурье, И. Малярова. С. 306).

16 сентября. На экраны страны выходит «Илья Муромец» – первый советский художественный широкоэкранный фильм (режиссер Александр Птушко).

18 сентября. Александр Твардовский получает предложение возглавить журнал «Октябрь».

Все время думаю, – записано в его рабочей тетради, – зовет меня к этой работе, хотя, как вспомнишь все муки, неудовлетворенность и т. п. и как подумаешь, что чего нужно написать <…> (А. Твардовский. Дневник. С. 237).

Вопрос о трудоустройстве Твардовского, видимо, всерьез волновал власти, о чем свидетельствуют воспоминания Наталии Бианки о том, как поэт, в 1954 году отставленный от «Нового мира», предлагал ей перейти в возрождаемый журнал «Красная новь»[185], где он будет главным редактором (Н. Бианки. С. 34).

20 сентября. В письме, приглашающем Константина Федина к домашнему обеду, Борис Пастернак пишет:

Дома ничего не знают о судьбах романа, о редакционном послании и т. д. и т. д., я ото всего самого живого и важного своего их оберегаю, чтобы не беспокоить… (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 199).

К. Федин на этот обед явился, и, – вспоминает Евгений Пастернак, – «как обычно Святослав Рихтер и Мария Юдина играли на рояле, Анна Ахматова и Пастернак читали стихи» (Е. Пастернак. Борис Пастернак: Биография. С. 681).

Не позднее 22 сентября. Секретарь правления СП СССР Борис Полевой и председатель Иностранной комиссии СП Сергей Михалков обращаются к М. А. Суслову с инициативой:

Предлагаем создать ПЕН-клуб в Москве при Центральном доме Литераторов в самое ближайшее время с тем, чтобы еще до конгресса в Токио оформить его вступление в международную организацию. Руководство деятельностью ПЕН-клуба можно возложить на Иностранную комиссию СП СССР (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 531).

Рассмотрев это предложение, заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов и инструктор Отдела Н. И. Трифонова 28 сентября резюмируют:

Вступающие в ПЕН-клуб писатели должны присоединиться к «Хартии Пен-клубов», которая направлена на защиту свободы слова и мысли в буржуазном духе.

Хартия Пен-клубов содержит неприемлемые для советских литераторов положения: выступать против цензуры, использовать свое влияние в целях предотвращения классовой борьбы, критиковать правительство и т. п.

Учитывая эти обстоятельства, а также принимая во внимание и то, что советские литераторы имеют возможность участвовать в идеологической борьбе путем посещения капиталистических стран, без принятия на себя каких-либо неприемлемых обязательств, Отдел культуры ЦК КПСС не поддерживает предложение СП СССР о вступлении в международную организацию Пен-клубов.

На документе резолюция: «Согласиться. М. Суслов, П. Поспелов, Н. Беляев, А. Аристов, Е. Фурцева (Там же. С. 543–544).

22 сентября. В Москве гастроли Лондонского симфонического оркестра.

26 сентября. Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР сигнализирует «о серьезных идеологических недостатках в современной советской литературе».

Резкой критике подвергнуты стихи Евгения Евтушенко, опубликованные в «Молодой гвардии», и Расула Гамзатова, опубликованные в журнале «Нева», романы Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», Николая Вирты «Крутые горы», рассказ Даниила Гранина «Собственное мнение», статьи Константина Симонова и другие произведения (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 537–541).

Премьера фильма Марлена Хуциева и Феликса Миронера «Весна на Заречной улице».

30 сентября. В Москве проведен День поэзии. К этому событию приурочен и выпуск одноименного альманаха.

На Международном кинофестивале в Дамаске первая премия (золотая медаль) присуждена фильму Сергея Юткевича «Отелло».

Конец сентября. Секретариат правления СП СССР обсуждает первый номер журнала «Молодая гвардия». Большое внимание уделено стихам Евг. Евтушенко, вызвавшим ряд критических замечаний со стороны заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ Н. Н. Месяцева.

Он, – как отмечалось позднее в сообщении «Московского литератора» (№ 1, 17 октября), – высказал странно прозвучавшее мнение, что поэт приписывает культу личности большее значение, чем он имел в действительности (с. 1).

Заключивший обсуждение К. Симонов <…> решительно не согласился с зав. отделом агитации и пропаганды ЦК ВЛКСМ в его оценке стихов Е. Евтушенко. «…Чтобы журнал пользовался большой популярностью у молодежи, чтобы она его любила, надо полным голосом говорить о трудностях, о том, как мы преодолеваем эти трудности», – сказал К. Симонов (Там же).

Сентябрь. Утвержден состав Комитета по Ленинским премиям в области литературы и искусства.

В этом же месяце Элен Пельтье увозит машинопись романа «Доктор Живаго» в Париж, а Георгий Катков – в Великобританию.

Журналы в сентябре

В «Знамени» (№ 9)[186] «Новые строки» Бориса Пастернака («Во всем мне хочется дойти…», «Ева», «Без названия», «Весна в лесу», «Лето», «Осенний день», «Первый снег», «Быть знаменитым»).

Партийное руководство неожиданно оценило эту публикацию (и особенно входящее в нее стихотворение «Быть знаменитым») как пропаганду «безыдейности». По сообщению Вадима Кожевникова 16 октября на заседании редколлегии «Знамени», на недавней встрече в ЦК КПСС

т. Суслов говорил о том, как нужно относиться к нашим врагам, какую тактику они применяют. Он сказал тогда, что «вы, т. Кожевников, сами допустили очень большую ошибку и вот наиболее она зрима и вызывает возмущение в этом стихотворении, которым вы плюете в лицо советской литературы».

Объяснение Кожевникова[187] «принято не было», и разговор был продолжен на Секретариате ЦК,

на котором разбирался ряд ошибок, допущенных нашей литературой и печатными органами. На нем выступали и Суслов и Пономарев и другие и оценили как большую ошибку в публикации журналом «Знамя» этого стихотворения и цикла (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Ед. хр. 254).

Предполагалось, судя по словам Кожевникова, и дальнейшее разбирательство этого инцидента на Президиуме Союза писателей. Однако оно не состоялось, шумиху, видимо, решили не раздувать, и в итоге на подборку стихов Пастернака не появилось ни одного отклика в советской печати.

В «Новом мире» (№ 9) поэма Семена Кирсанова «Семь дней недели».

В «Октябре» (№ 9) стихотворение Евг. Евтушенко «Свадьбы».

В «Театре» (№ 9) пьеса Александра Володина «Фабричная девчонка».

В «Юности» (№ 9) повесть Анатолия Гладилина «Хроника времен Виктора Подгурского».

Автору Анатолию Гладилину, – как отмечает Василий Аксенов, – не исполнилось еще и двадцати одного года.

<…> Нерадивый и легкомысленный студентик Литературного института, он в одночасье стал первым знаменитейшим писателем нашего поколения. Такого в советской литературе не случалось уже несколько десятилетий, с тех пор как «золотые двадцатые» сменились «чугунными тридцатыми». <…> Влюбленный неудачник впервые потеснил плечом розовощеких роботов комсомольского энтузиазма, и это произошло на страницах той самой ранней «Юности» (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 315–316).

Октябрь

1 октября. Приказом по Росконцерту Джаз-оркестр Олега Лундстрема переводится из Казани в Москву и становится одним из ведущих джазовых коллективов страны.

Решение о реорганизации этого коллектива вызвало протест Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР, 11 июля 1957 года заявившего, что

в данном своем виде джаз О. Лундстрема будет активно способствовать массовой порче вкусов молодежи, вредно влиять на художественную самодеятельность, нанесет серьезный ущерб развитию музыкальной культуры.

<…> создание джаза О. Лундстрема является серьезным провалом в работе обоих министерств культуры[188], свидетельствующим о продолжающейся политике идеологических уступок влияниям буржуазного искусства, как это уже имело место недавно в области литературы (роман Дудинцева «Не хлебом единым»), кино (фильм «Тугой узел»), театра (пьеса «Был ли Иван Иванович?»[189]), живописи (декадентская выставка молодых художников) (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 687).

7 октября. В Большом зале Ленинградской филармонии творческий вечер в честь 50-летия со дня рождения Дмитрия Шостаковича, где, в частности, во втором отделении исполнялся вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии».

Эти песни, – побывав на концерте, записывает в дневник Любовь Шапорина, – может быть, гениальны. Их трагичность потрясает. «Колыбельная», «Зима»; «смерть ребенка – в могиле Мойшеле»… простые слова именно своей простотой разрывают сердце.

Напрасно присоединил он к этим песням две фальшиво-жизнерадостные. —«Счастье». Юная колхозница (кто видел когда-нибудь евреев в колхозе?) поет о своей счастливой жизни в колхозе.

Совсем напрасно. Жаль (Л. Шапорина. С. 342).

13 октября. В «Известиях» статья дважды лауреата Сталинской премии Павла Соколова-Скаля «Художник и народ», где сказано:

В буржуазной печати Запада в свое время в связи с открытием выставки французского искусства в Москве ставился вопрос: будет ли реабилитирован импрессионизм в СССР? При этом утверждалось, что только возрождение импрессионизма может вывести советское изобразительное искусство из тупика, в который оно якобы зашло.

Чем объяснить такую заботу западноевропейской буржуазной критики в процветании советского искусства?

Как показывает вся история импрессионизма, он порожден не тенденцией к более глубокому и всестороннему освоению действительности, а отходом художников от общественно-воспитательных задач искусства (с. 2).

15 октября эта статья будет перепечатана в «Правде» (с. 2–3), 16 октября – в «Советской культуре» (с. 2–3).

15 октября. Первый сбор труппы будущего театра «Современник» (тогда – «Студия молодых актеров»).

На экраны выходит фильм Григория Чухрая «Сорок первый» – экранизация одноименного рассказа Бориса Лавренева.

Как вспоминает Наум Клейман, в ту пору студент ВГИКа,

финальный крик Марютки: «Нет… нет… синеглазенький!» произвел на всех нас ошеломляющее впечатление: во весь голос отменялся безусловный, как считалось, примат революционного долга над личным счастьем, над самой любовью. Переполненный зал как-то судорожно вздохнул (этот вздох остался в памяти как часть фонограммы фильма) и замер до самого конца сеанса, а когда экран погас – выдохнул ревом и овацией. Чухрая вынесли из зала как триумфатора (Кинематограф оттепели, 1998. С. 209).

15–22 октября. В московском кинотеатре «Ударник» и в ленинградском кинотеатре «Великан» проходит Неделя итальянского кино.

Как вспоминает Людмила Сергеева, в ту пору студентка МГУ,

очередь за билетами была, как за хлебом в войну. Я со своими друзьями дежурила в этой очереди – и днем, и ночью шла перекличка, все писали свой номер химическим карандашом на ладони. <…> Вся эта эпопея закончилась до сих пор незабываемым чудом – мы увидели наконец увенчанную высшей наградой в Венеции «Дорогу» Феллини с Джульеттой Мазиной и Энтони Куинном, о которых только читали в польском журнале. <…> После «Дороги» мы шли по Большому Каменному мосту все зареванные и даже не могли говорить (Л. Сергеева. С. 50).

«Мы стояли, сменяя друг друга, целые сутки, чтобы посмотреть „Дорогу“ Феллини», – подтверждает ленинградка Елена Кумпан (Е. Кумпан. С. 295).

17 октября. Выходит первый номер информационного бюллетеня «Московский литератор» (и. о. ответственного редактора Д. Данин, с 3‐го номера ответственный редактор В. Рудный), где сообщено, в частности, о том, что альманах «Литературная Москва» будет теперь выходить дважды в год. Среди произведений, отобранных для третьего сборника, который должен выйти в январе 1957 года, новые повести К. Паустовского, В. Тендрякова, стихи А. Твардовского, киноповесть В. Рудного, рассказы Ф. Кнорре, А. Злобина, О. Эрберга, Н. Заболоцкого, А. Суркова, П. Антокольского, А. Яшина, С. Липкина, статьи и очерки И. Эренбурга, К. Чуковского, К. Симонова, М. Щеглова, Эм. Казакевича (с. 3).

Третий выпуск «Литературной Москвы» в свет не вышел.

В этом же номере газеты статья Константина Федина «Начало», где сказано:

Откладывать дело с организацией «Современника» в долгий ящик после единодушной поддержки его всеми писателями, и в том числе Президиумами СП СССР и Московского отделения СП, не имеет никакого резона уже в силу того, что это – единственно верный и кратчайший путь к радикальному улучшению деятельности другого нашего издательства – «Советский писатель» (с. 1).

Рассказывая здесь же об этом проекте, Александр Бек указывает, что в издательских планах «наряду с выпуском новинок» «выпуск давно не издававшихся и несправедливо забытых произведений», «воспоминания писателей, а также имеющие литературное значение мемуары „бывалых людей“, посвященные славной истории советского общества». Говорится также и о надеждах на «возобновление журналов „Красная новь“[190] и „Прожектор“, редакционные коллегии которых также должны быть избраны на демократических началах» (с. 3).[191]

Ни одно из этих намерений осуществлено не было.

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был вчера Каверин, рассказывает, будто секретарь Хрущева вдруг позвонил Твардовскому. «Н. С. велел спросить, как вы живете, нуждаетесь ли в чем-ниб., что вы пишете» и т. д. Твардовский ответил: «Живу хорошо, не нуждаюсь ни в чем». – «А как ваш „Василий Теркин на том свете“? Что вы думаете с ним делать?» – «Думаю напечатать». – «Вот и хорошо. Теперь самое время» (К. Чуковский. Т. 13. С. 220)[192].

В Гослитиздате подготовлено «Предложение на заключение издательского договора» на издание романа «Доктор Живаго»[193].

Разрешение Госиздата за № 8–1805 выдано 27 октября (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728).

Договор с автором будет подписан 21 января 1957 года.

18 октября. В «Литературной газете» (с. 3) статья Ильи Сельвинского «Народность и поэзия».

Ее внутренний смысл проясняет письмо Сельвинского Илье Эренбургу от 25 ноября, где, в частности, сказано:

Великодержавные славянофилы всеми правдами и неправдами добиваются того, чтобы провести в нашей общественности мысль, будто в советской поэзии существует только одна народная линия – это линия Твардовского, все остальное – интеллигентщина и космополитизм. Тогда как, – по мнению Сельвинского, – поэма о Теркине – это троянский конь: народная внешность при антикоммунистической сердцевине. (Вот уже добрых 10 лет, как я нигде не могу опубликовать своей статьи на эту тему). Для того чтобы парализовать влияние Теркина, необходимо в противовес ему создать обаятельный образ большевика, человека, который так же, как Теркин, вышел из народа, но в противоположность Теркину обладает революционным, коммунистическим взглядом на действительность. Такой образ еще не создан нашими поэтами: и это понятно – ленинец в частушку не влезет. Нужны иные масштабы (Почта Ильи Эренбурга. С. 331, 332).

19 октября. Из дневника Елены Булгаковой:

Днем позвонил и приехал Твардовский, привез «Мастера», сказал, что он потрясен, узнав, поняв, наконец, масштаб Булгакова: «Его современники не могут идти ни в какой счет с ним». Еще говорил много о своем впечатлении от романа, но кончил так: «Но я должен откровенно сказать Вам, Е. С., что сейчас нельзя поднимать вопроса о его напечатании. Я надеюсь, что мы вернемся к этому, когда будет реальная возможность»[194]. Привез мне в подарок свою книгу «Дом у дороги» с милой надписью. Когда я сказала ему, что М. А. его любил (а это так), был очень смущен и доволен: а я не думал, что он меня заметил (Е. Булгакова. С. 301–302).

Не позднее 20 октября. Редколлегия «Литературной газеты» принимает решение не публиковать резко критическую статью Виктора Дорофеева о романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

Как вспоминает Л. Лазарев,

Кочетов понимал, что на обсуждении роман будет горячо поддержан, что противники романа не отважатся выступить в так настроенной аудитории, и решил нанести упреждающий удар, напечатав разгромную статью Виктора Дорофеева. <…> нам раздали ее уже набранной, предупредив, что завтра будет обсуждение на редколлегии, в котором мы должны принять участие. Напечатать статью Дорофеева своей властью, минуя редколлегию и отдел литературы, Кочетов не решился, а может быть, надеялся, что на редколлегии выбьет «добро» на публикацию.

Но не тут-то было, участники обсуждения не склонны были поддаваться нажиму, осознавали, что вопрос решается принципиальнейший (Л. Лазарев. Шестой этаж. С. 59–60).

20 октября. Болгарскому городу Сталин возвращено историческое имя Варна. В этом же году возвращено имя польскому городу Катовице (ранее Сталиногруд), в 1961 году очередь дойдет до немецкого Айзенхюттенштадта (Сталинштадт), румынского Брашова (Орашул-Сталин) и венгерского Дунауйвароша (Сталинварош).

21–25 октября. «Имеется требование издать роман у нас во что бы то ни стало. По-видимому, он выйдет из печати зимой несколько сглаженный и смягченный», – пишет Борис Пастернак своей сестре Лидии в Англию (Б. Пастернак. Т. 10. С. 184).

Об этом же сказано и в его письме Ю. Г. Вилянину, датированном концом октября: «Есть требование даже „из сфер“, чтобы роман был напечатан» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 185).

21 октября. В Театре имени Вахтангова премьера спектакля «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака. Постановщик Рубен Симонов, в главных ролях Юрий Любимов и Людмила Целиковская.

22 октября [195]. На заседании секции прозы Московской писательской организации обсуждается роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»[196]. Открывший заседание Вс. Иванов заметил:

Я прочел роман В. Дудинцева с громадным удовольствием и большим волнением. <…> Роман полон человеколюбия, настоящего уважения к рядовому, маленькому человеку.

От имени редакции «Нового мира» К. Симонов попросил собравшихся «серьезно и объективно проанализировать роман», подчеркнув, что «большой интерес к роману не должен свести разговор о нем просто к славословиям».

С кратким анализом романа выступил Л. Славин, увидевший в книге В. Дудинцева не только значительное литературное, но и общественное явление:

…перед нами вещь выстраданная, в ней и наша боль, и наша радость, и наши надежды, и наш оптимизм. Здесь не только правда фактов, но и правда чувств.

Роман высоко оценили в своих выступлениях Н. Атаров («…Дудинцев создал своеобразную энциклопедию борьбы за технический прогресс»), С. Михалков («Я прочитал роман и считаю его явлением в нашей литературе примечательным и, несмотря на его отдельные недостатки, явлением принципиально положительным»),[197] В. Овечкин («Роман написан мужественно, в нем нет обывательского смакования трудностей»), В. Тендряков («В последнее время появлялись такие, более или менее смелые произведения, но ни в одном из них так открыто и так сильно не было сказано о дряни»), В. Кетлинская («Дудинцев <…> по-моему, сделал очень хорошее и прогрессивное дело»), а также А. Авдеенко, А. Исбах, Т. Трифонова (Обсуждаем новые книги // Литературная газета, 27 сентября. С. 3–4). Важнейшим событием обсуждения явилось выступление К. Паустовского, который, в частности, сказал:

Я не собираюсь говорить о литературных достоинствах или недостатках романа Дудинцева. Дело сейчас не в этом. Роман Дудинцева – крупное общественное явление. Это первое сражение с дроздовыми. На дроздовых наша литература должна обрушиться всей силой своего гнева, пока дроздовы не исчезнут из нашей действительности. Поэтому меня несколько смутили услышанные здесь слова, в которых я уловил оттенок благодушия, слова о том, что дроздовщина – это не так уж страшно, что это вчерашний день. Ничего подобного. Дроздовых – тысячи (Л. Лазарев. С. 62).

К. Симонов подчеркнул:

Мне роман В. Дудинцева дорог тем, что в нем живет глубокая вера в силу советской власти, в силу нашего народа и общества (Обсуждаем новые книги // ЛГ, 27 сентября. С. 4).

Сравните позднейший комментарий В. Дудинцева:

Я вспоминаю те давние времена, когда в Союзе писателей шло обсуждение моего романа «Не хлебом единым», он тогда уже был набран в «Роман-газете» и мог выйти тиражом в два с половиной миллиона.

Многие дальновидные писатели в своих выступлениях отмечали, что «автор соблюдает в своем произведении нормы критики», тогда установленные XX съездом КПСС. Но галерка – в основном студенты – была недовольна, она требовала большей решительности, настаивала на более громком битье в колокола и барабаны. И вот некоторые писатели под влиянием студенческого экстремизма начали острее критиковать изображенную в романе бюрократию. Сидящие в первом ряду стали записывать такие выступления, и тогда находящийся со мной рядом Константин Симонов тихо сказал: «Все пропало…»[198]

Действительно, через пару дней набор моего романа рассыпали и похоронили… (Аргументы и факты, 6–12 января 1989, № 1. С. 3).

Сравните также комментарий Льва Копелева:

В тот самый день, 23 октября 1956 года, когда для нас всего важнее было – состоится ли обсуждение романа Дудинцева, издадут ли его отдельной книгой, именно в этот день и в те же часы в Будапеште была опрокинута чугунная статуя Сталина, шли демонстрации у памятника польскому генералу Бему, который в 1948 году сражался за свободу Венгрии.

Там начиналась народная революция. А в наших газетах скупо и зло писали о «венгерских событиях» или «попытках контрреволюционного переворота». Мы тогда едва понимали, насколько все это связано с судьбой нашей страны и с нашими жизнями. Сталинцы оказались более догадливыми. Они пугали Хрущева и Политбюро, называя московских писателей «кружком Петефи»; в доказательство приводили, в частности, обсуждение романа Дудинцева и речь Паустовского, запись которой многократно перепечатывали и распространяли первые самиздатчики. Позднее ее стали забирать при обысках, как «антисоветский документ» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 40).

По воспоминаниям Евгения Долматовского, этот вечер в ЦДЛ стал предметом обсуждения в ЦК КПСС при участии Н. С. Хрущева, П. Н. Поспелова, Е. А. Фурцевой, Д. Т. Шепилова и министра культуры Н. А. Михайлова:

Поспелов докладывает:

– 22 октября у писателей состоялся политический митинг. Для создания ажиотажа Долматовский распорядился отпечатать в типографии две тысячи приглашений, а в зал вмещается пятьсот человек. Выступали Симонов, Паустовский. С трибуны произносили антисоветские речи, а публика их поддерживала. Кричали, шумели.

Самое удивительное, что Поспелов о романе Дудинцева, о том, что шло обсуждение романа, ни Хрущеву, ни его соратникам не докладывал, он только сообщал о моей политической ошибке: специально нагнали толпу, организовали опасную обстановку. Даже о том, что роман называется «Не хлебом единым», разговора в кабинете Хрущева не было. <…>

Во втором отделении этого спектакля появился немолодой товарищ с военной выправкой, мне не знакомый, но, кажется, никому здесь не знакомый. Он четко докладывает:

– Митинг в клубе писателей состоялся 22 октября. В этой связи напоминаю, что митинг в Будапеште, о котором я вам уже докладывал, с которого начались события, состоялся именно 22 октября, в тот же час. И тут и там главную роль играли писатели. Трудно поверить, что не имел места сговор. Итак, налицо сговор антисоциалистических сил. <…>

Никита Сергеевич разбушевался <…> (Е. Долматовский. С. 142, 143).

23 октября. В Москву пришли сообщения о многотысячных митингах в Будапеште, перерастающих в вооруженные столкновения.

24 октября. В Будапешт по просьбе правительства Эрнё Герё «для подавления контрреволюционного мятежа» введены советские войска.

В Записке заместителя заведующего Отделом ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями Д. П. Шевлягина сказано, что входящие в руководство Компартии Италии Пьетро Секкья и Паоло Роботти «обещали принять меры» по возвращению в СССР рукописи романа «Доктор Живаго».

В полученной сегодня (через посольство) от т. Роботти записке сообщается, что «вопрос с рукописью Пастернака разрешен и в ближайшее время она будет вам возвращена» («А за мною шум погони…». С. 71).

«Магадан все пустеет. Очень многие знакомые уже уехали, некоторые уезжают в 57 году», – пишет Евгения Гинзбург своему сыну Василию Аксенову (В. Аксенов. «Ловите голубиную почту…». С. 53).

На Колыме Е. Гинзбург провела около 20 лет – сначала в качестве заключенной, затем ссыльнопоселенки.

В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина открывается выставка «Бельгийское искусство XIX–XX вв.». На открытии присутствовали находившиеся в Москве с официальным визитом премьер-министр Бельгии, министр иностранных дел и вся бельгийская делегация. С советской стороны – Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Д. Т. Шепилов, министр культуры СССР Н. А. Михайлов, президент Академии художеств СССР А. М. Герасимов и др.

Как вспоминает Игорь Голомшток, Хрущев

сидел на оттоманке во французском зале и рассказывал присутствующим, как в свое время такие картины писал своим хвостом осел (И. Голомшток. С. 111).

А вот мнение рядового посетителя выставки. 31 октября историк Сергей Дмитриев записывает в дневник:

Смотря на картины и рисунки бельгийцев, убеждаешься снова, что все разговоры о вырождении, распаде, тупике, загнивании буржуазного искусства наших дней (разумея всю первую половину и середину XX в.) – чепуха, высосанная из пальца (Отечественная история. 2000. № 2. С. 148).

С 28 ноября по 16 декабря эта выставка пройдет в Эрмитаже.

24 октября – 25 ноября. В Эрмитаже выставка Поля Сезанна к 50-летию со дня его смерти.

Кому была выгодна эта выставка, – негодовал Евгений Вучетич на совещании в Отделе культуры ЦК КПСС 22–23 февраля 1957 года, – какую цель преследовали руководители Эрмитажа, организовавшие эту выставку, проповедуя формализм, с которым боролись лучшие прогрессивные русские и советские художники на протяжении последнего полувека? (цит. по: В. Воловников. С. 72).

25 октября. В постановлении ЦК КПСС и Совета министров СССР «О мерах по улучшению работы МВД СССР» признано «нецелесообразным дальнейшее существование исправительно-трудовых лагерей как не обеспечивающее выполнения важнейшей государственной задачи – перевоспитания заключенных в труде».

Исправительно-трудовые лагеря МВД СССР этим постановлением преобразованы в исправительно-трудовые колонии «на базе промышленных и сельскохозяйственных предприятий». Это означает, по крайней мере, на бумаге окончание эпохи ГУЛАГа (ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 12. Д. 315. Л. 140–146; http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1009162).

На вечере в Доме архитектора, который приурочен к 75-летию со дня рождения Пабло Пикассо, выступают Илья Эренбург, Мартирос Сарьян, Сергей Коненков[199], Лев Руднев, Сергей Юткевич.

25–30 октября. В МГУ межвузовское совещание по вопросам изучения советской литературы, в котором приняло участие более 200 преподавателей университетов и пединститутов страны.

На этом совещании, – вспоминает Вениамин Каверин, —

выступили Симонов, Дудинцев и я. Бесцветная, осторожная речь Дудинцева не запомнилась мне. Прочел я страницы своей статьи «Белые пятна», относившиеся к трагической истории Зощенко, – прочел полностью, без редакционно-цензурных купюр – и закончил словами: «Русская литература не может жить без правды». Симонов… О, Симонов, к моему изумлению, произнес блестящую речь, направленную против постановления ЦК 1946 года! Он резко критиковал его, он доказывал, что оно устарело, что давно пора его заменить документом, который открыл бы дорогу новым силам нашей литературы (В. Каверин. Эпилог. С. 350)[200].

На это выступление обратили внимание и руководители Отдела культуры ЦК КПСС, в своей докладной записке сигнализировавшие, что Симонов

говорил, что наряду с верными в этих документах содержатся неверные положения, ориентировавшие нашу литературу и критику на путь лакировки и сглаживания жизненных конфликтов (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 576).

К этому выступлению вернулся и секретарь ЦК КПСС П. Н. Поспелов на совещании в ЦК КПСС по вопросам литературы 10 декабря.

Особенно не понравились ему следующие слова Симонова: «Когда надо, литература должна уметь поставить и банки, и горчичники, и дать рвотного при засорении желудка».

– Неужели вы всерьез, Константин Михайлович, думаете, что главная задача нашей славной литературы заключается в том, чтобы накачивать советского человека такими произведениями, которые бы вызывали рвоту, чувство безысходности? Как у вас язык повернулся сказать такую странную и двусмысленную фразу! (цит. по: Ю. Аксютин. С. 243).

Не позднее 26 октября. Группа студентов Ленинградского технологического института (Ю. Михельсон, Анатолий Найман, Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев и др.) выпускает стенгазету «Культура» со статьями о западноевропейском искусстве. 26 октября статьей-доносом в многотиражной институтской газете на нее откликнулся Яков Лернер (тогда завклубом Технологического института, в будущем один из инициаторов травли Иосифа Бродского). Вот, например, цитата оттуда:

Надо прямо сказать, что редактор газеты «Культура» т. Хануков и члены редколлегии в своих статьях занимаются «смакованием» ошибок, имевших место в связи с разоблачением ЦК КПСС культа личности. Таковы статьи о М. Кольцове, фельетон о литературе.

В газете имеется попытка навязать свое мнение нашей молодежи по ряду вопросов, связанных с зарубежным кино, живописью, музыкой (статьи Наймана о кинофильме «Чайки умирают в гавани», статья Е. Рейна о Поле Сезанне и т. д.)… Редакция допускает коренные извращения. В отдельных статьях прямо клевещет на нашу действительность, с легкостью обобщая ряд фактов, и преподносит их с чувством смакования, явно неправильно ориентируя студентов на события сегодняшнего дня (цит. по: Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 55–56).

А 4 декабря, – рассказывает Дмитрий Бобышев, – к ним присоединилась и статья А. Гребенщикова и Ю. Иващенко «Что же отстаивают товарищи из Технологического института?», напечатанная в «Комсомольской правде».

Название казалось задумчивым, нас называли «товарищами», и первой мыслью было: «Значит, брать не будут».

<…> Но <…> внутри мягко озаглавленной статьи шел политический мордобой. Расправа (Д. Бобышев. С. 158).

26 октября. В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина открывается выставка Пабло Пикассо. На выставке, помимо произведений из фондов ГМИИ и Эрмитажа, представлены 40 работ, специально присланных художником. Как вспоминает Раиса Орлова,

тысячная толпа осаждала музей. Открытие задерживалось, и мы, стоявшие под лестницей, услышали голос Эренбурга: «Товарищи, мы ждали этой выставки двадцать пять лет, подождем еще двадцать пять минут…»[201] Как весело, победно мы тогда смеялись (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 37)[202].

С 1 по 19 декабря эта экспозиция будет развернута в Эрмитаже.

В Академии художеств СССР совместная выставка произведений Вадима Сидура, Владимира Лемпорта и Николая Силиса.

29 октября. Объявлено, что войска советской армии выведены из Будапешта.

30 октября. В «Литературной газете» (с. 4) заметка Георгия Гулиа «К событиям в Венгрии», начинающаяся словами:

Телеграф и радио принесли крайне огорчительную весть: на улицах Будапешта шли бои…

31 октября. В «Труде» статья Н. Жданова «Острый роман о современности», высоко оценивающая роман В. Дудинцева «Не хлебом единым»:

В. Дудинцев подробно обрисовывает в своем произведении силы, противодействующие его герою, мужественному и честному патриоту нашей страны, показывает ржавые рычаги большой бюрократической машины <…>

Роман отличается глубоким изображением правды жизни <…> В этом романе литературный талант В. Дудинцева <…> обрел настоящую идейную и художественную зрелость. <…> Боевой, острый роман В. Дудинцева служит хорошую службу нашему обществу» (с. 3).

В Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова премьера балета Кара Караева «Тропою грома».

Журналы в октябре

В «Новом мире» (№ 10) стихотворение Бориса Пастернака «Хлеб».

В «Октябре» (№ 10) поэма Евгения Евтушенко «Станция Зима».

В «Вопросах философии» (№ 5; сентябрь – октябрь) статья Б. А. Назарова и О. В. Гридневой «К вопросу об отставании драматургии и театра», где причиной этого «отставания» названо «непосредственное государственное руководство» (с. 94). Проводя в жизнь ленинское требование «поменьше „руководства“»,

надо и в театральном искусстве отказаться от непосредственного и повседневного «руководства» сверху и предоставить театральному искусству широкое самоуправление. <…> По-видимому, наиболее целесообразно было бы изъять вопросы искусства из ведения Министерства культуры и создать Академию искусств или даже Академию литературы и искусств. Эта форма организации, как показывает опыт Академии наук, разумно сочетает методы руководства и самоуправления (с. 91).

«<…> Изумительно резкая правда о советском театре», – охарактеризовал эту статью Корней Чуковский в письме Лидии Чуковской от 29 октября (К. Чуковский, Л. Чуковская. С. 364).

В «Иностранной литературе» (№ 10) статья Ильи Эренбурга «К рисункам Пабло Пикассо».

Ноябрь

2 ноября. В Коммунистической аудитории МГУ обсуждение романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

4 ноября. В «Правде» передовая «Преградить путь реакции в Венгрии!», где, в частности, сказано:

Народная Венгрия переживает дни, которые имеют решающее значение для судеб ее дальнейшего развития. Вопрос поставлен так: будет ли Венгрия и впредь идти по пути социалистического развития или в ней возьмут верх силы реакции, которые пытаются реставрировать порядки, отбрасывающие страну на десятилетия назад?

Советские танковые части вошли в Будапешт на рассвете 4 ноября. В 4 часа этим известием разбудили Имре Надя. <…> Этим началась новая глава в истории 1956 года и Венгрии.

Исключительно на веру приходится принимать слова А. И. Микояна:

При нем <при Хрущеве> я два-три раза обдумывал отставку из Политбюро (Президиума ЦК). В первый раз – в 1956 г. из‐за решения применить оружие в Будапеште, когда я уже договорился о мирном выходе из кризиса. Еще один раз – из‐за Берлина и Потсдамских соглашений, от которых он хотел в одностороннем порядке отказаться, публично заявив об этом осенью 1958 г. (А. Микоян. С. 598).

Черное воскресенье 4.11.1956, – записывает в дневник Сергей Дмитриев. – Сегодня факт военной интервенции СССР против Венгрии стал очевидным и был гласно провозглашен правительством СССР. Конечно, не без помощи небольшого фигового листика. Таким листиком явилось по мановению нашей дирижерской палочки выскочившее будто бы в Будапеште революционное рабочее-крестьянское правительство Венгрии во главе с Яношем Кадаром. <…> Стыдно быть русским. Стыдно потому, что хотя венгров подавляет не русский народ, а коммунистическая власть СССР, но русский народ молчит, ведет себя как народ рабов. Не может быть свободна нация, которая подавляет другие народы – говорили когда-то лучшие люди. Именем русского народа и его кровью творятся черные кровавые дела. И народ молчит. Его совесть спит, его сознание обмануто, в нем нет протеста против этих черных дел (Отечественная история. 2000. № 2. С. 149)[203].

А вот датированный тем же годом отклик Наума Коржавина на подавление восстания в Венгрии – стихотворение «Баллада о собственной гибели»:

Я – обманутый в светлой надежде,

Я – лишенный Судьбы и души, —

Только раз я восстал в Будапеште

Против наглости, гнета и лжи.

Только раз я простое значенье

Громких фраз ощутил наяву.

Но потом потерпел пораженье

И померк. И с тех пор – не живу.

Грубой силой – под стоны и ропот —

Я убит на глазах у людей.

И усталая совесть Европы

Примирилась со смертью моей.

Только глупость, тоска и железо…

Память – стерта. Нет больше надежд.

Я и сам никуда уж не лезу…

Но не предал я свой Будапешт.

Там однажды над страшною силой

Я поднялся – ей был несродни.

Там и пал я… Хоть жил я в России. —

Где поныне влачу свои дни.

(Н. Коржавин. К себе. С. 158)

5 ноября. В «Правде» опубликованы «Обращение к венгерскому народу» Венгерского Революционного Рабоче-крестьянского Правительства во главе с Я. Кадаром (с. 1), другие официальные материалы (с. 3), а также информационное сообщение о том, что «новое правительство обратилось к командованию советских войск с просьбой оказать содействие в подавлении мятежников. Командование советских войск пошло навстречу просьбе Революционного Рабоче-крестьянского правительства», в результате чего «в течение 4 ноября события привели к полному поражению сил контрреволюции. В течение дня фашистские банды, засевшие в некоторых общественных зданиях, успешно подавлялись и капитулировали» (с. 1).

Результатом советского вмешательства стали людские жертвы. По венгерским данным, в стычках и боях погибло с венгерской стороны 2502 человека, 19 226 ранено. С советской стороны погибло в боях, умерло от ран и пропало без вести 720, ранено 1540 человек. Свыше 200 тыс. венгров покинули страну в первые месяцы после подавления восстания (Р. Пихоя. С. 330).

6 ноября. Секретари правления СП СССР К. Симонов, В. Ажаев, Л. Леонов, Г. Марков, В. Смирнов, Н. Тихонов обращаются в Совет министров СССР к В. М. Молотову с просьбой:

К настоящему времени Верховный суд СССР посмертно реабилитировал свыше 100 советских писателей, в прошлом несправедливо осужденных и безвременно погибших в тюрьмах, лагерях и ссылке. Среди них: Бабель, Киршон, Касаткин, Маркиш, Никифоров, Фефер, Ясенский и многие другие, внесшие в дело развития советской культуры вклад, который трудно переоценить.

Наследники этих писателей, члены их семей, в большинстве также подвергались незаконным репрессиям, перенесли тяжкие потрясения, потеряли близких людей, лишились здоровья, всего имущества.

В связи с безосновательным репрессированием писателей произведения их не издавались, и наследники были лишены возможности использовать принадлежащее им по закону после смерти писателей авторское право.

Мы просим, чтобы Совет Министров СССР разрешил Союзу писателей СССР по отношению к наследникам посмертно реабилитированных писателей устанавливать, в соответствии с законом, пятнадцатилетний срок наследования авторского права не со дня фактической смерти писателя, а со дня получения извещения о его реабилитации (Музыка вместо сумбура. С. 481).

Просьба секретарей правления СП СССР была удовлетворена, и соответствующее постановление Совета министров СССР (с пометой «Не для печати») 27 мая 1957 года было принято (Там же. С. 489).

Не позднее 7 ноября

К сорокалетию Октября, – вспоминает Илья Эренбург, – была созвана юбилейная сессия Верховного Совета. Собралась она на Центральном стадионе; впереди сидели депутаты, а за ними свыше десяти тысяч приглашенных. Хрущев читал длинное выступление, делал это он редко, обычно, прочитав страничку, засовывал текст в карман и переходил к живой речи. На этот раз он читал, часто ошибаясь, и лицо у него было сердитое. За ним сидел громоздкий Мао Цзэдун с непроницаемым лицом. Хрущев повторил восхваление Сталина: «Как преданный ленинист-марксист и стойкий революционер, Сталин займет должное место в истории. Наша партия и советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное». Раздались аплодисменты (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 421).

7 ноября. В Ленинграде на демонстрации за выкрики антисоветских лозунгов арестован студент Ленинградского университета Михаил Красильников – лидер группы молодых поэтов, впоследствии получившей название «филологическая школа» (Леонид Виноградов, Владимир Герасимов, Михаил Еремин, Александр Кондратов, Сергей Кулле, Лев Лифшиц (Лосев), Юрий Михайлов, Владимир Уфлянд).

Что он именно орал, проходя по Дворцовой площади, в точности неизвестно. Сам он на следствии и на суде говорил: «Был пьян, ничего не помню». Мне из тогдашних рассказов запомнилось «Свободу Венгрии!» и «Утопим крокодила Насера в Суэцком канале!». <…> Дело происходило в разгар подавления венгерского восстания и вскоре после суэцкого кризиса, так что недавно услышанное по «Голосу Америки» или прочитанное в советских газетах легко наворачивалось Мише на язык. Другие вспоминают и наоборот – «Утопим Бен-Гуриона в Суэцком канале!». Я не исключаю, что Миша мог кричать и то и другое, как он кричал «Сука!» независимо от того, в чью пользу судил футбольный судья. Вроде бы он еще и орал: «Долой кровавую клику Булганина и Хрущева!» Вроде бы на это намекает и вынесенный ему приговор: «Красильников выкрикивал антисоветские лозунги, направленные против Советского строя, – так тавтологично говорится в приговоре, – и одного из руководителей Советского государства» (Л. Лосев. Меандр. С. 233).

8 ноября. В Бресте на базе гарнизонной комнаты-музея открыт Музей обороны Брестской крепости.

9 ноября. В «Правде» материал «Кровавые злодеяния фашистско-хортистских бандитов разоблачены перед всем миром: Рассказы очевидцев о преступлениях контрреволюции в Венгрии» (с. 6).

В 1963 году в Москве будет издан роман Александра Авдеенко «Черные колокола» об этом мятеже и его подавлении.

17 ноября. Картина Ильи Глазунова «Юлиус Фучик» получает Гран-при на IV Международном конгрессе студентов в Праге.

19–25 ноября. Неделя финских фильмов в СССР.

22 ноября. В «Литературной газете» открытое письмо Михаила Шолохова, Константина Федина, Леонида Леонова, Всеволода Иванова, Валентина Катаева, Ольги Форш, Александра Твардовского, Николая Тихонова, Константина Симонова, Константина Паустовского, Эммануила Казакевича, В. Каверина, Всеволода Кочетова и других (всего 35 подписей) «Видеть всю правду!», где в полемике с французскими писателями (Жан Поль Сартр, Веркор, Клод Руа, Роже Вайян, Симона де Бовуар, Жак Превер и др.), протестовавшими против советского вторжения в Венгрию, сказано, что «советские солдаты, жертвуя своими жизнями, спасали десятки, а может быть, и сотни тысяч жизней от разгула фашистского террора» (с. 1).

22 ноября – 8 декабря. В Мельбурне XVI летние Олимпийские игры, на которых советские спортсмены завоевали наибольшее количество медалей (37 золотых, 29 серебряных, 32 бронзовые медали).

23 ноября. Лауреат пяти Сталинских премий скульптор Евгений Вучетич передает в Президиум ЦК КПСС письмо «группы деятелей социалистической культуры» (М. Бубеннов, С. Бабаевский, Ф. Панферов, Ф. Гладков, М. Исаковский, С. Васильев, М. Царев, Т. Семушкин, А. Марков, С. В. Смирнов, В. Пашенная, А. Тарасова, В. Мурадели, А. Лактионов, А. Герасимов, К. Юон и др. – всего 24 подписи), где сказано:

В результате того, что обсуждение решений XX съезда КПСС в творческих организациях было пущено на самотек, там подняли голову остатки разгромленных в свое время партией различных мелкобуржуазных, формалистических группировок и течений. Эти элементы выступают сейчас в тоге борцов за попранную правду. Они пытаются здоровую дискуссию о путях ликвидации последствий культа личности на фронте культурного строительства превратить в демагогическую политическую демонстрацию против самих основ ленинской политики партии в области литературы и искусств. <…>

Реваншистские элементы создают в творческих организациях обстановку идеологического террора, ведут разнузданную травлю литераторов и художников, которые поставили свое творчество на службу партии и народу. Эти демагогические элементы не брезгуют ничем для того, чтобы оскандалить тех деятелей советской культуры, которые всегда самоотверженно боролись за линию партии, за социалистический реализм. Они объявляют таких художников прислужниками культа, обливают их творчество грязными помоями, науськивают на них молодежь (Источник. 1994. № 4. С. 86, 87).

24 ноября. В «Литературной газете» (с. 1) письмо Мариэтты Шагинян, Павла Антокольского, Ильи Эренбурга, Владимира Ермилова, Максима Рыльского, Владимира Луговского, Александра Бека, Леонида Мартынова, Семена Кирсанова, Ольги Берггольц и других (всего 30 подписей), присоединяющихся к авторам открытого письма «Видеть всю правду!».

Текст мне не очень понравился – был пространен и порой недостаточно убедительным. Однако шла война, и рассуждать о том, что мы обороняемся не тем оружием, было глупо. Вместе с Паустовским[204] и другими писателями я присоединился к письму (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 416).

«Пастернак будто бы отказался подписать письмо Сартру и еще что-то брякнул. Но, может быть, это уже легенды», – 13 декабря записывает в дневник Александр Гладков (цит. по: М. Михеев. С. 371)[205].

Здесь же (с. 2–3) двухподвальная статья Б. Платонова «Реальные герои и литературные схемы» – сдержанно-критическая (в полемике с Львом Славиным, Вс. Ивановым и другими) оценка романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

Из письма Евгении Гинзбург Василию Аксенову:

Я работаю сейчас так много, что даже свыше сил. Дело в том, что в результате отчетно-выборного собрания я оказалась секретарем нашей партийной организации. Обстановка так сложилась, что отказаться было нельзя. И вот сейчас, после двадцатилетнего перерыва, приходится заново привыкать, хоть и не к очень масштабной, но все же партийной работе. <…> Одним словом, энергично «фукцирую». Выбрали меня и делегатом на городскую партийную конференцию (В. Аксенов. «Ловите голубиную почту…». С. 55).

До широкого распространения в самиздате книги Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» оставалось чуть более десяти лет.

25 ноября. В Переделкине умер Александр Петрович Довженко (род. в 1894).

Не позднее 26 ноября. В ЦДРИ открыта выставка Аристарха Лентулова.

Из дневника Сергея Дмитриева:

Не будь революции и «дикого поля» господства «социалистического реализма» с подавлением всего прочего в живописи, Лентулов мог бы, возможно, выработаться в крупного художника той русской празднично-декоративной и земной живописи первой половины XX в., которая так щедро расцветала в творчестве Грабаря, Юона, Кустодиева, Судейкина, Ларионова, Кончаловского, Рериха, Куприна, Петрова-Водкина, Гончарова[206]. Но все это направление было смято и растоптано. Картины рассеяны, художники забыты. В национальной галерее – Третьяковской – пустота, провал от передвижников до наших дней в лице Соколова-Скаля, А. Герасимова и прочих холстомазов (Отечественная история. 2000. № 2. С. 150).

26 ноября. Подписан к печати второй сборник «Литературная Москва»[207]. В его составе главы из романа «Последний из удэге» и «Записные книжки» А. Фадеева, роман «Поиски и надежды» В. Каверина, драма «Сонет Петрарки» Н. Погодина, «Деревенский дневник» Ефима Дороша, рассказы «Хазарский орнамент», и «Свет в окне» Ю. Нагибина, «Поездка на родину» Н. Жданова, «Рассказы о зверях и птицах» Бориса Ямпольского, «Рычаги» А. Яшина[208] стихи Вл. Соколова, А. Суркова, Ю. Нейман, С. Маршака, С. Кирсанова, Н. Заболоцкого, Н. Тихонова, Я. Акима, С. Михалкова, М. Цветаевой, статьи «Реализм современной драмы» М. Щеглова[209], «Поэзия Марины Цветаевой» И. Эренбурга, «Рабочий разговор» Л. Чуковской, «Заметки писателя» А. Крона[210], некролог «М. А. Щеглов»[211].

И, как вспоминала Раиса Орлова,

…в газетах появились разгромные статьи[212].

Критики ругали стихи Марины Цветаевой и вступительную статью Ильи Эренбурга, рассказ Александра Яшина «Рычаги», статью Александра Крона «Заметки писателя» против идеологической цензуры. <…> Но время все же становилось иным. Проработчикам возражали. Не все «проработанные» спешили каяться (Р. Орлова, Л. Копелев, 1990. С. 42).

На экраны выходит фильм Марлена Хуциева и Феликса Миронера «Весна на Заречной улице».

29 ноября. Доцент В. И. Кулешов докладывает на закрытом партсобрании, что в стенгазете филфака МГУ

помещена статья об Ахматовой, в которой дана объективистская, политически неверная характеристика акмеизма (не сказано, что это направление было выражением империалистической идеологии). Назван Гумилев как вождь акмеизма («мастер стиха») и забыто (редактор сказал, что не знал об этом), что Гумилев был расстрелян Советской властью как белогвардеец за связь с кронштадтским мятежом.

Уже 1 декабря Отдел культуры ЦК информировал вышестоящие инстанции, особо подчеркнув, что

никто из преподавателей-коммунистов не нашел в себе смелости открыто выступить против этих уродливых пристрастий студентов-филологов, раскритиковать и высмеять их дурные вкусы (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 577).

Ноябрь. Математик Револьт Пименов пишет и распространяет в самиздате «Венгерские тезисы», посвященные подавлению советскими войсками восстания в Венгрии.

Осень. В Москве и Ленинграде гастроли Национального народного театра (Париж) под руководством Жана Вилара.

Журналы в ноябре

В «Знамени» (№ 11) повесть Павла Нилина «Жестокость» (окончание – № 12).

В «Новом мире» (№ 11) стихи Евгения Евтушенко («Октябрь», «Студенты», «Пионерский горн», «Давай поедем вниз по Волге…»).

Декабрь

1 декабря. В записке Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей» дана оценка вызывающим споры партийным постановлениям 1946–1948 годов:

В постановлении о журналах «Звезда» и «Ленинград» есть неверные и нуждающиеся в уточнении оценки и характеристики, связанные с проявлением культа личности в методах руководства литературой и искусством в прошлые годы. В оценках отдельных произведений литературы, музыки и кино иногда допускались ненужная регламентация, административный тон, окрик и грубость в отношении авторов, имеющих ошибки в своем творчестве.

Однако основное содержание постановлений ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» и о репертуаре драматических театров совершенно правильно и в важнейших своих положениях сохраняет свое значение и сегодня (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 576).

И еще:

Что касается постановления ЦК о кинофильме «Большая жизнь», то ряд пунктов его ориентирует работников искусства не на отображение жизни, как она есть, со всеми ее трудностями и противоречиями, а на изображение, прежде всего, того, что должно быть (Там же. С. 577).

В той же записке:

Редактор журнала «Молодая гвардия» т. Макаров и редактор журнала «Знамя» т. Кожевников сообщили, что писателей почти невозможно побудить написать очерк о наших достижениях и успехах. Отклонение односторонне рассматривающих действительность произведений вызывает упреки в «консерватизме» и «зажиме критики», в приверженности к «старой линии» и т. д.

Газеты и журналы испытывают трудности в публикации очерков о положительном опыте и об успехах социалистического строительства» (Там же. С. 574–575).

И наконец:

Б. Пастернак сдал в журнал «Новый мир» и в Гослитиздат свой роман «Доктор Живаго», переправив его одновременно в итальянское издательство. Это произведение проникнуто ненавистью к советскому строю. Хотя роман Пастернака не был принят к печати, он имеет хождение в рукописи среди литераторов, а сам Пастернак пользуется в известных кругах и, в частности, среди студенческой молодежи славой непризнанного гения (Там же. С. 577).

1–19 декабря. В Эрмитаже выставка Пабло Пикассо, приуроченная к его 75-летию.

Кто видел в Эрмитаже выставку Пикассо, вероятно, обратил внимание, – говорилось 13 декабря на пленуме Ленинградского горкома КПСС, – как восторженно реагирует на эти последние работы Пикассо молодежь. Причем какая молодежь? Какая-то странная молодежь – стиляги с усиками, мальчишки, еще ничего не смыслящие в жизни. Это очень печальный факт. Это та зараза, которая притекает к нам через каналы активно действующей реакционной идеологии Запада, очень активно действующей. <…> Почему Пикассо вызывает восторг искусством, где совершенно явно выражен распад интеллекта, абсолютный маразм, абсолютно гнилая психика! Вызывает восторг не потому, что молодой человек разбирается в этом деле, а потому, что новинка, запрещенный плод, ребята умничают, поддаются опасным влияниям <…> (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 466)[213].

28 декабря в решении бюро Ленинградского горкома КПСС указано, что

искусствоведы Эрмитажа оказались идеологически неподготовленными для разъяснения посетителям музея упаднического характера современного антиреалистического изобразительного искусства Запада (Там же. С. 483).

Мнение ленинградских коммунистов суммарно выражено в докладной записке первого секретаря обкома Ф. Р. Козлова (29 декабря), где сказано:

Большинство посетителей выставки высказали резко отрицательное отношение к формалистическим произведениям Пикассо и подчеркивали превосходство метода социалистического реализма над искусством формалистического направления. Однако отдельные посетители, преимущественно студенты, проявляли к формалистическим произведениям зарубежного искусства некритическое отношение, считая творчество Пикассо высшим достижением современного мирового искусства. <…>

Ленинградская партийная организация принимает меры к усилению воспитательной работы среди молодежи и пресечению вылазок антисоветских враждебных элементов (цит. по: В. Воловников. С. 79, 80–81).

3 декабря. Умер художник и фотограф, родоначальник дизайна и рекламы в СССР Александр Михайлович Родченко (род. в 1891).

4 декабря. В Малом театре премьера спектакля «Власть тьмы» по пьесе Льва Толстого. Режиссер-постановщик Борис Равенских. В ролях Елена Шатрова, Игорь Ильинский, Михаил Жаров и др. Как вспоминает Ильинский,

Не скрою, я боялся, что идеи Л. Н. Толстого в этой драме могут быть восприняты как не совсем современные. Я не мог изменить Льву Толстому, не мог изменить и современной советской идеологии. Был момент, когда я из‐за этих внутренних противоречий отказался от роли (И. Ильинский. С. 535).

5 декабря. В Ленинградском Союзе советских художников открывается Осенняя выставка, устроенная по принципу «без жюри», то есть без предварительной цензуры, на которой представлены 1989 работ живописцев, скульпторов, графиков, прикладников.

Откликаясь на экспозицию статьей «Выставка без жюри», Лев Мочалов отметил, прежде всего, демонстративный отказ от идеологии и уход в жанры пейзажа и натюрморта:

Уже беглый осмотр экспозиции вызывает ощущение, что в стены Дома художников проник свежий ветер, заглянуло солнце. Не об отдельных, а о многих работах можно сказать, что они «спеты» непринужденным, искренним голосом. <…> Может быть, такое ощущение возникает потому, что мы видим главным образом этюды, пейзажи, натюрморты. Но хочется верить, что непосредственность чувства, присущая многим работам, является показателем оживления творческих исканий (Вечерний Ленинград, 11 декабря. С. 3).

Из письма Ивана Шевцова Сергею Сергееву-Ценскому:

В Москве, да и не только в Москве, реваншисты и космополиты орудуют вовсю. Пробуют развращать студенческую молодежь. Кое-где им это удается. Эренбург и его зарубежные друзья не прочь бы повторить и у нас «венгерский вариант». Да, к счастью, почвы в народе они не имеют. Они еще могут увлекать какую-то часть молодежи левой фразой, могут распространять анекдоты, клеветнические измышления и пр. К сожалению, могут еще захватывать позиции на фронте культуры. (Совсем недавно гл. редактором «Сов. культуры» назначен ярый реваншист Вульф Израйлович Орлов.) Но конец этому придет, непременно придет и, надо полагать, будет для них весьма печальным, бесславным (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 439).

6–8 декабря. В Ленинградском Союзе советских художников дискуссия «Будущее советского изобразительного искусства»[214].

Научный сотрудник Эрмитажа Антонина Изергина, выступая в этой дискуссии 7 декабря, заявила:

И странно, и страшно подумать, что лет 5–6 тому назад мы не могли видеть ни Ренуара, ни Моне, ни Писарро.

<…> Сейчас это положение выправлено, и мы можем без патриотических преувеличений сказать, что в этом году мы имели лучшую в мире экспозицию французского искусства второй половины XIX века. <…>

Но, товарищи, многие ли из нашего молодого поколения знают, что Русский музей может развернуть экспозицию, которая не только может стоять наравне, но во многом может победить французскую экспозицию, которую мы имеем. <…>

Может быть, товарищи, сейчас вы будете аплодировать мне, но все же я назову таких художников, как Малевич, Кандинский (вписано), Татлин, Филонов, Шагал (вписано).

Творчество этих художников определило трудный, сложный, полный борьбы, исключительно яркий период развития нашей русской и советской художественной культуры.

Сейчас мы слышали, что эти художники – труха, гниль, заваль, и все всем давно известны.

А вот мне интересно – известно ли людям, которые так легко об этом говорят? Многие из этих художников бесконечно более реалистичны, чем мы видим иногда сейчас! <…>

Мне кажется, что мы должны обязательно выставить работы этих художников и не только для того, чтобы знать историю нашего развития. <…>

Я стою за то, что действительно в борьбе, в соприкосновении с самыми различными течениями может рождаться подлинное творчество (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 294, 295, 296, 297).

Достойно внимания и выступление художника Бориса Гурвича, состоявшееся 8 декабря в рамках этой же дискуссии:

Последнее время открылся целый ряд выставок художников не столь крайних и спорных, как Филонов, Малевич или Татлин, выставок произведений людей, которые связываются с организацией, сыгравшей свою большую роль в русском искусстве, – с «Бубновым валетом». Как проходят эти выставки? Что на них характерного? Характерно на них то, что их «правят», что на них происходит своеобразная «меринизация» – выхолащивание творческого пути художника. Возьмем выставку Машкова. Она размещалась в двух залах: в одном зале Машков «не такой», в другом – Машков «приличный». Его лучшие «не такие» вещи лежат по подвалам музеев, и чтобы его показывать, его не нужно «править», не нужно, чтобы он стал «примерным мальчиком» на всем протяжении своей жизни. Такой же случай мы имели с выставкой Кончаловского, выставкой, о которой можно сказать: во что превращается даровитый, талантливый человек, если он хочет, должен и обязан быть академиком, но не укладывается в рамки Академии! Мне кажется, что это происходит пока со всеми выставками – и нашими, и зарубежными (Там же. С. 304).

6–10 декабря. В ЦК КПСС совещание (в течение пяти дней с перерывами) по вопросам литературы. На совещании выступили секретари ЦК КПСС Д. Т. Шепилов (6 и 10 декабря), П. Н. Поспелов (10 декабря)[215], писатели Александр Корнейчук, Всеволод Кочетов, Георгий Марков, Борис Полевой[216], Константин Симонов, Василий Смирнов, Алексей Сурков, Николай Тихонов.

Так, П. Н. Поспелов 10 декабря резко выступил против романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»:

В своей основе, своими тенденциями он вызывает чувство уныния, пессимизма, безысходности. Везде стена бюрократизма. <…> Герою-одиночке по существу случайно удалось пробить эту стену, но стена бюрократизма остается в неприкосновенности. <…> Этот роман в очень неприглядном виде представляет нашу науку как убежище бездарностей, монополистов, рвачей и карьеристов.

Досталось в речи и Константину Симонову за попытку ревизовать постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“»:

Товарищ Симонов, как уже здесь многие говорили, чрезмерно подчеркивает необходимость какого-то пересмотра известных решений ЦК по идеологическим вопросам, решений, принятых в 1946 году. <…> Из выступлений секретарей Союза писателей тт. Суркова, Маркова, Полевого, Тихонова видно, что они вовсе не поддерживают точку зрения т. Симонова и ту линию, которую он проводит в «Новом мире» и которая была так убедительно раскритикована в выступлениях тт. Поликарпова, Корнейчука и ряда других товарищей (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 486, 436).

См. запись в дневнике Александра Гладкова от 13 декабря:

Несколько дней в ЦК происходило совещание работников ЦК, секретарей Союза Писателей и редакторов толстых журналов. <…> Друзин, Кожевников, Прокофьев говорили о наличии «литературного подполья», о том, что в случае возникновения событий подобных венгерским писатели займут антипартийные позиции и проч. Поликарпов (ЦК) резко напал на Симонова. <…> В конце выступил Шепилов примирительно, советуя писателям самим разобраться в своих делах и пр. (РГАЛИ. Ф. 2590. Оп. 1. Ед. хр. 95).

Здесь уместно процитировать самого Шепилова:

Я думаю, что самым неправильным и самым грубым для данного момента было бы административное запретительство, но осуждать, а не влиять и не дискутировать по этому вопросу, это значит загнать болезнь внутрь, это значит надевать на такого рода авторов венок страдальца и мученика со всеми вытекающими отсюда последствиями (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12).

Аналогичные встречи партийное руководство провело с художниками в феврале и с композиторами в марте 1957 года.

Не позднее 8 декабря. Образована комиссия по литературному наследию Сергея Есенина.

10 декабря. Произведения Михаила Врубеля экспонируются на выставке, открывшейся в Третьяковской галерее в честь 100-летия со дня его рождения.

В докладной записке заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова и инструктора Отдела Е. Ф. Трущенко сказано:

Советское торгпредство в Швеции сообщает, что три шведских издательства обратились с просьбой разрешить им издание романа Дудинцева «Не хлебом единым». Торгпредство высказывает мнение, что следовало бы разрешить издание романа Дудинцева прогрессивному издательству «Арбетар Культур», чтобы лишить этой возможности буржуазные издательства, которые могут издать роман и не получив разрешения, сопровождая, однако, издание антисоветскими комментариями.

В свою очередь,

Отдел культуры ЦК КПСС считает возможным рекомендовать т. Дудинцеву согласиться на издание его книги в прогрессивном издательстве, написав к ней соответствующее предисловие, в котором автор выступил бы против тех, кто пытается использовать его книгу в антисоветских целях (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 581).

11 декабря. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Борис Пильняк.

12 декабря

<…> Органами государственной безопасности были арестованы студенты первого курса сценарного отделения Всесоюзного государственного института кинематографии Златверов В. М. и А. Кафаров.

<…> Златверов неоднократно вел политически вредные разговоры. Он считал, что в Советском Союзе нет демократии, что партийное руководство литературой и искусством наносит серьезный вред делу развития искусства, что внешняя политика нашей партии неустойчива, – докладывает в ЦК КПСС министр культуры СССР Н. А. Михайлов (Кинематограф оттепели, 1998. С. 213–214).

На другой день, 13 декабря, в актовом зале института собралось около 350 студентов разных курсов, – в Записке с грифом «Совершенно секретно» сообщает М. А. Суслову уже секретарь Московского горкома КПСС И. Т. Марченко. – <…> Началось обсуждение факта ареста Златоверова[217] и Кафарова. Выступавший неоднократно студент Курманов, а также студенты Латинау[218], Перова[219], Мелява[220], Голубкина высказывали мнение, что действия органов КГБ являются грубыми и неправильными и напоминают их действия в прошлом. <…> Вносилось предложение взять Златоверова и Кафарова на поруки, получить материалы из КГБ, чтобы студенты сами разобрались в обстоятельствах этого дела и вынесли свое решение. <…> Выступавшие студенты противопоставляли коллектив студентов партийной организации и дирекции института (Там же. С. 211)[221].

В ответ взбунтовавшимся студентам были, как обычно, даны «соответствующие разъяснения», а руководство ВГИКа должным образом «укреплено» новыми администраторами.

Ребят, – добавляет Наум Клейман, – не выпустили – Злотверов[222] загремел на шесть лет лагерей и потом пропал с нашего горизонта. Кафарова освободили через два года, он вернулся из Сибири в Баку, писал сценарии, начал пить и как-то странно погиб в 44 года… («Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову». С. 193).

13 декабря. Из дневника Александра Гладкова:

Роман Дудинцева будет напечатан тиражом 30 000. Будет выпущен Гослитиздатом роман Пастернака (цит. по: М. Михееев. С. 371).

Заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов уведомляет М. А. Суслова о том, что

в сентябре 1955 года Секретариат ЦК КПСС поручил 4 управлению Министерства здравоохранения СССР организовать лечение Шолохова М. А., поместив его с этой целью в больницу. <…> В настоящее время Шолохов находится в состоянии тяжелого запоя, скандалит, оскорбляет близких; носит с собой оружие. Прошу ЦК КПСС обязать начальника 4 управления Минздрава СССР т. Маркова А. М. организовать в принудительном порядке лечение Шолохова М. А. (цит. по: Г. Костырченко. С. 38).

15 декабря. В «Литературной газете» передовая «Литература служит народу», где, в частности, сказано:

Роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» вызвал горячие споры, привлек многих читателей своим критическим пафосом, изображением дроздовщины. Но в этом романе, несмотря на некоторые его достоинства, положительное начало утонуло в бесконечных страданиях одиночки-изобретателя, который предстает неким мучеником. Писателю не хватило верного, широкого взгляда на жизнь, чтобы всесторонне показать процессы, которые происходят в обществе.

18 декабря. Как сообщается в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС, на партийном собрании во ВГИКе

студент Шукшин в своем выступлении отметил, что в институте имеется свыше 70 студентов из стран народной демократии. Они разносят нередко вредную информацию (особенно из Польши и Венгрии), и учащиеся им верят.

В «Ленинградской правде» (с. 3) статья Ал. Дымшица «Правда жизни и краски художника» – критический разнос романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»[223].

19 декабря. Президиум ЦК КПСС, откликаясь на «контрреволюционный заговор против венгерского народа», задуманный под вывеской «фальшивых лозунгов свободы и демократии», утверждает текст закрытого письма ЦК КПСС «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов». В нем, в частности, говорится:

Обращают на себя внимание факты нездоровых настроений среди некоторой части писателей, художников, композиторов, работников вузов и научных учреждений. <…>

В выступлениях отдельных писателей проявляются стремления охаять советский общественный строй. Такой характер, очерняющий советские порядки и наши кадры, носило, например, выступление писателя К. Паустовского в Центральном доме литераторов при обсуждении романа В. Дудинцева «Не хлебом единым».

Среди части литераторов имеют место попытки поставить под сомнение партийные решения по идеологическим вопросам, пропагандировать и навязывать другим неправильные, вредные взгляды. Так, член КПСС, писательница О. Берггольц заявила на беспартийном собрании литераторов, что одной из основных причин, которые, якобы, давят литераторов и мешают движению литературы и искусства вперед, являются постановления, которые были приняты ЦК в 1946–1948 гг. по вопросам искусства (Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС. С. 396–397).

Несколько дней спустя на пленуме ЦК КПСС Н. С. Хрущев так прокомментировал это письмо:

– Я считаю, что у нас в партии не совсем правильно поняли решения XX съезда КПСС. Много тысяч людей освободили из заключения. Но там не только чистые были. Там и очень нечистые были – троцкисты, зиновьевцы, правые, всякая шваль. Теперь их тоже освободили. Некоторые из них восстановлены в партии. Восстановились и те, которые являются врагами нашей партии. Они сейчас болтают всякий вздор, а наши товарищи лапки сложили и держат нейтралитет. Это неправильно. Надо дать отпор таким людям: надо исключать из партии, если они будут проводить разлагающую работу в ней, надо арестовывать. Другого выхода нет… Надо крепить органы разведки (цит. по: Ю. Аксютин. С. 244).

Вполне понятно, что до простых людей содержание этого закрытого письма дошло в виде слухов, иногда вполне диковинных.

Оказывается, – 5 января 1957 года записывает в дневник Ромэн Назиров, – дело посерьезнее, чем просто болтовня интеллигенции. В письме резко осуждается Союз Советских Писателей. Писатели потребовали у нашего начальства полной свободы печати. Они просили разрешения организовать собственное издательство на собственные средства. Они выступают против негласной государственной цензуры. Паустовский написал роман, в котором со страшной силой громил Сталина и сталинизм. Книгу не пустили. Костя Симонов написал роман «Мое поколение», в котором, по словам письма, оклеветал свое поколение, строителей Магнитогорска и Комсомольска, изобразил их ворами и уголовниками, спасавшимися от тюрьмы. В письме говорится далее, что, исправляя ошибки прежних лет, правительство освободило и реабилитировало массу политических заключенных, а они, неблагодарные, озлобленные люди, не ценят этого. Они стали вести открытую антисоветскую деятельность. В письме говорится, что МВД и КГБ свернули свою работу, что с этим пора покончить, что отныне будем жестоко карать все преступления, начиная от мелкой кражи и кончая антисоветской деятельностью.

Люди, которые слушали это письмо или слышали о нем, в панике заговорили, что нужно ожидать повторения тридцать седьмого года.

Еще летом или даже весной 1956 года друзья одного моего товарища говорили: «Эта слабинá временная. Скоро опять все начнется»[224]. Как в воду глядели (Р. Назиров. С. 70–71).

Концертом в Зале имени П. И. Чайковского начинаются гастроли Ива Монтана в Москве.

Монтан симпатизировал коммунистам, его песни вовсю крутили по радио – по признанию Новеллы Матвеевой, именно эти песни в 1954 году не то чтобы подтолкнули ее к сочинительству, но доказали его правомочность.

Монтан

подготовил русскую авторскую песню, задал ей вектор. Сильный голос тут не требовался, важнее были хорошая поэзия и новая интонация <…> Окуджава вспоминал, что Монтан, умудрившийся так просто и по-свойски петь о Париже, подтолкнул его к мысли так же свободно, без патриотических придыханий спеть о Москве (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 278).

25 декабря. Сдан в печать первый вариант третьего выпуска альманаха «Литературная Москва». В его составе роман Константина Паустовского «Начало неведомого века», «Жизнь Мольера» Михаила Булгакова, повесть Владимира Тендрякова «Чудотворная», очерк Корнея Чуковского «Чехов», воспоминания Елены Усиевич, Юрия Либединского, Павла Антокольского, статья Андрея Туркова, стихи Бориса Пастернака («Ночь»), Анны Ахматовой, Михаила Светлова, Владимира Луговского, Леонида Мартынова, Семена Липкина, Роберта Рождественского и др. (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 15).

Второй вариант будет сдан в печать 11 апреля 1957 года.

За ним последует третий, и наконец четвертый вариант будет представлен в Гослитиздат 30 ноября 1957 года.

В итоге третий выпуск так и не будет издан.

27 декабря. В Ленинградском театре оперы и балета премьера балета Арама Хачатуряна «Спартак». Хореограф Леонид Якобсон, художник Валентина Ходасевич.

Не позднее 29 декабря. Партийное собрание писателей Ростова-на-Дону принимает резолюцию, где, в частности, сказано:

собрание считает, что роман Дудинцева «Не хлебом единым» в целом искаженно изображает советское общество и не служит задачам коммунистического воспитания. <…> Собрание считает, что тенденция отдельных литераторов, пытающихся под флагом борьбы с культом личности нигилистически перечеркнуть достижения советского народа и советской литературы за тридцать девять лет, достойна всяческого осуждения.

29 декабря. На экраны выходит фильм Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь». В главных ролях Людмила Гурченко и Игорь Ильинский.

Я помню тот поток света, радости и юмора, который врывался с этой картиной в нашу жизнь, – говорит режиссер Александр Орлов. – Фильм был настоящим событием, особенно для людей, живущих в провинции. Он был связан с концом сталинской эпохи, с началом оттепели, с надеждой на то, что уж теперь-то наша жизнь обязательно изменится к лучшему. Недаром герои Гурченко и Белова говорят в финале: «Счастье… Будет оно?» – «Обязательно будет!» (Бульвар Гордона, № 30, 27 июля 2010).

Из дневника Александра Гладкова:

Во всем чувствуется какая-то перемена в сторону некоторого торможенья распустившегося либеральничанья (РГАЛИ. Ф. 2590. Оп. 1. Ед. хр. 95).

30 декабря. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

узнал от Фриды Вигдоровой, что было у Фурцевой собрание писателей, где Смирнов[225] назвал Симонова троцкистом, «Новый Мир» троцкистским журналом, Паустовского – контрреволюционером и т. д., а заключил свою речь, что он готов стать на колени, чтобы писателям дали квартиры. После этого слово предоставили Федину. Федин сказал, что он тоже готов стать на колени, чтобы писателям дали квартиры, но при всем том он не согласен ни с одним словом Смирнова: Паустовский честный советский писатель, Симонов в настоящее время отсутствует, он с честью отстаивает советские интересы в Индии – и судить его в его отсутствие неэтично, что же касается «Нового Мира» и романа Дудинцева, нельзя не признать, что в их направлении много благородства и правды; он, Федин, вполне солидарен с их направлением, хотя и считает роман Дудинцева – незрелым. Вообще, – сказал он, – все эти расправы с писателями ни к чему не приводят, воспитывать писателей дубиной нельзя. Одно дело сделать тончайшую хирургическую операцию глаз, другое – шарахнуть по голове дубиной.

– Так вы нас считаете дубинами? – спросила Фурцева.

Федин уверил, что нет, но все же после его речи заготовленная резолюция была отменена и – можно считать, что на этот раз дубинка отложена в сторону (К. Чуковский. Т. 13. С. 224).

31 декабря. В «Правде» (с. 3) начинается публикация рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека» (окончание – 1 января 1957 года).

На встрече нового, 1957 года в Георгиевском зале Кремля Н. С. Хрущев провозглашает тост в честь покойного И. В. Сталина.

«Общие итоги года тяжелые», – записывает в дневник Сергей Дмитриев (Отечественная история. 2000. № 2. С. 152).

Декабрь. Среди выдвинутых на Ленинскую премию романы Даниила Гранина «Искатели», Всеволода Кочетова «Братья Ершовы».

Издательство «Молодая гвардия» выпускает детективный роман Валентина Иванова «Желтый металл».

Главное достоинство этой в целом посредственной книжицы, – 3 мая 1957 года в письме Сергею Сергееву-Ценскому сообщил Иван Швецов, – состоит в том, что в ней впервые в советской литературе довольно выпукло даны отрицательными героями евреи и грузины. <…> В этом сила и ценность небольшого по объему романа, в правдивости изображенного. Весь ее тираж – 90 тыс. экз. разошелся в два дня. Говорят, скупали книгу сами герои – разные трозенпуды и т. д. (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 445).

28 февраля 1957 года журнал «Крокодил» (№ 6) откликнулся на эту книгу фельетоном «Аллюры храбреца» (с. 5), а в апреле того же года, – продолжим цитировать письмо И. Шевцова, —

книгу объявили антисемитской. Решение принято жесткое – редактора книги Прусову уволили, на руководителей издательства «Молодая гвардия» наложили дисциплинарные взыскания (Там же)[226].

Журналы в декабре

В «Новом мире» (№ 12) опубликованные «в порядке обсуждения» «Литературные заметки» Константина Симонова, значительная часть которых посвящена до сих пор не забытой статье «Правды» «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» (28 января 1949):

Тогдашние руководители Союза писателей, в том числе автор этих строк, и целый ряд писателей и критиков не нашли в себе мужества сделать хотя бы попытку для доказательства однобокости и неправильности этой статьи и предупредить о ее тяжелых последствиях для драматургии. <…> Ряд писателей и критиков, в чьих произведениях и статьях отнюдь не всегда и все было правильно, но которые при всем том совершенно незаслуженно обвинялись в антипатриотизме, был практически на длительные сроки лишен возможности нормально работать в литературе.

<…> мы до сих еще не оценили прямо, без недомолвок, и неверный ход обсуждения вопросов театральной критики <…>, и ряд последовавших за этим выступлений печати[227].

В тбилисском журнале «Мнатоби» (№ 11–12) «Люди и положения» Бориса Пастернака в переводе на грузинский язык публициста и литературного критика Георгия Маргвелашвили (1923–1989).

В «Гранях» (№ 32, октябрь – декабрь) «Обращение российского антикоммунистического издательства „Посев“ к деятелям литературы, искусства и науки порабощенной России», где сказано:

Доводим до сведения писателей, поэтов, журналистов и ученых, не могущих опубликовать свои труды у нас на родине из‐за партийной цезуры, – что российское революционное издательство «ПОСЕВ», находящееся в настоящее время во Франкфурте на Майне, предоставляет им эту возможность. <…>

1. Редакции журнала «ГРАНИ», газеты «ПОСЕВ» и фронтовых изданий пропагандно-революционного характера принимают рукописи, подписанные псевдонимами.

2. Вышеназванные редакции, как и само издательство, обязуются немедленно перепечатывать присланные рукописи на своих пишущих машинках, чтобы уничтожить малейшую возможность установить личность автора по почерку или по шрифту машинки (с. 3).

События года

В свет выходит первое «советское» издание Библии, подготовленное Издательским отделом Московской Патриархии. Тираж – 25 000 экземпляров. За основу было взято издание 1917 года, обновленное с учетом современной орфографии. При сверке текста использовались шестнадцать изданий русской Библии XIX–XX веков, а также Священное Писание на церковнославянском, греческом языках и на иврите.

293 священнослужителя, освобожденных из лагерей, стали вновь служить в храмах.

Председателем комиссии по литературному наследию Михаила Булгакова, созданной под председательством Александра Фадеева по постановлению Союза советских писателей еще 21 марта 1940 года, становится Константин Симонов. В новый состав комиссии вошли также В. Каверин, Виктор Розов, Владимир Пименов.

В Союз писателей СССР приняты Григорий Бакланов, Даниил Гранин, Фазиль Искандер, Кирилл Ковальджи, Владимир Огнев, Григорий Поженян, Владимир Саппак.

В сборнике «Стихи студентов» дебютная подборка 19-летнего Александра Кушнера.

В 1956 году, – вспоминает Раиса Орлова, – я была у Елены Феликсовны Усиевич по какому-то редакционному делу. И она сказала мне: «Ничего вокруг не изменилось. Но если меня завтра арестуют, никто не поверит, что Усиевич – враг народа». И это действительно существенная перемена для моего и для старших поколений, для тех, кто пережил. А молодые? (Р. Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 75).

Книги в СССР

Иван Бунин. Собрание сочинений: В 5 т. (М.: Правда); Евгений Винокуров. Синева: Стихи (М.: Сов. писатель); Константин Воробьев. Подснежник: Рассказы (Вильнюс: Гослитиздат); Евгений Евтушенко. Шоссе энтузиастов: Стихи (М.: Моск. рабочий);[228] Михаил Зощенко. Избранные рассказы и повести. 1923–1956 (Л.: Сов. писатель); Илья Ильф, Евгений Петров. Двенадцать стульев; Золотой теленок: Романы / Предисловие К. Симонова (М.: Гослитиздат); Владимир Луговской. Солнцеворот: Книга лирики (М.: Сов. писатель); Владимир Максимов. Поколение на часах: Стихи, поэмы, переводы (Черкесск);[229] Булат Окуджава. Лирика: Стихотворения и поэма «Весна в Октябре» (Калуга);[230] Юрий Олеша. Избранные произведения / Предисловие В. Перцова (М.: Гослитиздат); Михаил Пришвин. Собрание сочинений: В 6 т. (М.: Гослитиздат); Роберт Рождественский. Испытание: Стихи и поэма (М.: Сов. писатель); Ярослав Смеляков. Строгая любовь: Книга стихов (М.: Сов. писатель); Борис Томашевский. Пушкин. Кн. 1. 1813–1824 (М.; Л.: Изд-во АН СССР); Евгений Шварц. «Тень» и другие пьесы (Л.: Сов. писатель).

Книги за рубежом

В. С. Варшавский. Незамеченное поколение / Предисловие издательства (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Сергей Максимов. Бунт Дениса Бушуева: Роман (Нью-Йорк). Владимир Набоков (Сирин). Весна в Фиальте и другие рассказы (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Федор Степун. Бывшее и несбывшееся: В 2 т. (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова); Глеб Струве. Русская литература в изгнании: Опыт исторического обзора зарубежной литературы (Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова).

Фильмы года: 10 из 85

«Без вести пропавший» (режиссер Исаак Шмарук), «В добрый час!» (режиссер Виктор Эйсымонт), «Весна на Заречной улице» (режиссеры Феликс Миронер и Марлен Хуциев), «Дело № 306» (режиссер Анатолий Рыбаков), «Карнавальная ночь» (режиссер Эльдар Рязанов), «Необыкновенное лето» (режиссер Владимир Басов), «Павел Корчагин» (режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов), «Солдаты» (режиссер Александр Иванов), «Сорок первый» (режиссер Григорий Чухрай)[231], «Убийство на улице Данте» (режиссер Михаил Ромм).

На первых местах по количеству посещений в прокате картины «Карнавальная ночь» (48,6 млн зрителей), «Два капитана» (32,2 млн зрителей), «Дело Румянцева» (31,5 млн зрителей) и итало-американский фильм «Война и мир» (31,4 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация [232]

Освобождены литераторы Анна Баркова[233], Аркадий Белинков, Виктор Боков, Виктор Василенко, Владимир Дмитревский, Дмитрий Дудко, Яков Зунделович, Александр Солженицын, Георгий Трифонов (Михаил Демин);

актриса Мария Капнист;

художники Андрей Вингорский, Анатолий Григорьев, Дмитрий Самополенко, Григорий Шевяков.

Освобождены и реабилитированы литераторы Лидия Багрицкая (Суок), Лев Гумилев, Елизавета Драбкина, Андрей Егунов, Виктор Луи, Руфь Тамарина, Варлам Шаламов[234], Алексей Эйснер;

художники Алла Андреева, Ирина Борхман, Соломон Гершов, Евгений Додонов, Сергей Ивашев-Мусатов, Наталья Изнар, Александр Малешевский, Гай Протопопов, Борис Свешников, Юло-Ильмар Соостер;

искусствовед Елена Бубнова;

композитор Юлий Хайт, певица Лина (Каролина) Прокофьева.

Реабилитированы литераторы Гайк Адонц (посмертно), Николай Александров, Глеб Алексеев (Чарноцкий) (посмертно), Николай Ангарский (Клестов) (посмертно), Александр Аросев (посмертно), Сергей Астрейко (посмертно), Сергей Ауслендер (посмертно), Виктор Бабушкин, Виктор Багров (посмертно), Александр Барченко (посмертно), Григорий Березкин, Анна Бескина (посмертно), Иван Беспалов (посмертно), Петр Билинкевич (посмертно), Константин Богатырев, Алексей Болотников (посмертно), Константин Большаков (посмертно), Яков Бронштейн (посмертно), Николай Брыкин, Петр Бузук (посмертно), Аркадий Бухов (посмертно), Витольд Вандурский (посмертно), Иван Васильев (посмертно), Николай Васильев (посмертно), Павел Васильев (посмертно)[235], Георгий Венус (посмертно), Филипп Вермель (посмертно), Артем Веселый (Николай Кочкуров) (посмертно)[236], Павел Виксне (посмертно), Семен Виленский, Иван Винокуров (посмертно), Петр Витязев (Ферапонт Седенко) (посмертно), Иван Востриков (посмертно), Георгий Вяткин (посмертно), Нина Гаген-Торн, Алексей Гастев (посмертно), Михаил Герасимов (посмертно), Семен (Авраам) Гехт, Антал Гидаш (посмертно), Александр Гладков, Татьяна Гнедич, Леонид Грабарь-Шполянский (посмертно), Матвей Грин, Борис Губер (посмертно), Сергей Динамов (посмертно), Захар Дичаров, Юрий Домбровский[237], Николай Домовитов, Генрих Домский (посмертно), Михаил Доронин, Лев Драновский (посмертно), Михаил Дьяконов (посмертно), Елена Евнина, Сергей Ермолинский, Александр Есенин-Вольпин, Анатолий Жигулин[238], Александр Завалишин (посмертно), Владимир Зазубрин (посмертно), академик Иван Замотин, Николай Зарудин (Эйхельман) (посмертно), Сергей Ингулов (посмертно), Вивиан Итин (посмертно), Александр Исбах, Иосиф Кассиль (посмертно), Иван Катаев (посмертно)[239], Петр Кикутс (посмертно), Виктор Кин (Суровикин) (посмертно), Владимир Кириллов (посмертно), Сергей Клычков (посмертно), Борис Коваленко (посмертно), Михаил Коновалов (посмертно), Сергей Колбасьев (посмертно), Лев Копелев, Наум Коржавин (Мандель), Николай Кочин, Александр Красин (посмертно), Иван Кулик (посмертно), Роберт Куллэ (посмертно), Ян Ларри, Раиса Левина, Абрам Лежнев (посмертно), Эмилия Литауэр (посмертно), Михаил Лихачев (посмертно), Михаил Лоскутов (посмертно), Иван Луппол (посмертно), Дмитрий Мазнин, Михаил Майзель (посмертно), Иван Макаров (посмертно), Адриан Македонов, Осип Мандельштам (посмертно)[240], Павел Медведев (посмертно), Исай Мильчик (посмертно), Евгения Мустангова (Рабинович) (посмертно), Надежда Надеждина, Владимир Нарбут (посмертно), Василий Наседкин (посмертно), Андрей Николев (Андрей Николаевич Егунов), Георгий Никифоров (посмертно), Андрей Новиков (посмертно), Лев Овалов, Юлиан Оксман, Петр Орешин (посмертно), Михаил Ошаров (посмертно), Андрей Панов (посмертно), Петр Парфенов (посмертно), Валерьян Переверзев, Борис Пилипенко (посмертно), Борис Пильняк (посмертно)[241], Дмитрий Пинес, Леонид Пинский, Григорий Померанц, Валентин Португалов, Юрий Пославский (посмертно), Валериан Правдухин (посмертно), Иван Приблудный (посмертно), Израиль Разин (посмертно), Николай Рождественский (посмертно), Борис Ручьев (Кривощеков)[242], академик Александр Самойлович (посмертно), Алексей Селивановский (посмертно), Галина Серебрякова[243], Николай Сетницкий (посмертно), Роман Сеф, Михаил Скачков (посмертно), Ярослав Смеляков, Наталья Столярова, Елена Тагер, Михаил Танич (Танхилевич), Александр Тарасов-Родионов (посмертно), Алибек Тахо-Годи (посмертно), Павел Толстой (посмертно), Раиса Торбан (Степанова), Герман Хохлов (посмертно), Борис Четвериков, Борис Чирсков, Вениамин Чисталев (посмертно), Борис Чичибабин (Полушин), Алексей Шадрин, Леонид Шемшелевич, Эдуард Шиллер (посмертно), Густав Шпет (посмертно), Зелик Штейнман, Юлиан Шуцкий (посмертно), Вольф Эрлих (посмертно), Григорий Юрьев (посмертно), Янкл Янкелевич (посмертно), Николай Янчевский (посмертно), Александр Энгельке;

кинорежиссер Александр Гавронский, киносценаристы Юлий Дунский, Валерий Фрид, кинооператор Владимир Нильсен (посмертно), артисты Кира Андроникашвили, Любовь Бабицкая, Евгения Гаркуша-Ширшова (посмертно), Йыван Кырля (Кирилл Иванов) (посмертно), Татьяна Лещенко (Лещенко-Сухомлина), директор «Мосфильма» Борис Бабицкий (посмертно), его заместитель Софья Соколовская (посмертно), начальник Главного управления кинопромышленности Борис Шумяцкий (посмертно);

художники Алексей Арцыбушев, Николай Бруни (посмертно), Александр Батурин, Дмитрий Беспахотный (посмертно), Петр Буинцев, Михаил Врангель, Лев Вязьменский (посмертно), Марк Гальперин (посмертно), Григорий Деконский (посмертно), Евгений Додонов, Рудольф-Александр Древин, Борис Друганов (посмертно), Лидия Дурново, Марк Житницкий, Адольфий Зайцев (посмертно), Юрий Зубов, Павел Ирбит (посмертно), Густав Клуцис (посмертно), Федор Коннов (посмертно), Лев Кропивницкий, Вера Кузнецова-Кичигина, Федор Лабренц (посмертно), Ева Левина-Розенгольц, Константин Максимов (посмертно), Евгений Манке, Алексей Мереков, Николай Миллер, Мария Минцлова (посмертно), Василий Михайлов (посмертно), Макар Молчанов (посмертно), Иван Монотов (посмертно), Мария Мыслина, Петр Нерадовский, Михаил Потапов, Адольф Пуренин (посмертно), Дора Рогальская, Артур Рудзит (посмертно), Федор Русецкий, Александр Северденко (посмертно), Владимир Смирнов (посмертно), Борис Смирнов-Русецкий, Израиль Тавровский (посмертно), Владимир Тимирёв (посмертно), Игорь Фегединг (посмертно), Григорий Филипповский, Паула Фрейберг (посмертно), Гюли (Галина) Цивирко, Яков Цирильсон (посмертно), Марк Чаусовский (посмертно), Эльза Швалбе, Иосиф Шванг (посмертно), Юрий Шеплетто, Исаак Шерман (посмертно), Иван Шубин (посмертно), Иван Щеглов, Георгий Яковлев (посмертно), Вильгельм Якуб (посмертно);

реставраторы Яков Богатенко (посмертно), Николай Чернышев;

искусствоведы Владимир Аслин (посмертно), Ольга Бубнова, Михаил Ильин, Михаил Косинский, Александр Мавроган (посмертно), Николай Малицкий (посмертно), Александр Миллер (посмертно), Елена Мроз, Алексей Некрасов (посмертно), Николай Померанцев, Карл Ринкус (посмертно), Людмила Розова, Федор Шмит (посмертно);

композитор Александр Варламов, пианист Федор Дидерихс.

1957

Январь

2 января. Запись в дневнике Сергея Дмитриева:

Из дел общественных отметить можно медленное наступление реакции «на идеологическом фронте». Прижимают театры, писателей, журналы. В ход пошли снова покаянные выступления на собраниях, признание в своих ошибках и т. д. (Отечественная история. 2000. № 3. С. 151).

5 января. В «Литературной газете» статья Корнелия Зелинского «Поэзия и чувство современности» (с. 1–3), где тенденциозно истолковано стихотворение Бориса Пастернака «Рассвет» и сделаны политические упреки поэту.

Вскоре после напечатания этой статьи Вяч. Вс. Иванов (Кома) публично не подал Зелинскому руки, о чем сам Зелинский 31 октября 1958 года (см.) не преминул рассказать в своем выступлении на писательском собрании, где с демонстративным энтузиазмом поддерживали решение исключить Пастернака из Союза писателей и вдобавок требовали выслать его из СССР.

8 января. В ответ на предложение Отдела культуры принято постановление Секретариата ЦК КПСС «Об ознакомлении видных советских писателей-беспартийных с Закрытым письмом ЦК КПСС „Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов“». В список допущенных вошли В. Ажаев, Б. Агапов, Вс. Иванов, В. Катаев, Б. Лавренев, Л. Леонов, Н. Погодин, С. Маршак, Б. Ромашов, Л. Соболев, Н. Тихонов, К. Федин, К. Чуковский, И. Эренбург, А. Арбузов, С. Антонов, В. Луговской, Г. Медынский, Г. Николаева, М. Светлов, В. Смирнов (Музыка вместо сумбура. С. 483).

В «Советской культуре» сообщение о том, что накануне, 7 января, Александр Герасимов «в связи с состоянием здоровья» (с. 3) ушел с поста президента Академии художеств СССР. И. о. президента (президентом с 1958 по 1962 год) стал Борис Иогансон.

Кстати, – замечает Михаил Золотоносов, – у кадровой замены 1957 г. был подтекст, для Герасимова исключительно обидный: он и Иогансон были врагами, поэтому на картине Иогансона «На старом Уральском заводе» (1937) фабриканту было придано портретное сходство с Герасимовым <…> Естественно, это обстоятельство было известно в художественной среде <…> (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 369).

9 января. Указами Президиума Верховного Совета СССР восстановлена национальная автономия балкарского, чеченского, ингушского, калмыцкого и карачаевского народов, упраздненная в 1943–1944 годах в связи с их депортацией в Среднюю Азию и Сибирь. Этим народам разрешено вернуться на Кавказ.

11 января. 4-е Главное управление Министерства здравоохранения СССР направляет в ЦК КПСС докладную записку с предложением подвергнуть Михаила Шолохова принудительному лечению от алкоголизма.

Обосновывая необходимость принудительных мер, профессор И. В. Стрельчук подчеркивает, что «дважды имел возможность видеть тов. Шолохова М. А., он крайне отрицательно относится к лечению. Он говорит, что по своей натуре „он парень неунывающий и мне выпивка не вредит. Это своего рода пищевой рацион“». 7 марта Секретариат ЦК КПСС принял решение «обязать т. Шолохова М. А. в соответствии с медицинским заключением провести специальное лечение в условиях строго больничного режима» (З. Бар-Селла. С. 246–247).

12 января. По обвинению в антисоветской агитации и пропаганде (ст. 58.10 УК) арестован поэт Леонид Чертков.

Леонида Черткова, – рассказывает Людмила Сергеева, – за громкие возмущения по поводу Венгрии, которые он позволял себе в институте и других местах, начали вызывать в КГБ, провели дома обыск, нашли по их понятиям антисоветские стихи. <…> Со всеми мансардовскими тоже беседовали под протокол – пытались шить им групповое антисоветское дело. Но все держались стойко, никого не предали, группового дела не вышло (Л. Сергеева. С. 56).

Потом, – вспоминает Валентин Хромов, – был суд на Каланчевке. Кошмарное событие. В сравнении с ним будущий всем известный суд над Бродским – просто детский сад. Здесь – тихая расправа, там – громкий пиар. <…> Потом распространилось мнение: «Так набирают очки на нобелевку» (В. Хромов // Зеркало. 2016. № 48).

Л. Чертков был осужден на 5 лет, срок отбывал в Дубравлаге (Мордовия), освобожден в январе 1962 года.

Не позднее 14 января. Решением президиума Московской писательской организации принят в члены Союза писателей Борис Слуцкий (рекомендации П. Антокольского, Н. Асеева, С. Щипачева) и из кандидатов в члены Союза писателей переведен Юрий Трифонов.

15 января. В «Литературной газете» (с. 3) извлечение из выступления А. Суркова на пленуме правления СП Украины «Всесторонне изображать жизнь»:

Некоторые мещане у нас ликвидацию культа личности поняли так, что теперь вся грязь, которую они держали у себя на задворках души, в дальней части своего сознания, может быть выплеснута в качестве, как говорится, высокого достоинства искренности, правдивости и роскошной непринужденности натуры. Рядом с законным уточнением многих вопросов, и, в частности, вопроса о том, всегда ли мы соблюдали ленинские нормы в проведении национальной политики в нашей стране, рядом с глубоко исторически прогрессивной постановкой этих проблем возникли и перегибы, когда люди с позиций защиты национальных прав и национальной культуры любого из братских народов Советского Союза соскакивали или в великодержавный шовинизм, или в буржуазный национализм.

И сейчас, когда справедливо ликвидируются последствия перегибов, имевших место в пору борьбы с космополитизмом, раздаются голоса о том, что вся эта борьба объяснялась чистым наваждением.

Нет, это не наваждение.

<…> Перегибы перегибами, но космополитизм был и продолжает оставаться на вооружении нашего врага. <…> Проблема борьбы с космополитизмом, равно как и проблема серьезной и длительной борьбы с рецидивами буржуазного национализма и великодержавного шовинизма, остаются по-прежнему жизненными.

Выходит первый номер журнала «Советский экран». Ответственный редактор Н. А. Кастелин, автор монографии «Белинский – литературный критик» (М.: Искусство, 1950).

16 января. Заведующий Отделом ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями Б. Н. Пономарев и заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. С. Рюриков извещают инстанции о том, что

в августе 1956 года писатель Б. Пастернак передал итальянскому издателю Фельтринелли рукопись своего романа. <…>

После беседы с ним Б. Пастернак частично согласился с критикой его книги и признал необходимым переработать ее. В связи с этим было бы целесообразно направить от его имени письмо или телеграмму итальянскому издателю с предложением возвратить рукопись.

О содержании обращения Пастернака к Фельтринелли и порядке отправки его адресату можно будет договориться с т. Лонго[244], прибывающим в Москву 17 января. Перед т. Лонго будет также поставлен вопрос о необходимости принять срочные меры по линии итальянских друзей в целях изъятия рукописи Пастернака и возвращении ее в СССР (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 603).

17 января. На соискание Ленинской премии выдвинуты романы «Усадьба Пуоджюнасов» А. Ю. Венуолиса, «Искатели» Д. А. Гранина, «Юрко Крук» П. С. Козланюка, «Журбины» В. А. Кочетова, «Сердца молодых» Э. Я. Крустена, «Русский лес» Л. М. Леонова, «Весенняя пора» Н. Е. Мордвинова, «Пушкин в изгнании» И. А. Новикова, «Клокотала Украина» П. И. Панча, «Встретимся на баррикадах» Ф. С. Пестрака, «Просвет в тучах» А. М. Упита, «Балтийское небо» Н. К. Чуковского, «На росстанях» Якуба Коласа; повести «Сирота» Н. И. Дубова, «Золотой ручей» Н. Г. Золотарева, «Заре навстречу» В. М. Кожевникова, «Испытательный срок» и «Жестокость» П. Ф. Нилина, «Не ко двору», «Тугой узел», рассказы «Падение Ивана Чупрова», «Ухабы» В. Ф. Тендрякова; сказка «Приключения Незнайки и его друзей» Н. Н. Носова; «Районные будни», «На переднем крае», «В том же районе», «Своими руками», «Трудная весна» В. В. Овечкина; пьесы «Золотая карета» Л. М. Леонова, «Крылья» А. Е. Корнейчука, «В добрый час!» В. С. Розова; сборник юмористических, сатирических рассказов и фельетонов Остапа Вишни, том 2-й. 1950–1955 гг.; сборник «Стихи 1945–1955 гг.» Д. И. Гулиа, стихи и поэмы С. Р. Кулачикова-Эллэя, Л. Н. Мартынова, Эдуардаса Межелайтиса, Мусы Джалиля, Я. В. Смелякова; монография «Александр Андреевич Иванов: Жизнь и творчество. Том I и II» М. В. Алпатова, книга «Мастерство Некрасова» К. И. Чуковского (см.: Литературная газета. С. 3).

Ольга Берггольц обращается с письмом в ЦК КПСС (копии в Ленинградский обком КПСС и партбюро Ленинградского отделения СП СССР), где признает ошибочными свои выступления об отмене партийных постановлений по вопросам литературы и искусства:

Надеюсь, что дальнейшей своей работой, смысл которой для меня состоит только в служении народу и партии, я докажу, что эта моя ошибка была лишь случайной (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 620).

19 января. В «Правде» речь Н. С. Хрущева на состоявшемся 17 января приеме в посольстве КНР, где сказано:

В нашем понимании «сталинист», как и сам Сталин, неотделимы от великого звания коммуниста. <…> Мы критиковали Сталина не за то, что он был плохим коммунистом. Мы критиковали его за некоторые отклонения, отрицательные качества, за то, что он допустил серьезные ошибки. <…> как говорится, дай бог, чтобы каждый коммунист умел так бороться, как боролся Сталин (с. 2).

Не позднее 21 января. В докладной записке министра культуры СССР Н. А. Михайлова о влиянии «буржуазной идеологии» на художественную интеллигенцию Москвы и Ленинграда, в частности, сказано:

В состав нового правления Московского союза советских художников в октябре 1956 г. были избраны такие живописцы и искусствоведы, которые в течение многих лет отстаивали формалистические взгляды (О. М. Бескин, Р. Р. Фальк, П. В. Кузнецов, В. В. Рождественский, А. А. Каменский).

Используя справедливое недовольство художников недостатками в области нашего искусства, поднявшие голову формалистические элементы пытаются возглавить творческие союзы и навязать им свою ошибочную программу.

Ряд художников и критиков открыто выступил и против партийного и государственного руководства искусством. На собрании московских художников в октябре 1956 г. критик В. И. Костин с возмущением сказал: «Неужели нужны еще чиновники, стоящие над творческими союзами!» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 606).

21 января [245]. Чтобы оттянуть итальянскую публикацию «Доктора Живаго», Гослитиздат наконец заключает с Борисом Пастернаком договор на издание романа. Первое упоминание об этом – еще в дневниковой записи Лидии Чуковской от 3 января:

Она <А. А. Ахматова> обедала в Переделкине у Бориса Леонидовича. Роман его все-таки будет печататься! Слава Богу. В Гослите. Подписан договор. Борис Леонидович объявил Анне Андреевне, что он счастлив – да, да, вообще совершенно счастлив. Во всех отношениях (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 234).

Впрочем, комментируя начатую редакторами работу по «излечению» романа, Пастернак 7 февраля в письме главному редактору Гослитиздата А. И. Пузикову заявил:

я не только не жажду появления «Живаго» в том измененном виде, который исказит или скроет главное существо моих мыслей, но не верю в осуществимость этого издания и радуюсь всякому препятствию (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 204).

22 января. Отдел культуры ЦК КПСС в своей докладной записке сообщает, что

Гослитиздату было рекомендовано отказаться от издания романа В. Дудинцева в связи с идейными недостатками этого произведения. Издательству «Молодая гвардия» было разрешено выпустить этот роман тиражом 30–50 тыс. экз. с тем, чтобы лишить демагогических элементов поводов для утверждений о том, что роман В. Дудинцева «запрещен». <…>

Однако бюро ЦК ВЛКСМ приняло решение не выпускать отдельным изданием роман В. Дудинцева. Как сообщил т. Шелепин, бюро ЦК ВЛКСМ исходило из того, что молодежь не поймет, почему роман, подвергнутый критике, издается в молодежном издательстве.

Тем не менее,

Отдел культуры ЦК КПСС считает, что выпуск романа В. Дудинцева небольшим тиражом с верным по направлению предисловием автора был бы целесообразен. <…> Передача романа для выпуска в другое издательство вызвала бы новые нежелательные разговоры (Там же. С. 613).

Компромисс был найден, и роман «Не хлебом единым» выпустило издательство «Советский писатель» 30-тысячным тиражом.

26 января. В «Литературной газете» отчеты об отчетно-выборных партсобраниях писателей Москвы и Ленинграда.

В Москве с отчетным докладом выступил В. Сытин, подвергший резкой критике роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», рассказ Д. Гранина «Собственное мнение», стихотворение Е. Евтушенко «И другие», поэму С. Кирсанова «Семь дней недели», а также выступление О. Берггольц, «в котором ревизовались постановления ЦК по идеологическим вопросам». «Главный наказ, который мы должны сделать себе, – это держать идеологический порох сухим», – заявил Е. Долматовский, осудивший роман В. Дудинцева и особенно выступление К. Паустовского в его защиту. Роман «Не хлебом единым» критиковали также М. Гус, В. Тевекелян и др.

В Ленинграде (21 января) основными объектами критики явились выступление О. Берггольц и речь К. Симонова на Всесоюзном совещании заведующих кафедрами советской литературы.

О. Берггольц в своем письме в партийную организацию признала правильность критики в ее адрес.

В. Кетлинская, не присутствовавшая на собрании из‐за болезни, просила огласить ее письмо. В нем она сообщала о своем отношении к ряду принципиальных вопросов, обсуждавшихся на последних партийных собраниях, а также к роману «Не хлебом единым». Однако ее заявление не удовлетворило собравшихся. В письме не чувствуется искреннего признания В. Кетлинской своих ошибок (с. 3).

29 января. Выпущен фильм Александра Алова и Владимира Наумова «Павел Корчагин» – вторая по счету экранизация романа Николая Островского «Как закалялась сталь» с Василием Лановым в заглавной роли.

31 января. Военная коллегия Верховного суда СССР отменяет приговор в отношении участников так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» от 11 июня 1937 года за отсутствием состава преступления. М. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, И. Э. Якир, А. И. Корк, Р. П. Эйдеман и другие реабилитированы посмертно.

В «Литературной газете» отчет о пленуме правления Московской писательской организации, озаглавленный «Поэзия в 1956 году». С докладом выступил Лев Ошанин, который, положительно оценив творчество Л. Мартынова, Н. Заболоцкого, В. Луговского, В. Казина, Е. Винокурова, Евг. Евтушенко, Я. Смелякова и других, в частности заявил:

Едва ли не единственный член Союза писателей, продолжающий жить как бы в башне из слоновой кости, – это Б. Пастернак. Он предпочитает четыре стены своей комнаты общению с людьми. Жалко крупного художника, автора «Лейтенанта Шмидта», обрекшего себя на одиночество, ушедшего в своеобразную «внутреннюю эмиграцию» (с. 1).

На киностудии «Мосфильм» партийное собрание, на котором обсуждается письмо ЦК КПСС «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов».

Судя по протоколу собрания, острой критике, наряду с кинорежиссерами А. Роомом (фильм «Сердце бьется вновь») и Михаилом Швейцером (фильм «Саша выходит в люди»)[246], подвергнуты и литераторы:

Публицист Тарсис написал объемистое исследование (100 п. л.), в котором продолжает опровергать марксизм. Не так давно писатель Пастернак написал контрреволюционный роман „Доктор Живаго“. Ошибочные взгляды писателя Константина Симонова становятся почти знаменем советской литературы (Кинематограф оттепели. 1998. С. 71).

Январь. В ограниченное распространение поступает первый номер журнала «Америка», издание которого было прекращено в 1948 году.

В Гослитиздате подписана к печати книга избранных стихотворений Бориса Пастернака с его вступительным очерком «Люди и положения».

Больше года, – 29 июня пишет Б. Пастернак А. Синявскому, – шла подготовка и составление моих избранных стихотворений. Над книгой живо и плодотворно поработал составитель Н. В. Банников, а я написал для нее биографическое вступление <…> Долго верили, что книга будет издана. Я редко, периодами, и очень слабо разделял эту веру. Но нынешняя обстановка ничего от этих вероятий не оставила. Книги не напечатают, так же как и «Доктора Живаго», романа в прозе, об издании которого тоже была речь (Б. Пастернак. Т. 10. С. 235).

Пастернак не ошибся: оба эти издания не были осуществлены.

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) статья Валерии Герасимовой «Живое единство», где о романе «Не хлебом единым», ранее публиковавшемся в том же журнале, сказано, что В. Дудинцев объемно вылепил фигуры «моральных отщепенцев», но,

к сожалению, не сумел, как мне кажется, раскрыть образы их непримиримых противников, воплощающих ведущие принципы нашей жизни, – академика Флоринского, Галицкого и других – с той художественной полнотой и силой, как они того, конечно, заслуживают (с. 257).

В «Знамени» (№ 1) роман Натальи Ильиной «Возвращение» (окончание – № 4). В «Октябре» (№ 1) статья Вл. Баскакова «О смелости подлинной и мнимой» – резкая критика рассказа Д. Гранина «Собственное мнение», а заодно повестей С. Залыгина «Свидетели» и М. Бременера «Пусть не сошлось с ответом», романа О. Черного «Опера Снегина».

В «Звезде» (№ 1) поэмы Владимира Луговского «Берлин-1936», «Москва-1956».

В «Технике – молодежи» (№ 1) научно-фантастический роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» (продолжение №№ 2–6, 8, 9, 11).

Февраль

2 февраля. Заведующий Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Д. Казьмин и инструктор этого отдела М. В. Колядич направляют в инстанции записку «О создании Союза писателей РСФСР», где сказано, что

это положительно скажется на творческом процессе в республике, явится большим политическим фактом, поможет устранить ненормальное положение литераторов РСФСР в Союзе писателей СССР» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 617).

Не позднее 5 февраля. В ЦДРИ первая выставка работ 26-летнего ленинградского студента Ильи Глазунова.

Как указано в информационном письме заместителя заведующего отделом науки и культуры Московского горкома КПСС Е. Соловьевой,

идею выставки подали Яков Флиер (пианист), Б. Филиппов (директор ЦДРИ) и члены правления ЦДРИ Б. Ефимов и О. Лепешинская. Выставка не согласована с МОСХом и Главным управлением ИЗО Министерства культуры и другими организациями, в т. ч. с Б. В. Иогансоном – учителем Глазунова, в то время как известно, что персональные выставки студентов, как правило, не проводятся.

Дирекция института им. Репина и тов. Б. В. Иогансон, когда узнали, что открылась выставка Глазунова, возмутились этим вопросом (И. Глазунов. С. 684).

Никогда, – говорит годы спустя Глазунов, – не забуду море людей, пришедших на открытие выставки никому не известного ленинградского студента-дипломника. Волны зрителей, как прибой, нарастали с каждым днем. А в день обсуждения выставленных мною работ накатил просто «девятый вал», для укрощения которого была вызвана конная милиция. Я пребывал словно в полусне – все происходящее казалось мне миражом. <…>

К сожалению, эта моя первая атака на великую ложь официального искусства сегодня старательно замалчивается нашими искусствоведами. Очевидно, потому, что мне были чужды в одинаковой степени как догматы соцреализма, так и великая ложь и террор авангарда «передового коммунистического искусства». <…> Мое инакомыслие и моя неожиданная выставка сделали меня, как отмечали тогда многие западные газеты, «первым диссидентом» (И. Глазунов. С. 678, 679).

Я очень хорошо помню, – 28 июня 1962 года на заседании редколлегии «Литературной газеты» вспоминал Валерий Косолапов, – как об этой выставке страшно гневно говорил непосредственный учитель Глазунова Б. В. Иогансон, когда накануне съезда художников в ЦК собирали группу художников, чтобы поговорить о предстоящем съезде. (Вел тогда заседание Шепилов…) Я помню, как яростно, гневно топтал эту выставку Иогансон, открытую Глазуновым без ведома и вопреки желанию руководства Союза художников (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Кн. 2. С. 164–165).

В течение следующих пяти лет у Глазунова не было ни одной выставки, и ни одна его картина не была приобретена государственной закупочной комиссией.

Чем живет художник? – задавал риторический вопрос В. Косолапов. – Живет он тем, что пишет портреты дипломатов, жен дипломатов, отпрысков дипломатов и разных иностранных гостей, посещающих Советский Союз. Эти иностранные гости больше о нем знают, чем советские люди.

Все это идет через Министерство иностранных дел, а квартира, где мы были, и мебель с бирками хозо МИДа. Потому что там, где он жил, он сказал, что в таких условиях я иностранцев принимать не могу и рисовать не буду. Его снабдили служебным удостоверением МИДа, и он в квартире, снимаемой МИДом, принимает иностранцев и рисует портреты. (За портреты он берет 80–100 рублей в новых деньгах.) (Там же. С. 165)

5–6 февраля. Передавая французской переводчице Жаклин де Пруайар «машинопись из „Нового мира“ с небольшой авторской правкой» (Б. Пастернак. Т. 4. С. 655), Борис Пастернак поручает ей хлопоты по изданию романа «Доктор Живаго» во Франции.

В начале февраля, – говорит Иван Толстой, – Жаклин отнесла два тяжеленных тома <…> во французское посольство в Москве, где работала ее знакомая Анастасия Дурова, и та, безусловно нарушая внутренние правила, отослала «Живаго» в Париж дипломатической почтой, которую КГБ не контролировал (по крайней мере, официально). К середине февраля секретный груз добрался до рю Френель, парижского семейного дома Жаклин <…> (И. Толстой. С. 122).

6 февраля. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР реабилитирован Александр Солженицын.

Под давлением партийного руководства, стремящегося предотвратить или хотя бы задержать издание «Доктора Живаго» в Милане, Борис Пастернак написал Дж. Фельтринелли:

В нашем государственном издательстве настаивают, чтобы я отправил Вам телеграмму с просьбой задержать итальянское издание моего романа до времени его издания здесь в отредактированном виде. Я предложил бы Вам предельный срок, к примеру, в шесть месяцев. Подчинитесь этой отсрочке, если это не противоречит Вашим планам, и дайте телеграмму в ответ не мне, а по адресу издательства: Москва. Новая Басманная 19. Гослитиздат (Б. Пастернак. Т. 10. С. 201).

Подписан к печати первый номер журнала «Творчество» как органа Союза советских художников. Главный редактор Еремия Меликадзе.

Не позднее 8 февраля. Из студенческого дневника Ромэна Назирова:

«Детали» из МГУ. Прошла дискуссия о романе Дудинцева. Старенький профессор делал доклад о художественных особенностях романа «Не хлебом единым». Студенты послушали, послушали – да и взбунтовались. К черту художественные особенности, нам нужен идейный смысл романа! Началась ругань, начались выступления, и профессора принялись постепенно смываться. Дискуссия страшно затянулась. Все выступления носили острый, яростный характер. Книгу превозносили за ее остроту, за ее «революционность». На трибуне появился растерянный Дудинцев. Очевидцы свидетельствуют, что очень мямлил и «держался трусливо». Он говорил, что его не так поняли, что он не то хотел сказать в своей книге, что его «революционность», короче говоря, преувеличена. В конце концов студенты освистали Дудинцева! Ни больше, ни меньше. Выступил один поляк, очень способный парень, которого называют «будущим Белинским» (если не ошибаюсь, дискуссия происходила у филологов МГУ). Этот молодой поляк сказал, что поражен выступлением Дудинцева. Можно ли назвать писателем такого советского писателя, который оправдывается и извиняется за то, что написал книгу, разоблачающую бюрократов и приспособленцев? Это было громовое выступление. Дискуссия длилась до 5 часов утра. На другой день все, кто не читал роман, кинулись искать в библиотеке «Новый мир» №№ 8–10. Но ректорат опередил студентов: «Новый мир» с романом перестали выдавать, говоря, что он занят. Студенты МГУ написали Дудинцеву уничтожающее письмо (Р. Назиров. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 83).

15 февраля. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Павел Васильев. И. М. Гронский вспоминал:

Однажды я встретился на партконференции Краснопресненского района с поэтом А. Безыменским, сказал:

– Саша, я ставлю вопрос о реабилитации Павла Васильева.

– Как? Этого бандита!

– Тебе не стыдно бросаться такими словами?

– Пашка будет реабилитирован через мой труп!

Позвонил Елене Усиевич, она отреагировала:

– Иван Михайлович! Побойтесь Бога! Это же контрреволюционер, антисоветчик, а вы хотите поднять вопрос о реабилитации!

– Елена Феликсовна, нам с вами говорить больше не о чем! – я повесил трубку (С. Гронская. С. 57).

Три характеристики – от И. М. Гронского, Б. Л. Пастернака и Г. А. Санникова – решили дело.

19 февраля. Анна Ахматова подписывает с Гослитиздатом договор на издание книги «Стихотворения».

В правах члена СП СССР восстановлен Николай Вирта, исключавшийся в 1954 году из Союза писателей «за поступки, не совместимые с высоким званием советского писателя».

20 февраля. В «Крокодиле» (№ 5. С. 10–11) фельетон И. Рябова «Про смертяшкиных», в издевательском тоне трактующий главным образом публикацию стихов М. Цветаевой в «Литературной Москве» и вступительную статью И. Эренбурга к этой публикации.

«Литературная Москва», – в феврале написал Э. Казакевич в редакцию журнала «Крокодил», – и впредь будет считать своим долгом содействовать в духе решений XX съезда партии реабилитации ушедших от нас, забытых и оклеветанных литераторов, восстановлению поруганных литературных репутаций. Выступление тов. Рябова мы не можем истолковать иначе как стремление остановить, задержать плодотворные и необратимые процессы в нашей общественной жизни (Э. Казакевич. Слушая время. С. 389).

Письмом кандидату в члены Президиума и секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шепилову откликнулся на этот фельетон Илья Эренбург:

<…> Месяц тому назад я долго беседовал с товарищами Сусловым и Поспеловым, которые меня заверяли в том, что с «администрированием» у нас покончено, что всем писателям предоставлена возможность работать и что не может быть речи о поощрении какой-либо групповщины. Вот что происходит на самом деле. <…> Вскоре после этого появилась грубая статья Рябова в «Крокодиле» под названием «Смертяшкины», поносящая память Цветаевой и упрекающая меня за предисловие. Статья Рябова не литературная критика, а пасквиль. Наши поэты самых разных литературных течений – Твардовский, Маршак, Луговской, Исаковский, Щипачев, Антокольский, К. Чуковский и другие, написали в «Литературную газету» протест против статьи Рябова. Протест этот не был напечатан. Мало того, не только «Литературная газета» в отчете с собрания прозаиков, но и «Правда» – орган ЦК – выступили с нападками на Цветаеву и на мое предисловие. <…> Если руководство ЦО и ЦК становятся на сторону одного литературного течения против другого, то мне остается сказать, что заверения товарищей Суслова и Поспелова не подтверждаются действительностью. Мне было бы весьма тяжело видеть, что писателям, не разделяющим литературные оценки Рябова, Кочетова и их друзей, закрыт рот и что они должны отстраниться от участия в культурной жизни страны. Я надеюсь, что Вы как руководитель идеологического отдела ЦК рассмотрите поднятые мною два вопроса и примете справедливое решение (И. Эренбург. «На цоколе историй…». Т. 2. С. 431, 432).

Письмо И. Эренбурга было оставлено без внимания.

21 февраля. Дж. Фельтринелли получает подписанную Борисом Пастернаком телеграмму с просьбой отложить выпуск романа на итальянском языке до сентября.

22 февраля. В ЦДРИ выставка малоизвестных рисунков Сергея Эйзенштейна к фильмам «Иван Грозный» и «Александр Невский».

22–23 февраля. За несколько дней до открытия Первого всесоюзного съезда советских художников в Отделе культуры ЦК КПСС проходит совещание художников, в котором принимает участие 141 человек: секретари ЦК П. Н. Поспелов, М. А. Суслов, Д. Т. Шепилов, ответственные работники ЦК, секретари обкомов КПСС, министр культуры СССР Н. А. Михайлов, начальник ГлавПУРа А. С. Желтов и др.

Выступая на совещании, скульптор Евгений Вучетич недоумевал:

Критик <В. И.> Костин на заседании Министерства культуры СССР в присутствии тов. Молотова предложил освободить наше искусство от руководства государством и партией. <…> Нас удивляет, что партийная организация МОССХ, да и правление МОССХ, не удосужились до сих пор обсудить антипартийную вылазку Костина. Спрашивается, как же могло случиться, что за последние годы в Московском союзе создалась такая нездоровая обстановка? Как могло случиться, что в столичном коллективе, который состоит из здоровых прекрасных художников, была попытка отстранить партию от руководства искусством? (цит. по: В. Воловников. С. 10–11).

Не позднее 23 февраля. Выходит первый номер журнала «Москва» (подписан к печати 2 февраля). Главный редактор – Николай Атаров.

25 февраля. В Ницце умер Марк Александрович Алданов (род. в 1886).

28 февраля. Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства сообщает, что для дальнейшего обсуждения отобраны роман «Русский лес» Леонида Леонова, цикл стихотворений «Моабитская тетрадь» Мусы Джалиля, «Районные будни» и другие очерки Валентина Овечкина, литературное исследование «Мастерство Некрасова» Корнея Чуковского (см.: Литературная газета. С. 3).

В «Литературной газете» статья «Америка без прикрас» Александра Казем-Бека, который 38 лет прожил в эмиграции, сначала во Франции, а затем в США, где был профессором русской литературы в Коннектикутском колледже, а теперь принял решение возвратиться в Советский Союз. В статье сообщается:

В Соединенных Штатах немало больших писателей, выдающихся ученых и замечательных музыкантов (последние, между прочим, – почти сплошь родившиеся в Европе эмигранты <…>). И все же Соединенные Штаты так и не создали своей самобытной, подлинно национальной культуры (с. 4).

Протестуя против такого «приговора», Илья Эренбург направил письмо в редакцию «Литературной газеты», но его отказались печатать. Тогда Эренбург напрямую обратился к секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шепилову, после вмешательства которого письмо все-таки было опубликовано 23 марта – впрочем, с комментарием: «Печатая письмо Ильи Эренбурга, редакция не видит достаточных оснований для такой оценки статьи А. Казем-Бека» (с. 4). А главный редактор «Литературной газеты» Всеволод Кочетов, 15 апреля направляя Шепилову письма читателей, поддерживающих А. Казем-Бека, присовокупил, что Эренбург

не считает нужным со своими статьями и письмами обращаться (как это обычно делают литераторы) непосредственно в редакцию газеты, а обращается в ЦК КПСС как в почтовое отделение (Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 270).

Решением секретариата правления СП создана комиссия по литературному наследию Осипа Мандельштама в составе А. Ахматовой, Н. Мандельштам, З. Паперного, А. Суркова, Н. Харджиева, Е. Хазина, И. Эренбурга.

28 февраля – 7 марта. В Москве проходит I Всесоюзный съезд советских художников[247], учредивший Союз художников СССР. Его первым секретарем избран Константин Юон.

Незадолго до съезда, 2 февраля, в «Литературной газете» напечатана статья Бориса Полевого «Раздумья на выставке» (с. 3), в которой наряду с пространным восхищением работами художника-анималиста Евгения Рачева попутно были критически задеты репродукции картин «Тройка» Александра Герасимова и «В новую квартиру» Александра Лактионова.

Без обиняков о ведущих представителях соцреализма несколькими месяцами раньше в статье «Накануне съезда» (Искусство. 1956. № 3) высказался ответственный секретарь Московского союза советских художников Аркадий Гиневский:

Такие художники, как А. Герасимов, В. Ефанов, Д. Налбандян, И. Тоидзе и некоторые другие, работы которых провозглашались образцами следования традициям русской школы, а на самом деле порывали с лучшими из этих традиций, уводили советское искусство в сторону от великих заветов русской школы (с. 23)[248].

Как вспоминает Андрей Турков,

присутствовавший на съезде секретарь ЦК КПСС Д. Т. Шепилов произнес речь, понятую слушателями как проявление новых, более либеральных веяний» (А. Турков. Что было на веку… С. 171).

Председатель правления Ленинградского Союза советских художников Иосиф Серебряный в содокладе о живописи предложил:

если бы в наших художественных музеях мы показывали в определенной пропорции наиболее яркие образцы формалистического искусства 20‐х годов – Татлина, Малевича, Кандинского, Филонова и ряда других, мы бы не совершили ошибки и, может быть, прояснили некоторые нездоровые головы, млеющие перед «новым» искусством Запада (Материалы Первого Всесоюзного съезда советских художников. С. 74).

Вполне по тем временам либеральной была и принятая съездом резолюция: метод социалистического реализма

предусматривает общность идейных и политических воззрений художников. Однако эта общность не только не исключает, но и предполагает многообразие и богатство жанров, форм, стилей, средств художественного выражения, определяемых особенностями творческой индивидуальности художника (Там же. С. 348).

Февраль. Здание московского Манежа, где долгие годы располагался правительственный гараж, передано городу под Центральный выставочный зал для проведения Юбилейной Всесоюзной художественной выставки.

В феврале впервые с 1930‐х годов открылась квартирная выставка в Москве. Ее устроителем был художник Игорь Куклис. Свидетельствует Валентин Хромов:

На улице Чаплыгина около Покровских ворот в квартире физика Валентина Рокотяна, с февраля по апрель и по май на эту выставку стояла очередь по всей лестнице и выходила даже на улицу. Когда я выходил из метро «Площадь Дзержинского», «Лубянка» нынешняя, то там уже спрашивали, а где выставка? Стояла картонная коробка, на которой было написано «На краски», и туда клали деньги, и на эти деньги друзья Куклиса очень долго гуляли. Все стены были увешены в три ряда работами. Результаты творчества 55–57‐го года все были на этой выставке от пола до потолка. Был вечер поэта Красовицкого, были академик Ландау, Лившиц академик, его секретарь. Они там сели с трех часов до 12-ти ночи, все смотрели и открывали рот. Ландау говорил: «Я люблю стихи Лермонтова, но то, что я слышал сегодня, меня потрясло». Выставка была довольно смелой по тем временам (цит. по: М. Уральский. Избранные, но незванные. С. 84–85).

Журналы в феврале

В «Коммунисте» (№ 3; февраль) редакционная статья «Партия и вопросы развития советской литературы и искусства», где подчеркивается, что постановления ЦК партии 1946–1948 годов по вопросам литературы и искусства

сыграли огромную роль в дальнейшем развитии художественного творчества по пути социалистического реализма. <…> Атаки на постановления ЦК из враждебного нам лагеря, склонность некоторых наших товарищей представить их устаревшими, не отвечающими требованиям нового периода – все это рассыпается в прах при беспристрастном и объективном анализе[249] (с. 15).

Речь в статье идет также об ошибках журнала «Новый мир», опубликовавшего роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», рассказ Д. Гранина «Собственное мнение», поэму С. Кирсанова «Семь дней недели», и о неверных положениях статьи А. Крона «Заметки писателя», напечатанной в сборнике «Литературная Москва», № 2. Там же:

Кое-кто неправильно толкует призыв партии поднять бичующую силу нашей сатиры до уровня гоголевской и щедринской. Забывается при этом, что сатира Гоголя и особенно сатира Салтыкова-Щедрина была направлена на расшатывание основ существовавшего тогда строя.

Тогда как

цель нашей сатиры – беспощадное осмеяние всего мешающего движению народа к коммунизму, то есть утверждение советского строя путем критики недостатков (с. 21).

В «Неве» (№ 2) статья Льва Плоткина «Богатство советской литературы», где сказано:

У нас и до сих пор появляются статьи, в которых подсчитывается, сколько пьес на тему об интеллигенции написано и сколько драматических произведений о рабочем классе поставлено на сцене. Конечно, для чиновного отчета важны эти цифры, но при чем здесь искусство? Неужели то обстоятельство, что будет написано еще несколько десятков слабых пьес о рабочем классе, доставит радость кому-нибудь, кроме чиновничьего сердца?! (с. 190–191).

Эта статья <…> – указывает Андрей Тюрин, – получила отповедь со стороны руководства города, была названа «опасным явлением», вызвавшим в областном и городском комитетах «серьезную тревогу» (А. Тюрин. С. 69).

В «Знамени» (№ 2) цикл стихов Бориса Слуцкого «Давным-давно». В «Москве» (№ 2) стихи Бориса Слуцкого «Мы, раненые корпуса „Один“», «О погоде», «Лошади в океане». В «Иностранной литературе» (№ 2) пьеса Бертольта Брехта «Добрый человек из Сезуана».

Март

5 марта. В «Литературной газете» двухподвальная статья Дм. Еремина «Заметки о сборнике „Литературная Москва“» (с. 2–3), где отмечается, что во втором выпуске этого издания возобладали «недуг мелкотемья» и «недуг уныния» (с. 2), «тенденция нигилизма, одностороннего критицизма в оценках и в отношении ко многим коренным явлениям и закономерностям нашей жизни» (с. 3).

Особенно резкой критике подвергнут рассказ Александра Яшина «Рычаги», походя охаяна статья Александра Крона «Заметки писателя», осуждены стихи Николая Заболоцкого, Марины Цветаевой, Семена Кирсанова, Конст. Ваншенкина, Юлии Нейман и Якова Акима.

Они, эти произведения, – издержки, а не завоевания советской литературы на ее едином с партией и народом трудном и сложном, но победоносном, героическом пути[250] (Там же).

Читал ублюдочную статью Е. Ну их всех к чертовой матери! Надо делать свое дело», – 14 марта в письме Э. Казакевичу откликнулся на эту статью К. Паустовский (http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/letters/letter-284.htm).

5–8 марта. На пленуме правления Московской писательской организации, открывшемся вступительным словом К. Федина[251], с докладом «О некоторых проблемах развития прозы» выступил Д. Еремин, который подчеркнул:

К сожалению, в прошлом году появились и такие произведения, в которых авторы не нашли своей правильной позиции, не учли обобщающей силы искусства, не сумели с реалистической полнотой решить поставленные перед собой идейно-творческие задачи. Это прежде всего роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» и рассказ Д. Гранина «Собственное мнение», опубликованные в «Новом мире», рассказы А. Яшина «Рычаги», Н. Жданова «Поездка на родину», Ю. Нагибина «Свет в окне», появившиеся во втором сборнике «Литературной Москвы». <…> Причины таких срывов надо искать в идейной незрелости этих писателей, оказавшихся несостоятельными, когда перед ними встали сложные вопросы жизни, в слабости мастерства, особенно проявившейся в обрисовке положительных героев (Литературная газета. 19 марта. С. 1).

На пленуме, – как сказано в отчете «Литературной газеты», – завязались длительные споры вокруг произведений, помещенных в сборнике «Литературная Москва», опубликованной в «Литературной газете» статьи Д. Еремина об этом сборнике и романа В. Дудинцева «Не хлебом единым» (с. 1).

Сборник «Литературная Москва» наиболее последовательно защищал один из его редакторов В. Каверин[252]. Отдельные положения, высказанные В. Кавериным, поддержали Л. Чуковская, М. Алигер, С. Кирсанов, А. Турков. Резко критически о «Литературной Москве» и романе В. Дудинцева высказались Г. Бровман, З. Кедрина, М. Алексеев, Б. Бялик, Н. Чертова.

В прениях в поддержку В. Дудинцева высказались также Е. Евтушенко, Ф. Вигдорова, Л. Кабо; с осуждением романа – Х. Аджемян. Ю. Бондарев, Б. Галин, А. Коптяева, В. Сафонов, Г. Серебрякова[253], В. Тевекелян, Т. Трифонова, Л. Якименко.

Дважды выступивший на пленуме В. Дудинцев попытался защитить свой роман, назвав его критиков «паникосеятелями»[254]. Ему возражали П. Федоров («Появилась „чернящая“ литература, но она быстро закончит свое печальное существование»), О. Писаржевский («<…> Дудинцев приходит к ложному убеждению, что борьба с бюрократизмом начинается с его произведения»), М. Прилежаева («Слушая выступление Дудинцева, я все время ждала, что он скажет что-то светлое, доброе, обращенное к молодежи, с чем после этого захочется идти на трудовые подвиги, но этого я так и не услышала») (с. 3).

8 марта с ответом на речь В. Дудинцева от имени редколлегии «Нового мира» выступил К. Симонов:

Мне неоднократно приходилось отстаивать ту точку зрения, что при всех недостатках романа Дудинцев писал его с добрыми намерениями. Но вот в той позиции, которую занял здесь Дудинцев в своем выступлении, я этих добрых намерений не усматриваю. Больше того, в этом выступлении я усматриваю дурное намерение. Оно состоит в том, чтобы под внешним покровом смелости уйти от прямого, по-настоящему смелого и требующего действительного гражданского мужества ответа на вопрос – что в романе, вопреки основному замыслу автора (а я хочу продолжать в это верить), оказалось работающим не в ту сторону? <…>

Мне кажется, что Дудинцев до конца, глубоко не задумался над тем, что к полному коммунизму есть только один путь – через диктатуру пролетариата, со всеми вытекающими из нее последствиями, о которых нам нет причин застенчиво умалчивать, ибо писатель социалистического общества не тяготится, а гордится тем, что он работает под руководством партии, не стыдится, а гордится тем, что он полностью и безраздельно ставит себя на службу интересам народа, осуществляемым в форме диктатуры пролетариата, и сознательно отвергает в своем творчестве то случайное, наносное, что могло бы в том или ином случае работать вопреки интересам этой диктатуры (с. 3).

И тут, – вспоминает В. Дудинцев, – я потерял сознание (В. Дудинцев. С. 99).

Оценивая это выступление, важно иметь в виду, что на К. Симонова было оказано беспрецедентное, даже по тем временам, давление. С ним дважды встречались секретари ЦК КПСС П. Н. Поспелов и Д. Т. Шепилов, требуя, чтобы он дал «развернутую критику романа Дудинцева и его речи на пленуме». И только после второй беседы в ЦК, состоявшейся 7 марта, Симонов, как сказано в докладной записке Шепилова, дрогнул,

заверил нас, что без всяких колебаний, по своей личной глубокой убежденности выступит на Пленуме и подвергнет суровой критике Дудинцева, речь которого вызывает у него искреннее возмущение (В. Огрызко. Охранители и либералы. Кн. 1. С. 413).

Тем не менее эта речь К. Симонова была понята современниками как прямое предательство – см. написанное тогда же, но опубликованное только в 1989 году стихотворение Евгения Евтушенко «Письмо одному писателю» (май 1957):

Опять вы предали. Опять не удержались.

Заставила привычка прежних лет,

и как бы вы теперь ни утешались,

замкнулся круг. Назад возврата нет.

Не много ли скопилось тяжких грузов

на совести? Как спится по ночам?

Я понимаю бесталанных трусов,

но вам – чего бояться было вам?

Бывали вы талантливо трусливы.

Вы сами вдохновлялись ложью фраз,

и, располневший, но еще красивый,

с достоинством обманывали нас.

Но потеряла обаянье ложь.

Следят за вашим новым измененьем

хозяева – с холодным подозреньем,

с насмешливым презреньем – молодежь.

(Е. Евтушенко. Первое собрание сочинений. Т. 1. С. 353)

8 марта. Из дневника Сергея Дмитриева:

Над стилягами принято у нас смеяться. Но следовало бы задуматься. Постепенно именно эти как бы и странные фигуры становятся героями нашего времени. В них выражается (пусть крикливо, часто безвкусно и подражательно) желание обрести свой внешний облик, перестать быть людьми как все, стертыми людьми. <…> Зеленые пиджаки и яркие галстуки – протест против стертого стандарта советского общества строителей будущих идеальных общественных строев. <…> Чего они хотят, это и самим им неясно. Но чего они не хотят, против чего фрондируют, кого хотят эпатировать всем своим обликом – это они понимают, чуют всем нутром своим (Отечественная история. 2000. № 3. С. 154).

13 марта. Подписан к печати последний прижизненный сборник Бориса Пастернака «Стихи о Грузии; Грузинские поэты: Избранные переводы» (Тбилиси: Заря Востока).

14 марта. Илья Эренбург как член комиссии по наследию Б. Пильняка обращается к ее председателю Николаю Погодину с предложением включить в состав планируемого трехтомника Пильняка «Повесть о непогашенной луне» – «если это не встретит трудностей» (И. Эренбург. «На цоколе историй…». С. 430).

Трудности, надо полагать, возникли, так что «Повесть о непогашенной луне» будет опубликована в журнале «Знамя» только в 1987 году (№ 12), а трехтомник Пильняка выйдет лишь в 1994 году.

Умер Николай Дмитриевич Телешов (род. в 1867).

16 марта. Степан Эрьзя обращается к председателю Совета министров СССР Н. А. Булганину с письмом, где сказано:

Всю свою жизнь я трудился как скульптор.

Мною создано более 3000 произведений скульптуры, которые находятся во многих городах нашей родины и за рубежом.

Мне 80 лет. У меня хранится около двухсот моих скульптурных работ.

Прошу принять их от меня в дар нашему народу и моей любимой родине.

Желательно, чтобы коллекция не была разрознена и помещена в Русский музей (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 640).

В ответ на это письмо министр культуры СССР Н. А. Михайлов 22 марта доложил Булганину, что его ведомство

считает целесообразным удовлетворить просьбу С. Д. Эрьзя. Приносимую им в дар коллекцию произведений скульптора следует разместить в Государственном Русском музее, включив в экспозицию лучшие работы.

Помещение в экспозиции музея всей коллекции произведений С. Д. Эрьзя нецелесообразно, поскольку в ее составе имеются и малозначительные и явно модернистские работы (Там же. С. 640–641).

18 марта. На экраны выходит фильм Константина Иванова «Солдаты» по мотивам повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда».

Из Литературного института исключен студент 4‐го курса Евгений Евтушенко – как сказано в приказе,

за систематическое непосещение занятий, неявку на зимнюю экзаменационную сессию и несдачу экзаменов в дополнительно установленный срок (И. Фаликов. Евтушенко. С. 86).

Во внимание, надо думать, было принято и то, что 8 марта, выступая на пленуме правления Московской писательской организации, Е. Евтушенко полемизировал с К. Симоновым, излагавшим точку зрения ЦК КПСС, и пытался «обелить Дудинцева» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 633).

Вскоре после этого выступления, – писал он, – меня исключили из Литинститута (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 348).

Обратившись к директору Виталию Озерову с просьбой о восстановлении, Евтушенко 9 апреля получил ответ от зам. директора по И. Серегина, где, в частности, сказано:

Вы стали одиозной фигурой в студенческом коллективе и сами себя поставили вне его, а приказ только оформил созданное Вами самим положение. Если Вы этого не понимаете, то обижайтесь на себя. <…>

Чего же Вы хотите? Люди верили Вам, а Вы сами подорвали в них веру в себя и требуете, чтобы Вам снова поверили на слово? Нет уж, извините, нема дурных! (Литературная Россия, 27 апреля 2017 года).

Диплом об окончании Литературного института Евтушенко получил только 5 января 2001 года.

19 марта. Заместитель председателя КГБ С. С. Бельченко в докладной записке с грифом «Совершенно секретно» сигнализирует о том, что после закрытия выставки С. Эрьзи в его мастерскую, находящуюся в полуподвальном помещении[255],

по сей день продолжается паломничество значительного количества посетителей, основную массу которых, как и прежде, составляет студенческая молодежь.

Мастерская Эрьзя фактически превратилась в выставку, которую в отдельные дни посещало свыше двух тысяч человек.

В беседах с посетителями Эрьзя по-прежнему выражает неудовлетворенность своим материальным положением, жалуется на «нечеловеческое» к нему отношение. Для того, чтобы подчеркнуть свое бедственное положение, Эрьзя одевается теперь в тряпье, ходит в одних галошах, на постаменте одной из своих скульптур разбросал медные монеты и специально поставил банку для сбора денег. <…>

Результатом этого являются непрекращающиеся попытки со стороны отдельных лиц использовать имя скульптора для дискредитации советского строя и демагогических выпадов против политики партии в отношении советского изобразительного искусства (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 637, 638).

Заместитель начальника Главного управления изобразительных искусств Министерства культуры СССР Ф. Л. Петров, в свою очередь, 22 марта доложил в ЦК КПСС, что положение С. Эрьзи вполне удовлетворительно: ему «предоставлена большая мастерская, более 90 кв. м, и квартира из 2 комнат», «установлена персональная пенсия в размере 750 рублей. Затем эта пенсия увеличена до 1 299 руб., а в настоящее время возбуждено ходатайство об увеличении пенсии до 1 500 руб.», выданы за период с 1950 года «256 900 рублей за купленные у него произведения и в порядке творческой помощи». Однако, – сообщается далее, —

как и прежде, С. Д. Эрьзя не пользуется ни предоставленным ему помещением мастерской, ни квартирой из 2 комнат и продолжает проживать в темной прихожей, принимать посетителей в загрязненной части мастерской и собирать денежные пожертвования от посетителей (Там же. С. 639).

22 марта. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Александр Воронский.

Президиум правления Московской писательской организации создал комиссию по литературному наследию Сергея Клычкова во главе с Вс. Ивановым.

22–28 марта. Неделя венгерских фильмов в Москве.

23 марта. На сцене МХАТа премьера трагедии Фридриха Шиллера «Мария Стюарт» (перевод Бориса Пастернака) в постановке Виктора Станицына. В главных ролях Ангелина Степанова и Алла Тарасова.

Из письма Ивана Шевцова Сергею Сергееву-Ценскому:

Да, вот еще одна новость: Шолохов дал согласие стать во главе журнала «Молодая гвардия»[256]. В Москве по этому поводу в среде русских, точнее, нееврейских литераторов – ликование. Авось, хоть один журнал будет вне их монополии. Хотелось бы, чтобы это был не просто разговор (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Кн. 2. С. 443).

С. Сергеев-Ценский в несохранившемся ответном письме, видимо, усомнился в вероятности этого события. Поэтому 3 мая И. Шевцов вновь пишет ему:

Вы оказались правы в отношении М. А. Шолохова и «Молодой гвардии». Состоялось решение о назначении его главным редактором. Но затем рюриковы поставили перед М. А. такие условия, что он вынужден был отказаться.

Рюриковы[257] – это силища! Пользуясь тем, что в связи с крайне напряженной обстановкой «верхи» не занимаются деталями культуры и идеологии, рюриковы спешат как можно больше здесь напакостить (Там же. С. 444).

24 марта. В «Комсомольской правде» статья студента 3‐го курса философского факультета Киевского университета Евграфа Дулумана «Как я стал атеистом. Рассказ бывшего кандидата богословия» (с. 2–3), открывшая серию «исповедей» т. н. отреченцев и попов-расстриг в советской печати.

В это время, – комментирует протоиерей Александр Мень, – начались самые бурные, самые активные антирелигиозные выступления. <…>

Начались закрытия храмов, пресса была полна враждебных выпадов, появились первые самиздатские ответы.

<…> Не было газеты, будь то «Советский спорт» или какая-нибудь местная «Вперед», где бы ежедневно не долбилось, не долбилось… <…> Прямо стрельба из «катюш», из минометов… (А. Мень. С. 116, 117).

Эта статья вызвала анонимный стихотворный отклик «Новый Иуда», широко распространявшийся в церковной среде:

Верьте, не верьте, а сделалось чудо:

Снова в наш мир возвратился Иуда!

Только уже не за тридцать монет

Бога – Христа продает он, о нет!

Глупыми баснями ловко торгуя,

В этом наживу немалую чуя,

Сеет безбожье, безверье, туман

Новый Иуда – Евграф Дулуман.

<…>

Ну-ка! Поищем среди дулуманов

Светочей разума, мысли титанов, —

И не пытайтесь!

Подобных примеров

Не существует среди лицемеров!

Светом свечи можно ль солнце затмить?

Камешком можно ли гору накрыть?

Так и ничтожною тенью своей

Бога закрыть не сумеешь, пигмей!

Первый Иуда, предавший Христа,

Чувствовал – совесть его нечиста.

Мучился точно в кипящем котле

И успокоился только в петле.

У Дулумана иная сноровка.

Совести нет, не нужна и веревка —

Был бы лишь туго набитый карман…

Умер духовно Евграф Дулуман.

30 декабря 1959 года в числе «прочих бывших православных мирян, публично похуливших имя Божие», Е. Дулуман будет отлучен от Церкви.

25 марта. По обвинению в создании нелегальной антисоветской организации арестован математик Револьт Пименов.

6 сентября 1957 года он был, вместе с некоторыми другими членами организации, приговорен Ленинградским городским судом к 6 годам лишения свободы. Коллегия Верховного суда РСФСР отменила эти приговоры «за мягкостью», вследствие чего 4 февраля 1958 года Пименов получил 10 лет и поражение в правах на три года, Борис Вайль – 6 лет (ранее три года), Ирэна Вербловская и Игорь Заславский – по 5 лет (ранее по два года, позднее срок Заславскому был снижен до двух лет), Константин Данилов – 4 года (ранее два года). 26 июля 1963 года по ходатайству в первую очередь академика М. В. Келдыша и Александра Твардовского Пименов был освобожден условно с испытательным сроком в три года.

26 марта. В Сталинградском драматическом театре премьера спектакля «Бег» по пьесе Михаила Булгакова.

На экраны выходит фильм Григория Козинцева «Дон Кихот».

27 марта. В Кремле митинг дружбы между советским и венгерским народами, на котором присутствовало руководство как Венгрии, так и СССР.

Выступая, среди прочих, на митинге, Валентин Катаев говорил о «кознях врагов социализма»:

Втайне они вынашивали мрачные планы восстановить в Венгрии фашистский режим и оторвать Венгрию от социалистического лагеря. <…> Принимая вас, мы радуемся, что мрачные дни прошлогодней осени уже позади (Правда. 28 марта. С. 1).

28 марта – 5 апреля. Второй Всесоюзный съезд композиторов.

Последнее время сижу на съезде композиторов, – 31 марта пишет Дмитрий Шостакович Исааку Гликману. – Слушаю выступления разного рода ораторов. Особенно мне понравилось выступление тов. Лукина. Он напомнил съезду о вдохновляющих указаниях А. А. Жданова о том, что музыка должна быть мелодичной и изящной. «К сожалению, – сказал тов. Лукин, – мы не выполняем это вдохновляющее указание!» Много ценного и интересного было и в других выступлениях (Письма к другу. С. 125).

30 марта. В Центральном Доме литераторов вечер, посвященный 75-летию Корнея Чуковского (ведущий – Ираклий Андроников).

1 апреля сообщено о награждении Чуковского орденом Ленина.

31 марта. Судя по протоколу заседания редколлегии альманаха «Литературная Москва», в списке произведений, представленных для публикации в третьем номере, находятся романы В. Гроссмана и Б. Пастернака, а также «Жизнь господина де Мольера» М. Булгакова (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1).

Март. В Воронеже выходит первый номер журнала «Подъем», датированный январем – февралем (подписан к печати 9 марта). Главный редактор Максим Подобедов.

До апреля. В Центральном театре Советской Армии премьера спектакля по пьесе Александра Володина «Фабричная девчонка» в постановке Бориса Львова-Анохина.

Журналы в марте

В «Октябре» (№ 3) роман Галины Николаевой «Битва в пути» (окончание – № 7).

Апрель

3 апреля. Принято Постановление ЦК КПСС «О работе Главлита СССР», гласящее: «…работники цензуры не должны оставлять без внимания политически ошибочные формулировки и положения, искажающие политику Партии и Правительства, и обязаны сообщать о них соответствующим партийным органам» (цит. по: А. Блюм. Как это делалось в Ленинграде. С. 32). Предусмотрена разработка единого Перечня сведений, не подлежащих разглашению в открытых изданиях.

4 апреля. С оглядкой на жесткую критику альманаха «Литературная Москва» секретариат правления Ленинградской писательской организации рассматривает подготовленные к печати сборники «Литературная трибуна» и «Прибой».

В соответствии с выводами специально образованной комиссии под председательством Александра Дымшица работа на сборником «Литературная трибуна» прекращена. Бурные споры вызвали и включенные в сборник «Прибой» сказка Давида Дара «Прекрасная Глаша», миниатюры Виктора Голявкина, поэма Михаила Дудина «Вчера была война» и, в особенности, предполагавшиеся к изданию 9 стихотворений Осипа Мандельштама.

Тут уж я совсем не понимаю, – заявил Александр Дымшиц, – как можно в юбилейном году печатать Мандельштама? Какой тут критерий? Что может последовать за опубликованием стихов? Нездоровый интерес, ненужные разговорчики. С моей точки зрения, <…> опубликование стихов Мандельштама именно к этим датам – по меньшей мере, большая необдуманность, если не сказать большего – грубейшая безответственность (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 552).

10 апреля. На заседании секретариата правления Ленинградской писательской организации продолжается спор о правомерности опубликования стихов Осипа Мандельштама в сборнике «Прибой».

В защиту Мандельштама выступил Владимир Орлов:

Мандельштам – большой поэт. <…> И даже у него в тех стихах, которые мы хотим опубликовать, мы видим, что наша советская жизнь переучивала и его. Может быть, мы заблуждались, но нам казалось, что в этих стихах именно даже и у него прозвучала тема любви к нашим людям, к нашей стране.

Петра Капицу стихи Мандельштама разочаровали «низким уровнем мастерства». Половинчатую позицию занял Даниил Гранин – признавшись, что «две трети» этих стихов он читать не мог, относя это за счет своей поэтической неграмотности», Гранин все же нашел, что «одна треть стихов не представляет из себя ничего криминального и могла бы быть опубликованной». Окончательный вердикт сформулировал первый секретарь правления Александр Прокофьев:

Лично я <…> не разрешаю редколлегии печатать стихи Мандельштама. Пусть она проходит через мой запрет, через запрет Секретариата (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 553).

Было, – указывает Михаил Золотоносов, – решено продолжить работу над альманахом, но Панова сразу сложила с себя обязанности главного редактора в знак протеста против идеологической цензуры – редактором стал Далецкий, в итоге стихи Мандельштама напечатаны не были (Там же).

Как не был, впрочем, издан и сам альманах.

11 апреля. В Гослитиздат представлен второй вариант третьего выпуска альманаха «Литературная Москва».

21 апреля – 20 мая. Среди 535 участников 3-й выставки произведений молодых художников Москвы и Московской области появился и Оскар Рабин со своими первыми авангардистскими работами.

И однажды, – вспоминает Генрих Сапгир, – члены отборочной комиссии Молодежной выставки увидели: тощий молодой человек в больших очках ставит у стены совершенно необычные холсты – на больших плоскостях было изображено… это были сильно увеличенные детские рисунки. Это было ни на что не похоже. Это были первые произведения поп-арта в России. Теперь это понятно. Но тогда смущенные вконец члены МОСХа все-таки отобрали пару холстов. И выставили, не подозревая, что натурой художнику послужили рисунки его дочери Катечки (Арион. 1997. № 3. С. 84).

22 апреля. Ленинских премий в области литературы и искусства удостоены Сергей Коненков за скульптуру «Автопортрет», Леонид Леонов за роман «Русский лес»[258], Муса Джалиль (посмертно) за цикл стихотворений «Моабитская тетрадь», Сергей Прокофьев (посмертно) за Седьмую симфонию, Галина Уланова за выдающиеся достижения в области балетного искусства (см.: Литературная газета, 23 апреля. С. 3).

Ленинских премий могли бы дать больше, – 3 мая в письме Сергею Сергееву-Ценскому комментирует Иван Шевцов. – Но я рад, что не дали Шостаковичу и ему подобным. А такая опасность была[259]. Могли бы дать художнику Вл. Серову за картину «Зимний взят». Хорошая картина. Но автор «антикосмополит», Эренбурги его ненавидят (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 445).

В «Правде» статья В. М. Молотова «О Ленине» (с. 3–4), где Сталин не упоминается вовсе, а о преступлениях против народа говорится весьма отвлеченно: «Мы знаем, что отдельные ошибки, и иногда тяжелые ошибки, неизбежны при решении столь больших и сложных исторических задач. Нет и не может быть гарантии на этот счет ни у кого» (с. 4). В целом же, по утверждению Молотова, политика партии была всегда правильной, и сама партия «была всегда верна знамени ленинизма».

В Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова премьера балета Сергея Прокофьева «Каменный цветок». Дирижер – Юрий Гамалей, балетмейстер – Юрий Григорович, ассистент балетмейстера и постановщик спектакля Алла Шелест, художник – Симон Вирсаладзе. Роль Хозяйки Медной горы исполняет Алла Осипенко.

В апреле 1959 года эта постановка будет перенесена на сцену Большого театра.

Отвечая на письмо Бориса Пастернака о сроках выхода поэтического «Избранного», главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков пишет:

Книгу отпечатаем в мае, а за ней приналяжем на «Живаго». Г. И. Владыкин <директор издательства> согласен, чтобы Вашего доктора лечил (редактировал) Старостин. Через две недели займусь вплотную романом. Советую <…> думать о здоровье и не встречаться с людьми, которые могут Вас волновать. У Вас один ответ. Гослитиздат роман издает. Работаю, переделываю, дополняю. Сейчас болен. Поправлюсь – продолжу работу. Срок – сентябрь. Я глубоко верю в благополучное завершение всех наших начинаний (цит. по: Е. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. С. 689).

Пастернак, как мы знаем, в это не верил. Однако 16 декабря, спустя почти месяц после выхода романа в Милане, написал Елене Благининой:

<…> Около года назад Гослитиздат заключил договор со мной на издание книги, и если бы ее действительно выпустили в сокращенном и цензурованном виде, половины неудобств и неловкостей не существовало бы. Но даже и теперь, когда преувеличивая значение создавшейся нескладицы, тем самым способствуют возникновению шума по поводу этого случая в разных концах света, даже сейчас выпуск романа в открыто цензурованной форме внес бы во всю эту историю тишину и успокоение (Б. Пастернак. Т. 10. С. 288).

28 апреля. В «Комсомольской правде» статья Л. Парфенова «Чайльд гарольды с Тверского бульвара» (с. 4) – среди «отрицательных героев» студенты Литературного института Белла Ахмадулина, Юнна Мориц, Юрий Панкратов, Иван Харабаров.

Якобы за идейность, – в тот же день записывает в дневник Нина Бялосинская. – А на самом деле просто удар по тем, кто выступал против полного списания Пастернака на дискуссии в Литинституте. И как же она шита белыми нитками. Многоточия. Никогда не поверю, что Белла Ахмадулина сказала: «Я аполитична». А Юнна <Мориц>? Надо один раз посмотреть на нее, чтобы убедиться, какой это советский человек. Вот подлость.

И еще одна дневниковая запись, уже от 6 мая:

Теперь «правое крыло» Литинститута <…> настаивает, чтобы этих (самых талантливых) ребят исключили. Директор[260] мечется. Он в очень тяжелом положении. Понимает, что исключать нельзя. Но и с реакцией ссориться боится. Пока дело обходится без исключения. Но жмут на этих ребят крепко (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 58).

29 апреля. Из письма Ариадны Эфрон Ю. Н. Братовской и Н. Г. Астафьевой:

Мамина книга продолжает висеть в воздухе, оттиски раздали кому-то на консультацию, и от этих отзывов будет зависеть ее дальнейшая судьба «быть или не быть». С нетерпением жду возвращения из Японии Эренбурга, с ним всё легче, и он может многое сделать, несмотря на то, что все взъелись именно на предисловие (цит. по: В. Огнев. Амнистия таланту. С. 177).

А взъелись, – комментирует автор одной из внутренних рецензий на эту книгу Владимир Огнев, – на предисловие, которое в виде статьи «Поэзия Марины Цветаевой» было опубликовано во втором сборнике «Литературной Москвы» (1956). Начались нападки на подготовленный сборник, книгу приостановили, верстку дали на отзыв, как оказалось, не одному мне. Сборник вышел несколько лет спустя, сокращенный и без предисловия[261] (Там же).

На экраны выпущен фильм Александра Зархи «Высота». В главных ролях Николай Рыбников, Инна Макарова, Геннадий Карнович-Валуа, Марианна Стриженова.

Апрель. Апрелем помечен первый номер журнала «Вопросы литературы», но подписан к печати он 28 июня. Первый главный редактор – Александр Дементьев (до 1959 года).

Виктор Некрасов проездом через Париж впервые посещает Италию. Итогом этой поездки стал путевой очерк «Первое знакомство: Из зарубежных впечатлений» (Новый мир. 1958. № 7–8).

Из дневника Владимира Лакшина:

Встретил случайно А. Т<вардовского> <…> Он говорил, что рад тому, что разрешили такие слова, как победа, родина, писать с малой литеры (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 23).

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) три стихотворения Евгения Евтушенко («Утренние стихи», «Какое наступает отрезвленье…», «Со мною вот что происходит…»).

Май

1 мая. Луи Арагону присуждена Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами».

Из дневника Геннадия Шпаликова:

На первомайской демонстрации в колонну Куйбышевского района влились четыре баптиста. Пользуясь замешательством толпы и всеобщим весельем, баптисты вскинули полотнище белого цвета, на котором был написан лозунг «Любовь есть Бог». Баптисты приехали в Москву из Кзыл-Орды ради этого первомайского дня. Их забрали люди в одинаковых пальто (Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. С. 143).

4–11 мая. На Третьей выставке акварелей московских художников, которая проходит в Центральном доме художника, широко представлены работы Роберта Фалька.

1–7 июня эта же выставка экспонировалась в ЦПКиО имени М. Горького.

5 мая. Умер Михаил Фабианович Гнесин (род. в 1883).

В Москву прибывает 24-летний канадский пианист Гленн Гульд, первый североамериканский пианист, посетивший Россию после смерти Сталина. Он проведет в СССР две недели и даст несколько концертов в Москве и Ленинграде. 7 мая состоялось его первое выступление в Большом зале консерватории: в программе – Бах, Бетховен, Арнольд Шёнберг, Альбан Берг. В первом отделении звучит музыка Баха.

Во время длинного антракта (приблизительно сорок пять минут, как принято в России) бóльшая часть публики бросается к телефонам, чтобы рассказать своим друзьям о том, что они только что пережили. Поднимается настоящая буря, и толпы москвичей со всех концов города съезжаются к консерватории. Когда начинается второе отделение, в зале яблоку негде упасть, а многие еще остались на улице. <…> Гульд вынужден сыграть на бис «Фантазию» Свелинка и десять «Гольдберг-вариаций», прежде чем ему позволили закончить концерт. Он еще кланяется, когда начинают гасить свет, и его атакуют при выходе из консерватории. <…>

Русская публика никогда не слышала такого пианиста, как Гульд. Даже сегодня те, кто присутствовал на его концертах в 1957 году, <…> отмечают, что Гульд был для них кем-то вроде пришельца с другой планеты и завоевал их чувства мгновенно. Позже Гульд вспоминал, что был «принят, как кинозвезда» (К. Баззана. С. 154, 155).

Популярность Гульда столь велика, что он соглашается дать четвертый (бесплатный) концерт – утром 12 мая в Малом зале Московской консерватории. Речь идет о концерте-лекции, названном им «Музыка на Западе», на котором, по просьбе Ростроповича и других музыкантов, он представил Шёнберга и нововенцев. В России этот репертуар был уже давно запрещен. <…> Он играл Сонату Берга, Вариации Веберна и две части Третьей сонаты Кшенека. Исполнение сопровождалось краткими комментариями, касающимися музыки нововенцев, и музыкальными примерами. «Это было одно из самых волнующих музыкальных событий, в которых я принимал участие», – рассказывал он Каршу (Там же. С. 156, 157).

8 мая. В залах Академии художеств СССР открывается персональная выставка Александра Дейнеки, где демонстрируются около двухсот семидесяти произведений живописи, графики, скульптуры, монументального и декоративно-прикладного искусства.

8 мая – 2 июня. Первые гастроли театра «Берлинер ансамбль», созданного Бертольтом Брехтом, в Москве и Ленинграде. Советские зрители увидели «Жизнь Галилея», «Мамашу Кураж» и «Кавказский меловой круг».

Как указывает Борис Зингерман,

спектакли Берлинского ансамбля, показанные в Москве в 1957 году, в разгар «оттепели», живо напомнили о Мейерхольде и его новаторских режиссерских приемах: политическая тематика, социальный гротеск, монтаж аттракционов, неожиданный лиризм, знаменитое «остранение» (цит. по: Е. Абелюк, Е. Леенсон. С. 11).

9 мая. В «Литературной газете» статья Владимира Луговского «Поэзия – душа народа» (с. 2–3), где, в частности, сказано:

Наш «нигилизм» в поэзии – это мода, естественно, преходящая, но мода. Когда талантливый и страстный поэт Е. Евтушенко в своей небольшой поэме «Станция Зима» подвергает все и вся критическому подозрению, – это все очень по-юношески. Если из него получится мужчина-поэт, он будет писать по-другому (с. 3).

10 мая. Премьера Второго концерта для фортепиано с оркестром Дмитрия Шостаковича.

В Ленинградском Театре эстрады концерт Александра Вертинского – последний в его сценической карьере.

Очень высокая художественная культура, цельность и органичность, – 15 мая записывает в дневник Сергей Владимиров. – Сейчас все это – как воспоминание (печальное, ушедшее) – вся эта жизнь, о которой он поет. И как воспоминание она не кажется такой искусственной. Всё, всё в прошлом. Не допел программы, очень устал. Старое, бабье лицо. На аплодисменты радостные глаза, пожимал руки (С. Владимиров. С. 118–119).

В ленинградской газете «Смена» подборка стихотворений участников литературного объединения Горного института с предисловием Глеба Семенова. Здесь Владимир Британишский, Леонид Агеев, Нина Королева, Александр Городницкий, Глеб Горбовский, Олег Тарутин. Большинство авторов печатаются впервые. Здесь же дебютное стихотворение Александра Кушнера «Почтовый ящик».

11 мая. В Московском Театре сатиры премьера спектакля по пьесе Назыма Хикмета «А был ли Иван Иванович?»

Сейчас это трудно представить, но около театра стоял кордон конной милиции. Обычно мы говорим о ней в переносном смысле, а тут это действительно был единственно возможный способ поддержания порядка «на подступах» к театру.

<…> Пьеса показывала реалии окружающей нас жизни – времени освобождения от кошмара культа личности, она повествовала о неумирающем, как крошка Цахес, Иване Ивановиче, иными словами, о стойкой тени партбюрократии, тени, способной обрести плоть даже в чистой по природе душе человека, которому поручили в Стране Советов управлять каким-либо, даже самым малым человеческим социумом. Иван Иванович перерождался из хорошего человека в чудовищно раздувшуюся, набрякшую от сознания собственного «авторитета» бюрократическую машину.

Главную роль в этом спектакле блистательно играл Борис Тенин. Зрители были в восторге. Как говорят в таких случаях, они «висели на люстрах». Иногда действие прерывалось аплодисментами, которые длились минут пять (Г. Менглет. С. 283, 284).

Несмотря на успех, после пяти премьерных показов спектакль по указанию министра культуры СССР Е. А. Фурцевой был запрещен.

Причина: и в пьесе, и в спектакле «по-прежнему сохраняется нарочитая, крикливая критика наших недостатков, связанных с последствиями культа личности», – докладывает заведующий Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Д. Казьмин, находя «нежелательным показ спектакля „А был ли Иван Иванович?“ в том виде, как он поставлен Московским театром Сатиры» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 659, 660).

13 мая. В ЦК КПСС совещание писателей, на котором Н. С. Хрущев публично откликнулся на роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»:

Вот здесь говорят – можно ли критиковать, вскрывать недостатки, никто из вас не вскрывал еще. Дудинцев – это цыпленок, ему ли вскрывать недостатки партии, которые сам ЦК вскрывает? Он их не понимает (Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. С. 455).

Он, – вспоминает о речи Хрущева Вениамин Каверин, – говорил два часа. <…> Пересказать его речь невозможно. Она была похожа на обваливающееся здание. Между бесформенными кусками, летящими куда придется, не было никакой связи. Начал он с заявления, что нас много, а он один. Мы написали много книг, но он их не читал, потому что, «если бы он стал их читать, его бы выгнали из Центрального Комитета». Потом в середину его речи ворвалась какая-то женщина «нерусской национальности», которая когда-то обманула его в Киеве. За женщиной последовал главный выпад против Венгрии с упоминанием о том, что он приказал Жукову покончить с мятежниками в три дня, а Жуков покончил в два. Вот здесь, кажется, он и перешел к «кружку Петефи», подражая которому некоторые писатели попытались «подбить ноги» советской литературе. Кажется, он не назвал «Литературную Москву»[262], но совершенно ясно было, что речь идет именно о ней. Тут же досталось и всему Союзу писателей в целом.

<…> Как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был совершенно ясен. «Они хотели устроить у нас „кружок Петефи“, и совершенно правильно, по‐государственному, поступили те, кто ударил их по рукам». Это было подхвачено, это передавалось из уст в уста. Именно это софроновская команда положила в основу клеветнического утверждения, что мы хотели организовать какой-то «параллельный центр» в литературе. Пахло арестами, тем более что Хрущев в своей речи сказал, что «мятежа в Венгрии не было бы, если бы своевременно посадили двух-трех горлопанов» (В. Каверин. Эпилог. С. 371, 372).

По впечатлениям Александра Твардовского,

речь Хрущева – она многими благоговейно и дословно записана – рассеяние последних иллюзий. Все то же, только хуже, мельче. Рады одни лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку. <…>

Вечером после совещания поехали на могилу Фадеева. С поминок на поминки, как сказал очень удрученный Овечкин (А. Твардовский. Дневник. С. 264).

Накануне, по просьбе Всеволода Кочетова, Хрущев принял его лично, выслушал жалобы на пытающихся исподволь выйти из административно-партийного повиновения коллег, в частности на авторов и редакцию альманаха «Литературная Москва» (М. Алигер, В. Дудинцев и др.), и в своей речи поддержал самую махровую охранительную демагогию.

Выступая 28 июня на пленуме ЦК КПСС, Кочетов опять пугал происками писателей-фрондеров и восхищался большевистской принципиальностью Хрущева, осадившего их:

За последний год положение в литературе складывалось просто, я бы сказал, трагически. <…>

Появляются один за другим романы вроде романа Дудинцева, рассказы, театры наводняются спектаклями черт знает какими. Это волновало всю партию.

Наступает наш писательский пленум. <…> Перед ним произошел решающий для нас разговор с Никитой Сергеевичем, потому что ходили всякого рода слухи по поводу позиции тов. Хрущева по отношению к литературе, якобы он сказал, что не надо вмешиваться в писательские дела и т. д. Всякие подобные слухи деморализировали и тормозили работу среди писателей. А подавляющее большинство писателей, как показал писательский пленум, – 99,99%, стоит на правильных позициях. Только какая-то кучка, до крайности активная, создавала массовидность протеста против партийности нашей литературы и умелыми объединенными действиями создавала угрожающее положение в нашей писательской организации. Она была за размагничивание советской литературы.

В этот момент и произошел решающий разговор. Назавтра должен был состояться пленум. Никто из этой кучки, которая только что потрясла основы социалистического реализма и партийности в литературе, – никто из этой кучки на пленуме не сказал ни слова. Это сыграло ясную и определенную роль. Большое значение имела в этом деле большевистская, партийная речь тов. Хрущева. Мы радовались ей, это был для нас праздник – для подавляющего большинства советских писателей. Перед этим была просто ужасная муть (Молотов. Маленков. Каганович. 1957. С. 409, 410).

Помимо Кочетова, Хрущев беседовал с другими литераторами и критиковал альманах «Литературная Москва» за «порочные в идейном отношении произведения и статьи». В результате выпуск альманаха был прекращен, но никаких санкций к участникам не последовало. И более того. Результатом встречи стало поручение, которое Хрущев дал И. С. Черноуцану:

Давайте-ка подумаем, как нам приободрить этих литераторов. Что, если в следующее воскресенье собрать всех московских писателей и артистов у меня на даче? Пусть погуляют, поудят рыбу, потом подадим им обед на свежем воздухе. Идите, распорядитесь (цит. по: У. Таубман. С. 339).

14 мая. В «Литературной газете» статья Бориса Соловьева «Смелость подлинная и мнимая» (с. 1–3) – резкая критика рассказов А. Яшина «Рычаги» и Д. Гранина «Собственное мнение».

Примером неверного изображения нашего общества, характера наших людей может послужить и стихотворение Р. Рождественского «Утро», также опубликованное в сборнике «Литературная Москва» (сборник первый). Стихотворение носит аллегорический характер, но смысл этих аллегорий совершенно ясен. Если верить автору, то только сейчас наступает «рассвет», а вот до недавней поры в нашей жизни господствовала сплошная «ночь», воплощенная в облике страшного существа, подчинявшего людей своей безраздельной власти и заставлявшая их служить себе – одному себе, больше ничему и никому (с. 1).

Резко осуждены также «Литературные заметки» К. Симонова (Новый мир. 1956. № 12), статья С. Штут «У карты нашей литературы» (Новый мир. 1956. № 9), где «завышены» оценки творчества И. Бабеля и Б. Пастернака, заметка А. Марченко «Взыскательный мастер» (Литературная газета. 1956. № 112), посвященная стихам Н. Заболоцкого.

В этой заметке дается крайне одностороннее представление о Н. Заболоцком, неверно ориентируется и сам поэт, в творчестве которого подчеркивается и выделяется стремление уйти от реальной жизни, противопоставить ей бесплотную «грезу».

14–17 мая. III пленум правления СП СССР открыл К. Федин. Вступительное слово произнес А. Сурков. Затем началось обсуждение заранее разосланного коллективного доклада секретариата правления СП СССР «О некоторых вопросах развития советской литературы после XX съезда КПСС».

В докладе подчеркнуто, что,

говоря о последствиях культа личности, было бы неправильно преувеличивать его вредное влияние. <…>

Не оставляя в тени ни одного отрицательного явления в развитии советской литературы в годы распространения культа личности, мы не должны забывать, что социалистическая природа нашего общества помогала большинству писателей избежать пороков, принесенных культом личности.

<…> Однако в 1956 году были единичные выступления в печати и на собраниях, где прямо или чаще всего косвенно отдельные литераторы ставили под сомнение правильность некоторых решений партии по вопросам литературы в послевоенные годы.

Таковы были публичные выступления О. Берггольц и К. Симонова с требованием пересмотра партийных решений по идеологическим вопросам, принятых в 1946–1948 гг. (Литературная газета, 16 мая. С. 1).

Резкой критике в докладе подвергнуты роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», рассказы Д. Гранина «Собственное мнение», А. Яшина «Рычаги», поэма С. Кирсанова «Семь дней недели», стихотворение М. Алигер «Самое главное», пьесы «В тихом переулке» А. Мовзона, «Человек ищет счастье» А. Школьника, «Дело Рогозина» А. Плоткина и др.

Из выступлений:

П. Бровка: В докладе секретариата довольно пространно разбираются недостатки романа В. Дудинцева и некоторых других произведений, но мне кажется, что эта критика дана в какой-то обтекаемой форме, с постоянными оговорками. <…>

Роман В. Дудинцева и подобные ему произведения – явление в литературе отрицательное. <…> Мы не можем мириться с тем, что у нас появляются произведения, в которых возводится клевета на нашу действительность (Литературная газета, 21 мая. С. 1–2).

С. Михалков: В последнее время в нашей литературе каким-то потоком появились произведения, вызывающие, мягко говоря, недоумение и тревогу: путаные статьи, двусмысленные рассказы, странные стихи. Авторы этих произведений, скажем, А. Яшин или В. Дудинцев, метя в противника, попадают в своих. Не хотели, но попали (Там же. С. 2).

В. Закруткин: Еще до приезда на пленум мы слышали о тех довольно тревожных и горестных делах, которые происходили среди некоторой части московских писателей. Почему же эти товарищи не говорят, чего они хотят, почему они не отстаивают свою точку зрения? Если получилось так, что отдельные наши произведения принял на вооружение враг, надо, чтобы авторы этих произведений сказали об этом.

Мы ждем, чтобы эти московские товарищи вышли сюда, на трибуну, и сказали, что они думают, чего они хотят, какие позиции они отстаивают в литературе, что они намерены делать завтра и послезавтра (Там же. С. 3).

М. Бажан: Среди нашей интеллигенции нашлись, к сожалению, неустойчивые люди, которые думали в панике, что необходима переоценка всех ценностей, полная смена вех. Неправильно ставился вопрос и о личности И. В. Сталина. Многие ретивые редакторы дошли до того, что имя Сталина стали вычеркивать из наших произведений. <…>

Зачеркивать все, что было сделано Сталиным доброго, зачеркивать весь тот путь, который мы прошли, веря в Сталина как воплощение наших мечтаний и идеалов, видя в Сталине воплощение партийной воли и партийного руководства, было бы недостойно честных советских людей и честных советских писателей (Там же).

Е. Долматовский: Некоторые наши товарищи с какой-то подвижнической страстью принялись искать и выпячивать теневые стороны нашей жизни. А вокруг этих заблуждений уже, как назойливые мухи, стала кружиться окололитературная шушера. <…>

Мне отвратительно нытье, которым занялись некоторые наши поэты. Но посмотрите, что поддерживается в критике. Лидия Чуковская объявила Заболоцкого классиком литературы. А ведь в стихах Заболоцкого преобладает унылый и маленький мирок. Произведения же оптимистического звучания подвергаются нападкам или замалчиваются (Там же. С. 4).

В. Кочетов: О «Рычагах» и прочем говорили уже достаточно. Мне хочется сказать о последней части трилогии «Открытая книга» В. Каверина. Каверин очень обстоятельно расписывает всякого рода «зажимщиков» и бюрократов. Но ведь только на «зажимщиках» и бюрократах книгу о современной жизни не построишь, только через них сегодняшнюю жизнь не покажешь (Там же).

А. Дымшиц: Неправильно причислять некоторые произведения, принадлежащие прошлому, к каким-то значительным явлениям нашей жизни. Имена Хлебникова, Цветаевой, Мандельштама становятся известными, но иногда они популяризируются неверно, и молодежь под влиянием этого начинает увлекаться ими. Сейчас снова поднимают Цветаеву. Что же тогда делать с Ахматовой? Ведь по сравнению с Цветаевой она неизмеримо выше. Цветаева – явление крошечное. <…>

На днях в Ленинграде была проведена, на мой взгляд не совсем удачно, дискуссия о поэзии, на которой выступил очень уважаемый и любимый всеми наш поэт П. Антокольский, который начал безудержно расхваливать творчество Б. Пастернака.

Я помню, какое для нас в свое время имели значение поэмы «1905» и «Лейтенант Шмидт», но последующий путь Пастернака нас огорчал и огорчает по сей день. Я думаю, что такими стихами, какие печатает Пастернак сейчас, он расплачивается за отход от жизни, за позицию, которую он занял. И неверно его возносить перед лицом молодежи, для части которой он становится знаменем эстетства и жречества в литературе (Литературная газета, 22 мая. С. 1).

Е. Поповкин: Здесь подверглись критике сборник «Литературная Москва», журнал «Новый мир», подверглись критике некоторые писатели Москвы. Но я, товарищи, не слышал здесь голоса тт. Казакевича, Алигер, Каверина, Рудного. Я полагаю, товарищи москвичи, что над этим следует подумать, так как иначе мне, человеку, живущему в Крыму, придется вернуться и рассказать, что их позиции так и остались неясными для нас, участников пленума (Там же. С. 2).

Л. Соболев: Пройдет еще год-два, и начисто забудутся эти «гениальные», «непонятые» рассказы, романы, стихи. Да, забудутся. Это пена на волне, прокатившейся по нашей стране после XX съезда партии. А пена, как известно, лопается (Там же).

П. Антокольский: <…> самое больное – это появление ряда принадлежащих перу членов Московского отделения Союза писателей произведений и статей, о которых приходится говорить как о тяжелом и горьком явлении в нашей общей жизни.

И я здесь прямо признаюсь. Мне сейчас нелегко переоценивать свое прежнее отношение к подобным произведениям, сложившееся тогда, когда я еще не видел, чтó стоит за всем этим. Что отражают эти произведения, появившиеся одно вслед за другим? Отражают ли они труд великого советского народа на всех участках его жизни так, как мы знаем об этом труде; отражают ли они думы, чаяния и надежды народа и даже его волю? Нет. Эти произведения отражают идейные шатания у некоторых элементов из кругов нашей интеллигенции (Там же. С. 3).

Н. Чертова: В конце концов, не так уж плохо, что мы услышали с трибуны пленума правления Московского отделения выступления и Каверина, и Алигер, и Кабо, и, наконец, выходящую из всяких рамок речь Дудинцева в его поистине непонятном состоянии самоупоения. Гораздо хуже было бы, если бы все они промолчали. Теперь мы ясно видим, что происходит, а главное, знаем, что надо нам делать. И уже делаем, правда, пока еще, с моей точки зрения, с излишней предосторожностью, с подкладыванием мягких подушечек уговаривания и увещеваний. Если говорить о коммунистах, имена которых здесь назывались – о Рудном, о Маргарите Алигер и тех, которые стоят за ними, – мне кажется, наступило время прямого и резкого большевистского разговора с ними (Там же).

А. Сурков в своем заключительном слове подверг критике «половинчатые, уводящие от принципиального спора» выступления М. Шагинян, В. Овечкина и К. Федина на этом пленуме, призвал «воспитывать молодое поколение на героических традициях классиков нашей многонациональной и мировой литературы», а не на творчестве М. Цветаевой, Б. Пастернака, подчеркнувших

своей биографией и своими стихами постороннее отношение к тому, что делает и делал за последние сорок лет наш народ. <…>

Позиция, занятая редакторами «Литературной Москвы» на обсуждении второго сборника в Доме литераторов и на пленуме правления Московского отделения, явно показала их боевое стремление настаивать на всем, что содержит этот сборник, и делать из этой позиции определенную литературную платформу, в которой идейно-политические моменты преобладают над стилевыми. И странно, что на этом пленуме товарищи предпочли отмалчиваться, не доверили пленуму своего кредо, своих сомнений и своих убеждений. <…>

«Подвиг молчания» в наших условиях – ширма, прикрывающая мелочность мелкобуржуазного фрондерства. Замкнувшись в скворечник молчаливого отсутствия, можно очень легко оказаться в стороне от жизни. Нужно набраться мужества и переоценить свои ложные позиции.

Было бы крайне вредно, если бы мы сочли деятельность нашего пленума, проходившего на большом накале политической страсти, каким-то сигналом к стрельбе по инакомыслящим в литературно-творческих вопросах. Задача убеждения, задача перевоспитания была и остается для нас главной задачей и базой для настоящей консолидации. Но осуществлять сплочение нужно на четкой идейной платформе, объединяя все живые силы литературы и отметая всё, что мешает ее развитию (Там же).

18 мая. На X Международном кинофестивале в Каннах специальная премия «за оригинальность сценария, гуманизм и высокую романтику» присуждена фильму Григория Чухрая «Сорок первый».

Одобрив предложение академиков М. А. Лаврентьева и С. А. Христиановича, Совет министров СССР принимает постановление «О создании Сибирского отделения Академии наук СССР». В состав отделения были включены Западно-Сибирский, Восточно-Сибирский, Якутский и Дальневосточный филиалы Академии наук СССР, академические институты в Красноярске и на Сахалине (см.: Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. С. 347–349).

19 мая. На правительственной даче в Подмосковье состоялась встреча руководителей Коммунистической партии и Советского правительства с писателями, художниками, скульпторами, композиторами.

Для участников встречи был дан обед, во время которого состоялся оживленный обмен мнениями по вопросам литературы. С речами выступили товарищи Н. С. Хрущев, Д. Т. Шепилов, А. И. Микоян, К. А. Федин, А. А. Сурков, Б. В. Иогансон, Т. Н. Хренников, Л. С. Соболев, К. М. Симонов, М. В. Исаковский, С. В. Михалков, А. Е. Корнейчук, Е. А. Долматовский, М. Турсун-заде, С. В. Герасимов, Н. М. Грибачев, М. И. Алигер, Е. Е. Поповкин. <…>

Встреча, – как указывается в официальном сообщении, – прошла в обстановке исключительной сердечности и теплоты (Правда, 20 мая, С. 1).

Около трех сотен гостей, – вспоминает Алексей Аджубей, —

катались на лодках, на тенистых полянах их ждали сервированные столики отнюдь не только с прохладительными напитками. Обед проходил под шатрами. Легкий летний дождь, запахи трав и вкусной еды – все должно было располагать к дружеской беседе. Но шла она довольно остро. Выступали многие известные писатели, актеры, музыканты, художники. У каждого была своя боль (А. Аджубей. Те десять лет. С. 169).

И чем больше эта боль выплескивалась, тем большее возбуждение охватывало Хрущева.

И вот как оценивается эта встреча в документальном рассказе Владимира Тендрякова «На блаженном острове коммунизма» (март 1974):

Крепко захмелевший Хрущев оседлал тему идейности в литературе – «„лакировщики“ не такие уж плохие ребята… Мы не станем цацкаться с теми, кто нам исподтишка пакостит!» – под восторженные выкрики верноподданных литераторов, которые тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев: куси их, Никита Сергеевич! свой орган завели – «Литературная Москва»!

<…> Весь свой монарший гнев Хрущев неожиданно обрушил на Маргариту Алигер, повинную только в том, что вместе с другими участвовала в выпуске альманаха.

– Вы идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада!

– Никита Сергеевич, что вы говорите?.. Я же коммунистка, член партии…

<…> Но Хрущев обрывал ее:

– Лжете! Не верю таким коммунистам! Вот беспартийному Соболеву верю!..

Осанистый Соболев <…> усердно вскакивал, услужливо выкрикивал:

– Верно, Никита Сергеевич! Верно! Нельзя им верить! <…>

Через несколько дней по Москве разнесся слух, что поведение Никиты Сергеевича на приеме осуждается… даже в его ближайших кругах (Новый мир. 1988. № 9. С. 27–28)[263].

Во время приема на госдаче после III пленума правления СП СССР, кажется, Борис Полевой представил Даниила Гранина В. М. Молотову, который, как вспоминает Гранин, по поводу рассказа «Собственное мнение» сразу сказал: «Что же вы, – он укоризненно покачал головой. – Зачем вам, это же против партии. Вот роман „Иду на грозу“[264] у вас хороший», на что Гранин возразил: «Но ведь надо же, Вячеслав Михайлович, иметь собственное мнение!»

Молотов помрачнел, резко так согнал с лица приветливость. Наступила неприятная пауза (Д. Гранин. Причуды моей памяти. С. 197).

Откликом на эту встречу стало четверостишие Ильи Сельвинского «В минуту отчаяния», написанное тогда же, но опубликованное только спусти 32 года (Огонек. 1989. № 37. С. 20):

Как жутко в нашей стороне…

Здесь только ябеде привольно.

Здесь даже воля всей стране

Дается по команде: «Вольно!»

21 мая. В Ленинграде умер Александр Николаевич Вертинский (род. в 1883).

23 мая. На экраны выпущен фильм Григория Козинцева «Дон Кихот». В заглавной роли Николай Черкасов.

25 мая. В «Литературной газете» передовая статья «Народ ждет новых книг», где члены редколлегии и авторы альманаха «Литературная Москва» охарактеризованы как замкнутая группа, «стоящая на позициях нигилизма и ревизионизма».

Этим же днем датировано письмо в редакцию «Литературной газеты» (копии в Секретариат СП СССР и Московское отделение СП):

Критикуя альманах «Литературная Москва», редакция «Литературной газеты» по непонятным нам соображениям упоминает фамилии лишь четырех членов редколлегии альманаха, а именно: тт. Э. Казакевича, М. Алигер, В. Каверина и В. Рудного.

Мы, нижеподписавшиеся, тоже являемся членами редколлегии альманаха «Литературная Москва», как это указано на заглавном листе первого и второго сборников, и полностью несем ответственность за их содержание (цит. по: О. Розенблюм, М. Тендрякова // Знамя. 2019. № 7. С. 148–149).

Под обращением подписи А. Бека, К. Паустовского, В. Тендрякова.

А уже 28 мая Э. Казакевич, К. Паустовский, А. Бек, М. Алигер, В. Тендряков, В. Каверин, В. Рудный обращаются к секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шепилову «с просьбой защитить нас от клеветы и травли, организованной недобросовестными людьми» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 22).

Эти протесты во внимание приняты не были.

29 мая. В Ленинградском театре имени Ленинского комсомола прогон спектакля «Матросская тишина» по пьесе Александра Галича.

Однако, – как вспоминает Галич, – какое-то очень высокое начальственное лицо вызвало директора театра и приказало ему прекратить репетиции. Тот растерялся: «Но, позвольте, спектакль уже на выходе, что же я скажу актерам?!» Подобные мелочи начальственное лицо не интересовали, поэтому оно лишь усмехнулось и ответствовало: «Что хотите, то и скажите! Можете сказать, что автор сам запретил постановку своей пьесы!..» В результате спектакль был снят с репертуара (М. Аронов. Александр Галич. С. 108).

Не позднее 30 мая. В Центральном доме работников искусств открывается выставка, на которой впервые после длительного перерыва представлены работы художников «Мира искусства».

Правда, – говорит Михаил Золотоносов, – это были эскизы декораций и костюмов из частных коллекций, но тем не менее «реабилитация» состоялась (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 362).

Реакционная роль этого декадентского объединения достаточно хорошо известна, – 12 ноября 1957 года откликнулась на выставку газета «Советская культура». – <…> Кажется, у русского реалистического искусства не было более непримиримого врага, чем «Мир искусства» (с. 4).

31 мая. Из докладной записки Б. С. Рюрикова, И. С. Черноуцана и В. Е. Баскакова в ЦК КПСС:

Следует сказать, что фрондерствующая группа московских литераторов пытается оказать влияние и на другие виды искусства. Так, например, на художественном совете киностудии «Мосфильм» Э. Казакевич, А. Твардовский отстаивали вместе с автором сценария В. Тендряковым порочный кинофильм «Тугой узел», который был объявлен подлинно партийным, программным для нашего искусства произведением (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 678).

Весна. По распоряжению первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Ф. Р. Козлова во дворе Горного института сожжен опубликованный в конце 1956 года небольшим тиражом сборник «Стихи», составленный из произведений участников литобъединения под руководством Глеба Семенова. В составе этого сборника – стихи Андрея Битова, Владимира Британишского, Лидии Гладкой, Глеба Горбовского, Александра Кушнера и др. молодых поэтов.

Наш студенческий сборник сожгли в институтском дворе,

В допотопной котельной, согласно решенью парткома.

Стал наш блин стихотворный золы неоформленным комом

В год венгерских событий, на хмурой осенней заре, —

в 1992 году в стихотворении «Горный институт» вспомнил это событие Александр Городницкий (А. Городницкий. Стихи и песни. С. 223).

Журналы в мае

В «Знамени» (№ 5) – «Стихи о Севере» Варлама Шаламова[265]. В «Москве» (№ 5) – стихи Давида Самойлова: «Осень сорок первого», «Берлинский май» (из поэмы «Ближние страны»), «Черный тополь», «Зрелость», «Цирк»[266].

В «Октябре» (№ 5) «Два стихотворения Евг. Евтушенко («Я на сырой земле лежу…» и «Я у рудничной чайной…»).

Июнь

2 июня. Опубликованы новые правила приема в вузы.

Если этим хотят уничтожить фрондерский дух молодежи, – комментирует в дневнике Давид Самойлов, – то скорее добьются обратного. Интеллигентская молодежь пойдет на заводы, где интеллектуальное фрондерство превратится в социальное. С другой стороны – рабочие придут в вузы и сомкнутся с интеллигенцией там. База фрондерства расширится, изоляция интеллигенции уменьшится (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 286–287).

3 июня. Секретариат ЦК КПСС принимает решение о создании Союза работников кинематографии СССР. Учредительный съезд Союза кинематографистов СССР состоится только в 1965 году.

4 июня. В Магадане вновь арестован писатель и сценарист Аркадий Добровольский, с 1937 года отбывавший два срока на Колыме и оставшийся там как вольнонаемный. Как написала 14 сентября Варламу Шаламову Е. Е. Орехова, жена Добровольского,

суд состоялся здесь 10–11 сего месяца. Аркадий получил 8 лет. С обвинительным заключением я не знакома, но из подслушанного у двери во время судебного заседания знаю, что речь шла об антисоветской агитации, о слушании радио и о враждебных взглядах Добровольского. Свидетелей 5 человек, из них один – приятель Аркадия еще по 36 году на Неринге, вместе тачки катали и в жестяной банке на костре чай варили. Этот приятель показал, что взгляды Добровольского и убеждения – антисоветские. Жалкий трус и подлец! Аркадий сказал ему после его показаний, сказал так громко, что и за дверью я услыхала: «Ну, Петро, пусть тебя рак совести сожрет!» От защиты Аркадий отказался и вел себя на протяжении этих двух дней, как должен себя вести мужчина и настоящий человек, не совершивший никакого преступления. Все показания отрицал, на все вопросы отвечал обстоятельно и на высоте эрудиции. Может быть, не надо было так ясно обнаруживать свое превосходство… В перерыве секретарь прибежала вниз, где была отведена комната, и просила Аркадия говорить не так быстро и «более понятными словами». Я – что я… я знаю, что мой муж, как и в 37 году, ни в чем не виноват, что он перед всеми предстал мужчиной и человеком честным и что долгая неволя куда лучше той свободы, которую имеют сейчас друзья вроде Петра Андреевича (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 159).

Именно в магаданскую тюрьму Добровольскому пришло официальное сообщение о его реабилитации по делам сначала 1937, а затем и 1944 года.

В «Советской культуре» отчет о II пленуме правления Союза художников СССР, где, в частности, сказано: «Очень плохой фальшивкой под Сезанна являются натюрморты О. Целкова» (с. 3).

5 июня. В Ялте умер Владимир Александрович Луговской (род. в 1901).

На партийном собрании ленинградских писателей, посвященном итогам III пленума СП СССР, признали свои «ошибки» Даниил Гранин, опубликовавший рассказ «Собственное мнение», и Вера Кетлинская, ранее поддерживавшая роман В. Дудинцева «Не хлебом единым».

На этом же собрании резкой критике подвергнуты уже подготовленные к печати сборник «Литературная трибуна» и альманах «Прибой». Главная претензия к сборнику состояла в следующем:

зачем и кому понадобилось редколлегии давать в сборнике, выходящем в юбилейный год, накануне празднования 40-летия советской власти, подборку стихов Мандельштама (цит. по: А. Тюрин. С. 63).

Резкую критику «Прибоя» содержало выступление главного редактора «Невы» С. А. Воронина:

Такой «Прибойчик» лучше всяких слов говорит о том, что групповщина существует не только в Москве, но что ее корни глубоко гнездятся и в нашей писательской организации. Скорее это группочка довольно влиятельных писателей, которая, как это ни странно для нашего времени и строя, командует в издательствах, оказывает давление на газеты и журналы, шумит в секциях» (Там же. С. 64).

Для рассмотрения материалов сборника «Литературная трибуна», составителем и редактором которого был литературный критик, редактор в журнале «Звезда» Анатолий Горелов, была создана специальная комиссия. Она

обнаружила несколько статей, которые были исключены из сборника из‐за своей «ревизионистской» направленности. Особое внимание привлекла статья Горелова «О свободе творчества», в которой усматривалось намерение доказать «пагубность партийного и общественного воздействия на литературу». Помимо этого Горелов был обвинен в попытках опубликовать несколько неправильных статей в журнале «Звезда» и уволен из его редакции (Там же).

Разгром обоих «ревизионистских» начинаний будет 10 июня продолжен и на общем собрании ленинградских писателей.

Не позднее 6 июня. На объединенном собрании парторганизаций московских писателей и правления СП СССР[267] с докладом выступил В. Сытин, который подчеркнул:

Известно, что в прошлом году ряд писателей допустил ошибочные устные выступления, опубликовал статьи, содержащие неверные положения, произведения, искаженно отражающие нашу действительность. Некоторые из них – К. Симонов, О. Берггольц, В. Губарев – с партийной ответственностью отнеслись к критике в свой адрес и признали свои заблуждения. И зря кое-кто из литераторов иронизирует по этому поводу. Прямое и честное признание коммунистом своих ошибок – это партийный долг. Нельзя не отметить, что и беспартийный писатель С. Кирсанов, серьезно отнесясь к критике своей поэмы «Семь дней недели», заявил, что решительно переделывает свое произведение.

К сожалению, иначе ведут себя В. Дудинцев и В. Каверин.

<…> Члены редколлегии «Литературной Москвы» коммунисты Э. Казакевич, М. Алигер, В. Рудный, В. Тендряков, упорствуя в своих ошибках, пошли по пути разобщения со своими товарищами по партийной и писательской организациям. Активно защищая свои позиции на пленуме московского правления и не желая внять голосу справедливой критики, товарищи из «Литературной Москвы» затем на третьем пленуме правления Союза писателей СССР решили оборонять свои позиции молчанием.

<…> Из опыта идеологической борьбы нашей партии с чуждыми влияниями надо научиться делать правильные выводы. Это необходимо сказать и тем товарищам, которым импонирует ложная стойкость, – скажем, М. Алигер. Но это не стойкость, а упрямство, помноженное на самолюбие и зазнайство! (Литературная газета, 6 июня. С. 3).

С резким осуждением «упорствующих в молчании» членов редколлегии «Литературной Москвы» выступили М. Гус, Ф. Панферов, А. Чаковский, который заявил, что «упорное молчание может навести на мысль, что речь идет не о заблуждениях, а о сознательной фронде» (Там же).

Затем выступил Э. Казакевич. Крайне односторонне, – как отмечено в газетном отчете, – рассказав о деятельности редколлегии «Литературной Москвы», он отстаивал произведения, опубликованные во втором сборнике.

В выступлении Э. Казакевича, – подчеркивает репортер «Литературной газеты», – не сказалось желание честно признать совершенные ошибки, именно поэтому оно не удовлетворило собрание.

Этого желания не было и в письме М. Алигер, оглашенном на собрании, и в выступлении А. Яшина, которое показалось присутствовавшим крайне наивным уже потому хотя бы, что автор до сих пор не может уяснить, в чем порок «Рычагов» (Там же).

С осуждением этой позиции выступили О. Писаржевский, Л. Шейнин, А. Сурков, Г. Гайдовский, Е. Долматовский («Я хорошо знаю М. Алигер и Э. Казакевича, и у меня создалось впечатление, что их поведение объясняется ложной игрой в храбрость. А между тем это не храбрость, а дешевая демагогия» – Там же).

На собрании с речью выступила кандидат в члены Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК и МК КПСС Е. А. Фурцева.

6 июня. Образовано оргбюро Союза работников кинематографии СССР. Председателем Оргбюро утвержден И. А. Пырьев, его заместителями – С. И. Юткевич и А. М. Згуриди.

11 июня. На общем собрании московских писателей с докладом, жестко обличающим ряд публикаций «Нового мира» и «Литературной Москвы» за «одностороннее изображение действительности», выступил К. Федин[268].

Э. Казакевич в своем выступлении, а также М. Алигер и А. Бек, письма которых были оглашены на собрании, признали справедливой критику ошибок, допущенных «Литературной Москвы», и заявили, что своей дальнейшей работой исправят эти ошибки[269] (Литературная газета, 13 июня. С. 1).

В единогласно принятом решении отмечаются единодушие и сплоченность московских писателей, которые на всем протяжении истории советского общества ощущали себя верными помощниками Коммунистической партии в осуществлении ее великих целей (Там же).

13 июня. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Борис Корнилов.

15 июня. Из дневника Сергея Дмитриева:

Братья-писатели продолжают вкупе подличать и выслуживаться. «Проработка» Дудинцева, Гранина, Яшина, Алигер, Кирсанова, «Литературной Москвы» идет всесоюзно. В Тифлисе, в Киеве, в Минске, в Ленинграде. В последнем собрание писателей одобрило «принципиальную критику проявлений гнилого скептицизма в литературе». Правда, на собрании отсутствовали В. Панова, В. Кетлинская, А. Горелов, Ю. Герман. А прилежный А. Дымшиц заявил: и «у нас нашел отражение пресловутый „подвиг молчания“. Целый ряд видных писателей просто не почтил своим присутствием наше собрание» (Отечественная история. 2000. № 3. С. 155).

16 июня. В «Правде» два подвала заняла статья Константина Федина «Писатель и жизнь» (с. 3–4). Как записывает в дневник Сергей Дмитриев,

всё о том же, всё о «групповщине», о 2-м сборнике «Литературной Москвы», о рассказе Яшина, романе Дудинцева, а более всего о том, почему не кается редакция злосчастной «Литературной Москвы», как смеет не каяться, как не понимает, что нужно каяться, нужно говорить, что требуют. Так почтенный писатель учит других писателей, а заодно и читателей, лицемерию. По Федину, нет никакой разницы между Союзом советских писателей и Коммунистической партией. Там и тут требуется полное внешнее единство мнений (Там же. С. 156).

Премьера спектакля по пьесе Леонида Леонова «Золотая карета» на сцене Ленинградского театра имени Ленсовета.

18–19 июня. Президиум ЦК КПСС на своем внеочередном заседании смещает Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС и обсуждает вопрос о целесообразности сохранения поста Первого секретаря. В руководстве партии и СССР возникает раскол.

В Ленинграде на площади Искусств перед зданием Государственного Русского музея состоялось торжественное открытие памятника А. С. Пушкину, сооруженного скульптором М. К. Аникушиным и архитектором В. А. Петровым. Открытие памятника было приурочено к празднованию 250-летия основания города.

20 июня. Из письма Бориса Пастернака Джанджакомо Фельтринелли:

У нас роман[270] никогда не будет издан. Лишения и беды, которые, возможно, ожидают меня, когда появятся заграничные издания и не будет аналогичного советского – это не наше дело, ни мое, ни Ваше.

Нам важно только, чтобы работа, невзирая на это, увидела свет, – помогите мне в этом (Б. Пастернак. Т. 10. С. 233).

22–29 июня. Внеочередной Пленум ЦК КПСС. По словам Леонида Млечина,

ключевую роль в спасении Хрущева в те дни сыграли председатель КГБ Иван Серов и министр обороны Георгий Жуков. Жуков самолетами военно-транспортной авиации со всей страны доставлял в Москву членов ЦК, а Серов их правильно ориентировал. Члены ЦК собрались в Свердловском зале, заявили, что они поддерживают первого секретаря и пришли требовать от членов президиума отчета: что происходит? (Л. Млечин. Фурцева. С. 224).

Выступая на Пленуме, а затем и на XXII съезде КПСС, Н. Г. Игнатов огласил заявление, с которым группа членов ЦК КПСС – сторонников Хрущева – обратилась в Президиум ЦК КПСС:

Нам, членам ЦК КПСС, стало известно, что Президиум ЦК непрерывно заседает. Нам также известно, что вами обсуждается вопрос о руководстве Центральным Комитетом и руководстве Секретариатом. Нельзя скрывать от членов Пленума ЦК такие важные для всей нашей партии вопросы.

В связи с этим мы, члены ЦК КПСС, просим срочно созвать Пленум ЦК и вынести этот вопрос на обсуждение Пленума.

Мы, члены ЦК, не может стоять в стороне от вопросов руководства нашей партии (Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 281).

Когда, – продолжил свой рассказ уже на съезде Н. Г. Игнатов, – доложили Президиуму об этой просьбе, фракционеры подняли страшный шум.

<…> Как вы думаете, почему? Да как это члены ЦК осмелились к ним обратиться?! Товарищ Хрущев и другие поддерживавшие его товарищи решительно настаивали на приеме членов ЦК. И тогда это так называемое арифметическое большинство – фракционеры предложили, чтобы членов ЦК принял не Президиум, а один из их сторонников – Булганин или Ворошилов. Увидев, куда гнет эта группа, Никита Сергеевич Хрущев заявил, что и он пойдет на встречу с членами ЦК, и настоял на своем. И какое это было счастье для судьбы нашей партии! (Правда, 25 октября 1961 г. с. 3).

22 июня. Пленум ЦК КПСС отменяет решение о смещении Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

29 июня. Июньский пленум ЦК КПСС (22–29 июня), обсудив, как сказано в официальном сообщении, вопрос об «антипартийной группе Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.» (и примкнувшего к ним Д. Т. Шепилова),

вывел из состава членов Политбюро ЦК и из членов ЦК КПСС тт. Маленкова, Кагановича, Молотова; снял с поста Секретаря ЦК КПСС и вывел из состава кандидатов в члены Президиума ЦК и из состава членов ЦК т. Шепилова (Правда, 4 июля. С. 1)[271].

Как указывает Рой Медведев,

у группы Молотова было большинство: к ней присоединились также Н. А. Булганин, М. Г. Первухин, М. З. Сабуров и Д. Т. Шепилов, не говоря уже о Кагановиче, Маленкове и Ворошилове. Но Молотов просчитался. Он не имел большинства на Пленуме ЦК, который был созван по требованию сторонников Хрущева. Молотов не пользовался поддержкой ни КГБ, во главе которого стоял И. А. Серов, ни армии, во главе которой стоял Г. К. Жуков. Большинство членов ЦК КПСС опасались, что с приходом к власти Молотова снова начнутся репрессии среди партийного и государственного аппарата. Поражение группы Молотова на июньском Пленуме ЦК КПСС было настолько полным, что даже сторонники Молотова проголосовали за принятие постановления, осуждавшего ее деятельность. Воздержался при голосовании лишь сам Молотов. <…> Это был единственный случай в истории КПСС, когда Центральный Комитет партии не подчинился решению своего Президиума (Политбюро) и отменил его решение (Юность. 1989. № 3. С. 78).

Сообщение о Пленуме было опубликовано только 4 июля.

Борьба, завершившаяся на пленуме, – записывает 4 июля в дневнике Давид Самойлов, – не была борьбой идеологической и не отражала настроений широких слоев народа. Это была борьба внутри сложившегося правящего новообразования. Значение этой борьбы в том, что она является важным этапом социального самосознания этой прослойки, победой его наиболее организованного, активного крыла – партийного аппарата.

«Фракционеры» (а их большинство!) не были поддержаны именно потому, что несли в себе традицию прежнего Политбюро, стоявшего над классом аппаратчиков. Такого рода орган нужен бы<л> в период складывания диктатуры и не нужен в пору сложившегося самосознания. <…>

Низы партии встретили сообщение о пленуме с недоумением, кое-кто с неприязнью (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 288, 289).

Таким образом, – 10 июля комментирует победу Хрущева Сергей Дмитриев в своем дневнике, – процесс, который занял примерно 6–10 лет после смерти Ленина (1924–30–34 гг.) и завершился установлением диктатуры Сталина как единственного вождя и руководителя партии, государства и народа, сейчас протекает как будто бы быстрее. Трудно сказать, завершился ли он. Но пока что понадобилось лишь 4 года для восстановления фактического единодержавия. Конечно, полностью история не повторяется. Внешность единодержавия может быть различная. Приемы единодержцев также, равно их вкусы и претензии. Нельзя забывать и того, что Сталину ко времени установления им своего единодержавия было 50 лет (примерно 1929 г.), а Хрущеву же близится в 65 (в 1957 г.) (Отечественная история. 2000. № 3. С. 157–158).

И еще один комментарий – 23-летнего уфимского студента-филолога Ромэна Назирова:

Интересно, как «реагнёт» на это простой народ. Рабочие будут за Молотова. Евреи за Кагановича. Крестьяне за Маленкова. Московские интеллигенты за Шепилова. Недовольство Хрущевым еще более увеличится. Скоро Хрущев перевыполнит норму глупостей.

Июнь. Танцевальный ансамбль «Березка» впервые гастролирует во Франции.

Журналы в июне

В Тбилиси выходит первый номер журнала «Литературная Грузия» (на обложке: № 1, июнь). Подписан к печати 25 мая 1957 г. Редактор Константин Лордкипанидзе (до 1962).

В «Иностранной литературе» (№ 6) эссе Ильи Эренбурга «Уроки Стендаля»[272].

В докладной записке от 2 августа, подписанной заместителем заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. С. Рюриковым и инструктором Отдела Е. Ф. Трущенко, указывается, что обзор пути Стендаля Эренбург использовал, чтобы высказать (открыто, а чаще эзоповым языком) «свои фрондерские взгляды на политику партии в области советской литературы и искусства».

В журнале «Новое время» (№ 29, за 18 июля 1957 г.) помещена статья И. Эренбурга «14 июля», которая также начинена «шпильками» и во многом смыкается по смыслу со статьей о Стендале.

Поэтому, как сказано,

Отдел культуры ЦК КПСС считает, что подобные выступления в печати наносят идеологический вред. Следовало бы указать главному редактору журнала «Иностранная литература» т. Чаковскому и главному редактору журнала «Новое время» Т. Леонтьеву на ошибочность опубликованных ими в таком виде статей И. Эренбурга и необходимость более требовательного подхода к публикуемым материалам.

Было бы целесообразно рекомендовать редакции «Литературной газеты» выступить с критикой неправильных утверждений И. Эренбурга (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 692, 693–694).

Выполняя эту рекомендацию, «Литературная газета» 22 августа выступила с резко осуждающей Эренбурга статьей Н. Таманцева «В чем же все-таки „уроки Стендаля“?». На нее язвительным эссе «Стендаль в СССР и живое зеркало» откликнулся Луи Арагон:

Если я совсем не знаю, был ли бы в наши дни живой и пишущий в СССР Стендаль членом Союза советских писателей, то я зато хорошо знаю, что, даже будучи членом этого союза, он бы за каждое написанное им слово подвергался проработке со стороны всех Таманцевых… Обвинение против Эренбурга выходит далеко за пределы статьи о Стендале. <…> Сомнению подвергается весь Эренбург, его предыдущие статьи, само его творчество (Les lettres françaises, 1957, 19–25 IX).

Следом И. Эренбурга осудила Е. Книпович в статье «Еще об уроках Стендаля» (Знамя. 1957. № 10); 14 ноября 1957 года подробное изложение статьи Е. Книпович за подписью «Литератор» опубликовала «Литературная газета», озаглавив его «Точки над „и“». И наконец, А. Чаковский на заседании президиума Союза писателей признал, что «ошибкой редакции была публикация статьи И. Эренбурга „Уроки Стендаля“, содержащей полемику с основополагающими принципами советской литературы». После такого заявления какие-либо отношения с Чаковским Эренбург прекратил, а его отношения с «Иностранной литературой» возобновились только в 1964‐м, когда Чаковский там уже не работал, хотя состав редколлегии и оставался прежним.

Июль

6 июля. В «Литературной газете» подборка информационных сообщений «С тобой, наш ленинский ЦК!» о том, что писатели-коммунисты Москвы и Киева единодушно поддержали постановление июньского Пленума ЦК КПСС об антипартийной группе Маленкова, Кагановича и Молотова. На собрании в Москве, состоявшемся 3 июля, выступили В. Сытин, А. Сурков, А. Первенцев, Л. Никулин, В. Кожевников, Н. Родионов, Е. Долматовский, Л. Ошанин, Б. Галин, Л. Лагин, который, в частности, заявил, что «никакие двурушники типа Шепилова не смогли сделать писателей „разменной монетой“ в своей борьбе против партийного руководства»[273] (с. 1). В Киеве на партсобрании выступили М. Бажан, П. Тычина, О. Гончар, В. Собко, П. Панч, Л. Новиченко и др.

9 июля. В «Литературной газете» под рубрикой «По ленинскому пути» (с. 1) информационные сообщения о партсобраниях писателей Ленинграда, Минска, Челябинска, единодушно поддержавших решения Пленума ЦК КПСС.

Здесь же статья Мих. Алексеева «Взращенная партией», где, в частности, говорится:

Для нас, советских писателей, деятельность антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ней Шепилова представляла особую опасность. Анализируя события последних двух лет, невольно приходишь к выводу, что была определенная связь их фракционной деятельности с ревизионизмом и нигилизмом, на какое-то время захватившими и некоторых литераторов. Так родились «идейки» вывода нашей литературы из-под влияния партии. Но эти жалкие «идейки» получили единодушный и весьма энергичный отпор на III пленуме правления Союза советских писателей. На этом пленуме присутствовал Шепилов, но он промолчал, хотя до этого очень охотно произносил длинные речи. Теперь-то ясно, почему он молчал: писательский пленум пошел вопреки желаниям этого двурушника и мелкого политикана, пытавшегося сделать литераторов «разменной монетой» в своей борьбе против партийного руководства, как об этом справедливо говорилось на недавнем партсобрании московских писателей (с. 1).

11 июля. В «Литературной газете» под рубрикой «Наши сердца, наши таланты принадлежат народу и партии» (с. 2) информационные сообщения о партийных собраниях писателей Ростова-на-Дону, Новосибирска, Казани, Хабаровска, Алма-Аты, Ташкента, осудивших деятельность антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова.

12 июля. Главная премия X Международного кинофестиваля в Карловых Варах присуждена фильму Александра Зархи «Высота».

15 июля. На экраны выходит фильм «Солдаты», снятый режиссером Александром Ивановым по мотивам повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». В роли лейтенанта Фарбера Иннокентий Смоктуновский.

18 июля. Подписана к печати книга Анны Ахматовой «Стихотворения» (М.: ГИХЛ).

20 июля. Встреча Александра Твардовского в ЦК КПСС с Д. А. Поликарповым, а затем с Н. С. Хрущевым. Содержание и характер беседы – в дневниковой записи А. Твардовского:

Понес я там все то же, что и Поликарпову, т. е. то же, что говорю обычно о литературе, о ее нуждах и бедах, о ее бюрократизации и т. п. Часа полтора. От него – две-три реплики. Потом он сказал, но в очень приемлемой форме, что у него 10 мин. на обед осталось, а там он должен быть там-то.

– Хорошо рассказываете, я хотел бы еще вас послушать и ответить вам. Давайте на этой неделе…

Вот и буду ждать звонка от П<оликарпо>ва и позванивать ему, – все иное, конечно, отступает, раз у меня выпала возможность высказать все, с чем ходишь, что носишь, заглавному лицу в государстве. А там – будь, что будет. А м. б., просто ничего не будет, но я все равно доволен, что пошел на это (А. Твардовский. Дневник. С. 279).

В записи от 26 июля Твардовский вновь вернулся к своему разговору с Хрущевым:

Что же, я все-таки ему сказал, о чем вдруг была заведена речь.

1) Союз писателей РСФСР. – С этого был мой зачин. Если создавать еще одно такое построение, то пусть это отразится на всей постройке. Не нужно Всесоюзного Правления и Секретариата. Пусть республиканские Союзы писателей живут, общаются между собой, как им лучше, но не будет этого верховно-бюрократического начала, принижающего самим своим существованием нац<иональные> лит<ерату>ры. Чтó, мол, Рыльскому или Кулешову Ажаев, а он над ними, он – должность.

2) У нас должность вообще выше таланта и ума, а в нашем деле одно превосходство, один авторитет – не власти, а таланта, творчества. Если уж власть, так власть таланта.

3) «А кто будет всеми этими союзами руководить, направлять» и т. п. – это еще поликарповский был вопрос. – Все будет хорошо, говорю, всеми руководит партия, и не нужно этого промежуточного «центра». Между мною, писателем, и читателем не должно быть никого и ничего, кроме разве редактора. Так у нас же их сколько нужно.

4) Должность и сущность. Птицы певчие и ловчие (охочие). Сегодня заглянул в Щедрина – не дай им почитать там всё подряд. Сказанул-то я так, по памяти. Но ничего особенного.

5) О «лакировщиках» – наших людях (Там же. С. 279, 283).

В «Литературной газете» редакционная заметка «Ах, как хочется удивлять!» (с. 3) – в поддержку резко критической статьи Виктора Панкова «Путь к зрелости» (Знамя. 1957. № 7) о стихах и поэме «Станция Зима» Е. Евтушенко.

23 июля. В «Литературной газете» статья Бориса Соловьева «Так ли надо воспитывать молодежь?» – резкая критика статей В. Кардина, Л. Жуховицкого, Вадима Соколова, С. Львова, М. Гаспарова, опубликованных в журнале «Молодая гвардия». Отмечается, что

в целом ряде опубликованных в журнале статей под знаком борьбы с «догматизмом» и «ханжеством» ставились под сомнение многие положения нашей литературы, многие наши принципы объявлялись «тривиальными словосочетаниями». <…>

Случайно ли это? Думается, нет, ибо дело здесь зависит от позиции редакции и в первую очередь от члена редколлегии по отделу критики А. Туркова, который прежде всего отвечает за состояние и направление критического отдела.

Для позиции А. Туркова в вопросах литературы крайне характерно его выступление на пленуме правления Московского отделения Союза писателей, посвященном прозе. В этом выступлении <…> А. Турков не только решительно взял под защиту те произведения в сборнике «Литературная Москва», которые были справедливо раскритикованы нашей общественностью как нигилистические, но и постарался подвести «теоретическую» базу под подобного рода ложные тенденции.

<…> Неужели главный редактор журнала А. Макаров не замечает, в каком запущенном состоянии находится этот отдел? (с. 1, 3).

20 июля – 20 августа. В залах Академии художеств Выставка произведений молодых художников Советского Союза к VI Всемирному фестивалю молодежи и студентов. В ней участвовали 624 художника, экспонировано 1165 произведений живописи, произведений монументально-декоративного, театрально-декорационного и декоративно-прикладного искусства, скульптуры, графики, плаката. Среди участников – Эрик Булатов, Илья Глазунов, Дмитрий Жилинский, Гелий Коржев, Владимир Лемпорт, Павел Никонов, Оскар Рабин, Таир Салахов, Вадим Сидур, Николай (Руфин) Силис.

23 июля. Из дневника Нины Лашиной:

Через пять дней в Москве начнется международный фестиваль молодежи. Уже приезжают делегации многих стран. Вокзалы украшены флагами, эмблемами фестиваля.

Москву убрали так, что сами москвичи ходят и себе не верят. Столько понастроили новых заборов, огородив ими непривлекательные места. И все эти заборы покрасили в зеленый цвет. Старые заборы восстановили и тоже покрасили. Штакетники установили везде, где только можно. За штакетниками насажали цветов. Покрасили столько домов, ворот, дверей и оконных рам, сколько успели за 2–3 месяца. Заасфальтировали мостовые, убрали кучи строительного и всякого другого мусора, десятки лет валявшегося по всяким углам, дворам и свалкам. Всё вокруг подмели, даже асфальт помыли. Расставили новые урны даже там, где их никогда и не было. Можно подумать, что мы и всегда так жили и живем. Вот и хорошо! (Н. Лашина. С. 344).

24 июля. Серией бесед и совещаний Отдел культуры ЦК начинает работу по созданию нового Государственного гимна СССР. К ней привлечены 60 композиторов (в том числе Д. Шостакович, А. Хачатурян, Ю. Шапорин, Т. Хренников, Р. Щедрин, А. Бабаджанян) и 37 поэтов (в том числе А. Твардовский, А. Сурков, М. Исаковский, Е. Долматовский, Г. Регистан, С. Кирсанов, Л. Ошанин, В. Солоухин).

5 сентября 1958 года, заслушав отчет «О состоянии работы по созданию Государственного гимна СССР», секретариат ЦК КПСС принимает в этой связи специальное постановление. Тексты, прошедшие предварительное одобрение, начинают под рубрикой «Из новых песен о Родине» печататься в «Правде», в «Известиях», в ряде республиканских газет, исполняются по радио и выпускаются на граммофонных пластинках.

13 апреля 1959 года 11 вариантов гимна были прослушаны и обсуждены на совместном секретариате Союза композиторов и Союза писателей СССР (см.: А. Богданова. Музыка и власть. С. 228–234).

26 июля

Сейчас вечер, – пишет А. И. Пантелееву в Ленинград Л. К. Чуковская. – На улице – пробная, предфестивальная иллюминация. Летят по фасаду телеграфа электрические белые голуби. Трещит аппарат: киносъемка. Гуськом, один за другим, идут сквозь толпу автобусы. Из окон – машущие руки. Мальчишки подпрыгивают и пожимают руки на бегу, один повис, ухватившись за окно. Толпа все растет. Разглядеть лица я не могу, но крики – Мир! – на разных языках слышу. Сейчас едут немцы (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 107).

28 июля – 11 августа. В Москве VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. На него приехали 34 тысячи юношей и девушек из 131 страны мира.

В программе фестиваля – Международная выставка изобразительного и прикладного искусства в Центральном парке культуры и отдыха имени М. Горького, Выставка произведений молодых художников Советского Союза, джазовый конкурс[274], встречи молодежных делегаций разных конфессий с советскими верующими и многое другое.

В выставке участвовали 223 советских художника, представивших 375 произведений. Был издан иллюстрированный каталог.

Дело было серьезное. В трех павильонах, сооруженных в московском Парке культуры им. Горького, размещалось искусство молодых художников из тридцати шести стран мира, – говорит Игорь Голомшток, работавший на этой выставке экскурсоводом. – И чего тут только не было: сюрреализм, экспрессионизм, формализм, абстракционизм… Надо было давать отпор… противостоять… объяснять агрессивность… империалистический характер всех этих направлений в искусстве. <…> Тогда и возникло ходячее выражение – «искусствоведы в штатском») (И. Голомшток. С. 77–78).

Второй русский авангард как движение, – констатирует Михаил Гробман, – родился в 1957 году в Москве.

Организующим толчком явилась международная выставка на фестивале молодежи и студентов в августе-сентябре 1957 года. Не столь качественная сама по себе, она тем не менее в известной степени отражала почти все художественные тенденции, существовавшие в тот период на Западе.

Машина времени в мгновение перенесла многих московских (и не только московских) художников на современное поле искусства (М. Гробман // Зеркало. 2007. № 29).

На ней, – вспоминает о выставке Владимир Немухин, – и увидели мы, что это такое – изобразительное искусство второй половины XX века.

Это был настоящий шок, но шок целительный, после которого мы окончательно прозрели.

Я до сих пор хорошо помню, как возвращался домой после этой выставки: раздавленный, потрясенный. Ехал вместе с Лидией Мастерковой. <…> Буквально на следующий день Мастеркова делает абстрактную композицию. А затем и я написал свою первую абстракцию – пейзажный мотив «Голубой день» <…>

Мы обратились к абстрактному искусству, поскольку видели в нем абсолютную форму отказа от художественной рутины. Абстрактный экспрессионизм, который доминировал тогда в мировом искусстве, органически привился на новой русской почве, вошел в нашу плоть и кровь. Он разбудил наше подсознание, позволил раскрепоститься, дал толчок формальному эксперименту. Это был еще и выбор «новой веры» (М. Уральский. С. 135).

И еще из воспоминаний В. Немухина:

1957 год, Парк культуры – ошеломляющая выставка, совершенно новое видение пространства, молодежная часть фестиваля просто всех окрыляла. <…> Там работали Плавинский, Кандауров, Зверев[275], поражавший всех своей эмоциональностью,– толпы народа вокруг себя собрал, и американцы млели от его экспрессивности и спрашивали: «Что ж ты не у нас, а гниешь в этом государстве?» (цит. по: Ю. Рябцев. С. 88).

Эта выставка не только принесла первое официальное признание многим молодым советским художникам, но и способствовала их консолидации.

Когда я вернулся в Москву в 1957 году, – свидетельствует Эрнст Неизвестный, – там происходила первая международная конкурс-выставка искусства. Жюри было международное, и я получил все три медали. От золотой мне пришлось отказаться в пользу своего друга скульптора Фивейского, потому что меня вызвал к себе министр культуры Михайлов и сказал, что неприлично, чтобы все три медали собирал один человек, и что он мне обещает всяческую поддержку, если я откажусь от золотой. Я снял с конкурса свою работу «Земля». Впоследствии эта гранитная скульптура была подарена Косыгиным финскому президенту Кекконену, и у меня сохранилось письмо от Кекконена, где он меня благодарит за этот подарок. Две остальных медали я получил: серебряную – за бюст «Мулатка» и бронзовую – за женский торс, обе скульптуры также в черном шведском граните. Это как-то исправило мое положение на некоторое время[276] (Э. Неизвестный. С. 70).

Движение… какое-то движение, – говорит Оскар Рабин, – началось после фестиваля. На фестивале я получил диплом четвертой степени – сделал монотипию: натюрморт, букетик, который неожиданно всем понравился, и мне дали диплом. И вот тогда я посмелее себя стал чувствовать, тогда и начались эти воскресенья у нас в бараке, в Лианозово. Прийти мог именно что любой, просто с улицы – потому что заранее договариваться не получалось – телефонов нет, да и не каждый до нас доберется, только кому действительно интересно (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 49).

30 июля. В ЦК КПСС новая встреча Александра Твардовского с Н. С. Хрущевым и Д. А. Поликарповым.

На этот раз, – записал А. Твардовский в дневнике, – часа два с половиной. Все шло хорошо, я напомнил, о чем была речь тогда, ввернул насчет райзо, – тут он встрепенулся.

– А знаете, какое было сопротивление (упразднению райзо). – И пошла «реплика», развернувшаяся главным образом на тему антипартийной группировки. Видимо, миновать ее ему было невозможно, а я, кажется, еще не задел ее. Говорил о незнании жизни, отрыве от жизни этих людей. <…>

– Молотов – честный коммунист, но еще Сталин называл его обычно так: жопа – медный лоб.

– Каганович – честный коммунист, я его знаю 40 лет. Теперь он поехал на работу в Свердловск(?)[277], забрал брата с собой. Очень боится, что мы его посадим, а никто его сажать не собирается.

– Про Маленкова этого (о честности) не скажу. Это – глиста. Он умеет нравиться, культурен, обходителен, к месту может и пошутить и всё. Он втерся в доверие к Сталину. С Берией так дружили, что, как говорится в народе, срать вместе ходили. Ленинградское дело – это дело рук столько же Маленкова, сколько Берии. – Берия – авантюрист, Маленков – карьерист. <…>

– У группировки не было никакой программы, предложений. (На чем они сошлись? На обиде, на уязвленном самолюбии, что не они на первых ролях. Вспоминаю, с каким презрением Молотов говорил о Маленкове: политическая беспринципность, теоретическая беззаботность).

Всё шло хорошо, вдруг Поликарпов взвился:

– Давай уточним: ты считаешь, что нет группировок и центров, а «Литературная Москва»? Это случайно, что там печатается статья Крона, уподобляющая политику партии в области искусства политике кнута и пряника? Случайно, что печатается некролог о Щеглове, написавшем в своей жизни две статейки, а в этом некрологе ревизуется решение ЦК о «Н<овом> м<ире>»… – И попер, попер взволнованно до крайности, всю эту сурковскую муру. —

Я взвился, в свою очередь, и, кажется, слишком его оборвал: от тебя уж я не ожидал, Д<митрий> А<лексеевич>, и т. п.

Он: – Я прошу, Н. С., услышать, что я никогда подлецом не был, перед партией и ЦК не лгал.

<…> Руку пожимали не менее трех раз. – Будьте здоровы, будьте ближе к нам, чтоб нам с вами советоваться по делам лит<ературы> и искусства (а не вас, мол, наставлять и т. п.).

Предложения насчет структуры Союзов поддержал. Пожалуй, только сказал: всесоюзное управление нельзя совсем снять, надо подумать. Да, нечто вроде совета старейшин сделать.

– Алигер я бы принял[278], рад и готов. И Дудинцева бы принял (А. Твардовский. Дневник. С. 285, 286, 287).

30 июля. Варшавский журнал Opinie печатает две главы (в переводе Марии Монгирд) и стихотворения из «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, переведенные редактором журнала поэтом Северином Полляком.

30 августа, докладывая об этом в ЦК КПСС, заведующий Отделом культуры ЦК Д. А. Поликарпов и инструктор отдела Е. Ф. Трущенко предложили

поручить советскому послу в Польше обратить внимание польских товарищей на недружественный характер журнала «Опинье» и в соответствующей форме высказать мысль о том, что критическое выступление польской партийной печати по поводу позиций журнала «Опинье» и прекращение дальнейшей публикации сочинения Пастернака было бы положительно встречено советской общественностью («А за мною шум погони…». С. 82).

Было бы также целесообразно

рекомендовать Секретариату Правления Союза писателей СССР и редколлегии «Литературной газеты» по получении ежеквартальника «Опинье» организовать публикацию открытого письма группы видных советских писателей, в котором подвергнуть критике позиции этого журнала (Там же. С. 81).

Под давлением из СССР издание этого журнала было прекращено.

31 июля. В Троице-Сергиевой Лавре встреча молодых христиан – зарубежных участников VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов с молодыми христианами Советского Союза. Как указывается в информации, 21 августа направленной в ЦК КПСС из Совета по делам Русской православной церкви при СМ СССР,

во встрече приняли участие молодые христиане от 17 стран в количестве около 750 человек, наиболее представительной делегацией была от Англии – 230 чел., от христиан и духовенства Советского Союза присутствовало около 700 чел., в том числе от Русской православной церкви более 600 человек. <…> Гости ознакомились с историей лавры, осмотрели ее соборы, побывали в помещениях семинарии и академии и т. д.

Для гостей был организован духовный концерт, а также выставка «О жизни Русской православной церкви», расположенная в залах духовной академии, которая пользовалась большим успехом у иностранных гостей. Также состоялись сотни бесед между молодыми христианами различных стран – участников фестиваля и молодыми христианами Советского Союза.

Гости узнали много нового по интересовавшим их вопросам, что коренным образом расходилось с ранее сложившимися у них взглядами о жизни и деятельности Русской православной церкви.

Об этом свидетельствуют следующие заявления зарубежных участников встречи. <…> Швейцарская молодежь заявила, что впечатления от посещения лавры и академии превзошли все их ожидания. На испанцев встреча с молодежью в Загорске опрокинула начисто их представления, и они поражены размером той неправды, которая распространяется в их стране об СССР (Документы об участии церковных организаций в VI Всемирном фестивале молодежи и студентов 1957 г. в Москве // Россия. XX век: Альманах. 2013).

Журналы в июле

В «Театре» (№ 7) стихотворение Бориса Пастернака «Актриса», обращенное к «Анастасии Платоновне Зуевой» («Прошу простить. Я сожалею…») и датированное 22 февраля 1957 года.

Смягчается времен суровость.

Теряют новизну слова.

Талант – единственная новость,

Которая всегда нова (с. 109).

В «Новом мире» (№ 7) стихи Бориса Слуцкого («Как меня принимали в партию», «Говорит политрук», «Я не любил стола и лампы…», «Агитация среди войск противника», «Осенний лес»).

В «Юности» (№ 7) повесть Анатолия Кузнецова «Продолжение легенды».

А вот «Продолжение легенды», – рассказывает Анатолий Гладилин, – получило очень широкий общественный резонанс. «Продолжение легенды» собрало необыкновенное количество положительных рецензий. Потому что наконец советская власть получила то, что она хотела получить от писателей нашего поколения. Она получила рассказ о стройках коммунизма, о том, как молодой человек приехал на эти стройки и как ему сначала было трудно, а потом он добился трудовых успехов. Это было то, что надо. Причем, повторяю, написал это не какой-то старпер, который с трудом нашел бы на карте, где эта Братская ГЭС, или Ангарская ГЭС, или еще… Толя Кузнецов писал от лица участника событий, он знал материал, сам работал на стройке (А. Гладилин. Улица генералов. С. 119, 120).

Август

1 августа. В ЦК КПСС направлена докладная записка заместителя заведующего Отделом культуры ЦК Б. С. Рюрикова о мерах, вызванных передачей на Запад романа «Доктор Живаго» и направленных на то, чтобы

предотвратить издание за рубежом этой порочной книги, а рукопись ее вернуть в Советский Союз в связи с необходимостью дополнительной работы автора над текстом (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 688).

На расширенном заседании секретариата правления СП СССР обсуждается журнал «Москва».

Как отметило большинство участников обсуждения, журнал «Москва» до сих пор не занял правильных, партийных позиций в борьбе за генеральную линию литературы социалистического реализма. По сути дела, он оказался в фарватере тех нездоровых тенденций, которые были подвергнуты резкой критике и на третьем пленуме правления Союза писателей, и в партийной печати (Литературная газета, 8 августа. С. 3).

Выступивший с обзором журнала Б. Сучков заметил, что

редакция открыла свои страницы для произведений, идущих по своему направлению и содержанию вразрез с главным направлением советской литературы.

В то время как наша литература за последние годы заметно охладела к армейской теме, когда даже такой журнал, как «Знамя», растерял свои традиции в этой области, в молодом журнале «Москва» одна за другой появляются вещи, порочащие облик людей, служащих или служивших в армии, – сказал И. Стаднюк.

«Журнал чурается ведущей темы нашей литературы – темы труда, рабочего класса», – заявил Н. Асанов. Как на существенный недостаток А. Софронов указал на отсутствие в журнале воспитательной работы с авторами.

За недолгие месяцы существования, – подчеркнул В. Полторацкий, – этот журнал уже успел снискать себе сомнительную популярность такого издания, где с удовольствием встречают все, что с «червоточинкой», что потакает самым невзыскательным, обывательским вкусам.

Истоки этих ошибок, – говорится в отчете «Литературной газеты», – стали более ясными участникам заседания после выступления члена редколлегии «Москвы» Л. Овалова, который рассказал собравшимся о нездоровых нравах, царящих в самом коллективе редакции. Это искусственное деление тов. Атаровым произведений современной литературы на вещи «критического направления» и «направления заздравного», отказ от печатания ряда произведений страстных, жизнеутверждающих, партийных – только потому, что в них не преобладало «критическое начало».

Выступление Н. Атарова на обсуждении журнала «Москва», – указывается в отчете, – «носило двойственный характер». Он заявил, что редколлегия, действительно, ничего не противопоставила тем враждебным, ревизионистским взглядам, которые имели место как среди отдельных наших литераторов, так – в особенности – в зарубежной печати. В то же время он начисто отверг критику ошибочных произведений, напечатанных в журнале, пытаясь выдать ее за недоброжелательную и недобросовестную «проработку». <…> он обвинил своих оппонентов в том, что они якобы выступали против остроконфликтной литературы, за приглушенную критику наших недостатков, за лакировку действительности.

Речь идет не о частных недостатках, – заявил В. Смирнов. – <…> Речь идет о партийности, об идейной линии журнала…

Я считаю, что журнал получился мещанский, обывательский. <…> У меня такое впечатление, что «Москва» идет вслед за «Литературной Москвой»…

Подводя итоги обсуждения, А. Сурков заметил, что

литературно-политические позиции журнала «Москва» ни в разделе критики, ни в разделе прозы, ни в других разделах <…> не ощутил, прочитав подряд все шесть номеров. Тут видишь или качку, или крен в сторону явлений, которые в последнее время подверглись серьезной критике <…> (Там же).

24 октября (см.) решением секретариата ЦК КПСС Николай Атаров будет освобожден от должности главного редактора.

3 августа. В одном из ресторанов на ВСХВ проходит собеседование молодых христиан – членов национальных делегаций VI Всемирного фестиваля молодежи.

Ректор Московской духовной семинарии протоиерей К. И. Ружицкий, отчитываясь перед Советом по делам Русской Православной Церкви, сообщил, что в собеседовании, устроенном по инициативе англичан, участвовало около 150 человек (не считая переводчиков). Суммарный вывод:

Возвратившись на свою родину, фестивальная молодежь, побывавшая в нашей стране, внесет в международную обстановку новые фактические данные о нашей великой стране и русской православной церкви (Документы об участии церковных организаций в VI Всемирном фестивале молодежи и студентов 1957 г. в Москве // Россия. XX век: Альманах. 2013).

11 августа. Из дневника Константина Федина:

У Бориса <Пастернака>. Приезд к нему поляков, итальянцев, немцев – литераторов-участников фестиваля (Константин Федин и его современники. Кн. 2. С. 161).

13 августа. Борис Пастернак получает вызов на заседание секретариата правления СП СССР, назначенное на 16 августа, где будет разбираться дело о передаче «Доктора Живаго» за границу.

Немного обостряется мое положение, – 15 августа написал Пастернак Нине Табидзе, – опять надо мною скапливаются тучи вследствие разных зарубежных причин, и не знаю, как я из этого выпутаюсь! (Б. Пастернак. Т. 10. С. 248).

14 августа. По т. наз. «университетскому делу», или «делу Краснопевцева», или «делу молодых историков» (1957–1958), арестованы Л. Н. Краснопевцев, Л. А. Рендель, Н. Н. Покровский, В. М. Козовой, М. А. Чешков, М. С. Гольдман, В. Б Меньшиков, Н. Г. Обушенков и М. И. Семененко, обвинявшиеся в том, что они напечатали триста экземпляров антихрущевской листовки и разбросали их по жилым домам.

Как 17 сентября пересказывает в своем дневнике бродящие по Москве слухи Сергей Дмитриев,

говорят, будто бы они вели дневники, где откровенно выражали свои мысли «наедине с собой». Мысли же были разные, нередко и расходящиеся с общепринятым и утвержденным единомыслием. Но, вероятно, свои мысли они не только убирали в дневники (если таковые вообще существовали), но и высказывали. Во всяком случае, есть основания думать, что друг с другом они мыслями обменивались. <…> Причина ареста – не дневники, конечно. Понемножку крепим единомыслие в России и морально-политическое единство (Отечественная история. 2000. № 3. С. 159).

И еще одна запись в дневнике, уже от 11 ноября:

Одним из наиболее убийственных против них показаний оказались их же экземпляры сочинений Маркса–Энгельса–Ленина–Сталина, испещренные многочисленными заметками. Едва ли не по сочинениям этих авторов они додумались до сомнений в социалистическом характере наших порядков и др. (Там же. С. 161).

12 февраля 1958 года все члены подпольного «Союза патриотов России» («кружок Краснопевцева») будут приговорены Мосгорсудом к длительным срокам заключения.

15 августа. В «Литературной газете» передовая «…И общественно-политический!», где подчеркивается, что

в борьбе за коммунистическую идейность, партийность, высокий гражданственный пафос советской литературы постановление ЦК партии о журналах «Звезда» и «Ленинград» – наше верное оружие. Это постановление продолжает оставаться направляющим для наших литературно-художественных журналов, напоминая об их почетных и ответственных обязанностях: быть активными проводниками решений партии, смело защищать и широко, разнообразно пропагандировать нашу политику, нашу идеологию, нашу мораль, нашу советскую новь.

Критике в передовой подвергнуты журналы «Новый мир», «Москва», «Карогс» (Литва), «Полымя» (Белоруссия), «Ала-Тоо» (Киргизия).

16 августа. На заседании секретариата правления СП СССР Бориса Пастернака впервые публично осуждают за передачу романа за границу.

Пастернак, сославшись на нездоровье, на это заседание не приехал. Вместо него прибыли О. В. Ивинская, а также А. И. Пузиков и А. В. Старостин, работавшие над редактированием «Доктора Живаго». По воспоминаниям Пузикова, сообщение Старостина о готовности романа к изданию в Гослитиздате

было встречено в штыки: В ход пошла известная формула – «черного кобеля не отмоешь добела». Сама идея доработки романа была сочтена абсурдной. Совещание на том и закончилось, и мы, как побитые, ушли, поняв, что дальнейшая дорога к изданию «Доктора Живаго» закрыта (цит. по: Б. Пастернак. Т. 10. С. 249).

Сурков, – на следующий день заносит в дневник Константин Федин, – сообщил по телефону, что Секр<етариат> Союза разбирал историю передачи Пастернаком рукописи своего романа итальянскому изд<ательст>ву в Риме[279]. Секр<етари>ат поручил Суркову, Твардовскому, мне и др. встретиться с Паст<ерна>ком для «беседы» на эту тему с целью урезонить его, чтобы он отозвал рукопись и не публиковал романа (Константин Федин и его современники. Кн. 2. С. 161).

Не позднее 17 августа. В связи с избранием М. Б. Храпченко заместителем академика-секретаря Отделения литературы и языка АН СССР секретариат освобождает его от обязанностей главного редактора журнала «Октябрь». На эту должность вновь возвращен Федор Панферов.

«<…> Панферов опять стал во главе „Октября“ – это положительно: хоть один русский журнал будет», – 17 августа прокомментировал эту новость И. Шевцов в письме С. Сергееву-Ценскому (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 451).

17 августа. Бюро ЦК КПСС по РСФСР принимает постановление «Об Оргкомитете Союза писателей РСФСР», предписывающее провести учредительный съезд во втором полугодии 1958 года. Председателем Оргкомитета утвержден Леонид Соболев, его первым заместителем Георгий Марков.

Первоначальная идея назначить главой Оргкомитета СП РСФСР Константина Федина, одобренная успевшим с тех пор проштрафиться Д. Т. Шепиловым, поддержана не была. Как отмечено в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС от 29 июля, «на московском собрании писателей т. Федин подвергался критике за либеральное отношение к имеющимся в Московской писательской организации серьезным идейным недостаткам», и в этом смысле гораздо предпочтительнее кандидатура Л. Соболева, «беспартийного писателя, стоящего на правильных позициях» (цит. по: В. Огрызко. Так захотели партия и российские литераторы // Литературная Россия, 30 ноября – 6 декабря 2018 г. С. 9).

21 августа

Здесь было несколько очень страшных дней, – сообщает Борис Пастернак в письме к Нине Табидзе. – Что-то случилось касательно меня в сферах, мне недоступных. Видимо, Х<рущеву> показали выборку всего самого неприемлемого в романе. Кроме того (помимо того, что я отдал рукопись за границу), случилось несколько обстоятельств, воспринятых тут также с большим раздражением. Тольятти предложил Фельтринелли вернуть рукопись и отказаться от издания романа. Тот ответил, что скорее выйдет из партии, чем порвет со мной, и действительно так и поступил. Было еще несколько мне неизвестных осложнений, увеличивших шум.

Как всегда, первые удары приняла на себя О. В. <Ивинская>. Ее вызвали в ЦК и потом к Суркову. Потом устроили секретное расширенное заседание секретариата президиума ССП по моему поводу, на котором я должен был присутствовать и не поехал, заседание характера 37‐го года, с разъяренными воплями о том, что это явление беспримерное, и требованиями расправы <…>

На другой день О. В. устроила мне разговор с Поликарповым в ЦК. Вот какое письмо я отправил ему через нее еще раньше, с утра:

«Люди нравственно разборчивые никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются. Единственный повод, по которому мне не в чем раскаиваться в жизни, это роман. Я написал то, что думаю, и по сей день остаюсь при этих мыслях. Уверяю Вас, я бы его скрыл, если бы он был написан слабее. Но он оказался сильнее моих мечтаний, сила же дается свыше, и, таким образом, дальнейшая судьба его не в моей воле. Вмешиваться в нее я не буду. Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, это не ново, и я готов принять любое».

П<оликарпов> сказал, что сожалеет, что прочел такое письмо, и просил О. В. разорвать его на его глазах.

Потом с П. говорил я, а вчера, на другой день после этого разговора, разговаривал с Сурковым. Говорить было очень легко. Со мной говорили очень серьезно и сурово, но вежливо и с большим уважением, совершенно не касаясь существа, то есть моего права видеть и думать так, как мне представляется, и ничего не оспаривая, а только просили, чтобы я помог предотвратить появление книги, т. е. передоверить переговоры с Ф<ельтринелли> Гослитиздату, и отправил Ф. просьбу о возвращении рукописи для переработки (Б. Пастернак. Т. 10. С. 249–250).

К докладной записке, в этот же день составленной Д. А. Поликарповым, приложен текст телеграммы, отправленной Дж. Фельтринелли от имени Пастернака:

В процессе дальнейшей работы над рукописью романа «Доктор Живаго» я пришел к глубокому убеждению, что написанное мною нельзя считать законченным произведением. Находящийся у Вас экземпляр рукописи этого романа рассматриваю как нуждающийся в серьезном совершенствовании предварительный вариант будущего произведения. Издание книги в таком виде считаю невозможным. Это противоречило бы моему правилу издавать только вполне законченные сочинения.

Соблаговолите распорядиться о возвращении по моему московскому адресу в возможно кратчайшие сроки рукописи романа «Доктор Живаго», крайне необходимой мне для работы (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1958. С. 695)[280].

23 августа. Из письма Бориса Пастернака Симону Чиковани:

У меня тут были осложнения с ЦК и Союзом, во время которых я воочию увидал степень своего значения и измерил свою силу. Это были очень радостные дни, хотя совершенно очевидно, какие смертельные угрозы и неприятности неизбежно скрывают для меня самые ближайшие мои годы. Но только так жить и интересно, и я не понимаю, как можно воображать себя художником и отделываться дозволенным, а не рисковать крупно, радостно и бессмертно (Б. Пастернак. Т. 10. С. 254).

24 августа. Умер Борис Владимирович Томашевский (род. в 1890).

28 августа. В «Правде» (с. 3–4) и в «Литературной газете» (с. 1–3) статья Н. С. Хрущева «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа» из журнала «Коммунист» (№ 12. С. 11–29), составленная на основе отредактированных текстов его выступлений на совещании писателей в ЦК КПСС 13 мая, на приеме писателей, художников, скульпторов и композиторов 19 мая и на партийном активе в июле. Как указывает Андрей Тюрин,

по статье в «Правде» не представляется возможным определить, на какой из этих встреч был произнесен тот или иной фрагмент выступления и был ли он произнесен вообще (А. Тюрин. С. 67).

29 августа. На расширенном заседании президиума правления СП СССР принято решение во втором полугодии 1957 года провести Учредительный съезд Союза писателей РСФСР[281]. Создан Оргкомитет под председательством Леонида Соболева.

Август. Выходит первый (апрельский) номер журнала «Вопросы литературы».

Журналы в августе

В «Иностранной литературе» (№ 8) отрывки из романа Эриха Марии Ремарка «Черный обелиск» (вступительная статья Сергея Львова).

Сентябрь

3 сентября. В «Известиях» статья Василия Журавлева «Никудыки», где резкой критике подвергаются стихи Юнны Мориц, Беллы Ахмадулиной и других молодых поэтов:

Но стихи Беллы Ахмадулиной выглядят всего лишь невинными цветочками в сопоставлении с ягодами, так щедро рассыпанными в произведениях Евг. Евтушенко (с. 3).

9 сентября. Из письма Эммануила Казакевича в редколлегию альманаха «Литературная Москва».

Сегодня, 9 сентября, можно сказать, что третий номер альманаха, так сильно задержавшийся, в основном готов. Повести Бакланова, Тендрякова, Давурина, Ржевской, Юнги, Шаровой, рассказы Бруштейн, Кнорре, Яшина, Аргуновой – вся наша проза, по-моему, на высоком уровне. <…> У нас хороший отдел воспоминаний и заметок о прошлом. Поэзия нуждается в дополнениях – ее мало. Вопрос о публицистике и критике следует продумать. Статьи Юзовского, Кардина и Эренбурга настоящего отдела еще не составляют (Э. Казакевич. Слушая время. С. 402).

Как вспоминает Даниил Данин,

Эммануил Казакевич мечтал напечатать там «Рождественскую звезду» <Бориса Пастернака>. По тем временам это было цензурно неосуществимо. Следовало придумать спасительную уловку. И он ее придумал.

– Эмик, вы – гениальный редактор! – с безрадостным знанием дела сказала ему тогда СД <Софья Дмитриевна Разумовская, жена Даниила Данина>. – А что Борис Леонидович?

– Не согласился! – с досадой, но весело ответил Казакевич.

– Кажется, вы не очень огорчены? – спросила СД.

– Да! Не очень! Мы все уступаем. А он – нет! Нет и все!

Уловка же была замечательно проста: дать стихотворению заглавие (или подзаголовок – точно не помню) – «Старые мастера». Стихи мгновенно становились проходными – без жертв: вся вещь, как целое, сразу перемещалась из сферы религиозного сознания в сферу изобразительного искусства! [282]

Однако этого-то и не захотел принять Пастернак. «Ему привиделось предательство веры», – пересказывал Казакевич (Д. Данин. Бремя стыда. С. 93).

Впрочем, мечты мечтами, а на состоявшемся в этот же день заседании редколлегии принято решение об исключении из третьего номера стихов Анны Ахматовой. Вот выписки из протокола:

т. Макарьев: <…> Я категорически против печатания стихов Ахматовой.

т. <Н. К.> Чуковский: Из того, что имеется, я категорически против помещения в юбилейном номере Ахматовой и Евтушенко.

т. Алигер: <…> Следует снять стихи Ахматовой (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1)[283].

11 сентября. Издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об упорядочении дела присвоения имен государственных и общественных деятелей краям, областям, районам, а также городам и другим населенным пунктам, предприятиям, колхозам, учреждениям и организациям». Присвоение имен ныне живущих деятелей прекращено. Признано целесообразным «произвести переименование областей, районов, городов, поселков, сел, предприятий, колхозов, учреждений и организаций, которым присвоены имена ныне здравствующих государственных и общественных деятелей» (Правда, 12 сентября. С. 1). В стране началась кампания по изменению названий объектов, носящих имена В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова и др.

12 сентября. Митрополит Ленинградский и Ладожский Елевферий (Воронцов) освящает Троицкий собор Александро-Невской Лавры, возвращенный Церкви после десятилетних переговоров.

18 сентября. Виктор Боков подает в издательство «Советский писатель» внутреннюю рецензию на рукопись первой книги стихов Варлама Шаламова[284]. Отмечены «литературщина» и «натурализм» шаламовской лирики, а также сказано:

Не стоит печатать стихи, в которых есть намеки на беды биографии:

И не забыть мне никогда

Тот голубой квадрат,

Куда взошла моя звезда

Лишений и утрат. <…>

Или:

Когда в смятеньи малодушном

Я к страшной зоне подойду.

Я в данном случае не стою за запрет темы, она не стала главным содержанием стихов, не зазвучала во всю полноту гражданских чувств, а стала намеком на затаенные обиды, а об этом нельзя говорить вполголоса… (цит. по: Знамя. 2018. № 9. С. 191).

Первая стихотворная книга Шаламова «Огниво» будет выпущена только в 1961 году.

21 сентября. В «Литературной газете» статья П. Скоморохова «Тщетные поиски и неоправданные надежды» о романе Вениамина Каверина «Открытая книга». Общий вывод статьи:

Как ни грустно, а надо сказать писателю правду: никакой новой ступени в своем творчестве он не «нащупал». Поиски этой новой ступени оказались тщетными, надежды поклонников каверинского таланта – неоправданными (с. 3).

Не позднее 24 сентября. Создано издательство «Советская Россия».

Не позднее 26 сентября. Принято решение об издании в Ленинграде журнала «Русская литература». Главным редактором назначен доктор филологических наук профессор В. Г. Базанов.

27 сентября. Директор МХАТа А. В. Солодовников направляет письмо министру культуры СССР Н. А. Михайлову, где сказано:

Художественным руководителем Театра молодых актеров[285] предлагаю назначить Г. А. Товстоногова. Для этого с 1 января 1958 г. Товстоногова надо перевести в штат Художественного театра, где он должен до конца сезона поставить спектакль и тем творчески утвердить себя. С Г. А. Товстоноговым на этот счет имеется полная договоренность, и надо лишь преодолеть возможное сопротивление ленинградских организаций (цит. по: М. Аронов. Александр Галич. С. 113).

Это предложение не было принято – видимо, потому, что «ленинградские организации» сделали серьезную ставку на Товстоногова: заняв в 1956 году должность главного режиссера Большого драматического театра, он уже в 1957 году стал народным артистом СССР и был выдвинут кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.

Сентябрь. Дочь И. В. Сталина Светлана меняет фамилию на материнскую – Аллилуева.

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) повесть Владимира Солоухина «Владимирские проселки» (окончание – № 10).

А. Твардовский в письме И. Соколову-Микитову от 7 декабря 1957 года назвал их «прелестными», прибавив, что «за последнее время ничего подобного попросту не читал в журналах» (А. Твардовский. Письма о литературе. С. 111).

Октябрь

1 октября. На объединенном открытом партийном собрании московских литераторов и правления СП СССР с докладом выступил В. Катаев, который, в частности, заметил:

Имена ошибавшихся хорошо известны. Народ единодушно осудил их. К нашему глубокому огорчению, не на высоте оказались некоторые из московских писателей, проявившие свою идейную неустойчивость и потому политически обанкротившиеся. Речь идет, к сожалению, прежде всего о талантливом литераторе, одном из руководителей Союза писателей – Константине Симонове, а вместе с ним – о членах редколлегии журнала «Новый мир». Именно в этом журнале наиболее ярко проявилась неверная и вредная тенденция одностороннего, очернительного показа бытия советского общества. Не менее серьезной была грубая политическая ошибка другой редколлегии – альманаха «Литературная Москва» и ее руководителя писателя Эммануила Казакевича[286] (Литературная газета, 8 октября. С. 2).

На партсобрании выступила М. Алигер:

Я как коммунист, принимающий каждый партийный документ как нечто целиком и беспредельно мое личное, непреложное, могу сейчас без всяких обиняков и оговорок, без всякой ложной боязни уронить чувство собственного достоинства, прямо и твердо сказать товарищам, что всё правильно, я действительно совершила те ошибки, о которых говорит тов. Хрущев. Я их совершила, я в них упорствовала, но я их поняла и признала продуманно и сознательно, и вы об этом знаете.

В прениях приняли участие Л. Соболев, Е. Пермитин, С. Смирнов, А. Софронов, П. Скосырев, Н. Атаров, В. Друзин, Е. Долматовский, В. Сытин. Принята резолюция, в которой, в частности, говорится:

Партийное собрание отмечает, что писатели-коммунисты и беспартийные – Симонов, Казакевич, Алигер, Бек, Атаров – признали серьезные ошибки, допущенные ими, и с возмущением осуждает писателей Паустовского, Дудинцева, Каверина, Рудного, не пожелавших объяснить коллективу свою позицию, с высокомерием относящихся к критике их серьезных идеологических ошибок советской общественностью, московскими писателями (Там же).

2 октября. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР городу Молотов возвращено его историческое имя – Пермь.

Министерство внутренних дел СССР представляет в ЦК КПСС доклад, где сказано, что

в исправительно-трудовых учреждениях МВД СССР по состоянию на 15 сентября 1957 года содержится 133 765 осужденных за контрреволюционные преступления. Из этого числа будет освобождено по отбытии срока наказания – в IV квартале 1957 года 856 человек, в том числе 273 человека, проживающих за зоной, и в первом полугодии 1958 года – 1572 человека, из которых 514 проживают за зоной.

Осужденные за контрреволюционные преступления продолжительное время используются на высококвалифицированных работах. В Воркутинской ИТЛ они работают на шахтах комбината «Воркутауголь», в Печорском ИТЛ – на шахтах комбината «Ентауголь», в Озерном ИТЛ – на деревообделочном комбинате, в УИТК УВД Красноярского края – на Норильском комбинате, в Карагандинском ИТЛ – на строительных работах в гор. Караганде. <…>

Подразделения, в которых содержатся осужденные за контрреволюционные преступления, укомплектовываются наиболее квалифицированными оперативными работниками. Оперативными аппаратами исправительно-трудовых лагерей установлен постоянный контакт с органами КГБ в работе среди осужденных за контрреволюционные преступления (http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1009164).

3 октября. Председатель Всесоюзного объединения «Международная книга» А. А. Змеул информирует ЦК КПСС о том, что попытка воспрепятствовать выпуску «Доктора Живаго» издательствами «Коллинз» (Англия) и «Галлимар» (Франция) оказалась безрезультатной («А за мною шум погони…». С. 84–85).

4 октября. В СССР произведен запуск первого искусственного спутника Земли.

6–11 октября. Группа советских поэтов в составе А. Суркова, М. Исаковского, А. Твардовского, В. Инбер, А. Прокофьева, Л. Мартынова, Н. Заболоцкого, С. Смирнова, Б. Слуцкого приняла участие в трехдневной дискуссии «Поэзия нашего времени», состоявшейся в Риме.

По свидетельству А. Гладкова,

приглашен был и Б. Л. <Пастернак>, но вместо него поехал А. Сурков, который, видимо, старался вызволить у Фельтринелли обратно рукопись романа <«Доктор Живаго»>[287]. Говорят, что посредником в этих переговорах был Тольятти, но Фельтринелли оказался упрям[288], и вскоре роман вышел в Милане (А. Гладков. Не так давно. С. 445).

12 октября. В столичном кинотеатре «Москва» премьера фильма Михаила Калатозова «Летят журавли». Сценарий Виктора Розова, в главных ролях Татьяна Самойлова и Алексей Баталов.

Особо выделяя заслуги оператора Сергея Урусевского, режиссер Геннадий Полока говорит:

Что поразительно – сценарий был ниже фильма. Фильм выше пьесы, выше сценария благодаря доведенному до высочайшего накала пластическому языку. Там каждый эпизод практически был картиной. Смысл фильма решался в каждом кадре. <…>

Удар был мощный! (Кинематограф оттепели, 1996. С. 2005).

17 октября. Как записывает в дневник уже сельский учитель из Башкирии Ромэн Назиров,

интересная новость: в Польше запрещено издание еженедельника «Po prostu», самого популярного журнала в Польше, разжигавшего ненависть к России и под лозунгом борьбы со сталинизмом предлагавшего распустить «сталинскую» компартию Польши и вновь организовать ее на новых началах (Р. Назиров. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 136–137).

19 октября. В «Литературной газете» стихотворение Бориса Пастернака «В разгаре хлебная уборка…»[289], и это, – по словам Александра Гладкова в дневниковой записи от 26 октября, – «видимо, означает, что конфликт с ним ССП как-то временно уладился» (цит. по: М. Михеев. С. 378).

В «Советской культуре» двухподвальная статья президента Академии художеств Бориса Иогансона «Путь, указанный партией», где сказано:

Нашлись, однако, в нашей среде отдельные товарищи, которые пытались реабилитировать формалистические направления. <…>

К большому нашему огорчению, эти идеи проповедуют авторитетные деятели литературы и искусства. Так, например, И. Эренбург не раз выступал с апологетическими восхвалениями ряда последовательных формалистов современного изобразительного искусства Запада.

Что же удивляться после этого, когда студент художественного вуза И. Глазунов возомнил себя новоявленным «гением» и организовал свою персональную выставку. <…> Молодой человек рассудил просто: «Если произведения формалистов – это искусство, а я без труда могу сделать штучки в этом роде не хуже, то почему и мне не прославиться?» И ведь не ошибся – прославился (с. 2).

22 октября. В итальянской коммунистической газете «Унита» изложение пресс-конференции советских поэтов в Милане, во время которой Алексей Сурков, в частности, сказал:

Пастернак писал своему итальянскому издателю и просил его вернуть ему рукопись, чтобы он мог ее переработать. Как я прочитал вчера в «Курьере», а сегодня в «Эспрессо», «Доктор Живаго», несмотря на это, будет опубликован против воли автора. Холодная война вмешивается в литературу. Если это есть свобода искусства в понимании Запада, то я должен сказать, что у нас на этот счет другое мнение (цит. по: О. Ивинская, И. Емельянова. С. 206–207).

24 октября. Секретариат ЦК КПСС освободил Николая Атарова от должности главного редактора журнала «Москва» и назначил на этот пост Евгения Поповкина.

26 октября. От обязанностей министра обороны СССР освобожден маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Министром обороны СССР назначен Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский.

Сообщение о том, что Пленум ЦК КПСС обсудил вопрос об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте и вывел т. Жукова Г. К. из состава членов Политбюро ЦК КПСС и из членов ЦК КПСС, появилось в «Правде» только 3 ноября (с. 1).

Как бы предваряя эту новость, Давид Самойлов еще 30 июля записал в дневнике:

Последние события выдвинули на первый план фигуру Жукова. Он решил дело. В нем растет будущий диктатор России (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 291)[290].

А вот и реакция на это событие – в дневниковой записи Любови Шапориной от 1 ноября:

Хрущев, пьяница и мужик, смеет поднять руку на человека, который спас Россию и Европу от Гитлера, спас правительство от Берии, спас Хрущева от его врагов. Полководец, каких у нас не было, – и на него замахнуться. Это всё страх мелких людишек, как бы кто-то не «оседлал революцию». Когда Сталин ее оседлал и бодро на ней гарцевал 29 лет, то они-то все на брюхе лежали. Подлецы злополучные (Л. Шапорина. С. 370).

Рассказывают, – в записи от 21 декабря продолжает Л. Шапорина эту тему, —

что, когда Жуков был смещен, рабочие всех шахт Донбасса три дня бастовали. Выслали войска. Они сказали начальству: «Ваших войск нам не надо. Мы ничего не сделали плохого, но работать не будем. А если вы пустите в ход силу, вам же хуже будет».

Это замечательно. Не то что интеллигенция (Там же. С. 372).

На экраны страны выходит первая серия фильма Сергея Герасимова «Тихий Дон».

30 октября. В Большом зале Московской консерватории Государственный академический симфонический оркестр СССР под управлением Натана Рахлина впервые исполняет Одиннадцатую симфонию «1905 год» Дмитрия Шостаковича.

В основу симфонии были положены подлинные революционные песни («Слушай», «Вы жертвою пали», «Беснуйтесь, тираны», «Варшавянка», «Смело, товарищи, в ногу»), которые Шостакович «перевел» в чисто инструментальное звучание, без непосредственной опоры на конкретность словесного текста <…> Слово «звучало» как бы через инструментальную музыку, ее тембровые краски (С. Хентова. Шостакович. С. 325).

Анне Андреевне <Ахматовой> принадлежит удивительно тонкое замечание о музыке Одиннадцатой симфонии Шостаковича. Об Одиннадцатой симфонии приходится слышать вещи уничижительные, поскольку автор дал ей название «1905 год». А Ахматова сказала, что там «песни летят по черному страшному небу, как ангелы, как птицы, как белые облака» (С. Волков. Беседы с Иосифом Бродским. С. 320).

31 октября. В Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова премьера балета Кара Караева «Тропою грома». Балетмейстер Константин Сергеев, художник Валерий Доррер, дирижер Эдуард Грикуров.

Журналы в октябре

В «Литературной Грузии» (№ 4, октябрь) четыре стихотворения Бориса Пастернака («Стога», «Липовая аллея». «Тишина», «Снег идет»).

В «Молодой гвардии» (№ 5, сентябрь – октябрь[291]) повесть Юрия Бондарева «Батальоны просят огня» (окончание – № 6).

Полвека спустя Ю. Бондарев вспоминает, как главный редактор «Молодой гвардии» Александр Макаров просил его пойти на компромисс:

Представьте: он стал на колени: «Юра! Умоляю! Нас разгонят. Уберите конец – я уже сдаю повесть в набор!» Я посмотрел – у него чуть не слезы на глазах. «Батальоны…» ему нравились до сумасшествия. Я говорю: «Господи, но что ж я буду делать со своей совестью?» И тут я допустил слабость – потому что в книге, разумеется, мой конец печатать не стали, то есть не решились рисковать. А потом случилась беда – при переезде с квартиры на квартиру я потерял эти странички, и как ни силился потом, так и не смог по памяти восстановить текст. Я прекрасно помню содержание этих страниц, но текстуально восстановить их не могу с тем настроением и той болью (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 305).

В «Советской музыке» (№ 10) негодующий отклик на опубликованные Игорем Стравинским в западногерманском журнале «Melos» «Тридцать пять ответов на тридцать пять вопросов». Композитору по-советски выставлен жесткий счет:

Он грубо отрекается от своей бывшей родины, от русской музыки, от принципов классического музыкального искусства. И всё это делается с предельным цинизмом, расчетливо и сухо, как будто речь идет о перемене квартиры или о приобретении автомобиля новой марки. <…>

Стравинский кичится тем, что у него нет никаких идеалов, никакой привязанности к русской культуре. <…>

Но мало этого! Касаясь музыкальной культуры СССР, он пытается огульно отрицать ее передовую, признанную всем цивилизованным миром роль, позволяет себе плоско иронизировать по адресу выдающихся советских скрипачей и пианистов, которым якобы «нечего играть, кроме музыки XIX века». Он глумится над советским балетом, над советскими оркестрами, которые, по его утверждению, «не в состоянии справиться с простейшими ритмическими задачами».

Именно поэтому мистер Стравинский спешит заверить своих читателей о полнейшей невозможности для него приехать в Советский Союз и дирижировать программами из своих сочинений (с. 123).

Ноябрь

2 ноября. На сцене МХАТа премьера спектакля «Золотая карета» по пьесе Леонида Леонова. Режиссер Виктор Станицын.

3 ноября. Из письма Бориса Пастернака Жаклин де Пруайяр:

Как я счастлив, что ни Г<аллимар>, ни К<оллинз> не дали себя одурачить фальшивыми телеграммами, которые меня заставляли подписывать, угрожая арестовать, поставить вне закона и лишить средств к существованию, и которые я подписывал только потому, что был уверен (и уверенность меня не обманула), что ни одна душа в мире не поверит этим фальшивым текстам, составленным не мною, а государственными чиновниками, и мне навязанными. <…> Видели ли Вы когда-нибудь такую трогательную заботу о совершенстве произведения и авторских правах? И с какой идиотской подлостью всё это делалось? Под гнусным нажимом меня вынуждали протестовать… против насилия и незаконности того, что меня ценят, признают, переводят и печатают на западе. С каким нетерпением я жду появления книги! (Б. Пастернак. Т. 10. С. 276).

5 ноября. В Московском Манеже открылась «Всесоюзная художественная выставка, посвященная 40-летию Великой Октябрьской социалистической революции». Ее участниками стали свыше 2100 художников из всех республик СССР. Как явствует из дневниковой записи Сергея Дмитриева от 20 ноября,

общее впечатление от огромной по количеству экспонатов выставки таково, будто бы ее создали по принципу: «Пусть хуже, лишь бы больше».

И еще:

Что же касается до содержания выставки, то оно слабое, очень часто плохое. Каламбуря, можно сказать, что одно «содержание» на выставке и представлено – «идейное содержание». А так как оно то же самое, что и в кино, в литературе, в общественных «науках» и печати, то смотреть его же еще и в живописи мало интересно (Отечественная история. 2000. № 3. С. 161).

За четыре с лишним месяца работы эту выставку посетили свыше одного миллиона человек. Из экспонировавшихся работ были сформированы 5 передвижных выставок, которые были показаны в столицах союзных республик и крупных городах. 90 лучших произведений представляли советское искусство на Всемирной выставке 1958 года в Брюсселе.

6 ноября. На юбилейной сессии Верховного Совета СССР, посвященной 40-летию Великой Октябрьской социалистической революции, с докладом выступает Н. С. Хрущев, который, в частности, сказал:

Мы, коммунисты, критикуем культ личности, как чуждый духу марксизма-ленинизма, как нетерпимое явление в Коммунистической партии, в социалистическом обществе. <…> Но мы не можем согласиться с теми, кто пытается использовать критику культа личности для нападок на социалистический строй, на Коммунистическую партию. Критикуя неправильные стороны деятельности Сталина, партия боролась и будет бороться со всеми, кто будет клеветать на Сталина, кто под видом критики культа личности неправильно, извращенно изображает весь исторический период деятельности нашей партии, когда во главе Центрального Комитета был И. В. Сталин. Как преданный марксист-ленинец и стойкий революционер, Сталин займет должное место в истории. Наша партия и советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное (Правда, 7 ноября. С. 3).

7 ноября. Из дневника Валерия Кирпотина:

Утром сегодня смотрел по телевизору парад и демонстрацию. Много портретов Маркса, Энгельса, Ленина. Ни одного портрета Сталина. Как оценивать существующее. Тяжкий гнет не только физический, но и внутренний, моральный (В. Кирпотин. С. 672).

12 ноября. В целях дальнейшего подъема работы журнала «Дружба народов» секретариат правления СП СССР создает редакционный совет. Председателем редсовета и главным редактором «Дружбы народов» утвержден Алексей Сурков[292]. Согласно личной просьбе, в связи с болезнью Борис Лавренев освобожден от обязанностей главного редактора.

На том же заседании утверждается уже принятое 24 октября решение секретариата ЦК КПСС назначить Евгения Поповкина главным редактором журнала «Москва», освободив Николая Атарова от этой должности.

Вечером, – вспоминает Н. Атаров, – позвонил домой Георгий Марков:

– Надо сохранять спокойствие. Обида ни к чему, ведь мы – коммунисты.

Я последовал его совету (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 172).

13 ноября. По обвинению в антисоветской агитации арестована (уже в третий раз) поэтесса Анна Баркова. Наказание она отбывала в Сиблаге (Западная Сибирь), Озерлаге (Иркутская область) и Дубравлаге (Мордовия) (1958–1965).

Не позднее 14 ноября. Принято решение о создании в Свердловске ежемесячного журнала «Урал».

20 ноября. В Нью-Йорке умер художник Мстислав Валерианович Добужинский (род. в 1875).

23 ноября. Роман Бориса Пастернака на итальянском языке выпущен в Милане издательством Джанджакомо Фельтринелли.

26 ноября. В Париже умер Алексей Михайлович Ремизов (род. в 1877).

27 ноября. Собрание актива работников литературы и искусства Москвы открыла член Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК и МГК КПСС Е. А. Фурцева. С докладом выступил Алексей Сурков, который, в частности, сказал:

На страницах печати появляются иногда завуалированные, а иногда и открытые призывы к отказу от социалистического реализма как основного творческого метода советской литературы. Если несколько лет тому назад замалчивался опыт таких, например, литераторов и деятелей искусства, как В. Мейерхольд, А. Таиров, Б. Пильняк, М. Булгаков, И. Бабель и другие, то в недавние времена отдельные критики и театроведы ударились в другую крайность, преувеличивая значение творческого опыта этих деятелей театра и литературы, огульно амнистируя их действительные ошибки и заблуждения. Были попытки канонизации творчества Б. Пастернака и некоторых близких ему по направлению современных поэтов. М. Цветаева шумно возводилась в ранг едва ли не самого выдающегося русского поэта первой половины XX века («Литературная газета», 28 ноября. С. 1).

Ноябрь. Альбер Камю «в своей Нобелевской речи <…> назвал „великого Пастернака“[293] примером мужества и чести, противопоставив искусство, которое дается легкой ценой, тому, которое в некоторых странах является делом риска и героизма» (цит. по: Е. Пастернак. Хроника прошедших лет. С. 140).

Заинтересованное отношение к выдвижению Пастернака на Нобелевскую премию Камю сохранил и в 1958 году. Как свидетельствует Евгений Пастернак,

его друг, один из переводчиков «Доктора Живаго» на французский язык, Луи Мартинез рассказывал, что живя с Камю в одной маленькой деревне, он знакомил его с романом по мере работы над переводом. Он записал, что разговаривал с Камю 8 февраля, когда перевод был уже закончен. Тогда же обсуждалась возможность выдвинуть Пастернака на Нобелевскую премию. К тому же Камю особенно поощрял друг и сотрудник издателя Гастона Галлимара Брис Парен. Он одним из первых предположил, что присуждение Нобелевской премии будет Пастернаку лучшей защитой, которую Запад может ему предложить (Там же).

Журналы в ноябре

В «Звезде» (№ 11) роман Юрия Германа «Дело, которому ты служишь» (окончание – № 12).

Декабрь

1 декабря. В «Правде» статья Алексея Суркова «Борьба за идеалы коммунизма – наше высокое призвание», осуждающая попытки поднять произведения Бориса Пастернака и «некоторых близких ему по направлению современных поэтов». Тем не менее, – как отмечено в парижской газете «Монд», —

Сурков ничем не намекнул на недавнее издание в Италии романа Пастернака «Доктор Живаго» («А за мою шум погони…». С. 109).

2 декабря. В «Московском литераторе» информация о том, что подготовлен к печати и сдан в производство третий сборник московских писателей «Литературная Москва».

Этот сборник, как известно, в свет не вышел.

4 декабря. «Учитывая пожелания и просьбы трудящихся», Президиум Верховного Совета РСФСР вернул городу Чкалов историческое имя – Оренбург.

«Это уже совершенно непонятно», – 5 декабря в дневнике комментирует эту лавину переименований Ромэн Назиров (Р. Назиров. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 144).

Издан заявочный номер журнала «Декоративное искусство СССР», посвященный 40-летию советской власти. Главный редактор – Михаил Ладур. Регулярный ежемесячный выпуск обещан с 1958 года.

Само его появление, – говорит Юрий Герчук, – знаменовало существенное повышение социального и эстетического статуса всех искусств, формирующих предметно-пространственную среду общественного и частного быта – от организации городского пространства и окраски производственных помещений до росписи посуды и тканей. По сравнению с жестко идеологизированными изобразительными искусствами, в этой области не так был незыблем барьер, отделяющий наше искусство от зарубежного (Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 22).

5 декабря. В Москве на улице Воровского открыт Дом кино (ныне в этом здании Государственный театр киноактера).

В «Литературной газете» под заголовком «На переднем крае идеологической борьбы» отчет о заседании секретариата правления СП СССР и Оргкомитета СП РСФСР, где обсуждалась работа литературных журналов.

А. Сурков резко критикует статьи В. Огнева, в искаженном свете представляющие развитие современной поэзии. Касаясь затем творчества ряда поэтов, он останавливается на сборнике стихов Б. Слуцкого «Память», где, по словам А. Суркова, чувствуется натуралистический налет, где автор занял позу некоего учителя жизни, без всякого на то права (с. 3).

Н. Грибачев заметил:

Говорят об ошибках критика В. Огнева. А ведь он не одинок, есть целая группа таких критиков. Они вытащили старые мыслишки и теорийки декаданса и пытаются приложить их к современному процессу… У нас много талантливой молодежи среди писателей. Нельзя проходить мимо фактов, когда ей, нашей молодежи, кружат голову и справа и слева, сбивают с толку. Типичный пример этому – судьба молодого поэта Е. Евтушенко… (Там же).

6 декабря. Борису Пастернаку из Гослитиздата направлено письмо, подписанное директором Г. Владыкиным и главным редактором А. Пузиковым:

Ввиду нарушения Вами пункта 1 издательского договора за № 8879, заключенного 21‐го января 1957 года на роман «Доктор Живаго», издательство считает этот договор расторгнутым (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728).

7 декабря. Константин Симонов направляет в ЦК КПСС письмо, где предлагает передать для публикации в итальянской и французской печати отзыв редколлегии «Нового мира» с критикой романа «Доктор Живаго»:

Мне кажется – было бы особенно хорошо, если бы это мог сделать К. А. Федин, в свое время не только участвовавший в коллективном редактировании этого письма, но и своей рукой вписавший в него несколько наиболее резких страниц («А за мною шум погони…». С. 90).

В «Литературной газете» двухподвальная статья А. Софронова «Во сне и наяву» (с. 2–3) – фельетонно резкая критика пьесы А. Володина «Фабричная девчонка», рассказа А. Яшина «Рычаги», повести А. Вальцевой «Квартира № 13», стихов С. Кирсанова, Б. Слуцкого. Вывод:

Гордо оглядывая славный сорокалетний путь страны, мы должны высоко поднять замечательный поэтический лозунг Владимира Маяковского: «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас». Прямо скажем: слишком рано литературные кликуши и эпилептики сдали эти огненные слова в литературные музеи! (с. 3).

10 декабря. В «Литературной газете» три подвала занимает продолжение статьи А. Софронова «Во сне и наяву» (с. 2–4) – резкая критика «довольно резво пишущего В. Огнева», а также М. Алигер, Б. Слуцкого, Евг. Евтушенко («<…> При всем различии есть и одно общее, что, действительно, в какой-то степени сближает их. При внешней многозначительности – внутренняя мелкотравчатость и мелкотемье многих стихов»).

Жесткой критике подвергнута и линия журнала «Театр»:

Небольшая группа театральных критиков, прочно стоящих на платформе «негативных установок», штурмом захватила журнал и вывела его на позиции охаивания советской действительности, прикрываясь рассуждениями о «подлинном искусстве», «новаторстве», верности «художественной правде»… Каждый такой материал, конечно же, сопровождался в журнале оговорками, клятвенными заверениями в верности партии и народу[294].

12 декабря 1957 – 28 февраля 1958. Театральный коллектив Дома культуры МГУ на улице Герцена (в дальнейшем Студенческий театр МГУ) возглавляет актер МТЮЗа Ролан Быков.

В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина выставка произведений американского художника Рокуэлла Кента, где экспонируются 55 живописных и 120 графических работ художника. 14 марта – 5 мая 1958 года эта выставка пройдет в Эрмитаже. Как вспоминает Михаил Герман,

Рокуэлл Кент, нынче почти забытый американский художник, в ту пору становился у нас сенсацией. Его эффектные, достаточно поверхностные картины – яркие и по тем временам «не вполне реалистические» – напоминали шикарные фотографии из модного тогда и очень дефицитного журнала «Америка». Скромная мера обобщения и намек на какие-то живописные метафоры поражали воображение советских зрителей <…> (М. Герман. С. 467).

14 декабря. В «Литературной газете» трехподвальное окончание статьи А. Софронова «Во сне и наяву» (с. 2–4). Вывод: «Мы все представляем одну литературу – советскую. И мы должны помнить, что мы бойцы идеологического фронта и на этом фронте бои не затихают ни на один день» (с. 4).

Его группа, – комментирует Валерий Кирпотин, – овладела писательской организацией, журналами, газетой и, естественно, он распоясался. Националистически разбойные статьи, не хватает только слова «космополитизм» (В. Кирпотин. С. 673).

16 декабря. Из письма Бориса Пастернака Елене Благининой:

У меня были некоторые неприятности, на меня было оказано некоторое нравственное давление, отталкивающее своей двойственностью – я частично должен был ему покориться. Я должен был принять участие в попытке приостановить появление романа в неведомом далеке, в форме, настолько неправдоподобной, что попытка эта заранее была обречена на неудачу (Б. Пастернак. Т. 10. С. 288).

17 декабря. На переделкинской даче Бориса Пастернака проходит организованная по требованию ЦК КПСС его встреча с иностранными журналистами, на которой Пастернак должен был бы отмежеваться от итальянского издания романа «Доктор Живаго». Между тем, как на следующий день сообщила газета Le Monde, Б. Пастернак сказал:

Я сожалею, что мой роман не был издан в Советском Союзе. Но считается, что роман несколько отходит от официальной линии советской литературы.

По поводу моей книги выступило много критиков, но они ее даже не читали. Они использовали несколько страниц, несколько выдержек, несколько реплики отдельных персонажей и сделали из этого ошибочные выводы («А за мною шум погони…». С. 108–109).

Принято решение о создании газеты «Литература и жизнь» (главным редактором назначен Виктор Полторацкий, освобожденный в связи с этим от обязанностей главного редактора альманаха «Наш современник»).

Секретариат правления СП СССР обсудил вопрос о журнале «Молодая гвардия», опыт издания которого показал, что журнал в его нынешнем виде не отвечает своему назначению. <…>

Ввиду реорганизации журнала секретариат освободил А<лександра> Макарова от обязанностей главного редактора «Молодой гвардии» (Литературная газета, 19 декабря. С. 2).

Главным редактором «Молодой гвардии» утвержден И<лья> Котенко (Там же).

Оргкомитет Союза писателей РСФСР, по согласованию с ЦК КПСС, принимает решение о создании издательства «Современник» «в целях дальнейшего развития литературного движения в Российской Федерации и усиления пропаганды лучших произведений русских писателей…» (Е. Колобов. С. 87). Директором издательства намечен Аркадий Первенцев.

«Современник», однако, был создан только в 1971 году.

18 декабря. Издан указ «Об отмене взимания налога на холостяков, одиноких и малосемейных граждан СССР с рабочих, служащих и других граждан, имеющих детей, а также с одиноких женщин, не имеющих детей».

23 декабря. На экраны выходит фильм Льва Кулиджанова и Якова Сегеля «Дом, в котором я живу».

26–27 декабря. Отчетно-выборное собрание московских писателей. Выступая на нем, Алексей Сурков, в частности, сказал:

Я думаю, что для А. Софронова было бы полезно, если бы он обсудил не только в маленькой группе товарищей, а в широком коллективе свою статью раньше, чем ее напечатал. <…> Так, как критикует Софронов, нельзя было критиковать и пять лет тому назад, и год тому назад, и тем более нельзя так критиковать на исходе 1957 года и в начале 41 года Великой Октябрьской социалистической революции, когда мы, опираясь на статью Н. С. Хрущева, решаем большие задачи консолидации. <…> Из-за обилия таких «неверных» звуков тон превращается в какофонию, хотя по ряду вещей исходный материал для критики был взят правильно.

Критиковали эти статьи за излишне резкий тон и за отдельные оценки и положения также К. Федин, Л. Соболев, В. Шкловский и Н. Лесючевский (Литературная газета, 4 января 1958. С. 2).

29 декабря. Из письма Дмитрия Шостаковича Исааку Гликману:

Приехал я в Одессу в день всенародного праздника 40-летия Советской Украины. Сегодня утром я вышел на улицу. Ты, конечно, сам понимаешь, что усидеть дома в такой день нельзя. Несмотря на пасмурную туманную погоду, вся Одесса вышла на улицу. Всюду портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириленко[295], Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова[296], Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириченко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко.

Всюду флаги, призывы, транспаранты. Кругом радостные, сияющие русские, украинские, еврейские лица. То тут, то там слышатся приветственные возгласы в честь великого знамени Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также в честь тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириченко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко, Д. С. Коротченко. Всюду слышна русская, украинская речь. Порой слышится зарубежная речь представителей прогрессивного человечества, приехавших в Одессу поздравить одесситов с великим праздником. Погулял я и, не в силах сдержать свою радость, вернулся в гостиницу и решил описать, как мог, всенародный праздник в Одессе (Письма к другу. С. 135).

30 декабря – 21 января 1958. В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина выставка живописи и графики Альбера Марке.

31 декабря. В Ленинградском Большом драматическом театре имени М. Горького премьера спектакля «Идиот» по роману Ф. М. Достоевского. Сценическая композиция и постановка Георгия Товстоногова, в главной роли Иннокентий Смоктуновский.

31 числа, – рассказывает Сергей Юрский, – уже откуда-то невидимой, неощутимой волной уже весь город знал, что будет нечто невероятное. В БДТ тогда уже хорошо ходили, но тут действительно висели на люстрах. И это был вход Иннокентия Михайловича, Кеши в славу. 1 января 1958 года, проснувшись, он мог сказать: «Я знаменит».

Позже Смоктуновский вспоминал: «Может это показаться нескромным, но бóльшего успеха в драматическом театре я никогда не встречал. Как вы думаете, сколько аплодировали в самый удачный спектакль: 32 минуты. Это было утомительно, но приятно» (цит. по: Н. Старосельская. С. 165).

Декабрь. Студия молодых актеров при МХАТе ставит свой второй спектакль – «В поисках радости» Виктора Розова.

Журналы в декабре

В «Театре» (№ 12) комедия Виктора Розова «В поисках радости».

События года

В квартире Святослава Рихтера персональная выставка Роберта Фалька.

Как указывает Александр Даниэль,

в 1957 г. по обвинению в «антисоветской пропаганде» было арестовано 1796 человек – почти в 4 раза больше, чем в 1956‐м; в 1958‐м – около полутора тысяч. Арестная кампания была инициирована закрытым письмом ЦК «О пресечении вылазок враждебных антисоветских элементов» от 19 декабря 1956 года. И основную массу осужденных составляла отнюдь не молодежь, вовлеченная в подпольную деятельность, – таких было вряд ли много больше, чем 5–6% от общего числа. Что касается остальных, то это были, в подавляющем большинстве, рабочие, крестьяне, деклассированные элементы (бомжи, заключенные уголовных лагерей и т. п.). Арестовывали же их в основном за «антисоветскую агитацию в устной форме», т. е. за нелояльные (чаще всего нецензурные) высказывания в адрес начальства вообще или «одного из членов Советского правительства».

Кампания была свернута уже к началу 1959 г.: выяснилось, что для обуздания инакомыслия вовсе не нужно по пустякам сажать столько людей (А. Даниэль. Диссидентская активность и правозащитное движение в послесталинскую эпозу // Годы террора: Электронная Книга памяти жертв политических репрессий).

В Союз писателей СССР приняты Валентин Берестов, Олег Волков (один из рекомендателей Сергей Михалков), Виктор Конецкий (рекомендации Веры Пановой, Леонида Рахманова и Михаила Светлова), Юрий Левитанский, Александр Рекемчук, Борис Слуцкий (рекомендации Павла Антокольского, Николая Асеева, Степана Щипачева), Юрий Трифонов.

Книги в СССР

Исаак Бабель. Избранное / Предисловие И. Эренбурга; составление и подготовка текста Г. Мунблита (М.: Гослитиздат);[297] Павел Васильев. Избранные стихотворения и поэмы / Предисловие К. Л. Зелинского; подготовка текста П. Л. Вячеславова и Е. А. Вяловой; примечания П. Л. Вячеславова (М.: Гослитиздат); Николай Глазков. Моя эстрада: Стихи (Калинин); Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля (М.: Гослитиздат);[298] Евгений Евтушенко. Обещание: Стихи (М.: Советский писатель); Николай Заболоцкий. Стихотворения (М.: Гослитиздат);[299] Юрий Казаков. Тедди: Рассказ: Для детей (Архангельск); Виктор Конецкий. Сквозняк: Рассказы (Л.: Сов. писатель); Борис Слуцкий. Память: Книга стихов (М.: Сов. писатель); Сергей С. Смирнов. Брестская крепость: Краткий очерк героической обороны 1941 г. (М.: Воениздат); Он же. В поисках героев Брестской крепости (М.: Молодая гвардия); Бруно Ясенский. Избранные произведения: В 2 т. / Предисловие А. Берзинь (М.: Гослитиздат).

Книги за рубежом

В. Дудинцев. Не хлебом единым: Роман в четырех частях / Предисловие «От издательства» (с. 1–6) (Мюнхен: Центральное объединение политических эмигрантов из СССР); Алексей Ремизов. Тристан и Исольда; Бова Королевич (Париж: Оплешник); Он же. Круг счастья: Легенды о царе Соломоне (Там же); Владимир Смоленский. Собрание стихотворений: [Закат: Первая книга стихов, 1932; Наедине: Вторая книга стихов, 1938; Счастье: Новая книга, еще никогда и нигде не изданная] / Предисловие «От редактора» (с. 3–6) Глеба Струве (Париж); Марина Цветаева. Лебединый стан: Стихи 1917–1921 гг. / Приготовил к печати Г. П. Струве; со вступительной статьей «Благородная Цветаева» (с. 7–15) Ю. П. Иваска (Мюнхен)[300].

Фильмы года: 8 из 92

«Высота» (режиссер Александр Зархи), «Девушка без адреса» (режиссер Эльдар Рязанов), «Дело было в Пенькове» (режиссер Станислав Ростоцкий), «Дом, в котором я живу» (режиссеры Лев Кулиджанов и Яков Сегель), «Дон Кихот» (режиссер Григорий Козинцев), «Коммунист» (режиссер Юлий Райзман)[301], «Летят журавли» (режиссер Михаил Калатозов)[302], «Рассказы о Ленине» (режиссер Сергей Юткевич), «Саша вступает в жизнь» (режиссер Михаил Швейцер).

Первые места в прокатном рейтинге заняли фильмы «Тихий Дон» (46,9 млн зрителей), «Ночной патруль» (36 млн зрителей), «Без вести пропавший» (35,3 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

В этом году освобожден и реабилитирован литератор Даниил Андреев;

реабилитированы литераторы Александр Айзенберг (посмертно), Зелик Аксельрод (посмертно), Андрей Алдан-Семенов (Семенов), Глеб Анфилов (посмертно), Иван Багмут, Николай Баршев (посмертно), Сергей Безбородов (посмертно), Георгий Белицкий (посмертно), Григорий Белых (посмертно), Юлий Берзин (посмертно),[303] Константин Боголюбов (посмертно), Матвей Бронштейн (посмертно), Надежда Брюллова-Шаскольская (посмертно)[304], Александр Вазилло (посмертно), Раиса Васильева (Лукина) (посмертно), Александр Воронский (посмертно)[305], Исаак Гольдберг (посмертно), Анна Грудская (посмертно), Вера Гутман (посмертно), Юрий Давыдов, Аркадий Добровольский, Иван Дорожный-Миненко (посмертно), Николай Жигульский (посмертно), Владимир Зазубрин (Зубцов) (посмертно), Анатолий Каменский (посмертно), Михаил Карпов (посмертно), Андрей Каррик-Иркутов (посмертно), Николай Кауричев (посмертно), Владимир Кириллов (посмертно), Анатолий Клещенко, Николай Клюев (посмертно), Василий Кобяков (посмертно), Н. Константинов (Константин Николаевич Боголюбов) (посмертно), Борис Корнилов (посмертно)[306], Гордей Коцюба (посмертно), Петр Кулыгин (посмертно), Борис Кушнер (посмертно), Иннокентий Ледомский (посмертно), Андрей Лейферт (посмертно), Бенедикт Лившиц (посмертно), Иван Лихачев, Абрам Майслер (посмертно), Василий Макаров (посмертно), Тимофей Мещеряков (посмертно), Николай Некрасов (посмертно), Андрей Никитин (посмертно), Ян Озолин (посмертно), Николай Олейников (посмертно), Владимир Перетц (посмертно), Тамара Петкевич, Петр Петров (посмертно), Адриан Пиотровский (посмертно), Анна Радлова (посмертно), Александр Солженицын, Василий Сташевский (посмертно), Иван Строд (посмертно), Игорь Терентьев (посмертно), Павел Улитин, Исаак Фильштинский, Николай Харитонов (посмертно), Константин Чайкин (посмертно), Александр Шевцов (посмертно), Аркадий Штейнберг;

режиссеры Леонид Варпаховский, Лесь Курбас, артисты Николай Зубов (посмертно), Андрей Оше (посмертно), Роберт Цируль (посмертно);

певец Лев Вительс (посмертно);

художники Вольдемар Андерсон (посмертно), Валентин Антощенко-Оленев, Яков Апушкин, Николай Баженов (посмертно), Израиль Боград (посмертно), протоиерей Иван Бороздин (посмертно)[307], Михаил Гайдукевич (посмертно), Григорий Гидони (посмертно), Цецилия Густав (посмертно), Николай Дмитриевский (посмертно), Мечислав Доброковский (посмертно), Сергей Добрянский (посмертно), Анатолий Должанский (Должанцев) (посмертно), Петр Доморацкий (посмертно), Антоний Кадак (посмертно), Руслан Казаков-Троянский, Ян Калнынь (посмертно), Алексей Капралов (посмертно), Александр Копкин (посмертно), Мариан Кульпинский (посмертно), Бронислав Кундель (посмертно), Владимир Левов, Сергей Лисицын (посмертно), Карл Мейкул (посмертно), Виктор Мосягин (посмертно), Усто Мумин (Александр Васильевич Николаев) (посмертно), Владимир Орт (посмертно), Борис Павлов (посмертно), Антон Пазин (посмертно), Борис Петрухин (посмертно), Николай Потехин (посмертно), Ганнес Пулккинен (посмертно), Любовь Рассохина (посмертно), Сергей Рейхенберг, Михаил Рудаков, Тойво Салонен (посмертно), Николай Степанов (посмертно), Алексей Успенский (посмертно), Василий Шабалин (посмертно), Константин Шалаев (посмертно);

реставратор Сергей Смирнов (посмертно);

искусствоведы Николай Пунин (посмертно), Альберт Страутин-Цитрон (посмертно);

Арестован и по обвинению в антисоветской пропаганде на 5 лет осужден Леонид Чертков.

1958

Январь

1 января. Из дневника Всеволода Иванова (запись от 2 января):

Обед у Пастернака с Фединым, который, даже выпив водки, не сошел с трибуны председателя, до которой добрался с таким трудом. Он ждал, что Пастернак будет раскаиваться в «Д-р Живаго», а тот сказал:

– Прошлый год был для меня счастливым из‐за свершенной мной ошибки. Я желаю тебе, Всеволод, и тебе, Костя, того же счастья (Вс. Иванов. С. 399–400).

3 января. В кинотеатре «Мир» премьера фильма Юлия Райзмана «Коммунист». В главной роли Евгений Урбанский.

4 января. Отвечая на вопрос новогодней анкеты в «Литературной газете» (с. 3), Анатолий Рыбаков сообщает: «Продолжаю работу над романом „Год тридцать третий“»[308].

7 января. В СССР объявлено о сокращении Вооруженных сил на 300 000 человек (Правда. С. 2).

14 января. Из дневника Всеволода Иванова:

Заседание в альманахе «Н. С.» <«Наш современник»>. Секр<етарь> редакции, мотивируя то, что не напечатали очерки Солоухина, сказал, что редакция убоялась печатать, т. к. сам автор «распространял слухи», что его очерки «мрачные». – К. Львова жаловалась, что плохие статьи на ее роман «организовали» евреи; говорила завуалированно, конечно. – А когда кто-то предложил напечатать статью об очерках К. Паустовского, редактор воскликнул:

– Паустовский еще не признал своих ошибок, а мы будем печатать о нем статью! (Вс. Иванов. С. 403).

Корней Чуковский в дневнике приводит слова, сказанные ему Константином Фединым:

В последнее время у меня была преинтересная переписка с Пастернаком – я так и сказал начальству: не натравливайте меня против Пастернака – я на это не пойду (К. Чуковский. Т. 13. С. 250).

Заведующий кафедрой Колумбийского университета Эрнест Симмонс обращается в Нобелевский комитет с письмом, где сказано:

Я хотел бы выдвинуть кандидатом крупнейшего из живущих русского поэта Бориса Леонидовича Пастернака <…>

<…> он один из двух или трех самых великих поэтов сегодня <…> (Л. Флейшман. С. 578, 579).

15 января. В Ленинграде умер Евгений Львович Шварц (род. в 1896).

Профессор Гарвардского университета Гарри Левин выдвигает Бориса Пастернака на Нобелевскую премию, особо подчеркивая, что

по-видимому, наиболее важным в его литературном пути является тот факт, что, несмотря на все попытки заставить писателей подчинить свою работу идеологической пропаганде, он твердо держится тех эстетических ценностей, которые его творчество так прекрасно воплощает. Этим он дает пример художественной честности, которая заслуживает нашего особенного признания (Л. Флейшман. С. 581).

Профессор Гарвардского университета Ренато Поджиоли, выдвигая Бориса Пастернака на Нобелевскую премию, в своем письме указывает:

В последние несколько лет он написал большой роман «Доктор Живаго», ныне вышедший лишь в итальянском переводе (Милан, 1958). Роман, подобный «Войне и миру» Толстого, определенно величайшее прозаическое произведение, когда-либо созданное в Советской России, где он вряд ли будет издан (Л. Флейшман. С. 583).

15–16 января. На совместном заседании Секретариата правления СП СССР и Ученого совета ИМЛИ АН СССР имени А. М. Горького резкой критике подвергнута общая линия журнала «Вопросы литературы» (см.: «Вопросы литературы» должны стать боевым журналом // Литературная газета, 28 января. С. 1, 3).

16 января. На соискание Ленинской премии представлены романы «Большевики» И. Кремлева-Свэна, «Лицом к лицу» А. Лебеденко, «Караганда» Г. Мустафина, «Сестры» А. Мухтара, «Битва в пути» Г. Николаевой, «Юг в огне» и «Сказание о казаках» Д. Петрова (Бирюка), «Хребты Саянские» С. Сартакова, «Кровь людская – не водица» М. Стельмаха, «Семья Ульяновых» М. Шагинян, «Криницы» И. Шамякина, «Волгины» Г. Шолохова-Синявского, «Повесть о главном агрономе и директоре МТС» Г. Николаевой, повести «Наследники» М. Алексеева, «Ненужная слава» С. Воронина, «Шаганак» Г. Мустафина, «Зачарованная Десна» и «Повесть пламенных лет» А. Довженко, «Заре навстречу» В. Кожевникова, «Жестокость» и «Испытательный срок» П. Нилина, «Зеленый луч» Л. Соболева, рассказ «Судьба человека» М. Шолохова, пьесы «Джаваншир» М. Гусейна, «Вечный источник» Д. Зорина, «Почему улыбались звезды» А. Корнейчука, «Путеводная звезда» К. Яшена, «Рассказы о Ленине» А. Кононова, киносценарии «Поэма о море» А. Довженко и «Рассказы о Ленине» и «Коммунист» Е. Габриловича, повесть в стихах Ч. Аширова, стихи и поэмы В. Казина и В. Луговского, стихи М. Танка, М. Рыльского, Г. Табидзе, басни С. Михалкова, монографии «Александр Андреевич Иванов: Жизнь и творчество. Т. I и II» М. Алпатова, «Поэзия и революция» Л. Новиченко, «Литература и писатели Кабарды» Х. Теунова.

19 января. В Свердловске выходит первый номер журнала «Урал». Главный редактор – Олег Коряков.

20 января. Отдел культуры ЦК КПСС подает докладную записку в ЦК о том, что в репертуаре драматических театров «отразились некоторые идейные ошибки недавнего времени».

Так, пьеса Александра Володина «Фабричная девчонка», поставленная в Центральном театре Советской Армии и в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола, создает «неправильное общественное мнение вокруг работников административного и партийного аппарата, нарочито противопоставленных народу, «посаженных» ему на голову». Серьезные замечания выдвинуты в адрес пьес Н. Погодина «Сонет Петрарки», А. Зака и И. Кузнецова «Взрослые дети», А. Штейна «Гостиница „Астория“», Е. Феличева «Суд матери», Л. Зорина «Чужой паспорт», М. Маклярского «Несчастный случай». Вывод —

либо внести в эти пьесы, по согласованию с авторами, необходимые исправления, либо постепенно вывести их из текущего репертуара, не создавая впечатления об административном запрещении пьес (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 14–15).

30 января. Глеб Струве письмом в Нобелевский комитет выдвигает Бориса Пастернака на соискание Нобелевской премии 1958 года (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 117–118).

Январь. Студия молодых актеров под руководством Олега Ефремова проводит на сцене Дома культуры издательства «Правда» вторую генеральную репетицию («приемку») спектакля «Матросская тишина» по пьесе Александра Галича.

Решением директора МХАТа А. В. Солодовникова, основанным на негативных оценках, высказанных представительницами ЦК и МГК КПСС, а также Георгием Товстоноговым, присутствовавшим на этом показе, работа над спектаклем была прекращена. Как рассказывает Михаил Козаков,

и вот кому-то из чиновников пришла в голову прекрасная мысль закрыть спектакль чужими руками. Для этой цели пригласили из Ленинграда Георгия Александровича Товстоногова, «Гогу-либерала», пользовавшегося симпатией интеллектуалов и уважаемого начальством.

И именно Товстоногов придумал «формулировку», с какою спектакль был запрещен:

Пьеса неплохая. Но молодые актеры «Современника» еще художественно несостоятельны для решения такой сложной проблемы (М. Козаков. С. 204–205).

Эту «формулировку» запомнили, но каждый по-своему и другие участники генеральной репетиции:

пьеса так хороша, так совершенна, а ребята так молоды, так неопытны. Пройдет два—три года, они наберутся опыта, поднатореют и сыграют всё лучшим образом… (О. Табаков. Т. 1. С. 180);

Мол, вы замечательные ребята, прекрасно играете. Но зачем вам это нужно, зачем из десятого класса – сразу в выпускной курс института? Для вас это слишком сложный материал (И. Кваша. С. 121).

И, наконец, вот в каком виде эта «формулировка» запечатлелась в памяти самого Галича:

Нет, не тянут ребята!.. Им эта пьеса пока еще не по зубам! Понимаете?! (А. Галич. Генеральная репетиция. С. 362).

Журналы в январе

В «Знамени» (№ 1) повесть Григория Бакланова «Южнее главного удара»[309].

В «Технике-молодежи» (№ 1) научно-фантастический рассказ «Извне» – первая совместная работа Аркадия и Бориса Стругацких.

Февраль

1 февраля. В «Литературной газете» первая публикация Андрея Вознесенского – стихотворение «Земля» («Мы любили босыми ступать по земле…»).

5 февраля. И. о. председателя Всесоюзного объединения «Международная книга» Б. К. Макаров обращается к заведующему Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпову с предложением

прекратить со своей стороны попытки предотвратить издание во Франции книги Б. Пастернака «Доктор Живаго», так как такие попытки не смогут воспрепятствовать изданию книги, а лишь будут использованы издательством и реакционной печатью в целях рекламы (Аппарат ЦК КПСС и культуры. 1958–1964. С. 24).

8 февраля. На приеме, устроенном в Большом Кремлевском дворце Центральным Комитетом КПСС и Советским правительством в честь виднейших представителей советской интеллигенции, выступил Н. С. Хрущев, который, в частности, сказал:

минувший год был годом дальнейших успехов в области литературы и других видов искусства. Появилось немало новых хороших книг. <…>

Мне понравился замечательный рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека», <…> понравились главы из новой поэмы Александра Твардовского, опубликованные в «Правде». <…> Понравились мне и публицистические выступления Николая Грибачева (Правда, 9 февраля. С. 3).

11–13 февраля. Пленум правления СП СССР. Выступая с докладом, Николай Тихонов лишь мельком упомянул «грубые ошибки в произведениях, в статьях некоторых наших литераторов, связанные с журналом „Новый мир“ и сборником „Литературная Москва“. От персональной критики воздержались в своих выступлениях и другие участники пленума, кроме С. В. Смирнова, который заявил, что «неверная, ошибочная позиция критика В. Огнева привела его к безудержному захваливанию одних поэтов – Б. Слуцкого, Л. Мартынова, Е. Евтушенко – и бездоказательному охаиванию других – Е. Долматовского, Н. Грибачева, А. Маркова, А. Софронова», а также Е. Поповкина, который заметил: «Конечно, жаль, что по разным причинам сегодня на пленуме нет ни тов. Алигер, ни тов. Казакевича, ни тов. Овечкина. Их присутствие помогло бы выяснению наиболее важного вопроса – о подлинной, а не формальной консолидации».

Пленум установил должность оргсекретаря правления СП СССР, назначив на нее К. В. Воронкова.

12 февраля. Члены подпольного марксистского кружка, возглавлявшегося аспирантом кафедры истории КПСС Московского университета Львом Краснопевцевым, приговорены Московским городским судом к длительным срокам заключения (от 6 до 10 лет).

Так, поэт и переводчик Вадим Козовой был осужден на 8 лет заключения. Содержался в мордовских лагерях строгого режима, где познакомился со своей будущей женой, дочерью Ольги Ивинской Ириной Емельяновой, тоже отбывавшей лагерный срок.

14 февраля. В дополнение к своей телеграмме, посланной 30 января, Роман Якобсон (Гарвард) направляет в Нобелевский комитет письмо, где сказано:

По моему мнению, Борис Пастернак – один из крупнейших русских поэтов последних двух столетий и один из самых замечательных поэтов в мире после Первой мировой войны. <…>

В современной России Пастернак, по-видимому, единственный из больших писателей, который ни разу не пошел на компромисс с официальными воззрениями, позициями и требованиями. <…>

Я глубоко убежден в том, что, выдвигая Бориса Пастернака на Нобелевскую премию, выражаю мнение бесчисленных читателей и критиков современной мировой литературы (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 115–116).

17 февраля. Умерла Ксения Александровна Некрасова (род. в 1912).

Похороны Ксении Некрасовой, замечательной русской поэтессы, – 19 февраля записывает в дневник Давид Самойлов. – Пятнадцать человек – Наровчатов, Слуцкий, Гончаров, Левин, Тушнова и др. – провожали нищий гроб Ксении, одетой в пестрый халатик, облагороженной смертью (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 297).

На экраны выходит фильм Станислава Ростоцкого «Дело было в Пенькове» по одноименной повести Сергея Антонова. В главных ролях Вячеслав Тихонов, Светлана Дружинина, Майя Менглет.

18 февраля. Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства отобрал для дальнейшего обсуждения роман В. Кожевникова «Заре навстречу», книги стихов «Солнцеворот» и «Синяя весна» В. Луговского, роман А. Мухтара «Сестры», роман М. Стельмаха «Кровь людская – не водица», рассказ М. Шолохова «Судьба человека».

27 февраля. Профессор Оксфордского университета Дмитрий Оболенский письмом в Нобелевский комитет выдвигает Бориса Пастернака на соискание Нобелевской премии 1958 года (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 119–120).

Борис Пастернак скептически отнесся к дошедшим до него известиям о выдвижении на премию. Так, в ответ на предложение американского издателя Курта Вольфа встретиться с ним в конце года в Стокгольме, он 12 мая 1958 года писал: «То, что Вы пишете о Стокгольме, никогда не случится, потому что наше правительство никогда не даст согласия на то, чтобы меня наградили» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 324–325). То же самое Пастернак повторил 30 июля французской славистке, одной из переводчиков романа Элен Пельтье-Замойской:

Что касается Н<обелевской> премии, то я уверен в несбыточности этой опасности, потому что обычно действия комитета включают запрос к правительству, в подданстве которого находится обсуждаемая личность и о кандидатуре которой спрашивают согласия. А в моем случае этого никогда не будет» (Переписка Бориса Пастернака с Элен Пельтье-Замойской. С. 125).

Март

Не позднее 4 марта. Созданы Белгородское, Вологодское, Калининградское, Калужское, Мурманское, Орловское, Рязанское, Томское и Ульяновское книжные издательства.

4 марта. В «Литературной газете» сообщение о том, что «Секретариат правления Союза писателей СССР в связи с болезнью тов. Кочетова В. А. возложил временно исполнение обязанностей главного редактора „Литературной газеты“ на тов. Друзина В. П.» (с. 4).

Из письма Бориса Пастернака главному редактору Гослитиздата А. И. Пузикову:

Я не верю в возобновившееся шевеление вокруг моего стихотворного сборника и толки о возможностях напечатания романа. Никогда этого не будет, ни к чему эти разговоры не поведут (Б. Пастернак. Т. 10. С. 313).

5 марта. Указом Президиума Верховного Совета Украинской ССР городу Ворошиловград возвращено историческое имя – Луганск.

9 марта. В «Новом русском слове» статья Глеба Струве, где впервые печатно говорится:

появление «Доктора Живаго» в этом году на ряде европейских языков дает полное основание выдвинуть кандидатуру Пастернака на Нобелевскую премию по литературе. Присуждение этой премии Шведской Академией именно ему было бы актом символичным – достойным увенчанием подвига творческой свободы.

Что Пастернак премии заслуживает, нет никакого сомнения: один из бесспорнейших современных поэтов оказался и большим прозаиком, автором не только интересных рассказов, но и замечательного романа, прекрасно написанного, сложного в своем контрапункте и, вместе с тем, и в каком-то смысле по-толстовски простого, свободного от всяких вычур – романа, продолжающего во многих отношениях традиции большой русской литературы (цит. по: И. Толстой. Отмытый роман Пастернака. С. 208).

11 марта – 10 мая. В Большом театре премьера балета Арама Хачатуряна «Спартак». Дирижер Юрий Файер, балетмейстер Игорь Моисеев, художник Александр Константиновский. Исполнители – Дмитрий Бегак, Наталья Рыженко, Майя Плисецкая, Николай Фадеечев. Спектакль прошел шесть раз, затем был вновь поставлен в 1962 и 1968 годах.

18 марта – 13 апреля. В Москве первый Международный конкурс пианистов и скрипачей имени П. И. Чайковского.

23 марта – 22 июня. В помещении МОСХа в Ермолаевском переулке выставка, на которой представлено 55 работ Роберта Фалька.

Нет, – вспоминает Федор Левин, – не здесь ее надо было устраивать. Тесное, узкое и слишком малое помещение годилось разве для какого-нибудь молодого художника, успевшего написать десятка два картин и этюдов. Но Фальк! Стены были увешаны плотно, но не вместили, вероятно, и десятой части сделанного им за свою жизнь. Освещение этого зала очень неровное, многие вещи проигрывали из‐за того, что были повешены в неподходящих местах. На открытие пришло много народу, толкотня страшная, смотреть трудно <…>

Я с радостью увидел, что на открытие выставки приехал Илья Эренбург, понимавший и ценивший искусство Фалька: знаю, что в его доме есть полотна Роберта Рафаиловича, что Эренбург, как мог, поддерживал его. Илья Григорьевич неторопливо обошел зал, смотрел картины, подошел к Ангелине Васильевне. Но самого Фалька, к глубокому огорчению его знакомых и друзей, на выставке не было. Он так ее ждал, так к ней готовился, а тут вдруг заболел, и его положили в больницу. Через короткое время до меня дошла весть, художник умер (Наше наследие. 2014. № 112. С. 114).

27 марта. На сессии Верховного Совета СССР отправлен в отставку Председатель Совета министров СССР Н. А. Булганин. Правительство возглавил Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев.

30 марта. Слухи о романе «Доктор Живаго» достигают Башкирии – из дневника Ромэна Назирова, в ту пору 23-летнего сельского учителя:

Целая драма в Москве с Борисом Пастернаком. Он написал «Доктор Живаго». Книга должна была выйти с сильными сокращениями. Тогда он издал ее полностью в Польше. Грянул гром! Пастернака вызвали и предложили публично отречься от книги. Он отказался. Слег в больницу. Вызвали его жену, рекомендовали повлиять: в противном случае появится редакционная статья в «Правде». Старик не сдался. Редакционная статья пока не появилась (жалеют? или не хотят раздувать сенсацию, как с Дудинцевым?) (Р. Назиров. Из дневника 1958 года. С. 29–30).

30 марта. В «Комсомольской правде» (с. 4) фельетон Б. Панкина и И. Шатуновского «Чечетка налево», обвиняющий ряд актеров (в частности Людмилу Гурченко) в увлечении легкими заработками, рвачестве и участии в халтурных концертах.

Фельетон нанес сильный удар по карьере молодой актрисы, которую после этого практически перестали приглашать сниматься в главных ролях (Летопись российского кино. 1946–1965. С. 403).

Журналы в марте

В «Москве» (№ 3) стихи Варлама Шаламова («Ода ковриге хлеба», «Шесть часов утра», «Ветер в бухте», «Сосны рубленные», «Память»).

Апрель

1 апреля. Принято постановление ЦК КПСС, Совета министров СССР и ВЦСПС о переводе на семи– и шестичасовой рабочий день и упорядочении заработной платы рабочих и служащих ряда отраслей тяжелой промышленности в 1958 году.

3 апреля. В «Литературной газете» письмо деятелей культуры с протестом против строительства в Зарядье – «древнейшей части Москвы» – гигантской гостиницы. Авторы письма предлагали создать на этом месте Народный парк и сохранить памятники архитектуры и археологии. Письмо подписали В. Божко, А. Бубнов. А. Герасимов, И. Грабарь. С. Коненков. Л. Леонов, С. Михалков. А. Пластов, В. Рындин. Г. Свиридов, П. Сытин. Ф. Шурпин и др. (всего 71 подпись) (с. 2).

6 апреля. Выходит первый номер газеты «Литература и жизнь» – органа Оргкомитета Союза писателей РСФСР. Главный редактор – Виктор Полторацкий.

7 апреля. В ЦК КПСС поступает письмо секретаря правления СП СССР Георгия Маркова, где, в частности, сказано:

Недавно в шведском ПЕН-клубе, объединяющем значительную часть писателей, состоялось обсуждение кандидатур возможных претендентов на Нобелевскую премию в области литературы. Обсуждались четыре кандидата: Шолохов, Пастернак, Паунд, А. Моравиа. Обсуждение носило характер референдума. Абсолютное большинство участников обсуждения высказалось за Шолохова. Подал свой голос за Шолохова и принц Вильгельм, осуществляющий шефство над ПЕН-клубом. Таким образом, благожелательно настроенные к нам шведские культурные деятели считают шансы Шолохова на премию реальными.

Вместе с тем Эрик Асклунд и Свен Сторк, ссылаясь на свои личные связи с людьми, хорошо осведомленными о Шведской академии, присуждающей премии, передали нам, что среди высших кругов этой Академии существует определенное мнение в пользу Пастернака, причем речь идет о возможном разделении Нобелевской премии между Шолоховым и Пастернаком.

Желая, чтобы в отношении Шолохова справедливость восторжествовала, наши шведские друзья высказали пожелания об усилении борьбы за Шолохова. Существенную помощь общественному мнению в пользу Шолохова могла бы оказать советская печать. Факты и примеры о международной популярности Шолохова, о его широкой известности в Скандинавских странах сыграли бы свою положительную роль, так как усиливали бы позиции сторонников Шолохова. Не исключены, очевидно, и другие меры, в частности выступления наиболее крупных зарубежных и советских деятелей культуры по этому вопросу в различных печатных органах Скандинавских и других стран.

Еще один секретарь правления СП СССР Константин Симонов в записке от 31 марта, направленной в ЦК КПСС, поддерживает высказанное «одним из доброжелательно настроенных к нам шведских писателей» Эриком Асклундом

мнение о целесообразности освещения в нашей печати деятельности М. Шолохова и его популярности в Скандинавских странах, считая, что это может оказать желательное влияние на решение вопроса о Нобелевской премии по литературе.

Комиссия ЦК по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей телеграммой от 7 апреля предлагает советскому послу в Швеции дать понять шведской общественности, что «в Советском Союзе высоко оценили бы присуждение Нобелевской премии Шолохову» и что

Пастернак как литератор не пользуется признанием у советских писателей и прогрессивных литераторов других стран. Выдвижение Пастернака на Нобелевскую премию было бы воспринято как недоброжелательный акт по отношению к советской общественности («А за мною шум погони…». С. 135–136, 133, 137–138).

10 апреля. Выполняя просьбу жены посла Швеции в СССР г-жи Сульман (урожденной княгини З. А. Оболенской), обращенную лично к Н. С. Хрущеву, Управление по обслуживанию дипломатического конкурса поручает Илье Глазунову написать ее портрет. В воспоминаниях Глазунова приведен и соответствующий документ:

Управление по обслуживанию дипломатического конкурса № ОК/50 10 апреля 1958 г. Посольству Швеции. Согласно Вашей устной просьбе Управление по обслуживанию дипломатического корпуса направляет на переговоры об использовании на работе в Посольстве в качестве художника для выполнения портрета г-жи Сульман гр-на Глазунова И. С., рождения 1930 года, проживающего по Кр. Казарменному пер., д. 3, кв. 18, паспорт 1П-ПА № 522435, выданный 17‐м отделением милиции в 1953 г.

Зам. начальника Управления (Г. Федосеев) (И. Глазунов. С. 865).

Вслед за г-жой Сульман Глазунов пишет портрет жены советника шведского посольства Улы Вахмейстер, а затем, – как рассказано в тех же воспоминаниях, – «посол Франции и его советник господин Суту, а также американский посол тоже захотели увековечить своих жен, более того, некоторые жены послов изъявили желание организовать кружок», где бы преподавал живопись полуопальный Илья Глазунов (Там же. С. 867). И еще две выразительные детали. Первая:

Долго в МИДе не могли решить, в каком помещении организовать класс рисования. По ходатайству всемогущего благодетеля[310] мне была предоставлена возможность снимать двухкомнатную квартиру на Кутузовском, которую я должен был сам оплачивать. Было решено, что жены дипломатов будут мне платить напрямую как почасовику-учителю русского языка (Там же. С. 890).

И вторая:

Помню, Министерство культуры СССР резко протестовало против того, что опальному Илье Глазунову и даже не члену Союза художников разрешают писать портреты дипломатов, аккредитованных в Москве. МИДу настойчиво предлагались на выбор известные советские художники, академики и лауреаты Сталинских и Ленинских премий (Там же. С. 891).

И только через два-три года, – продолжает Глазунов, —

дипломатический корпус все свое внимание и заботу сосредоточил <…> на питомцах моего идейного противника – Костаки. Многие дипломаты и журналисты (особенно американские), аккредитованные в Москве, были искренне убеждены, что, поддерживая последователей живописи 20‐х годов, продолжающих дело «авангарда передового коммунистического искусства», они помогают России освободиться от пут советской идеологии (во имя «прав человека», прогресса и свободы искусства) (Там же. С. 893).

11 апреля. Умер художник Константин Федорович Юон (род. в 1875).

12 апреля. Выставка произведений Николая Рериха открыта в выставочном зале Союза художников СССР в Москве. Экспонируются 226 живописных работ и эскизов театральных декораций.

На первом Международном конкурсе пианистов и скрипачей имени П. И. Чайковского победу одержал американский пианист Ван Клиберн. Поскольку это противоречило негласному указанию награждать прежде всего советских исполнителей, заместитель министра культуры С. Б. Кафтанов перед оглашением имен победителей присылает в ЦК КПСС срочную и секретную докладную записку о том, что, «в нарушение принятого положения о жюри конкурса, все члены жюри стоя аплодировали исполнителю. Переполненный Большой зал Московской консерватории устроил бурную овацию, длившуюся несколько минут…». Таким образом, – информирует Кафтанов, —

вокруг выступления Ван Клиберна создается ажиотаж – неверное настроение среди некоторой части музыкальной общественности о якобы возможной необъективности оценки его творчества. <…>

В связи с изложенным Министерство культуры СССР считает, что Ван Клиберну должна быть присуждена первая премия.

Это

ни в коей степени не нанесет ущерба авторитету советского исполнительства, так как на конкурсе скрипачей все первые места заняты советскими скрипачами, на конкурсе пианистов советскому пианисту Л. Власенко может быть присуждена вторая премия (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 47, 48).

15 апреля Н. С. Хрущев принял в Кремле победителей конкурса, после чего Ван Клиберн отправился в лауреатское турне по маршруту Ленинград – Рига – Киев – Минск.

15–18 апреля. XIII съезд ВЛКСМ, помимо всего прочего, рассматривает вопрос о введении новой социалистической обрядности в противовес церковным Таинствам и обрядам.

Из отчетного доклада съезду первого секретаря ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепина:

Надо завести нам свои хорошие свадебные обряды. Свадьба должна навсегда оставаться в памяти у молодых. Может, стоит, чтобы молодожены давали торжественное обязательство честно нести супружеские обязанности. Может, стоит носить обручальные кольца, ибо в этом нет ничего религиозного, а это память и знак для других: человек женат. И брачные свидетельства должны быть красивыми, памятными.

Может, стоит, чтобы в клубах и других помещениях, пригодных для проведения свадебных торжеств, было бы соответствующее убранство, посуда. <…>

Вряд ли годится и такая практика, когда и брак и смерть регистрируют в одном и том же помещении, одни и те же люди (Комсомольская правда, 16 апреля. С. 4).

До 21 апреля. Секретарь ЦК КПСС Е. А. Фурцева предлагает Александру Твардовскому вновь возглавить журнал «Новый мир». [311]

Поликарпов свалился, и в больнице к моменту, когда я уже должен был прийти с ответом (по журналу), – записывает А. Твардовский в дневнике. – Фурцева уехала в Польшу с Ворошиловым. Сижу в неопределенности, которая бог весть сколько продлится. Решение принято: если, как мне было сказано, «все условия», то первое из них – редколлегия (из старой оставить одного Федина); второе – полгода, а лучше год – не производить экзекуций в закрытом помещении (А. Твардовский. Дневник. С. 356).

22 апреля. Ленинских премий удостоены Михаил Аникушин – за памятник А. С. Пушкину в Ленинграде, режиссер Георгий Товстоногов и артист Юрий Толубеев – за спектакль «Оптимистическая трагедия» в Ленинградском государственном академическом театре драмы имени А. С. Пушкина, Вахтанг Чабукиани – за постановку балета «Отелло» и исполнение роли Отелло в Тбилисском государственном театре оперы и балета имени З. Палиашвили, Дмитрий Шостакович – за Одиннадцатую симфонию «1905 год» (Литературная газета, 22 апреля. С. 1).

19 апреля, то есть еще до публикации официального сообщения, заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. С. Рюриков направил в инстанции докладную записку об ошибках в определении лауреатов Ленинской премии за 1958 год. В частности отмечено, что в число лауреатов не включены представители литературы, живописи и кино (Летопись российского кино. 1946–1956. С. 405).

24 апреля. В «Правде» письмо в редакцию группы работников московского завода «Серп и молот» – «Достойно оценить достижения литературы и искусства. Почему не отмечены премиями выдающиеся произведения литературы, живописи, кино?». Достойными премии в письме называются рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека», роман Михайло Стельмаха «Кровь людская – не водица» и главы из поэмы «За далью – даль» и цикл стихов о Сибири Александра Твардовского.

Дело в том, – свидетельствует М. И. Твардовская, – что ни одно из выдвинутых на соискание Ленинской премии произведений не собрало при голосовании в комитете нужного числа голосов. Год 1958‐й для литературы стал беспремиальным. Следует отметить, что, в отличие от других произведений, названных в «Письме в редакцию», поэма «За далью – даль» не выдвигалась на соискание Ленинской премии, поскольку еще не была завершена (Знамя. 1989. № 8. С. 175).

Я сейчас обязан вот-вот дать ответ на предложение о «Н<овом> мире»… – пишет Александр Твардовский ростовскому писателю Владимиру Фоменко. – Согласен… если пойду в журнал, даже выговорив все необходимые условия, мне будет тяжко до крайности. Но, – это трудно объяснить, – ответить отказом не могу, боюсь, совесть покоя не даст. Одно дело, когда ты вольный казак по объективным, не зависящим от тебя обстоятельствам, другое – когда ты, м<ожет> б<ыть>, мог что-то сделать, но не стал делать по лености… (А. Твардовский. Дневник. С. 504).

Апрель. Выходит первый номер журнала «Русская литература» (подписан к печати 29 марта). Главный редактор – В. Г. Базанов.

Выходит первый, январский номер ежемесячного критико-библиографического журнала «Что читать», – органа Министерства культуры РСФСР (подписан к печати 24 февраля). Главный редактор – П. И. Федотов.

В Свердловске возрожден выпуск журнала «Уральский следопыт». Первый номер подписан к печати 21 апреля. Главным редактором назначен Вадим Очеретин.

Студия молодых актеров, созданная в 1956 году Олегом Ефремовым, приобретает официальный статус и новое название – Театр-студия «Современник».

Все считают, – говорит Олег Табаков, – что название было заимствовано из золотого века русской литературы. На самом деле это не так. Когда возникла идея официального преобразования Студии молодых актеров в самостоятельный театр, директор МХАТа А. Солодовников поставил Ефремову условие: «Назовете театр „Современником“ – разрешим вам открыться». В те годы слово «современник» было в большой моде, и никаких исторических корней название театра, лишь по счастливой случайности совпавшее с названием пушкинского журнала, не имеет. И всё же оно оказалось очень емким, очень точно выражающим эстетические пристрастия молодого театра (А. Табаков. Т. 1. С. 188).

Май

4 мая. На экстренном заседании Комитета по Ленинским премиям обсуждено письмо работников завода «Серп и молот» в редакцию газеты «Правда».

Судя по дневниковым записям Александра Твардовского, бывшего в это время членом комитета,

дело представляется фокусом нынешних обстоятельств в искусстве. Комитету предлагают, по существу, «передумать», признать ошибкой свое решение. Если так произойдет, это будет зловещим делом, и я всерьез думаю, что тогда я должен буду уклониться от журнала – тогда это будет делом безнадежным начисто (запись от 28 апреля) (А. Твардовский. Дневник. С. 357).

И далее, запись от 6 мая:

Третьего дня на Комитете – изготовление письма. Вчера у Суслова – победа правого дела, похвалы «мужеству и стойкости» Ком<итета>, чувство удовлетворения (выступал первым после Тихонова, обошедшего как-то всю остроту положения и приумолкнувшего после слов С<услова>: «А может быть, учесть замечания общественности?»).

Суслов при прощанье: – Я не мог сказать Вам при всех (почему?), но теперь скажу, что мне очень нравится все, что Вы делаете последнее время. Вы, оказывается, и в прозе… и т. п. Да, у Вас идет накопление на Ленинскую – сказал он еще при Ф<урцевой>, полагая, что больше всего этим меня осчастливит. <…>

Она-то и проговорилась, что, «мол, вчера на Президиуме как раз говорилось о том, что комитет правильно держится…» Я тогда же, сидя рядом с ней, спросил, кто именно говорил. Она удивленно взглянула – как этого не понять:

– Н<икита> С<ергеевич> (Там же. С. 359).

5 мая. Президиум Московского городского суда реабилитирует Павла Флоренского по приговору 1933 года (и только 5 марта 1959 года Архангельский областной суд – по приговору 1937 года).

В беседе с Е. А. Фурцевой Александр Твардовский дает согласие возглавить редакцию журнала «Новый мир».

6 мая. В Доме культуры МГУ на улице Герцена (ныне Большая Никитская) открывается Студенческий театр МГУ во главе с Роланом Быковым.

8 мая. В Москву по приглашению Министерства культуры СССР приезжает венская труппа «Балетное обозрение на льду» («Винер Айс-ревю»). Венский балет на льду начнет выступления 11 мая во Дворце спорта Центрального стадиона имени В. И. Ленина.

После 8 мая. Дмитрий Шостакович, прибывший в Париж, удостоен звания Командора Ордена искусств и литературы Франции. Во дворце Шайо состоялся его авторский концерт.

Не позднее 10 мая. Американский дирижер Леопольд Стоковский дал два концерта с Большим симфоническим оркестром Всесоюзного радио в Большом зале Московской консерватории имени П. И. Чайковского и в Концертном зале имени П. И. Чайковского.

Гастроли будут продолжены в Ленинграде и в Киеве.

12 мая. На экраны выходит фильм Ивана Пырьева «Идиот» – экранизация первой части одноименного романа Ф. М. Достоевского. В главных ролях Юрий Яковлев и Юлия Борисова.

Секретарь правления СП СССР Борис Полевой в письме на имя Н. С. Хрущева предлагает организовать мероприятия, направленные

на дальнейшее сближение советского и американского народов и на расширение пропаганды достижений и идей коммунизма в доступных для народа США формах (цит. по: М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 9).

13 мая. Никита Богословский приглашает своего знакомого Младена Божича, атташе Югославского посольства по вопросам культуры, на «Вечер девяти театров», а после еще около часа проводит с ним в кафе ЦДРИ.

Уже на следующий день он был вызван директором ЦДРИ Б. М. Филипповым для беседы «и, признав допущенную <…> ошибку, принес ему свои извинения» (цит. по: А. Богданова. С. 147), о чем и сказано в объяснительном письме, направленном Богословским в Секретариат Союза композиторов СССР.

Тем не менее 2 июня секретариат,

рассмотрев в целом моральный облик композитора Н. В. Богословского, его поведение в быту, скандальные «шутки», граничащие с хулиганством, проделываемые Н. В. Богословским с юношеского возраста и до настоящего времени с отдельными представителями советской интеллигенции, единогласно принял решение исключить Н. В. Богословского из числа членов Союза композиторов, опубликовав это решение в журналах «Советская музыка» и «Музыкальная жизнь» (Там же. С. 149).

Богословский жалуется в разные инстанции, обращается и к Н. С. Хрущеву:

Считая решение Секретариата политически неправильным, несправедливым и жестоким и находясь в подавленном состоянии, полностью исключающем творческую деятельность, я прошу Вашей защиты <…> (Там же. С. 150).

И наконец, только 23 августа, Отдел культуры ЦК КПСС рекомендует композиторам отменить свое решение – исключительно на том основании, что «на указанном заседании Секретариата не было необходимого кворума» (Там же).

17 мая. Министр культуры СССР Н. А. Михайлов обращается в президиум ЦК КПСС с просьбой о разрешении на выпуск в прокат в июне второй серии кинофильма Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный».

Одновременно с выпуском на экран второй серии, – говорится в письме, – будет возобновлена демонстрация и первой серии фильма «Иван Грозный».

В связи с выпуском кинофильма «Иван Грозный» (в двух сериях) на экраны страны в газете «Советская культура» будет опубликована статья.

Министерство культуры СССР считало бы целесообразным, чтобы и газеты «Правда», «Известия», «Литературная газета» также выступили бы со статьями и рецензиями на этот фильм (Музыка вместо сумбура. С. 501)[312].

18 мая. Фильм Михаила Калатозова «Летят журавли» отмечен Золотой пальмовой ветвью – высшей наградой XI международного кинофестиваля в Каннах. Специальным дипломом за исполнение женской роли награждена Татьяна Самойлова, первый приз Высшей технической комиссии Франции получил оператор Сергей Урусевский.

Согласно легенде, о героине этого фильма, сыгранной Татьяной Самойловой, Н. С. Хрущев, посмотрев картину, выразился кратко: «Да шлюха она обычная, вот и все».

24 мая. В связи с кончиной Константина Юона на V пленуме правления Союза художников СССР первым секретарем правления избран живописец, педагог, доктор искусствоведения Сергей Васильевич Герасимов.

Предложение министра культуры СССР Н. А. Михайлова об избрании на этот пост Сергея Коненкова не было реализовано.

28 мая. Принято Постановление ЦК КПСС «Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“». Из постановления:

1. Отметить, что в постановлении ЦК от 10 февраля 1948 года об опере В. Мурадели «Великая дружба», правильно определившем направление развития советского искусства на пути народности и реализма и содержавшем справедливую критику ошибочных, формалистических тенденций в музыке, – в то же время были допущены некоторые несправедливые и неоправданно резкие оценки творчества ряда талантливых советских композиторов, что было проявлением отрицательных черт, характерных для периода культа личности.

2. Признать неправильной, односторонней оценку в редакционных статьях газеты «Правда» опер «Богдан Хмельницкий» и «От всего сердца» (Правда, 8 июня. С. 3).

Рассказывая о предыстории этого события, Тихон Хренников вспоминает, как на премьеру его оперы «Мать»

в Большой театр приехал Н. С. Хрущев. С ним прибыл также А. Микоян. Опера им очень понравилась <…> Видя такое расположение, я заговорил с ним <Хрущевым> о том, что необходимо пересмотреть постановление ЦК 1948 года, в котором все ведущие композиторы, являющиеся цветом нашего искусства, представлены в таком свете, что это не делает чести ни нашему государству, ни нашей партии. <…> Хрущев прислушался к моим словам и потом коротко ответил:

– Я подумаю.

Это было примерно в декабре 1957 года («Так это было». С. 113).

31 мая. Президентом Академии художеств СССР избран Борис Иогансон.

Май–июнь. В Москве, Ленинграде и Киеве гастроли Филадельфийского симфонического оркестра под управлением Юджина Орманди.

Журналы в мае

В «Знамени» (№ 5) повесть Владимира Тендрякова «Чудотворная».

Июнь

1–19 июня. В Москве впервые в СССР гастроли балетной труппы парижского театра «Гранд-Опера».

Смотрели несколько раз ваш балет, – 20 июня пишет Лиля Брик Эльзе Триоле, – очень виртуозно, но безвкусно (костюмы, декорации – мюзик-холл) и бездушно. Все-таки интересно, оттого что сильно отличается от нашего – другие комбинации, поддержки и т. п. (Л. Брик – Э. Триоле. Неизданная переписка. С. 266).

9–20 июня. Фестиваль австрийских фильмов в Москве, Ленинграде, Киеве и Сталинграде.

11 июня. На общем собрании московских писателей принято решение о прекращении издания альманаха «Литературная Москва».

Протестующее письмо Эммануила Казакевича: «Если работа редколлегии „Литературной Москвы“ и особенно моя, как главного редактора, признана плохой, то ясно, что надо новую редколлегию и нового главного редактора, но выход альманаха, так хорошо и верно задуманного, не должен быть прекращен», – не было принято во внимание (Э. Казакевич. С. 437).

15 июня. Совет министров СССР утверждает генеральный план застройки Новосибирского Академгородка. Планировочно научный городок располагается в 25 км от центра города на южном направлении (Барнаул). Основные зоны городка размещаются в ленточном бору, в пешеходной доступности от искусственного Обского водохранилища Новосибирской ГЭС.

До 16 июня. «Доктор Живаго» Бориса Пастернака издан во Франции в переводе Элен Пельтье-Замойской, Мишеля Окутюрье, Луи Мартинеза и Жаклин де Пруайяр.

Эти дни, – писала Б. Пастернаку Э. Пельтье-Замойская, – дни Вашего присутствия здесь, еще более реального, чем всегда, потому что это дни появления Вашего Доктора. Это великое событие для французского общества, которое открывает Россию и ощущает Вас в своей среде. Вы правы, надо с еще большей силой писать дальше, потому что Вы первый разорвали молчание вокруг России и все ждут от вас многого (Переписка Бориса Пастернака с Элен Пельтье-Замойской. С. 121).

19 июня. Константин Симонов подает заявление об уходе с поста главного редактора журнала «Новый мир».

К началу 1958 года, – рассказывает Симонов, – после того, как я около трех лет снова редактировал «Новый мир», я надумал уехать на два-три года из Москвы в интересные для меня места, совмещая там писательскую работу с корреспондентской.

В редакции «Правды» в принципе одобрили мое намерение поехать ее разъездным корреспондентом по республикам Средней Азии <…> (К. Симонов. Несколько глав из записей об А. Т. Твардовском. С. 449–450).

Добровольная ташкентская ссылка, где Симонов начал работу над трилогией «Живые и мертвые», продлилась более двух лет.

20 июня. В числе 26 новых академиков, избранных общим собранием АН СССР, писатели М. Ф. Рыльский и К. А. Федин, литературоведы М. П. Алексеев и А. И. Белецкий, языковед Н. И. Конрад.

Как вспоминает Альберт Беляев, «<Леониду> Леонову, например, очень хотелось быть избранным в Академию наук СССР, как Шолохов[313] и Федин». Но его черед подошел только в 1968 году, когда 27 августа Секретариат правления СП СССР выдвинул кандидатуру Леонова в академики. Это предложение было поддержано учеными советами ЛГУ имени А. А. Жданова, ИМЛИ АН СССР имени А. М. Горького и ИРЛИ (Пушкинский Дом) АН СССР, МГПИ имени В. И. Ленина, Мордовского государственного университета и Ивановского государственного пединститута (Литературная газета, 24 июня 2015 года. С. 4). Но и в 1968 году, и в 1971 году, когда выдвижение было повторено, кандидатуру Леонова на выборах в Академию наук провалили.

Тогда, – вернемся к свидетельству А. Беляева, – в 1972 году ЦК КПСС по предложению нашего отдела <культуры> выделил дополнительную ставку академика с целевым назначением – для Леонова. Президент Академии наук Мстислав Всеволодович Келдыш, с которым состоялся специальный разговор в ЦК, говорил, что уговорить 250 академиков будет непросто. Но Леонова избрали («Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет». С. 60).

28 июня. В «Литературной газете» сообщение о том, что

секретариат правления СП СССР удовлетворил просьбу К. М. Симонова об освобождении его от обязанностей главного редактора журнала «Новый мир». Главным редактором журнала утвержден А. Т. Твардовский (с. 3).

Редакция, – вспоминает Владимир Лакшин, – гудела, как улей. В прихожей у стола с графином стояли и сидели, но более всего ходили люди. Все двери из отделов были распахнуты. Встречи, поцелуи, рукопожатья. Во всем какой-то праздник. Жора Владимов сказал мне, что последние дни у них в редакции было полное запустение, никто даже не заходил – и вдруг, с первого же дня, как Твардовский взял журнал, все переменилось. Прежде всего он сам, в отличие от Симонова, появляется ежедневно в час дня и не дает никому лениться, сам читает материалы отделов и проч. Весело, празднично (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 26).

30 июня – 12 июля. На Международном кинофестивале в Стратфорде (Великобритания) Николаю Черкасову, исполнителю заглавной роли в фильме Григория Козинцева «Дон Кихот», присуждена премия как лучшему актеру.

Журналы в июне

В «Знамени» (№ 6) рассказ Владимира Богомолова «Иван». В «Неве» (№ 6) роман Всеволода Кочетова «Братья Ершовы» (окончание – № 7).

Представляя собою разновидность в равной степени как «антинигилистического романа», так и «романа с ключом», «Братья Ершовы» содержат в себе фельетонные оценки легко угадываемых личностей – К. Симонова, А. Суркова, В. Овечкина, Д. Гранина, пьес А. Штейна, Н. Погодина, С. Алешина, спектаклей Н. Охлопкова, а финальные фразы романа прочитывались современниками уже и как метафорическая оценка всего периода Оттепели:

Кончилось трудное, хмурое время. Год был с гнилыми оттепелями, со слякотью, с насморками и гриппами, со скверным настроением. Все позади, широким разливом шла по стране весна (№ 7. С. 150)[314].

Июль

Не позднее 9 июля. На Четвертой выставке произведений молодых художников Москвы и Московской области экспонируются работы О. Васильева, В. Вейсберга, Л. Кропивницкого, Д. Плавинского, О. Рабина, В. Сидура, Ю. Соостера.

Мельком видела молодежную выставку, – записывает в дневник Нина Бялосинская. – Показалось, что это если не свежéе, то, во всяком случае, индивидуальнее нынешних зрелых. Нет, «свежéе» никак не скажешь, потому что это похоже на разные «-измы» 20‐х годов. Но пусть уж будут «-измы», пусть что угодно, только пусть ищут. Авось что-нибудь найдут (Н. Бялосинская, рукопись).

19 июля. Как сигнализирует руководству заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов,

в отношениях между т. Сурковым и тт. Кочетовым, Грибачевым, Софроновым, Друзиным существует нездоровая подозрительность, взаимная перебранка и неуважительное отношение друг к другу (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 648).

22 июля. Умер Михаил Михайлович Зощенко (род. в 1894). Как записал в дневнике Юрий Нагибин,

панихиду скрыли, поэтому народу было мало. Впрочем, не так уж мало, если принять во внимание всеобщее охамление, равнодушие и его долгую опалу. Когда выносили гроб, переулок от улицы Воинова до набережной Невы был запружен толпой[315]. Ленинградские писатели выглядели так, что печальное торжество напоминало похороны в богадельне.

У всех лица пойманных с поличным негодяев <…>

Зощенко отказались хоронить на «Литераторских мостках», по этому поводу вспомнили похороны Пушкина, также происходившие в тайне. Зощенко повезли хоронить в Сестрорецк. Было много бестактностей. У гроба Александр Прокофьев затеял дискуссию о том, был ли Зощенко предателем Родины или нет (Ю. Нагибин. Дневник. С. 125, 126).

Описывая в письме Лидии Чуковской от 6 августа гражданскую панихиду, А. И. Пантелеев добавляет:

Власти прислали наряд милиционеров, однако у П. Капицы, ответственного за все это «мероприятие», хватило ума и такта удалить их.

Эксцессов не было. И читателей почти не было. На такие события отзывается обычно молодежь, а молодежь Зощенко не знала. Все-таки ведь 12 лет подряд школьникам на уроках литературы внушали, что Зощенко – это где-то рядом с Мережковским и Гиппиус. И в библиотеках его много лет не было.

И все-таки наше союзное начальство дрейфило.

Гражданскую панихиду провели на рысях (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 131–132).

Выступили А. Прокофьев, Б. Лихарев, Л. Борисов, после чего «панихиду срочно прекратили»[316] (Там же. С. 134). И дальше:

Хоронили Михаила Михайловича – в Сестрорецке. Хлопотали о Литераторских мостках – не разрешили» (Там же).

На траурном митинге у могилы выступили Л. Раковский, Н. Григорьев.

«На кладбище приехало много народа, пожалуй, больше, чем на панихиду. Из москвичей я узнал Д. Д. Шостаковича, Ю. Нагибина.

Не раз в этот день вспоминали мы с друзьями Конюшенную церковь, вагон для устриц и пр.[317] (Там же. С. 135).

29 июля. В Москве на площади Маяковского (ранее и ныне Триумфальная площадь) открыт памятник Владимиру Маяковскому (скульптор Александр Кибальников, архитектор Дмитрий Чечулин). Как вспоминает Владимир Осипов,

в заключение митинга несколько признанных поэтов читали свои стихи, а по окончании официальной части стали читать стихи сами собравшиеся. Это неожиданно возникшее и никем не запланированное «мероприятие» понравилось всем. Желавших декламировать было много, надвигались сумерки, и тогда решили собираться у памятника и впредь.

Так было положено начало регулярным (чаще, чем раз в месяц) митингам «на Маяке».

Среди множества выступавших, – продолжает В. Осипов, – были, конечно, и графоманы и посредственности. <…> из того же множества с годами выделилась группа действительно талантливых молодых поэтов: Галансков, Ковшин (Вишняков), Щукин, Шухт, Морозов, Михаил Каплан. Площадь Маяковского стала первой аудиторией и для будущих комсомольских поэтов (Волгин).

Вечера не ограничивались одними стихами. За поэзией возникали идеи.

<…> Спорили об искренности в литературе, о тогдашних «ревизионистах» Дудинцеве, Яшине, Тендрякове («Ухабы»), о Кочетове с его враждой к интеллигенции, о разных направлениях в живописи, даже о генетике и теории относительности. А иногда смельчаки касались запретной темы – политики. <…> Но я совершенно не помню, чтобы кто-либо высказывался с контрреволюционных или консервативных позиций, не помню даже, чтобы кто-либо ставил под сомнение «Октябрь» и необходимость коммунизма в России (В. Осипов. С. 108, 109–110).

Власти не сразу отреагировали на это явление. Самый насыщенный период «Маяковки» начался осенью 1960 года.

Именно тогда, – как указывает Владимир Орлов, – участники чтений (включая Юрия Галанскова) стали постепенно переходить к формированию различных групп, ищущих новые пути развития общества. После арестов нескольких активистов (Владимир Осипов, Эдуард Кузнецов, Анатолий Иванов) 6 октября 1961 года собрания у памятника сошли на нет (Волга. 2017. № 7–8).

30 июля. Министр культуры СССР Н. А. Михайлов запрашивает в ЦК КПСС разрешение на покупку фильма Федерико Феллини «Ночи Кабирии». Отдел культуры КПСС ответил отказом (Летопись российского кино. 1946–1965. С. 417).

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) стихи Александра Твардовского «Из лирики разных лет (1936–1958)», очерк Ефима Дороша «Два дня в Райгороде: Из деревенского дневника», путевые заметки Виктора Некрасова «Первое знакомство: Из зарубежных впечатлений» (окончание – № 8)[318].

Август

7 августа. На экраны выпущен фильм Иосифа Хейфица «Дорогой мой человек» по мотивам романа Юрия Германа «Дело, которому ты служишь». В главной роли Алексей Баталов.

Не ранее 8 августа. Дмитрий Шостакович стал членом Королевской музыкальной академии в Лондоне. Ему присвоено звание почетного доктора музыки Оксфордского университета.

До 17 августа. Федор Панферов в ответ на обращение Ольги Ивинской о помощи советует Борису Пастернаку отправиться в творческую командировку на Каспийское море, чтобы рассказать о трудовых подвигах советских нефтяников. Такие поездки по стране постоянно практиковались среди советских писателей, которые отправлялись в них в критически напряженные моменты жизни, подвергаясь официальной критике и желая заработать прощение[319].

Это предложение встревожило Пастернака, который в письме американскому издателю Курту Вольфу от 17 августа сообщил:

Это уже второй случай, что знакомые проводят эти месяцы в Швейцарии. <…> Но я ничуть не жалуюсь. Место, где я живу, – прекрасно. И это моя собственная вина и причуда, что я так прирос к нему и никуда не хочу уезжать. Этому противостоит официальное желание, чтобы я объехал разные новые стройки (на Волге или в Баку) с тем, чтобы написать о них, – и это неожиданное и угрожающее в своей настойчивости желание, которому я сопротивляюсь из‐за неприятностей с ногой и предписываемой ими осторожности. Завидую Вашей свободе передвижения в более широком и полном смысле слова (Б. Пастернак. Т. 10. С. 372).

17 августа. Илья Эренбург обращается к Н. С. Хрущеву с письмом, где сообщает:

В течение последнего года «Литературная газета» и различные литературные журналы выступают против меня с обвинениями, которые никак нельзя назвать товарищеской критикой. <…> Десятки миллионов читателей получают искаженное представление о моей литературной, политической и моральной позиции. <…>

Мне остается единственный выход – запросить Секретариат ЦК КПСС, могу ли я при таких обстоятельствах продолжать литературную работу и могу ли я вести общественную деятельность, поскольку меня порочат не только как художника, но и как гражданина (И. Эренбург. «На цоколе историй…». С. 449, 450).

24 августа. Издательство «Мутон» в Голландии тиражом 500 экземпляров выпускает «пиратское» (то есть без согласования с Дж. Фельтринелли и обозначения копирайта) издание романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» на русском языке[320].

Как рассказывает Евгений Пастернак,

Фельтринелли, узнав об этом, прилетел в Гаагу, потребовал остановить печать и вклеить титульный лист с его именем – «Г. Фельтринелли. Милан». Тираж был отпечатан 24 августа по невычитанному тексту и со множеством опечаток (Е. Пастернак // Знамя. 2008. № 12. С. 141)

Под угрозой судебного преследования издательство «Мутон» было вынуждено выплатить значительный денежный штраф и 14 февраля 1959 года опубликовать извещение в газетах:

Мы, изд. Mouton & Co. Publisher, Inc., 5, Herderstraat, The Hague, Holland, заявляем, что лишь благодаря досадному недоразумению мы участвовали по доброй воле в печатании тиражом около 1160 экз. на русском языке книги «Доктор Живаго» русского автора Бориса Пастернака. Это издание вышло в Гааге летом 1958 года, и при этом мы доводим до сведения, что итальянский издатель Фельтринелли в Милане не давал авторизации этой публикации, а также обозначения своего имени на фронтисписе этой книги, и утверждаем, что мы никогда не были намерены посягать на какие-либо права Giangiacomo Feltrinelli Editore, имеющего адрес 6, via Andegari, Milan, Italy, на «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, который впервые в мире был издан в Милане, в ноябре 1957 года как следствие законного издательского договора, соответственно защищенного в соответствии с the International Copyrigts Agreement (Там же. С. 141–142).

26 августа. В Йер-ле-Пальмье (департамент Вар, Франция) умер Георгий Владимирович Иванов (род. в 1894).

27 августа. Через Мишеля Окутюрье, прибывшего в Москву на IV Международный конгресс славистов, Борис Пастернак передает Жаклин де Пруайяр

неограниченные полномочия во всех моих делах и заботах за границей, не только в денежном плане, но и в издательских предположениях, авторизации и наблюдении за чужими попытками (Б. Пастернак. Т. 10. С. 381).

Август. Выходит первый номер журнала «Театральная жизнь». Ответственный редактор – Юрий Зубков.

Михаил Анчаров исполняет свои песни в квартирах друзей и знакомых.

Премьерой спектакля чешского драматурга Павла Когоута «Такая любовь» в постановке Ролана Быкова открывается Студенческий театр МГУ.

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) повесть Чингиза Айтматова «Джамиля». В «Юности» (№ 8) роман-сказка «Незнайка в Солнечном городе» Николая Носова (окончание – № 9). В «Театре» (№ 8) «трагедийное представление в тринадцати сценах» Николая Погодина «Третья, патетическая». В «Смене» (№ 15), подписанной к печати 30 июля, первая публикация Василия Шукшина – рассказ «Двое на телеге». В «Коммунисте» (№ 11, август) статья В. Щербины «Ответ фальсификаторам», где с возмущением говорится, что

в изображении буржуазного литературоведения центральными, наиболее значительными фигурами оказываются О. Мандельштам, Д. Бурлюк, А. Ахматова, А. Белый, М. Цветаева, А. Мариенгоф (с. 91).

Сентябрь

1 сентября. На экраны страны выходит вторая серия фильма «Иван Грозный», снятого еще в 1945 году, но не выпущенного в прокат после постановления ЦК КПСС «О кинофильме «Большая жизнь» от 4 сентября 1946 года, где указывалось, что

режиссер Сергей Эйзенштейн обнаружил невежество в изображении истории, представив прогрессивное войско Ивана Грозного – опричников – в виде шайки разбойников, а самого Ивана Грозного – слабовольным (Кинематограф оттепели. С. 145).

Одновременно возобновлена демонстрация и первой серии.

1–10 сентября. В Москве IV Международный съезд славистов. Среди его участников Роман Якобсон, который, как и в мае 1956 года, вместе с Вяч. Вс. Ивановым навестил Бориса Пастернака в Переделкине.

Как вспоминает Вяч. Вс. Иванов,

когда мы подходили к его даче, Якобсон сказал, что был только что у Эренбурга. Тот сообщил ему, что присуждение Пастернаку Нобелевской премии – дело, в Стокгольме уже решенное. Но у Пастернака об этом Якобсон не стал говорить (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 159).

2 сентября. Из магаданской тюрьмы освобожден писатель Аркадий Добровольский, арестованный 4 сентября 1957 года по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде.

Не позднее 4 сентября. В театре-студии «Современник» премьера спектакля «Никто» по пьесе Эдуардо де Филиппо в постановке Анатолия Эфроса.

Спектакль сделан <…> своеобразно, в духе итальянского неореализма, – записывает в дневник Нина Бялосинская. – Исполнители[321] мне в большинстве не нравятся, но режиссерское направление очень интересное. В одних декорациях только меняются детали. Занавес открыт. Затемнение, и на улицу выносится кровать – улица превращается в комнату. Будничный тон ведущего. Во время бреда – белый балахон и на нем, на животе, красный круг. Это и рана и бубновый туз одновременно. Деталь, достойная Мейерхольда. Интересно, это придумал Эфрос или ремарка де Филиппо? (Н. Бялосинская, рукопись).

6 сентября. В «Литературной газете», редактируемой исполняющим обязанности главного редактора Валерием Друзиным, подменившим Всеволода Кочетова, статья ректора Ростовского университета Юрия Жданова «Третьего не дано» (с. 1, 3) – восторженный отклик на кочетовский же роман «Братья Ершовы». В этот же день Отдел культуры ЦК КПСС докладывает в ЦК, что роман «Братья Ершовы» вызвал острые дискуссии.

В то время как одна группа писателей (М. Соколов. М. Алексеев. В. Друзин, Г. Марков, В. Сытин, М. Гус, А. Васильев и др.) высоко оценивает роман В. Кочетова как произведение остропроблемное, написанное с правильных партийных позиций, другие литераторы считают его идейно ошибочным, политически вредным.

«Правде», считают в Отделе культуры, следовало бы опубликовать установочную статью, отметив «его положительные стороны и недостатки в изображении интеллигенции». Такая статья за подписью «В. Михайлов» вышла в свет 25 сентября. А еще до ее публикации агентура КГБ установила, что

друзья Кочетова распространяют слухи, что роман понравился «наверху» <…> и что в «Правде» набрана редакционная восторженная статья на два подвала (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 102, 115).

7 сентября. Не поступавшее в продажу голландское издание романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» на русском языке[322] бесплатно раздают на международной выставке «Экспо-58» в Брюсселе.

Раздача русского издания «Доктора Живаго» происходила в павильоне Ватикана, который был воздвигнут на выставке между павильонами США и СССР. <…> Выбор ватиканского павильона вообще как будто подчеркивал, что роман Пастернака принадлежит не «пропаганде», а чистой духовной деятельности и стоит поверх границ, разделявших два лагеря. Так, по крайней мере, это могло выглядеть в глазах людей Запада. С советской же точки зрения, Ватикан был не меньшим жупелом, чем оплот мирового империализма – Америка (Л. Флейшман. С. 115–116)[323].

По слухам, – говорит Евгений Пастернак, – советские представители (в их числе были А. Сурков и Г. Марков), вывезли с выставки некоторое количество книг, которые потом выдавались «для ознакомления» членам ЦК во время политического скандала, вспыхнувшего в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии. Мы видели одну из них с оторванной обложкой и штампом «для служебного пользования» (Е. Пастернак. С. 142).

8 сентября. В Москве подписан Акт о передаче ГДР немецких культурных ценностей, находящихся на временном хранении в СССР.

9 сентября. В «Литературной газете» статья В. Перцова «Голоса жизни» (с. 3–4), в которой, в частности, резко осуждаются «религиозные эпигонские стихи Пастернака, от которых несет нафталином из символистского сундука образца 1908–1910 годов» (с. 4).

11 сентября. Распоряжением Совета министров СССР образован Владимиро-Суздальский историко-художественный и архитектурный музей-заповедник. В состав музея-заповедника включены историко-архитектурные памятники трех городов – Владимира, Суздаля и Гусь-Хрустального и двух сел – Боголюбова и Кидекши.

12 сентября. В докладной записке с грифом «Секретно» Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды» отмечается, что

постановления ЦК от 7 июля и 10 ноября <1954 года> некоторыми партийными организациями, идеологическими учреждениями и ведомствами не выполняются, вместо усиления научно-атеистической пропаганды они значительно ослабили ее, а в ряде мест совершенно прекратили.

Между тем духовенство за последнее время активизировало свою деятельность по целому ряду направлений.

<…> Так, за период с 1954 по 1957 год Русская православная церковь пополнила ряды духовенства за счет окончивших духовные учебные заведения на 287 человек, другие религиозные центры – на 286 человек. В текущем учебном году в духовных учебных заведениях Русской православной церкви обучается 1198 человек. Характерно, что церковники свои учебные заведения стремятся комплектовать, главным образом, за счет молодежи. За последние три года приток заявлений от молодежи, желающей обучаться в этих учебных заведениях, увеличился в два раза. Руководители церкви и религиозных объединений стремятся расширить контингент слушателей и сеть духовных учебных заведений. <…>

В результате повышения доходов руководство православной церкви и религиозных культов сумело создать для духовенства хорошие материальные условия, а также привести в надлежащий вид церковные здания и помещения.

В то же время, – говорится в записке, —

Госполитиздат, издательство Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний, как и другие центральные издательства, совершенно недостаточно выпускают популярной дешевой научно-атеистической литературы. Печатный орган Общества – журнал «Наука и жизнь» слабо занимается пропагандой естественнонаучных и атеистических знаний; мало уделяют внимания пропаганде атеизма журналы «Коммунист», «В помощь политическому самообразованию», «Вопросы философии» и другие центральные и республиканские общественно-политические журналы, а также центральные, республиканские, краевые и областные газеты.

Авторы записки предлагают

Министерству высшего образования СССР и философским факультетам университетов обеспечить подготовку специалистов-философов с глубокими знаниями вопросов атеизма, способных квалифицированно вести научно-атеистическую пропаганду. В связи с этим внести соответствующие изменения в учебные планы и программы философских факультетов.

Организовать в Академии общественных наук при ЦК КПСС, в Институтах философии Академии наук СССР и союзных республик, а также на философских факультетах университетов разработку научных проблем по вопросам атеизма (РГАНИ. Ф. 4. Оп. 16. Д. 554. Л. 5–13).

13 сентября

Состоялся вечер итальянских поэтов (кажется, в Политехническом музее). Отвечая на записку, в которой спрашивалось о том, почему Пастернак не присутствует на вечере, председатель Сурков объяснил, что Пастернак написал антисоветский роман, против сердца русской революции, и отдал его для опубликования за границу.

Это было первое публичное обвинение против Б. Л., выдвинутое пока еще в устной форме (О. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. С. 260).

Не позднее 17 сентября. Секретарь правления СП СССР Борис Полевой сообщил в ЦК КПСС, что

связанные с Соединенными Штатами реакционные силы, действующие в комитете по Нобелевским премиям, предполагают в пику Советскому Союзу дать премию по литературе Борису Леонидовичу Пастернаку за его творческую деятельность, а также за его неопубликованный в Советском Союзе, но широко и сенсационно публикующийся в западном мире роман «Доктор Живаго». <…>

Ставя Центральный Комитет в известность об этом, – говорится в письме, – хотелось бы получить указание, какую позицию мы должны заранее занять в этом вопросе и какие меры нам следовало бы предпринять («А за мною шум погни…». С. 138).

17 сентября. В «Правде» «заметки композитора» Георгия Свиридова «Искоренять пошлость в музыке», где резко критически оценены исполнительная манера и репертуар Марка Бернеса:

Пластинки, «напетые» им, распространены миллионными тиражами, являя собою образец пошлости, подмены естественного пения унылым говорком или многозначительным шепотом. Этому артисту мы во многом обязаны воскрешением отвратительных традиций «воровской романтики» – от куплетов «Шаланды полные кефали» до слезливой песенки рецидивиста Огонька из фильма «Ночной патруль». В народе всегда считали запевалой того, кто обладает красивым голосом и истинной музыкальностью. Почему же к исполнению эстрадных песен у нас все чаще привлекают безголосых актеров кино и драмы, возрождающих к тому же пошлую манеру ресторанного пения? (с. 6).

Этот выпад был продублирован в этот же день появившимся в «Комсомольской правде» (с. 3) фельетоном А. Суконцева и И. Шатуновского «Звезда на „Волге“», где Марк Бернес обвиняется в том, что он якобы пытался сбить старшину ОРУДа.

22 октября при обсуждении вопроса «О фактах неэтичного поведения артиста Бернеса М. Н.» на коллегии Министерства культуры СССР М. Бернес категорически отверг предъявленные ему в газетах обвинения и отказался раскаиваться. Тогда его предупредили, что в случае повторения фактов «недостойного поведения» он будет лишен звания заслуженного артиста РСФСР.

Следствием газетных публикаций стало практически трехлетнее отлучение актера от киносъемок и записей на пластинки. Ему была оставлена только возможность выступлений на радио (Летопись российского кино. 1946–1965. С. 425, 421).

25 сентября. В «Правде» (с. 2) за подписью «В. Михайлов» статья, в целом высоко оценивающая роман Всеволода Кочетова «Братья Ершовы», на который к тому времени уже появилось 12 восторженных рецензий в разных изданиях[324], но и отмечающая ряд его недостатков.

30 сентября. В «Литературной газете» (с. 3) подборка стихотворений Андрея Вознесенского («Василий Блаженный», «В горах», «Родничок», «Южные базары»).

Сентябрь. Роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» издан на английском языке в Великобритании и США[325]. Как указывают П. Финн и П. Куве,

на китайском языке роман был издан на Тайване в 1958 году; в том же году две гонконгские газеты печатали его по частям с продолжением (П. Финн, П. Куве. С. 230).

В Праге начинает выходить «теоретический журнал коммунистических и рабочих партий» «Проблемы мира и социализма» (№ 1, сентябрь).

Время, – рассказывает Ирина Зорина-Карякина, вместе с мужем работавшая там, – было «оттепельное», еще чуть-чуть либеральное, после XX съезда боролись с культом Сталина. Вот для прилива новой крови и создания нового имиджа комдвижения набрали в редакцию молодых талантливых философов, историков, политологов, среди них: Николай Иноземцев (потом возглавил наш Институт мировой экономики и международных отношений Академии наук), Анатолий Черняев (многие годы был руководителем группы консультантов Международного отдела ЦК КПСС), гениальный философ Мераб Мамардашвили, известный журналист Отто Лацис, Владимир Лукин. Шеф-редактор журнала Алексей Матвеевич Румянцев, человек чести и либеральных убеждений, сторонник «социализма с человеческим лицом», немало способствовал тому, что в редакции сложилась атмосфера свободная и творческая (И. Зорина-Карякина. Наш Эмка // Знамя. 2016. № 6. С. 169).

«Достаточно хорошо известно, что это и был тот мозговой штаб, откуда и вышла сама по себе идеология перестройки», – заметил диакон Андрей Кураев, отвечая на вопросы радио «Свобода».

В ЦПКиО имени М. Горького выставка творческой студии под руководством Элия Белютина.

Журналы в сентябре

В «Неве» (№ 9) роман Федора Абрамова «Братья и сестры».

Октябрь

1 октября. Умер художник Роберт Рафаилович Фальк (род. в 1886).

Начало октября. Роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» издан на немецком языке в Германии.

10 октября. Оценивая возможности получения Нобелевской премии, Борис Пастернак пишет американскому издателю Курту Вольфу:

Меня беспокоит возможность Н<обелевской> пр<ем>ии, которая, давайте надеяться, будет присуждена А. Моравиа, а не мне. Ведь было бы смешно и глупо, не правда ли, неслыханно и в высшей степени противоречиво сопротивляться этой возможности и ей противостоять? Однако сама мысль о получении премии так проблематична и для меня такое испытание! И вовсе не с пол<итической> точки зрения. Но мои жизненные обстоятельства так сложны и запутаны. Только благодаря моему бездействию люди рядом со мной живут мирно. Необходимость ездить, что-то делать и утверждать мучительно изменила бы всё дома и в непосредственной близости со мной. А я не могу вынести пересекающихся взаимных страданий родных и близких. У меня от этого разрывается сердце (Б. Пастернак. Т. 10. С. 395–396)[326].

В докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС сообщается, что

в связи с предполагающимся присуждением Б. Пастернаку Нобелевской премии, секретари Союза писателей тт. Сурков и Полевой вносят предложение о срочном издании в СССР его романа «Доктор Живаго» небольшим тиражом (5 или 10 тыс. экземпляров); предлагается почти не пускать книгу в продажу, а распределить ее в основном по закрытой сети («А за мною шум погони…». С. 139).

Комментируя это предложение, Б. М. Ярустовский и И. С. Черноуцан, подписавшие записку, тем не менее говорят, что «поспешное издание у нас романа, выдвигаемого на Нобелевскую премию, все равно будет использовано для клеветнических измышлений об отсутствии в СССР „свободы творчества“». Отсюда и вывод:

Отдел культуры ЦК КПСС считает поэтому нецелесообразным издание романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» («А за мною шум погони…». С. 141).

12 октября. Начинается публикация романа «Доктор Живаго» в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк).

14 октября. Умер Николай Алексеевич Заболоцкий (род. в 1903).

Подписан к печати первый номер журнала «Художник». Главный редактор – Поликарп Лебедев.

16 октября. Совет министров СССР принимает Постановления «О монастырях в СССР» и «О повышении налогов на доходы епархиальных предприятий и монастырей».

Согласно этим постановлениям, монастырям запрещено применять наемный труд, значительно сокращаются их земельные наделы. Предполагается сокращение числа и самих обителей, вновь вводится отмененный в 1945 году налог со строений и земельная рента.

Постановлением вменялось Совету по делам Русской Православной Церкви и Совету по делам культов в шестимесячный срок изучить вопрос о сокращении монастырей и дать свои предложения. На встречах с Г. Г. Карповым патриарх Алексий согласился с предложением Совета о закрытии 22 монастырей и 7 скитов, он также согласился дать указания правящим архиереям не принимать в монастыри лиц моложе 30 лет.

19 октября

Пытаясь в последнюю минуту отложить присуждение премии хотя бы на год, друг Пастернака, немецкая поэтесса Ренате Швейцер 19 октября разослала письмо членам Шведской академии, к которому приложила копию страницы из письма, отправленного ей Пастернаком. Пастернак писал: «…один неуместный шаг – и самые близкие тебе люди обречены будут страдать от зависти, презрения, раненой гордости и разочарования других, и вновь откроются старые сердечные раны». Швейцер просила комитет отложить присуждение премии Пастернаку на год. Перед окончательным голосованием Эстерлинг пустил письмо по рукам, но предупредил собравшихся, что предполагаемое письмо Пастернака не подписано и, кроме того, его текст противоречит тому, что говорили ему Местертон и Нильссон, посетившие Пастернака летом.

Академики проголосовали за Пастернака единогласно (П. Финн, П. Куве. С. 170).

21 октября. В докладной записке секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичева и заведующего Отделом культуры ЦК партии Д. А. Поликарпова говорится:

Если т. Шолохову М. А. будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от нее и заявил в печати о своем нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях («А за мною шум погони…». С. 142).

22 октября. Из воспоминаний Вяч. Вс. Иванова:

Мне сказали, что Анна Алексеевна Капица, в тот вечер уезжавшая из Москвы вместе с Петром Леонидовичем, просила перед отъездом сообщить мне, что принято предварительное решение Нобелевского комитета: Пастернак получает премию. Пересказывая мне это, общие знакомые добавляли: «Анна Алексеевна уверена, что вы очень обрадуетесь». Не могу этого о себе сказать. Возникавшие трудности были слишком очевидны (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 161).

23 октября. Борис Пастернак удостоен Нобелевской премии по литературе «за выдающиеся достижения в лирической поэзии и за продолжение благородных традиций великой русской прозы»[327] (цит. по: Е. Пастернак. С. 144).

Пастернаку направлена телеграмма с приглашением прибыть 10 декабря в Стокгольм для получения премии.

В тот же день по инициативе М. А. Суслова Президиум ЦК КПСС издает строго секретное постановление «О клеветническом романе Б. Пастернака», где первым пунктом присуждение Нобелевской премии Б. Л. Пастернаку объявляется «враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны». Этим постановлением предписано:

2. Опубликовать в журнале «Новый мир» и в «Литературной газете» письмо редакции журнала «Новый мир», направленное Пастернаку в сентябре 1956 года;

3. Подготовить и опубликовать в «Правде» фельетон, в котором дать резкую оценку самого романа Пастернака, а также раскрыть смысл той враждебной кампании, которую ведет буржуазная печать в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии;

4. Организовать и опубликовать выступление виднейших советских писателей, в котором оценить присуждение премии Пастернаку как стремление разжечь холодную войну («А за мною шум погони…». С. 143–144)[328].

Уже будучи на пенсии, летом 1971 года, Н. С. Хрущев рассказал о том, как решался этот вопрос:

Не знаю, насколько это произведение отвечало критериям Нобелевской премии, но Пастернаку ее присудили. Поднялся еще больший шум: советское правительство не разрешает писателю получить премию. Я предложил коллегам: «Давайте сообщим публично, что Пастернак, если желает, может поехать за границу для получения своей премии». Но в силу определенных обстоятельств он ответил через газету, что не ставит вопрос о своей поездке за границу с этой целью.

Я и сейчас не могу быть судьей этого произведения. Я его так и не прочитал. Но люди, которые со мной встречаются, говорят, что оно невысокого качества и в идейном, и в художественном отношении (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 276).

Если же вернуться к Пастернаку, то вечером этого дня он, – по воспоминаниям Вяч. Вс. Иванова, —

озабоченный и взволнованный, пришел к моим родителям. Он сказал, что у него на даче ждет его возвращения Федин. Тот пришел к нему передать требование отказаться от премии, исходящее от видного чиновника ЦК ВКП(б)[329] Поликарпова. Поликарпов сидит на даче у Федина в ожидании, когда тот вернется от Пастернака. А Федин на даче Пастернака ждал, когда тот вернется от моих родителей. Пастернаку не хотелось отказываться от премии. Мои родители его в этом поддержали. <…> Вернувшись от моих родителей, Пастернак сказал Федину, что не примет требования Поликарпова (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 161–162).

Эти воспоминания дополняются и зарегистрированной в ЦК 25 октября докладной запиской Д. А. Поликарпова М. А. Суслову, где сказано, что

К. А. Федин осуществил разговор с Пастернаком. Между ними состоялась часовая встреча.

Поначалу Пастернак держался воинственно, категорически сказал, что не будет делать заявления об отказе от премии и могут с ним делать всё, что хотят.

Затем он попросил дать ему несколько часов времени для обдумывания позиции. После встречи с К. А. Фединым Пастернак пошел советоваться с Всеволодом Ивановым. Сам К. А. Федин понимает необходимость в сложившейся обстановке строгих акций по отношению к Пастернаку, если последний не изменит своего поведения.

И в приписке:

К. А. Федин сообщил сейчас по телефону, что в условленное с ним время Пастернак не пришел для продолжения разговора. Это следует понимать так, что Пастернак не будет делать заявления об отказе от премии («А за мною шум погони…». С. 146–147).

«<…> Поликарпов уехал взбешенный», – рассказывал Федин в тот день Корнею Чуковскому (К. Чуковский. Т. 13. С. 269).

Этим же днем датировано письмо, которое Максим Рыльский, Константин Федин, А. Твардовский, С. Маршак направили Н. С. Хрущеву с просьбой

дать указание о скорейшем издании полного перевода Рабле ограниченным тиражом и о последующем массовом издании этого же перевода с такими купюрами, которые не искажали бы ни мировоззрения, ни творческого метода великого французского писателя-гуманиста (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 122).

Сокращенное издание романа «Гаргантюа и Пантагрюль» в переводе Николая Любимова выйдет в 1961 году, а полное – только в 1966 году.

24 октября. Борис Пастернак, отвечая на телеграмму постоянного секретаря Шведской академии Андерса Эстерлинга, написал:

Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлен, смущен (Б. Пастернак. Т. 10. С. 398).

В свою очередь посольство СССР в Стокгольме по поручению министра иностранных дел СССР А. А. Громыко на поздравительную телеграмму Андерса Эстерлинга от имени Шведской академии ответило письмом:

Посольство получило Вашу телеграмму, в которой сообщается о решении присудить Нобелевскую премию в области литературы писателю Б. Пастернаку. Вызывает удивление тот факт, что Академия наук Швеции сочла возможным присудить премию именно этому, а не какому-либо другому писателю. Из Вашего выступления по радио 23 октября не трудно видеть, что поводом для присуждения премии Пастернаку послужила написанная им книга «Доктор Живаго». Говоря об этой книге, Вы и те, кто вынесли решение, обращали внимание явно не на ее литературные достоинства, и это понятно, так как таких достоинств в книге нет, а на определенную политическую сторону дела, поскольку в книге Пастернака советская действительность охаивается и представляется в извращенном виде, возводится клевета на социалистическую революцию, на социализм и советский народ. Взвесив все эти обстоятельства, нельзя не прийти к выводу, что те, кто вынесли решение о присуждении премии Пастернаку, руководствовались недружелюбными чувствами по отношению к Советскому Союзу и встали на тот путь, который объективно способствует раздуванию «холодной войны» и обостряет напряженность в отношениях между государствами (Е. Пастернак. С. 144).

Из дневниковой записи Нины Бялосинской от 29 октября:

24‐го октября, именно 24‐го, накануне того дня, когда наша печать начала кампанию против Пастернака, Ёлкин[330] пришел к Ольге Берггольц в номер гостиницы «Ленинград»[331] за обещанной ему статьей к юбилею комсомола. У нее оказался Пастернак и еще группа поэтов. Все, в том числе и особенно Пастернак, были веселы. Ни о чем не подозревали. Ёлкин тоже ни о чем понятия не имел. Он был рад, что увидел Пастернака, долго с ним беседовал и заказал ему стихи к 40-летию ВЛКСМ для «Комсомольской правды». Пастернак обещал (Н. Бялосинская. С. 65)[332].

В этот же день Пастернак получил повестку из Союза писателей с вызовом на завтрашнее экстренное заседание. К. Чуковский, пришедший поздравить Пастернака, заметил, как потемнело при этом его лицо, он схватился за сердце и с трудом поднялся к себе в кабинет. По совету Чуковского Пастернаком было написано письмо Е. А. Фурцевой, оставшееся неотправленным:

Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я составляю. Мне кажется, что честь оказана не только мне, а литературе, к которой я принадлежу, советской литературе. Кое-что для нее, положа руку на сердце, я сделал.

Как ни велики мои размолвки с временем, я не предполагал, что в такую минуту их будут решать топором. Что же, если Вам кажется это справедливым, я готов всё перенести и принять. Но мне не хотелось бы, чтобы эту готовность представляли вызовом и дерзостью. Наоборот, это долг смирения.

Я верю в присутствие высших сил на земле и в жизни, и быть заносчивым и самонадеянным запрещает мне небо (Б. Пастернак. Т. 10. С. 398).

В этот же день Илья Сельвинский, находившийся в Доме творчества в Ялте, направил Борису Пастернаку письмо:

Дорогой Борис Леонидович!

Сегодня мне передали, что английское радио сообщило о присуждении Вам Нобелевской премии. Я тут же послал Вам приветственную телеграмму. Вы, если не ошибаюсь, пятый русский, удостоенный премии: до Вас были Мечников, Павлов, Семенов и Бунин – так что Вы в неплохой, как видите, компании.

Однако ситуация с Вашей книгой сейчас такова, что с Вашей стороны было бы просто вызовом принять эту премию. Я знаю, что мои советы для Вас Nihil, и вообще Вы никогда не прощали мне того, что я на 10 лет моложе Вас, но все же беру на себя смелость сказать Вам, что игнорировать мнение партии, даже если Вы считаете его неправильным, в международных условиях настоящего момента равносильно удару по стране, в которой Вы живете. Прошу Вас верить в мое пусть не очень точное, но хотя бы «точноватое» политическое чутье.

Обнимаю Вас дружески, любящий Вас

Илья Сельвинский (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 175).

В ЦК КПСС поступает докладная записка секретаря ЦК КП Украины, предлагающая в ближайшее время закрыть 13 из 40 украинских монастырей и скитов, а также передать музею-заповеднику нижнюю часть Киево-Печерской Лавры с ближними пещерами.

25 октября. Московское радио сообщает о Нобелевской премии Пастернака со следующими комментариями:

Присуждение Нобелевской премии за единственное среднего качества произведение, каким является «Доктор Живаго», политический акт, направленный против советского государства (цит. по: Е. Пастернак. С. 144).

На собрании партийной группы правления СП СССР 45 московских писателей-коммунистов

с чувством гнева и негодования осудили предательское поведение Пастернака, пошедшего на то, чтобы стать орудием международной реакции в ее провокациях, направленных на разжигание холодной войны.

Президиуму правления СП рекомендовано исключить Пастернака из Союза писателей. В выступлениях Н. Грибачева и С. Михалкова была высказана мысль о высылке Пастернака из страны. Их поддержала М. Шагинян.

В «Литературной газете» редакционная статья «Провокационная вылазка международной реакции»[333] (с. 2) и письмо членов редколлегии «Нового мира» (Б. Агапов, Б. Лавренев, К. Федин, К. Симонов, А. Кривицкий) о причинах отказа от издания романа «Доктор Живаго» в 1956 году (с. 2–3), а также предваряющее эту публикацию письмо «В редакцию „Литературной газеты“», подписанное новым составом редколлегии «Нового мира» – А. Твардовским[334], Е. Герасимовым, С. Голубовым, А. Дементьевым, Б. Заксом, Б. Лавреневым, В. Овечкиным, К. Фединым (с. 2).

Прежде, – в тот же день записывает в дневник Нина Бялосинская, – Пастернака знала кучка изысканной интеллигенции (главным образом литературная), теперь – весь Союз (Н. Бялосинская. С. 62).

В этот же день, – вспоминает Ольга Ивинская, – собралась «стихийная» демонстрация против Б. Л. Стихия эта готовилась очень тщательно и под большим нажимом руководства литинститута. Директор заявил, что отношение к Пастернаку будет лакмусовой бумажкой для проверки каждого из студентов. Требовалось: пойти на демонстрацию и подписать письмо в «Литературку» против Пастернака.

<…> Заводилами были литераторы В. Фирсов и Н. Сергованцев. Несмотря на все их усилия и угрозы парткома, собралась всего жалкая кучка – несколько десятков человек. Они отправились к Союзу писателей с плакатами. На одном из них была нарисована карикатура на Б. Л., который скрюченными пальцами тянется к мешку с долларами. «Иуда – вон из СССР» – было написано на другом. Плакаты поставили у забора. Вышел Воронков. Ему вручили письмо (опубликованное затем в «Лит. Газете» за 1 ноября под заголовком «Позорный поступок») и сказали, что поедут «продолжать демонстрацию в Переделкино к даче Пастернака».

Воронков сказал, что он ценит их чувства, что соответствующее решение будет в ближайшее время принято, так что им ехать в Переделкино не нужно и демонстрацию можно сворачивать… (О. Ивинская. В плену времени. С. 265–266).

В Нью-Йорк на стажировку в Колумбийском университете по соглашению о международном обмене студентами и аспирантами прибывает первая группа советских студентов. В составе двадцати человек десять слушателей Высшей партийной школы при ЦК КПСС и десять «студентов-разведчиков» (среди которых будущий генерал КГБ Олег Калугин[335]). Возглавляет группу Александр Яковлев, в ту пору аспирант Академии общественных наук при ЦК КПСС.

26 октября. В «Правде» статья Д. Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка», завершающаяся выводом:

Если бы в Пастернаке сохранилась хоть искра советского достоинства, если бы жили в нем совесть писателя и чувство долга перед народом, то и он бы отверг унизительную для него как писателя «награду». Но раздутое самомнение обиженного и обозленного обывателя не оставило в душе Пастернака никаких следов советского достоинства и патриотизма. Всей своей деятельностью Пастернак подтверждает, что в нашей социалистической стране, охваченной пафосом строительства светлого коммунистического будущего, он – сорняк (с. 4).

В «Литературе и жизни» (с. 2–4) перепечатка из «Литературной газеты» писем членов прежней и новой редколлегий журнала «Новый мир».

27 октября. На совместном заседании Президиум правления СП СССР, бюро Оргкомитета СП РСФСР и Президиум правления Московской писательской организации под председательством Николая Тихонова «обсудили действия Б. Пастернака», «не совместимые со званием советского писателя» (Литературная газета, 28 октября. С. 3).

Как сказано в докладной записке Д. А. Поликарпова от 28 октября,

на заседании присутствовало 42 писателя <…> Не приехали на заседание 26 писателей. Из числа не приехавших на заседание не были по болезни тт. Корнейчук, Твардовский[336], Шолохов, Лавренев, Гладков, Маршак, Тычина; находятся в заграничной командировке тт. Бажан, Эренбург, Чаковский; на лечении в санатории – тт. Сурков, Исаковский; по занятости служебными делами т. Лацис; без указания причин тт. Леонов и Погодин. Не пришел также сказавшийся больным личный друг Пастернака писатель Всеволод Иванов («А за мною шум погони…». С. 157).

Сам Пастернак, вызванный на это заседание повесткой, прислал письмо, в котором сказано:

1. Я искренне хотел прийти на заседание и для этого приехал в город, но неожиданно почувствовал себя плохо. Пусть товарищи не считают моего отсутствия знаком невнимания. Записку эту пишу второпях и, наверное, не так гладко и убедительно, как хотел бы.

2. Я еще и сейчас, после всего поднятого шума и статей, продолжаю думать, что можно быть советским человеком и писать книги, подобные «Доктору Живаго». Я только шире понимаю права и возможности советского писателя и этим представлением не унижаю его звания.

3. Я совсем не надеюсь, чтобы правда была восстановлена и соблюдена справедливость, но все же напомню, что в истории передачи рукописи нарушена последовательность событий. Роман был отдан в наши редакции в период печатания произведения Дудинцева и общего смягчения литературных условий. Можно было надеяться, что он будет напечатан. Только спустя полгода рукопись попала в руки итальянского коммунистического издателя. Лишь когда это стало известно, было написано письмо редакции «Нового мира», приводимое «Литературной газетой». Умалчивают о договоре с Гослитиздатом, отношения по которому тянулись полтора года. <…>

Теперь огромным газетным тиражом напечатаны исключительно одни неприемлемые его места, препятствовавшие его изданию и которые я соглашался выпустить, и ничего, кроме грозящих мне лично бедствий, не произошло. Отчего же нельзя было его напечатать три года тому назад, с соответствующими изъятиями.

4. Дармоедом в литературе я себя не считаю. Кое-что я для нее, положа руку на сердце, сделал. <…>

6. Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я составляю. В моих глазах честь, оказанная мне, современному писателю, живущему в России и, следовательно, советскому, оказана вместе с тем и всей советской литературе. Я огорчен, что был так слеп и заблуждался.

7. По поводу существа самой премии ничто не может меня заставить признать эту почесть позором и оказанную мне честь отблагодарить ответной грубостью. Что же касается денежной стороны дела, я могу попросить Шведскую Академию внести деньги в фонд Совета Мира <…>

8. Я жду для себя всего, товарищи, и вас не обвиняю. Обстоятельства могут вас заставить в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно. Но этого в прошлом уже было так много! Не торопитесь, прошу вас. Славы и счастья вам это не прибавит[337] (Б. Пастернак. Т. 5. С. 272–273).

Это письмо, «возмутительное по наглости и цинизму» (Д. А. Поликарпов) прочитал на заседании Георгий Марков. В докладной записке Д. А. Поликарпова особо отмечено, впрочем, что «присутствовавший на заседании поэт С. И. Кирсанов, в свое время превозносивший Пастернака, не высказал своего отношения к обсуждавшемуся на заседании вопросу»[338] («А за мною шум погони…». С. 159).

В итоге за «предательство по отношению к советскому народу, к делу социализма, мира и прогресса» (Литературная газета, 28 октября. С. 3) Борис Пастернак был исключен из Союза писателей. В поддержку единогласно принятого решения высказались Георгий Марков, Леонид Соболев, Галина Николаева[339], Василий Ажаев, Сергей Антонов, Ираклий Абашидзе, Иван Анисимов, Сергей Михалков, Наири Зарян, Валентин Катаев, Вера Панова[340], Юрий Смолич, Александр Прокофьев, Николай Чуковский[341], Мариэтта Шагинян.

О Президиуме, – процитирую дневниковую запись Лидии Чуковской от 30 октября, – рассказывают, что там выступали не сквозь зубы, не вынужденно, а с аппетитом, со смаком – в особенности Михалков… Выступил с какими-то порицаниями и наш Коля. Коля, который любит его и был любим им, который знает наизусть его стихи, который получал от него такие добрые письма. Какой стыд (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 327).

Это постановление отменено Секретариатом правления Союза писателей СССР 19 февраля 1987 года (Литературная газета, 25 февраля 1987 г. С. 6).

28 октября. Выступая с докладом на пленуме ЦК ВЛКСМ, первый секретарь ЦК ВЛКСМ В. Е. Семичастный, в частности, сказал:

Иногда мы, кстати, совершенно незаслуженно, говорим о свинье, что она такая, сякая и прочее.

Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья <…> никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит.

Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал. (Аплодисменты). А Пастернак – этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества, – он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьим трудом он живет и дышит. (Аплодисменты).

И далее:

А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился и о котором он в своем произведении высказался. (Аплодисменты). Я уверен, что наша общественность приветствовала бы это. (Аплодисменты). Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух. (Аплодисменты)[342] (Комсомольская правда, 30 октября. С. 3).

Как утверждает в своих воспоминаниях В. Е. Семичастный, основные положения этого доклада были буквально продиктованы Н. С. Хрущевым, вызвавшим его к себе вместе с Алексеем Аджубеем:

В кабинете у Хрущева уже сидел Суслов.

Никита Сергеевич, обращаясь ко мне, спрашивает:

– Завтра ты с докладом на пленуме комсомола выступаешь?

– Да, я.

– А не мог бы ты в докладе «выдать» Пастернаку, как надо?

<…> Вот мы надиктуем сейчас с Михаилом Александровичем[343] странички две-три, потом вы с Алешей посмотрите, с Сусловым согласуете, и действуй.

Хрущев вызвал стенографистку и начал диктовать. Тут были любимые им словечки: и «паршивая овца», и «свинья, которая не гадит там, где ест или спит» и пр. Типично хрущевский, нарочито грубый, бесцеремонный окрик, выпирающий из текста доклада, нарушающий общий его тон.

Когда он продиктовал слова о том, что, мол, «те, кто воздухом Запада хотят подышать, пусть убираются, правительство возражать не будет», я взмолился:

– Никита Сергеевич, я же не правительство!

– Не беспокойся! Мы будем сидеть в президиуме и в этом месте тебе поаплодируем. Люди поймут (В. Семичастный. С. 72–73).

Нобелевская премия по физике присуждена Игорю Тамму, Илье Франку совместно с Павлом Черенковым за открытие и истолкование эффекта Вавилова–Черенкова. В конце неподписанной газетной статьи, 29 октября сообщавшей об этом событии,

содержался, – как напоминает Евгений Пастернак, – иезуитский абзац о принципиальной разнице между Нобелевской премией по литературе и по физике: если первая – политическая акция, то вторая – заслуженная награда и признание успехов советской науки (Е. Пастернак // Знамя. 2008. № 12. С. 151–152).

28–31 октября. Роман «Доктор Живаго» единодушно осужден на собрании московских журналистов, собрании деятелей музыки, театра и кино в Центральном Доме работников искусств[344], на собраниях в Большом театре

СССР[345] и в Институте мировой литературы АН СССР[346], на собраниях писателей Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии[347], Латвии, Литвы, Таджикистана, Узбекистана[348], Украины, Эстонии, на съезде писателей Молдавии, на заседании в Институте языка и литературы Академии наук Киргизии, на собраниях во Владивостоке, Воронеже, Горьком, Иркутске, Ростове-на-Дону, Саратове, Свердловске, Челябинске, в других областях и республиках СССР[349].

29 октября. В «Комсомольской правде» (с. 5) карикатура М. Абрамова «Нобелевское блюдо» со стихотворной подписью Сергея Михалкова:

Антисоветскую заморскую отраву

Варил на кухне наш открытый враг.

По новому рецепту как приправу

Был поварам предложен пастернак.

Весь наш народ плюет на это блюдо:

Уже по запаху мы знаем, что откуда!

Борис Пастернак отправляет телеграмму в Стокгольм с отказом от Нобелевской премии:

Ввиду того значения, которое получила присужденная мне незаслуженная награда в обществе, к которому я принадлежу, не сочтите мой добровольный отказ за оскорбление (Б. Пастернак. Т. 10. С. 399)[350].

Другая телеграмма послана Д. А. Поликарпову в ЦК:

Благодарю за двукратную присылку врача. Отказался от премии. Прошу восстановить Ивинской источники заработка <в> Гослитиздате (Там же)[351].

Английские писатели и философы Томас Элиот, Бертран Рассел (оба лауреаты Нобелевской премии), Морис Баура, Кеннет Кларк, Эдвард Форстер, Грем Грин, Олдос Хаксли, Джулиан Хаксли, Роуз Маколей, Сомерсет Моэм, Джон Пристли, Аллан Прайс, Джонс Херберт Рид, Чарльз Перси Сноу, Стивен Спендер, Реббека Уэст направляют в Союз писателей телеграмму:

Мы глубоко встревожены судьбой одного из величайших поэтов мира Бориса Пастернака. Мы рассматриваем его роман «Доктор Живаго» как волнующее личное свидетельство, а не как политический документ. Во имя той великой русской литературной традиции, которая стоит за вами, мы призываем вас не обесчестить эту традицию, подвергая гонениям писателя, почитаемого всем цивилизованным миром («А за мною шум погони…». С. 170).

С заявлениями в поддержку Бориса Пастернака выступают Франсуа Мориак, Андре Моруа, Альбер Камю, Эрнест Хемингуэй, Джон Стейнбек, президент Международного ПЕН-клуба Андре Шамсон, Американский комитет защиты свободы культуры и др.[352]

30 октября. В Московском горкоме КПСС составлена «Информация об откликах на исключение Б. Л. Пастернака из членов Союза писателей СССР»:

Огромное возмущение вызвал предательский поступок Б. Пастернака в коллективе студентов Литературного института им. Горького. Свое требование немедленно изгнать Пастернака из среды советских писателей, сурово осудить его предательство в отношении Родины, своего народа они изложили в коллективном письме к Правлению Союза советских писателей. Письмо подписали все студенты[353]. Только два студента – Панкратов и Харабаров, вхожие в «салон» Пастернака, у которых в 1956–1957 гг. были нездоровые настроения и ошибочные произведения, проявили колебания и не сразу подписали это письмо[354]. <…>

В писательской среде много неодобрительных разговоров о позиции, занятой в этом вопросе рядом писателей старшего поколения: осуждается поступок К. Чуковского[355], который поздравлял Пастернака с получением премии, В. Иванова, который не пришел на президиум Правления Союза писателей СССР и не высказался, тогда как имел общение с Пастернаком.

Ряд писателей считают, что история с Пастернаком оказала отрезвляющее влияние на писателей, которые вели себя неверно в 1956–1957 гг. и до сих пор отмалчивались. Так, например, В. Дудинцев приходил в президиум и партком Московского отделения Союза писателей, подписал письмо в газету и выразил желание выступить на предстоящем собрании писателей Москвы с осуждением Пастернака и анализом своей позиции (Б. Пастернак: Pro et contra. С. 142).

Президиум оргкомитета Союза работников кинематографии СССР обсудил вопрос «Об антипатриотических действиях писателя Б. Пастернака». Все присутствующие – Евгений Габрилович, Александр Грошев, Михаил Калатозов, Михаил Ромм, Григорий Рошаль, Юлий Райзман, Марк Донской, Абрам Роом и др. – единогласно проголосовали за осуждение Пастернака (Летопись российского кино. 1946–1965. С. 421–422)[356].

30–31 октября. Травля Б. Пастернака продолжена на двухдневном отчетно-выборном собрании ленинградских писателей, в котором приняла участие делегация писателей из Москвы (Г. Марков, Л. Соболев, С. Михалков[357], В. Казин, П. Нилин).

31 октября. В ЦК КПСС отвезено письмо Н. С. Хрущеву, подписанное Б. Пастернаком. Вместе с Заявлением ТАСС оно будет опубликовано в «Правде» 2 ноября.

В Доме кино на улице Воровского, 33, шедшее в течение пяти часов общемосковское собрание писателей, на котором присутствовало 800 человек[358]. Председательствующий на собрании С. С. Смирнов[359] среди множества нападок на Пастернака рассказал о том, как он отказывался в 1950 году подписать Стокгольмское воззвание в защиту мира, и о поздравлениях, полученных от таких людей, как «фашиствующий французский писатель Камю», который «во Франции очень мало известен, а морально представляет личность, рядом с которой никогда не сядет ни один порядочный писатель» (Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 155).

Завершая свою речь, С. С. Смирнов сказал:

Я вспоминаю, как норвежский народ казнил писателя Кнута Гамсуна, который перешел на сторону немцев в годы немецкой оккупации, когда в отгороженный забором его дом летели его сочинения! Народ показывал ему, что не желает держать в руках его книги.

Мне кажется, что достоин такой гражданской казни и Б. Пастернак, и кажется, что нам следует обратиться к правительству с просьбой лишить Пастернака советского гражданства! (Там же. С. 157–158).

Зал аплодирует.

С осуждением нового нобелевского лауреата выступили 13 писателей[360].

Лев Ошанин: Мы давно знаем, что рядом с нами живет человек, которого трудно назвать по-настоящему советским человеком. Но за талант и необычайное возвеличение этого таланта и поднятие его на какой-то невиданный пьедестал мы возились с ним непростительно долго.

<…> Если этот человек не желает жить с нашим народом, если он не хочет работать на коммунизм, <…> если человек последние годы находил время возиться с боженькой, если этот человек держит все время нож, который все-таки всадил нам в спину, то не надо нам такого человека, такого члена ССП, не надо нам такого советского гражданина! (Там же. С. 159).

Корнелий Зелинский: В прошлом году я имел возможность внимательно и, как говорится, с карандашом в руках прочитать роман «Доктор Живаго». <…> Я почувствовал себя буквально оплеванным. Вся моя жизнь казалась мне оплеванной в этом романе. <…>

Для нашего старшего поколения не так легко прийти к сознанию, что перед тобой твой сосед – твой враг, причем очень опасный, очень извилистый, очень тонкий враг, который может под прикрытием обладания эстетическими ценностями нанести тебе удар в спину. Это человек, который держит нож за пазухой.

Об одном случае я все-таки расскажу, о том, что окружение Пастернака прибегало к такой мере, чтобы терроризировать всех тех, кто становился на путь критики Пастернака. Так, например, когда появилась моя статья «Поэзия и чувство современности», в президиуме Академии наук меня встретил заместитель редактора журнала «Вопросы языкознания» В. В. Иванов. Он демонстративно не подал мне руки за то, что я покритиковал стихотворение Пастернака. Это была политическая демонстрация с его стороны. И я хочу, чтобы эти слова достигли до его ушей и чтобы он нашел в себе мужество выступить в печати и высказать свое отношение к Пастернаку[361] (Там же. С. 159, 160, 161–162).

Валерия Герасимова: Я скажу одно: что мне было радостно слышать, когда К. Зелинский, который бывал за границей, сказал нам, что, очевидно, эта провокация не удалась. Народ и интеллигенция всего мира почуяли запах этой провокации. Но оставим мертвое – мертвым, а мы строим наше вечно живое дело в нашей советской литературе на благо нашему живому и сильному социалистическому обществу (Там же. С. 163).

Зал аплодирует.

Виктор Перцов: Я должен сказать: в условиях этой чрезвычайно острой моральной атмосферы, в которой мы обсуждаем действия этой фигуры, – я должен сказать, что представления о роли Б. Пастернака в советской поэзии как мастера были, конечно, преувеличены. <…>

Я думаю, что это не только вымышленная, преувеличенная в художественном отношении фигура, но это и подлая фигура (Горизонт. 1988. № 9. С. 52, 53);

Мне кажется, что тов. Семичастный прав. Мне и многим нашим товарищам просто даже трудно себе представить (я являюсь его соседом), что живут люди в писательском поселке, и не могу себе представить, что у меня останется такое соседство. Пусть он туда уезжает, и нужно дать ему эту возможность и надо просить об этом, чтобы он не попал в предстоящую перепись населения (Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 165–166).

Зал аплодирует.

Александр Безыменский: Мне не понадобится много времени, чтобы сформулировать свое мнение по вопросу, стоящему сегодня в повестке дня. <…> Сегодняшний день Пастернак своим поганым романом и своим поведением поставил себя вне советской литературы и вне советского общества.

Зал аплодирует.

<…> Русский народ правильно говорит: «Дурную траву – вон с поля!» (Там же. С. 166).

Зал аплодирует.

Анатолий Софронов: И надо иметь в виду, что у Пастернака были знакомства, дружба, и Пастернак, несомненно, влиял на какую-то часть творческой молодежи. (Голоса: «Правильно!») И нам нужно всем вместе с СП развенчать эту легенду о Пастернаке, о чистом искусстве и развенчать эту легенду в сознании многих о Пастернаке как о замечательном поэте… Я тоже сидел в спортзале в Лужниках и слышал речь Семичастного о Пастернаке. У нас двух мнений по поводу Пастернака не может быть. Не хотел быть советским человеком, советским писателем – вон из нашей страны! (Там же. С. 167).

Зал аплодирует.

Сергей Антонов: Пять мудрецов, которые заседают в Шведской Академии словесности <…> уже не первый раз присуждают Нобелевские премии за литературу людям, которые на это имеют не очень много права. Для того чтобы вести эту недостойную игру, этим пяти мудрецам из Шведской Академии словесности приходится каждый год выискивать в разных концах земного шара подходящие фигуры, – я бы сказал, с одной стороны, популярные и, с другой стороны, фигуры, которые были бы марионетками, петрушками для того, чтобы вести такую низкую политиканскую работу. <…>

И очень жалко, что в 1958 году такой фигурой, такой петрушкой для того, чтобы вести грязную, антисоветскую работу, – была выбрана фигура человека, который существовал в нашей советской писательской организации.

<…> И вот мне кажется, что то решение, которое мы приняли об исключении Пастернака из Союза писателей, – его приняли слишком поздно, как мне кажется. Можно было бы принять это решение год тому назад. Надо дополнить это решение – решением о том, чтобы Пастернак не был не только членом Союза писателей, но не был бы и советским гражданином (Горизонт. 1988. № 9. С. 57, 58).

Зал аплодирует.

Борис Слуцкий: Поэт обязан добиваться признания у своего народа, а не у его врагов. Поэт должен искать славы на родной земле, а не у заморского дяди.

<…> Все, что делаем мы, писатели самых различных направлений, – прямо и откровенно направлено на торжество идей коммунизма во всем мире. Лауреат Нобелевской премии этого года почти официально именуется лауреатом Нобелевской премии против коммунизма. Стыдно носить такое звание человеку, выросшему на нашей земле (Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 169).

Зал аплодирует[362].

Галина Николаева: История Пастернака – это история предательства.

<…> Мы читаем роман о докторе Живаго и можем с твердостью сказать, что это такой плевок в наш народ, в то большое дело, которое делается у нас, которого трудно было ожидать даже от Пастернака.

Но все же и у меня, когда писали об этом романе, о том, что ему присуждена Нобелевская премия и т. д., всё же теплилась еще какая-то надежда, что, может быть, человек придет сюда и скажет: я не хочу этой презренной премии, признаю, товарищи, что я попался в лапы реакции, – такая надежда у меня была. Но вместо этого мы получили трусливое письмо и эту телеграмму, которая ничего не меняет, – о том, что он вынужден отказаться от премии под напором общественности (а не под напором своего собственного внутреннего понимания того, что произошло!).

Этот человек ни разу не пришел ни на одно наше собрание, на которых мы взволнованно говорили о нем. Все это вместе взятое заставляет нас быть единодушными – то есть не только исключить его из Союза, но просить правительство сделать так, чтобы этот человек не носил высокого звания советского гражданина (Там же. С. 169–170).

Владимир Солоухин: Сейчас идет разговор – поскольку он является внутренним эмигрантом, то не следует ли ему стать на самом деле эмигрантом? В связи с этим мне вспомнилась такая аналогия. Когда наша партия критиковала ревизионистскую политику Югославии, то были разговоры – а вдруг она окончательно шатнется и уйдет в тот лагерь. И мудрый Мао Цзе-дун в устном выступлении сказал, что этого никогда не будет потому, что американцам нужно, чтобы она была в нашем лагере.

И вот Пастернак, когда станет настоящим эмигрантом, – он там не будет нужен. И нам он не нужен, и о нем скоро забудут. Когда какая-нибудь американская миллионерша попадет в автомобильную катастрофу, то будут о ней шуметь, а Пастернака совершенно забудут. Вот тут и будет для него настоящая казнь. Он там ничего не сможет рассказать интересного, и через месяц его выбросят как съеденное яйцо, как выжатый лимон. И тогда это будет настоящая казнь за предательство, которое он совершил[363] (Горизонт. 1988. № 9. С. 60–61).

Сергей Баруздин: Есть хорошая русская пословица: «Собачьего нрава не изменишь». Мне кажется, что самое правильное – убраться Пастернаку из нашей страны поскорее (Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 171).

Зал аплодирует.

Леонид Мартынов: Товарищи, я вижу, что у нас, здесь присутствующих, не расходятся мнения в оценке поведения Пастернака. Все мы хотели помочь Пастернаку выбраться из этой так называемой башни из слоновой кости, но он сам не захотел из этой башни на свежий воздух настоящей действительности, а захотел в клоаку. <…>

Так пусть Пастернак останется со злопыхателями, которые льстят ему премией, а передовое человечество есть и будет с нами[364] (Горизонт. 1988. № 9. С. 61–62).

Зал аплодирует.

Борис Полевой: Горячая война, которая отшумела, знала своих предателей. Был такой генерал Власов, который вместе со своими приближенными людьми перешел в стан наших врагов, воевал против нас и как предатель закончил свою отвратительную жизнь. Холодная война тоже знает своих предателей, и Пастернак, по существу, на мой взгляд, это литературный Власов, это человек, который, живя с нами, питаясь нашим советским хлебом, получая на жизнь в наших советских издательствах, пользуясь всеми благами советского гражданина, изменил нам, перешел в тот лагерь и воюет в том лагере. Генерала Власова советский суд расстрелял (С места: «Повесил!»), и весь народ одобрил это дело, потому что, как тут правильно говорилось, – худую траву из поля вон. Я думаю, что изменника в холодной войне тоже должна постигнуть соответствующая и самая большая из всех возможных кар. Мы должны от имени советской общественности сказать ему: «Вон из нашей страны, господин Пастернак. Мы не хотим дышать с вами одним воздухом» (Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 172).

Зал аплодирует.

Прекращая прения, С. С. Смирнов сообщил, что о своем желании выступить заявили также Евгений Долматовский, Сергей Васильев, Михаил Луконин, Галина Серебрякова, Павел Богданов, Павел Арский, Павел Лукницкий, Семен Сорин, Вера Инбер, Нина Амегова, Владимир Дудинцев, Раиса Азарх, Давид Кугультинов (от имени слушателей Высших литературных курсов).

В единогласно принятой резолюции[365], которую зачитал Николай Лесючевский, сказано:

Что делать Пастернаку в пределах Советской страны? Кому он нужен, чьи мысли он выражает? Не следует ли этому внутреннему эмигранту стать эмигрантом действительным?

Пусть незавидная судьба эмигранта-космополита, предавшего интересы Родины, будет ему уделом!

Собрание обращается к правительству с просьбой о лишении предателя Б. Пастернака советского гражданства (Литературная газета, 1 ноября. С. 3).

В ялтинской «Курортной газете» сообщение о том, что 30 октября редакцию посетили В. Б. Шкловский, И. Л. Сельвинский, заведующий отделом художественной литературы в издательстве «Советская Россия» Б. А. Дьяков и заместитель главного редактора журнала «Москва» Б. С. Евгеньев, приехавшие в Дом творчества имени А. П. Чехова. «Состоялась дружеская беседа с журналистами и ялтинскими писателями, присутствовавшими на встрече». Гости рассказали о своей работе и о своих планах.

Выступившие литераторы присоединились ко всей советской писательской общественности и разделили ее гневное возмущение предательским поведением Б. Пастернака, опубликовавшего в буржуазных странах свое художественно убогое, злобное, исполненное ненависти к социализму антисоветское произведение «Доктор Живаго».

– Пастернак всегда одним глазом смотрел на Запад, – сказал И. Л. Сельвинский, – был далек от коллектива советских писателей и совершил подлое предательство.

<…>

– Пастернак выслушивал критику своего «Доктора Живаго», говорил, что она «похожа на правду», и тут же отвергал ее, – сказал В. Б. Шкловский. – Книга его не только антисоветская, она выдает также полную неосведомленность автора в существе советской жизни, в том, куда идет развитие нашего государства. Отрыв от писательского коллектива, от советского народа привел Пастернака в лагерь оголтелой империалистической реакции, на подачки которой он польстился[366] (31 октября. С. 4).

Ноябрь

1 ноября. В «Литературной газете» целая полоса «Гнев о возмущение. Советские люди осуждают действия Б. Пастернака» (с. 3) сверстана из откликов на награждение Бориса Пастернака Нобелевской премией[367].

Среди выражающих «гнев и презрение» – старший машинист экскаватора Филипп Васильцов из Сталинграда:

Нет, я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше.

Ему вторит нефтяник Расим Касимов из Баку:

Меня как рядового советского читателя глубоко возмутило политическое и моральное падение Б. Пастернака. Его поведение несовместимо с высоким званием советского писателя и гражданина. Таким, как он, нет и не может быть места среди советских литераторов!

Всецело поддерживают решение об исключении Б. Пастернака из Союза писателей и студенты Литературного института А. Стрыгин, В. Герасимов, Н. Некрасов, Д. Блынский, В. Фирсов, Н. Сергованцев, В. Титаренко и другие (всего 130 подписей)[368].

Свой голос к этому хору прибавляет и Николай Рыленков в заметке «Вызов всем честным людям», где сказано:

Своим романом Пастернак оскорбил великий народ, народ, совершивший величайшую революцию, сумевший ценой невероятных усилий, лишений и жертв отстоять свои завоевания и выйти на широкую дорогу невиданного доселе переустройства всей своей жизни на основах разума и справедливости; народ, бессмертным подвигам которого дивятся даже враги. <…>

Мы верим, что мировая писательская общественность поймет наше возмущение антигражданским, антинародным поведением Пастернака, которому были даны все возможности занять свое место среди строителей новой культуры.

Королева Бельгии Елизавета направляет в посольство СССР в Бельгии письмо на имя К. Е. Ворошилова, где выражена тревога за судьбу Бориса Пастернака:

Не могли ли бы Вы с Вашим большим моральным авторитетом умиротворить этот конфликт и положить конец этому печальному и неприятному инциденту?

Этим будет отнята почва для клеветы («А за мною шум погони…». С. 211).

Президиум ЦК КПСС только 19 ноября поручил послу СССР в Бельгии посетить королеву Елизавету и передать ей,

что распространяемые на Западе версии о том, будто бы Пастернак испытывает какие-то материальные затруднения и что ему якобы отказано в выезде за границу, ни на чем не основаны (Там же. С. 217).

В Театре-студии «Современник» премьера спектакля «Продолжение легенды» по повести Анатолия Кузнецова. Режиссеры – Олег Ефремов, Маргарита Микаэлян.

2 ноября. В «Правде» подписанное Б. Пастернаком письмо Н. С. Хрущеву, датированное 31 октября:

Уважаемый Никита Сергеевич,

Я обращаюсь к Вам лично, ЦК КПСС и Советскому Правительству.

Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство «не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР».

Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой.

Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.

Осознав это, я поставил в известность Шведскую Академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии.

Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры.

Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен.

Б. Пастернак[369] (с. 2).

Эта публикация сопровождена Заявлением ТАСС[370], где сказано:

В связи с публикуемым сегодня в печати письмом Б. Л. Пастернака товарищу Н. С. Хрущеву ТАСС уполномочен заявить, что со стороны советских государственных органов не будет никаких препятствий, если Б. Л. Пастернак выразит желание выехать за границу для получения присужденной ему премии. Распространяемые буржуазной прессой версии о том, что будто бы Б. Л. Пастернаку отказано в праве выезда за границу, являются грубым вымыслом.

Как стало известно, Б. Л. Пастернак до настоящего времени не обращался ни в какие советские государственные органы с просьбой о получении визы для выезда за границу и что со стороны этих органов не было и не будет впредь возражений против выдачи ему выездной визы.

В случае, если Б. Л. Пастернак пожелает совсем выехать из Советского Союза, общественный строй и народ которого он оклеветал в своем антисоветском сочинении «Доктор Живаго», то официальные органы не будут чинить ему в этом никаких препятствий. Ему будет предоставлена возможность выехать за пределы Советского Союза и лично испытать все «прелести капиталистического рая» (Там же).

3 ноября. В Союз писателей СССР принят Юрий Казаков.

В Дрездене открылась выставка произведений искусства, спасенных Советской Армией и переданных советским правительством ГДР.

4 ноября. На экраны страны выходит фильм «Поэма о море», снятый по сценарию Александра Довженко его вдовой Юлией Солнцевой.

5 ноября. В Государственном издательстве художественной литературы под общей редакцией Алексея Суркова вышла книга Анны Ахматовой «Стихотворения»[371] (132 с.; тираж 25 000 экз.).

Как сказано в «Записных книжках» А. Ахматовой, «по словам продавцов, она была распродана в несколько минут. [Рецензий о ней не было]» (Записные книжки Анны Ахматовой. С. 29).

Коммунисты партийной организации Центрального музея В. И. Ленина во главе с Л. А. Фотиевой доносят секретарю ЦК КПСС Е. А. Фурцевой о «недопустимом искажении образа Ленина в некоторых произведениях драматургии и киноискусства». Так, содержание пьесы Николая Погодина «Третья патетическая»

вызывает возмущение безответственным отношением драматурга Н. Погодина к такой важной для советского человека теме, как образ великого Ленина. <…>

В пьесе же Н. Погодина в уста Ленина вложены чуждые ему слова. <…>

Совершенно излишни рассуждения Ленина о своей смерти и о том, добрый он или недобрый. <…>

В пьесе приводится немало двусмысленных выражений, песня пошлого содержания и некоторые реплики действующих лиц, которые вызывают отвращение. Например:

Настя: «Ипполит! Он ведь женщину ниже декольте и вообразить боится…» <…>

Мы просим Центральный Комитет КПСС установить такой порядок, при котором все пьесы и сценарии о Ленине предварительно обсуждались бы партийной общественностью (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 129, 130, 131, 132).

Тем не менее, в следующем 1959 году драматической трилогии Погодина, куда после, разумеется, цензурной правки вошла и «Третья патетическая», будет присуждена Ленинская премия.

6 ноября. В «Правде» письмо в редакцию Б. Л. Пастернака, в котором, в частности, сказано:

У меня никогда не было намерений принести вред своему государству и своему народу.

Редакция «Нового мира» предупредила меня о том, что роман может быть понят читателями как произведение, направленное против Октябрьской революции и основ советского строя. Я этого не осознавал, о чем сейчас сожалею. <…>

В продолжении этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно. Я хочу еще раз подчеркнуть, что все мои действия совершаются добровольно. Люди, близко со мною знакомые, хорошо знают, что ничто на свете не может заставить меня покривить душой или поступить против своей совести. Так было и на этот раз. Излишне уверять, что никто ничего у меня не вынуждал и что это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и мое собственное будущее, с гордостью за время, в которое живу, и за людей, которые меня окружают.

Я верю, что найду в себе силы восстановить свое доброе имя и подорванное доверие товарищей (с. 4).

По сообщению Ольги Ивинской, «проект письма в „Правду“» был написан Борисом Пастернаком, затем отредактирован ею с заведующим Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарповым («Это была работа завзятых фальсификаторов. Мы брали отдельные фразы Б. Л., написанные или сказанные им в разное время и по разному поводу, соединяли их вместе. Вырванные из контекста, они не отражали общего хода мысли Б. Л. Белое становилось черным»). И только тогда «Б. Л., совершив над собой непоправимое насилие, подписал это второе письмо» (О. Ивинская. В плену времени. С. 327).

Письмо это, – 8 ноября занесла в дневник Лидия Чуковская, – продиктовано страхом… На Западе его ждут две младшие сестры, миллион золотых рублей, всемирная слава, но он не в силах «превозмочь обожанье» и расстаться с Россией, где его оплевывают и топчут… Страх благородный – не за себя, за судьбы близких – страх высокий, но все-таки страх, и потому читать это письмо тяжело (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 332).

11 ноября. На общем собрании писателей Москвы отмечены успехи литераторов столицы и задачи, встающие перед ними.

Писатели, – говорил председательствующий на собрании С. С. Смирнов, – отвечают делом на призыв партии быть ближе к жизни. Романы Г. Николаевой «Битва в пути», В. Кочетова «Братья Ершовы», Ф. Панферова «Раздумье», А. Коптяевой «Дерзание» – замечательное доказательство этого. Вскоре будут опубликованы новые произведения о сегодняшнем дне М. Бубеннова, Н. Вирты, Ал. Кожевникова и других.

«При каждом выпаде за рубежом на советскую литературу в нашей печати должны появляться ответные статьи», – заявил Н. Грибачев.

О необходимости объединения писательских рядов говорил на собрании А. Штейн.

Мы едины в своих идейных взглядах, – сказал он, – и это убедительно показало наше единодушное гневное осуждение антипатриотической деятельности Б. Пастернака (В. Ильин. Накануне первого учредительного // Литературная газета, 13 ноября. С. 1).

14 ноября. В Ленинградском театре драмы имени А. С. Пушкина премьера спектакля «Бег» по пьесе Михаила Булгакова. Постановщик Леонид Вивьен.

26 ноября. Александр Твардовский, рассмотрев повесть Константина Паустовского «Время больших ожиданий», предложенную для публикации в «Новом мире», заявил в письме к автору о необходимости сокращения «апологетического рассказа о Бабеле, который, поверьте, не является для всех тем „божеством“, каким он был для литературного кружка одесситов» (А. Твардовский. Т. 6. С. 94).

В ответном письме А. Твардовскому и А. Дементьеву от 7 декабря К. Паустовский потребовал срочно вернуть рукопись, заявив:

Что касается Бабеля, то я считал, считаю и буду считать его очень талантливым писателем и обнажаю голову перед жестокой и бессмысленной его гибелью, как равно и перед гибелью многих других прекрасных наших писателей и поэтов, независимо от их национальности. <…> Если редакция «Нового мира» думает иначе, то это дело ее совести (К. Паустовский. Т. 9. С. 351–353)[372].

28 ноября. Из письма Бориса Пастернака Жаклин де Пруайар:

Надеюсь, что Вы получили мою открытку, касающуюся 10 декабря в Сток<гольме>[373]. Не подумав о вашей нечеловеческой занятости и нехватке времени, я предлагал вам воспользоваться вашей прежней доверенностью, написанной до грозных событий, до скандала. Я представлял себе, как вы, может быть, отправитесь в Ст<окгольм> и не по моему поручению, а в соответствии с Вашими собственными правами, примете вместо меня свободное участие в церемонии выдачи премии и по-своему скажете ответную речь, обращенную к королю. Но возможность этого, насколько я понимаю, прошла (Б. Пастернак. Т. 10. С. 405–406).

Принято постановление ЦК КПСС «О мерах по прекращению паломничества к так называемым „святым местам“».

Ноябрь-декабрь. По распоряжению Совета по делам Русской Православной Церкви произведена массовая чистка церковных библиотек, в которых, согласно постановлению ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 года «О религиозных объединениях», могут находиться только книги, необходимые для отправления культа.

Для того чтобы ограничить поступление новых изданий из‐за рубежа, принята «Инструкция о порядке пропуска в СССР религиозной литературы и предметов религиозного культа».

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11) стихотворения Андрея Вознесенского «Ленин» и «На открытие Куйбышевской ГЭС имени Ленина» («Мы противники тусклого…»). В «Дружбе народов» (№ 11) первая публикация стихов Олега Чухонцева («Худо это иль здорово…»).

Декабрь

2 декабря. Герд Руге в письме Курту Вольфу рассказывает о двух своих встречах с Борисом Пастернаком в Переделкине. О второй:

Он был в хорошем настроении и передавал слухи о том, что Союз писателей хочет восстановить его членство при условии, что он покается. Но на это он никогда не пойдет, считая, что Союз писателей должен извиниться перед ним. Он решительно отказывался высказываться против западных интерпретаций «Живаго». «Нет, я этого не сделаю. Я не хочу подлизываться к своему правительству» (Борис Пастернак: Переписка с американским издателем «Доктора Живаго». С. 154).

3 декабря. В Алуште умер Сергей Николаевич Сергеев-Ценский (род. в 1875).

Из письма Марии Юдиной Роману Матсову:

– Борис Леонидович – герой, сохраняет полное спокойствие, присутствие духа и работает.

Я ездила за это время к нему дважды. Весь культурный мир нашей планеты (и нашей patrie тоже) с ним! Иначе и быть не может (М. Юдина. Жизнь полна Смысла. С. 409).

Из докладной записки и. о. заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. М. Ярустовского и инструктора этого отдела Е. Ф. Трущенко:

Отдел культуры ЦК КПСС считает непродуманным предложение редакции «Литературной газеты» о направлении писателя Солоухина В. А. в самостоятельную поездку во Вьетнам, Лаос, Камбоджу в качестве специального корреспондента газеты. Тов. Солоухин не владеет ни одним иностранным языком, и его поездка не может дать желаемого эффекта. К тому же этот писатель не проявляет сдержанности в выпивке.

Просим разрешения сообщить об этом мнении редактору «Литературной газеты» и в Комиссию по выездам за границу, куда направлено ходатайство редакции (цит. по: В. Огрызко. Владимир Солоухин // Москва. 2016. № 6. С. 164).

С этим мнением согласились сразу пять секретарей ЦК КПСС: Е. А. Фурцева, П. Н. Поспелов, Н. А. Мухитдинов, М. А. Суслов и О. В. Куусинен. В итоге Солоухина попридержали[374].

7 декабря. Из письма Василия Аксенова Евгении Гинзбург:

В День поэзии ходили с Кирой по книжным магазинам. Впечатление самое негативное. День этот проходил в атмосфере невероятной скуки и казенщины. Публика тихо стояла в очереди за автографами, так же, как стоят за яйцами. Организаторы даже не удосужились сообщить, кто где выступает. Мне очень хотелось поглядеть и, может быть, поговорить с Мартыновым, но только к концу дня узнали, что он выступает где-то у черта на куличках (В. Аксенов. «Ловите голубиную почту…». С. 92).

7–13 декабря. Первый учредительный съезд Союза писателей РСФСР. С докладом «Литература и наша современность» выступил Леонид Соболев. С приветствием от Бюро ЦК КПСС по РСФСР к делегатам обратился кандидат в члены Президиума, секретарь ЦК КПСС П. Н. Поспелов.

В отчете о том, как проходил съезд, руководители Отдела науки, школ и культуры Бюро ЦК КПСС по РСФСР особо выделили выступление Сергея Голубова, который, возвращаясь к недавней истории с Борисом Пастернаком, сказал:

Мы нашли нужным реагировать на поведение этого человека исключением его из нашей среды. Но принятием нами такой санкции мало что изменилось в существе дела. Существо дела резко бы изменилось только в том случае, если бы мы могли противопоставить клеветническому роману Пастернака позитивное, подлинно художественное, подлинно историческое произведение, сильное, популярное, способное опрокинуть навзничь «Доктора Живаго» с его злыми измышлениями и клеветой.

Но такого произведения у нас нет. И мы как будто бы даже и не очень-то хотим, чтобы оно было.

…Цветы на асфальте не растут, а петрушка кое-как пробивается в виде хотя бы «Доктора Живаго» (цит. по: В. Огрызко. Так захотели партия и российские литераторы. С. 11).

Отмечено в этом отчете и то, что

ряд известных писателей на съезде не выступили: А. Твардовский, Л. Леонов, М. Шолохов, В. Катаев, Б. Полевой, В. Панова, Д. Гранин, Г. Николаева, В. Овечкин (Там же).

На первом пленуме СП РСФСР председателем правления избран Леонид Соболев[375]. Главным редактором газеты «Литература и жизнь» утвержден Виктор Полторацкий.

20 декабря. Умер Федор Васильевич Гладков (род. в 1883).

В Москве на Лубянской площади, названной именем Дзержинского после его смерти (1926), установлен памятник Ф. Э. Дзержинскому скульптора Евгения Вучетича.

22 августа 1991 года, после неудачной попытки ГКЧП отстранить от власти М. С. Горбачева, памятник демонтирован по постановлению Моссовета и перенесен в Парк Искусств за ЦДХ.

25 декабря. Сессия Верховного Совета СССР принимает закон «Основы уголовного права Союза ССР и союзных республик».

В этом документе, – как указывают Виктор Бердинских и Владимир Веремьев, – исчезли основополагающие статьи уголовного законодательства прежних кодексов и такие понятия, как «враг народа» и «контрреволюционные преступления». Кроме того, возраст, с которого можно привлекать к уголовной ответственности, был увеличен с 14 до 16 лет. Насилие и пытки не могли более применяться, чтобы добиться признания. Обвиняемый должен был непременно сам присутствовать на судебном разбирательстве, защищаемый адвокатом, предварительно ознакомившимся с его делом. Судебное слушание, за особым исключением, должно быть открытым (В. Бердинских, В. Веремьев. С. 120).

26 декабря. В Манеже открывается Выставка произведений изобразительного искусства социалистических стран, где в экспозиции польского отдела советские зрители могли увидеть и абстрактные картины.

27 декабря. Премьерой сатирического обозрения «Мы строим дом» открывается Эстрадный театр-студия МГУ, впоследствии приобретший название «Наш дом».

28 декабря. В Париже умер Николай Авдеевич Оцуп (род. в 1894).

30 декабря 1958 – 8 февраля 1959. В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина выставка произведений Альбера Марке.

2 марта – 15 апреля 1959 года выставка Марке пройдет и в Эрмитаже.

В Сан-Франциско выставка советского искусства, организованная ВОКСом. Среди участников Лев Кропивницкий.

Декабрь. Издательство Мичиганского университета осуществляет второе русское издание романа «Доктор Живаго».

Официально объявлено о создании Театра-студии «Современник» под руководством Олега Ефремова.

В Ленинградском Театре комедии премьера спектакля «Ревизор» по пьесе Н. В. Гоголя. Художник и постановщик Николай Акимов.

Журналы в декабре

В «Новом мире» (№ 12) «Два стихотворения» Николая Заболоцкого: «Закат» и «Не позволяй душе лениться…».

События года

Продолжается политика закрытия православных храмов – снята с регистрации 91 церковная община.

В издательстве «Искусство» тиражом 10 000 экземпляров выходит в свет первый выпуск серии «Архитектурно-художественные памятники городов СССР» (популярная «белая серия»), посвященный памятникам Владимира, Боголюбова, Суздаля и Юрьева-Польского. Автор – Николай Николаевич Воронин, археолог, специалист по древнерусской архитектуре, в 1965 году удостоенный Ленинской премии за 2-томный труд «Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков».

В Союз писателей СССР приняты Виктор Астафьев, Юрий Казаков (рекомендации Веры Пановой и Константина Паустовского), Лев Копелев (рекомендации Евгении Книпович, Александра Марьямова и Афанасия Салынского; исключен в 1977), Давид Самойлов.

Трубачом Всеволодом Королевым и кларнетистом Александром Усыскиным создан Ленинградский диксиленд, игравший танцевальную музыку 30–50‐х годов. Начиная с 1960‐х годов ансамбль выступал на международных фестивалях.

В Мюнхене начинает выходить литературно-художественный и общественно-политический альманах «Мосты». Издатель – ЦОПЭ (Центральное объединение политических эмигрантов из СССР), главный редактор – Ю. А. Письменный. Вышло всего 15 номеров альманаха: первые 10 номеров – в Мюнхене; после ликвидации ЦОПЭ еще два номера были выпущены под грифом «Товарищества зарубежных писателей», а последние три номера (1968–1970) издал в США переехавший туда редактор альманаха Геннадий Андреев (Г. А. Хомяков). Основу номеров составляют архивные публикации (Н. Бердяев, И. Бунин, О. Мандельштам, А. Ремизов и др.) и произведения писателей-эмигрантов (Г. Адамович, Н. Берберова, Ю. Терапиано, Б. Филиппов и др.).

Книги в СССР

Анна Ахматова. Стихотворения (М.: ГИХЛ); Анатолий Гладилин. Хроника времен Виктора Подгурского, составленная из дневников, летописей, исторических событий и воспоминаний современников (М.: Сов. писатель); Иван Ефремов. Туманность Андромеды: Научно-фантастический роман (М.: Молодая гвардия)[376]; Юрий Лотман. Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно-общественная борьба его времени (Тарту: [б. и.]); Владимир Луговской. Середина века: Книга поэм / Предисловие Михаила Луконина (М.: Сов. писатель), Синяя весна: Стихи (М.: ГИХЛ); Ксения Некрасова. А земля наша прекрасна!: Стихи (М.: Сов. писатель); Борис Пастернак. Стихи о Грузии. Грузинские поэты: Избранные переводы / Составитель Гарегин Бебутов (Тбилиси: Заря Востока); Андрей Платонов. Избранные рассказы / Вступительная статья Федора Левина (М.: Советский писатель); Эрих Мария Ремарк. Три товарища: [Роман] / Перевод Исаака Шрайбера, Л. Яковенко (Льва Копелева), предисловие Льва Копелева (М.: ГИХЛ); Давид Самойлов. Ближние страны: Стихи (М.: Сов. писатель); Владимир Соколов. Трава под снегом: Стихи (М.: Сов. писатель); Владимир Солоухин. Владимирские проселки (М.: ГИХЛ; Молодая гвардия); Александр Твардовский. За далью – даль. Из путевого дневника: [Стихи] (М.: Сов. писатель).

Книги за рубежом

Роман Гуль. Скиф в Европе: Бакунин и Николай I: Роман (Нью-Йорк: Мост); Владимир Жабинский. Просветы: Заметки о советской литературе 1956–57 г. (Мюнхен: ЦОПЭ); Георгий Иванов. 1943–1958. Стихи / Вступительная статья Романа Гуля (Нью-Йорк: Издание «Нового журнала»); Борис Нарциссов. Стихи (Нью-Йорк).

Фильмы года – 10 из 103

«Город зажигает огни» (режиссер Владимир Венгеров), «Два Федора» (режиссер Марлен Хуциев), «Дело «пестрых» (режиссер Николай Досталь), «Добровольцы» (режиссер Юрий Егоров), «Дорогой мой человек» (режиссер Иосиф Хейфиц), «Жизнь прошла мимо» (режиссер Владимир Басов), «Иван Бровкин на целине» (режиссер Иван Лукинский), «Идиот» (режиссер Иван Пырьев), «Поэма о море» (режиссер Юлия Солнцева)[377], «Тихий Дон» (режиссер Сергей Герасимов).

Победителями в прокате стали фильмы «ЧП. Чрезвычайное происшествие» (47,4 млн зрителей), «Над Тиссой» (45,7 млн зрителей), «Девушка без адреса» (35,4 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Из магаданской тюрьмы освобожден писатель Аркадий Добровольский, арестованный 4 сентября 1957 года по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде.

Освобожден и реабилитирован редактор Владимир Барков;

реабилитированы литераторы Константин Бархин (посмертно), Авенир Вадбольский (посмертно), Георгий Горбачев (посмертно), Георгий Демидов, Леонид Завадовский (посмертно), Вильгельм Зоргенфрей (посмертно), критик Анатолий Камегулов (посмертно), Георгий Куклин (посмертно), Ананий Лебедь (посмертно), Александр Мещерский (посмертно), Исаак Нусинов (посмертно), Григорий Померанц, Алексей Солонович (посмертно), Адриан Топоров, Сергей Урнис (посмертно), Павел Флоренский (посмертно)[378], Валериан Чудовский (посмертно), Юрий Юркун (Йозас Юркунас) (посмертно);

режиссер Наталья Сац, артисты Мария Капнист, Мария Лейко (посмертно);

художники Михаил Бойчук (посмертно), Алексей Вощакин (посмертно), Сергей Кораблев (посмертно), Виктор-Альбин Коскела (посмертно), Бронислав Малаховский (посмертно), Ефим Минин (посмертно), Алексей Мухатаев (посмертно), Алексей Нитраи (посмертно), Иван Падалка (посмертно), Игорь Панов (посмертно), Яков Рабинович (посмертно), Елена Сафонова, Василий Седяр (посмертно), Роман Семашкевич (посмертно), Михаил Соколов (посмертно), Иван Суханов (посмертно), Лео Тайпале (посмертно), Артур Талент (посмертно), Елена Токай, Сергей Федоров, Елизавета Фрицше (посмертно), Нажмил Цыбенов (посмертно), Исаак Швейцер (посмертно), Сергей Щеглов (посмертно), Борис Эрбштейн, Николай Яневич (посмертно).

1959

Январь

3 января. Во МХАТе премьера спектакля «Третья, патетическая» по пьесе Николая Погодина. Режиссер В. Богомолов, постановка А. Карева и М. Кедрова, в роли Ленина Б. Смирнов.

В этом же году пьеса будет поставлена в театрах Благовещенска, Воронежа, Златоуста, Иркутска, Казани, Кирова, Комсомольска-на-Амуре, Куйбышева, Минска, Мурманска, Одессы, Орла, Риги, Рязани, Севастополя, Сталино, Сталинска, Уральска, Харькова, Чернигова, Читы. В этом же году она (в составе драматической трилогии Погодина) будет удостоена Ленинской премии.

7 января. Умер Борис Андреевич Лавренев (род. в 1891).

В «Московском комсомольце» дебютная публикация стихов Игоря Волгина.

В «Литературе и жизни» статья В. Воронцова, работавшего тогда помощником М. А. Суслова, и его соавтора А. Колоскова «Новое и старое о Маяковском» с чрезвычайно резкой критикой 65 тома серии «Литературное наследство», изданного в 1958 году. Авторов статьи возмутила публикация частных писем Маяковского к Лиле Брик, которые, по их мнению, искажают облик поэта и принижают его значение как глашатая революции.

9 января. Секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову поступает письмо сестры Маяковского Людмилы Владимировны. По ее словам, в 65 томе «Литературного наследства»

сконцентрированы все материалы, снижающие образ Маяковского, внушающие недоверие к нему. Для этого авторы сборника использовали все: неправленые стенограммы, буржуазную прессу, даже реплики с мест. <…>

Особенно возмутило меня и очень многих других людей опубликование писем брата к Л. Брик. Письма эти оказались сугубо личными – интимными, в которых почти нет литературных и общественных сведений, а предисловие фальшиво и нескромно. Автор предисловия Л. Ю. Брик.

Л. Брик, замкнутая в своем кругу, не учла, какой резонанс может получиться у современных читателей, воспитанных на коммунистической морали, от публикации этих писем. Вместо признания и умиления перед ней, как она рассчитывала, – естественное возмущение. <…> Брат мой, человек совершенно другой среды, другого воспитания, другой жизни, попал в чужую среду, которая, кроме боли и несчастья, ничего не дала ни ему, ни нашей семье. Загубили хорошего, талантливого человека, а теперь продолжают чернить его честное имя борца за коммунизм. И ЦК партии не раз ограждал поэта Маяковского от травли и нападок, и я надеюсь и сейчас на его защиту, тем более Издательство Академии собирается выпустить второй том (Идеологические комиссии ЦК КПСС. С. 142–143).

Донесения аналогичного содержания пришли в ЦК КПСС также от министра культуры СССР Н. Михайлова (5 марта), журналиста-международника Ю. Жукова (27 февраля) и писателя Ф. Панферова (20 января), который, в частности, заявил:

Всю эту галиматью состряпали такие молодчики, как Катанян, Пицкель, Розенблюм, Февральский под редакцией Виноградова, Зильберштейна, Макашина и Храпченко.

Видимо, правильно народ утверждает, что порой и на крупное здоровое тело лепятся паразиты. В данном случае паразиты налепились на образ Владимира Маяковского… и удивительно, что это делается под маркой Академии наук СССР (Там же. С. 143).

Протоколом № 200 заседания Президиума ЦК КПСС утверждено положение о КГБ и его органах. Там сказано:

Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органы на местах являются политическими органами, осуществляющими мероприятия Центрального Комитета партии и Правительства по защите социалистического государства от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов, а также по охране государственных границ СССР.

Они призваны бдительно следить за тайными происками врагов Советской страны, разоблачать их замыслы, пресекать преступную деятельность империалистических разведок против Советского государства…

Комитет государственной безопасности работает под непосредственным руководством и контролем Центрального Комитета КПСС.

Руководящие работники органов государственной безопасности, входящие в номенклатуру ЦК КПСС, утверждаются в должности Центральным Комитетом КПСС.

Работники, входящие в номенклатуру местных партийных органов, утверждаются в должности соответственно ЦК компартий союзных республик, крайкомами и обкомами КПСС.

Перемещение работника с одной должности на другую, состоящего в номенклатуре ЦК КПСС или местных партийных органов, может быть произведено только после решения ЦК КПСС или местных партийных органов (цит. по: Л. Млечин. Шелепин. С. 156–157).

10 января. В «Литературной газете» поэма Андрея Вознесенского «Мастера».

Познакомился я с Владимиром Алексеевичем Солоухиным, когда на заре туманной юности читал свою первую поэму «Мастера», – вспоминает А. Вознесенский. – Среди гостей на диване сидел могутный, погруженный в себя человек с откинутой назад почти по плечи пшеничной копной, округлым ситным лицом, излучающим обаятельный и цепкий свет. <…>

«Приносите в газету. Опубликуем», – обронил он, налегая по-владимирски на «о». Он был членом редколлегии «Литературной газеты» и оказался человеком слова и самостоятельного мышления (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 296).

Сначала был Вознесенский, – прочерчивает генеалогию «молодой поэзии» 60‐х Виктор Соснора. – Его поэма «Мастера», напечатанная чудом в «Литературной газете», была как удар бомбы по всей советской поэтике. Соответственно, как штыки, встали громоотводы, миллионы штук – от «серых кардиналов» до «трудящихся», – все обрушилось на него. Я уж не говорю о поэтах, эти, как всегда, шли в теневом авангарде, создавая вокруг «Мастеров» истерику (Звезда. 1998. № 7. С. 114).

16 января. В ответ на предложение Д. А. Поликарпова покаяться, чтобы быть восстановленным в СП СССР, Б. Пастернак пишет:

Вы мне напомнили, что дело примирения с Союзом Вы выделили и, как условие существования, возложили на меня. О, зачем же я должен это помнить, зачем должен я быть воплощением благородства и верности честному слову среди сплошной двойственности и притворства? Я тоже забыл это. И мне казалось и продолжает казаться, что для восстановления меня в Союзе достаточно последних слов во втором моем письме[379]. Я вообще, по глупости, ожидал знаков широты и великодушия в ответ на эти письма (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 414–415).

Эту же позицию Пастернак подтвердил и в письме Т. и Н. Табидзе от 19 марта:

От меня требуется просьба об обратном принятии в ССП, неизбежно заключающая отречение от моей книги. А этого никогда не будет. Эта книга во всем мире, как все чаще и чаще слышится, стоит после Библии на втором месте (Там же. С. 445).

Как рассказывает в своих воспоминаниях жена Станислава Нейгауза (сына З. Н. Пастернак от первого брака) Галина Нейгауз,

В конце 1959 года[380] к Пастернаку приехал представитель из Союза писателей с предложением написать заявление о принятии его в члены Союза. Борис Леонидович категорически отказался, сказав, что он не хочет находиться в их обществе, – для него важно только то, что он член Литфонда и у него не отберут дачу, где он может работать. Рассказывая нам об этом разговоре за ужином, Борис Леонидович с грустью сказал: «Как они все себя показали в тот период, а теперь думают, что все можно забыть» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 564–565).

25–27 января. Из письма Аркадия Белинкова Генриху Эльштейну:

В 1959 году можно писать книги, которые стоят того, чтобы их писать. <…> Я живу с твердым литературоведческим и физиологическим убеждением, что пришло время решительных, резких, недовольных и остро профессиональных книг (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 138).

26 января. Борис Пастернак пишет письмо Н. С. Хрущеву, где сказано:

В дни потрясений, когда я обращался к Вам за защитой, я понимал, что должен чем-то поплатиться, что в возмездие за совершившееся я должен понести какой-то ощутимый, заслуженный ущерб. Я мысленно расстался со своей самостоятельной деятельностью, я примирился с сознанием, что ничего из написанного мною самим никогда больше не будет переиздано и останется неизвестным молодежи. Это для писателя большая жертва. Я пошел на нее.

Но благодаря знанию языков я не только писатель, но еще и переводчик. Я не думал, что эта полуремесленная деятельность, ничего общего не имеющая с кругом личных воззрений и служащая мне средством заработка, будет мне закрыта. Надо просто желать мне зла, чтобы лишить меня и этой безобидной, безвредной работы. <…>

Достаточно одного Вашего недвусмысленного распоряжения, если Вы пожелаете его сделать, чтобы Ваши исполнители сами восстановили все подробности, не отягощая ими Вашего внимания, и чтобы все изменилось. По последствиям я догадаюсь о Вашем решении, они мне будут ответом.

Если же они не последуют, даю Вам честное слово, я без чувства личной горечи и обиды приму судьбу и расстанусь с лишними надеждами, как с ненужным заблуждением (Б. Пастернак. Т. 10. С. 418–419).

Это письмо не было отослано и осталось в бумагах О. В. Ивинской.

27 января. Открывается внеочередной XXI съезд КПСС.

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был Пастернак. Он встревожен, что на 21‐м съезде опять начнут кампанию против него – и потребуют изгнать его из отечества. Он знает, что было заседание Идеологической комиссии.

Я сказал ему:

– Вы можете считать меня пошляком, но, ради бога, не ставьте себя в такое положение: я, Пастернак, с одной стороны, и Советская власть – с другой. Смиренно напишите длинное письмо, заявите о своих симпатиях к тому, что делает Советская власть для народа, о том, как вам дорога семилетка – и т. д.

– Нет, этого я не напишу. Я сообщу, что я готов быть только переводчиком и отказываюсь писать оригинальные стихи.

– А им какое до этого дело? Они ни в грош не ставят ни то, ни другое. Вам надо рассказать подробно о том, при каких обстоятельствах вы отдали свой роман за границу, осудить этот свой поступок.

– Ни за что. Скорее пойду на распятье (К. Чуковский. Т. 13. С. 282–283).

29 января. В Московском театре оперетты премьера оперетты Дмитрия Шостаковича «Москва-Черемушки» на либретто Владимира Масса и Михаила Червинского. В письме своему близкому другу Исааку Гликману, датированном 19 декабря 1958 года, Шостакович пишет:

Я аккуратно посещаю репетиции моей оперетты. Горю со стыда. Если ты думаешь приехать на премьеру, то советую тебе раздумать. Не стоит терять время для того, чтобы полюбоваться на мой позор. Скучно, бездарно, глупо. Вот все, что я могу тебе сказать по секрету (Письма к другу. С. 145).

Но вот мнение английского аранжировщика Джерарда Макберни, создавшего камерную версию оперетты, которая шла и в Москве, и в Чикаго:

Главное для художника – желание Свободы. Отсюда «прогулки» с классиками. Есть более хитрые пародии на массовые песни. Главная тема оперетты взята Шостаковичем из музыки к фильму «Златые горы» – любимому фильму Сталина. Известно, что Сталин сказал Шостаковичу, что хотел бы, чтобы композитор продолжал работать в направлении киномузыки. Это «направление» появилось в «Москве…», но, как все у Шостаковича, в карикатурном виде. Еще одна смешная пародия – на «Подмосковные вечера». От Ростроповича мы знаем, что для Шостаковича Соловьев-Седой всегда был объектом иронии и насмешек… Почти в каждом такте оперетты можно отыскать пародии, цитаты и шутки: как очень ясные и прямые, так и завуалированные, только «для своих»… ДД с Ростроповичем всегда хохотали над песней «Купите бублики…». Это ведь песня не о бубликах, а о проститутке. Шостакович, как шутку, включил потом напев этой песни во Второй виолончельный концерт для Ростроповича[381].

30 января. Борис Пастернак вручает корреспонденту «Daily Mail» Энтони Брауну, отправлявшемуся на следующий день в Париж, стихотворение «Нобелевская премия» с просьбой передать его Жаклин де Пруайяр.

Вот это стихотворение:

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду.

Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора —

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра.

Зам. заведующего отделом стран Америки МИДа В. А. Кузьмищев, сопровождавший уругвайского журналиста А. Этчепари на дачу Пастернака, сообщил в ЦК, что при встрече Пастернак сказал, что «ему страшно надоело принимать всяких иностранцев», и потом в течение всего его пребывания постоянно спрашивал, «не совершает ли он преступления, принимая иностранцев». Признаваясь, что не знает английского, на котором велась беседа с Брауном, Кузьмищев тем не менее с уверенностью отмечал: «Судя по тому, что Э. Браун несколько раз переспрашивал Пастернака об одном и том же, мне кажется, что он его плохо понимал (Пастернак по-английски говорит весьма примитивно)». Браун попросил у Пастернака фотографию с автографом, потом «Пастернак передал ему какое-то стихотворение „из старых“, – как выразился он, – для одного из своих друзей в Париже» («А за мною шум погони…». С. 241–242).

31 января. На XXI съезде КПСС с речью выступает Александр Твардовский, говоривший «о значительном месте, занимаемом нашей литературой в духовном обиходе советских людей»[382].

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) повесть Юрия Бондарева «Последние залпы» (окончание – № 2).

Февраль

6 февраля. Завершает свою работу XXI съезд КПСС, утвердивший семилетний план развития народного хозяйства СССР.

11 февраля. В газете «Daily Mail» в сопровождении тенденциозного политического комментария опубликовано стихотворение Бориса Пастернака «Нобелевская премия». Пастернак узнал об этом от корреспондента «Daily Express» Добсона, телеграмма которого была направлена в московскую контору агентства «Reuter» Управлением по охране военных и государственных тайн (Главлит):

Сегодня Борису Пастернаку исполнилось 69 лет. Я поздравил его с днем рождения на его занесенной снегом даче под Москвой. Однако я сожалею об этом, так как я огорчил Пастернака, сообщив ему, что в Лондоне опубликована одна из его поэм <стихотворение «Нобелевская премия»>, которую он никогда не собирался публиковать, ибо она могла бы нанести почти такой же сильный вред его отношениям со здешними коллегами, какой нанес ему роман «Доктор Живаго». С горечью Пастернак сказал мне: «Я отдал стихотворение навестившему меня молодому человеку, чтобы он передал его как личное послание моему другу в Париже. Я не давал разрешения на его публикацию. Да, прекрасный подарок вы преподнесли мне в день рождения» (цит. по: Е. Пастернак. Хроника прошедших лет // Знамя. 2008. № 12. С. 160).

В «Известиях» сообщение о том, что из работ, представленных на соискание Ленинской премии, для дальнейшего обсуждения отобраны роман М. Ауэзова «Путь Абая», роман С. Муканова «Школа жизни», роман Г. Николаевой «Битва в пути», трилогия о В. И. Ленине («Человек с ружьем», «Кремлевские куранты», «Третья Патетическая») Н. Погодина.

16 февраля. Председатель КГБ А. Н. Шелепин направляет в ЦК записку о «выявлении связей Б. Л. Пастернака с советскими и зарубежными гражданами»:

Докладываю, что органами госбезопасности выявлены следующие связи Пастернака из числа советских граждан: писатель Чуковский К. И., писатель Иванов В. В., музыкант Нейгауз Г. Г., народный артист СССР Ливанов Б. Н., поэт Вознесенский А., редактор Гослитиздата Банников Н. В., ранее работал в отделе печати МИДа СССР, переводчица Ивинская О. В., работает по договорам, является сожительницей Пастернака. <…> 8 февраля, в связи с днем рождения Пастернака, его навестили дочь композитора Скрябина, вдова композитора Прокофьева, пианист Рихтер с женой и жена народного артиста СССР Ливанова («А за мною шум погони…». С. 180).

18 февраля. Умер режиссер Андрей Михайлович Лобанов (род. в 1900).

Руководство Совета по делам Русской Православной Церкви принимает митрополита Крутицкого Николая по его просьбе.

Согласно записи беседы,

в раздраженном тоне, нервничая и возмущаясь, Николай заявил, что с осени 1958 г. началось наступление на церковь, равнозначное походу на церковь до войны 1941–1945 гг. (цит. по: М. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. С. 367–368).

В ЦК КПСС уходит подписанная А. Н. Шелепиным справка о взглядах Бориса Пастернака и истории публикации «Доктора Живаго». Там, в частности, говорится:

Как видно из агентурных материалов, Пастернак среди своих знакомых неоднократно высказывал антисоветские настроения, особенно по вопросам политики партии и Советского правительства в области литературы и искусства, так как считает, что свобода искусства в нашей стране невозможна <…>

<…> как это установлено в ходе контроля за корреспонденцией Пастернака, он пытался отправить за границу ряд писем, в которых подтверждал свое удовлетворение присвоением ему Нобелевской премии и уполномочивал получить ее свою знакомую графиню де Пруайяр, проживающую во Франции <…>.

В результате наблюдения за Пастернаком установлено, что ряд лиц из числа его близкого окружения также не разделяет точки зрения советской общественности и своим сочувствием в известной мере подогревает озлобленность Пастернака («А за мною шум погони…». С. 182–187).

20 февраля. Генеральный прокурор СССР Роман Руденко отправляет записку в ЦК, где предложено к уголовной ответственности Пастернака не привлекать, а в соответствии с пунктом «б» статьи седьмой закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 года лишить его советского гражданства и выслать из страны.

К записке приложен проект Указа Президиума Верховного Совета СССР «О лишении советского гражданства и удалении из пределов СССР Пастернака Б. Л.» (Там же. С. 187–190).

И в этот же день Борис Леонидович вместе с Зинаидой Николаевной улетает в Тбилиси, где пробудет до 2 марта[383].

Обстановка, – вспоминает З. Н. Пастернак, – была очень теплая, и Боря как бы встряхнулся и забыл все неприятности. <…> Выглядел чудесно и там пришел в себя. К нам приходили старые знакомые – художники, писатели, и Боря читал свои новые стихи.

<…> В общем, он вернулся помолодевшим, окрепшим и в отличном настроении (Б. Пастернак. Т. 11. С. 236).

Премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан провел в Москве две недели, с 21 февраля по 3 марта.

24 февраля. На заседании Отделения литературы и языка АН СССР, посвященном обсуждению книги «Новое о Маяковском», С. Т. Бархударов, А. И. Метченко, В. Р. Щербина, Д. Д. Благой и другие указывают на тенденциозный, односторонний характер приведенных в ней материалов. Отмечено, что книга, несмотря на то что в ней есть отдельные удачные статьи, дает неправильное, извращенное представление о Маяковском.

Члены редакции «Литературного наследства» В. В. Виноградов и М. Б. Храпченко признали ошибочный характер публикации писем В. В. Маяковского к Л. Ю. Брик, а также ряда других материалов книги. Составитель тома И. Зильберштейн критику в свой адрес не принял и отстаивал свои неверные позиции.

Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР информирует инстанции о том, что, по словам главного редактора «Литературы и жизни» В. Полторацкого,

за последнее время в литературных кругах ведутся разговоры о пребывании в Ялте группы писателей, связанной с альманахом «Литературная Москва». Недавно в Ялту выехали: К. Паустовский, А. Арбузов, М. Алигер, В. Каверин, Э. Казакевич, В. Рудный и др. Поездка данной группы писателей в Ялту накануне III Всесоюзного съезда писателей СССР расценивается литературными кругами как своеобразный предсъездовский маневр, являющийся следствием остатков групповщины среди части писателей.

Как предполагает В. Огрызко,

вожди охранителей очень боялись, что либералы смогут консолидироваться и взять реванш за поражение на учредительном съезде писателей России. <…> Охранители опасались, как бы либералы на съезде на пост руководителя Союза не выдвинули бы Константина Паустовского. В этом случае забаллотировать кандидатуру Паустовского было бы очень сложно (цит. по: В. Огрызко. Все решала партия. С. 173–174).

26 февраля. Председатель КГБ А. Н. Шелепин, в свою очередь, информирует инстанции о том, что писатели Паустовский, Казакевич, Каверин, Рудный и поэтесса Алигер,

собравшись в январе с. г. в Доме творчества в Ялте <…> оживленно обсуждали между собою вопросы развития советской литературы, которая, по их мнению, находится в неблагополучном состоянии.

Основной причиной такого положения они считают наличие в руководящем ядре писателей Софронова, Грибачева, Первенцева, Поповкина, Кочетова, без «разоблачения» которых нельзя якобы добиться консолидации писательской интеллигенции <…>.

Казакевич, Алигер и другие полагают, что на предстоящем 3-м съезде писателей СССР «кто-то» все-таки выступит и разгромит «софроновцев». Скорее всего это, по их мнению, сделает Твардовский или Панферов, но, возможно, Сурков или Полевой.

Приведя дословно высказывания Казакевича, Алигер, Каверина, Рудного, Рыбакова и Паустовского, сделанные ими в разговорах друг с другом, а Казакевича так и вовсе в разговоре со своей женой, Шелепин приходит к выводу:

Из имеющихся материалов видно, что, несмотря на близость между Паустовским, Казакевичем и другими лицами названной группы писателей, спаянностью она не отличается, и даже, наоборот, заметно настороженное отношение этих писателей друг к другу (Там же. С. 175–177).

27 февраля. Вопрос о Пастернаке обсуждается на заседании Президиума ЦК с участием председателя КГБ Шелепина и Генерального прокурора СССР Руденко. Идею выслать поэта из страны Хрущев отверг. Предложил другое:

– Предупреждение от прокурора ему сделать и сказать, что, если будет продолжать враждебную работу, будет привлечен к ответственности (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 363).

Журналы в феврале

В «Юности» (№ 2) рассказ Евгения Евтушенко «Четвертая Мещанская» – первая проза поэта[384].

Март

6 марта. В Ленинградском Большом драматическом театре премьера спектакля «Пять вечеров» по пьесе Александра Володина в постановке Георгия Товстоногова. Главные роли исполняют Зинаида Шарко и Ефим Копелян.

Спектакль, – как десятилетия спустя писал Вадим Гаевский, – был поставлен

в те времена, когда из небытия возвращались исчезнувшие люди и забытые имена, когда в жизнь возвращалась, казалось бы, навсегда исчезнувшая человечность. Нам открылось тогда, что души человеческие, полузамерзшие в долгой и холодной ночи, все еще живы и старая песня еще жива, и вот этим открытием был полон спектакль, был им бесконечно взволнован, а потому и волновал тоже бесконечно (цит. по: Н. Старосельская. С. 175).

В записке, которую в ЦК КПСС подает министр культуры СССР Н. Михайлов, резкой критике подвергнут выход в свет мемуаров Н. Толстой-Крандиевской, носящих «ярко выраженный мещанский характер», а также тома «Новое о Маяковском» в серии «Литературное наследство» и двухтомника, посвященного Ф. Шаляпину.

Такие книги, – по мнению Н. Михайлова, – извращают представление о крупных представителях отечественной интеллигенции.

Эта точка зрения поддержана и в совместной записке Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР и Отдела культуры ЦК КПСС от 21 марта, где сообщается, что с ответственными работниками издательств, допустивших грубую политическую ошибку, проведены соответствующие беседы (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 182, 183, 194–195).

7 марта. В Большом театре СССР премьера балета Сергея Прокофьева «Каменный цветок». Постановщик Юрий Григорович, перенесший на эту сцену свою постановку в Ленинградском театре оперы и балета имени Кирова 1957 года. В роли Хозяйки Медной горы Майя Плисецкая.

Эта постановка вызвала неудовольствие Отдела культуры ЦК КПСС, который 17 марта «счел необходимым доложить о неверных тенденциях, наметившихся в балетном искусстве». Особую тревогу Д. Поликарпова и Б. Ярустовского, подписавших записку, вызывает то, что

в редакции, поставленной Большим театром, оказалась опущенной вся социальная сторона сюжета. Почти целиком исчезла главная тема – красоты творческого труда простых рабочих людей, познающих «тайны» природы и создающих эстетические ценности. <…> И танцевальные движения, и костюмы не имеют ничего общего с традициями русского классического и советского балета. Нетрудно обнаружить и прямую связь оформления этой постановки со спектаклями французского балета, показанными во время недавних гастролей в СССР. <…> Такая ориентация на буржуазное искусство Запада неизбежно приводит к тому, что идейная сторона произведения, вопреки замыслу авторов, по существу вытравляется и сюжетное развитие становится лишь поводом для танцев, поставленных в ряде случаев с явным подражанием буржуазному модернизму.

Министерству культуры СССР рекомендовано «обсудить этот вопрос на коллегии», а «газете „Правда“ выступить со статьей-рецензией <…> в которой указать на неверные тенденции, проявившиеся в постановке балета» (Музыка вместо сумбура. С. 513–515).

9 марта. Л. Ф. Ильичев и Д. А. Поликарпов представляют в ЦК КПСС записку, в которой изложены история 65 тома «Литературного наследства», посвященного Маяковскому, и отклики на это издание. Выход книги признан

грубой политической ошибкой Отделения языка и литературы Академии наук СССР. В особенности большая вина в этом лежит на т. Храпченко, как члене КПСС и несущем основную ответственность за идейное содержание тома. Считаем необходимым наложить на т. Храпченко партийное взыскание.

Полагали бы необходимым предложить Президиуму Академии наук СССР (т. А. Н. Несмеянову) укрепить состав редакции «Литературного наследства», отстранив от работы Зильберштейна, как недобросовестного литературоведа[385].

Секретариат ЦК КПСС и вслед за ним секретариат правления СП СССР освобождают Всеволода Кочетова от обязанностей главного редактора «Литературной газеты». На эту должность назначен Сергей С. Смирнов.

По словам Феликса Светова,

в 1959 году, когда начиналась новая газета, Смирнов был фигурой очень подходящей: еще молодой, энергичный, с настоящим авторитетом заступника – все в духе времени. Он и людей подобрал себе под стать. <…> Он пригласил в газету только-только пришедших в литературу, по нашим понятиям еще молодых людей, в самую пору их собственного процесса оттаивания. Конфликт не мог не возникнуть, хотя поначалу, надо думать, был момент некоторого взаимопонимания: Смирнову была нужна по возможности яркая и острая газета, в которую, как говорят, пошел бы писатель, совершенно в духе времени, щекочущая нервишки алчущим обличения либерально размышляющим интеллигентам, способная иногда на некоторый, в позволительных пределах, литературный скандальчик. Он получил такую газету: она была порой яркой, по тем временам острой, писатель в нее пошел, скандальчики в ней происходили… (Ф. Светов. Опыт биографии. С. 321–322).

14 марта. Во исполнение поручения Президиума ЦК КПСС от 27 февраля Борис Пастернак допрошен Генеральным прокурором СССР Р. Руденко и предупрежден, что будет привлечен к уголовной ответственности в случае продолжения своей «антисоветской» деятельности. Направляя копию допроса в ЦК КПСС, Р. Руденко приложил к ней записку, где сказано:

На допросе Пастернак вел себя трусливо. Мне кажется, что он сделает необходимые выводы из предупреждения об уголовной ответственности («А за мною шум погони…». С. 190).

17 марта. Народная артистка СССР Майя Плисецкая обращается к Н. С. Хрущеву с письмом, где сказано:

Последние несколько лет я вела себя из рук вон неправильно, не понимая всей ответственности, которая лежит на мне, как на артистке Большого театра.

Прежде всего я, то что называется, безудержно «болтала языком», что абсолютно непозволительно для человека, который так на виду, как я.

Я позволяла себе безответственно, недопустимо высказываться о нашей советской действительности и о людях, руководящих нашим искусством, не задумываясь о том, какой резонанс имеют мои слова.

Часто я нетактично и вызывающе вела себя на приемах, беседуя главным образом с иностранцами. <…>

Поверьте, что я во всем этом искренне сегодня раскаиваюсь. <…>

Вот уже несколько лет, как зарубежные гастроли Большого театра – лучшего театра в мире, которому я безраздельно принадлежу, – обходятся без меня. В том, что там мои товарищи делают для умножения славы советского искусства, нет ни доли моего труда. <…>

Я отлично понимаю, что одним этим письмом не могу зачеркнуть все свои ошибки. И в то же время сознание, что я никогда больше их не повторю, позволяет мне обратиться к Вам с заверением, что если все же найдут нужным послать меня с гастролями балета Большого театра в США, то никому не придется за меня краснеть и я сумею с честью пронести знамя советского человека и художника (История советской политической цензуры. С. 540–541).

Не позднее 24 марта. Решением Президиума СП СССР «выпуск третьего сборника „Литературной Москвы“ признан нецелесообразным» (РГАЛИ. Ф. 1570. Оп. 2. Ед. хр. 5).

30 марта. Умер Даниил Леонидович Андреев (род. в 1906).

31 марта. Комиссия ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей принимает постановление, где, в частности, сказано:

Отметить, что Отделение языка и литературы Академии наук СССР допустило грубую ошибку, выпустив 20-тысячным тиражом 65 том «Литературного наследства» – «Новое о Маяковском». В книге содержатся материалы, искажающие облик выдающегося советского поэта; опубликована переписка, носящая сугубо личный, интимный характер, не представляющая научного интереса. Ряд других материалов, тенденциозно подобранных в книге, дают неверное представление о поэте, якобы находившемся в разладе с советской действительностью, что перекликается с клеветническими измышлениями зарубежных ревизионистов о Маяковском. Реакционная зарубежная пресса использует книгу «Новое о Маяковском» в целях антисоветской пропаганды. Содержание книги вызвало возмущение советской общественности.

В ЦК КПСС с грифом «Сов. секретно» поступает письмо министра внутренних дел СССР Н. П. Дудорова о том, что «некоторые педагоги» Московской консерватории «подозреваются в мужеложестве». Подозреваемые «арестованы. Ведется расследование» (Музыка вместо сумбура. С. 516–517).

Эта тема продолжена 8 июня в докладной записке министра культуры СССР Н. Михайлова, где, наряду с мужеложеством, упомянуты и другие позорящие консерваторию факты:

Педагог Эпштейн нетерпимо ведет себя со студентами, нарушая принципы морали. Педагог Флиер не сдержан в своих отношениях с женщинами и, невзирая на свой возраст, уже в четвертый раз женится.

Есть сигналы о том, что профессоры Пейко и Голубев оказывают отрицательное влияние на идейное формирование студенчества. Они у себя на дому устраивают прослушивание эстетских произведений, ведут со студентами беседы о праве на «творческие искания» (абстрактные). По мнению преподавателей т. т. Фере и Баласаняна, нездоровые тенденции в творчестве консерваторской молодежи упорно поддерживаются проф. Пейко.

Собираются студенты и у проф. Нейгауза, который часто появляется в консерватории в нетрезвом виде (Там же. С. 519–521).

Журналы в марте

В «Октябре» (№ 3) «Время больших ожиданий» Константина Паустовского (окончание – № 5). В «Огоньке» (№ 11) стихотворение Ильи Сельвинского, резко осуждающее поступок Бориса Пастернака: [386]

Отцы, не раздражайте ваших чад!

Мы часто недовольны матерями:

Они все поучают, все ворчат,

Хоть мы уже полуседые сами.

А в отрочестве – что греха таить, -

Как говорится, всякое бывало.

Попробуй только яблоко стащить —

Ремня наешься до отвала.

Но если вдруг, ревмя ревя от боли,

Ты увидал за тыном меж ветвей,

Как ваш сосед копается в дреколье,

Чтоб рассчитаться с матерью твоей, —

Ужели ты, чудовище, допустишь

И станешь смаковать ребячье торжество?

Да я бы душу выбил из него,

Его садочек изрубил бы в пустошь!

А вы, поэт, заласканный врагом,

Чтоб только всласть насвоеволить,

Вы допустили, и любая сволочь,

Пошла плясать и прыгать кувырком.

К чему ж была и щедрая растрата

Душевного огня, который был так чист,

Когда теперь для славы Герострата

Вы родину поставили под свист? [387]

Апрель

1 апреля. Получив сообщение Инюрколлегии о том, что он может получить причитающиеся ему деньги из Норвежского банка[388], Борис Пастернак пишет Д. А. Поликарпову:

Как Вы знаете, до сих пор я никаких денег за издание моего романа за границей не получал и не предпринимал никаких попыток к этому. Сейчас, когда предложение взять гонорар сделано мне в официальном порядке официальным лицом, я полагаю, что, приняв такое предложение, я не совершу чего-либо противоречащего интересам государства. Вы знаете также, что в Советском Союзе мои книги в настоящее время не издаются, а имеющиеся у меня договоры фактически приостановлены действием, и, следовательно, на заработок внутри страны я рассчитывать не могу.

В Инюрколлегии мне сказали также, что я могу получить деньги, которые хранятся для меня в швейцарском банке в английской валюте, и попросили моей доверенности на их получение.

Я хотел бы часть этих денег передать Литфонду СССР, на нужды престарелых литераторов.

Если почему-либо это будет сочтено неудобным или противоречащим государственным интересам – чтобы я получил эти деньги из‐за рубежа и часть их передал литфонду, убедительно прошу меня о том уведомить, чтобы предупредить ошибочный шаг с моей стороны, который имел бы дурные последствия.

Когда же Управление по охране авторских прав предложило перевести все эти деньги в Государственный банк, Пастернак распорядился отправить их обратно:

Я отказываюсь пользоваться вкладами, имеющимися на мое имя за издание романа «Доктор Живаго» в банках Норвегии и Швейцарии, о которых мне сообщила своим письмом Инюрколлегия.

Ответ Поликарпова был категоричен: полностью отказаться от каких-либо денег, но перевести все гонорары в Москву и передать их во Всемирный совет мира («А за мною шум погони…». С. 251–253).

И дело не в том, – писал Пастернак Жаклин де Пруайяр, – что мне хотелось бы скрыть деньги от их грязного и хитрого вынюхивания! Все мое существо восстает против такой расписки, этого договора Фауста с Дьяволом о своем будущем, о Божественной благодати, которую невозможно предвидеть, против ужасной системы, захватывающей и подчиняющей себе живую душу, делая ее собственностью, системы еще более ненавистной, чем былая крепостная зависимость крестьян (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 463).

5 апреля. Газета «Правда» впервые в СССР начинает публиковать программы Центрального телевидения.

8–14 апреля. Неделя французских фильмов в Москве. Параллельно в Париже и Лилле проходит Неделя советского кино.

12 апреля. В московском кинотеатре «Ударник» премьера фильма Сергея Бондарчука «Судьба человека» по одноименному рассказу Михаила Шолохова.

До 16 апреля. В Союз писателей СССР приняты Лев Копелев, Анатолий Кузнецов, Владимир Померанцев и др.

18 апреля. Председатель КГБ А. Н. Шелепин докладывает в ЦК КПСС об участии некоторых научных работников, профессоров, артистов в церковной жизни и предлагает через администрацию учреждений принять «соответствующие меры воздействия» на них.

22 апреля. Ленинской премии удостоены Мухтар Ауэзов за роман «Путь Абая», Александр Довженко (посмертно) за литературный сценарий «Поэма о море», Александр Кибальников за памятник В. В. Маяковскому в Москве, Николай Погодин (Стукалов) за драматическую трилогию «Человек с ружьем», «Кремлевские куранты», «Третья патетическая», Борис Смирнов за исполнение роли В. И. Ленина в спектакле «Третья патетическая» на сцене МХАТ, Максим Штраух за исполнение роли В. И. Ленина в кинофильме «Рассказы о Ленине», Василий Соловьев-Седой за песни «Марш нахимовцев», «В путь», «Версты», «Если бы парни всей земли», «Подмосковные вечера», Арам Хачатурян за балет «Спартак».

Министерство внутренних дел СССР докладывает в ЦК КПСС, что

в исправительно-трудовых лагерях и колониях МВД по состоянию на 1 января 1959 года содержалось 862 707 заключенных, из них 786 261 мужчина, или 91,2% и 78 446 женщин, или 8,8%.

Из общего количества заключенных было осуждено: за особо опасные государственные преступления – 11 059 чел. или 1,3% (http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1009166).

До 23 апреля. Находясь во Франции, Михаил Шолохов на вопрос корреспондента парижской ежевечерней газеты «Франс-суар» о том, каково его мнение о деле Пастернака, ответил:

Коллективное руководство Союза советских писателей потеряло хладнокровие. Надо было опубликовать книгу Пастернака «Доктор Живаго» в Советском Союзе, вместо того чтобы запрещать ее. Надо было, чтобы Пастернаку нанесли поражение его читатели, вместо того чтобы выносить его на обсуждение. Если бы действовали таким образом, наши читатели, которые являются очень требовательными, уже забыли бы о нем. Что касается меня, то я считаю, что творчество Пастернака в целом лишено какого-либо значения, если не считать его переводов, которые являются блестящими. Что касается книги «Доктор Живаго», рукопись которой я читал в Москве, то это бесформенное произведение, аморфная масса, не заслуживающая названия романа (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 205).

Встревоженный неприемлемой вольностью шолоховского высказывания, заведующий Отделом ЦК КПСС Д. Поликарпов в особой докладной записке от 23 апреля рекомендует «обратить внимание М. Шолохова на недопустимость подобных заявлений, противоречащих нашим интересам» (Там же).

23 апреля. Откликаясь на выход из печати 51‐го, дополнительного тома Большой Советской Энциклопедии, Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам сигнализирует:

Вызывает сомнение необходимость помещения в 51 томе свыше 50 статей о партийных и советских работниках и деятелях культуры и науки, подвергавшихся репрессиям и ныне реабилитированных (Идеологические комиссии ЦК КПСС. С. 155).

27 апреля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был у меня в лесу Федин. Зашел по пути. Говорит, что с «Литнаследством» (после напечатания книги «Новое о Маяковском») дело обстоит очень плохо. Так как начальству нужна лакировка всего – в том числе и писательских биографий – оно с ненавистью встретило книгу, где даны интимные (правда, очень плохие) письма Маяковского к Лили Брик – и вообще Маяковский показан не на пьедестале. Поэтому вынесено постановление о вредности этой книги и занесен удар над Зильберштейном. Человек создал великолепную серию монументальных книг – образцовых книг по литературоведению, отдал этой работе 30 лет – и все это забыто, на все это наплевать, его оскорбляют, бьют, топчут за один ошибочный шаг.

– Создана в Академии Наук комиссия, – сказал Федин. – Я председатель.

– Вот и хорошо. Вы выступите на защиту Зильберштейна.

– Какой вы чудак! Ведь мне придется подписать уже готовое решение.

– Неужели вы подпишете?

– А что же остается мне делать?!

И тут же Федин стал подтверждать мои слова, что Зильберштейн чудесный работник, отличный исследователь, безупречно честный, великий организатор и т. д.

– А его книга о Бестужевых! – говорит он. – А герценовский том и т. д. И знаете, что отвратительно: в комиссию не введены ни Зильберштейн, ни Макашин, но зато дополнительно введен… Храпченко. Какая мерзость!

– И все же вы подпишете?

– А что же мне остается делать?!

Бедный Федин. Вчера ему покрасили забор зеленой краской – неужели ради этого забора, ради звания академика, ради официозных постов, которые ему не нужны, он вынужден продавать свою совесть, подписывать бумаги (К. Чуковский. Т. 13. С. 285–286).

По инициативе студентов Московского энергетического института в зале Дома культуры МЭИ проведен вечер-конкурс студенческой песни, в котором приняли участие шесть московских вузов (Энергетический, Педагогический имени Ленина, Геологоразведочный, Инженерно-строительный, Электротехнический институт связи и Высшее техническое училище имени Баумана). В жюри вошли студенты и приглашенные на вечер композиторы. Больше сорока песен прозвучало в этот вечер, и лучшим из них были присуждены премии.

Заметка Г. Павловой «Песни, рожденные в вузах» (Музыкальная жизнь. 1959. № 10), сочувственно откликнувшаяся на этот конкурс, стала первым печатным подтверждением того, что набирает размах движение самодеятельной или, как ее позже стали называть, авторской песни.

30 апреля. В выставочных залах Союза художников на Кузнецком Мосту Пятая выставка молодых художников Москвы.

За два дня до открытия Отдел науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР сигнализирует, что

многие молодые художники оторваны от жизни. Они почти не поднимают в своем творчестве актуальных тем из современной жизни, проходят мимо героической борьбы советских людей за построение коммунизма и сосредоточивают свое внимание на изображении мелкого, случайного. Образы нашего современника не нашли почти никакого отражения. Главным объектом для изображения часть художников избрала убогие деревенские лачуги. От многих работ веет тоской и дореволюционным прошлым.

Поэтому оргкомитету Союза художников РСФСР вместе с правлением МОСХа рекомендовано «просмотреть выставку и внести в ее экспозицию необходимые исправления» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 219).

Жесткую оценку дал этой выставке и президент Академии художеств Борис Иогансон в статье «В защиту реалистической живописи»:

Перед нами предстали полотна, написанные в распространившейся манере полуплоскостной, бессодержательной живописи, дающей вместо живых образов обедненную схему. Такова, например, картина Н. Андронова «Сплавщики». <…> Скажем, полотно М. Никонова «Первые шаги» – анилиновая раскраска холста вместо живописи. В театральных эскизах к «Пятой колонне» Хемингуэя О. Целков перещеголял самые левые выверты формалистического оформления 20‐х годов. <…> Протаскивание эстетских взглядов, чуждой нам идеологии в искусстве ведется с помощью старого, «испытанного» средства, не раз уже применявшегося вольными или невольными противниками социалистического реализма – развенчания идейной живописи (Советская культура, 16 июля 1959 года).

Апрель. Первые гастроли Большого театра в США и Канаде.

Белла Ахмадулина исключена из Литературного института в наказание за неуспеваемость по «общественным дисциплинам», но, как предполагают мемуаристы, на самом деле за то, что она, – как вспоминает Наум Клейман, —

отказалась подписывать письмо против «писателя-отщепенца» <Пастернака>[389]. Она была командирована «Литгазетой» в Сибирь для «изучения жизни советских трудящихся»[390], привезла теперь цикл «правильных» стихотворений,

так что спустя год

Михаил Луконин, мастер курса, объявил, что творческая командировка доказала плодотворность контактов поэта с жизнью, и Беллу восстановили в институте (Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. С. 218).

Несколько иную версию этого события в письме к составителю излагает Давид Маркиш:

Осенью 59 года мы трое – Белла, Вадик Трунин[391] и я – были исключены из института за «организацию пьянства в общежитии и аморальное поведение»[392]. Приказ об отчислении подписал директор института Серегин – угрюмый персонаж, не оставивший следа в русской литературе[393].

Прямого отношения к травле Пастернака это событие не имело. А косвенное – вполне возможно: Литинститут, хотя он и не являлся рассадником студенческого бунтарства, решено было очистить от излишнего свободомыслия, выражавшегося, в частности, в неоднозначном отношении студентов к «делу Пастернака». И своевременное исключение трех «ненадежных» послужило бы неплохим уроком для всех прочих.

Все для нас обошлось благополучно: Беллу курс взял на поруки, Вадик Трунин покаялся, а я, перешедший к тому времени с очного отделения на заочное, отправился в Союз писателей и расписал в красках одному из Секретарей, Степану Петровичу Щипачеву, весь комизм происшествия в общежитии «Бутырский хутор». Щипачев тут же позвонил Серегину, и в тот же день я был восстановлен в институте без каких-либо условий.

14 апреля 1960 года экзаменационная комиссия под председательством Всеволода Иванова оценила на «отлично» дипломную работу Ахмадулиной «Стихи и переводы».

Журналы в апреле

В «Знамени» (№ 4) роман Константина Симонова «Живые и мертвые» (окончание – № 12), стихотворение Андрея Вознесенского «Гойя».

Это стихотворение, первоначально предложенное А. Вознесенским для публикации в «Новом мире», было отклонено А. Твардовским.

И тогда, – как рассказывал Вознесенский, —

«Знамя» напечатало моего «Гойю». Эта публикация явилась шоком для официоза. На собрании редакторов всемогущий завотделом ЦК по идеологии Д. А. Поликарпов заклеймил эти стихи. Кожевников встал, закричал на него, пытался защитить меня. С «Гойей» началась моя судьба как поэта. Первая ругательная статья «Разговор с поэтом Андреем Вознесенским» в «Комсомолке» громила «Гойю». Следом появились статьи запугавшего всех Грибачева и испуганного Ошанина. Для них формализм был явлением, схожим с вейсманизмом и морганизмом. Он казался опаснее политических ошибок – люди полуграмотные и суеверные, они боялись мистики и словесных заговоров (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 183).

Май

3 мая. Из дневника Константина Федина:

Григорий Ив<анович> Владыкин <директор Гослитиздата> рассказывает о Пастернаке, который снова обратился к Хрущеву с петицией о разрешении издательству печатать свои переводы (Словацкого и др.), на что последовало согласие. Пастернак двурушнически печатает стихи в Англии (о «Нобелевской премии») и интервью сомнительного содержания (был приглашен к военному прокурору[394] и получил от него назидание). Мне Борис становится противен. Я сказал Григ<орию> Ив<ановичу> – только бы не вздумали восстанавливать в СП!.. (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 164).

Познакомившись с Евгением Евтушенко на своей даче в Переделкино, Борис Пастернак дарит ему свою книгу «Сестра моя – жизнь» с надписью:

Дорогой Женя, Евгений Александрович, Вы сегодня читали у нас и трогали меня и многих собравшихся до слез доказательствами своего таланта. Я уверен в Вашем светлом будущем. Желаю Вам в дальнейшем таких же удач, чтобы задуманное воплощалось у Вас в окончательных исчерпывающих формах и освобождало место для последующих замыслов. Растите и развивайтесь. Б. Пастернак (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 509).

После 4 мая. Журналист-международник Юрий Жуков сообщает в ЦК КПСС:

4 мая в беседе со мной Луи Арагон[395] в нервной и раздражительной форме поставил вопрос о публикующихся в советской печати критических статьях по поводу сборника «Литературное наследство», посвященных памяти Маяковского… Придя в возбужденное состояние, Арагон заговорил о том, что «есть границы всему» и что он «не сможет остаться нейтральным», если буржуазная пресса подхватит историю со сборником «Литературное наследство» и сделает из нее «второе дело Пастернака». «Я, – сказал он, – должен буду в этом случае занять определенную позицию, и я заранее говорю, что я должен буду выступить в защиту публикации писем Маяковского к Л. Брик»… Он сказал, что уже сейчас американские и английские корреспонденты буквально атакуют по телефону Л. Брик, причем она «всячески скрывается от них»… Далее Арагон коснулся вопроса об отстранении Зильберштейна от руководства сборником «Литературное наследство». Он заявил, что Зильберштейн руководит этими публикациями уже 20 лет и что за это время он с очень небольшой группой людей и с очень маленькими материальными средствами сумел выпустить 67 томов «Литературного наследства» (Новая газета, 3 апреля 2009 года).

5 мая. Как рассказано в дневнике Корнея Чуковского, Борис Пастернак

получил приглашение на прием к шведскому послу – и ему сообщило одно учреждение, что, если он не пойдет к послу и вообще прекратит сношения с иностранцами, ему уплатят гонорар за Словацкого и издадут его однотомник.

Он согласился (К. Чуковский. Т. 13. С. 287).

6 мая. Запись в дневнике Льва Горнунга:

Сегодня я узнал, что директору Гослитиздата Владыкину разрешили печатать произведения Пастернака. Вероятно, в первую очередь пойдет то, что было включено в план издательства. На театральных афишах разрешено печатать полное имя Пастернака, когда пьеса идет в его переводе (Шекспир, Шиллер) (Б. Пастернак. Т. 11. С. 95).

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Вчера видел в городе Федина. Он подошел к моей машине и сказал: Зильберштейна, хоть и со скрипом, удалось оставить. Бой длился три часа. Коллегию «Литнаследства» раздули до 9 человек. Большую помощь Илье оказал Виноградов, который вел себя отлично (К. Чуковский. Т. 13. С. 287).

8 мая. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Умер Еголин – законченный негодяй, подхалим и – при этом бездарный дурак. Находясь на руководящей работе в ЦК, он, пользуясь своим служебным положением, пролез в редакторы Чехова, Ушинского, Некрасова – и эта синекура давала ему огромные деньги, – редактируя (номинально!) Чехова, он заработал на его сочинениях больше, чем заработал на них Чехов. Он преследовал меня с упорством идиота. Он сопровождал Жданова во время его позорного похода против Ахматовой и Зощенко – и выступал в Питере в роли младшего палача – и все это я понял не сразу, мне даже мерещилось в нем что-то добродушное, только года два назад я постиг, что он беспросветная сволочь. Его «работы» о Некрасове были бы подлы, если бы не были так пошлы и глупы.

Странно, что я понял это только в самое последнее время, когда он явился ко мне с покаянием[396], говоря, что он лишь теперь оценил мои «труды и заслуги» (К. Чуковский. Т. 13. С. 288).

14 мая. Главным редактором газеты «Известия» назначен Алексей Аджубей. Под его руководством газета стала одним из символов хрущевский оттепели. Начав с 1 600 000 экземпляров, к октябрю 1964 года тираж «Известий» превышал 6 000 000 экземпляров.

<…> торжественное открытие нового здания Центрального Дома литераторов. Зал был переполнен. Увидев проходившую между стульями Тамару Владимировну Иванову, Зелинский ей поклонился. Она не ответила. Он потребовал объяснений. Тамара Владимировна громко сказала:

– Вы негодяй и доносчик.

– Это неправда!

– Нет, это правда. Вы негодяй и доносчик, – громко, на весь зал, повторила Тамара Владимировна и прошла к своему месту (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 717).

16 мая. Заведующий Отделом науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР Н. Казьмин сообщает инстанциям, что главный редактор газеты «Литература и жизнь» т. Полторацкий проинформировал его «о настроениях среди писателей, группировавшихся ранее вокруг альманаха „Литературная Москва“».

Эти писатели, говорится в письме,

неоднократно собирались и обсуждали наиболее актуальные вопросы современной советской литературы. Многие из этих писателей дважды встречались в г. Ялте. Последняя встреча в Ялте особенно вызывает большую тревогу в смысле активизации данной группы, ее попытки развернуть проповедь прежних политически вредных взглядов.

Следует отметить, что среди писателей, собиравшихся в Ялте, нет единой точки зрения на формы и методы проведения своей линии в литературе. Существуют два мнения – Э. Казакевича и К. Паустовского. Э. Казакевич считает, что следует продолжать линию молчания и таким образом оказывать свое влияние. Его поддерживают В. Каверин и В. Рудный. К. Паустовский ратует за развертывание активных действий. К. Паустовский так объяснил свою позицию: «Пастернаку ничего не сделали. Теперь не садят в тюрьму. Ничего и нам не сделают. Не могут что-либо сделать: боятся мнения международной общественности. Теперь не так легко обидеть писателя. Настало время и нам выступить». К. Паустовского активно поддерживает В. Тендряков.

К. Паустовский выдвинул идею о занятии командных высот в периодических печатных изданиях людьми, близкими к писателям, группировавшимся ранее вокруг альманаха «Литературная Москва». Он поставил также вопрос о необходимости завладения умами талантливой творческой молодежи. Это уже начинает себя давать знать. Ю. Бондарев введен в члены редколлегии «Литературной газеты». В. Огнев введен в какую-то редакцию журнала, кажется, заведующим отделом литературы и искусства журнала «Культура и жизнь», куда-то вводится А. Турков. В журнал «Дружба народов» предполагается ввести в качестве члена редколлегии В. Тендрякова (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 239).

18–23 мая. В Большом Кремлевском дворце III съезд Союза писателей СССР. Предсъездовские ожидания передает дневниковая запись Александра Твардовского от 2 апреля:

Съезд не только не нужен, не только бесполезен, но и вреден, если его проводить подобно эресфесееровскому съезду («от слов к делам»). Он решительно, может быть, как никогда, нужен, если проводить его всерьез, говорить по правде о состоянии литературы (деградация не только мастерства, но просто культуры литературного письма, фальшивомонетничество, безгласие критики в обширном слове, объявление желаемого («желаемого ли?») за действительное (Знамя. 1989. № 9. С. 146).

Что же касается самого съезда, то его открыл Константин Федин, а доклад «Задачи советской литературы в коммунистическом строительстве» прочитал Алексей Сурков, отметивший, в частности:

Большинство тех, кто допускал ошибочные высказывания или искаженно изображал в произведениях явления действительности, осознали свои недавние заблуждения и проявили стремление освободиться от них в дальнейшей своей литературной деятельности.

Перед делегатами съезда выступил Н. С. Хрущев, который, в частности, заявил:

Вы можете сказать: критикуйте нас, управляйте нами, если произведение неправильное, не печатайте его. Но вы знаете, как нелегко сразу решить, что печатать, а что не печатать. Легче всего не печатать ничего, тогда и ошибок не будет… Но это будет глупость. Следовательно, товарищи, не взваливайте на правительство решение таких вопросов, решайте их сами, по-товарищески (цит. по: Финн П., Куве П.).

Тем самым Хрущев вроде бы оповестил, что он не собирается учить писателей и поэтов их ремеслу, тем более что и сам в последние годы читал не слишком много романов и повестей. Однако он все же осудил как «очернителей» советской действительности (в качестве примера приведен В. Дудинцев)[397], так и «лакировщиков» (здесь имена названы не были, и, более того, Хрущев заметил: «Хотя я и не писатель, но в какой-то степени отношу себя к этой группе»). В речи не было сказано ни слова о недавней громкой кампании против Пастернака, что было расценено как сигнал к ее прекращению.

18 мая – 30 июня. Школьный учитель Александр Солженицын в Рязани пишет рассказ «Щ-854», позднее известный под названием «Один день одного зэка» и наконец – «Один день Ивана Денисовича».

25 мая. На первом пленуме правления СП СССР первым секретарем единогласно избран Константин Федин, секретарем правления по организационным вопросам стал Константин Воронков, главным редактором «Литературной газеты» утвержден Сергей Смирнов.

31 мая. Патриарх Алексий и митрополит Крутицкий Николай обращаются к Н. С. Хрущеву с письмом, где сказано:

Мы вынуждены просить Вас, глубокоуважаемый Никита Сергеевич, каким-нибудь актом подтвердить действенность постановления партии от 10 ноября 1954 года. За последние месяцы имеют место многие факты оскорбления религиозных чувств, а также отдельных ничем не опороченных священнослужителей и печатание в прессе заведомой неправды о некоторых явлениях нашей церковной жизни (цит. по: М. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. С. 368).

Своего рода откликом на это письмо явилась редакционная статья «Правды» от 21 августа «Против религиозных предрассудков», где критиковались отдельные органы печати и внимание партийных организаций было обращено на недопустимость «искривлений» линии партии в религиозном вопросе.

Май. В ЦДРИ выставка произведений группы молодых московских художников Николая Андронова, Бориса Биргера, Владимира Вейсберга, Натальи Егоршиной, Михаила Никонова, Андрея Васнецова, Эрнста Неизвестного, Юло Соостера и др. Выставка через несколько часов закрыта решением Президиума правления Союза художников СССР.

Журналы в мае

В «Новом мире» (№ 5) повесть Григория Бакланова «Пядь земли» (окончание – № 6). В «Урале» (№ 5) повесть Виктора Астафьева «Перевал». В «Искусстве кино» (№ 5) статья Виктора Некрасова «Слова „великие“ и „простые“», резко противопоставляющая прозаическую манеру фильма «Два Федора» Марлена Хуциева поэтическому стилю довженковской «Поэмы о море».

Как указывает Владимир Семерчук, «вызвав полемику, она сыграла в нашей кинокритике примерно такую же роль, какую для критики литературной сыграл очерк В. Померанцева 1953 года „Об искренности в литературе“».

За эстетическим неприятием Некрасовым довженковского языка «великих слов», символов и аллегорических персонажей, которым нельзя «сопереживать», скрывалась идеологическая вражда писателя к позднесталинскому репрезентативно-аллегорическому кино. Писателя явно отталкивала нарочитая идеологичность фильма, и особенно «генеральная авторитарность» сценариста и выполняющего его «волю» режиссера (Ю. Солнцева), которые совсем не доверяют ему как зрителю и лишь жаждут внедрить в его сознание определенный набор истин (Кинематограф оттепели. 2002. С. 60, 81).

Из «Знамени» (№ 5) по требованию Главлита, поддержанному ЦК КПСС, снят рассказ Василия Гроссмана «Тиргартен» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 350–351).

Июнь

3 июня. В «Известиях» фельетон «Альбомные стихи», в издевательском тоне трактующий поэзию Семена Липкина.

10 июня. Умер Виталий Валентинович Бианки (род. в 1894).

12–16 июня. В Москве в Дворце культуры «Крылья Советов» демонстрируется летняя одежда французского Дома моды Кристиана Диора – первый в СССР показ мод из капиталистических стран.

15 июня. Пленум правления Московского отделения СП РСФСР избирает Степана Щипачева своим председателем. В этот же день состоялось общемосковское собрание писателей, выразивших, как сказано в отчете «Литературной газеты», «уверенность, что московские писатели делом ответят на заботу партии, на заботу Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева».

16 июня. В Москве открывается Выставка достижений народного хозяйства СССР.

18 июня. Статьей Л. Лазарева «Пядь нашей земли» (о повести Г. Бакланова) «Литературная газета» начала дискуссию об «окопной прозе». Опубликованы статьи Б. Сарнова «Глобус и „карта-двухверстка“» (9 июля), И. Козлова «Спор не окончен…» (23 июля), И. Гринберга «Литература и картография» (25 августа), Т. Трифоновой «Право на многообразие» (17 сентября), Л. Аннинского «Спор двух талантов» (10 октября), И. Козлова «Об авторской позиции» (17 ноября). Итоги дискуссии подведены в редакционной статье «Идейная позиция писателей» (21 ноября).

22 июня. Алексей Сурков в письме Н. С. Хрущеву выступает с предложением торжественно отметить 70-летие Анны Ахматовой.

Подчеркнуто, что за годы, прошедшие после Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»,

было безупречным и ее гражданское поведение. Когда на встрече в Ленинграде с группой реакционных английских студентов покойный М. Зощенко почел для себя возможным апеллировать к этим навязчивым гостям против решения Центрального Комитета, Анна Ахматова дала им решительную и резкую отповедь. Еще задолго до прошлогодней свистопляски с присуждением Нобелевской премии Б. Пастернаку я слышал от А. Ахматовой слова резкого осуждения художественной слабости и политической тенденции романа «Доктор Живаго», который она читала в рукописи, переданной ей Пастернаком лично. <…>

<…> Какая-то форма государственного признания полустолетнего творческого труда Анны Ахматовой, до сих пор находящейся в строю активно действующих поэтов, было бы сильным ударом по тем реакционерам и колеблющимся интеллигентам, которые еще до сих пор никак не расстаются с пресловутым «делом Пастернака».

На письме помета: «Тов. Хрущев читал. В. Лебедев» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 260–261)[398].

27 июня. Заместитель заведующего отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Зоя Туманова представила в ЦК КПСС записку «О серьезных недостатках в работе с молодыми художниками», где, в частности, сказано:

Так, скульптор Неизвестный и художник Глазунов занялись художественным обслуживанием иностранных посольств, пишут портреты работников посольств и лепят для них скульптуры (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 264–265).

К этому времени, видимо, уже начал складываться «дипарт», как художник Валентин Воробьев назвал это чисто «оттепельное» явление, объединяющее произведения, либо специально написанные по заказу иностранных дипломатов и членов их семей, либо рассчитанные, прежде всего, на запросы и вкус зарубежных коллекционеров.

Риторический вопрос: что такое «дипарт»?

Решительный ответ: Искусство для иностранцев!

Так называемый «иностранный рынок» Москвы (славные столицы: Ленинград, Киев, Рига, Ереван таким не располагали) возник в конце 50‐х годов, при взаимном интересе московского производителя и заграничного потребителя. Потребитель был дипломат, журналист, коммерсант, реже бедный аспирант университета. Настоящий западный купец к нам не приезжал. «Дипарт» был уродливым детищем советской политической оттепели с приблизительным настоящим без всякого будущего (В. Воробьев. С. 334–335).

29 июня. Выступая на Пленуме ЦК КПСС, Н. С. Хрущев, в частности, сказал:

Есть у нас отдельные люди среди писателей, которые говорят: какое может быть партийное руководство литературой?.. Но что такое партийное руководство? Ведь это воля миллионов людей. А иной литератор высидит где-либо на дачке свое иной раз хиленькое произведение и хочет, чтобы оно было признано как выражение дум людей нашего времени, всего народа. Разве это не есть самый настоящий культ собственной личности, которая, видите ли, не хочет терпеть руководства партии, выражающей волю миллионов.

В Нью-Йорке в рамках советско-американского договора о культурном сотрудничестве открывается «Выставка достижений советской науки, техники и культуры» – первая большая советская выставка в США за 25 лет. По данным советской прессы, ее посетило более 1 100 000 американцев.

Как вспоминает Игорь Черноуцан,

в день открытия выставки толпа, плотным кольцом окружившая выставку, смела охрану и ворвалась в помещение. При этом пострадал и был оттащен за ноги мой заместитель, академик Губер[399], который должен был сопровождать по выставке почетных гостей – Эйзенхауэра и Никсона. Мне вместо Губера пришлось провести гостей по выставке изобразительного искусства. Эйзенхауэр непрестанно восхищался и умилялся, а Никсон шел со скучающим видом и тушил о багеты картин догорающие сигареты. Я, наконец, не выдержал и попросил переводчика сообщить ему, что у нас для этой цели существуют урны. Никсон, удивленно вскинув голову, демонстративно пересек всю площадку и бросил сигарету в урну.

Вечером первый заместитель председателя Совмина Козлов вызвал меня и попросил назвать пять картин, которые особенно понравились Эйзенхауэру.

– Надо будет снять их с экспозиции, упаковать и отправить ему в подарок.

Я замялся:

– По-моему, это неудобно, Фрол Романович, ведь среди картин, которые я вам назвал, четыре – из экспозиций Третьяковской галереи и Эрмитажа.

– Ну, это дело большой политики и мелочиться здесь не следует, – оборвал меня Козлов.

Однако на другой день, когда картины были уже сняты и упакованы, Козлов вновь вызвал меня и спросил:

– Ты думаешь, неудобно и может вызвать скандал дома? А какие картины, по-твоему, следует подарить?

– Ну, это же не вопрос, Фрол Романович, я сейчас же могу назвать пять картин, которые похвалил президент и которые не представляют особой художественной ценности.

Так и было сделано (Время новостей, 01.03.2005).

Июнь. В Москве гастроли Марио дель Монако, вместе с которым в операх «Кармен» и «Паяцы» на сцене Большого театра выступают Ирина Архипова, Ирина Масленникова, Павел Лисициан и другие советские певцы.

Впервые к нам приехал не просто прекрасный певец из Италии – родины знаменитого «бель канто», представитель по сути эталонной певческой культуры, а лучший в мире оперный певец, – вспоминает И. Архипова. – <…> Зал приветствовал нас стоя. Мы выходили на поклоны бесчисленное множество раз. Марио целовал мне руки, у меня из глаз текли слезы – от радости? от напряжения? от счастья? Не знаю… За кулисами артисты хора подняли Марио и так на руках понесли его со сцены в артистическую. (Когда-то, в начале века, такой чести был удостоен другой певец – великий русский бас Федор Иванович Шаляпин). <…>

На второй спектакль «Кармен» в Большой театр пришел тогдашний руководитель страны Н. С. Хрущев (И. Архипова. С. 190–191).

Июль

1 июля. Радио «Освобождение», вещавшее на русском языке с 1 марта 1953 года, переименовано в радио «Свобода».

3 июля. В Театре-студии «Современник» первый показ спектакля «Пять вечеров» по пьесе Александра Володина в постановке Олега Ефремова и Евгения Евстигнеева.

5 июля. В «Литературе и жизни» стихи Андрея Вознесенского.

До 9 июля. В Приморском книжном издательстве выходит первый номер альманаха «Тихий океан».

9 июля. В «Литературной газете» под рубрикой «Доброго пути!» подборка стихов Анатолия Передреева с предисловием Николая Асеева.

15 июля. Председатель КГБ СССР А. Н. Шелепин подписывает приказ, где сказано:

Учитывая политическую обстановку в стране, великое единение народа вокруг Коммунистической партии и Советского правительства, органы госбезопасности, наряду с карательными мероприятиями, должны применять больше профилактических, предупредительных мер. Не только наказание и принуждение, но и убеждение должно стать в нынешних условиях одним из главных методов работы органов госбезопасности, и особенно по отношению к молодежи (цит. по: Л. Млечин. Шелепин. С. 151).

19 июля. На XII Международном кинофестивале в Локарно главной премией отмечен фильм «Судьба человека», премией «Золотой парус» – фильм «Капитанская дочка», премией молодым кинематографистам – фильм «Отчий дом».

20 июля. В Государственной Третьяковской галерее открывается выставка произведений Н. К. Рериха, на которой экспонируются 250 живописных произведений художника.

23 июля. В «Литературной газете» рассказ Виктора Некрасова «Посвящается Хемингуэю».

24 июля. Н. С. Хрущев и вице-президент США Р. Никсон открывают Американскую национальную выставку, развернутую на четырех гектарах парка Сокольники. За шесть недель на выставке побывало 2,7 миллиона человек. Советские граждане, посетившие выставку, впервые получили возможность увидеть своими глазами последние разработки бытовой техники (стиральные, посудомоечные машины, печи СВЧ), попробовать пепси-колу и гамбургеры, и т. д. Там в дебатах с Никсоном Хрущев впервые пообещал Америке показать «кузькину мать». И там же были представлены образцы современного американского искусства.

Огорчила меня и выставка изобразительного искусства, – написал Евгений Евтушенко. – Я верю в декоративное значение абстрактной живописи. Но прекрасно лишь то, что прекрасно. Если картина производит на вас ощущение угнетающей бездарности, не все ли вам равно, в абстрактной выполнена она или в реалистической. <…> Но произведения абстрактные оставили удручающее впечатление. Ни пластики, ни гармонии. Это не праздник красок, а скорее их похороны. Поллок, нашумевший со своим методом разлива красок, попросту малоинтересен. <…> Уходишь из зала изобразительного искусства в унылом настроении (Комсомольская правда, 9 августа 1959 года).

А вот как о выставке вспоминает Оскар Рабин:

Там на стендах возлежали книги и каталоги по искусству. Украсть такой фолиант было сложно[400], но вырезать наиболее интересные страницы иногда удавалось.

Я знал Виктора Луи, единственного советского журналиста, работавшего на английскую газету. Мы встретились с ним, и я попросил одолжить мне на день журналистский пропуск на американскую выставку. «Пропуск можешь взять, – благодушно сказал Луи, – только что вам, мастакам-художникам, мешает сфабриковать такой же?» Это была идея! Остальное было делом техники. Изготовили пять пропусков и могли целые дни проводить на выставке. Там, в Сокольниках, мне удалось рассмотреть не спеша картины Раушенберга[401], Поллака, Ротко… Но все рекорды побил Лев Кропивницкий: он за раз выпил пятьдесят стаканов бесплатно раздававшейся пепси-колы! Сделал это из принципа, чтобы доказать: этим американским напитком невозможно отравиться, как утверждала советская пропаганда (Итоги, 02.02.2012).

Менее юмористическими, но не менее выразительными деталями делится и В. Воробьев:

Лев Кропивницкий ходил туда, как на работу, с раннего утра до позднего вечера. Студент Лев Нуусберг прыгал через высокий забор, пока не попался в лапы милиции. Там мы познакомились с сибирским модернистом Эдуардом Зелениным, ночевавшим под мостом. Он продавал иностранцам свои произведения и давал интервью в американские журналы. На выставку пришли голодные и гордые Мишка Гробман, Володя Пятницкий, Эдик Курочкин, Димка Плавинский, Андрей Бабиченко, искавшие общения и дружбы.

Праздник крамольной богемы продолжался (В. Воробьев. С. 155).

25 июля. В «Комсомольской правде» фельетон А. Елкина «Двурушник», разоблачающий искусствоведа Илью Цырлина, в доме которого часто происходили квартирные выставки художников-нонконформистов:

Стены были увешаны странными картинами. Бесформенные пятна налезали на пересекающие полотно линии, превращаясь в спирали. От спиралей расползались в стороны, словно микробы под микроскопом, полчища запятых и закорючек. Извивались темные сгустки краски, чем-то отдаленно напоминающие людей, у которых вместо голов были раструбы с цветами. – «Это все произведения Миши[402], – пояснил мальчик <10-летний сын Цырлина>. – Он у нас живет». – «А для кого все это?» – «Папа смотрит, студенты разные приходят, тоже смотрят…».

После выхода статьи Кулаков был исключен из Московского городского педагогического института им. В. П. Потемкина, а Цырлин снят с должности заведующего редакцией литературы по изобразительному искусству издательства «Искусство», – указывает М. Золотоносов (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 378).

27 июля. В докладной записке заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова указывается, что в фильме «Неотправленное письмо» Михаила Калатозова «нагнетание ужасов и лишений создает неоправданно искаженное представление о современной Сибири как о диком, первобытной крае, освоение которого связано со смертельной опасностью для человека». Министерству культуры СССР предложено «найти пути к исправлению» этих серьезных недостатков (Кинематограф оттепели. 1998. С. 122–123).

Журналы в июле

В «Юности» (№ 7) рассказы «Наша Вера Ивановна» и «Асфальтовые дороги»[403] Василия Аксенова (первая публикация 26-летнего писателя в литературном журнале)[404]. В «Неве» (№ 7) вторая книга романа Михаила Шолохова «Поднятая целина» (окончание – № 2 за 1960 год). Одновременно этот же роман печатается в журнале «Дон» (1959, № 7 – 1960, № 2) и – чуть позже – в журнале «Октябрь» (1960, № 2–4). В «Москве» (№ 7) подборка стихов Анны Ахматовой. В «Театре» (№ 7) пьеса Александра Володина «Пять вечеров».

Август

3–17 августа. Состоялся I Московский международный кинофестиваль, в котором принимают участие кинематографисты из 25 стран. Большой приз получил фильм «Судьба человека» Сергея Бондарчука, золотыми медалями отмечены фильмы «Мы – вундеркинды» (ФРГ), «Настанет день» (Пакистан), «Бегство из тени» (Чехословакия).

13 августа. Борис Пастернак пишет Жаклин де Пруайяр о своих планах «в реально достижимом идеале»:

Я кончаю писать пьесу[405]. Она становится русской рукописью, плодом творчества и документом бесспорного значения, каким был «Д<октор> Ж<иваго>. О<льга> относит копии в здешние редакции. Их там терзают шесть месяцев. Работу не принимают. В этот долгий промежуток времени один экземпляр рукописи попадет в Ваши руки. Вы оцените ее, как явление искусства и мысли. Если Вы найдете ее хорошей, появится издатель (пусть это будет Ф<ельтринел>ли! Хорошо, если Вы выберете его!), Вы с ним подписываете договор, всемирный, подобно «Д. Ж.», охватывающий все языки и многие издательства. Но это делается от Вашего имени, Вы подписываете договор, не упоминая меня и без моего ведома, и это Вы делаете по своей воле, по праву, которое Вам дает старая забытая доверенность, неведомо какого времени, какого содержания и на каких условиях составленная. Новая законченная работа, – вот чего временно не достает для всего этого великолепного построения (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 516).

21 августа. Из дневника Нины Бялосинской:

Евтушенко: Нужен свой орган.

Саша: Поэтам?

Женя: Молодежи. Дали бы мне типографию, бумагу, я бы показал[406].

Саша: Показал бы! А цензура?

Женя: А что цензура. Я бы все писал, как надо. Что я – не коммунист?

Я: Дело в том, что сейчас не все заинтересованы в коммунизме, как мы с тобой.

Женя: А что такое коммунизм? Это состояние души. Коммунизм – это талант (Знамя. 2018. № 8. С. 75–76).

22 августа. В Большом зале Московской консерватории открытие концертного тура Нью-Йоркского филармонического оркестра под руководством Леонарда Бернстайна. Этот тур включал 17 стран (за три недели прошли также выступления в Ленинграде и Киеве) и 50 концертов. Заключительный концерт исполнялся в Белом доме, Вашингтон.

25 августа. Открывая в день своего рождения очередную программу в Московской консерватории, Леонард Бернстайн сказал во вступительном слове:

«Стравинский совершил революцию в музыке за пять лет до начала Октябрьской революции, и весь мир преклоняется перед ним за это».

После перевода его слов в зале, большинство зрителей которого составляли государственные чиновники и работники правоохранительных органов, наступила тревожная тишина – никто не знал, как реагировать. Однако Бернстайн продолжал:

«Музыка Стравинского была запрещена в вашей стране, она не исполнялась тридцать лет. Так не должно быть. Поэтому я привез „Весну священную“ и буду исполнять ее в концерте».

И вдруг из ложи, где сидели члены Политбюро, пришедшие не столько насладиться искусством дирижера, как показаться на концерте по долгу службы, раздалось: «Неправда, он лжет!»[407]

На следующий день в газете «Советская культура» появилась статья, в которой говорилось о неблагодарном американском дирижере, которого пригласили и приютили композитор Арам Хачатурян и известный советский скрипач Леонид Коган, и который повел себя бестактно[408] (цит. по: Мищенко Е., Штернберг А. Творец за дирижерским пультом).

27 августа. В «Комсомольской правде» статья А. Елкина и Т. Прозоровой «О бескрылом эксперименте и гражданском долге художника», где об Эрике Булатове, в частности, сказано:

Булатов, изображая современную гончарную мастерскую, ее людей, механически «наложил» приемы старой иконописи на современную тему. Естественно, что получилась фальшивая, надуманная картина.

30 августа. Н. С. Хрущев посещает Михаила Шолохова в Вешенской[409]. Выступая там на митинге, он, в частности, сказал:

Некоторые говорят, что если писать с партийных позиций, то это лишает писателя его индивидуальности, приводит к шаблону. Это действительно может произойти, если писатель будет исходить не из своего глубокого убеждения в необходимости правдиво изображать жизнь народа, а будет приспосабливаться. Если писатель живет с народом, отображает его жизнь, его борьбу под руководством Коммунистической партии, то партийность является сутью и смыслом жизни писателя, его творчества[410].

Журналы в августе

В «Москве» (№ 8) «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери в переводе Норы Галь. В «Иностранной литературе» (№ 8) роман Эриха-Марии Ремарка «Триумфальная арка» (окончание – №№ 9, 10, 11).

Сентябрь

6 сентября. В «Литературе и жизни» статья В. Друзина и Б. Дьякова «Жить и работать для партии и народа», направленная против так называемой «бытовщины» в литературе. В статье подвергнут критике целый ряд произведений за отсутствие в них «пафоса оптимизма» и подчеркнуто, что главное – не «уровень мастерства», а «правильная идейно-политическая позиция писателя».

10 сентября. В «Литературной газете» статья А. Твардовского «Против серости и посредственности», где – в полемике с выступлением В. Друзина и Б. Дьякова – развенчиваются попытки «противопоставить идейно-политическую сторону литературы ее художественному качеству».

10–11 сентября. Как рассказывают П. Финн и П. Куве,

находясь в Ленинграде, Бернстайн добыл адрес Пастернака и пригласил его на заключительный концерт, который должен был состояться в Москве 11 сентября. Пастернак ответил письмом с двумя приписками: он то принимал приглашение, то приглашал Бернстайна к себе в Переделкино в день накануне концерта, то брал свои слова назад.

Тем не менее встреча в Переделкине состоялась.

Бернстайн с женой поужинали с Пастернаком, и дирижер нашел его «и святым, и кавалером». Бернстайн вспоминал, что они несколько часов проговорили об искусстве и музыке и о «взгляде художника на историю». Позже он исправил себя и заметил, что их разговор «на самом деле представлял из себя его монологи на эстетические темы». Когда Бернстайн пожаловался, что ему трудно найти общий язык с министром культуры, Пастернак ответил: «Какое отношение имеют министры к культуре?»[411]

11 сентября Пастернак с женой, впервые появившись на публике после нобелевской истории, присутствовали на концерте в консерватории, где были исполнены 10-я симфония Шостаковича и 24‐й фортепианный концерт Моцарта.

Пастернак зашел к Бернстайну за кулисы, и они крепко обнялись. «Вы вознесли нас на небеса, – сказал Пастернак. – Теперь мы должны возвращаться на землю» (П. Финн, П. Куве. С. 234–235).

15–28 сентября. Официальный визит Н. С. Хрущева в США. Хрущев стал первым руководителем СССР, посетившим Соединенные Штаты.

20 сентября. В «Комсомольской правде» статья Андрея Туркова «В погоне за дешевым успехом» – жесткая критика стихов Евгения Евтушенко.

Сентябрь. Сплошное глушение передач «Голоса Америки» сменяется выборочным.

Выходит в свет первый номер журнала «Наука и религия».

В США в течение месяца находится делегация советских композиторов и музыкальных чиновников в составе Дмитрия Кабалевского, Тихона Хренникова, Константина Данькевича, Фикрета Амирова, Бориса Ярустовского и Дмитрия Шостаковича. Как в книге «Шостакович: Жизнь. Творчество. Время» пишет Кшиштоф Мейер,

разумеется, ею руководил Хренников, который каждое утро «разбирал» текущие события с остальными членами делегации. Этот «разбор» был обычной раздачей указаний и касался прежде всего содержания возможных заявлений и способа поведения членов делегации на официальных встречах.

На одной из пресс-конференций, где композиторов из СССР упрекнули в том, что они пишут по указке партии, Шостакович, – как вспоминает Т. Хренников, —

заявил буквально следующее:

– Я считаю коммунистическую партию Советского Союза самой прогрессивной силой мира. Я всегда прислушивался к ее советам и буду прислушиваться впредь.

После этих слов интерес корреспондентов угас, конфликта не получилось, конференция вскоре завершилась.

И сейчас я думаю о том, что вряд ли кто из них смог до конца понять и Шостаковича, и всех нас. Мы верили тому, что партия консолидировала все лучшее, прогрессивное. А там, где были ошибки, это казалось ошибками конкретных людей («Так это было». С. 161).

Журналы в сентябре

В «Октябре» (№ 9) подборка Евгения Евтушенко со стихотворением «Ты спрашивала шепотом…», которое, по мнению безымянного автора заметки «Напечатали, а что потом?..» в еженедельнике «Литература и жизнь» (23 сентября), «являет собой пример беззастенчивой пошлости».

Эта публикация обратила на себя внимание и Отдела науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР – в докладной записке от 18 сентября признано «необходимым указать редакции журнала „Октябрь“ на ее неразборчивость в отборе материала для печатания и выступить со статьей, в которой подвергнуть критике стихотворения Е. Евтушенко, опубликованные в девятом номере журнала „Октябрь“ за 1959 год». Отдел культуры ЦК КПСС, в свою очередь, пообещал, что вдобавок с Е. Евтушенко «будет проведена беседа в секции поэтов Московского отделения Союза писателей» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 287–289).

В экземпляре журнала, который выдают читателям в Российской государственной библиотеке, вся эта подборка Евгения Евтушенко заменена ксерокопией:

Ты спрашивала шепотом:

«А что потом?

А что потом?»

Постель была расстелена,

и ты была растерянна…

Но вот идешь по городу,

несешь красиво голову,

надменность рыжей челочки

и каблучки-иголочки…

В твоих глазах —

насмешливость,

и в них приказ —

не смешивать

тебя сейчас

с той самою

раздетою и слабою.

Но это – дело зряшное.

Ты для меня вчерашняя,

стыдящаяся,

жалкая,

как в лихорадке, жаркая.

А как себя поставишь ты,

и как считать заставишь ты,

что там другая женщина

лежала жалко,

жертвенно

и спрашивала шепотом:

«А что потом?

А что потом?»

Октябрь

1 октября. Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О литературно-художественных альманахах», разрешающее эту форму изданий и призывающее «принять меры по улучшению выпуска художественной литературы местными издательствами».

10 октября. В «Литературной газете» статья Виктора Некрасова «Почему это не сделано?» с требованием увековечить память советских людей, расстрелянных в Бабьем Яру под Киевом.

11 октября. В «Комсомольской правде» опубликовано письмо «В защиту Юрия» инженер-подполковника Игоря Полетаева, служившего в НИИ Главного артиллерийского управления, где, в частности, было сказано:

Мы живем творчеством разума, а не чувства, поэзией идей, теорией экспериментов, строительства. Это наша эпоха. Она требует всего человека без остатка, и некогда нам восклицать: ах, Бах! ах, Блок! <…> Хотим мы этого, или нет, они стали досугом, развлечением, а не жизнью.

И в печати, и в обществе возникла дискуссия, в которой стихотворением «Физики и лирики», 13 октября опубликованным в «Литературной газете», принял участие и Борис Слуцкий:

Что-то физики в почете.

Что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчете,

Дело в мировом законе.

Значит, что-то не раскрыли

Мы, что следовало нам бы!

Значит, слабенькие крылья —

Наши сладенькие ямбы,

И в пегасовом полете

Не взлетают наши кони…

То-то физики в почете,

То-то лирики в загоне.

Это самоочевидно.

Спорить просто бесполезно.

Так что даже не обидно,

А скорее интересно

Наблюдать, как, словно пена,

Опадают наши рифмы

И величие степенно

Отступает в логарифмы.

12 октября. В докладной записке Отдела науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР о недостатках в работе Союза композиторов СССР, в частности, сказано:

Длительное время большой отряд ведущих композиторов проявляет беспомощность в решении поставленной ЦК КПСС задачи создания Государственного гимна СССР (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 295).

15 октября. В Большом зале Московской консерватории премьера «Патетической оратории» Георгия Свиридова для солистов, хора и оркестра на стихи Маяковского. Дирижер Натан Рахлин, исполнители – Александр Ведерников и Государственный академический русский хор под управлением Александра Свешникова.

В 1960 году оратория будет отмечена Ленинской премией.

17 октября. На общем собрании театра-студии «Современник» обсуждается пьеса Евгения Шварца «Голый король».

Из стенограммы:

М. Микаэлян: «Великолепная пьеса. Пародия на фашистское государство <…> Можно сделать два варианта: для взрослых и детей…»

О. Табаков: «Пьеса очень талантлива <…> Но за что эта пьеса – неясно».

Л. Толмачева: «Я тоже не знаю, за кого эта пьеса и против кого».

И. Кваша: «Если это будет спектакль о культе личности – это никому не нужно».

О. Ефремов: «В пьесе есть двусмысленность. Одновременно узнаются черты фашистского государства и нашего государства времени культа личности. Этого быть в спектакле не должно» (цит. по: НЛО. 2017. № 145).

Тем не менее, приняв во внимание все опасения, труппа отдает большинство голосов за эту пьесу, и режиссер Маргарита Микаэлян приступает к репетициям.

19 октября. В театре «Современник» премьера спектакля «В поисках радости» по пьесе Виктора Розова. Режиссеры О. Ефремов и В. Сергачев. В главных ролях Олег Табаков и Евгений Евстигнеев.

21 октября. Из книжных магазинов изъят «Краткий курс истории ВКП(б)».

Начальник Главлита П. Романов подает докладную записку о рукописи аспиранта Института истории искусств АН СССР В. Божовича «Беседы с советскими режиссерами новой волны», которая «была задержана органами цензуры при контроле литературы, вывозимой из нашей страны за границу».

Отмечается, что

в рукописи содержатся политически неправильные положения, которые могут дать зарубежному читателю извращенную картину положения в советской кинематографии. Судя по рукописи, некоторые кинорежиссеры стоят на неправильных позициях и являются проводниками нездоровых настроений и тенденций.

Высказывания этих «некоторых режиссеров» (названы Г. Чухрай, А. Сахаров, Я. Сегель, Э. Шенгелая, С. Ростоцкий, М. Хуциев) могут нанести ущерб интересам государства и дать повод реакционной пропаганде к измышлениям против искусства социалистического реализма.

Следует при этом иметь в виду, что указанная рукопись направлялась в журнал «Синема», который только за последнее время в пяти своих номерах поместил антисоветские и антисоциалистические материалы (Кинематограф оттепели. 1998. С. 4–6).

В театре «Современник» премьера спектакля «Пять вечеров» по пьесе Александра Володина. Режиссеры Олег Табаков, Олег Евстигнеев. В главных ролях Олег Табаков и Лидия Толмачева.

22 октября. В Центральном Доме литераторов проходит встреча с писателями и однодневная выставка молодых московских художников Б. Биргера, М. и П. Никонова, Н. Андронова, Э. Неизвестного, А. Васнецова, В. Вейсберга и др., чье творчество не укладывалось в каноны социалистического реализма.

Это событие привлекло внимание Отдела культуры ЦК КПСС – в докладной записке, 24 октября направленной Е. А. Фурцевой, указано:

Многие выступавшие, не вдаваясь в характер представленных работ и не разбирая их по существу, говорили о том, что молодые художники стоят «на правильном пути» и отстаивают «Искусство будущего». В некоторых выступлениях всячески подчеркивались бытовая неустроенность и материальная нужда молодых художников, «говорящих новое слово в искусстве». «Пусть вам и впредь придется питаться черным хлебом и водой, – сказал в своем выступлении поэт Б. Слуцкий, – но вы не должны сворачивать со своей дороги». <…> Е. Евтушенко с одобрением привел слова одного американского поэта, который якобы заявил, что в Советском Союзе техника находится на уровне спутника, а изобразительное искусство – на уровне телеги[412]. Е. Евтушенко говорил о тяжелом материальном положении молодых художников, призвал литераторов оказать им материальную и моральную поддержку.

К этой же теме, адресуясь уже к П. Н. Поспелову, 30 октября обратился и Отдел науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР – в их докладной записке говорится, что писатели Вс. Иванов, С. Кирсанов, Ю. Арбат и другие «высказывались в защиту антиреалистических тенденций в искусстве» и что «эта затея вызвала осуждение в кругах видных писателей и художников» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1968–1964. С. 298–299, 304–305).

24 октября. В «Литературной газете» стихи Беллы Ахмадулиной.

29 октября. В Москве открывается выставка изобразительного искусства США.

Журналы в октябре

В «Знамени» (№ 10) роман Константина Симонова «Живые и мертвые» (окончание – №№ 11, 12). В «Октябре» (№ 10) подборка стихотворений Андрея Вознесенского. Из верстки изъято стихотворение «Последняя электричка», в котором, по мнению начальника Главлита П. Романова,

извращается советская действительность, содержится оскорбительный выпад против всей нашей молодежи. <…> В духе «блатной поэзии» автор создает образ молодой девушки, пьяницы и воровки, которая под действием прочитанных ей стихов становится «чище Беатриче» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 351).

В «Молодой гвардии» (№ 10) роман Владимира Тендрякова «За бегущим днем» (окончание – № 12).

В «Доне» (№ 10) статья Федора Чапчахова «Ох, эти люди одаренные!..», где о стихах Евгения Евтушенко сказано, что они

нарочито грубо приземлены, мрачны по колориту, изобилуют образами, ничего общего не имеющими с реальными приметами времени. <…> Если все это называется поэзией, то что же такое «тарабарщина»?

Ноябрь

1 ноября. В «Комсомольской правде» первая публикация стихов Новеллы Матвеевой. И вот как о предыстории этой публикации вспоминает Анатолий Гладилин, работавший тогда в этой газете:

…Вдруг вызывают весь отдел литературы и искусства к главному редактору и говорят: «Для вас есть срочное задание. Лен Карпинский требует, чтобы нашли замечательную, как он считает, поэтессу. Случайно в ЦК комсомола попали ее стихи. Секретарь ЦК не поленился, прочел. Дело за вами. Действуйте». И уже не таким директивным тоном: мол, загвоздка в том, что имя поэтессы известно, а фамилия на рукописи смазана: Матвеевская, Матвеева или еще какой-то вариант от Матвея. И адреса нет. Карпинскому сказали, что она живет где-то в районе Монина. Но точной уверенности нет. Может, в другом районе Подмосковья. Итак, кто едет на поиски?

Ну, естественно, вызываюсь я, как самый авантюрный товарищ, и зав. отделом Толя Елкин. <…>

Короче, дали нам машину, и мы поехали в районный центр Монино. Миша командует шоферу: «В райком партии». Оказывается, он еще из редакции позвонил первому секретарю райкома. Пока мы сидели у первого секретаря и беседовали о высоких материях (с первым секретарем только про это и можно), ему на стол кладут бумажку. Он ее прочел и говорит: «Если бы не редкое имя Новелла, то и милиция ничего бы не смогла. Они ничего не гарантируют, но попробуйте походить по улицам вот этих трех поселков».

Мы поехали в ближний, ходим по улицам, спрашиваем. Без результата. Поехали в следующий, он недалеко (все-таки наводка была неплохая). Мальчишки на снегу у школы играют в футбол. Мы остановили их игру и спрашиваем: «Случайно не знаете вот такой девушки, ее зовут Новелла Матвеевская или Матвеева?» Они хором закричали: «А, цыганка, цыганка, вон там она!»

Мы зашли в здание барачного типа, постучали в дверь, которую мальчишки нам указали. Тишина. Потом тонкий женский голос: «Входите, дверь не заперта». Мы зашли и застыли. От удивления и потому что негде было повернуться. Это была не квартира и даже не комната, а какое-то складское помещение размером с московскую малогабаритную кухню. На склад похоже, потому что забито какими-то тюфяками. При слабом дневном свете из крошечного окошка мы не сразу различили контуры женщины, которая лежала в пальто на матраце, поверх этих тюфяков. В комнате было холодно, как на улице. <…>

Мы спросили: «Вы Новелла Матвеева?» – «Да», – ответила тонким голосом женщина неопределенных лет. «Вы писали стихи?» – «Да, я пишу стихи». Мы говорим: «Мы из „Комсомольской правды“, собирайтесь, поехали к нам в редакцию». Мы сразу поняли, что ее надо перво-наперво увозить из этой ледяной берлоги. Женщина неопределенных лет, в пальто, закутанная в платки, поднялась, щелкнула выключателем. И при свете оказалась совсем молодой девушкой, правда лицо бледное, опухшее. Она сказала: «Только я записку маме напишу. А вы меня обратно привезете?» – «Конечно, привезем. Но возьмите с собой ваши стихи». Она вытащила из-под тюфяков толстую тетрадку: «Мои стихи всегда при мне». Новелла, видимо, никогда не ездила в машине, ее укачивало. Несколько раз мы останавливались, выводили Новеллу на снег. Ее выворачивало… Тем не менее до «Комсомольской правды» мы ее довезли.

В газете на пятом или шестом этаже была специальная квартира для собкоров или важных иногородних гостей. Туда Новеллу и поселили. Наши девки <…> тут же взяли над Новеллой шефство – кормили ее, обхаживали, привели врача. А когда обнаружили, пардон, что на Новелле нет нижнего белья и она даже не знает, что это такое, – ахнули, собрали деньги, побежали в галантерею и купили ей несколько смен самого необходимого. Мы тем временем заставили машбюро срочно распечатать всю ее тетрадь и уже потом, обложившись машинописными листками, резали их и клеили. Стихов у Новеллы было много, но почти в каждом соседствовали замечательные строчки и откровенная графомания. Графоманию мы с Елкиным жестоко вырезали, монтировали хорошие куски и стихи подбирали так, чтоб всего было в меру – лирики, природы, исторических экскурсов, – словом, делали все, чтоб подборка хоть как-то соответствовала профилю «Комсомольской правды». Елкин лучше меня понимал, что указание Карпинского – большой козырь, но ведь всегда найдутся охотники угробить стихи Матвеевой за безыдейность и ущербность. Елкин сочинил Новелле соответствующую биографию. Нельзя было писать, что Новелла – домработница в семье военного, что у нее нет даже четырехлетнего образования (нонсенс при обязательной восьмилетней школе!). У Елкина Матвеева работала в колхозе пастушкой, школу оставила по болезни, но читала много книг, а уроки на дому ей давала мама, сама школьная учительница (что абсолютно соответствовало истине).

<…> В какой-то день появилась «Комсомольская правда», где одна страница была посвящена Новелле Матвеевой. Целая полоса стихов с краткой редакционной врезкой! Редчайшее событие в газетной практике.

Что это означало? Во-первых, Новелле заплатили по максимуму. Для нее и мамы – огромные деньги. <…> Во-вторых, нужный общественный резонанс. Девушка-пастушка, то есть из народных низов, пишет стихи. И какие! Агитпроп поддержал инициативу газеты и дал команду: повторить! Я привез Новеллу в редакцию, и уже редактированием ее стихов занимались в кабинете главного. Без меня.

После второй публикации судьба Новеллы была решена. Ее зачислили в Литинститут без всяких экзаменов, закрыв глаза на отсутствие аттестата зрелости <…> И конечно, ей предоставили комнату в общежитии института.

Остальное известно. Песни Новеллы Матвеевой завоевали популярность. А мне чисто по-человечески интересно: помнит ли Новелла тот сумрачный зимний день, когда в ее промозглую конуру ввалились трое незнакомых мужиков и сказали: «Мы из „Комсомольской правды“. Едем» (А. Гладилин. Улица генералов. С. 109–113).

2 ноября. В Ленинградском театре драмы им. Пушкина премьера спектакля «Все остается людям» по пьесе Самуила Алешина. Режиссеры Л. Вивьен, А. Даусон.

4 ноября. В Ленинградском Большом драматическом театре премьера спектакля «Варвары» по пьесе М. Горького. Постановщик Георгий Товстоногов.

12 ноября. Первый съезд Союза журналистов СССР. С докладом выступил главный редактор газеты «Правда» П. Сатюков, который и был, естественно, избран председателем правления Союза.

13 ноября. Умер Алексей Иванович Фатьянов (род. в 1919).

24 ноября. Умер скульптор Степан Дмитриевич Эрьзя (род. в 1876).

В 1961 году на могиле Степана Эрьзи поставлен памятник работы Сергея Коненкова.

В Ленинграде умер Борис Михайлович Эйхенбаум (род. в 1886).

27 ноября. Премьера документального фильма «Мы были на Спартакиаде». Сценарий Ю. Трифонова, И. Прока, режиссер И. Венжер.

В фильме прозвучала песня В. Соловьева-Седого на слова М. Матусовского «Подмосковные вечера». Она, – рассказывает Е. Долматовский, —

сопровождала эпизод – спортсмены отдыхают перед соревнованиями в Подмосковье. Таким образом, в фильме песня была вставным номером, не имеющим прямого отношения к событиям, из‐за которых зритель пошел в кино… Исполненная по радио Владимиром Трошиным в вечерние часы, песня произвела большое впечатление. Почтальоны стали приносить в радиокомитет тяжелые тюки писем – повторите, передайте снова песню о речке… Как объяснить такое бурное (и добавлю, прочное, продолжающееся не дни, а годы) распространение песни «Подмосковные вечера» во всех странах мира? Я думаю, что через эту проникновенную мелодию люди постигают характер советского человека, спокойствие и величие нашей страны, ее душевную глубину… (Е. Долматовский. Рассказы о твоих песнях. М., 1974. С. 43).

Декабрь

1 декабря. На экраны выходит фильм Григория Чухрая «Баллада о солдате».

6 декабря. В «Правде» статья профессора Ленинградской духовной академии протоиерея Александра Осипова «Отказ от религии – единственно правильный путь».

После статьи в «Правде» начались гастроли по стране этого самого красноречивого и богословски образованного из ренегатов. Одна за другой стали выходить его атеистические статьи и брошюры (В. Цыпин. С. 510).

7 декабря. В Доме художника на улице Жолтовского однодневная выставка Эрнста Неизвестного, Бориса Свешникова и Мая Митурича.

8 декабря. В «Литературной газете» статья М. Гуса «Человек коммунизма и литература» – резкая критика рассказов Ю. Казакова, отмеченных, по мнению автора статьи, «проявлениями абстрактного гуманизма».

10–14 декабря. В Ленинградском Доме писателей им. Маяковского проходит трехдневное совещание «Поэт и современность». В дискуссии приняло участие более ста человек[413].

Судя по докладной записке Отдела науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР от 5 января 1960 года, центральным героем совещания стал Евгений Евтушенко. Его стихи резко критиковали Лев Ошанин, Петр Выходцев, Михаил Дудин, Александр Прокофьев, Ашот Гарнакерьян и другие.

Кстати, на совещании удачно выступили студенты Литературного института Кузнецов (из Ленинграда) и Харитонов (из Воронежа), которые заявили, что Евтушенко не имеет права говорить от имени молодежи, что молодые поэты не могут согласиться со всеми поэтическими принципами Евтушенко и ждут от него более глубокого проникновения в духовный мир советской молодежи (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 320–324).

14 декабря. Решением Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей книжная серия «Литературное наследство» из ведения Отделения литературы и языка АН СССР передана в Институт мировой литературы АН СССР.

15 декабря. В Большом театре премьера оперы Сергея Прокофьева «Война и мир». Либретто М. А. Мендельсон-Прокофьевой. Режиссер Б. А. Покровский, художник В. Ф. Рындин, дирижер А. Ш. Мелик-Пашаев. В ролях Г. Вишневская (Наташа), Е. Кибкало (Болконский), П. Лисициан (Наполеон), А. Кривченя (Кутузов).

18–27 декабря. В Выставочном зале МОСХа на Беговой улице выставка Давида Штеренберга.

19 декабря. В «Литературной газете» подборка стихотворений Фазиля Искандера с предисловием Георгия Гулиа.

До 22 декабря. Борис Пастернак, которому индийский издатель Прафулла предложил написать предисловие к книге итальянского поэта и нобелевского лауреата 1959 года Сальваторе Квазимодо, не стал этого делать. Потому что, как он сообщил в письме Ж. де Пруайяр,

когда вокруг меня бушевала буря, Квазимодо, находившийся в кремлевской больнице, несомненно имел какие-то соображения, чтобы написать полстранички про меня в духе «Правды» и «Литературной газеты» и т. д. Мне показали этот ругательный отзыв тогда же в ЦК КПСС как так называемое мнение всего Запада, которое должно меня обезоружить. Это не секрет, об этом можно рассказывать, если будет нужно. Теперь я могу посмеяться: не только я незаслуженно получил Нобелевскую премию, но и Квазимодо тоже (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 556).

30 декабря. Священный Синод Русской Православной Церкви под председательством патриарха Алексия I выносит постановление:

Бывшего протоиерея и бывшего профессора Ленинградской духовной академии Александра Осипова, бывшего протоиерея Николая Спасского и бывшего священнослужителя Павла Дарманского и прочих священнослужителей, публично похуливших имя Божие, считать извергнутыми из священного сана и лишенными всякого церковного общения. «Они вышли от нас, но не были наши» (1 Ин., 2, 19). Евграфа Дулумана и прочих бывших православных мирян, похуливших имя Божие, отлучить от Церкви.

31 декабря. Галина Вишневская прилетает в Нью-Йорк на гастроли с Государственным симфоническим оркестром СССР.

К тому времени в Америке уже побывали, кроме Славы <Ростроповича>, Гилельс, Ойстрах, ансамбль Моисеева, балет Большого театра, но оперной певицы из советской России еще в США не было – я явилась первой, – вспоминает Галина Вишневская (Г. Вишневская. С. 250).

Декабрь. В Театре имени Вахтангова премьера «Иркутской истории» Алексея Арбузова. Постановка Евгения Симонова, в главных ролях Юлия Борисова и Михаил Ульянов[414].

В Москве вышел 1-й номер самиздатского поэтического альманаха «Синтаксис» под редакцией Александра Гинзбурга.

Как вспоминал Гинзбург,

было определенное правило: пять стихотворений поэта, десять поэтов в выпуске. Пять стихотворений – это два листа, сложенных пополам, это как бы одна маленькая тетрадочка. Десять таких тетрадочек не вкладываются одна в другую, а складываются и – под одну обложку. Обложка мягкая (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 62).

Я считаю Гинзбурга принципиальной фигурой, – в 1978 году говорил Андрей Синявский. – Он был всегда, можно сказать, первооткрывателем. Например, его журнал «Синтаксис». Конечно, и до этого ходили в списках стихи и классиков, великих поэтов Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, и молодых тогда авторов – Беллы Ахмадулиной, Генриха Сапгира и многих-многих других. Но Гинзбург придал этому пестрому явлению новую форму журнала. Он увидел, что поэты и стихи интересны не только сами по себе, но и в их соединении, связке, синтаксисе (Там же).

Александр Солженицын завершает работу над рассказом «Не стоит село без праведника», позднее известным под названием «Матренин двор».

Журналы в декабре

В «Юности» (№ 12) повесть Анатолия Гладилина «Дым в глаза», стихи Евгения Евтушенко. В «Театре» (№ 12) драма Алексея Арбузова «Иркутская история».

События года

Премьера спектакля «Все остается людям» по пьесе Самуила Алешина в Малом художественном театре имени Горького и Ленинградском театре драмы имени Пушкина.

В книжном приложении к польскому эмигрантскому журналу «Культура», издающемуся в Париже[415], напечатаны на польском языке повесть Абрама Терца «Суд идет» и не подписанная статья «Что такое социалистический реализм»[416]. Как сообщил составителю Александр Даниэль,

действительно, анонимно, но анонимность выглядела довольно относительно, поскольку опубликована она была под одной обложкой с повестью Абрама Терца, т. е. вся публикация выглядела как прозрачный намек на то, что анонимный автор статьи и Абрам Терц, автор повести «Суд идет» – одно и то же лицо. В том же году статья была напечатана – тоже анонимно – по-французски в журнале «L’ Esprit»; но я не знаю, предшествовала ли французская публикация польской или наоборот. Не уверен, что и сам А. Д. С. это знал. По-русски «Суд идет» вышел только в следующем, 1960, году: в майском номере «Культуры» и, отдельной книгой, в Мюнхене.

К ноябрю 1959 года закрыто 13 православных монастырей, на конец года и в 1960 году намечена ликвидация еще 17. Причем

из 1013 насельников лишь 266 перевели в другие монастыри, 26 трудоустроили, 7 отправили в больницы и дома престарелых, остальные были предоставлены самим себе (М. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. С. 368–369).

С регистрации, посредством закрытия храмов, сняты 364 православные общины.

В Союз писателей СССР приняты Соломон Апт, Василь Быков, Римма Казакова, Лев Копелев, Анатолий Кузнецов, Владимир Померанцев.

В КПСС принят Чингиз Айтматов.

В Ленинградском высшем художественно-промышленном училище имени Мухиной первая выставка Михаила Гробмана.

Я, – вспоминает Гробман, – всегда таскал с собой пачку своих рисунков, и вот ребята увидели эту пачку и решили сделать мою выставку. Они развесили мои работы на стенах рабочих комнат Мухинского института на Фонтанке и открыли экспозицию. Впрочем, выставку почти сразу закрыли (Г. Кизевальтер. С. 52).

В московском Дворце культуры «Энергетик» по инициативе Алексея Баташева открылся первый джаз-клуб «На Раушской».

Как рассказывает художник Владимир Садовкин,

его открытие сопровождалось выступлением американского квартета Идриса Сулеймана. Жизнь первого московского джаз-клуба оказалась непродолжительной, всего-то около года, но он сыграл колоссальную роль в плане объединения джазовых музыкантов, в плане их профессионального роста (http://jazzartclub.ru/page/30/).

В то время, в конце 1950‐х, в Москве действовали две группы неофициального искусства – так называемая лианозовская группа и кружок Станислава Красовицкого. Александр Васильев, студент ВГИКа, сын одного из братьев Васильевых, снявших знаменитый фильм «Чапаев», создает третье объединение «подпольного» искусства (примерно в 1959 году). Игорь Ворошилов становится активным участником «васильевской» творческой группы. Сюда же входили такие впоследствии известные художники, как Владимир Пятницкий, Владимир Яковлев, поэт Геннадий Айги, прозаик Александр Тудалов, филолог Николай Котрелев и другие. Был близок одно время к «васильевской» группе и Анатолий Зверев. Единомышленники, друзья и соратники по нонконформистскому искусству, они собираются на квартире Васильева в центре Москвы, а с 1960‐го – и в доме поэта Геннадия Айги в селе Троице-Голенищеве, рядом с киностудией «Мосфильм». Пока время, жизненные драмы и алкоголь не разрушили дружеские связи, Игорь Ворошилов входил в этот круг, где было много идеалистов высокого духа, неординарных личностей, талантов, с головой погруженных в постижение истины и свободы. Это был именно тот кружок никому не известных художников и поэтов, духовидцев-философов, где, по словам Дмитрия Плавинского, «шпарили Флоренского целыми страницами наизусть». Но встречалось часто и другое: богемность, артистический аморализм, авантюризм, распущенность, алкоголь, наркотики… Свободу от канонов классического и традиционного искусства многие смешивали со свободой от нравственных норм и заповедей (А. Айги, Н. Алешина // Русское искусство. 2005. № 2).

Книги в СССР

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии / Вступ. ст., ред. и примеч. А. В. Федорова (Л.: Сов. писатель, Библиотека поэта. Большая серия); Григорий Бакланов. Южнее главного удара: Повесть (М.: Воениздат); Роже Гароди. Марксистский гуманизм: Пять полемических очерков (М.: Изд-во иностр. лит.); Юрий Давыдов. Март: Повесть (М.: Детгиз);[417] Юрий Домбровский. Обезьяна приходит за своим черепом: Роман (М.: Сов. писатель); Евгений Евтушенко. Стихи разных лет (М.: Молодая гвардия), Лук и лира: Стихи о Грузии. Переводы грузинских поэтов (Тбилиси: Заря Востока); Николай Заболоцкий. Стихотворения (Гослитиздат, «Библиотека советской поэзии»); Юрий Казаков. На полустанке: Рассказы (М.: Сов. писатель); Роберт Рождественский. Дрейфующий проспект (М.: Сов. писатель); Аркадий и Борис Стругацкие. Страна Багровых Туч: Научно-фантастическая повесть (М.: Детгиз);[418] Юрий Трифонов. Под солнцем: Рассказы (М.: Сов. писатель).

Книги за рубежом

Лидия Алексеева. В пути: Стихи (Нью-Йорк); Анонимно <Андрей Синявский>. Что такое социалистический реализм (Париж); Николай Гумилев. Избранное / Предисловие и редакция Н. Оцупа (Париж: Librairie Des Cinq Continents); Иван Елагин. Политические фельетоны в стихах (Мюнхен: ЦОПЭ); Борис Кленовский. Прикосновение: Стихи (Мюнхен); Николай Моршен. Тюлень: Стихи (Франкфурт-на-Майне: Посев); Борис Нарциссов. Голоса: Стихи (Франкфурт-на-Майне); Борис Филиппов. Ветер Скифии: Стихи 1942–1959 (Вашингтон).

Фильмы года: 9 из 120

«Баллада о солдате» (режиссер Григорий Чухрай)[419], «Белые ночи» (режиссер Иван Пырьев), «Жажда» (режиссер Евгений Ташков), «Жестокость» (режиссер Владимир Скуйбин), «Марья-искусница» (режиссер Александр Роу), «Неотправленное письмо» (режиссер Михаил Калатозов), «Неподдающиеся» (режиссер Юрий Чулюкин), «Судьба человека» (режиссер Сергей Бондарчук)[420], «Шинель» (режиссер Алексей Баталов).

На первые места в прокате вышли фильмы «Иван Бровкин на целине» (44,6 млн зрителей), «Голубая стрела» (44,2 млн зрителей), «Судьба человека» (39,2 млн зрителей).

В Бразилии снят телевизионный фильм «Доктор Живаго» по одноименному роману Бориса Пастернака.

Освобождение и реабилитация

Реабилитированы литераторы Илья Вардин (Илларион Мгеладзе; посмертно), Илья Дукор (посмертно), Иван Ермаков (посмертно), Борис Зубакин (посмертно), Иннокентий Клюкин (посмертно), Николай Смирнов (Иваново), Виталий Снежный (Николай Курочка; посмертно), Павел Флоренский (посмертно)[421], Анастасия Цветаева;

художники Сергей Бигос (посмертно), Осор Будаев (посмертно), Савелий Лапицкий, Василий Маслов (посмертно), Николай Рацен, Владислав Русанович (посмертно);

реставратор Григорий Чириков (посмертно);

артист Эрик Фельдман (посмертно).

1960

Январь

1 января – 5 февраля. В «Правде» киноповесть Леонида Леонова «Бегство мистера Мак-Кинли».

3–20 января. В Выставочном зале на Кузнецком Мосту выставка портретов, созданных членами Московского союза художников.

Как указывается в записке министра культуры СССР Н. Михайлова, поданной в ЦК КПСС не позднее 21 января,

первоначально предполагалось сделать эту выставку открытой для широких масс зрителей, но затем она была устроена как закрытая, доступная преимущественно членом Союза художников. <…>

Несмотря на то, что эта выставка была открыта непосредственно после декабрьского Пленума ЦК КПСС, она демонстрировала разительный отрыв ее участников от больших проблем коммунистического строительства и жизни страны.

<…> Люди труда очень часто были изображены в произведениях художников обезображенными, изуродованными, лишенными интеллекта (например, скульптуры Э. И. Неизвестного «Леша Пономарев», Б. С. Широкова «Портрет пожарного», А. Е. Зеленского «Портрет архитектора Леонидова»).

Многие работы носили подчеркнуто формалистический характер и были сделаны в прямое подражание произведениям современного упадочного буржуазного искусства (А. Г. Тышлер «Портрет», Д. Я. Черкас «Женский портрет», М. Т. Хазанов «Мальчик», К. А. Мордовин «Лена», П. В. Кузнецов «Чуйков», Р. Р. Фальк «Рыбак»).

Некоторые произведения несли печать пошлости (Н. И. Андронов «Портрет Г. Ф. Аграновской»). <…>

Министерство культуры СССР просит ЦК КПСС дать необходимые указания как Московскому союзу художников, так и руководящему им Оргкомитету Союза художников РСФСР о решительном изменении характера выставочной деятельности МОССХ (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 343–344).

5 января. В Ленинграде начинается первая передача цветного телевизионного изображения. В Москве пробные передачи идут с 14 января.

7 января. В архангельской газете «Правда Севера» статья директора школы на Соловках и энтузиаста-краеведа П. В. Виткова «Почему забыты Соловецкие острова», где впервые за многие десятилетия поднят вопрос о сохранении культурного и природного наследия Соловецких островов и создании на Соловках «историко-биологического заповедника».

9 января. В «Литературной газете» статья Вл. Барласа «Всегда ли верить вдохновенью?» – сочувственная, хотя и с критическими замечаниями, оценка стихов Евгения Евтушенко.

13 января. Принято постановление ЦК КПСС «О мерах по ликвидации нарушений духовенством советского законодательства о культах».

В постановлении указано, что

вопреки советскому законодательству о культах, предоставлявшему право управления религиозными общинами органам, выбранным из числа самих верующих, церковнослужители сосредоточили все руководство приходами в своих руках и используют это в интересах укрепления и распространения религии.

15 января. Выступая на сессии Верховного Совета СССР, Н. С. Хрущев формулирует доктрину о мирном сосуществовании государств с различным политическим и общественным строем.

Принят Закон «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил СССР», согласно которому Советская армия и Военно-морской флот сокращаются на 1 200 000 человек и соответственно уменьшаются расходы на военные нужды по государственному бюджету СССР.

Как указывает Рой Медведев,

начавшиеся вскоре увольнения из армии вызвали недовольство многих военачальников. Большая группа маршалов, генералов и адмиралов направили в ЦК КПСС письмо, утверждая, что при таком значительном сокращении Вооруженных Сил безопасность СССР не может быть гарантирована (Дружба народов. 1989. № 8. С. 186).

16 января. В «Литературной газете» одновременно с отчетом о сессии Верховного Совета СССР стихотворение Евгения Евтушенко «Россия сокращает свою армию».

28 января. В московском кинотеатре «Художественный» премьера фильма Иосифа Хейфица «Дама с собачкой». В главных ролях Алексей Баталов и Ия Савина.

Январь. В Алма-Ате начинает выходить ежемесячный журнал «Простор».

В Нью-Йорке под редакцией Романа Гринберга выходит первый номер альманаха «Воздушные пути», посвященный 70-летию Б. Л. Пастернака. Среди его авторов Л. Шестов, В. Вейдле, Н. Ульянов, В. Марков.

Как 27 апреля Р. Гринберг сообщил в письме В. Маркову:

Возд<ушные> пути распродались почти до последней книги. <…> Дошла наша книга до России. Оттуда, правда, прямо не пишут, но кое-кто прислал мне подарки в виде ценных книг, полуанонимно (Звезда. 2019. С. 111).

В английском журнале «Encounter» (№ 76) повесть Абрама Терца «Суд идет», название которой по-русски было напечатано прямо на обложке, а в примечании от редакции указано, что это «произведение молодого советского автора», рукопись которого недавно получили его друзья в Париже.

В ленинградском Доме кино первое публичное выступление Булата Окуджавы. Александр Володин, который открывал этот концерт,

вспоминал о своих попытках делать рекламу Окуджаве: «Это обязательно надо услышать!» – «Что, хорошие стихи?» – «Не в этом дело!» – «Хорошо поет?» – «И не в этом!» Сходные вещи говорил парижским друзьям Вознесенский: «У нас появился новый поэт, который не читает, а поет свои стихи. Стихи обычные, музыка непрофессиональная, поет посредственно, все вместе гениально» (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 354).

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) пять стихотворений Анны Ахматовой[422], «Новогодняя сказка» Владимира Дудинцева[423]. В «Знамени» (№ 1) «Капля росы» Владимира Солоухина (окончание – № 2).

Февраль

7 февраля. В «Комсомольской правде» статья Бориса Полевого с резкими возражениями против возведения в Сталинграде монумента Родине-матери по проекту Евгения Вучетича.

Критические замечания Б. Полевого по проекту памятника дают искаженное представление о проекте памятника и вводят в заблуждение общественность, – сказано в докладной записке заведующего Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Казьмина от 22 февраля. – Предложение Б. Полевого о необходимости проведения конкурсов на проекты наиболее крупных памятников является правильным. Однако в данном случае проведение конкурса не вызывалось необходимостью. Проект памятника героям Сталинграда был всесторонне обсужден и положительно оценен художественной общественностью. <…> Проект рассматривался в Сталинградском обкоме партии и облисполкоме с участием маршалов Советского Союза Еременко и Чуйкова. <…> Он обсуждался и был одобрен на расширенном заседании президиума Академии художеств СССР с участием виднейших мастеров искусства, писателей и военных специалистов. <…> Проект памятника также одобрен коллегией Министерства культуры РСФСР и утвержден Президиумом Совета Министров РСФСР.

В связи с этим выступление Б. Полевого является неверным, дезориентирующим общественность и неправильно оценивающим творчество одного из крупнейших советских мастеров в области монументальной скульптуры.

Естественно, – отмечает публикатор этих документов В. Огрызко, – Полевой тоже не сидел сложа руки. Он инициировал письма в свою поддержку. Часть организованных Полевым откликов потом поступила в редакцию «Литературной газеты», и главный редактор «Литгазеты» С. С. Смирнов 24 мая 1960 года сообщил в ЦК: «Редакцией „Литературной газеты“ получен ряд писем по поводу проекта памятника героям Сталинграда. Письма писателей В. Некрасова, К. Симонова, М. Луконина[424] и генерала А. Родимцева полагаю необходимым довести до сведения ЦК КПСС».

Эти письма, равно как и статьи в поддержку Вучетича, «Литературной газетой» опубликованы не были, число докладных записок многократно умножилось, и Вучетич, – процитируем В. Огрызко, —

своего добился 17 декабря 1962 года. В тот день Хрущеву, встречавшемуся в Доме правительственных приемов на Ленинских горах с деятелями культуры, сообщили, что «Литгазета», поощряя формалистов и абстракционистов, задержала публикацию материалов о сталинградском проекте Вучетича. Реакция вождя была мгновенной. Он спросил зал, а не поменять ли в таком случае редактора «Литгазеты», коим тогда значился Косолапов. Уловив настроение Хрущева, Ильичев – лишь бы угодить – уже через несколько дней предложил направить в газету Александра Чаковского. После этого, естественно, закончились и все дискуссии о судьбе проекта Вучетича. Реплика Хрущева была воспринята как команда начать строительные работы на Мамаевом кургане (В. Огрызко // Литературная Россия, 25.11.2015).

9 февраля. В Париже умер художник Александр Николаевич Бенуа (род. в 1870).

11 февраля. Председатель КГБ Ю. В. Андропов обращается в ЦК КПСС с предложением:

В целях пресечения вредного влияния на Пастернака его сожительницы Ивинской полагаем необходимым выслать ее из города Москвы в административном порядке. Высылку оформить в порядке исключения совместным постановлением Прокуратуры СССР и Комитета госбезопасности при СМ СССР (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Ед. хр. 269).

25 февраля Президиум ЦК КПСС принимает решение:

Согласиться с предложением КГБ (т. Шелепина), изложенным в его записке от 11 февраля 1960 г. № 344-III. Административные меры провести в июне с<его> г<ода> (Там же).

Это предложение осуществлено не было, 11 августа сменившись постановлением Президиума ЦК об аресте Ольги Ивинской.

14 февраля. На турнире поэтов, который под руководством Натальи Грудининой был проведен ЛИТО «Нарвская застава» в Дворце культуры им. Горького[425], Иосиф Бродский читает стихотворения «Пилигримы» и «Еврейское кладбище под Ленинградом». Эта «выходка» вызвала особое решение бюро Ленинградского горкома, обязывающее Союз писателей «усилить руководство кружками».

15 февраля. Художник-реставратор М. Н. Марков, к тому же занимавший должность секретаря партбюро Государственного Русского музея, уличен на закрытом собрании партийной организации музея в том, что он в 1952–1957 годах реставрировал по договорам иконы в Николо-Богоявленском, Князь-Владимирском, Троицком (Александро-Невской лавры) и Сампсониевском соборах.

Как заявил на собрании заместитель директора музея по научной работе В. А. Суслов, «непристойно коммунисту, тем более секретарю парторганизации, идти на поводу у церковников за тридцать сребреников» (цит. по: М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 373).

М. Н. Марков был освобожден от обязанностей партсекретаря и получил строгий выговор с занесением в учетную карточку.

16 февраля. Выступая на конференции советской общественности за разоружение, Патриарх Алексий заявил:

Церковь Христова, полагающая своей целью благо людей, от людей же испытывает нападки и порицания, и тем не менее она выполняет свой долг, призывая людей к миру и любви. Кроме того, в таком положении Церкви есть и много утешительного для верных ее членов, ибо что могут значить все усилия человеческого разума против христианства, если двухтысячелетняя история его говорит сама за себя, если все враждебные против него выпады предвидел Сам Христос и дал обетование непоколебимости Церкви, сказав, что и врата адовы не одолеют Церкви Его.

19 февраля. В «Советской России» сообщение о том, что роман Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» подготовлен к публикации журналом «Нева». Приводится телеграмма, посланная редакцией Э. Хемингуэю: «Литературный журнал „Нева“, открывший год окончанием романа Шолохова „Поднятая целина“, от имени 121 тысячи своих подписчиков и многочисленных читателей просит вас разрешить публикацию романа „По ком звонит колокол“». Через сутки пришел ответ: «Очень рад, что вы печатаете роман. Лучшие пожелания. Хемингуэй».

Предложение «Невы» 17 апреля специальным письмом секретарю ЦК КПСС Е. А. Фурцевой поддержал Михаил Шолохов:

Не мне говорить Вам о том, как важно было бы привлечь на нашу сторону Хемингуэя, и, думается, неспроста нанес ему визит А. И. Микоян, будучи на Кубе. А этого можно достигнуть, публикуя у нас Хемингуэя, не ограничиваясь одними лишь хвалебными отзывами о его творчестве (М. Шолохов. Письма. С. 339).

Как указывает Р. Орлова,

тогда СССР не подписал еще конвенцию об авторском праве. Так что спрашивать разрешения у Хемингуэя было совсем не обязательно. Поговаривали, что просили-то разрешения на купюры. И Хемингуэй дал такое разрешение. Документально я этого подтвердить не могу (Вопросы литературы. 1989. № 6. С. 97).

Это намерение было пресечено запиской Д. Поликарпова и Н. Казьмина в ЦК КПСС, возлагавшей основную вину «за организацию шумихи» вокруг романа на и. о. главного редактора «Невы» Е. Серебровскую. Публикация была остановлена, а Е. Серебровская вызвана в ЦК КПСС «для беседы».

В 1962 году по распоряжению Идеологической комиссии ЦК КПСС Издательство иностранной литературы опубликовало роман без купюр, но так называемым «закрытым изданием», распространявшимся по специальному списку, для чего каждый экземпляр нумеровался.

Вскоре после этого с просьбой о разрешении на публикацию в ЦК КПСС почти одновременно обратились главные редакторы журналов «Иностранная литература» А. Чаковский (5 июля) и «Новый мир» А. Твардовский (7 июля). Их письма были рассмотрены, но роман под редакцией К. Симонова и с его вступительной статьей было решено издавать не в журналах, а отдельной книгой в Гослитиздате. Однако в 1963 году готовый набор романа был рассыпан, ибо – цитируем записку секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичева – лидер испанских коммунистов Д. Ибаррури заявила, что «роман Хемингуэя антикоммунистический и антинародный, в котором фашизм представлен в розовом свете, а республиканцы изображены клеветнически».

Сорвались и попытки опубликовать роман, предпринимавшиеся алмаатинским журналом «Простор» в 1965 году и ташкентским журналом «Звезда Востока» в 1967 году. Так что в конечном итоге публикация романа состоялась лишь в 1968 году в третьем томе собрания сочинений Хемингуэя, выпущенного издательством «Художественная литература».

23 февраля. В «Литературной газете» сообщение о том, что Комитет по Ленинским премиям отобрал для дальнейшего обсуждения книги «Лицом к лицу с Америкой. Рассказ о поездке Н. С. Хрущева в США» А. Аджубея, Н. Грибачева, Г. Жукова, Л. Ильичева, В, Лебедева, Е. Литошко, В. Матвеева, В. Орлова, П. Сатюкова, О. Трояновского, А. Шевченко, роман Б. Полевого «Глубокий тыл», роман Ш. Рашидова «Сильнее бури», сборники стихов М. Рыльского «Розы и виноград», «Далекие небосклоны», стихи и поэмы Мирзо Турсун-заде, роман М. Шолохова «Поднятая целина», трилогию Я. Коласа «На росстанях».

В Париже премьера советско-французского фильма «Нормандия – Неман».

25 февраля. Начальник Главлита СССР П. Романов направляет в ЦК КПСС секретную записку о том, что «органами цензуры установлено много фактов, свидетельствующих о недостаточно ответственном отношении редакций ряда журналов к качеству публикуемых материалов».

Сообщается, что по рекомендации Отдела культуры ЦК КПСС была предотвращена публикация рассказа Василия Гроссмана «Тиргартен» («Знамя»), стихотворений Евгения Евтушенко «Негосударственно ошибшегося в чем-то», Андрея Вознесенского «Последняя электричка», Ильи Сельвинского «Всем! Всем! Всем!» («Октябрь»), возвращены на доработку повесть Анатолия Гладилина «Дым в глаза», цикл стихов Евгения Евтушенко («Юность»). Ошибочной признана публикация в «Новом мире» рассказа Владимира Дудинцева «Новогодняя сказка» и «безыдейных стихов А. Ахматовой» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 350–357).

Журналы в феврале

В «Юности» поэма Евгения Евтушенко «Считайте меня коммунистом». Уже 13 февраля «Литературная газета» откликнулась на эту публикацию статьей М. Кириллова «Плохое начало хорошего номера»:

<…> Вызывает удивление, что, решив написать поэму с таким обязывающим названием, Евтушенко сосредоточил свое внимание главным образом на изображении тех, кто недостоин носить это высокое имя, кто примазался к революции. <…> Получается чудовищная картина – в нашем обществе чуть не все и вся заполонили мерзавцы, и поэт, как некий Дон-Кихот, собирается вести с ними войну, да еще «гражданскую», да еще «Отечественную»…

В «Октябре» (№ 2) вторая книга, уже опубликованная в «Неве» и «Доне», романа Михаила Шолохова «Поднятая целина» (окончание – № 4). В «Звезде» (№ 2) статья А. Урбана «Мысли о поэзии», где о стихах Е. Евтушенко, в частности, сказано:

Читатель теперь знает, в скольких спальнях побывал лирический герой Евтушенко, расставшись с единственно любимой женщиной. И хочется вместе с испуганной жалкой жертвой спросить молодого поэта, ищущего рассеяния:

А что потом?..

А что потом?..

Но сказать о тревожных срывах в его поэзии самое время, пока талантливый поэт не стал окончательно кумиром юных балбесов, охотников до скандальных происшествий и «репортажей» из спальни.

Март

4 марта. В «Литературе и жизни» три стихотворения Виктора Сосноры со вступительным словом Николая Асеева.

Рассказывают, что к Асееву пришли однажды почитать несколько поэтов, в том числе и Витя Соснора, – говорит Елена Кумпан. – Все читали Асееву стихи, но когда прочел Витя, то Асеев, как мне рассказывали, коротко врезал: «Поняли, как надо писать стихи? Ну и марш по домам!..», а Витю обласкал, и началась сумасшедшая карьера Сосноры, связанная с сестрами Брик, Парижем и прочим везением. Но, разумеется, Витя все это вполне заслуживал (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 595).

В Большом театре премьера балета Родиона Щедрина «Конек-Горбунок». Балетмейстер Александр Радунский, художник Борис Волков, дирижер Геннадий Рождественский. В роли Иванушки – Владимир Васильев.

В Доме кино первое публичное выступление Булата Окуджавы в Москве.

В первой части вечера, – рассказывает Дмитрий Быков, – показывали документальный сатирический фильм совсем молодого Элема Климова, сделанный в соавторстве с Анелей Судакевич – «Осторожно, пошлость!». Только что законченная картина была климовской курсовой за второй курс. Во втором отделении Окуджава должен был петь. Ведущий вечера Василий Ардаматский <…> представил Окуджаву иронически – вот, мол, товарищи, новый поэт, он пришел с гитарой… Окуджава вышел на сцену и по обыкновению предупредил: я не профессиональный исполнитель, не певец… И начал петь. Это была песня 1957 года «Вы слышите, грохочут сапоги». <…>

На третьем куплете в зале начался свист, и Леонид Кмит, прославившийся исполнением роли Петьки в «Чапаеве» <…> зычно крикнул: «Осторожно, пошлость!»

Ардаматский, даже не думая прекратить шум в зале, подлил масла: вот, товарищи, посмотрели фильм, а вот иллюстрация.

Окуджава не допел, взял гитару на плечо и ушел. Уходил он гордо и независимо, но Юрий Нагибин угадал его состояние, немедленно выбежал из зала искать и утешать, увез поэта к себе домой и до глубокой ночи отпаивал шампанским и коньяком (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 355).

Я, – вспоминает Галина Маневич, – была свидетелем этого массового позорного поведения кинематографистов, которые порой с той же степенью бесстыдства проявляли себя и на просмотрах западных фильмов <…>

В случае же Булата эта самая публика потребовала убрать самозванца со сцены после исполнения уже первого романса. Но убирать Окуджаву силой им не пришлось – он, сконфуженный, сам сошел быстро со сцены, крепко сжав в руках свою гитару (Г. Маневич. С. 40).

5 марта. В «Литературной газете» антицерковная статья Владимира Тендрякова «Куда ты идешь, Лида?». Комментирует протоиерей Александр Мень:

Некая девушка, якобы решив поступить в монастырь, стала сомневаться, написала в газету: «Дорогая редакция, стоит ли мне поступать в монастырь?» А Тендрякову поручили ответить. И он написал целую страницу: «Куда ты идешь, Лида?» – и там фотографии: монаха, который приветствует Гитлера, наместника, который влезает в автомобиль, и другие гнусные сцены (см.: Мень А.).

На следующий день, 6 марта, Анатолий Краснов-Левитин ответил Тендрякову широко распространявшейся в самиздате статьей «Куда ты идешь, Володя?», где сказано:

Бог или природа, как угодно, одарили Вас талантом; хорошее знание деревни, в которой Вы выросли, доставило Вам много поклонников.

Главное, что привлекло к Вам Ваших читателей, были искренность и стремление правдиво изобразить жизнь русского колхозного крестьянства. Вы иногда умели это делать – и Ваши повести на фоне приторных славословий представляли, несомненно, положительное, прогрессивное явление.

За это Вам много прощалось; простили Вам Ваши читатели и Вашу повесть «Чудотворная», т. к. и в ней имеются крупинки художественной правды, хотя самое опубликование ее (в момент разнузданной антирелигиозной кампании, когда Ваши идейные противники сидят с кляпом во рту) было, конечно, нечестным, недостойным Вашего таланта поступком.

И вот, Вы стремительно покатились вниз, по наклонной плоскости… В погоне за дешевыми лаврами Вы опустились до той самой бульварщины, которую Вы так, казалось, искренно осуждали во время последней нашей встречи. Вы говорили тогда о Вашем стремлении создать масштабное художественное произведение, правдиво изображающее нашу действительность, – Вы написали грязный пасквиль, хорошо зная, что те, против кого он направлен, – обречены на гробовое молчание (http://www.odinblago.ru/levitin_dialogi/3).

7 марта. В Отделе науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР приняты «по их просьбе» Л. Соболев, А. Софронов, Г. Мдивани, Ю. Чепурин, Л. Шейнин, К. Финн, Ц. Солодарь, В. Пименов и другие, которые, – как сказано в докладной записке заведующего Отделом Н. Казьмина, —

утверждали, что за последнее время появился ряд ошибочных пьес. Так, например, молодые драматурги А. Володин (автор пьес «Пять вечеров» и «Пять дней»), О. Стукалов («Карточный домик»), О. Скачков («Взломщики тишины»), А. Галич («Август»), С. Алешин («Все остается людям» и «Точка опоры»), М. Шатров («Коммунисты»), Л. Зорин («Светлый май») отражают в своих произведениях не пафос коммунистического созидания, а лишь теневые стороны жизни. Герои их пьес, как правило, ущербны <…> Авторы подобных пьес находятся под влиянием западного неореализма.

По мнению участников беседы, – продолжает Н. Казьмин, – в сложившейся «ненормальной» ситуации во многом повинна критика, ибо в печати и

на различных творческих обсуждениях в ВТО, Доме литераторов тенденциозно восхваляется творчество одной группы драматургов (Арбузов, Розов, Алешин, Володин), критикуется или замалчивается творчество драматургов, стоящих на четких идейных позициях.

Конкретные претензии высказаны жалобщиками в адрес опубликованных «Литературной газетой» статей А. Анастасьева, В. Плучека, А. Салынского, которые «дают одностороннюю оценку состояния современной советской драматургии» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 365–368).

21 марта. На заседании секретариата правления СП СССР А. Твардовский читает последние, завершающие главы поэмы «За далью – даль», и в том числе главу «Так это было». Выступившие на обсуждении К. Федин, Г. Марков, С. Маршак, А. Сурков, М. Исаковский, А. Лупан, Л. Новиченко, А. Салынский, С. Щипачев, К. Воронков, В. Озеров, Н. Лесючевский, А. Дементьев, Я. Смеляков, И. Черноуцан, Н. Абалкин, Г. Владыкин, В. Дорофеев, М. Кузнецов, М. Козьмин, В. Косоруков дали, как сказано в отчете «Литературной газеты»,

высокую оценку поэме, считая, что последние главы достойно завершают десятилетний труд поэта над его талантливой поэмой, значительнейшей среди произведений, созданных в послевоенные годы советскими поэтами, произведением, страстно откликающимся на наиболее животрепещущие темы нашего неповторимого времени.

24 марта. В Союз писателей СССР принят Федор Абрамов (рекомендации Б. Бурсова, С. Воронина, А. Грина и Л. Плоткина).

На гастролях в Ленинграде, которые шли на сцене Дворца культуры первой пятилетки, театр-студия «Современник» выпускает премьеру спектакля «Голый король» по пьесе Евгения Шварца (постановка Маргариты Микаэлян).

За всю жизнь у меня не наберется и шести-семи спектаклей, которые были бы приняты с таким шумным – поистине триумфальным – успехом, – вспоминает Михаил Козаков. – Если правда, что человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, то здесь оно расставалось со сталинским прошлым, хохоча, чтобы не сказать, гогоча. <…>

Успех «Голого короля» был столь оглушителен, что донесся до Москвы, и, когда через две недели мы туда вернулись, билеты оказались распроданы не только на «Короля», но и на все старые спектакли, которые до этого не делали аншлагов. <…>

Спектакль, выпущенный в свет по оплошности и недосмотру, хотели закрыть с треском. Узнав об этом, мы лихорадочно играли его каждый день – 30 раз в месяц! Толпа в надежде приобрести лишний билетик стояла на улице Горького в пятистах метрах от театра Пушкина. <…> Начальство всех сортов и уровней посещало спектакль. Оно видело тот фантастический прием, который устраивала публика происходящему на сцене, и как же у него чесались руки прекратить безобразие, издевательство и хулиганство! Почему оно на это не пошло, тоже до сих пор не могу понять. Или было уже поздно? Птичка вылетела из гнезда? (М. Козаков. С. 108–109).

Однако по требованию министерства культуры 22 апреля «современниковцы» вновь обсуждают спектакль. Из стенограммы общего собрания:

О. Ефремов: «Считаю: за спектакль „Голый король“ в том виде, в котором он сейчас у нас идет, мы действительно не можем отвечать. Двусмысленность его в том, что по внешней линии, по некоторым нарочитым репликам, неорганичным, я считаю, для этой сказки, – спектакль направлен против гитлеровской Германии; с другой стороны, зрители узнают в героях спектакля свои пороки, недостатки. С этой точки зрения пьеса вызывала у нас сомнения с самого начала, но мы думали, что, усилив антифашистскую направленность пьесы, мы сумеем верно адресовать спектакль. Теперь по реакции зрительного зала мы видим, что произошло обратное.

Предлагаю: убрать из пьесы все антигитлеровские реплики, чтобы наш спектакль в конечном итоге был сказкой – аллегорией, где сказочное королевство без вульгарных точных указаний времени и места, специальная форма – жанр, при котором зритель непосредственно видит критику присущих нам <…> недостатков, как-то: лицемерие, подхалимство, ложь, трусость, бюрократизм и т. д. – всего того, что мешает нам жить <…> Безусловно, многие из этих пороков есть последствия недавнего культа личности. Но я считаю – критиковать их надо, полезно, необходимо».

Т. Щербаков: «Считаю, что о наших недостатках нужно говорить, но делать это нужно с доброжелательных позиций, в форме веселой театральной сказки».

Кваша: «Нам не нужно ставить пьесу против культа личности, а это есть в материале Шварца и в нашем спектакле. Этот вопрос устарел, и бестактно было бы муссировать его».

Толмачева: «Я согласна с т[ов.] Квашой. Мы ни в коем случае не должны задавать в спектакле вопрос о культе личности. Это большой вопрос нашего времени, слишком много об этом говорилось, слишком много мы пережили».

Т[ов]. Иванова: «Я согласна с т[ов]. Квашой, [что] чем меньше мы будем задевать вопрос культа личности, тем лучше и здоровее будет спектакль».

Ефремов: «Считаю, что совсем обойти вопрос культа личности нельзя. Шварц написал об этом, и тут уж ничего не сделаешь» (В. Гудкова // НЛО. 2017. № 145).

28 марта. В американском журнале «Life» статья Александра Маршака «Искусство России, которого не видит никто», где впервые представлены произведения художников-авангардистов из запасников Русского музея и Третьяковской галереи, а также работы молодых нонконформистов – Анатолия Зверева, Натальи Егоршиной, Юрия Васильева и Дмитрия Краснопевцева.

Александр Маршак, – комментирует Валентин Воробьев, – в длинной и пустой статье в роскошном журнале «Лайф» с подзаголовком «Искусство России, которое никто не видит!» описал все потуги московских авангардистов встать на свои ноги. Портрет работы А. Т. Зверева украшал журнал (В. Воробьев. С. 175).

Как вспоминает Василий Пушкарев, бывший ту пору директором Русского музея,

в Отделе культуры ЦК КПСС разразился скандал. Попало руководству Министерства культуры РСФСР. Моя директорская деятельность в Русском музее повисла на волоске. Конечно, я сразу был вызван в Ленинградский обком КПСС в Отдел культуры, где помимо изрядной выволочки получил строгое указание допускать иностранцев в запасники, где хранятся «формалистические» произведения, только с письменного разрешения Министерства культуры (цит. по: М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 66–67).

Март. Выходит первый номер еженедельника «Неделя» – иллюстрированного приложения к газете «Известия».

Академия наук СССР обращается в Совет министров РСФСР с письмом, поддерживающим инициативу краеведа П. В. Виткова о необходимости обеспечить государственную охрану культурных и исторических ценностей Соловецких островов.

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) повесть Владимира Тендрякова «Тройка, семерка, туз»[426]. В «Неве» (№ 3) стихи Анны Ахматовой «Из „Восточной тетради“». В «Нашем современнике» (№ 3) шесть стихотворений Анны Ахматовой. В «Юности» (№ 3) комедия Виктора Розова «Неравный бой».

Апрель

2 апреля. В «Литературной газете» одна из начальных глав романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который, как указано в редакционной сноске, будет напечатан в журнале «Знамя».

4 апреля. Надежда Мандельштам пишет Н. С. Хрущеву:

Многоуважаемый Никита Сергеевич!

<…> Помогите:

Издать в этом году в Гослитиздате книгу «Избранное» Осипа Мандельштама в серии «Библиотека Советской Поэзии».

Издать в «Большой серии библиотеки поэта» в издательстве «Советский писатель» давно уже запланированное им полное собрание стихотворений О. Мандельштама с выходом книги в 1960–61 гг.

Поручить редактирование обеих книг поэтам Алексею Суркову, Илье Эренбургу и Анне Ахматовой, которые являются членами комиссии Союза советских писателей по литературному наследству Осипа Мандельштама… («Посмотрим, кто кого переупрямит…». С. 195–196).

Как указывает Павел Нерлер, «письмо наверх было отправлено, но до адресата – до самого верха – не дошло» (Там же. С. 197).

4–8 апреля. Первый съезд Союза композиторов РСФСР – негласной альтернативы «большому» Союзу композиторов СССР. Первым секретарем правления избран Дмитрий Шостакович.

10 апреля. В связи с тем, что ни цензура, ни Отдел культуры ЦК КПСС не могли самостоятельно решить вопрос о публикации главы «Так это было» из поэмы «За далью – даль», А. Твардовский по совету В. С. Лебедева обратился к Н. С. Хрущеву с письмом, в котором, в частности, сказано:

Мне очень хотелось сердечно поздравить Вас со днем Вашего рождения и принести Вам по этому случаю как памятный знак моего уважения и признательности самое дорогое сейчас для меня – заключительные главы моего десятилетнего труда – книги «За далью – даль», частично уже известной Вам и получившей бесценные для меня слова Вашего одобрения.

Среди этих новых, еще не вышедших в свет глав я позволю себе обратить Ваше внимание на главу «Так это было», посвященную непосредственно сложнейшему историческому моменту в жизни нашей страны и партии, в частности, в духовной жизни моего поколения, – периоду, связанному с деятельностью И. В. Сталина.

Мне казалось, что средствами поэтического выражения я говорю о том, что уже неоднократно высказывалось вами на языке политическом. Во всяком случае, я думаю, что эта глава является ключевой для всей книги в целом, и я буду счастлив, если она придется Вам по душе. <…>

Через несколько дней, записывает А. Твардовский в дневник,

вечером я, кажется, принял снотворное, уснул, около часу – звонок – Лебедев.

– Прочел с удовольствием. Ему понравилось, – поправился, – очень понравилось, благодарит за внимание, желает, – и что-то в этом роде. – Я, конечно, не сомневался, но вместе с вами еще раз переживаю радость… (Знамя. 1989. № 9. С. 183).

Заключительные главы, одобренные Н. С. Хрущевым, были напечатаны в «Правде» (29 апреля – 1 мая), в «Новом мире» (№ 5), а вся поэма в целом издана «молнией» за три месяца в серии «Роман-газета».

Прекрасный подарок трудящимся к 1-му Мая, – говорит Анна Андреевна. И уверяет, что для Твардовского это прогресс. Все-таки упоминается сталинская неправота. Не одна лишь правота (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 381).

21 апреля. Назначенный в феврале того же года новый председатель Совета по делам РПЦ Владимир Куроедов в своем докладе на Всесоюзном совещании уполномоченных Совета так характеризовал работу прежнего его руководства:

Главная ошибка Совета по делам православной церкви заключалась в том, что он непоследовательно проводил линию партии и государства в отношении церкви и скатывался зачастую на позиции обслуживания церковных организаций. Занимая защитнические позиции по отношению к церкви, совет вел линию не на борьбу с нарушениями духовенством законодательства о культах, а на ограждение церковных интересов (цит. по: Л. Сосковец // Вестник Томского гос. университета. История. С. 32).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Максим Рыльский за стихотворные сборники «Далекие небосклоны» и «Розы и виноград», Мирзо Турсун-заде за поэмы «Хасан-Арбакеш», «Лунный свет» и цикл стихотворений «Голос Азии», Михаил Шолохов за роман «Поднятая целина», Алексей Аджубей, Николай Грибачев, Юрий Жуков, Леонид Ильичев, Владимир Лебедев, Евгений Литошко, Викентий Матвеев, Владимир Орлов, Павел Сатюков, Олег Трояновский, Андрей Шевченко, Григорий Шуйский за книгу «Лицом к лицу с Америкой. Рассказ о поездке Н. С. Хрущева в США», Сергей Бондарчук и Владимир Монахов за кинофильм «Судьба человека», Роман Кармен (Корнман), Джаваншир Мамедов, Сергей Медынский за фильмы «Повесть о нефтяниках Каспия» и «Покорители моря», Давид Ойстрах за выдающиеся достижения в области музыкально-исполнительского искусства, Георгий Свиридов за «Патетическую ораторию» на слова В. В. Маяковского.

До 28 апреля. Секретариат правления СП СССР принимает решение об издании в Большой серии «Библиотеки поэта» стихотворений Осипа Мандельштама. (См. письмо Л. Я. Гинзбург Н. И. Харджиеву от 28 апреля // Вопросы литературы. 1989. № 6. С. 245.)

Хроника неторопливого движения этой книги к изданию отражена в дневниковых записях и письмах Александра Гладкова:

22 сентября 1960 года: «Говорят, что в план „Библиотеки поэта“ (Большая серия) на 1961 год включен том „Избранного“ Мандельштама. Имеется даже и редактор Н. И. Харджиев. Но кто знает, когда это издание осуществится».

27 августа 1961 года: «<…> со сборником О. Э. дело „двинулось“. Предисловие написал Друзин».

21 мая 1962 года: «Говорят, что Македонов написал предисловие к томику Мандельштама и скоро книга пойдет в производство»[427].

Из письма Н. Мандельштам от 21 октября 1967 года: «Слышал здесь, что макет книги О. Э. уже разослан членам редколлегии и видел в печатном плане „Сов. пис.“ подробную аннотацию».

13 ноября 1967 года: «В Лавке писателей встречаю В. Н. Орлова. Он настроен пессимистически относительно выпуска и Мандельштама, и „Поэты ХХ века“, и своей книги статей».

15 февраля 1968 года: «Визы на книгу Мандельштама уже все получены, в последний момент вставили еще три стихотворения, Л. Я. <Гинзбург> читает корректуру, и скоро она пойдет в производство» (все выписки по рукописи).

Том О. Мандельштама (с предисловием А. Дымшица) в «Библиотеке поэта» будет издан только в 1973 году.

28 апреля. В «Литературной газете» письмо народных артистов СССР Ю. Завадского, И. Ильинского, Б. Ливанова, А. Попова, Р. Симонова, М. Царева, Д. Шостаковича, заслуженных деятелей искусств Ф. Бондаренко, П. Маркова, кандидатов искусствоведения Б. Ростоцкого, Н. Чушкина, кандидата филологических наук А. Февральского, писателя И. Эренбурга, возмущенных публикацией в шестом номере журнала «Театральная жизнь» статьи Дм. Щеглова «Легенда, опровергнутая жизнью», в которой, как сказано в письме, «автор пытается полностью зачеркнуть творчество большого мастера советской сцены В. Э. Мейерхольда».

Можно и нужно, – говорится в письме, – критически подходить к оценке творческого наследия В. Э. Мейерхольда, можно и нужно спорить по поводу его художественных принципов, его постановок, но нельзя становиться на путь заведомо односторонней, ложной оценки, как поступает Дм. Щеглов.

Апрель. Совет по делам Русской Православной Церкви докладывает в ЦК КПСС о том, что на пасхальных службах верующих присутствовало в целом больше, чем в прошлом году. В Москве, в частности,

на богослужениях было много мужчин и женщин, особенно молодежи – значительно больше, чем в «пасху» 1959 г. Все церкви города были переполнены народом. Кроме того, десятки тысяч людей находились в ограде церквей, на прилегающих улицах, и многие из них – с горящими свечами в руках (цит. по: М. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. С. 371).

В партком Союза писателей и в секцию критики и литературоведения Московской писательской организации с письменными заявлениями обращаются доктор исторических наук Е. Штейнберг и доктора филологических наук Л. Пинский и С. Макашин, которые обвиняют Якова Эльсберга в том, что именно по его доносам они были подвергнуты аресту в 1951 году. По словам Штейнберга,

Яков Эльсберг в течение многих лет был профессиональным провокатором, клеветником и лжесвидетелем, предававшим неповинных людей, приятелем которых он прикидывался.

Серьезные обвинения предъявил Эльсбергу и Пинский. Он сообщил:

Превратно излагая содержание многих бесед с ним на литературные темы, Эльсберг охарактеризовал мои убеждения и высказывания в духе желательном для органов, которыми руководил тогда Л. Берия. Лишь на основании этих показаний, повторенных Эльсбергом и на суде, я был осужден – недаром в приговоре по моему делу в качестве свидетеля обвинения назван только Эльсберг.

Затем заявления похожего типа поступили от вдовы и дочерей Михаила Левидова и некоторых других литераторов. Секретарь парткома Московской писательской организации В. Сытин все эти обращения переправил Генеральному прокурору СССР Р. Руденко. Но прокуратура отделалась отпиской (В. Огрызко // Литературная Россия, 19 апреля 2013 года).

Ход этому делу не был дан до февраля 1962 года, и, как вспоминает Лидия Гинзбург, Твардовский сказал: «Как легко было исключить из Союза писателей Пастернака и как трудно Э.» (Л. Гинзбург. С. 339).

Журналы в апреле

В «Октябре» (№ 4) повесть Сергея Антонова «Аленка». Отдел культуры ЦК КПСС снял из этого номера повесть Эммануила Казакевича «Ленин в Разливе»[428],

в которой на первом плане наряду с великим Лениным изображается Зиновьев как близкий В. И. Ленину человек и где не раскрывается последующая роль Зиновьева как идейного врага большевизма, ренегата революции, защитника реставрации капитализма (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 362).

Май

1 мая. В районе Свердловска сбит американский самолет-разведчик У-2 с Фрэнсисом Пауэрсом на борту.

С 11 мая до 29 июня обломки самолета были выставлены (с экскурсионным обслуживанием) в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького. 16 мая тиражом 300 000 экземпляров выпущен сборник материалов из советской и иностранной печати «Агрессоров к позорному столбу! Правда о провокационном вторжении американского самолета в воздушное пространство СССР».

19 августа 1960 года Военная коллегия Верховного суда СССР в ходе трехдневного открытого судебного процесса приговорила американского летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, сбитого 1 мая под Свердловском, к 10 годам лишения свободы с отбыванием первых трех лет наказания в тюрьме по ст. 2 Закона Союза ССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления».

10 февраля 1962 года в Берлине на мосту Глинике Пауэрса обменяли на советского разведчика Вильяма Фишера (он же Рудольф Абель), в 1957 году осужденного в США к 30 годам каторжной тюрьмы.

2 мая. Борис Пастернак говорит Екатерине Крашенинниковой:

«Катя, я умираю. Вы должны меня поисповедовать, так как Зина не разрешает пригласить священника, вы перескажете исповедь священнику, и он даст разрешительную молитву».

Я подхожу вплотную к кровати и читаю молитвы перед исповедью. Он конкретно и четко исповедуется за последние полтора месяца, прошедшие со дня его последней исповеди[429]. Я отвечаю по поводу всего совершенно независимо от своего мнения, а непосредственно, как, чувствую, надо в каждый момент.

Затем он просит открыть дверь и позвать Зинаиду Николаевну и Нину Табидзе.

«Зина и Нина, – говорит он очень громко. – Вы должны помочь Кате похоронить меня так, как положено православному христианину. Когда я умру, поставить меня в церковь. Утром после литургии и отпевания прощаться со мной в церкви». Они выслушали и молча ушли[430] (Новый мир. 1997. № 1).

4 мая. Е. А. Фурцева освобождена от обязанностей секретаря ЦК КПСС и назначена министром культуры СССР[431].

7 мая. В «Литературной газете» стихотворение Наума Коржавина «Парад ветеранов в Кельне (ФРГ)», а также подборка стихотворений Вс. Багрицкого, П. Когана, М. Кульчицкого, Н. Майорова, Н. Отрады.

На сессии Верховного Совета СССР оглашено заявление К. Е. Ворошилова об освобождении его от обязанностей председателя Президиума Верховного Совета СССР по состоянию здоровья. Н. С. Хрущев

тепло и сердечно, – как сказано в газетном отчете, – поблагодарил Климента Ефремовича Ворошилова, как верного сына Коммунистической партии <…> от имени ЦК КПСС внес предложение присвоить товарищу К. Е. Ворошилову звание Героя Социалистического Труда.

Председателем Президиума Верховного Совета СССР единогласно избран Л. И. Брежнев.

8 мая. Илья Эренбург пишет письмо Н. С. Хрущеву:

Дорогой Никита Сергеевич!

Мне совестно отнимать у Вас несколько минут, да еще в такое напряженное время, но я не вижу другой возможности.

В журнале «Новый мир» начинают печатать мои воспоминания. В начале я рассказываю о моем скромном участии в революционном движении в 1906–1908 годах. Там я говорю о Бухарине и Сокольникове того времени – о гимназистах и зеленых юношах. Я решаюсь послать Вам эту главу и отчеркнуть те две страницы, которые без Вашего слова не смогут быть напечатанными. Особенно мне хотелось бы упомянуть о Бухарине, который был моим школьным товарищем. Но, конечно, если это сейчас политически неудобно, я опущу эти две страницы.

Простите за покушение на Ваше время (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 482–483).

Комментарий Б. Фрезинского: помощник Хрущева В. С. Лебедев, через которого было передано это письмо,

сказал, что не советует ИЭ упоминать Бухарина, хотя и обещал письмо Хрущеву передать. Неизвестно, передал ли он письмо ИЭ Хрущеву, но ответа от Хрущева не последовало. Из слов Лебедева ИЭ понял, что реабилитация Бухарина, о которой ходили слухи, отныне не планируется, и главу о Бухарине и Сокольникове печатать не разрешат (Там же. С. 483).

10 мая. В Фонтене-о-Роз под Парижем умер художник Михаил Федорович Ларионов (род. в 1881).

Умер Юрий Карлович Олеша (род. в 1899).

Феликс Светов, присутствовавший на похоронах, поразился

малолюдству церемонии (говорят, выносить его из дома было некому – женщины помогали прибывшим с автобусом гробовщикам). А в крематории людей было так мало, что <…> я смутно слышал, как прорыдал, трясясь, Шкловский о совершенстве, к которому всю жизнь шел Олеша, как молчал в стороне Паустовский <…> (Ф. Светов. С. 235–236).

16 мая. Умер художник Игорь Эммануилович Грабарь (род. в 1871).

20 мая. Фильм Григория Чухрая «Баллада о солдате» на XIII Каннском кинофестивале отмечен призами «За лучший фильм для молодежи» и «За высокий гуманизм и исключительные художественные качества».

Этот фильм, – как рассказывает Чухрай, —

был выпущен – с запретом показывать его в больших городах и в столицах республик. <…> Фильм шел на втором экране. Печать молчала.

Как вдруг все волшебным образом изменилось.

Оказывается, – продолжает Чухрай, – Аджубей, главный редактор газеты «Известия» и зять Хрущева, распространил по стране анкету. В анкете был вопрос: «Какой фильм за последнее время вам больше всего понравился?» Глубина ответила: «Баллада о солдате».

Аджубей решил посмотреть, что это за картина. Потом показал тестю, фильм понравился. И Хрущев сказал: «Отправляйте в Канны!» (Г. Чухрай. С. 133–135).

23 мая. Журнал «Знамя» заключает с Василием Гроссманом договор на публикацию романа «Жизнь и судьба», еще не представленного в редакцию и, соответственно, никем там пока не прочитанного.

Объясняя причины, по которым Гроссман решил отдать роман не в «Новый мир», а в «Знамя», Семен Липкин пишет, что сказалась

прежде всего, конечно, воспаленная обида Гроссмана на Твардовского. Это – самая роковая и самая главная причина. <…>

Другая причина заключается в том, что Гроссманом овладела странная мысль, будто бы наши писатели-редакторы, считавшиеся прогрессивными, трусливей казенных ретроградов. У последних, мол, есть и сила, и размах, и смелость бандитов (С. Липкин, А. Берзер. С. 54).

Бюро ЦК КПСС по РСФСР утверждает назначение Дмитрия Шостаковича первым секретарем Союза композиторов РСФСР.

Как еще 7 апреля записала в дневник Зинаида Гаямова, секретарь Шостаковича,

это предложение идет от Н. С. Хрущева. Мне рассказывали, что когда происходил прием в Кремле, Хрущев, поднимая тост за композиторов, произнес единственную фамилию Д. Д. Шостаковича и говорил о нем как о первом композиторе и в самых светлых и высоких тонах.

Но

мне, – продолжает З. Гаямова, – было обидно, что Д. Д. предлагают этот пост. Неужели он должен быть под начальством Хренникова? Зачем ему надо терять время, здоровье на все это. Ведь он честный, благородный и добросовестно относящийся к своим обязанностям человек. У него не останется времени на сочинение. И я набралась храбрости и позвонила ему, чтобы он не соглашался, что у него не останется времени для себя. И я чувствовала, он колеблется… Когда Д. Д. вернулся, он рассказывал, что… его уговаривали взять на себя пост 1‐го секретаря СК РСФСР. Видимо, Д. Д. дали понять, что это желание идет от Н. С. Хрущева (З. Гаямова – http://live.shostakovich.ru/chronicle/year-1960/).

Дмитрия Дмитриевича, – пишет композитор А. Лобковский, – убедили принять эту должность. Он не мог ответить отказом. Точность и обязательность определяла его общественную деятельность. Появлялся каждый день и сидел, принимая людей, занимался делами. Тратил на это бездну времени. Никогда не сетовал, что это-де мешает творчеству. Его принципом было: раз взялся – делай. Не для себя. Для других. Он открывал новые композиторские отделения, ездил в Башкирию, Татарию, его осаждали просьбами, и он всем старался помогать. Бесконечное число раз звонил в Ленинград и все с одним: помочь, помочь. У кого-то нет жилья. Кому-то отказали в приеме на работу. <…>

Мне неоднократно приходилось бывать на заседаниях секретариата Российской композиторской организации, на которых председательствовал Шостакович. Они проходили четко, демократично, по-деловому (А. Лобковский – http://dsch.shostakovich.ru/chronicle/year-1960/.

Это, – подтверждает Тихон Хренников, – был самый дисциплинированный из секретарей, который ходил на заседания всех секретариатов. Принимал самое активное участие в решении всех проблем и вопросов жизни нашей композиторской организации. И вообще это был очень активный человек в общественной жизни (Так это было. С. 171).

24 мая. Как сообщается в докладной записке Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР, на общем собрании московских художников, где выбирали делегатов на 1-й учредительный съезд Союза художников РСФСР,

некоторые художники реалистического направления, действительные члены и члены-корреспонденты Академии художеств СССР тт. Иогансон, Манизер, Томский, Решетников, Соколов-Скаля, Ромас, Грицай, Жуков были забаллотированы. <…> Забаллотирование на собрании членов МОСХа видных художников страны свидетельствует о слабой идейно-воспитательной работе среди московских художников (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 377).

25 мая. Приказом министра культуры СССР Е. А. Фурцевой созданы Высшие сценарные курсы. Их выпускниками в разные годы стали И. Авербах, А. Адамович, А. Битов, М. Ибрагимбеков, Р. Габриадзе, Ф. Горенштейн, Ю. Клепиков, В. Маканин, Г. Матевосян, А. Найман и др.

30 мая. В Переделкине в 23 часа 20 минут умер Борис Леонидович Пастернак.

31 мая. Секретариат ЦК КПСС принимает решение о реорганизации республиканского журнала «Что читать» в ежемесячный всесоюзный библиографический журнал «В мире книг».

Встретив Екатерину Крашенинникову, Нина Табидзе говорит, что «они с Зинаидой Николаевной упросили Бориса Леонидовича разрешить им не ставить его в церковь. Отпоют заочно» (Новый мир. 1997. № 1).

Когда мы остались с Зинаидой Николаевной вдвоем в ее комнате, – вспоминает Зоя Масленникова, – я спросила, что она думает о церковном отпевании.

– Это необходимо сделать, – сказала она, – но справимся ли мы с вами вдвоем?

– Я никогда с этим не сталкивалась, но попробую, – отвечала я.

Я отправилась в переделкинскую церковь договариваться о тайном отпевании на дому накануне похорон, в ночь на 2 июня.

По просьбе Зинаиды Николаевны сказала священнику, что Борис Леонидович был евреем, крещен, но свидетельства о крещении нет. Он отвечал, что свидетельства не нужно, и объяснил мне весь ритуал. <…> Тут Зинаида Николаевна попросила меня снова пойти в церковь и раздобыть каких-нибудь старушек, чтобы они читали ночью Псалтырь, а домашние могли бы отдохнуть. Пошла в церковь, договорилась, вернулась на дачу и в 11 часов вечера отправилась за старушками. Привела их на дачу <…> (З. Масленникова. С. 269–270).

Июнь

1 июня. В еженедельнике «Литература и жизнь» информационная заметка на последней странице:

Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича, последовавшей 30 мая с. г. на 71‐м году жизни после тяжелой, продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного.

2 июня это сообщение, и тоже в нижнем углу своей последней страницы, перепечатала «Литературная газета».

Ведь я, – рассказывал А. Твардовский В. Лакшину, – специально ездил в Союз говорить, чтобы проводили его по-людски, накрутил Суркова, он уже составил некролог… И все напрасно. Мы уже и в ЦК ездили, доходили под самый верх, а нам сказали: «не суйтесь не в свое дело». Там есть такой человек в руководстве – Козлов, который, когда разговаривает, слушает только себя и сам пьянеет от своего голоса. Даже Шелепин, наше МГБ, и тот сказал: «Почему же? Некролог можно» – и все же не разрешили (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 36)[432].

Ночь с 1 на 2 июня. Заупокойная служба началась в час ночи[433]. Обряд отпевания провел о. Иосиф, священник переделкинской церкви Преображения Господня. Как рассказывает Е. Крашенинникова,

гроб стоял в первой комнате, перед ним аналой. Слева хор. Справа по стене – с опущенными руками Зинаида Николаевна, она была само горе; я не могла на нее смотреть. Рядом с ней Нина Табидзе, еще кто-то[434]. Я встала сразу за гробом, рядом со мной оказался сын Бориса Леонидовича от первого брака, Женя. Около Марии Вениаминовны <Юдиной> поставили стул; комната полна народа.

Началась всенощная и отпевание – глубоко мистические. Я пела вместе с хором[435]. Прощанье назначили на следующий день (Новый мир. 1997. № 1).

2 июня. В Переделкине похороны Б. Л. Пастернака. Как сказано в информационной записке Отдела культуры ЦК КПСС,

второго июня на похороны Пастернака, состоявшиеся в соответствии с его пожеланием на кладбище в Переделкино, собралось около 500 человек[436], в том числе 150–200 престарелых людей, очевидно, из числа старой интеллигенции; примерно столько же было молодежи, в том числе небольшая группа студентов художественных учебных заведений, Литинститута и МГУ. Из видных писателей и деятелей искусств на похоронах присутствовали К. Паустовский[437], Б. Ливанов, С. Бирман. Были присланы венки от некоторых писателей, деятелей искусства, от Литфонда, а также от частных лиц. Корреспондент агентства «Ассошиэйтед пресс» Шапиро возложил венок «от американских писателей». Ожидалось выступление К. Паустовского и народного артиста СССР Б. Ливанова. Однако оба они в последний момент выступить отказались, сославшись на нездоровье.

У могилы выступил искусствовед проф. Асмус. Он говорил о Пастернаке как о гениальном переводчике и писателе, заявив в заключение, что пока на земле будет существовать русский язык и русская поэзия – будет жить имя Пастернака[438]. Асмус объявил траурный митинг закрытым. Однако в то время, когда опускали гроб, один из молодых людей поднялся на холм и начал произносить путаную речь, в которой назвал Пастернака «гениальным», «великим» и т. п. и закончил тем, что «учение Пастернака о любви к человеку должно рассыпаться бисером по земле и попасть в душу каждого жителя…».

Из толпы раздался выкрик: «Хочу сказать от имени рабочих…», и далее молодой человек «стиляжного» типа начал кричать истошным голосом примерно следующее: «Пастернаку, этому великому писателю, не дали в нашей стране издать свою книгу… Ни одному советскому писателю не удалось подняться до таких высот творчества, как нашему дорогому Пастернаку…». Человек 15–20, стоявших рядом, зааплодировали, однако большинство присутствовавших отнеслось к его выкрикам неодобрительно. Одна из женщин, стоявшая с ребенком на руках, громко сказала: «Какой же это писатель, когда он против советской власти пошел!» После того как гроб был предан земле, большинство публики покинуло кладбище. У могилы осталась небольшая группа молодежи. Здесь читались стихи, посвященные Пастернаку, но не содержавшие политических выпадов. С чтением своих стихов выступил, в частности, выпускник Литинститута Харабаров, исключенный недавно из комсомола.

Собравшиеся на похороны иностранные корреспонденты были разочарованы тем, что ожидавшегося ими скандала и сенсации не получилось и что не было даже работников милиции, которых можно бы сфотографировать для своих газет.

В заключение следует сказать, что попытки использовать похороны Пастернака для сенсации и возбуждения нездоровых настроений успеха не имели. То, что наша литературная печать не дала некролога о Пастернаке, ограничившись сообщением от имени Литфонда, было правильно воспринято в кругах художественной интеллигенции.

Следовало бы вместе с тем обратить внимание Союза писателей и Министерства культуры на необходимость усиления воспитательной работы среди творческой молодежи и студентов, часть которых (количественно ничтожная) заражена нездоровыми настроениями фрондерства, пытается изобразить Пастернака великим художником, не понятым своей эпохой («А за мною шум погони…». С. 287–289).

Список «тех, кто пришел поклониться гению», дополнил Андрей Вознесенский в эссе «Несли не хоронить – несли короновать»: «Поименно: В. Асмус, В. Боков, А. Гладков, Ю. Даниэль, Вяч. Вс. Иванов, В. Каверин, В. Корнилов, Н. Коржавин, И. Нонешвили, Б. Окуджава, К. Паустовский, А. Синявский, Ир. Эренбург[439]…» [440]

«В доме играли Юдина, Рихтер» – свидетельствует А. Реформатский (цит. по рукописи). Как рассказывают очевидцы, на похоронах также были Татьяна Айзенман, Абрам Арго, Борис Балтер, Аркадий Белинков, Эмма Герштейн, Яков Голосовкер, Владимир Гордейчев, Вера Звягинцева, Юрий Казаков, Вильгельм Левик, Семен Липкин, Александр Некрич, Эли (Илья) Нусинов, Юрий Панкратов, Эдуард Пашнев[441], Леонид Пинский, Герман Плисецкий, Лидия Поляк, Феликс Светов, Лев Славин, Иван Соколов-Микитов, Арсений Тарковский, Елена Тагер, Ульрих Фохт, Варлам Шаламов. В дневниковой записи Л. Чуковской упомянуты «Каверин. Паустовский. Рита Райт. Мария Сергеевна <Петровых>. Володя Глоцер. Володя Корнилов. Фридочка <Вигдорова>. Хавкин. Харджиев. Копелев. Смирнова. Ливанов. Коля и Марина <Чуковские>. Калашников. Волжина. Наташа Павленко. Ивич. Яшин. Казаков. Рысс. Рахтанов. Любимов. Вильмонт. Старший Богатырев. Нейгауз. <…> Даниэль и Синявский[442]»; в дневниковой записи Д. Голубкова – помимо «дьячковского вострого профиля Андрюши Вознесенского», добавлены А. Адалис, В. Казин, А. Межиров[443], Е. Винокуров, «какой-то сиротливый, нескладный Д. Н. Журавлев». Тамара Иванова в мемуарном очерке называет Владимира Топорова, Андрея Михайлова, Михаила Поливанова и Симона Маркиша. «По зеленому двору в чем-то светлом прошла Т. В. Иванова, промелькнул Лева Копелев. Помню Н. Любимова с Н. Чуковским, Эмку Манделя, Е. Мелетинского», – свидетельствует Елена Берковская. «Весь Художественный театр был здесь; отнюдь не навязчиво, не демонстративно, но Пастернак был их автор», – пишет Варлам Шаламов. Были, – по словам Наума Клеймана, – и студенты ВГИКа (среди них Геннадий Шпаликов, Наталья Рязанцева, Дмитрий Долинин). «В толпе, – вспоминает Вениамин Каверин, отметивший присутствие А. Яшина „с распухшими от слез глазами“ и оргсекретаря СП СССР К. Воронкова „с его неприятным, равнодушно-бабьим лицом“[444], – появилось еще несколько писателей, и среди них Николай Чуковский, совершивший подлость (он выступил против Пастернака на секретариате) и, очевидно, надеявшийся, что, придя на похороны, он искупит свою вину» (В. Каверин. Эпилог. С. 388, 389)[445]. Тем не менее

многие, считающие себя порядочными, люди не пришли, – свидетельствует В. Каверин. – Так В. Шкловский, который, конечно, знал, что мы потеряли лучшего и мирового поэта, который (вопреки своему недостойному заявлению, напечатанному в «Курортной газете») любил Пастернака, приехал накануне похорон, чтобы проститься, да и то после того, как я пристыдил его по телефону. Приехать на похороны он не решился. Трусы, дорожившие (по расчету) мнением людей порядочных, постарались проститься с поэтом тайно, чтобы никто, кроме его домашних и самых близких друзей Бориса Леонидовича, об этом не узнал. Так поступил, например, Ираклий Андроников. Боясь попасться на глаза дежурившим в кустах топтунам, он через дачу Ивановых дворами прошел к Пастернакам, «как тать», по выражению старой няни, много лет служившей в доме Всеволода (В. Каверин. Эпилог. С. 394–395).

«И всё – без властей: нет Федина, Суркова и даже Тихонова… Бог отныне с ними!» – сразу после похорон записывает А. Реформатский (цит. по рукописи).

Как будто в толпе мелькнул П. Нилин, – заносит в дневник А. Гладков, – но не уверен. Обращает на себя внимание отсутствие друга юности Б. Л. Н. Асеева и, конечно, К. Федина, Л. Леонова и др. Впрочем, иного от них и нечего было ждать. Утром я встретил в табачном магазине на ул. Горького Твардовского с кем-то. Мне показалось, что он был пьян. Рассказывают, что Федин объявил себя больным (хотя здоров) и сидит на своей даче, тут же, невдалеке, с закрытыми шторами[446]. Нет ни Арбузова, ни Штока, ни Малюгина, хотя все трое живут поблизости, а Шток просто рядом (через дачу) (цит. по: М. Михеев. С. 393).

«Когда спросили Штейна (Александра), почему он не был на похоронах Пастернака, он сказал: „Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях“», – 16 июня записал в дневник К. Чуковский (К. Чуковский. Т. 13. С. 495).

Похороны Пастернака, уже тогда воспринятые как символическое, едва ли не сакральное действо, нашли отражение во многих стихах участников и современников этого события.

Вот стихотворение «Памяти Пастернака», 4 июня 1960 года написанное Германом Плисецким:

Поэты, побочные дети России!

Вас с черного хода всегда выносили.

На кладбище старом с косыми крестами

крестились неграмотные крестьяне.

Теснились родные жалкою горсткой

в Тарханах, как в тридцать седьмом в Святогорском.

А я – посторонний, заплаканный юнкер,

у края могилы застывший по струнке.

Я плачу, я слёз не стыжусь и не прячу,

хотя от стыда за страну свою плачу.

Какое нам дело, что скажут потомки?

Поэзию в землю зарыли подонки.

Мы славу свою уступаем задаром:

как видно, она не по нашим амбарам.

Как видно, у нас ее край непочатый —

поэзии истинной – хоть не печатай!

Лишь сосны с поэзией честно поступят:

корнями схватив, никому не уступят.

Совсем иную трактовку предлагает Владимир Гордейчев в поэме «Окопы этих лет» (Воронеж, 1964):

Когда и совесть ставят на кон,

Нам умиляться не к лицу.

Мы хоронили Пастернака

В столетнем мачтовом лесу.

Не моды ради – в ней ли доблесть? —

Мы шли за умершим не зря:

В его стихах мы знали отблеск

Боев во славу Октября.

В кольце качавшегося гула

Я брел, не ведая сполна,

Что многое перечеркнула

Поэта мертвого вина.

Уже под соснами, к которым

Покойный хаживал не раз,

Я пригляделся к репортерам,

Свой бизнес делавшим у нас.

Они нацеливали «блицы»

И на откосе ветровом

Метали пламя в наши лица,

Как на краю передовом.

И кто-то, в жилистую руку

Взяв микрофон и выбрав нить

Шнура, держал его гадюкой,

Готовящейся укусить.

И с неожиданною силой

Я ощутил, что мы стоим

Не над гражданскою могилой,

А над окопом фронтовым.

И что не мог забыть про схватку

В гробу покоящийся тот,

Кто продал недругу взрывчатку,

Заложенную в переплет.

И вот, наконец, написанная спустя несколько лет, но быстро ставшая хрестоматийной песня Александра Галича «Памяти Б. Л. Пастернака», завершающаяся строками:

Вот и смолкли клевета и споры,

Словно взят у вечности отгул…

А над гробом встали мародеры,

И несут почетный караул… Ка-ра-ул![447]

8 июня. По требованию Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете министров СССР Учебный комитет при Священном Синоде принимает решение о закрытии Киевской семинарии.

В следующие несколько лет были закрыты Саратовская, Ставропольская, Волынская и Минская семинарии. Остались три семинарии (Московская, Ленинградская и Одесская) и две академии (Московская и Ленинградская). К осени 1964 года в них учились 411 человек на дневном отделении и 334 – на заочном (число семинаристов и студентов академий в 1958 году: около 1200 на дневном отделении и более 500 – на заочном).

Премьера фильма Георгия Данелии и Игоря Таланкина «Сережа».

10 июня. На общем собрании Академии наук СССР членами-корреспондентами по Отделению литературы и языка избраны И. И. Анисимов, А. С. Бушмин и П. Н. Берков.

21–24 июня. В Большом Кремлевском дворце Учредительный съезд Союза художников РСФСР.

Как сообщается в докладной записке заведующего Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Казьмина, председатель Оргкомитета Владимир Серов

отметил творческие достижения российских художников и остановился на недостатках, мешающих дальнейшему развитию изобразительного искусства. <…> Большое место в докладе заняла критика буржуазного абстрактного искусства и, в частности, статьи американского журнала «Лайф»[448] (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 387).

Первым секретарем правления единодушно избран В. Серов, среди секретарей П. Корин, Г. Коржев, Н. Томский, Д. Шмаринов, М. Аникушин, Ю. Кугач и др.

27 июня. На экраны страны выпущен фильм Михаила Калатозова «Неотправленное письмо».

Июнь. По благословению Патриарха Московского и всея Руси Алексия издательство Московской Патриархии возобновляет выпуск ежегодного сборника «Богословские труды». Тираж – 3 000 экземпляров.

До июля 1960. В 3-м («ленинградском») выпуске неподцензурного альманаха «Синтаксис» опубликованы пять стихотворений Иосифа Бродского.

Журналы в июне

В «Юности» (№ 6) повесть Василия Аксенова «Коллеги» (окончание – № 7). Авторское название этой повести – «Рассыпанной цепью» – было изменено по совету Валентина Катаева:

– Русские врачи издавна называли друг друга «коллегами». Не дать ли такое название повести?

– «Коллеги», «Коллеги», – повторил про себя Аксенов, – действительно, звучит.

Как вспоминает Василий Аксенов, в ресторанный зал гостиницы «Будапешт», где редакция праздновала 5-летие журнала,

внесли стопки только что вышедшего из типографии шестого номера «Юности» за 1960 год. Всем участникам юбилейного торжества роздано было по экземпляру. Открылись синие обложки с фигурками каких-то там водных лыжников (водные лыжи, разумеется, тоже были приметой всего нового-передового), и взгляды всех присутствующих стали выискивать меня, ибо сразу же распространилось, что автор новой сенсационной повести здесь, среди присутствующих (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 320).

Июль

2 июля. В «Литературной газете» статья Анатолия Кузнецова «Литературный разбой». Автор протестует против «пиратского» издания его повести «Продолжение легенды» во Франции:

<…> находится хитроумный негодяй, который берет книгу, изымает из нее целые главы, переводит так ловко, что отдельные места акцентируются, а другие «скромно вуалируются», пишет безобразное, лживое предисловие, снабжает книгу обложкой с изображением красной звезды за колючей проволокой, изобретает соответственное название «Звезда в тумане», об авторе утверждает, что он ищет бога, не зная его, – и призывает автора поклоняться не красной, а… вифлеемской звезде! <…> Меня возмущает, что мое имя стоит на обложке этой стряпни.

6 июля. В докладной записке председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина в ЦК КПСС сказано:

Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР располагает материалами о том, что в Москве и в Ленинграде существуют группы лиц, увлекающихся абстрактной живописью и так называемым левым направлением в поэзии, в кругу которых высказываются пессимистические и антисоветские настроения. Некоторые из них установили связь с представителями капиталистических стран и пытаются использовать ее во враждебных Советскому Союзу целях.

Из лиц, активно проявляющих себя в этом отношении, известны:

Гинзбург А. И., 1936 года рождения, еврей, беспартийный, со средним образованием, без определенных занятий, автор идеологически вредных, упадочнических стихотворений. Среди своего окружения ведет антисоветские разговоры, стремится часть имеющихся у него стихотворений, а также картин так называемых левых художников передать за границу, усиленно ищет знакомства с иностранцами, занимается жульничеством и подделкой документов, под его руководством выпускается печатаемый на машинке нелегальный журнал «Синтаксис», в котором помещаются идеологически вредные и антисоветские произведения. Некоторые близкие связи Гинзбурга высказывают изменнические настроения, возводят клевету на советский строй и руководителей партии и Советского правительства.

Успенский К. В. (литературный псевдоним Косцинский), 1915 года рождения, член Союза писателей СССР, проживает в Ленинграде, за антипартийные высказывания в 1944 году исключен из КПСС. Среди своего окружения систематически ведет злобные антисоветские разговоры, клевещет на политический строй в СССР, поддерживает преступные связи с иностранцами <…>

В целях пресечения враждебной деятельности Успенского и Гинзбурга имеется в виду провести следствие и привлечь их к уголовной ответственности.

В отношении остальных участников этих групп намечается провести профилактические мероприятия с привлечением широкой общественности из числа писателей, художников и другой интеллигенции, придав широкой гласности имеющиеся материалы на этих лиц (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 390–391).

11 июля. По обвинению в подлоге документов[449] арестован Александр Гинзбург. Причем, как указано в постановлении Следственного отдела КГБ о возбуждении уголовного дела,

при производстве обыска на квартире ГИНЗБУРГА было изъято большое количество экземпляров нелегального сборника под названием «Синтаксис», рукописных и машинописных текстов клеветнического содержания, что свидетельствует о распространении ГИНЗБУРГОМ этих документов (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 89).

В Ленинграде проходит обыск на квартире писателя Кирилла Косцинского (Успенского).

Обыск, – вспоминает Косцинский, – был произведен халтурно: прославленные чекисты не заметили ни книг, которые значительно бы увеличили список отобранной литературы, ни, что самое смешное, нехитро спрятанного «Вальтера» с двумя обоймами к нему (уже после моего ареста жена утопила его в канале Грибоедова; пистолета этого мне жаль до сих пор: он был взят в бою) (К. Косцинский. С. 44).

Тем не менее 19 июля Косцинский был арестован по обвинению в хранении и распространении антисоветской литературы. 3 октября его приговорили к 5 годам лишения свободы.

14 июля. В «Литературной газете» статья Феликса Кузнецова «Каким быть?..» – положительный отклик на повесть Василия Аксенова «Коллеги».

Талантливая повесть Василия Аксенова – первая повесть двадцатисемилетнего врача – поможет многим юным занять свое место в атаке.

15 июля. Председатель КГБ А. Н. Шелепин направляет Н. С. Хрущеву докладную записку, где, в частности, сказано:

Значительное влияние на изменение настроений творческой интеллигенции оказали проведенные в последнее время мероприятия партии по усилению воспитательной работы среди писателей, артистов, композиторов, художников, работников кино. Решения ЦК по идеологическим вопросам, съезды различных творческих союзов, встречи с руководителями партии и Советского правительства и Ваши выступления на этих встречах нашли одобрительный отклик среди советской интеллигенции. <…>

Однако

в некоторых кругах творческой интеллигенции не изжиты еще элементы групповщины, в основе которых, помимо личных симпатий, лежат подчас неправильные взгляды на развитие советской литературы и искусства.

После опубликования заключительных глав поэмы А. Твардовского «За далью – даль» писатель Паустовский, например, назвал эту поэму «иезуитской». <…>

В частности, вокруг драматургов Арбузова и в меньшей степени Розова сложилась группа драматургов: Штейн, Зорин, Шток, Шатров, Володин и другие, которые сплочены на нездоровой основе «борьбы» с драматургией «сталинского режима», с так называемыми «правоверными лакировщиками», к числу которых эта группа относит таких советских драматургов, как Корнейчук, Погодин, Софронов, Вирта, Мдивани и других.

Приверженец названной группы драматургов главный режиссер театра «Современник» Ефремов, поставивший недавно идейно порочную пьесу «Голый король», так определяет роль театра в нынешних условиях: «Нам говорят: „Дела у нас в стране идут хорошо“. А мы со сцены должны нести подтекст: „Ой ли?“» <…>

Обращают на себя внимание и такие факты, когда отдельные известные представители творческой интеллигенции покровительствуют такого рода дельцам и тем самым поднимают их вес в глазах окружающих.

Так, в поселке Лианозово, под Москвой, проживает художник-абстракционист Рабин, жилая комната которого превратилась, по существу, в своеобразный музей абстрактного искусства. <…> Квартиру Рабина посещали такие известные советские литераторы, как Эренбург, Слуцкий, Мартынов, что подогревало участников сборищ, способствовало распространению авторитета среди их поклонников (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 393–398).

17 июля. На подмосковной правительственной даче встреча руководителей партии и правительства с учеными, писателями, художниками, композиторами, работниками киноискусства и театра.

Как указывается в информационном сообщении о встрече,

где бы ни появлялся Никита Сергеевич Хрущев и его товарищи-соратники, тотчас их окружали празднично одетые люди. Завязывались беседы, звучали шутки, вспыхивал смех.

Никита Сергеевич узнавал своих старых друзей, знакомых, с которыми ему приходилось не раз встречаться.

…Вот он вместе с К. Е. Ворошиловым подошел к украинскому композитору Данькевичу:

– Ну, помоги старику, – сказал Климент Ефремович и запел народную украинскую песню.

Тотчас к дуэту присоединился и Никита Сергеевич.

Знаменитый украинский певец Гмыря своим могучим басом поддержал зародившуюся песню. Это был необыкновенный концерт, веселый и радостный. <…>

Время перешло за полдень. Под гигантским шатром, осененным вековыми липами, хлебосольно накрыты столы. Открывая обед, с большой программной для деятелей науки и искусства речью обратился к гостям член Президиума Центрального Комитета КПСС, секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов.

Из речи М. А. Суслова: «Нельзя мириться с тем, что критики иногда учиняют несправедливый и обидный для авторов разнос их произведений, полностью перечеркивая большую творческую работу художника. <…> Особенно важно подчеркнуть необходимость заботливого, внимательного отношения к работе художника над современным жизненным материалом. <…> Здесь может и не быть сразу полной удачи. Но если писатель зорко подметил важные новые явления жизни, если в его произведении есть удачные образы, то критик не имеет права огульно перечеркивать всю его работу, а должен заботливо и внимательно разобрать произведение и тем помочь автору. <…> Речь идет о том, что нельзя допускать скептицизм и брюзжание, когда оценивается большой и сложный труд писателя, создающего произведение о наших днях»[450].

С тостами во время обеда выступили Л. И. Брежнев, Ф. Р. Козлов, А. И. Микоян, Е. А. Фурцева, А. Б. Аристов. Ответные здравицы произнесли президент АН СССР А. Н. Несмеянов, М. А. Шолохов, К. А. Федин, Л. С. Соболев, С. В. Герасимов, Н. П. Охлопков, С. Ф. Бондарчук, М. Ф. Рыльский, Д. Д. Шостакович, А. Е. Корнейчук, П. У. Бровка, К. И. Сатпаев, Ш. Р. Рашидов, И. В. Абашидзе, В. А. Серов.

«В течение всего обеда, – как сказано в информационном сообщении, – под шатром царила обстановка непринужденности и веселья. Речи ораторов перемежались с выступлениями артистов. Юная ученица великой Галины Улановой – Катя Максимова вызвала бурю аплодисментов своим искусством. <…> Белла Руденко очаровала слушателей свежим, полным обаяния голосом. Участники встречи замерли, слушая могучую, выразительную игру Святослава Рихтера. Величавую скрипку Ойстраха сменяют задорные голоса уральских певиц. <…>

С вполне понятным нетерпением ожидали собравшиеся выступления Никиты Сергеевича Хрущева. Остроумно, с юмором, с яркими развернутыми образами, просто и живо говорил Никита Сергеевич.

Из речи Н. С. Хрущева: «Некоторые товарищи в своих выступлениях напоминали о нашей встрече здесь, которая состоялась три года назад.

Вы помните, какая тогда была погода – сверкали молнии, гремел гром и шел проливной дождь. Говоря об этом, товарищи, вероятно, имели в виду, что молнии сверкали и гром гремел не только в небе. Это действительно было так. Тогда между нами шел большой, откровенный и, что скрывать, острый разговор по самым насущным вопросам развития литературы и искусства.

И это хорошо, что молния сверкала. Она ярко осветила все углы и закоулочки, которых страшились пугливые люди. Прогремевший гром помог иным тугоухим очнуться, увидеть и понять те новые замечательные изменения, которые произошли в жизни нашей страны после XX съезда КПСС. <…>

А в то время ведь встречались и такие люди, которые не понимали значения проводимых партией мероприятий. <…> Мы вынуждены были сказать таким людям открыто и в острых выражениях об их ошибках. <…> Может быть, это прозвучало грубовато, но, по-моему, лучше человека немножко за ухо потянуть от пропасти, чем дать ему свалиться туда.

<…> Могут спросить, по какому, собственно, праву мы так ставим и решаем вопросы? На это надо ответить: по праву руководства. Если партия, народ поставили тебя у руля руководства, то ты должен быть на уровне своего положения, делать все для того, чтобы обеспечить проведение в жизнь политики партии, оправдать доверие, которое тебе оказано партией, народом.

<…> Мы, в Президиуме ЦК, очень довольны положением, которое сейчас сложилось в партии и в стране. Очень хорошее положение! (Литературная газета, 19 июля).

19 июля. В Ленинграде по обвинению в антисоветской агитации и хранении запрещенных книг (в их числе «Доктор Живаго» Б. Пастернака) арестован Кирилл Успенский (Косцинский).

У Кирилла, – вспоминает Елена Кумпан, – мы все проходили политическое воспитание: я хорошо помню его страстные антисоветские монологи (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 580).

19–21–28 июля. В «Литературной газете» восторженные отклики Н. Погодина, В. Катаева[451], М. Турсун-заде, П. Соколова-Скаля, М. Исаковского, М. Бажана, М. Шагинян, В. Солоухина, А. Прокофьева, К. Сейтлиева, А. Салынского, М. Ибрагимова, Э. Топчяна, К. Крапивы, М. Алигер на встречу 17 мая.

24 июля. На Международном кинофестивале в Карловых Варах премия «Хрустальный глобус» присуждена фильму Георгия Данелии и Игоря Таланкина «Сережа».

25 июля. Реабилитирован Даниил Иванович Хармс (Ювачев) (1905–1942).

Июль. Митрополит Николай (Ярушевич), 21 июня по требованию Совета по делам РПЦ уволенный с должности председателя Отдела внешних церковных сношений, в беседе с епископом Брюссельским и Бельгийским Василием (Кривошеиным) заявил:

<…> по всей России на Пасху прокатилась волна грубейших и безобразных антирелигиозных демонстраций. Мне даже неловко описывать их… В одном из городов на Украине во время службы в церковь ворвалась толпа молодых людей, они несли на руках обнаженную девушку, направились к алтарю и пытались через царские врата войти в него и положить девку на престол. Конечно, это им не удалось, верующие вмешались и помешали, произошла общая драка и свалка <…> милиция в подобных случаях просто исчезает и появляется только по окончании бесчинств (цит. по: М. Шкаровский. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. С. 373–374).

Как вспоминает Галина Корнилова, на даче, которую Борис Балтер снимал в Тарусе, состоялся знаменательный разговор Константина Паустовского с поэтом Николаем Панченко и прозаиком Владимиром Кобликовым, работавшими редакторами в Калужском книжном издательстве:

<…> перебивая один другого, они поведали нам новость: у них в издательстве сняли тираж Марка Твена. Осталась неиспользованная бумага…

– И мы решили… – продолжал Кобликов.

– Мы подумали, – подхватил Панченко, – что нужно немедленно издать вашу книгу, Константин Георгиевич!

Паустовский с минуту молчал. Потом, легко хлопнув ладонью по столешнице, очень решительно объявил:

– Нет! Мы издадим другую книгу! Сборник прозы и стихов молодых авторов! Ведь практически он у меня уже собран…

Как известно, этот альманах под названием «Тарусские страницы» вышел в Калужском издательстве ровно через год (Знамя. 2017. № 5. С. 189).

Август

11 августа. Из протокола № 295 заседания Президиума ЦК КПСС:

Во изменение постановления ЦК КПСС от 25 февраля 1960 года (№ П266/XXVIII) о высылке Ивинской О. В. из Москвы, арестовать ее, провести следствие и предать суду за уголовные преступления (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Ед. хр. 269).

13 августа. В «Литературной газете» под рубрикой «Молодые силы» стихотворение Юнны Мориц «В Арктике» и отрывок из повести Владимира Максимова «Жив человек».

15 августа. Подписан к печати 1-й том пятитомной «Философской энциклопедии» (1960–1970).

Как рассказывает Александр Спиркин, в должности заместителя главного редактора руководивший всем проектом:

Философская энциклопедия – дитя XX съезда. Она от начала и до конца антисталинская, хотя сделать ее такой было нелегко: начиналась работа во время «оттепели», а заканчивалась уже с «холодами». Прошла «пражская весна». Здесь четыре тысячи с лишним статей – вся мировая философская мысль. Двенадцать лет я жил этим трудом и отдал ему всю свою душу. Даже если бы я ничего другого не создал, я бы считал, что прожил жизнь не зря. <…>

В 1956 году вышел последний том Большой Советской Энциклопедии, и встал вопрос: свернуть работу вообще или заняться изданием чего-то нового? Я подал <…> идею о многотомной Философской энциклопедии. Предложение <…> понравилось. Мы с моими сотрудниками составили план, его утвердили в ЦК – «в верхах», как мы говорили <…>.

Главным редактором назначили Константинова. Я вошел в редколлегию, а позже стал его заместителем. Константинов работал в ЦК: до энциклопедии ему дела не было. Члены редколлегии, люди занятые, тоже рвения большого не проявляли. Это и развязало мне руки.

<…> Я привлек к работе всю талантливую молодежь. <…> Из философов старшего поколения для нас много написал Алексей Федорович Лосев. Его клеймили «отчужденцем» и «мистиком». А мы издали в энциклопедии более сотни его статей – по античности и средневековью. Нет другого человека, который бы так превосходно, так скрупулезно знал бы античность! <…>

Главным моим консультантом был член редколлегии Асмус Валентин Федорович[452]. Не простили ему власти того, что он вступился за Пастернака, и не приняли его в Академию наук, хотя почти все члены Академии – его ученики. В работе этот человек оказался незаменимым. Он по любому вопросу мог дать справку – где что прочесть. Он блестяще знал историю философии, до тонкостей – французскую философию».

По воспоминания Ренаты Гальцевой, работавшей в этой редакции с 1963 года, «мы переживали эпоху Sturm und Drang в ситуации «из-под глыб». Пусть не для всех в редакции, но «это был наш маленький крестовый поход». <…>

Выход последних томов <четвертого в 1967 и пятого в 1970 году> был воспринят как знамение перемены курса в Кремле. В редакцию время от времени вбегал с вопросом человек из провинции, чтобы подтвердить свою догадку: правда ли, что в Центре уже отменили марксистскую философию? <…>

Проводя в статьях свое экзотическое для тех времен христианско-идеалистическое мировоззрение, мы действительно совсем не ориентировались на то, что от нас требуется, а только старались всеми возможными способами, путем военных хитростей, обойти препятствия, будучи настроены следовать девизу, пришедшему, кажется, через Наполеона: «Делай, что должно, а там видно будет» (Знамя. 1997. № 2).

16 августа. В Москве в парке Сокольники открылась первая промышленная выставка Японии.

По обвинению в контрабанде валюты арестована Ольга Ивинская, которой Борис Пастернак завещал часть гонораров за заграничные издания «Доктора Живаго».

Как рассказывает Ирина Емельянова, дочь Ольги Ивинской,

зная о безденежье своего автора, Фельтринелли через друзей (того же Д’Анджело) предложил посылать Пастернаку наличные деньги в советских рублях, вычитая, разумеется, из его гонораров. Несколько раз мы встречались с туристами и журналистами из‐за границы, которые передавали нам посылки с деньгами, книгами, письмами. Я пишу именно «мы», мама и я, один раз мой брат Митя. Семья оставалась в стороне. Б. Л. не хотел вмешивать ее в эту сложную историю, и Зинаида Николаевна предпочитала не знать, откуда брались деньги в этот «блокадный» год на безбедное существование. Впоследствии она назовет эти деньги «грязными», а распоряжения Пастернака (которые тоже передавались на этих встречах, его письма хранятся в архиве Фельтринелли) – интригами авантюристки Ивинской. <…>

И все-таки игра стоила свеч – пусть мы с мамой и поплатились за «организацию контрабанды»: последний год жизни Б. Л. не был омрачен нищенством, унижениями, и воскресные обеды в доме Зинаиды Николаевны продолжались, и мама не бегала по издательствам, «выискивая» для него переводы. <…> Не зависел от милости Поликарпова (И. Емельянова. Пастернак и Ивинская. С. 243, 245).

27 августа. В «Литературной газете» статья А. Аникста «Классиками становятся только новаторы», завершающаяся призывом:

Шире дорогу новому, свежему, смелому искусству, достойному нашего времени! Не надо бояться «недоступности». На наших глазах произошло несколько метаморфоз эстетических вкусов (Маяковский, Шостакович). Мы говорим: нам нужна своя классика. Но классиками становятся не те, кто подражает классикам. Классиками становятся только новаторы.

30 августа. Принято постановление Совета министров РСФСР «О дальнейшем улучшении дела охраны памятников в РСФСР», давшее организационно-правовую основу для создания в СССР сети музеев-заповедников. В число памятников, подлежавших государственной охране и музеефикации, вошли, в частности, архитектурные комплексы монастырей (например, Соловецкого).

Лето. Евгений Евтушенко первым из писателей своего поколения становится «выездным». Первыми странами, которые он посетил, были Болгария и Румыния, за ними последовали Франция, Испания, Дания, Англия, США, Того, Либерия и Гана[453].

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) первая книга мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (окончание первой книги – № 10)[454] и рассказ Вениамина Каверина «Кусок стекла».

Сентябрь

1 сентября. В ленинградской газете «Смена» открытое письмо Евгению Евтушенко «Нет Вам нашего „Спасибо!“», где члены бригад и участков коммунистического труда фабрики «Скороход», откликаясь на стихотворение «На фабрике Скороход», обвиняют поэта в том, что он «неверно, искаженно изобразил молодое поколение работниц-обувщиц».

2 сентября. В «Известиях» фельетон Ю. Иващенко «Бездельники карабкаются на Парнас», разоблачающий поэтов-нонконформистов (И. Холин, Ю. Галансков, Д. Бобышев, М. Еремин, В. Уфлянд и др.) и, прежде всего, А. Гинзбурга, который за издание неподцензурного альманаха «Синтаксис» был арестован в июле:

Ведь скромность, по словам Гинзбурга, ширма для бездарностей. А он – человек избранный. Ему все можно. <…> Свои слова и поступки он хочет утвердить как норму поведения для других. И тут-то надо сказать «человеку избранному» и его приспешникам: не тем занимаетесь, идите поработайте.

Этот пасквиль, – комментирует Дмитрий Бобышев, – затронул большой круг лиц, причастных литературе, многих, толпящихся у входа в печать, – и вот они оказались отброшенными с карикатурными характеристиками назад. Но для меня он был интересен еще и тем, что подписал его уже старый знакомый, тот, который громил стенгазету «Культура». Иващенко из «Комсомольской правды» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 97).

В этот же день старший следователь по особо важным делам следотдела КГБ СССР майор Ушаков подписывает постановление, где Александру Гинзбургу вменяется в вину то, что он

организовывал неофициальные выставки художников-абстракционистов, собирал, размножал и распространял упадочнические и политически вредного содержания стихотворения, группируя вокруг себя на этой почве лиц из числа молодежи.

С 1959 года по день ареста ГИНЗБУРГ издал, размножил и распространил три номера нелегального журнала «Синтаксис», где поместил ряд стихотворений, в которых в мрачных тонах изображается быт и история развития советского общества, а также намеревался издавать другой нелегальный журнал под названием «Вторая культура». <…>

Кроме того, в беседах со своими знакомыми ГИНЗБУРГ высказывал антисоветские взгляды на советскую демократию, печать и другие стороны советской действительности.

Согласно этому постановлению, Гинзбург привлечен к уголовной ответственности за государственные преступления по ч. 1 ст. 7 и 72 УК РСФСР (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 99–100).

5 сентября. По тому же, что и Ольга Ивинская, обвинению в контрабанде валюты арестована ее дочь Ирина Емельянова.

10 сентября. Умер Федор Иванович Панферов (род. в 1896).

13 сентября. В «Литературной газете» подборка стихов Андрея Вознесенского.

14 сентября. Президиум правления Московского отделения СП РСФСР посмертно принял в члены Союза писателей поэтов Павла Когана, Николая Отраду, Михаила Кульчицкого, Николая Майорова, погибших в годы финской и Великой Отечественной войн.

Дмитрий Шостакович принят кандидатом в члены КПСС, о чем официально сообщило Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС).

Я никогда не забуду, – вспоминает Максим Шостакович, – как летом 1960 года отец позвал нас с Галей (дочерью Д. Д. Ш.) с свой кабинет и сказал:

– Меня загнали в партию…

И тут он заплакал.

Я два раза видел его плачущим – когда умерла наша мама и в тот злополучный день.

О том, что предшествовало этому событию, Шостакович еще 29 июня рассказал Исааку Гликману:

<Секретарь ЦК КПСС> Поспелов всячески уговаривал меня вступить в партию, в которой при Никите Сергеевиче дышится легко и свободно. <…> Совершенно оторопев, я, как мог, отказывался от такой чести. Я цеплялся за соломинку, говорил, что мне не удалось овладеть марксизмом, что надо подождать, пока я им овладею. Затем я сослался на свою религиозность. Затем я говорил, что можно быть беспартийным председателем Союза композиторов по примеру Константина Федина и Леонида Соболева, которые, будучи беспартийными, занимают руководящие посты в Союзе писателей. Поспелов отвергал все мои доводы и несколько раз называл имя Хрущева, который озабочен судьбой музыки, и я обязан на это откликнуться. Я был совершенно измотан этим разговором. При второй встрече с Поспеловым он снова прижимал меня к стенке. Нервы мои не выдержали, и я сдался (Письма к другу. С. 160).

17 сентября. Василий Ажаев назначен главным редактором журнала «Советская литература» (на иностранных языках) вместо Дмитрия Еремина, ушедшего в отставку.

В «Литературной газете» статья Василия Аксенова «Принцы, нищие духом» – резкое осуждение стиляг и фарцовщиков. Статья завершается словами:

Вы не динозавры, ребята! Вспомните, что вы современные советские люди, поднимите головы в небо. Неужели вы не увидите там ничего, кроме неоновой вывески ресторана?

21 сентября. В бывшем Спасо-Андрониковом монастыре (Москва) открыт для посещений Центральный музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева.

24 сентября. В «Литературной газете» рассказ Василия Аксенова «С утра до темноты». На экраны выпущен фильм Юрия Егорова «Простая история». В главных ролях Нонна Мордюкова и Михаил Ульянов.

Не позднее 29 сентября. Переводчик и прозаик Владимир Тарсис исключен из КПСС за передачу романа «Флорентийская лилия» итальянскому издателю Дж. Фельтринелли. 23 августа 1962 года он будет насильственно помещен в психиатрическую больницу имени Кащенко, в марте 1963 года после международных протестов освобожден, 17 февраля 1966 года лишен гражданства СССР.

В Союз писателей СССР приняты Андрей Вознесенский (по рекомендациям С. Маршака и Н. Грибачева), Зоя Богуславская, Новелла Матвеева, Юлиан Семенов и др.

29 сентября. В газете «Московский комсомолец» фельетон Романа Карпеля «Жрецы „Помойки № 8“»[455], посвященный художникам т. наз. лианозовской школы.

…все эти люди, – сказано в статье, – Анатолий Иванов, Игорь Шибачев, Оскар Рабин и другие – никакого отношения к нашему советскому искусству не имеют и не могут иметь. То, что ими превозносилось, оказалось гнуснейшей пачкотней наихудшего абстракционистического толка. Не говоря уже о том, что «произведения» Рабина вызывают настоящее физическое отвращение, сама тематика их – признак его духовной убогости. Как самое лучшее «творение» он выдает свою, с позволения сказать, работу «Помойка № 8». Судите сами, как широк кругозор этого отщепенца! <…> Вся эта группка молодых людей – духовные стиляги, пустые, оторванные от жизни, наносящие вред нашему обществу.

После появления статьи, – вспоминает Оскар Рабин, – мы ждали репрессий. Могли выгнать из художественного комбината, могли выселить из барака или вообще выслать за сотый километр: расправились же позже с «тунеядцем» Бродским и с диссидентом Амальриком… Но жизнь шла своим чередом. Меня предупредили, не более того… И страхи постепенно забылись (Реальный Оскар // Итоги, 2 февраля 2012).

Сентябрь. В Третьяковской галерее и Благовещенском соборе Московского Кремля открываются выставки, посвященные 600-летнему юбилею Андрея Рублева.

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) роман Николая Дубова «Жесткая проба» (окончание – № 10).

Октябрь

4 октября. В Москве на сцене Большого театра премьера балета Родиона Щедрина «Конек-Горбунок» (по одноименной сказке П. П. Ершова; либретто Василия Вайнонена и Павла Маляревского; балетмейстер Александр Радунский; дирижер Геннадий Рождественский).

Не позднее 6 октября. Василий Гроссман с просьбой «просто почитать» передал Александру Твардовскому рукопись романа «Жизнь и судьба», договор на публикацию которого был им 23 мая уже заключен с журналом «Знамя».

6 октября. Запись в дневнике Александра Твардовского:

Самое сильное литературное впечатление за, может быть, многие годы – на днях прочитанный роман (три папки, общий объем страниц 1000 с лишком) В. Гроссмана, с его прежним глупым названием «Жизнь и судьба», с его прежней претенциозной манерой эпопеи, мазней научно-философских отступлений, надменностью и беспомощностью описаний в части «топора и лопаты». При всем этом – вещь так значительна, что выходит далеко и решительно за рамки литературы, и эта ее «нелитературность», может быть, самое главное ее литературное достоинство. В сравнении с ней «Живаго» и «Хлеб единый» – детские штучки.

На этот раз мне повезло: я имел возможность читать рукопись не как редактор, которому с первых страниц нужно решать – идет – не идет, что делать и т. п., а просто как некто Твардовский, о чем меня и просил автор, хотя, конечно, ни он, ни я не могли полностью отмыслить моей редакторской сущности (Знамя. 1989. № 9. С. 200–202).

То, что Гроссман показал Твардовскому рукопись в неофициальном порядке, подчеркивает и Борис Закс:

<…> все разговоры между ними велись вне стен редакции, никто из редколлегии при этом не присутствовал. И привез рукопись в редакцию даже не Гроссман, а Твардовский, прочитав, из дому. И считалось, что она дана не в «Новый мир», а Твардовскому лично, поэтому она даже не была зарегистрирована, не значилась ни в одной книге или картотеке. Хотя и находилась в редакционном сейфе. Не помню, сколько людей знало о ней. Человек пять, наверное (Минувшее, вып. 5. С. 381).

8 октября. Василий Гроссман, в соответствии с договором, сдает в редакцию журнала «Знамя» два машинописных экземпляра романа «Жизнь и судьба».

10 октября

Задумал, – сообщает в дневнике А. Твардовский, – написать письма в ЦК о необходимости издавать хоть небольшие однотомники поэтов, вкупе не причинивших столько вреда, сколько один Есенин, но принадлежащих нашей поэзии, – Гумилева, Цветаевой, Мандельштама, Пастернака, может быть, Ходасевича.

Неизвестно, – комментирует эту запись М. И. Твардовская, – было ли письмо в ЦК, но официальная записка с предложением издать в ближайшее время сочинения А. Ахматовой, М. Цветаевой, Н. Гумилева, Б. Пастернака была направлена Твардовским в Гослитиздат (1960) (Знамя. 1989. № 9. С. 203).

19–29 октября. Премия «Золотые ворота» Международного кинофестиваля в Сан-Франциско присуждена фильму Григория Чухрая «Баллада о солдате».

24 октября. Анна Ахматова заключает с Гослитиздатом договор на издание сборника «Стихотворения».

<…> В 1960 году я, придя вечером на Ордынку, застала Ахматову в сердечном приступе. Оказалось, что утром она прочитала машинопись статьи Алексея Суркова, назначенной быть послесловием к ее сборнику «Стихотворения» в Гослитиздате. Она рассказала мне, что там были, например, такие выражения: «У Ахматовой не хватило ума…». В печатном тексте послесловия эти слова исключены, но все оно наполнено подобными развязными пошлостями. И вот у этого человека «хватило ума», и главное, хватило цинизма после смерти Ахматовой возглавить комиссию по ее литературному наследию (Н. Роскина. С. 55–56).

29 октября. В «Литературной газете» четыре стихотворения Анны Ахматовой «Из новой книги».

Лидия Чуковская записала в дневник:

Мы выпили по бокалу шампанского в честь «Литературной Газеты». Да, «Литературной Газеты»! Гослит не осмеливается печатать ненапечатанные стихотворения Ахматовой – ну так вот, накося выкуси, они теперь напечатаны. <…>

Стихи имеют успех. Звонил с восторгом Евтушенко[456] и еще кто-то (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 433).

Здесь же «Открытое письмо К. Г. Паустовскому» Максима Рыльского, который утверждает, что Паустовский в повести «Начало неведомого века» позволил себе,

основываясь исключительно на зыбких воспоминаниях детства и «туманной юности», высказывания о деятелях украинской культуры и о языке украинского народа, которые иначе, как оскорбление, не могут быть восприняты.

Отвечая 3 ноября на это письмо, Паустовский сказал:

<…> Я считаю, что Ваше письмо в гораздо большей степени факт морального порядка, чем литературное выступление. <…> Вместо живого обмена мыслями и взаимного понимания, как это и должно быть между писателями, Вы решили поссорить меня с украинским читателем. Мне почему-то кажется, что это Вам не удастся. Я же надеюсь, что в будущем я еще напишу о пленительной и великой стране – Украине со всей силой, на какую способен.

31 октября. Анатолий Марченко арестован при попытке пересечь государственную границу с Ираном.

3 марта 1961 года Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Туркменской ССР приговорила его к 6 годам лишения свободы, без конфискации имущества, за отсутствием такового (А. Марченко. Т. 3. С. 207–209).

Октябрь. «Американский балетный театр» (Нью-Йорк) выступает в Москве, став первой американской балетной труппой, гастролировавшей в Советском Союзе.

Не позднее ноября. Союз писателей СССР создает Комиссию по литературному наследству Бориса Пастернака под председательством Вс. Иванова, в которую вошли И. Г. Эренбург, А. А. Жаров, М. Б. Храпченко, Н. Н. Вильям-Вильмонт, директор ЦГАЛИ Ю. А. Красовский, С. С. Месчан из Литературного музея, редактор А. И. Макаров, З. Н. Пастернак (ответственный секретарь), Т. В. Иванова (секретарь).

Журналы в октябре

В «Октябре» (№ 10) повесть Константина Паустовского «Бросок на юг» и стихи Андрея Вознесенского.

Откликаясь на «Пожар в Архитектурном институте», вошедший в эту подборку Вознесенского, газета «Литература и жизнь» в анонимной реплике «Ой, горим» констатировала:

Редакция «Октября» оказала, думается нам, не слишком добрую услугу молодому ищущему поэту, обнародовав на страницах журнала это неудачное стихотворение.

В фельетонном стиле откликнулся на это стихотворение и ленинградский критик Н. Назаренко:

Вот что я узнал со слов Лженерончика: в учебном заведении, где он считался студентом, возник пожар. Что сделал Лженерончик? Тушить бросился? Ничуть не бывало. Он схватил арфу, стал в позу и радостно запел. Он любовался «краснозадой гориллой» не вполне бескорыстно, а, между прочим, в надежде, что она сожрет его плохие отметки. – На фоне пожара моя неповторимая личность выглядит особенно оригинально. Даже вроде философа выглядит. <…> «Айда в кино!» И расхлябанной походкой двинулся в сторону ближайшего кинотеатра (Звезда. 1961. № 1. С. 220–221).

В «Иностранной литературе» (№ 10) фрагменты романа Дж. Керуака «На дороге».

Ноябрь

3 ноября. На Новодевичьем кладбище в Москве торжественно захоронен прах Велимира Хлебникова, перенесенный с кладбища деревни Ручьи Новгородской области. Траурный митинг открыл Б. Слуцкий. Со словом о поэте выступили Вс. Иванов, А. Марков, В. Катанян, профессор Н. Степанов, художник А. Свешников.

9 ноября

Вознесенский сказал мне, что английский журналист Маршак опубликовал в Лондоне мои стихи. Какова мораль западного журналиста! Они не понимают, что мы не желаем ссориться с родиной. Все, что нам не нравится, – внутреннее дело. И никому не дозволено в это вмешиваться! (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. М., 2002. С. 301).

10 ноября. В Московском городском суде начинается процесс по обвинению Ивинской Ольги Всеволодовны

в том, что будучи близким человеком исключенного из Союза писателей Бориса Леонидовича Пастернака, автора не допущенного к опубликованию в СССР «Доктора Живаго», содействовала нелегальной передаче рукописи этого романа миланскому (Италия) издателю Джанджакомо Фельтринелли, а затем в получении от последнего денег (гонораров за издание романа), доставляемых из‐за рубежа контрабандным путем (Москва. 1988. № 10).

18–19 ноября. В Государственном музее В. В. Маяковского выставка произведений Эль Лисицкого.

20 ноября. Премьера фильма Михаила Швейцера «Воскресение».

В выпуске газеты «Литература и жизнь», посвященном Льву Толстому, стихотворение Андрея Вознесенского «Кроны и корни» с подзаголовком «Памяти Толстого» – закамуфлированный, по словам автора, отклик на похороны Бориса Пастернака[457].

24 ноября. Виктор Платонович Некрасов награжден орденом «Знак Почета».

26 ноября. На квартире искусствоведа Ильи Цырлина открывается первая персональная выставка Дмитрия Плавинского.

Ноябрь. Владимир Осипов выпускает первый (и оставшийся единственным) номер машинописного журнала «Бумеранг», куда, по его воспоминаниям, вошли «размышления художника Ситникова, критические статьи, стихи Щукина, Шухта, проза Виктора Калугина…» (Грани, № 80. С. 267).

В. Осипов подготовил материалы для второго номера «Бумеранга», но в апреле 1961 года был арестован «за участие в беспорядках на площади Маяковского». Однако он передал отобранные стихотворения Ю. Галанскову, и тот частично использовал эти материалы при подготовке журнала «Феникс».

Василий Аксенов и Евгений Евтушенко введены в редколлегию журнала «Юность»[458].

Виктор Некрасов посещает США. Его впечатления об этой поездке и о поездке 1962 года во Францию отразились в путевых заметках «По обе стороны океана» (Новый мир. 1962. № 11–12).

Вадим Кожинов от своего имени и от имени коллег Сергея Бочарова, Георгия Гачева, Петра Палиевского и Виталия Сквозникова обращается в Саранск к Михаилу Бахтину с письмом:

Простите, что незнакомые люди осмеливаются Вас беспокоить. Впрочем, мы воспринимаем создателя «Проблем творчества Достоевского» как хорошо знакомого и близкого человека. Ваша прекрасная книга не только представляет собой наиболее истинное и ценное исследование о творчестве Достоевского, но, помимо того (или, точнее, именно потому), имеет первостепенное теоретическое значение. Я обращаюсь к Вам от имени связанной совместной работой и дружбой группы молодых литературоведов, которые родились в год появления Вашей книги или одним-двумя годами позднее. Практически мы почти ничего еще не сделали. Но мы стремимся продолжить в своей работе дело Вашего поколения русской науки о литературе. Мы ясно сознаем, какое поистине всемирное культурное значение имеет научная мысль этого поколения (цит. по: В. Огрызко. А судьи кто. С. 288).

Журналы в ноябре

В «Иностранной литературе» (№ 11) роман Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи» в переводе Риты Райт-Ковалевой.

Декабрь

7 декабря

Сегодня открытие Пленума по детской литературе, – заносит в дневник Корней Чуковский. – Было от чего придти в отчаяние. В Президиум выбраны служащие всех трех правлений, а подлинные писатели вроде Барто были в публике. Уровень низкий, чиновничий.

Вместо того, чтобы прямо сказать: «Писателишки, хвалите нас, воспевайте нас», начальство заводит чиновничьи речи о соцреализме и пр. Не все понимают, в чем дело (К. Чуковский. Т. 13. С. 305).

Московский городской суд вынес приговор Ольге Ивинской и ее дочери Ирине Емельяновой по делу о контрабанде, выразившейся в получении ими гонораров за зарубежные издания романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»[459].

О. Ивинская осуждена на 8 лет лишения свободы и отправлена в исправительную колонию на станции Невельская под Тайшетом[460]. Освобождена досрочно в октябре 1964 года. И. Емельянова осуждена на три года колонии, отбывала срок в Озерлаге Иркутской области и в Потьме (Мордовия). Освобождена в 1962 году.

6 января 1961 года за Ивинскую и Емельянову попытался вступиться Грэм Грин в телеграмме, адресованной секретарю правления СП СССР А. Суркову. Тот, разумеется, переслал эту телеграмму Н. С. Хрущеву с просьбой об указаниях и, в соответствии с этими указаниями, 19 января ответил Грину, что «дело Ивинской и ее дочери не имеет ни политической, ни литературной окраски. Они осуждены в открытом заседании[461] Московского городского суда по уголовному делу за противозаконные контрабандные махинации с валютой. Семья Пастернака никакого отношения к этому делу не имеет» («А за мною шум погони…». С. 307–309)[462]. Кроме Грэма Грина, в освобождении Ивинской участвовали и другие люди на Западе. Это Жорж Нива, Ханц Шеве, прежде всего – сам Дж. Фельтринелли и многие другие. Они неоднократно выходили на связь с советским руководством и добились сокращения срока заключения Ивинской и Ирины Емельяновой.

Верховный суд РСФСР по протестам заместителя Генерального прокурора СССР соответственно 31 октября и 2 ноября 1988 года состоявшиеся в отношении Ивинской О. В. и Емельяновой И. И. решения отменил и уголовные дела прекратил за отсутствием в их действиях состава преступления (Огонек. 1989. № 3).

8 декабря. В «Литературной газете» подборка стихов Владимира Корнилова.

9 декабря. Заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов направил в ЦК КПСС докладную записку под грифом «Секретно», где сказано:

Писатель В. Гроссман представил в журнал «Знамя» рукопись своего сочинения «Жизнь и судьба».

Это сочинение представляет собой сборник злобных измышлений о нашей действительности, грязной клеветы на советский общественный и государственный строй.

В интересах дела представляется необходимым, чтобы редколлегия журнала «Знамя», не ограничиваясь отклонением рукописи, провела с Гроссманом острый политический разговор. Необходимо также, чтобы в этом разговоре приняли участие руководители писательских организаций тт. Соболев, Марков, Щипачев. Важно, чтобы сами писатели дали понять Гроссману, что любые попытки распространения рукописи встретят непримиримое отношение к этому литературной общественности и самое суровое осуждение (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 415).

10 декабря. В «Литературной газете» подборка стихов Фазиля Искандера.

19 декабря. На заседании редколлегии журнала «Знамя» с приглашением Г. Маркова, С. Сартакова и С. Щипачева от руководства СП СССР обсуждается рукопись романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Сам В. Гроссман, сказавшись больным, на это заседание не пришел.

Вот, по сохранившейся стенограмме, некоторые из высказываний. В. Кожевников:

Грубые политические ошибки, враждебная направленность этого произведения вынудили нас обратиться к руководителям Союза писателей, чтобы откровенно и принципиально обсудить, как и почему произошла такая беда и даже, можно сказать, катастрофа с нашим товарищем по Союзу писателей (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман. Литературная биография. С. 79)[463].

Борис Галанов: Гроссман

талант художника употребил на выискивание и раздувание всего дурного и оскорбительного в жизни нашего общества и облике людей. Это искаженная антисоветская картина жизни. Между Советским государством и фашизмом по сути поставлен знак тождества. Роман для публикации неприемлем (Там же).

А. Кривицкий:

Невольно приходит на ум сравнение с романом Б. Пастернака «Доктор Живаго», который я читал и по поводу которого подписывал письмо группы членов редколлегии «Нового мира». И если идти в этом сравнении до конца, то, пожалуй, «Доктор Живаго» – просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман В. Гроссмана (Там же. С. 80).

И снова В. Кожевников, главный редактор «Знамени»:

Мы хотели раскрыть глаза Гроссману <…> чтобы он понял всю глубину своего падения. Мы хотели обратить его внимание на то, что его произведение может принести вред нашему обществу. <…> Ему следует как можно дальше спрятать этот роман от посторонних глаз, принять меры к тому, чтобы он не ходил по рукам (Там же. С. 81).

После заседания В. Кожевников связался по телефону с В. Гроссманом и в присутствии участников обсуждения сообщил ему, что роман отклоняется как произведение идейно порочное. В. Кожевников настойчиво порекомендовал В. Гроссману изъять из обращения экземпляры рукописи своего романа и принять меры к тому, чтобы роман не попал во «вражеские руки» (Литературная Россия, 1988, 11 ноября).

В этот же день Корней Чуковский записывает в дневнике:

У Кожевникова – сердечный приступ. Из-за романа Вас. Гроссмана. Вас. Гроссман дал в «Знамя» роман (продолжение «Сталинградской битвы»), который нельзя напечатать. Это обвинительный акт против командиров, обвинение начальства в юдофобстве и т. д. Вадим Кожевников хотел тихо-мирно возвратить автору этот роман, объяснив, что печатать его невозможно[464]. Но в дело вмешался Д. А. Поликарпов – прочитал роман и разъярился. На Вадима Кожевникова это так подействовало, что у него без двух минут инфаркт (К. Чуковский. Т. 13. С. 305–306).

22 декабря. Председатель КГБ А. Н. Шелепин направляет Н. С. Хрущеву записку, докладывая, что

писатель В. Гроссман написал и представил в журнал «Знамя» для печатания свой новый роман под названием «Жизнь и судьба», занимающий более тысячи страниц машинописного текста.

Роман «Жизнь и судьба» носит ярко выраженный антисоветский характер, и по этой причине редакционной коллегией журнала «Знамя» к печати не допущен (Цит по: В. Огрызко. Будет добиваться правды: Василий Гроссман // Литературная Россия. 23.02.2015).

Судя по визам на документе, с ним были ознакомлены члены Президиума ЦК КПСС.

24 декабря. Начальник Главлита П. Романов докладывает в ЦК КПСС об идейных ошибках во второй книге воспоминаний И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь»:

В этих воспоминаниях И. Эренбург берет под защиту чуждое советскому народу творчество Б. Пастернака, стремится реабилитировать его перед общественностью, с восхищением описывает творчество белоэмигрантки Цветаевой, превозносит сомнительное творчество Мандельштама. <…>

Полагаем, что в представленном виде вторую часть воспоминаний И. Эренбурга публиковать не следует (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 419–420).

30 декабря с этим мнением согласились руководители Отдела культуры, отметившие в своей записке, что Эренбург

дает явно идеализированную оценку поэзии М. Цветаевой, М. Волошина, К. Бальмонта, О. Мандельштама, Б. Пастернака, изображая их как милых чудаков, честных, талантливых людей, и игнорируя то, что в своем творчестве они были далеки от советской действительности, а иногда и враждебны ей.

Вывод:

Публикация в таком виде этого раздела воспоминаний И. Эренбурга может дать повод для новой попытки развернуть в буржуазной печати враждебную нам кампанию вокруг «дела Пастернака». <…>

Отдел культуры не считает целесообразным вести прямые переговоры с И. Эренбургом по этому вопросу в ЦК КПСС и полагает, что следовало бы поручить это т. Твардовскому (Там же. С. 423–425).

27 декабря. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Коля[465] рассказывает, что Казакевич, роман которого вырезали из «Октября», послал Хрущеву текст романа и телеграмму в триста слов[466].

Через 3 дня Казакевичу позвонил секретарь Хрущева и сказал, что роман великолепный, что именно такой роман нужен в настоящее время, что он так и доложит Н. С-чу (К. Чуковский. Т. 13. С. 306).

Как вспоминает Хрущев,

мне автор книги передал небольшое письмецо и приложил к нему рукопись с просьбой ознакомиться. Эту рукопись не принимали в печать. Я прочел, и мне понравилось. Не заметил в ней ничего такого, что могло бы побудить не принять ее к публикации. <…>

Разослали книгу всем членам Президиума, и вопрос о ней был включен в повестку дня очередного заседания. «Кто имеет какие-нибудь соображения? Почему эту книгу не следует печатать?» – спросил я. «Ну, товарищ Хрущев, – Суслов вытянул шею, смотрит недоуменно, – как же можно напечатать эту книгу? У автора Зиновьев называет Ленина „товарищ Ленин“, а Ленин называет Зиновьева „товарищ Зиновьев“. Ведь Зиновьев – враг народа». Меня поразили его слова. Разве можно извращать действительность и преподносить исторические факты не такими, какими они были на самом деле? <…>

И я заметил: «Но послушайте, они же были друзьями и жили в одном шалаше. Были связаны многолетней общей борьбой против самодержавия. Как иначе могли они называть друг друга? Что из того, что один из них потом оказался осужденным? Зиновьев был соратником Ленина. Форма обращения, использованная автором, естественна и нормальна. Можно, конечно, как максимум сделать сноску с упоминанием о дальнейшей судьбе Зиновьева. Но это будет примечание в уступку глупости. Разумным людям не потребуется никакой сноски». Другие члены Президиума поддержали меня, решили не препятствовать публикации, и книга пошла в печать (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 280–281)[467].

Журналы в декабре

В «Юности» (№ 12) стихотворение Евгения Евтушенко «Ограда», посвященное памяти Б. Пастернака, с мистифицированным посвящением «Памяти В. Луговского»[468], статья Станислава Рассадина «Шестидесятники»[469].

Как вспоминает Станислав Рассадин,

когда в декабре 1960‐го, то есть как раз накануне наступления самих по себе шестидесятых годов, в журнале «Юность» появилась моя статья «Шестидесятники», то она не только дала невзначай имя явлению, хвалимому и – чаще – хулимому, но и вызвала раздраженную реакцию официоза. Основным обвинением было: да он же противопоставляет детей отцам! (С. Рассадин. Книга прощания).

А Владимир Корнилов тогда же (26 декабря) откликнулся на эту статью стихотворением «Отцы и дети», посвященным Станиславу Рассадину:

Говорят отцы: – Что делать, дети?

Нас нелепо развела судьба:

Мы стояли насмерть за идеи,

Вы стоите – за самих себя.

Мы, как сталь, а вы как будто окись.

Будто вышли из другой руды.

Мы росли и верили: жестокость —

Это проявленье доброты.

Потому и не пытались спорить,

Принимали долю, не ропща…

Знали: выжить и мечту построить

В мире можно только сообща… —

И с усмешкой отвечают дети:

– Хватит с нас идей и медных фраз.

Мечется двадцатое столетье,

Может, и живем в последний раз.

Вот и всё. На том поставим точку.

Сами стройте церковь на крови.

Хватит скопа. Дайте в одиночку

Наглотаться воли и любви!

И не ожидайте, не поможем!

Разве – после дождичка в четверг…

Мы не больно на отцов похожи,

Мы похожи на двадцатый век!

События года

В Большом зале Московской консерватории премьера Концерта для фортепиано с оркестром Альфреда Шнитке. Исполнители – Л. Брумберг и Государственный симфонический оркестр под управлением В. Бахарева.

Андрей Волконский пишет «Сюиту зеркал» на стихи Ф.-Г. Лорки, выдержанную в серийной технике. Как говорит Рудольф Баршай,

первый на моей памяти, кто посмел в Советском Союзе написать музыку в додекафонной технике, – Андрей Волконский. Он вырос за границей, его отец – князь из древнего рода, мать – дворянка, после войны они, как и многие русские патриоты, на волне победы вернулись в СССР. <…> А потом именно он основал первый ансамбль старинной музыки, что говорит <…> о его понимании единства музыкального процесса, который нельзя прервать насильственно (Нота, гл. 40).

А вот высказывание самого Волконского:

я решил, что больше не буду залезать в эти сложные шенберговские дела, и все упростил. <…> Мне захотелось написать доступную музыку, которая тронула бы людей и они не заметили бы там додекафонии. <…> В «Сюите зеркал» некоторые интервалы связаны с отдельными словами. Например, все, что связано с Богом, верой, Христом, – это всегда децима, либо вверх, либо вниз (Е. Дубинец. Князь Андрей Волконский. Партитура жизни).

Из Гнесинского института уволена пианистка Мария Вениаминовна Юдина – из‐за своих православных убеждений и за симпатии к современной западной музыке (включая Игоря Стравинского). Она продолжала давать публичные концерты, но ей было отказано в записях. После того как в Ленинграде она прочла со сцены стихи Бориса Пастернака, ей было запрещено выступать пять лет.

Юдина была первым в СССР исполнителем сочинений А. Берга, П. Хиндемита, Э. Кшенека, Б. Бартока, А. Веберна, О. Мессиана. Переписывалась с Игорем Стравинским, Карлхайнцем Штокхаузеном.

Первый Всероссийский конкурс артистов эстрады. Первые места в конкурсе заняли Махмуд Эсамбаев (народный танец), Людмила Зыкина (народная песня), Зинаида Шарко и Сергей Юрский (разговорный жанр), Анастасия Кочкарева (эстрадная песня).

В МОСХе персональная выставка Роберта Фалька, на которой представлено двести его произведений.

В стране продолжают закрываться храмы – сняты с регистрации 1398 православных общин.

В Союз писателей СССР приняты Федор Абрамов, Андрей Вознесенский (по рекомендациям Самуила Маршака и Николая Грибачева), Зоя Богуславская, Анатолий Гладилин (рекомендации Валентина Катаева, Валерии Герасимовой и Марии Прилежаевой), Эмиль Кардин, Михаил Лобанов, Новелла Матвеева, Борис Можаев, Бенедикт Сарнов, Юлиан Семенов, Инна Соловьева.

В члены КПСС вступает Евгений Евстигнеев.

Книги в СССР

Григорий Бакланов. Пядь земли: Повесть (М.: Сов. писатель); Андрей Вознесенский. Мозаика: Стихи и поэмы (Владимир)[470], Парабола: Стихи (М.: Сов. писатель); Игорь Голомшток, Андрей Синявский. Пикассо / Предисл. И. Эренбурга (М.: Знание);[471] Глеб Горбовский. Поиски тепла: Стихи (Л.: Сов. писатель); Евгений Евтушенко. Яблоко: Новая книга стихов (М.: Сов. писатель);[472] Николай Заболоцкий. Избранное (М.: Сов. писатель); Лев Копелев. Сердце всегда слева: Статьи о зарубежной литературе (М.);[473] Виктор Некрасов. Первое знакомство: Из зарубежных впечатлений (М.: Сов. писатель); Алексей Решетов. Нежность (Пермь); Ярослав Смеляков. Работа и любовь: Стихи (М.); Лидия Чуковская. В лаборатории редактора (М.: Искусство).

Книги за рубежом

Владимир Марков. Гурилевские романсы: Поэма (Париж); Анна Присманова. Вера: Повесть (Париж: Рифма); Абрам Терц. Суд идет: Повесть (журнал «Культура», май, Париж; отд. издание – Мюнхен); Игорь Чиннов. Линии: Стихи (Париж: Рифма).

Фильмы года – 10 из 98

«Воскресение» (режиссер Михаил Швейцер), «Дама с собачкой» (режиссер Иосиф Хейфиц), «Испытательный срок» (режиссер Владимир Герасимов), «Кроткая» (режиссер Александр Борисов), «Нормандия – Неман» (режиссер Жан Древиль), «Повесть пламенных лет» (режиссер Юлия Солнцева)[474], «Простая история» (режиссер Юрий Егоров), «Сережа» (режиссеры Георгий Данелия, Игорь Таланкин), «Чудотворная» (режиссер Владимир Скуйбин), «Шумный день» (режиссеры Георгий Натансон, Анатолий Эфрос).

Первое место в прокате занял американский фильм «Седьмое путешествие Синдбада» (70 млн зрителей), второе – советская картина «Простая история» (46,8 млн зрителей), третье – франко-итальянский фильм «Горбун» (44,9 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Реабилитированы литераторы Порфирий Казанский (посмертно), Анатолий Рыбаков;

художники Михаил Курзин (посмертно), Варлаам Магай, Дмитрий Самополенко, Георгий Сергеев (посмертно), Борис Старчиков, Александра Харитонова (посмертно);

режиссер Константин Тверской (Кузьмин-Караваев).

1961

Январь

1 января. Десятикратная деноминация в СССР.

Сергей Смирнов освобожден от обязанностей главного редактора «Литературной газеты». И. о. главного редактора назначен Валерий Косолапов.

Как вспоминает Владимир Лакшин, работавший в ту пору заместителем редактора отдела русской литературы – заведующим отделом критики, при В. Косолапове сложился очень своеобразный редакционный коллектив.

Заведовал отделом – сначала Ю. Бондарев, тогда молодой автор двух нашумевших военных повестей, а потом – еще более молодой и пока заметно не отличавшийся в критике Ф. Кузнецов. <…>

Состав отдела был занятный: поэзией заведовал Булат Окуджава, чьи песни тогда лишь начинали петь. В критике работали Б. Сарнов, С. Рассадин, И. Борисова. Но особенно забавно сейчас вспомнить состав наших так называемых «консультантов», получавших небольшую плату за ответы на письма читателей и все время околачивавшихся в редакционных коридорах. Это были покойные ныне ученики Паустовского – Борис Балтер и Лев Кривенко, а также Владимир Максимов и Наум Коржавин. <…> То и дело забегали к нам «на огонек» Ф. Искандер, В. Аксенов, А. Вознесенский – вся тогдашняя молодая литература (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 46).

2 января. Секретарь правления СП СССР Г. Марков направил в ЦК КПСС секретную записку о том, что 30 декабря 1960 года он вместе с С. Щипачевым и С. Сартаковым провел беседу с Василием Гроссманом.

Особенно, – говорится в записке, – было подчеркнуто, что если «Жизнь и судьба» к несчастью станет добычей зарубежных реакционных кругов, то они немедленно поднимут ее на щит в борьбе против нашей Родины.

По словам Маркова, Гроссман

внимательно и с удивительной выдержкой слушал наши суждения. В ответ от высказался в таком духе:

– Я отдаю себе отчет в серьезности вашей оценки моего нового романа. Но мне приходят на память бурные обсуждения моего предыдущего романа «За правое дело». Тогда тоже многие склонны были называть меня изменником, однако опыт жизни доказал, что мои взгляды были близки к истине. Ведь и теперь я писал о том, что было в жизни.

<…> Коснувшись нашей тревоги относительно возможности проникновения его рукописи за границу, В. Гроссман сказал, что он живет довольно уединенно и почти ни с кем не общается. <…> Конечно, факты отклонения рукописи редколлегией журнала «Знамя» не скроешь, это ведь быстро расползается, тем более что «Знамя» начисто отклонило рукопись, не выдвинув никаких конструктивных предложений (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 426–437).

4 января

Год начался для литературы ужасно. Из «Октября» вырезали роман Казакевича. Из «Знамени» изъяли роман Василия Гроссмана; из «Нового Мира» вырезали Воспоминания Эренбурга о Цветаевой, о Пастернаке и проч. (К. Чуковский. Т. 13. С. 307).

5 января. Ответственный секретарь журнала «Знамя» В. Катинов официально сообщает Василию Гроссману, что в связи с решением редколлегии от 19 декабря 1960 года «договор на роман „Жизнь и судьба“ расторгается. Полученный Вами аванс в размере 16587 руб. возврату не подлежит» (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 83).

В «Комсомольской правде» статья заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ Юрия Верченко «Поэтическое гусарство и общие места навыворот», где подвергнуты критике Евгений Евтушенко и другие молодые поэты, «гонящиеся за популярностью».

7 января. На экраны выпущены фильм «Шумный день», снятый Георгием Натансоном и Анатолием Эфросом по мотивам пьесы Виктора Розова «В поисках радости», и короткометражная комедия Леонида Гайдая «Самогонщики».

8 января. В «Огоньке» (№ 2) статья Сергея Коненкова «Дорогое родство» в защиту древнерусского искусства:

До 10 января. Главным редактором журнала «Октябрь» назначен Всеволод Кочетов.

Кочетов, назначенный редактором «Октября», по слухам, настроен агрессивно и собирается журнал вести самым боевым образом, – 10 января записывает в дневник Александр Гладков (цит. по: М. Михеев. С. 404).

Все журналы поздравили своих читателей «С Новым Годом», а журнал Октябрь – с «Новым Гадом» (в редакторы Октября назначен Кочетов), – сострил по этому поводу Корней Чуковский (К. Чуковский. Т. 13. С. 308).

11 января. В докладной записке по инстанциям председателя КГБ А. Н. Шелепина вновь изложены обстоятельства дела, связанного с рукописью романа «Жизнь и судьба»:

На беседе в редколлегии Гроссмана предупредили, что роман «Жизнь и судьба» может причинить большой вред нашему государству, если окажется за границей во вражеских руках. В этой связи Гроссману было предложено принять все меры, чтобы роман не распространялся и не попал в руки иностранцев.

Однако, – продолжает Шелепин,

в последнее время установлено, что Гроссман, несмотря на предупреждения, намерен дать роман для чтения своим близким знакомым. <…>

В связи с этим и имея в виду официальное решение редколлегии журнала «Знамя», признавшей книгу антисоветской, Комитет госбезопасности считает целесообразным произвести на основании постановления КГБ, санкционированного Генеральным прокурором СССР, обыск в квартире Гроссмана и все экземпляры и черновые материалы романа «Жизнь и судьба» у него изъять и взять на хранение в архив КГБ. При этом предупредить Гроссмана, что если он разгласит факт изъятия рукописи органами КГБ, то будет привлечен к уголовной ответственности» (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 105–107).

12 января. Премия Французской академии кинематографии «Хрустальная звезда» вручена в Париже Татьяне Самойловой за роль в фильме «Летят журавли».

В газете «Московский литератор» заметка о том, что на очередном рабочем заседании президиума Московской писательской организации

звучали стихи. Евгений Евтушенко, Евгений Долматовский и Виталий Василевский отчитывались о своих поездках в Африку и страны Европы.

– Поездка в Африку стала для меня одним из главных событий в жизни, – говорит Е. Евтушенко. – Я, как и Долматовский, «заболел» Африкой и сейчас полон впечатлений, не дающих мне покоя. Очень много работаю. Мечтаю снова поехать в Африку. Очень хочется увидеть Кубу. Именно в этих странах сейчас – место поэта.

13 января. Александр Твардовский как член редколлегии «Библиотеки поэта» пишет ее главному редактору Владимиру Орлову по поводу предполагаемого издания книги Осипа Мандельштама:

Для меня, конечно, нет вопроса, нужно ли издавать Осипа Мандельштама, безусловно нужно (и не только, может быть, в «Библиотеке»). При всем том, что поэзия его – образец крайней «камерности», что вся она, так сказать, из отсветов и отзвуков более искусства, чем жизни. <…> Она была и есть, ее обходить нельзя, и более того: то, что такие поэты, как О. Мандельштам, М. Цветаева, Н. Гумилев и Б. Пастернак у нас долго не издаются, вовсе не полезно, в частности для молодой поэзии, которая порой слышит звон, да не знает толком, где он и каков на самом деле (А. Твардовский. Письма. С. 546).

17 января. Московский городской суд приговаривает Александра Гинзбурга к лишению свободы сроком на 2 года с зачетом предварительного заключения с 14 июля 1960 года.

25 января. Илья Эренбург награжден орденом Ленина в связи с 70-летием со дня рождения и за заслуги в развитии советской литературы.

Январь. Принято постановление ЦК КПСС «О мерах по улучшению организации кинопроката», в котором ставится задача сократить тиражи выпуска буржуазных фильмов и ограничить их показ по телевидению.

Журналы в январе

В альманахе «Ангара» (№ 1) первая публикация Валентина Распутина – рассказ «Я забыл спросить у Алешки» (перепечатывался под названием «Я забыл спросить у Лешки»). В «Новом мире» (№ 1) вторая книга воспоминаний «Люди, годы, жизнь» Ильи Эренбурга (окончание второй книги – № 2)[475], повесть Владимира Войновича «Мы здесь живем»[476], статья Андрея Синявского и Александра Меньшутина «За поэтическую активность», где среди различных направлений молодой поэзии впервые выделена так называемая почвенническая тенденция, представленная Анатолием Поперечным и Владимиром Цыбиным. В «Иностранной литературе» (№ 1) рассказы Франца Кафки в переводе Соломона Апта. В «Творчестве» (№ 1) статья Г. Недошивина, где сказано:

«Философствования» И. Глазунова, работы которого иногда пользуются дешевой славой якобы интеллигентности, идут скорее от амбиции, чем от действительно серьезной работы мысли. Вопиющая пошлость его вещей свидетельствует не о культуре чувств, которая всегда ведет к строгости и ясности внутреннего строя произведения, а о неспособности по-настоящему глубоко чувствовать.

Февраль

1 февраля. В Ленинграде взорван храм Спаса на Сенной, памятник позднего барокко.

Из письма Василия Гроссмана Семену Липкину:

Имел перед болезнью беседу с Твардовским. Встретились у него, говорили долго. Разговор вежливый, осадок тяжелый. Он отступил по всему фронту, от рукописи и от деловых отношений отказался полностью, да и от иных форм участия в литературной жизнедеятельности собеседника отстранился. Так-то (С. Липкин; А. Берзер. С. 60).

Как утверждает С. Липкин, речь шла о романе «Жизнь и судьба». По предположению Ю. Бит-Юнана и Д. Фельдмана, А. Твардовский скорее всего отклонил рассказ «Тиргартен» (Василий Гроссман: Лит. биография. С. 167).

Тем не менее экземпляр рукописи романа до февраля 1961 года сохранялся в редакции «Нового мира», на что указано самим Гроссманом при аресте всех других экземпляров романа.

«<…> рукопись романа была изъята в „Новом мире“ 14 февраля, производил изъятие полковник Бардин», – подтверждает и Б. Закс, в ту пору ответственный секретарь редакции (Минувшее, вып. 5. С. 379).

3 февраля. Заведующий Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР доложил в ЦК о том, что на вечере поэзии в клубе МГУ «стихи читались либо двусмысленные, либо эротические». Так, Андрею Вознесенскому было поставлено в вину чтение «стихотворения о бане, в котором натуралистически показывается голое женское тело» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 309).

14 февраля. Сотрудники КГБ производят обыск в квартире Василия Гроссмана.

Как на следующий день в ЦК КПСС доложил председатель КГБ А. Н. Шелепин,

во время обыска было изъято 7 экземпляров машинописного текста антисоветского романа Гроссмана «Жизнь и судьба», причем четыре экземпляра изъято у него на квартире и один экземпляр – у двоюродного брата Шеренциса В. Д. У Гроссмана изъяты также черновые записи и рукопись романа[477]. <…> Во время обыска Гроссман никаких претензий по поводу изъятия рукописей не высказал. Однако он выразил сожаление по поводу того, что теперь лишен возможности работать над романом с целью устранения обнаруженных там недостатков, и подчеркнул, что подобных прецедентов с изъятием рукописей писателя он не знает.

В этой же записке отмечено:

После обыска Гроссман в кругу своей семьи высказывал предположение, что теперь за ним будет организована активная слежка, которая, по его мнению, может завершиться либо высылкой из Москвы, либо арестом (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 109–110).

26 июля 2013 года по Первому каналу прошел сюжет о том, что представители ФСБ передали Министерству культуры конфискованные рукописи Гроссмана (в общей сложности около 10 000 листов).

16 февраля. Подписана в печать книга Анны Ахматовой «Стихотворения (1909–1960)». Из послесловия Алексея Суркова:

Она не поняла и не приняла Октябрьскую революцию, горько и безнадежно тоскуя по разрушенному прошлому, дорогому ее сердцу. <…> Любовь к России спасла Ахматову в революционные дни 1917 года от соблазна уехать за границу, в эмиграцию. <…> Стихами, написанными за последние пятнадцать лет, Анна Ахматова заняла свое, особое, не купленное ценой каких-либо моральных или творческих компромиссов место в современной советской поэзии.

18 февраля. В «Литературной газете» сообщение о том, что в Европейское сообщество писателей, созданное в Неаполе в 1958 году как альтернатива Международному ПЕН-клубу, принят 71 советский писатель.

18–20 февраля. Из дневника Александра Твардовского:

Изъятие органами экземпляров романа Гроссмана – в сущности, это арест души без тела. Но что такое тело без души? <…> Дважды говорил с Гроссманом – он подавлен. Мне не кажется это мероприятие разумным, не говоря уже о его насильственном характере. Дело не в том, что для Гр<оссмана> с его дурью эта акция – подтверждение того, о чем он вещает в романе, а в том, как это скажется на всех людях нашего цеха. Взят и мой экземпляр, хранившийся в сейфе в «НМ». Таким образом, часть того недоверия, которое обращено к автору, относится и ко мне. Ах, горе луковое, несмышленое (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 18).

21 февраля. На базе Совинформбюро, существовавшего с 1961 года, создано Агентство печати «Новости», учредителями которого стали Союз журналистов СССР, Союз писателей СССР, Союз советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами и общество «Знание».

Согласно его уставу, советские государственные органы не несли ответственности за деятельность, финансовые обязательства и иные действия агентства, равно как и АПН не несло ответственности по претензиям, обращенным к Советскому государству и к другим советским организациям. Общественный статус АПН позволял использовать в отношениях с зарубежными органами СМИ различные виды обмена материалами и информацией как безвозмездно, так и на коммерческой основе, взимая плату за свой материал либо в соответствии с контрактом, либо на основании существующих в той или иной стране правил и законов.

По словам Андрея Амальрика, «как всякое учреждение, связанное с заграницей, АПН работало в контакте с КГБ, а заграница была для его агентов „крышей“» (А. Амальрик. С. 25).

В «Литературной газете» сообщение о том, что Комитет по Ленинским премиям отобрал для дальнейшего обсуждения повесть Ч. Айтматова «Джамиля», пьесу А. Арбузова «Иркутская история», роман А. Гончара «Человек и оружие», повесть В. Кожевникова «Знакомьтесь, Балуев!», роман Г. Маркова «Соль земли», книгу стихов А. Прокофьева «Приглашение к путешествию», роман Ш. Рашидова «Сильнее бури», пьесу А. Салынского «Барабанщица», роман К. Симонова «Живые и мертвые», лирическую повесть В. Солоухина «Капля росы», пьесу А. Софронова «Стряпуха», поэму А. Твардовского «За далью – даль». На обсуждение выдвинут также В. Ежов как сценарист кинофильма «Баллада о солдате».

22 февраля. На концерте в Большом зале Московской консерватории Галина Вишневская исполняет пять романсов Сергея Прокофьева на стихи Анны Ахматовой и «Сатиры» («Картинки прошлого») Дмитрия Шостаковича на стихи Саши Черного. Аккомпаниатор Мстислав Ростропович.

Новое сочинение Дмитрия Дмитриевича, – говорит Г. Вишневская, – было совершенно неожиданным после всех его трагических симфоний, а одно качество ставит его особняком во всем творчестве Шостаковича. Здесь он впервые открыто и зло, с убийственной издевкой засмеялся над невежеством дурака критика, над пошлостью и убожеством окружающей среды, над глупостью и примитивизмом идеологии, которой нам с детства начиняют мозги (Г. Вишневская. С. 236).

25 февраля. В «Литературной газете» статья Владимира Тендрякова «Свежий голос – есть!» – сочувственный, хотя и с замечаниями, отклик на повесть Владимира Войновича «Мы здесь живем».

27 февраля. В «Правде» два стихотворения Евгения Евтушенко.

Февраль. Директором Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина назначена Ирина Антонова. Вспоминает Валентин Хромов:

Уже в 1961‐м Антонова, когда оказались у нее с Юрой Молоком, говорила нам: «Не понимаю, зачем нужно запрещать Малевича и Кандинского. Будь моя воля…» (Зеркало. 2016. № 47).

В ЦГАЛИ из КГБ переданы 84 материала личного архива Пастернака, изъятые следствием у арестованной Ольги Ивинской.

Театр-студия «Современник» получает постоянное помещение на площади Маяковского.

Это стало неслыханным праздником для нас, – вспоминает Михаил Козаков. – После клуба «Правды», после ДК железнодорожников, после площадки летнего сада им. Баумана, после других чужих залов – театра-студии киноактера, театра им. Пушкина, концертного зала гостиницы «Советская» – получить крышу над головой, свой дом, где можно репетировать, разместиться по гримуборным, расположить все цеха, свой дом, где у каждого наконец будет собственное место… (М. Козаков. С. 97–98).

Журналы в феврале

В «Юности» (№ 2) «Реквием» Роберта Рождественского. В «Знамени» (№ 2) повесть «Завтрашние заботы» Виктора Конецкого. В «Пионере» (№ 2) «Песня о веселом барабанщике» Булата Окуджавы с нотами.

Март

4 марта. Заведующий Отделом ЦК КПСС Д. А. Поликарпов докладывает, что «1 марта 1971 года в Отделе культуры состоялся разговор с писателем Гроссманом по его просьбе».

В ходе этого разговора, – сообщается в докладной записке, – В. Гроссман сказал, что просьба о встрече вызвана чрезвычайно тяжелыми событиями в его жизни, связанными с его книгой «Жизнь и судьба». Он заявил, что писал роман около десяти лет, писал, как ему кажется, правду своей души, своих мыслей, своих страданий и что от этой правды не отступал. <…> На вопрос о том, что он в данное время думает о содержании своего сочинения, Гроссман ответил, что, по его мнению, эта книга нужна нашему читателю. Литература должна жить только правдой, какой бы тяжелой она ни была, сказал он. Лакировка к добру не приводит. <…>

На замечание о том, что его дальнейшая судьба, как писателя, будет зависеть от него самого, от его гражданской, общественной позиции, Гроссман ответил, что в большом и трагическом труде от исчерпал свою боль, что эта тема уйдет и, вероятно, ушла от него, что жизнь теперь богата другими событиями. Но в то же время Гроссман добавил, что он не отрекается от того, что написал, что это было бы нечестно, неискренне после того, как к нему применили репрессии. <…>

В заключение Гроссману было сказано, что содержание разговора будет доложено ЦК КПСС. Дальнейшее его положение как литератора, как гражданина будет целиком зависеть от него самого (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 436–437).

10 марта. Под предлогом проведения ремонтно-реставрационных работ закрыта Киево-Печерская Лавра.

Печерская монашеская община будет новосоздана только в июне 1988 года в связи с празднованием 1000-летия крещения Руси.

16 марта. Совет министров СССР принимает закрытое постановление «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах», ускоряющее и упрощающее процедуру ликвидации храмов.

Кроме того, в постановлении предусмотрено ограничение колокольного звона, «если это вызывается необходимостью и поддерживается населением».

19 марта. В «Комсомольской правде» первая публикация Юлия Кима – текст и ноты песни «Рыба-кит».

23 марта. Отдел культуры ЦК КПСС в докладной записке с грифом «Секретно» сигнализирует:

Ознакомление с фильмом «Человек ниоткуда» показало, что все содержимое этой кинокартины чуждо нашему искусству и представляет собой образец безыдейного, формалистического трюкачества. <…> В отдельных эпизодах фильма ощущается идейно-сомнительный подтекст, который сводится к тому, что дикарь оказывается по своим моральным качествам лучше, чище и благороднее тех людей, с которыми он сталкивается в нашей действительности.

Осудив этот «безыдейный и пошлый фильм», поставленный Эльдаром Рязановым по сценарию Леонида Зорина, авторы записки предлагают заново «рассмотреть вопрос» о его выпуске на экраны страны (Кинематограф оттепели. 1998. С. 128–130). Тем не менее 18 мая эта комедия была выпущена на экраны страны.

27 марта. Премьера фильма Якова Сегеля «Прощайте, голуби».

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) повесть Владимира Тендрякова «Суд». В «Знамени» (№ 3) «Северный дневник» Юрия Казакова (окончание – № 4). В «Октябре» (№ 3) рассказы Василия Шукшина.

Апрель

8 апреля. В «Литературной газете» статья Виктора Шкловского «Талантливо» – восторженная оценка книги Аркадия Белинкова «Юрий Тынянов».

12 апреля. Первый полет человека в космос, который совершил Юрий Гагарин на пилотируемом корабле «Восток».

Распоряжением ЦК КПСС из торговой сети изъяты нераспроданные экземпляры книги Александра Твардовского «Родина и чужбина», составной частью которой был очерк «Албанские записи», при этом, как указано в докладной записке В. Снастина и А. Романова, «в ряде мест записи ведутся в тоне восхваления Энвера Ходжа» (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 533).

14 апреля. В Москве торжественная встреча летчика-космонавта СССР Юрия Гагарина. В этот же день на площади Маяковского разогнан митинг по случаю дня гибели поэта. Как вспоминает Владимир Осипов,

вначале была речь, в которой перечислялись жертвы репрессий Сталина. Потом стали выступать поэт за поэтом. Когда дошла очередь до Анатолия Щукина и тот начал читать, толпа подоспевших дружинников взревела: «Бей его!» <…> Мы защищали его как могли. Людской ком докатился до витрины кинотеатра «Москва», и здесь Щукин был сдан милиционеру. Одновременно был схвачен и я. Нас «закинули» в легковую милицейскую машину. На следующий день судья приговорил Щукина «за чтение антисоветских стихов» к пятнадцати суткам лишения свободы, а меня «за нарушение общественного порядка» и «нецензурную брань» – к десяти суткам. Всю жизнь я – убежденный враг хамья, всю жизнь не устаю повторять, что мат – это пароль плебеев; поэтому меня особенно возмутило клеветническое обвинение (Грани, № 80. С. 116–117).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Александр Прокофьев за книгу стихов «Приглашение к путешествию», Михаил Стельмах за трилогию «Хлеб и соль», «Кровь людская – не водица», «Большая родня», Александр Твардовский за поэму «За далью – даль»[478], Иоханнесу Смуулу за антарктический путевой дневник «Ледовая книга», Григорий Чухрай и Валентин Ежов за кинофильм «Баллада о солдате»[479], Вера Пашенная за исполнение ролей в спектаклях, Евгений Мравинский за концертно-исполнительскую деятельность, Святослав Рихтер за концертно-исполнительскую деятельность, Борис Пророков за серию рисунков «Это не должно повториться», Мартирос Сарьян за цикл картин.

Апрель. В самиздате появляется машинописный альманах «Феникс», выпущенный участниками поэтических чтений на площади Маяковского в Москве. В состав альманаха частично включены произведения, подготовленные Владимиром Осиповым для второго (не вышедшего) номера альманаха «Бумеранг». Имена редактора и членов редколлегии «Феникса» не указаны на титульной странице, но, по воспоминаниям участников чтений, альманах делался большим кругом лиц, а главным редактором-составителем был правозащитник и поэт Юрий Галансков.

Фирма звукозаписи «Мелодия» выпускает первый миньон Булата Окуджавы – семь песен в исполнении В. Трошина, М. Кристалинской, О. Анофриева.

Снос храма великомученика Димитрия Солунского на Греческой площади в Ленинграде. Иосиф Бродский в 1966 году написал об этом стихотворение «Остановка в пустыне»:

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь,

дабы построить на свободном месте

концертный зал. В такой архитектуре

есть что-то безнадежное. А впрочем,

концертный зал на тыщу с лишним мест

не так уж безнадежен: это – храм,

и храм искусства. Кто же виноват,

что мастерство вокальное дает

сбор больший, чем знамена веры?

Жаль только, что теперь издалека

мы будем видеть не нормальный купол,

а безобразно плоскую черту.

Но что до безобразия пропорций,

то человек зависит не от них,

а чаще от пропорций безобразья.

<…>

Сегодня ночью я смотрю в окно

и думаю о том, куда зашли мы?

И от чего мы больше далеки:

от православья или эллинизма?

К чему близки мы? Что там, впереди?

Не ждет ли нас теперь другая эра?

И если так, то в чем наш общий долг?

И что должны мы принести ей в жертву?

Журналы в апреле

В «Октябре» (№ 4) повесть Э. Казакевича «Синяя тетрадь». Она была запланирована «Новым миром» для публикации в 4-м номере за 1959 год, но не получила санкции Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, потребовавшего многочисленных купюр и исправлений.

В конце концов, – говорит М. И. Твардовская, – автору надоело ждать появления своей вещи в печати; он забрал повесть из «Нового мира» и почти сразу опубликовал ее в «Октябре». <…> «Несчастному Поликарпову» А. Т. не преминул высказать негодование по поводу правовых порядков, позволивших Ф. Панферову («Октябрь») сделать то, что не позволялось Твардовскому (Знамя. 1989. № 9. С. 204)[480].

Май

1 мая. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Асмус встревожен. Хотя он (вместе с Вильмонтом, Эренбургом и семьей Пастернака) душеприказчик Пастернака, Гослит помимо комиссии печатает книгу Пастернаковских стихов. Стихи отобрал Сурков – в очень малом количестве. Выйдет тощая книжонка. Комиссия по наследству Пастернака написала высшему начальству протест, настаивая, чтобы составление сборника было поручено ей и был бы увеличен его размер. А Зинаида Николаевна – против этого протеста. «Пусть печатают в каком угодно виде, лишь бы поскорее!» (К. Чуковский. Т. 13. С. 311).

3–18 мая. Премия за режиссуру XIV Международного кинофестиваля в Каннах присуждена Юлии Солнцевой, постановщику фильма «Повесть пламенных лет».

4 мая. Указ Президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни».

«Правильный закон!» – назвали свой отклик на этот указ писатели А. Лавров и О. Лаврова, замечая, в частности, что

широкое привлечение общественности к борьбе с тунеядцами, спекулянтами <…> укрепит гражданскую бдительность. Указ, несомненно, сыграет большую роль в уничтожении остатков общественной пассивности, выражаемой в «поговорках» вроде «пусть милиция ловит…». А участие в практическом осуществлении указа повысит нетерпимость наших людей ко всякого рода частнособственническим, стяжательским настроениям (Литературная газета, 9 мая).

Закон, – уже после суда над Бродским заметил Ефим Эткинд, – был сам по себе необходим: число бездельников, живших воровством или спекуляцией разного рода, стало пугающим. <…>. Но – закон о тунеядцах сам по себе имел заднюю мысль. Любого инакомыслящего можно было сперва прогнать с работы, а немного позднее, придравшись к тому, что он нигде не работает, выслать в тундру – как тунеядца (Е. Эткинд. Процесс Иосифа Бродского. С. 41).

Вот почему уже в июле Александр Гинзбург написал из лагеря своим друзьям:

Только не будьте «тунеядцами». Вероятно, это вы и сами понимаете. Все эти майские Указы – прямо против нас. Только их и нужно бояться. Их ведь обойти труднее, чем уголовный кодекс (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 134).

Борьба с тунеядством была прекращена только после того, как закон «О занятости», принятый 19 апреля 1991 года, отменил за него уголовную ответственность и легализовал безработицу.

5 мая. Главлит СССР, – как доложил его начальник П. Романов в ЦК КПСС, – задержал выпуск 13‐го тома Полного собрания сочинений В. Маяковского, куда «наряду с другими включено 47 писем В. Маяковского Л. Брик, которые носят интимный характер и не представляют научного и литературного интереса». 24 мая это решение поддержал Отдел культуры ЦК КПСС, поручив «Гослитиздату и редакторам 13‐го тома сделать строгий отбор писем, сохранив в составе тома лишь те письма, которые представляют интерес для изучения творческого пути поэта» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 449, 451). В результате в 13‐й том было включено только 28 писем В. Маяковского к Л. Брик.

6 мая. В концертном зале Института Гнесиных Мария Юдина впервые исполняет фортепьянную фантазию Андрея Волконского «Musica stricta».

11 мая. В Париже начинаются гастроли балетной труппы Ленинградского академического театра оперы и балета им. Кирова, в которую входил и Рудольф Нуриев.

13 мая. На экраны выходит фильм Алексея Салтыкова и Александра Митты «Друг мой, Колька».

18–20 мая. В Москве Третий Всесоюзный съезд советских архитекторов.

19 мая. В «Советской России» статья «Шестидесятники рвутся на Парнас», где критике подвергнуты стихи, появившиеся в стенгазете филфака Саратовского университета:

Любовь Краваль, ставшая чуть ли не «кумиром» некоторых эстетствующих молодчиков и девиц Саратова, в своем кривлянии докатилась до безыдейных, злопыхательских стихов. <…> Ефим Водонос в барабанно-крикливых стихах пытается подвести «теоретическую» базу под «нигилизм» безыдейных, пустых людишек, оторванных от жизни, презирающих тружеников, а заодно и тех, кто поет о них.

Откликаясь на эту статью, Александр Гинзбург, находившийся в это время на лесоповале в Вятлаге, 21 мая пишет Юрию Галанскову: «Нужно отбросить столичное чистоплюйство и связаться с этими людьми. О результатах доложить» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 127).

20 мая. В московском кинотеатре «Ударник» премьера фильма Григория Чухрая «Чистое небо».

22 мая – 6 июня. 250 членов студии Элия Белютина отправляются на пленэры в первую «пароходную практику» по Волге.

До 27 мая. В Нью-Йорке под редакцией Романа Гринберга выходит второй номер альманаха «Воздушные пути», в составе которого опубликовано 57 стихотворений Осипа Мандельштама.

Вчера пришел 2-й номер «Воздушных путей», – 28 мая в письме Глебу Струве поделился своими впечатлениями Владимир Марков. – Еще не читал, но начал прочитывать подряд Мандельштама перед сном – и это Бог знает что. В последние годы, кроме Г. Иванова, никто мне не доставлял такого физического удовольствия стихами (Звезда. 2019. № 3. С. 117).

27 мая. В «Литературной газете» подборка стихов Бориса Слуцкого.

Май. Александр Солженицын передает рукопись «Щ-854» Льву Копелеву.

Сперва не хотел никому, кроме Л., показывать. Разрешил мне <…>, – вспоминает Р. Орлова. – Составили список (кому показать. – А. Н.) – еще 6 человек.

О. [Л. С. Осповат.] сказал: «Это гениально!»

И, как рассказывает далее Р. Орлова:

Летом 61‐го года мы все же осторожно вышли за пределы списка. Несколько самых близких друзей прочли у нас дома (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 76–77).

Весна. На филологическом факультете ЛГУ вечер «Два часа современной поэзии» с участием Иосифа Бродского, Дмитрия Бобышева, Александра Горловского, Анатолия Наймана и Евгения Рейна. Бродский читает поэму «Гость».

Журналы в мае

В «Юности» (№ 5) стихи Евгения Евтушенко. В «Октябре» (№ 5) стихи Евгения Евтушенко.

Июнь

1–5 июня. На XVI сессии Академии художеств СССР одним из центральных событий стал разгром книги Игоря Голомштока и Андрея Синявского «Пикассо», изданной в 1960 году с предисловием Ильи Эренбурга.

Президент Академии Б. Иогансон:

Меня глубоко возмущают и авторы – молодые советские искусствоведы, воспитанники наших советских вузов, и редактор т. Пличе, и руководство издательства «Знание», разрешившее к печати эту глубоко ошибочную брошюру. Думаю, наши искусствоведы достойно ответят на выпущенную издательством «Знание» брошюру, разъяснят всю вредность подобных взглядов и дадут правильную оценку творчества Пикассо.

Искусствовед В. Кеменов:

На этот раз статья И. Г. Эренбурга о Пикассо к путаной книге И. Голомштока и А. Синявского, наносящей серьезный ущерб делу борьбы за реалистическое искусство. Дело не только в том, что выход такой книги может сбить с толку некоторых молодых советских художников: они, работая в условиях строительства социалистической культуры, в конце концов разберутся в истине, но выход такой книги очень помешает процессу перестройки на реалистический путь многих прогрессивных художников, работающих в капиталистических странах, ибо в книге сданы главные позиции: наше понимание реализма и мысль о том, что реализм имеет действительное значение для плодотворного развития искусства[481] (цит. по: И. Голомшток).

1–10 июня. В Выставочном зале МОСХа на Беговой улице выставка «Группы девяти» (Николай Андронов, Леонид Берлин, Борис Биргер, Владимир Вейсберг, Наталья Егоршина, Кирилл Мордовин, Михаил Никонов, Михаил Иванов, Мария Фаворская), на которой эти художники показали свои работы, отошедшие далеко от официального стиля, вплоть до абстракций Н. Егоршиной.

Я, – рассказывает Н. Егорычев, работавший тогда вторым секретарем Московского горкома КПСС, – должен был решать: открывать или не открывать эту выставку, так как на ней было представлено много модернистских работ.

Я осмотрел выставку, побеседовал со многими художниками. Они смотрели на меня настороженно, у всех в глазах вопрос: «Ну как? Откроют?» Меня это даже удивило. Я сказал:

– Открывайте, конечно. Кому это нравится – пусть посмотрит.

Во всяком случае, как я полагал, нашей идеологии это никак не навредит (Н. Г. Егорычев. С. 101).

7 июня. Отдел культуры ЦК КПСС в своей докладной записке обращает внимание инстанций на то, что киностудия «Мосфильм» выпустила «идейно ошибочный» фильм Юлия Райзмана «А если это любовь?»:

Сосредоточивая внимание зрителя только на теневых сторонах, на показе уродливых, отрицательных явлений, заслоняющих все чистое и светлое в нашей жизни, фильм «А если это любовь?» создает одностороннее, искаженное представление о нашей действительности…

Считаем, что фильм в настоящем виде не может быть выпущен на экран. Полагали бы целесообразным поручить Министерству культуры СССР принять меры, обеспечивающие улучшение идейно-художественного качества фильма (Кинематограф оттепели. 1998. С. 130–131).

В «Известиях» фельетон «Г-жа Мосби в вытрезвителе», где, в частности, сказано:

Вскоре после того, как г-жа Мосби появилась в Москве в качестве официального представителя ЮПИ, ее обуяла страсть к приобретению произведений живописи – от абстрактных до иконописных. Найти любителя абстракционистской мазни в Москве не так-то просто, но г-жа Мосби нашла. Она свела знакомство с отбывшим наказание за уголовное преступление тунеядцем Игорем Холиным и так называемым художником Львом Крапивницким[482]. У этих дельцов она приобрела за сходную цену пару красно-желто-зеленых «произведений» для своей коллекции абстрактной живописи.

11 июня. В Ленинграде гастроли Королевского балета Великобритании.

13 июня. В «Литературной газете» статья Соломона Смоляницкого «С жизнью народной» – восторженный отклик на документальный кинофильм «Наш Никита Сергеевич».

15 июня. В «Литературной газете» эссе Андрея Вознесенского об их совместной с Евгением Евтушенко поездке в Америку.

16 июня. В парижском аэропорту попросил политического убежища танцовщик Ленинградского театра оперы и балета Рудольф Нуреев. 19 июня, докладывая об этом в ЦК КПСС, председатель КГБ А. Н. Шелепин сообщил:

3 июня сего года из Парижа поступили данные о том, что Нуриев Рудольф Хамитович[483] нарушает правила поведения советских граждан за границей, один уходит в город и возвращается в отель поздно ночью. Кроме того, он установил близкие отношения с французскими артистами, среди которых имелись гомосексуалисты. Несмотря на проведенные с ним беседы профилактического характера, Нуриев не изменил своего поведения <…>.

16 июня сего года при отъезде труппы в Лондон в соответствии с указанием МИД СССР, на основании постановления Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС, посольством было принято решение отправить Нуриева в Союз.

На аэродроме Нуриев отказался от выезда на Родину, обратился к полиции с просьбой о предоставлении ему возможности остаться во Франции. К этому времени полицейские подготовили заявление о предоставлении Нуриеву убежища и предложили подписать его, что им было сделано. Прибывший на аэродром советский консул беседовал с Нуриевым, однако он от своих изменнических намерений не отказался (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 460–461).

24 июня. В «Правде» стихотворением «Звучат шаги гаванских патрулей…» начата публикация цикла кубинских стихов Евгения Евтушенко («Агрессоры» – 30 июня; «Мигуэль думает про звезды» – 14 июля; «Разговор с МАЗом» и «Королева красоты» – 24 июля; «Стихи о Фиделе», «Интернационал», «Герой Хемингуэя» – 11 сентября).

27 июня. В «Литературной газете» статья Б. Сарнова «Если забыть о „часовой стрелке“…», где, в частности, сказано:

Кое-кому Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский кажутся наиболее ярким созвездием на небосклоне сегодняшней нашей поэзии. Что ж, это может показаться, если забыть о «часовой стрелке». А забыть о «часовой стрелке» в данном случае – это значит забыть о Блоке, Маяковском, Есенине, Багрицком, Твардовском, Асееве, Тихонове, Светлове, Смелякове… (окончание статьи – 1 июля).

Статья, – 27 июня записывает в дневник Нина Бялосинская, – посерьезнее всех предыдущих, потому что в ней много правды. И все же не могу отрешиться от ощущения, что сейчас не надо этого – получается камень в свой огород (Знамя. 2018. № 8. С. 85).

Июнь. В Харькове первый официальный творческий вечер Булата Окуджавы.

Июнь–июль. Евгений Евтушенко находится на Кубе в качестве специального корреспондента газеты «Правда». Соответственно в «Правде» практически каждую неделю печатаются его стихи из кубинского цикла.

Журналы в июне

В «Знамени» (№ 6) повесть Григория Бакланова «Мертвые сраму не имут», стихи Евгения Евтушенко. В «Новом мире» роман Владимира Фоменко «Память земли» (окончание – № 8), повесть Виктора Некрасова «Кира Георгиевна»[484]. В «Юности» роман Василия Аксенова «Звездный билет» (окончание – № 7). В связи с выходом романа появились статьи: Ф. Кузнецова «Четвертое поколение» («Литературная газета», 27 июля), В. Панкова «Право на звездный билет» («Литература и жизнь», 25 августа), В. Назаренко «Кстати о «формализме»…» («Звезда», № 9), В. Котова, И. Шевцова «Фальшивый билет» («Литература и жизнь», 6 октября), К. Поздняева «Звездный билет – куда?» («Октябрь», № 10), В. Рослякова «„Правдоха“ и „модерн“» («Литературная газета», 16 ноября и др.).

<…> К моменту выхода, – вспоминает В. Аксенов, – уже на полный ход шли съемки фильма по роману «Звездный билет». Режиссер Александр Зархи <…> решил идти в ногу со временем, а то и опередить время <…> и сделать сногсшибательный фильм о новой советской молодежи. Роман был закуплен прямо на корню, то есть еще в рукописи, киностудией «Мосфильм».

И вот вообразите, милостивые государи: мы ведем съемку на таллиннском пляже, молодой автор окружен персонажами его книги во плоти, то есть актерами Олегом Далем, Сашей Збруевым, Андреем Мироновым и Люсей Марченко, они называют его «папой», говорят фразы из только что написанной книги и ведут себя, надо сказать, полностью в стиле своих персонажей, когда вдруг, и день в день все больше, пляж начинает покрываться желто-оранжевыми корками журнала «Юность» – вышел июльский номер с романом. Началось несколько призрачное существование (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 324–325).

Когда появился «Звездный билет» Василия Аксенова, – вспоминал Семен Липкин, – Анна Андреевна Ахматова мне сказала: «Талантливо! Это заговорило новое поколение, – уже не дети, даже не внуки, а правнуки». И радостно добавила: «Половину слов я не понимаю». А Ахматова редко кого хвалила…» (С. Липкин. Образ и давление времени: Открытое письмо // Апрель. 1991. № 3. С. 205).

Июль

3 июля. В ЦПКиО Шестая выставка произведений молодых художников Москвы, на которой экспонируются работы Виктора Попкова, Николая Андронова, Александра и Петра Смолиных, других художников, причисляемых к «суровому стилю» в живописи.

9–24 июля. II Московский международный кинофестиваль. Большой приз разделили японский фильм «Голый остров» (режиссер Канэто Синдо) и советский фильм «Чистое небо» (режиссер Григорий Чухрай).

17 июля. В Тярлево под Ленинградом умерла Ольга Дмитриевна Форш (род. в 1873).

18 июля. Архиерейский Собор по требованию председателя Совета по делам Русской Православной Церкви В. Куроедова утверждает изменения в «Положении об управлении Русской Православной Церкви», согласно которому священнослужители отстраняются от руководства приходами.

Как пишет М. Шкаровский,

роль главы общины переходила от настоятеля к исполнительному органу – приходскому совету, которому передавалась вся финансово-хозяйственная деятельность. «Реформа» во многом разрушила традиционное управление Церкви, ее организация юридически расчленялась. Священнослужители отделялись от приходской жизни и должны были наниматься общиной по договору для «исполнения религиозных потребностей». Духовенство не допускалось на собрание, избиравшее церковный совет, куда власти, имевшие законное право отвода его членов, постепенно вводили своих людей. Фактически же руководителями приходской жизни становились старосты, назначавшиеся райисполкомами из людей, часто совершенно нецерковных и иногда даже неверующих, морально весьма сомнительных. Без их согласия священник или епископ не могли принять на работу или уволить даже уборщицу в храме. Юридический статус архиереев и Патриарха вообще никак не оговаривался, в правовом отношении их как бы не существовало, и они не имели никакой законной формы связи с приходской жизнью (М. Шкаровский. С. 379).

19 июля. Секретариат ЦК КПСС утвердил Валерия Косолапова главным редактором «Литературной газеты».

20 июля. Серебряная медаль XIV Международного кинофестиваля в Локарно присуждена фильму Якова Сегеля «Прощайте, голуби».

24 июля. Сдан в набор альманах «Тарусские страницы».

27 июля. В «Литературной газете» статья Феликса Кузнецова «Четвертое поколение. Заметки о прозе молодых» – положительная оценка произведений В. Войновича, Б. Сергуненкова, В. Аксенова, Э. Ставского, А. Приставкина, В. Липатова, Г. Горышина. Общий вывод:

Пока что развитие таланта, уровень литературного мастерства в молодой прозе опережает духовное, гражданское, умственное развитие ее.

Но, бесспорно, литературная зрелость будет завоевана, и тогда сегодняшняя молодая проза сможет дать многое <…> вступит в полосу больших литературных открытий, подлинных художественных удач.

Будем верить в это.

29 июля. В «Литературной газете» статья Юрия Бондарева «Поиски семнадцатилетних» – положительная, хотя и с оговорками, рецензия на «Звездный билет» Василия Аксенова. Здесь же подборка стихов Андрея Вознесенского.

30 июля. В «Правде» проект Программы КПСС, завершающийся словами:

Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

Июль. Владимир Высоцкий пишет свою первую песню «Татуировка».

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) повесть Георгия Владимова «Большая руда»[485], рассказ Эммануила Казакевича «При свете дня», очерки Ефима Дороша «Сухое лето. 1960». В «Знамени» (№ 7) повесть Бориса Бедного «Девчата» (окончание – № 9). В «Октябре» (№ 7) «Ни дня без строчки» Юрия Олеши (окончание – № 8). В «Звезде» (№ 7) роман Всеволода Кочетова «Секретарь обкома» (окончание – № 9).

Август

1 августа. Запущен в производство фильм Андрея Тарковского «Иваново детство».

Константин Симонов пишет письмо Михаилу Калатозову по поводу предполагаемого проекта советско-кубинского фильма:

Я еще раз подумал над Вашими возможными помощниками в этой работе, и мне хочется еще раз посоветовать Вам (особенно учитывая, что Вы хотите делать фильм-поэму) взять в коллектив Евтушенко <…> Он – человек, способный написать сценарий такой вещи, я почему-то убежден в этом. Мне кажется, кроме того, что в коллективе людей, делающих вещь о современной Кубе, важно иметь человека, хотя бы одного, который по возрасту приходился под стать героям Вашей будущей картины, который бы воспринимал их как людей своего собственного поколения, возраста (К. Симонов. Т. 12. С. 177–178)[486].

2 августа. Спустя почти полтора месяца после того, как Рудольф Нуреев попросил политического убежища в Париже, в обстоятельствах дела разобрались заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпов и председатель Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС А. Долуда. Из их докладной видно, что

с первых же дней пребывания в Париже Нуреев установил близкие отношения с политически подозрительными людьми <…> и другими элементами из числа артистической богемы. <…> грубо нарушал дисциплину, пренебрегал интересами коллектива, систематически проводил время вместе со своими новыми знакомыми, являясь в гостиницу глубокой ночью.

Что же касается руководства театра и работников советского посольства во Франции, то они,

решив откомандировать Нуреева 16 июня по соображениям политического характера, не приняли никаких мер, чтобы предотвратить предательство. <…> Отправка Нуреева была организована безответственно, без соблюдения необходимых мер предосторожностей. Нуреев готовился к полету в Лондон вместе с коллективом балета. На аэродроме перед посадкой на лондонский самолет директор театра т. Коркин отозвал Нуреева из очереди на посадку и сообщил, что ему необходимо выехать в Москву в связи с болезнью матери и для участия в ответственных концертах в Москве. Узнав об этом, Нуреев заявил, что он покончит жизнь самоубийством, так как откомандирование его из‐за границы повлечет за собой самые тяжелые для него последствия. В состоянии нервного возбуждения Нуреев был оставлен на парижском аэродроме ожидать отправки в Москву на самолете, который отходил через два часа после вылета самолета в Лондон. Отправку Нуреева в Москву должен был обеспечить т. Стрижевский, так как директор театра т. Коркин отбыл с коллективом балета в Лондон. На аэродроме Нуреев сообщил присутствовавшим там своим парижским «друзьям» о намерении остаться в Париже, которые и помогли ему пройти в полицейский участок. Находившийся на аэродроме т. Стрижевский не смог помешать предателю осуществить свое намерение, так как в дело вмешалась полиция (Музыка вместо сумбура. С. 553–555).

6 августа. За произнесение антисоветских речей на площади Маяковского задержан и на следующий день арестован Илья Бокштейн.

7 августа. Евгений Рейн в Комарове знакомит Иосифа Бродского с Анной Ахматовой. Как вспоминает И. Бродский,

до меня как-то не доходило, с кем я имею дело. <…> Так я побывал у нее на даче раза три-четыре, вместе с Рейном и Нейманом. И только в один прекрасный день, возвращаясь от Ахматовой в набитой битком электричке, я вдруг понял, – знаете, вдруг как бы спадает завеса, – с кем или, вернее, с чем я имею дело. Я вспомнил то ли ее фразу, то ли поворот головы – и вдруг все стало на свои места» (С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 224).

13 августа. Начало строительства Берлинской стены протяженностью 155 км, которая стала символом железного занавеса, разделившего Германию, Европу и весь мир на два противоборствующих лагеря.

15 августа. Обсудив вопрос о «предательстве» Рудольфа Нуреева, бюро Ленинградского обкома КПСС пришло к выводу, что

одной из причин изменнического поступка Нуреева является слабая политико-воспитательная работа в театре, безответственность при подготовке к гастролям со стороны руководства театра <…> Никакой политико-воспитательной работы в коллективе не велось, партийная и комсомольская группы бездействовали. Коллектив гастрольной группы был фактически предоставлен сам себе.

Решением бюро снят с работы директор Ленинградского театра оперы и балета Г. М. Коркин, перед Министерством культуры СССР поставлен вопрос о привлечении к ответственности главного балетмейстера театра К. М. Сергеева (Музыка вместо сумбура. С. 556–557).

15 августа – 15 сентября. В парке Сокольники Французская национальная выставка.

У французов на их выставке был упор на культуру в отличие от преобладавшего бытовизма американцев, – вспоминает Александр Юликов. – Там имелась хорошая картинная галерея с работами Сутина, Гартунга, Бюффе, Пикассо, Суклажа, Мане и музыка, где в зале со стереосистемой можно было прослушать «Послеполуденный отдых фавна» Клода Дебюсси (Г. Кизевальтер. С. 224).

Выставку, – вспоминает Оскар Рабин, – посетил сам Никита Хрущев. Рассказывали, что перед картиной Пикассо «Женщина на пляже» главный коммунист остановился и долго ее разглядывал. Наконец выдавил из себя: «Как можно рисовать подобное безобразие!» (Реальный Оскар: Интервью Кириллу Привалову // Итоги, 02.02.2012).

20 августа – 5 сентября. На XXII Международном кинофестивале в Венеции фильму Александра Алова и Владимира Наумова «Мир входящему» присуждены золотая медаль и премия Пазинетти.

23 августа. На своем творческом вечере в Большом зале Октябрьского Дворца культуры в Киеве Евгений Евтушенко впервые публично читает стихотворение «Бабий Яр».

24 августа. В «Литературной газете» подборка стихов Евгения Евтушенко.

26 августа. В ЦК КПСС поступает информация о должностных и партийных взысканиях лицам, не воспрепятствовавшим предательству Рудольфа Нуреева. В частности, сообщается, что приказом председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина объявлен выговор капитану КГБ В. Д. Стрижевскому, исполнявшему обязанности заместителя руководителя гастролей балетного коллектива Ленинградского театра оперы и балета (Музыка вместо сумбура. С. 558).

29 августа. Умер Владимир Владимирович Софроницкий (род. в 1901).

Дмитрий Шостакович подает заявление о приеме в члены КПСС (рекомендации композиторов В. Г. Фере, Б. М. Терентьева, И. И. Любана). В заявлении сказано:

За прошедшее время я почувствовал еще сильнее, как мне необходимо быть в рядах Коммунистической партии Советского Союза. В своей общественной и творческой работе я повседневно ощущал руководство партии и прилагал свои силы для того, чтобы оправдать доверие партии, народа и своих товарищей по Союзу советских композиторов. <…> Я даю торжественное заверение, что приложу все свои силы, чтобы оправдать Ваше доверие, дорогие товарищи коммунисты (цит. по: С. Хентова. Шостакович. Т. 2. С. 368)[487].

В те годы, – говорит Джерард Макберни, – у Шостаковича был глубочайший внутренний кризис. Связан он не только с политикой, трагедией страны, но и с личной трагедией – смертью жены Нины Васильевны. В то время он был очень одинок. Кроме того, он вступил в партию, что явилось тяжелым моментом не только для него, но и для его друзей. Покойный Альфред Гарриевич Шнитке и Софья Асгатовна Губайдулина рассказывали мне, что это было для них большим разочарованием. «Падал герой!» И сам ДД это чувствовал[488].

Лето

В Комарово я нынче летом прожила два срока и насмотрелась на нравы нашего высоколобого «хедера», – пишет критик Раиса Мессер критику Александру Дымшицу. – В больших дозах он уже вовсе отвратен. <…> Сейчас там в моде пестование молодых отечественных битников. Я присутствовала при такой сцене: есть некто Рид Грачев (его превозносила Панова в статье «Под добрым солнцем» – «Литгазета»). Берковский, Беньяш и прочие кричат о нем на всех комаровских перекрестках как о лучшем современном советском прозаике, которого нигде не хотят печатать из‐за «антиказенного духа» его рассказов. И вот сцена: препротивный злой заморыш нахально поливает грязью все наши журналы, потом задает риторический вопрос: «Прямо хоть проси где-нибудь художественного убежища?» И четверо почтеннейших литературоведов (в том числе Ваш старый друг Мотылева) с обожанием глядят на этого выродка, и никто не решится оборвать наглеца хотя бы напоминанием, что такое «убежище» может быть только политическим (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. С. 2003).

В американском журнале «Проблемы коммунизма» опубликованы без подписи и под названием «Поэмы из подполья» восемь стихотворений некоего советского поэта. 16 февраля 1963 года в датской газете «Дагенс нюхетер» появилась статья «Русская мистификация» Х. Хамрина, который, – как сказано в докладной записке Д. Поликарпова, И. Черноуцана и А. Беляева, «установил, что автором стихотворений является поэт Б. Слуцкий, и использовал этот факт для доказательства имеющей хождение в буржуазной прессе „теории“ о существовании в СССР „подпольной“ литературы, направленной против советского строя». Приглашенный для объяснений в Идеологический отдел ЦК Б. Слуцкий написал письмо, опротестовывающее эти публикации, и оно было напечатано в «Дагенс нюхетер» 28 марта. Однако 30 марта там же был помещен еще и «Ответ Борису Слуцкому» Х. Хамрина, который, – как отмечено в записке, – «хотя и приносит извинения поэту, снова повторяет измышления о „подпольной литературе“ и о „двойной жизни“ советских литераторов».

В итоге парткому Московской организации было поручено обсудить и осудить «неправильное поведение поэта Б. Слуцкого» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 618–619).

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) роман Константина Федина «Костер» (окончание – № 12), третья книга воспоминаний Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (окончание – № 11). В «Знамени» (№ 8) воспоминания Виктора Шкловского «Жили-были…» (окончание – № 11).

Сентябрь

1 сентября. В «Известиях» стихи Игоря Волгина.

5 сентября. В Гослитиздате подписана в печать книга стихов Марины Цветаевой.

6 сентября. В члены СП СССР приняты Георгий Владимов (рекомендации В. Тендрякова, А. Дементьева, Г. Березко, Т. Трифоновой) и Аркадий Белинков (рекомендации В. Шкловского, Е. Книпович, Ю. Оксмана).

7 сентября. Начальник кафедры оперативно-тактической подготовки Военной академии имени Фрунзе генерал-майор Петр Григоренко, выступая на предсъездовской партийной конференции Ленинского района Москвы, заявляет об опасности возрождения сталинизма в стране и требует демократизировать КПСС путем свободного выбора всех органов.

8 сентября. Подписан к печати альманах «День поэзии 1961».

14 сентября. Открытое собрание партийной организации московских композиторов единогласно принимает Дмитрия Шостаковича в ряды КПСС.

Мы, конечно, были поражены, когда Шостакович вступил, – вспоминает Рудольф Баршай. – Близкие к нему люди знали, как он все это ненавидел. Так почему же все-таки? Я не исключаю прямой шантаж. Уверен, наверху было известно, что Шостакович написал «Антиформалистический раек», убийственный гротеск, в котором Сталин поет на мотив «Сулико» и действуют музыкальные чиновники под чуть-чуть измененными фамилиями. Конечно, он писал в стол, считаные люди знали о существовании «Райка», но ведь наша жизнь была переполнена стукачами и пронизана рентгеновскими лучами власти. Шостаковичу могли просто пригрозить, что посадят за антигосударственную деятельность, если не вступит в партию. А в партию его заталкивали, чтобы сделать председателем Союза российских композиторов и при этом найти возможность управлять им.

Затолкали. Сделали председателем. А Шостакович создал Тринадцатую симфонию, что требовало, может быть, большего мужества, чем не вступить в партию (Нота. С. 210).

19 сентября. В газете «Советская Россия» заметка собкора из Калуги, предвосхищающая появление в продаже сборника «Тарусские страницы»: «…книга еще не вышла в свет, но читатели уже ждут ее, работники типографии, где сейчас верстаются „Тарусские страницы“, уже с интересом читают листы свежего набора». В заключение говорится: «Хорошо подготовленный калужским издательством альманах должен подсказать другим издательствам путь к созданию таких полноценных интересных литературных сборников». Как рассказывает Дмитрий Быков,

цензурное прохождение «Страниц» – отдельная песня: вместо включенных в альманах рассказов Юрия Казакова Панченко показал в обкоме (где выпуск альманаха курировали и одобряли) три других, послабей и попроходимей. «Школяра»[489] не показывал вообще – для демонстрации в обкоме Окуджава представил другую прозу, набросок будущей детской повести «Фронт приходит к нам», задуманной еще в Калуге. Правда, в обкоме на художества составителей смотрели сквозь пальцы – что страшного могут протащить в областной альманах? Кто его заметит, несмотря на участие молодых столичных знаменитостей? Глядишь, еще и похвалят за остроту… (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 390).

На последней, четвертой полосе «Литературной газеты» подборка «Новые стихи» Евгения Евтушенко, где после стихотворений «На митинге в Гаване» и «Американское кладбище на Кубе» следует «Бабий Яр»:[490]

Над Бабьим Яром памятников нет.

Крутой обрыв, как грубое надгробье.

Мне страшно.

Мне сегодня столько лет,

как самому еврейскому народу.

Мне кажется сейчас —

я иудей.

Вот я бреду по древнему Египту.

А вот я, на кресте распятый, гибну,

и до сих пор на мне – следы гвоздей.

Мне кажется, что Дрейфус —

это я.

Мещанство —

мой доносчик и судья.

Я за решеткой.

Я попал в кольцо.

Затравленный,

оплеванный,

оболганный.

И дамочки с брюссельскими оборками,

визжа, зонтами тычут мне в лицо.

Мне кажется —

я мальчик в Белостоке.

Кровь льется, растекаясь по полам.

Бесчинствуют вожди трактирной стойки

и пахнут водкой с луком пополам.

Я, сапогом отброшенный, бессилен.

Напрасно я погромщиков молю.

Под гогот:

«Бей жидов, спасай Россию!»

лабазник избивает мать мою[491].

О, русский мой народ!

Я знаю —

ты

по сущности интернационален.

Но часто те, чьи руки нечисты,

твоим чистейшим именем бряцали.

Я знаю доброту моей земли.

Как подло,

что, и жилочкой не дрогнув,

антисемиты пышно нарекли

себя «Союзом русского народа»!

Мне кажется —

я – это Анна Франк,

прозрачная,

как веточка в апреле.

И я люблю.

И мне не надо фраз.

Мне надо,

чтоб друг в друга мы смотрели.

Как мало можно видеть,

обонять!

Нельзя нам листьев

и нельзя нам неба.

Но можно очень много —

это нежно

друг друга в темной комнате обнять.

Сюда идут?

Не бойся – это гулы

самой весны —

она сюда идет.

Иди ко мне.

Дай мне скорее губы.

Ломают дверь?

Нет – это ледоход…

Над Бабьим Яром шелест диких трав.

Деревья смотрят грозно,

по-судейски.

Все молча здесь кричит,

и, шапку сняв,

я чувствую,

как медленно седею.

И сам я,

как сплошной беззвучный крик,

над тысячами тысяч погребенных.

Я —

каждый здесь расстрелянный старик.

Я —

каждый здесь расстрелянный ребенок.

Ничто во мне

про это не забудет!

«Интернационал»

пусть прогремит,

когда навеки похоронен будет

последний на земле антисемит.

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам,

как еврей.

И потому —

я настоящий русский!

Как вспоминает Семен Липкин, прочтя это стихотворение, Василий Гроссман сказал:

Наконец-то русский человек написал, что у нас в стране есть антисемитизм. Стих сильно так себе, но тут дело в ином, дело в поступке – прекрасном, даже смелом (С. Липкин; А. Берзер. С. 41).

И еще один отклик.

Когда Гликман принес ему почитать поэму, Д. Д. <Шостакович> в тот же день начал сочинять музыку. Потом он взял еще другие стихи Евтушенко, в частности «Страхи» («Умирают в России страхи, словно призраки прошлых лет»), и написал симфонию, подводящую страшный итог всей сталинской поре (Нота. С. 210)[492].

22 сентября. После смерти Б. Л. Пастернака возник вопрос о неполученных им зарубежных гонорарах, и председатель КГБ А. Н. Шелепин сообщает в ЦК:

По имеющимся в Комитете госбезопасности неофициальным данным, в банках ФРГ сосредоточено около 8 миллионов марок, в банках Англии – 100 тысяч фунтов стерлингов, в банках ряда скандинавских стран – 108 тысяч шведских крон…

Комитет госбезопасности полагает целесообразным поручить Инюрколлегии принять меры по введению жены Пастернака Пастернак З. Н. в права наследования, что даст возможность получить указанную валюту в фонд Государственного банка СССР.

Тем не менее заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов в записке от 6 октября заявил, что просьбу вдовы следует отклонить, ибо «предъявление наследниками Пастернака претензий к зарубежным издателям может дать повод реакционной печати для организации очередной антисоветской шумихи».

Секретари ЦК КПСС М. А. Суслов, Е. А. Фурцева, О. В. Куусинен, Н. А. Мухитдинов скрепили предложение Отдела культуры своими пометами «Согласиться» («А за мною шум погони…». С. 291–293).

Запиской с пометой «Совершенно секретно» председатель КГБ А. Н. Шелепин докладывает в ЦК КПСС о том, что

19 августа с. г. член КПСС писатель Некрасов В. П. посетил на квартире Гроссмана И. С.[493], автора антисоветского романа «Жизнь и судьба», и интересовался его жизнью.

Гроссман подробно рассказал Некрасову об изъятии романа сотрудниками КГБ и в ходе беседы допустил целый ряд антисоветских выпадов. <…>

Следует отметить, что Некрасов, находясь в пьяном состоянии, вел себя развязно, допускал недостойные коммуниста выпады против партии и Советского государства, брал под сомнение политику ЦК КПСС, заявлял, что из всех членов партии якобы только он один честный и правдивый человек.

Факты недостойного поведения отмечались за ним и ранее. В 1960 году, находясь в туристической поездке в США, Некрасов много пил, встречался с женщинами легкого поведения, нарушал дисциплину туриста.

<…> Полагаем целесообразным <…> вызвать Некрасова и провести с ним предупредительную беседу <…> также временно воздержаться от посылки Некрасова в капиталистические государства, не препятствуя, однако, его поездкам в страны народной демократии (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 468–469).

24 сентября. В газете «Литература и жизнь» стихотворение Алексея Маркова «Мой ответ»:

Какой ты настоящий русский,

Когда забыл про свой народ,

Душа, что брючки, стала узкой,

Пустой, как лестничный пролет,

Забыл, как свастикою ржавой,

Планету чуть не оплели,

Как за державою держава

Стирались с карты и с земли.

Гудели Освенцимы стоном,

И обелисками дымы

Тянулись черным небосклоном

Всe выше, выше в бездну тьмы.

Мир содрогнулся Бабьим Яром,

Но это был лишь первый яр,

Он разгорелся бы пожаром,

Земной охватывая шар.

И вот тогда – их поименно

На камне помянуть бы вряд, —

О, сколько пало миллионов

Российских стриженых ребят!

Их имена не сдуют ветры,

Не осквернит плевком пигмей,

Нет, мы не спрашивали метрик,

Глазастых заслонив детей.

Иль не Россия заслонила

Собою амбразуру ту…

Но хватит ворошить могилы,

Им больно, им невмоготу.

Пока топтать погосты будет

Хотя б один космополит, – [494]

Я говорю:

«Я – русский, люди!»

И пепел в сердце мне стучит[495].

В машинописных копиях тотчас же стали распространяться стихотворные ответы Алексею Маркову. Вот Самуил Маршак, «Мой ответ Маркову»:

<…> Не мог не сдержаться «поэт-нееврей»,

Погибших евреев жалеет пигмей.

Поэта-врага он долбает ответом,

Завернутым в стих хулиганским кастетом.

Вот отклик Константина Симонова:

Над Бабьим Яром, страшною могилой,

Стоял поэт, он головой поник.

Затем в стихах со страстностью и силой

Сказал о том, что пережил в тот миг.

И вот другой берется за чернила,

За пышной фразой желчный яд разлит,

В стихах его есть пафос, страстность, сила —

Летят слова – «пигмей», «космополит»…

Что вас взбесило? То, что Евтушенко

Так ужаснул кровавый Бабий Яр.

А разве в вас фашистские застенки

Не вызывали ярости пожар?

Прикрывшись скорбью о парнях убитых,

О миллионах жертв былой войны,

Вы промолчали роль антисемитов,

Чудовищную долю их вины…

Как Евтушенко, каждый честный скажет:

«Интернационал» пусть прогремит,

Когда костьми поглубже ляжет

Последний на земле антисемит.

И вот, наконец, стихотворный экспромт Леонида Утесова:

Ты прав, поэт, ты трижды прав —

С каких бы ни взглянуть позиций.

Да, за ударом был удар,

Погромы, Дрейфус, Бабий Яр

И муки разных инквизиций.

Вот ты взглянул на Бабий Яр,

И, не сдержавший возмущенья,

Ты, русский, всех людей любя,

В еврея превратил себя,

Призвав свое воображение.

И вот ты – Дрейфус, Анна Франк,

Ты – юноша из Белостока…

Вокруг тебя безумья мрак,

Глумится над тобой дурак

Без сожаленья и без срока.

Твердит тупой антисемит:

«Во всем виновен только жид!»

Нет хлеба – жид, нет счастья – жид —

И что он глуп – виновен жид —

Так тупость голову кружит.

Отбросив совесть, стыд и честь,

Не знает в мыслях поворотов.

Ему давно пора учесть,

Что антисемитизм – есть

Социализм идиотов.

И если б Ленин нынче жил,

Когда открылся путь до Марса,

Тобой бы он доволен был,

Он очень тот народ любил,

Что дал Эйнштейна, Карла Маркса…

Любя страну, людей любя,

Ты стал нам всем родной и близкий.

За это славлю я тебя

И возношу тебя, любя —

Поэт и Гражданин Российский.

26 сентября. В «Литературной газете» подборка стихов Геннадия Айги (перевод с чувашского Беллы Ахмадулиной с предисловием Михаила Светлова).

27 сентября. В «Литературе и жизни» статья Д. Старикова «Об одном стихотворении» – резкий отклик на «Бабий Яр» Евгения Евтушенко:

Зачем сейчас, в 1961 году, Евгений Евтушенко вернулся к этой теме?

Может быть, он вспомнил о Бабьем Яре, чтобы предостеречь мир от фашизма? Может быть, он не смог молчать, услышав истеричные вопли западногерманских реваншистских ублюдков? А может быть, он хочет напомнить некоторым своим сверстникам и сверстницам о доблестях, о подвиге, о славе и о великих жертвах отцов?..

Ничего подобного. Стоя над крутым обрывом Бабьего Яра, молодой советский литератор нашел здесь лишь тему для стихов об антисемитизме! И думая сегодня о погибших людях – «расстрелянный старик», «расстрелянный ребенок», – он думал лишь о том, что они – евреи. Это для него оказалось самым важным, самым главным, самым животрепещущим!..

<…> Сейчас дружба наших народов крепка и монолитна, как никогда. Почему же сейчас редколлегия всесоюзной писательской газеты позволяет Евтушенко оскорблять торжество ленинской национальной политики такими сопоставлениями и «напоминаниями», которые иначе как провокационные расценить невозможно? Во имя чего надрывается сейчас Евтушенко, силясь перекричать победный гул нашей трудовой жизни, многоголосье сложных международных дел, к которому явственно подмешиваются глухие подземные толчки новых ядерных испытаний?..

<…> Важно, что источник той нестерпимой фальши, которой пронизан его «Бабий Яр» – очевидное отступление от коммунистической идеологии на позиции идеологии буржуазного толка[496].

Конец сентября – начало октября. В связи с нападками на свое стихотворение «Бабий Яр» Евгений Евтушенко обращается за поддержкой к Михаилу Шолохову и посещает его в Вешенской.

Я, – вспоминает Евтушенко, – решил обратиться к самому Шолохову, попросить его, чтобы он не позволял шовинистам и антисемитам пользоваться его именем. Я позвонил ему в Вешенскую. Телефонную трубку взял его секретарь, но потом все-таки Шолохов подошел сам и, хотя мы не были лично знакомы, приветствовал меня весело, по-дружески:

– А, мой любимый поэт. Ну что, заедают тебя антисемиты? Держись, казак, – атаманом будешь…

Окрыленный таким неожиданно теплым непринужденным тоном да еще и тем, что Шолохов был в курсе моих дел, я попросил разрешения приехать. Шолохов радушно пригласил меня.

При личной встрече Шолохов о себе

говорил исключительно в третьем лице.

– Хорошо, что приехал. Михал Александрович давно за тобой следит. Ты у нас талантище. Бывает, конечно, тебя заносит. Ну да это дело молодое. Что, брат, заели тебя наши гужееды за «Бабий Яр»? Михал Александрович все знает. Ты не беспокойся – Михал Александрович сам черносотенцев не любит. <…> Сильные ты написал стихи, нужные…

Тут я воспрял духом. Мне уже чуть ли не виделась статья Шолохова в «Правде» против антисемитизма, выступление Шолохова на съезде партии в защиту моего «Бабьего Яра»…

И вдруг Шолохов перегнулся ко мне через стол и, понизив голос, быстро, с одобряющей и одновременно опекающе-журящей деловитостью спросил:

– То, что ты написал «Бабий Яр», – это, конечно, похвально. А вот зачем напечатал <…> и подставился? <…> Слышал, слышал Михал Александрович, какие у вас в Москве вечера поэзии. Яблоку негде упасть. Конная милиция. Да когда же и шуметь, если не в молодости!

– Мы вас приглашаем, – сказал я, уже рисуя в своем воображении романтическую картину: автор «Тихого Дона» с умиленными слезами слушает Ахмадулину, Окуджаву, Вознесенского, Евтушенко, пожимает заляпанную гипсом и глиной лапищу Эрнста Неизвестного, с задумчивым восторгом крутит седой ус перед картинами Олега Целкова, подписывает коллективное письмо в защиту советского джаза… (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 351–355).

Ожидания Евтушенко, разумеется, не оправдались. И более того – выступая 24 октября на XXII съезде КПСС, Шолохов едко высказался «нынешних модных, будуарных поэтах».

Журналы в сентябре

В «Знамени» (№ 9) рассказы Юрия Казакова.

Октябрь

1 октября. В Ленинграде, в Большом зале филармонии, Ленинградский филармонический оркестр под управлением Евгения Мравинского впервые исполнил Двенадцатую симфонию Дмитрия Шостаковича, озаглавленную «1917 год».

Мне очень хотелось, – говорил автор по радио, – чтобы она была закончена к XXII съезду Коммунистической партии Советского Союза. И мне это сделать удалось – мне удалось закончить Симфонию к этой исторической дате в жизни нашей Родины.

14–17 октября того же года Двенадцатая симфония в исполнении Государственного оркестра СССР под управлением Константина Иванова несколько раз прозвучала в Москве.

3 октября. В «Советской культуре» письмо президента Академии художеств скульптора Е. Ф. Белашовой, академика Б. А. Рыбакова, народных художников С. В. Герасимова, С. А. Чуйкова, Кукрыниксов, С. Т. Коненкова, доктора архитектуры П. П. Ревякина, профессора архитектуры Н. Д. Виноградова, доктора исторических наук П. В. Сытина, члена-корреспондента Академии архитектуры Г. М. Людвига и других, протестующих против продолжения строительства гостиницы «Россия» в Зарядье. В письме отмечается: «Огромный массив нового здания придавил бы все окружающее и уничтожил прекрасную панораму набережной Москвы-реки. Он разрушил бы масштабы Красной площади». Уничтожение археологического слоя и древних памятников архитектуры здесь характеризовалось как «безграмотность, граничащая с преступлением».

Ответом было ускорение строительства гостиницы. При этом всего на 2% территории строительства из-под ковшей бульдозеров было спасено 100 тысяч археологических находок.

5 октября. В «Литературной газете» статья Бориса Слуцкого «Огниво высекает огонь» – о «первой и единственной покуда книге стихов Варлама Тихоновича Шаламова, итожащей более чем тридцатилетние труды талантливого поэта».

Я, – пишет Б. Слуцкий, – заканчиваю эту статью рекламным зазывом: требуйте в книжных магазинах книгу Шаламова «Огниво». Это хорошая книга.

Требуйте! А когда в магазинах и библиотеках вам ответят отказом – требуйте у издательства доиздания этой и многих других недоизданных книг.

8 октября. В Москве очередной День поэзии. Из письма Лили Брик Эльзе Триоле от 17 октября:

Мы с Васей ходили в «День поэзии» и в один из книжных магазинов (во всех читали поэты), и на площадь Маяковского, где было несколько тысяч молодежи. Мы были поражены качеством стихов! Вообще это чтение стихов под памятником Володи и на самом памятнике, и на специально выстроенной эстраде с громкоговорителями и прожекторами было очень волнующим. Какой-то парнишка влез на памятник и читал с него «Облако»…[497] Самый большой успех был у Евтушенко – его унесли на руках[498], он очень популярен у молодежи. Мы к нему довольно равнодушны (Л. Брик – Э. Триоле. С. 340–341).

А вот отклик из Франкфурта-на-Майне – 1 июля 1962 года опубликованная еженедельником «Посев» статья Ярослава Трушновича «Проданная лира», где сказано:

Евтушенко пишет о проблемах нашей страны, о нашей молодежи. Ее он чувствует и понимает.

Недаром во время чтения стихов в день поэзии, у памятника Маяковскому, толпа начала вызывать Евтушенко (чтение было организовано Союзом московских писателей, и Евтушенко в программе не было). Слушатели требовали, чтобы он прочел «Бабий яр». Евтушенко на помост вышел, но «Бабьего яра» читать не стал, а прочел «Москву товарную» и «Считайте меня коммунистом». Это показывает, что он, в некотором смысле, обладает бóльшим даром, чем Зощенко. Тот слышал улицу, а Евтушенко вдобавок улавливает и флюиды, излучаемые «дворцами».

14 октября. Секретариат ЦК КПСС принимает постановление «Об ошибках редколлегий „Литературной газеты“ и газеты „Литература и жизнь“», где стихотворения «Бабий Яр» Евгения Евтушенко и «Мой ответ» Алексея Маркова признаны идеологически вредными, а их публикация расценена как грубая политическая ошибка («А за мною шум погони…». С. 327).

В Калуге подписан к печати альманах «Тарусские страницы», издаваемый как подарок открывающемуся XXII съезду партии[499].

Таруса – истинный подвиг, и ее влияние на молодежь будет огромно, – в ноябре написал Корней Чуковский Фриде Вигдоровой. – Не в том дело, что тут есть и плохие стихи и неважная проза, главное, что это живая литература. В то время как старшие писатели – Тихонов, Леонов, Федин, Вс. Иванов – все обескровлены Сталинской эпохой – выжатые лимоны, – вот новая весна, – новые (не рабьи) голоса. А какой Заболоцкий. Какой Самойлов. И Коржавин!

Нет, советская литература существует – и живет своей жизнью – в стороне от Кочетовых, Софроновых и проч. (К. Чуковский. Т. 15. С. 493).

Первая тысяча экземпляров, – рассказывает Дмитрий Быков, – продавалась в киоске при входе – только эту тысячу и напечатали на приличной бумаге, все остальное на газетной. Альманах в бледно-зеленой суперобложке с березками размели в мгновение ока. Из запланированных семидесяти пяти тысяч экземпляров успели напечатать всего тридцать тысяч, но, по моим наблюдениям, «Тарусские страницы» побывали в каждом московском интеллигентном доме: наш семейный экземпляр беспрерывно ходил по рукам (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 390).

17 октября. В Москве начинает свою работу XXII съезд КПСС[500]. В тот же день открыт Кремлевский Дворец съездов, в котором проходили заседания съезда.

Выступая с Отчетным докладом ЦК КПСС, Н. С. Хрущев подвергает уничтожающей критике Сталина и его ближайшее окружение, приводит многочисленные примеры нарушения социалистической законности в 1930–1940‐е годы, рассказывает о судьбах безвинно репрессированных коммунистов. Отмечено, что курс XX съезда, вызвав «горячее одобрение международного коммунистического движения», вместе с тем, «как потом оказалось, не встретил должного понимания у руководителей Албанской партии труда, больше того, они повели борьбу против этого курса».

18 октября. Н. С. Хрущев выступает на съезде с докладом «О Программе Коммунистической партии Советского Союза», в которую входят, в частности, и 12 заповедей Морального кодекса строителя коммунизма.

Дело, – вспоминает Федор Бурлацкий, – было в Подмосковье, на бывшей даче Горького. Шел 1961 год. С группой консультантов ЦК КПСС я работал над программой партии – с начала и до конца. Нашей группой руководил секретарь ЦК Борис Николаевич Пономарев, а непосредственную работу осуществлял его зам – Елизар Ильич Кусков, прекрасной души человек, остро пишущий и тонко чувствующий слово журналист.

Как-то утром, после крепкой вечерней пьянки, мы сидели в беседке и чаевничали. Елизар мне и говорит:

– Знаешь, Федор, позвонил «наш» (так он звал Пономарева) и говорит: «Никита Сергеевич Хрущев просмотрел все, что вы написали, и советует быстро придумать моральный кодекс коммунистов. Желательно в течение трех часов его переправить в Москву».

И мы стали фантазировать. Один говорит «мир», другой – «свобода», третий – «солидарность»… Я сказал, что нужно исходить не только из коммунистических постулатов, но и также из заповедей Моисея, Христа, тогда все действительно «ляжет» на общественное сознание. Это был сознательный акт включения в коммунистическую идеологию религиозных элементов.

Буквально часа за полтора мы сочинили такой текст, который в Президиуме ЦК прошел на «ура» (Федор Бурлацкий: «Судьба дала мне шанс. Беседа главного редактора журнала «Российский адвокат» Р. А. Звягельского с известным политологом, ученым и писателем Ф. М. Бурлацким // Общественно-правовой журнал «Российский адвокат». 2007. № 5).

На улице Горького, 39 (ныне Тверская), в Москве открывается кафе «Молодежное» – первое в стране место, где практически ежедневно звучит джаз и регулярно проводятся выставки художников-нонконформистов.

Идея создания кафе, явившегося по сути первым официальным молодежным и джазовым клубом в СССР, – свидетельствует выступавший там Алексей Козлов, – принадлежала целиком МГК – Московскому Городскому Комитету Комсомола. <…>

Здесь убивалось сразу несколько зайцев. Во-первых, это кафе предназначалось для «выпускания пара», по аналогии с функционированием клапана в паровом котле, когда при нарастании давления до критической величины клапан открывается и автоматически спускает немного пара, предотвращая взрыв котла. Во-вторых, такое место становилось очень удобным наблюдательным пунктом для надзирающих ведомств. Здесь, при определенном терпении с их стороны, появлялась возможность всегда быть в курсе дела всех модернистских увлечений молодежи. <…> Ну и в-третьих, столице СССР в посткультовый период демократического заигрывания с остальным миром было просто необходимо иметь доказательства того, что и в нашей стране есть все: и джаз, и модные молодые люди, и вообще – свобода мысли и поведения. Это была типичная форма показухи, рассчитанная на наивных иностранных гостей, на отнюдь не наивную западную прессу (А. Козлов. С. 152–153).

В ноябре по адресу Оружейный переулок, 45, откроется еще одно джазовое кафе – «Аэлита».

20 октября. Выступая на XXII съезде, министр культуры СССР Е. А. Фурцева задается вопросом:

Чем объяснить, что у нас появляется еще много посредственных и просто слабых произведений? Конечно, причин есть много. Но главная причина – это все еще слабая связь некоторых художников с жизнью народа и их попытки, как говорится, «познавать» жизнь издалека, со стороны… Приведу, на мой взгляд, весьма важные данные, которые подтверждают, что нам следовало бы серьезно задуматься над тем, чтобы наша творческая интеллигенция находилась ближе к местам, где создаются материальные ценности. Так, из 5200 писателей около 4000 живут в столицах союзных республик. В РСФСР, например, из 2700 писателей 1700 живут в Москве и Ленинграде… Примерно такое же положение с художниками и композиторами. Разумеется, возникает вопрос: что же, нам начинать кампанию за переселение из промышленных центров писателей, художников на места? Конечно, это дело очень сложное и трудное. Но, нам кажется, было бы неплохо обратиться к молодым нашим художникам, призвать их последовать примеру той молодежи, которая направилась из промышленных центров страны на стройки коммунизма, на освоение целинных земель – туда, где бьет ключом жизнь!

Ей со съездовской трибуны 28 октября возразил Всеволод Кочетов:

Рядом с отличной продукцией кино и литературы – немало и дряни. Я совершенно согласен с вами, Екатерина Алексеевна, что происходит это от незнания сегодняшней жизни народа некоторыми нашими литераторами и сценаристами. Но я не думаю, что такое незнание жизни вызвано только тем, что авторы плохих книг и плохих сценариев живут в Москве или в столицах союзных республик… Где живет писатель – это, конечно, немаловажно. Но еще важнее не где, а чем он живет, что волнует его, что влечет, о чем его думы, чему отдано его сердце. <…> В служении народу, в служении делу партии видим смысл своей деятельности и мы, советские писатели. Мы были, есть и всегда будем верными помощниками партии во всех ее начинаниях, во всех ее великих работах (цит. по: Л. Млечин. Фурцева).

На новой сцене театра «Современник» премьера спектакля «Четвертый» по пьесе Константина Симонова. Из рецензии Виктора Некрасова в журнале «Театр»:

Скажу прямо – после этого не такого уж веселого, заставляющего о многом подумать спектакля мне стало вдруг весело. Весело от сознания того, что в самом центре Москвы, в двух шагах от памятника Маяковскому, есть молодой, ищущий, талантливый и, мне хочется верить, дружный коллектив. Есть театр, в который хочется пойти и, если уж говорить всю правду, с которым хотелось бы поработать (цит. по: М. Козаков. С. 127).

23 октября. Председатель Совета министров РСФСР Д. С. Полянский, выступая на съезде, подчеркивает, что

за последние годы самые важные события в жизни страны, партии, и в том числе разгром антипартийной группы, неразрывно связаны с именем верного ленинца, выдающегося политического деятеля современности, с именем Никиты Сергеевича Хрущева.

24 октября. По словам выступившего на съезде первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова, советская молодежь

не соглашается и не принимает такие произведения, в которых преимущественное внимание отводится образам и поступкам небольшой, жалкой группы «золотушной молодежи». Смакование похождений моральных уродов – дело легкое, но никак не благородное. И не надо делать это под флагом борьбы за воспитание человека. Очень жаль, что эти странные тенденции стали наиболее отчетливо проявляться в таком уважаемом журнале Союза писателей, как «Юность». Кстати, в редколлегии этого журнала нет ни одного педагога или комсомольского работника. Нам непонятна и та поспешность, с какой некоторые кинематографисты взялись за экранизацию опубликованных в «Юности» повести «Мишка, Серега и я» или романа «Звездный билет». Мы говорим об этом потому, что молодежь нуждается прежде всего в произведениях, которые звали бы ее к действию, к творческому труду, к подвигам, воспитывали готовность бороться за идеалы коммунизма (XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. С. 145).

Бурные аплодисменты, смех, оживление в зале вызывает речь М. А. Шолохова, который высоко оценил партийное братство («Как подумаешь, что преодолела, что свершила наша могучая партия и что еще предстоит ей свершить, честное слово, даже комок подкатывается к горлу: до чего же все-таки здорово!»), рассказал о своей дружбе с Н. С. Хрущевым, похвалил Е. А. Фурцеву («Всем взяла наша дорогая Екатерина Алексеевна: и дело свое отлично поставила, потому что знает и любит его, и внешностью обаятельна, и в обхождении с деятелями культуры то же самое обаятельна»). Тем не менее, говоря о высказанном Фурцевой пожелании приблизить писателей, в особенности молодых, к жизни, направить их «в глубинку», Шолохов заметил:

Молодым творцам «непреходящих ценностей», тем, которые живут в провинции, не запретишь въезд ни в Москву, ни в другие крупные центры. Они слышат, с каким триумфом проходят в Москве литературные вечера нынешних модных, будуарных поэтов, непременно с конным нарядом милиции и с истерическими кликами молодых стиляжных кликуш. Им тоже хочется покрасоваться перед нетребовательными девицами в невероятно узких штанишках и в неоправданно широкоплечих сюртуках. Им тоже хочется вкусить от плодов славы. Вот они и прут в Москву, как правоверные в Мекку. И никакими уговорами и карантинами их не удержишь. Как говорится, «идут и едут, ползут и лезут», и своей цели достигают (XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. С. 168).

В Союз писателей СССР принят Булат Окуджава (рекомендации Павла Антокольского, Александра Яшина и Евгения Винокурова).

27 октября. Рассказывая на съезде о достижениях советской литературы, Н. М. Грибачев замечает:

Правда, несколько лет назад нашу литературу основательно лихорадило потому, что небольшая группа писателей клюнула на нехитрые приманки западных ловцов душ. В ту пору выдвигались, и порой коммунистами, требования пересмотра партийной линии в литературе, ликвидации влияния партии на литературу, даже требования печатать все, что и как напишется, без редакторов, поскольку, как буквально дословно выразился один из выступавших, «писатель имеет право на бред». В целом это был литературный метастаз ревизионизма. ЦК КПСС и, в особенности, сам Никита Сергеевич Хрущев с его взрывчатым полемическим темпераментом и прекрасной практической выдержкой и расчетом оказали нашей литературе помощь быструю и действенную. Гроза, громыхавшая над нами в один летний день, смыла мусор, освежила атмосферу и сменилась хорошей погодой (XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. С. 511).

А. Т. Твардовский заявляет, что литература

еще не смогла в полную меру воспользоваться теми благоприятными условиями, которые определил для нее XX съезд партии. Она далеко не всегда и не во всем следовала примеру той смелости, прямоты и правдивости, который показывает ей партия (XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. С. 529).

Комментируя эту речь, А. Солженицын заметил:

и такая была у него нотка, что давно можно печатать смелее и свободнее, а «мы не используем». Такая нотка, что просто нет у «Нового мира» вещей посмелее и поострее, а то бы он мог (А. Солженицын. С. 17).

29 октября. В Москве на Театральной площади открыт памятник Карлу Марксу. Авторы монумента – скульптор Л. Е. Кербель, архитекторы Р. А. Бегунец, Н. А. Ковальчук, В. Г. Макаревич и В. М. Моргулис.

30 октября. По предложению первого секретаря Ленинградского обкома КПСС И. В. Спиридонова на съезде единогласно принято постановление:

Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее В. И. Ленина.

В ночь на 31 октября гроб с телом Сталина был захоронен у Кремлевской стены[501]. Как свидетельствует Рой Медведев,

караула у могилы Сталина никто не установил. Недалеко от Мавзолея выкопали глубокую яму и опустили туда гроб. Несколько самосвалов свалили сверху тонны бетона. Могилу запечатала гранитная плита, на которой позднее сделали простую надпись: «И. В. Сталин». Когда Хрущев 31 октября закрывал XXII съезд КПСС, постановление съезда уже было выполнено.

Решение съезда сделало возможным устранение и других предметов культа. Были переименованы города, площади, колхозы и предприятия, носившие имя Сталина. Многие памятники Сталину сносились еще после XX съезда, в частности был снесен и отправлен на переплавку громадный бронзовый монумент Сталину на Волго-Донском канале. Теперь эти изваяния исчезали везде, и только в Грузии кое-где остались «улицы Сталина» (Дружба народов. 1989. № 8. С. 197).

В 1970 году на могиле Сталина установлен памятник работы скульптора Николая Томского.

31 октября. На первом пленуме после съезда в состав ЦК КПСС вошли Александр Корнейчук и Михаил Шолохов. Кандидатами в члены ЦК КПСС избраны Николай Грибачев, Алексей Сурков, Александр Твардовский[502]. Членами Центральной ревизионной комиссии стали Юрий (Георгий) Жуков, Всеволод Кочетов, Александр Прокофьев, Владимир Серов, Тихон Хренников.

Ноябрь

1–4 ноября. На V Международном кинофестивале в Сан-Франциско премия за лучшую режиссуру присуждена Григорию Чухраю за фильм «Чистое небо».

5 ноября. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР город Сталинск Кемеровской области переименован в Новокузнецк.

В Новосибирском театре оперы и балета премьера оперы «Не только любовь», написанной Родионом Щедриным по мотивам рассказов Сергея Антонова.

5–6 ноября. Запись в дневнике Лидии Чуковской:

Третьего дня и вчера весь день и вечер возилась с «Софьей»[503]. Сегодня отдам ее А. С. Берзер для «Нового мира». Шансов, если рассуждать здраво, никаких. Концепция не та. Но уже то, что я могу дать ее, говорить о ней, править с машинки – уже это – радость. Нумеровать! Все, как на самом деле.

Я убрала первые главки. Не для цензурной проходимости, а для читателя, которому неинтересна бывшая дама и весь процесс ее приучения к новому строю. Сейчас не это ему нужно.

Вот – уже о читателе думаю! Все как взаправду!

Но конечно, не напечатают. Концепция не та. Да и Твардовский меня терпеть не может (Новый мир. 2014. № 6)[504].

8 ноября. В эфир выходит первый выпуск телевизионной программы КВН, в котором участвуют команды Московского института иностранных языков и МИСИ.

9 ноября. Город Сталино Украинской ССР переименован в Донецк.

До 10 ноября. Лауреатом Нобелевской премии по литературе стал Джон Стейнбек.

Среди претендентов на эту награду была Анна Ахматова. См. письмо Дмитрия Кленовского Борису Филиппову от 11 ноября:

Мне писали из Швеции, что проф. Эрик Местертон усиленно хлопотал о присуждении Ахматовой Нобелевской премии. Он дважды к ней ездил в Ленинград, переводил ее стихи и собирается издать их. Но, к сожалению, с премией ничего не вышло. После присуждения премии Стейнбеку шведский «левый» поэт Карл Венберг писал в шведской газете: «Ахматова, самый гордый из больших лириков старшего поколения, умрет забытой (??? – Д. К.) в своем Ленинграде, хотя Эрик Местертон пытался обратить на нее внимание Академии. Но русские ведь получают премии лишь по политическим соображениям» (цит. по: Р. Тименчик. Т. 1. С. 268).

О реакции Ахматовой на неприсуждение премии см. дневниковую запись Г. Глёкина от 20 октября: «Очень верно она говорила о Нобелевской премии: важно не получить, а быть представленным» (Г. Глёкин. С. 196).

10 ноября. Указом Президиума Верховного Совета СССР Сталинград переименован в Волгоград.

Городу Сталинабад возвращено историческое имя – Душанбе.

Раиса Орлова, жена Льва Копелева, относит в редакцию журнала «Новый мир» рассказ Александра Солженицына «Щ-854» и передает его сотруднице отдела прозы Асе (Анне Самойловне) Берзер.

Сказала, – записывает Р. Орлова в дневник, – про автора: «Наш друг, лагерник». Ася: «После съезда идет поток лагерных рукописей, боюсь, что не напечатаем ничего». Но обещала сама прочитать и дать только лично А. Т.

Из дневника Л. Копелева:

Ни мы, ни кто-либо из прочитавших не надеялись, что это будет напечатано. Расчет был – Твардовский не может остаться равнодушным. Автору «Василия Теркина» должен быть понятен, даже близок Иван Денисович Шухов. И он уже постарается помочь его автору.

Кроме того, мы были почти уверены, что рукопись, пролежав некоторое время в редакции, естественно, проникнет в самиздат.

И снова из дневника Р. Орловой:

Прошло месяца полтора. То Твардовский уезжал, то был очень занят. Сама Ася «ничего подобного не читала», но полагала, как все мы, что публикация невозможна.

В воскресенье в 8 часов утра – звонок. Ася предупреждает, что будет звонить Твардовский, он прочитал, потрясен. Долго говорил с Левой, сказал, что вызовет автора (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 77–78).

11 ноября. Умер Василий Васильевич Каменский (род. в 1884).

13 ноября. Город Сталиногорск Тульской области переименован в Новомосковск.

14 ноября. Булат Окуджава выступает с концертом в Ленинградском Дворце работников искусств имени Станиславского.

Для меня это была большая честь, – вспоминал Окуджава в одном из интервью 1992 года. – Приехал. Ажиотаж страшный, а я этого всегда боюсь, у входа – столпотворение, милиция, в зале – Товстоногов, Акимов, Райкин и еще много кто, перед чьим авторитетом трепетал… Но прошло все хорошо (цит. по: В. Бакин. С. 79).

16 ноября. Постановлением ЦК КПСС дипломы и знаки лауреатов Сталинской премии заменены на дипломы и знаки лауреатов Государственной премии СССР.

В «Московском комсомольце» фельетон А. Нагайцева и Ю. Некрасова «За спиной у поэта», где резко осуждаются поэтические чтения на площади Маяковского в Москве и делается вывод:

Мы никому не позволим чернить нашу кипучую жизнь, плевать в святое святых советских людей. Давно пора схватить за руку распоясавшихся дельцов поэтической толкучки, оградить память великого поэта от визгливых «творений» хулиганов от литературы, примостившихся за его широкой спиной.

29 ноября. В ленинградской газете «Смена» статья Игоря Лисочкина «О цене „шумного успеха“», поводом к которой стал концерт Булата Окуджавы, прошедший 14 ноября во Дворце работников искусств. Из статьи:

Двери Дворца были в этот день уже, чем ворота рая. Здесь рвали пуговицы, мяли ребра и метался чей-то задавленный крик: «Ой, мамочка!» <…>

О какой-либо требовательности поэта к самому себе говорить не представляется возможным. Былинный повтор, звон стиха «крепких» символистов, сюсюканье салонных поэтов, рубленый ритм раннего футуризма, тоска кабацкая, приемы фольклора – здесь перемешалось все подряд. Добавьте к этому добрую толику любви, портянок и пшенной каши, диковинных «нутряных» ассоциаций, метания туда и обратно, «правды-матки» – и рецепт стихов готов. Как в своеобразной поэтической лавочке: товар есть на любой вкус, бери что нравится, ожжет, прихватишь и что с боку висит.

<…> Дело тут не в одной пестроте, царящей в творческой лаборатории Окуджавы. Есть беда более злая. Это его стремление и, пожалуй, умение бередить раны и ранки человеческой души, выискивать в ней крупицы ущербного, слабого, неудовлетворенного. <…> Позволительно ли Окуджаве сегодня спекулировать на этом? Думается, нет! И куда он зовет? Никуда…

5 декабря эта статья была перепечатана в газете «Комсомольская правда».

30 ноября. Станция Московского метрополитена «Сталинская» переименована в «Семеновскую».

Осень. В Малом зале Ленинградской филармонии Мария Юдина исполняет

произведения Шенберга и Веберна, что было уже преступлением по тем временам. Эти композиторы были негласно запрещены. Их не исполняли в концертах. <…>

Зал встал, гремели аплодисменты. И тогда, посадив зал величественным движением руки, Мария Вениаминовна на бис прочла стихи… Авторы, добавлю, названы не были; это – «Вчера, о смерти размышляя…» <Н. Заболоцкого> и «Когда случилось петь Дездемоне…» <Б. Пастернака>.

<…> Разразился чудовищный скандал. Администрация Филармонии была в истерике. Сразу же об этом «случае» доложено было и ленинградскому и более высокому центральному начальству. <…>

Стоит ли добавлять, что Мария Вениаминовна надолго была отлучена от публичных выступлений»[505] (Е. Кумпан. С. 259–260).

Журналы в ноябре

В «Знамени» (№ 11) повесть Александра Рекемчука «Молодо-зелено» (окончание – № 12).

Декабрь

2 декабря. Принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О признании утратившими силу законодательных актов СССР о присвоении имени Сталина».

3 декабря. Из докладной записки Н. Казьмина, заведующего Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР:

Молодая поэтесса Римма Казакова – выпускница исторического факультета Ленинградского университета – сразу же по приезде в Хабаровск зарекомендовала себя аморальными поступками (участие в коллективных пьянках, сожительства), упадническими стихами. Неправильное поведение Р. Казаковой во многом предопределено общением с людьми, ведущими богемный образ жизни, в частности с поэтом Е. Евтушенко (цит. по: В. Огрызко. Зарекомендовала себя аморальными поступками (Отвергнутое: запоздалое возвращение долгов) // Литературная Россия, 23.03.2018).

7 декабря. В «Советской культуре» статья композитора, народного артиста РСФСР Анатолия Новикова «Программа партии – программа жизни, программа искусства», где подвергнута критике песня Эдуарда Колмановского «Дождь» на слова Евгения Евтушенко:

А вот «Дождь», который «идет» беспрерывно, который просачивается даже в программы праздничных торжественных концертов, какие в нем приметы советской песни? Только то, что ее написал воспитанник нашей консерватории? И ведь много таких песен, которые по содержанию, тону, тенденции, характеру идут совсем по другому, ложному пути, не в ногу с жизнью <…> Критикуем «В нашем городе дождь», а нам в ответ: заявки радиослушателей. Разве это доказательство художественных достоинств данных произведений? Повторяю, сейчас, как никогда раньше, задачи работников идеологического фронта очень велики и ответственны. Пора понять, что нашему народу уже давно чужды и ресторанная меланхолия, и взвинченная эротика. Ему не о чем «скулить», ныть, хандрить, потому что у него ясные перспективы, увлекательные задачи, он полон уверенности, оптимизма. И нечего пичкать его всякими «эрзацами»!

9 декабря. Вспоминает Александр Солженицын:

от Л. Копелева пришла телеграмма: «Александр Трифонович восхищён статьёй» («статьёй» договорились мы зашифровать рассказ, статья могла быть и по методике математики). Как птица с лёта ударяется в стекло – так пришла та телеграмма. И кончилась многолетняя неподвижность (А. Солженицын. С. 21).

11 декабря. В день рождения Солженицына Твардовский, прочитав рассказ «Щ-854»[506], отправляет ему телеграмму: «Прошу возможно срочно приехать редакцию нового мира зпт расходы будут оплачены = Твардовский».

При встрече в редакции, состоявшейся на следующий день, Твардовский предлагает считать этот рассказ повестью.

Переброской предположений через стол с участием Копелева, – как вспоминает Солженицын, – сочинили совместно: «Один День Ивана Денисовича». (Мой подзаголовок и был: «Один день одного зэка»).

Властно и радостно, – продолжает Солженицын, – распорядился Твардовский тут же заключить со мной договор по высшей принятой у них ставке (один аванс – моя двухлетняя зарплата). Я сидел как в дурмане… (А. Солженицын. С. 27).

До 17 декабря. В Москве Всесоюзная художественная выставка.

Как 17 декабря записал в дневник Василий Катанян, «огромный контраст в лучшую сторону по сравнению с пятидесятыми годами. Много свежего, условного, почти нет натурализма» (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 175).

22–23 декабря. Выступая на пленуме правления СП СССР, Василий Смирнов сурово осуждает литераторов, которые «упрямо выискивают в жизни плохое, собирают плохое в кучу» и опасаются, «как бы не перехвалить» в своих книгах советскую действительность.

Мы должны сказать таким опасливым товарищам: не бойтесь, дорогие товарищи, не перехвалите. История вас не обвинит в лакировке, потому что наша советская действительность просто сказочна, наш человек, его героические дела не имеют себе равных.

С В. Смирновым и его «упрощенным, недиалектическим пониманием главной линии литературы», полемизирует Борис Сучков, замечая, что «мы не можем определить новый образ человека, не показав всего, что мешает продвижению к коммунизму».

Споры вызвали роман В. Аксенова «Звездный билет» («Школьники взяли на вооружение лексику аксеновских героев, – заявил Л. Соболев. – Сейчас в Бендерах, в Бельцах, в Кишиневе пошел гулять этот чудовищный словарь, который так добродушно благословил Корней Иванович Чуковский, заметив, что юноши, мол, перебесятся»), роман В. Кочетова «Секретарь обкома» («<…> я с тревогой смотрю, как постепенно этот писатель от книги к книге пишет все хуже и хуже. И никто не говорит ему правды в глаза», – произнес Е. Мальцев), книга В. Турбина «Товарищ время и товарищ искусство» (Л. Якименко, как сказано в газетном отчете, защищал «ряд положений» этой книги, В. Ермилов и И. Анисимов с В. Турбиным спорили).

23 декабря. В калужской областной партийной газете «Знамя» статья «Во имя чего и для кого?», подписанная заведующим кафедрой местного пединститута Н. Кучеровским и доцентом той же кафедры Н. Карповым, – предельно резкая критика альманаха «Тарусские страницы». Общий вывод:

Забвение принципов партийности в литературе, безыдейность, эстетски-объективистский взгляд на жизнь, натуралистическое копирование отрицательных явлений действительности могут заслужить лишь справедливое осуждение со стороны нашей общественности.

Начальник главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете министров СССР П. Романов направил докладную записку в Бюро ЦК КПСС, где сообщается, что в сборник «Тарусские страницы» «вошел ряд произведений, неполноценных по своим идейно-художественным качествам, искажающих жизнь нашей деревни и советских людей». Особое внимание П. Романов предлагает обратить на рассказы Юрия Казакова, поэму Владимира Корнилова «Шофер», стихотворение Николая Заболоцкого «Прохожий», повесть Владимира Максимова «Мы обживаем землю», ранее при попытках опубликовать их в московских журналах и издательствах задержанные цензурой «по мотивам их низкого художественного уровня или порочного идейного содержания».

На наш взгляд, – говорится далее в записке, – ошибкой является включение в сборник более сорока декадентских стихов М. Цветаевой, написанных ею главным образом в годы пребывания ее в белой эмиграции. Многие из них отражают неприятие ею Октябрьской революции, отчужденность от Родины и упаднические настроения. Но, несмотря на это, редколлегия предпослала циклу стихов М. Цветаевой статью Всеволода Иванова, непомерно восхваляющего Цветаеву как «высокоодаренного и оригинального поэта», творчество которого, по его мнению, очень близко творчеству великого русского поэта Н. А. Некрасова.

В настоящее время из намеченных к изданию 75 тысяч тиража сборника изготовлено только 30 тысяч экземпляров. <…> Считаем целесообразным дальнейшее печатание сборника не производить и просим поручить соответствующим отделам ЦК КПСС рассмотреть этот вопрос.

Как рассказывает Дмитрий Быков, главного редактора Калужского издательства Романа Левиту

сняли. Пострадал и несчастный начальник обллита, пытавшийся не пустить альманах в печать, но сдавшийся под напором директора издательства. Сам директор Сладков схватил «строгача» по партлинии. Секретарь обкома по идеологии Сургаков – тот самый, которому Панченко носил материалы для ознакомления, – получил «на вид». Панченко был, само собой, уволен – но за двадцать лет работы в советской прессе это было у него четвертое, что ли, увольнение, так что он уже привык… (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 390).

После 23 декабря. Создана комиссия по литературному наследию Марины Цветаевой. Ее председателем утвержден Владимир Орлов, членами – Илья Эренбург, Константин Паустовский, Маргарита Алигер, Александр Макаров, Анна Саакянц и Ариадна Эфрон.

До 25 декабря. Заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпов составляет (предположительно для М. А. Суслова) справку «К беседе с писателями – членами руководящих органов партии», где в первую очередь говорится о непримиримом идейном конфликте между Александром Твардовским и Всеволодом Кочетовым и возглавляемыми ими журналами «Новый мир» и «Октябрь»:

Полемика между журналами переходит подчас в перепалку, а отношения между редакторами приобрели за последнее время крайне недружелюбный характер. <…>

В интересах дела сейчас крайне важно призвать руководителей Союза – членов руководящих органов партии сплоченно, единым фронтом выступать по коренным идейно-творческим вопросам (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 474–483).

25 декабря. В Большом театре СССР премьера оперы «Не только любовь», написанной Родионом Щедриным по мотивам рассказов Сергея Антонова. Либретто Василия Катаняна, постановка Георгия Ансимова, дирижер Евгений Светланов, художник Александр Тышлер. Как вспоминает Р. Щедрин,

декорации, которые построил художник Тышлер, резко отличались от привычного в те годы гранд-стиля Большого театра. Вместо моря красных знамен – ажурная конструкция из березовых мостков, вместо зарева светлого будущего человечества – блекло-серые слякотные, дождливые будни. <…> Декорации Тышлера были волшебно красивы, но, кроме меня, Бриков и еще нескольких человек, этого никто не видел – так далеко отстояли они от общепринятого стиля на правительственной сцене Большого.

Теперь я понимаю, что полуинтимный камерный тон моей оперы опережал время: то, что начало уже пробивать себе дорогу в драматическом театре и в советском кинематографе. Но до жанра оперы ветер перемен еще не добрался. <…>

Поэтому, – продолжает Р. Щедрин, – в публике царило недоумение, и после окончания в зале раздались негодующие свистки. <…>

Одним словом, в воздухе повис большой и жирный знак вопроса. Пресса не проронила ни слова, что по тем временам тоже означало неприятие новой работы театра и композитора. Под разными предлогами объявленные в премьерной афише последующие четыре спектакля были заменены «Травиатой» <…>.

Через два с лишним месяца «Не только любовь» еще трижды показали зрителю. <…>

И моя первая опера приказала долго жить (Р. Щедрин. С. 108–109).

25–28 декабря. В Большом Кремлевском дворце Н. С. Хрущев открыл Всесоюзное совещание по вопросам идеологической работы. С докладом «XXII съезд КПСС и задачи идеологической работы партии» выступил Л. Ф. Ильичев, заявивший:

Культ личности имел вредные последствия и играл отрицательную роль в жизни партии, нашей страны. Но даже в обстановке культа личности партия действовала как живой творческий организм. Никакой культ личности не мог остановить поступательное развитие советского общества, изменить природу социалистического строя, решающей движущей силой которого были, есть и будут многомиллионные массы трудящихся. Никакой культ личности не мог изменить существа революционного мировоззрения, поколебать организационные, политические и теоретические основы нашей партии, созданной и воспитанной в революционном духе великим Лениным.

27 декабря. В серии «Жизнь замечательных людей» подписана к печати книга Михаила Булгакова «Жизнь господина де Мольера».

28 декабря. В «Литературной газете» статья Льва Никулина «Путь поэта» о сборнике Анны Ахматовой «Стихотворения». Отметив, что «своеобразие ее таланта и прелесть лирического звучания ее стихов неоспоримы», рецензент доказывает, что «Анна Ахматова живет, работает в тесной, товарищеской среде советских писателей старшего и молодого поколения».

30 декабря. В исполнении симфонического оркестра Московской филармонии под управлением Кирилла Кондрашина впервые прозвучала Четвертая симфония, написанная Дмитрием Шостаковичем еще в 1936 году, но никогда ранее не исполнявшаяся.

В драматических обстоятельствах 1936 года, – говорит Соломон Волков, – снятие Шостаковичем с исполнения своей Четвертой симфонии было актом мучительным, но, вероятно, спасительным (С. Волков. Шостакович и Сталин. С. 340).

Запись в дневнике Флоры Литвиновой от 31 декабря:

Вчера были на Четвертой симфонии. Пригласил Д. Д. Мы слышали ее в первый раз. Впечатление потрясающее. По-моему, такой стремительности, движения, контрастов, смены ритмов и красок, нежности и остроты теперь уже в сочинениях Д. Д. нет. Невольно думаешь, каков был бы его путь, каким он был бы композитором, если бы не «постановления», которые корежили его живую душу. И, конечно, творчество. Думается, и он другим был бы (Знамя. 1996. № 12. С. 175).

Четвертая симфония прошла с блеском. Тут слышны были отголоски борьбы с культом личности, и сама симфония несла ореол мученицы. Действительно, музыка потрясающая. Она обошла весь мир. Сейчас же Орманди затребовал ее и исполнил первым в Америке. Потом Стоковский. Там была чуть ли не драка за исполнение, так же, как по поводу Тринадцатой («Кирилл Кондрашин рассказывает»).

В Ленинградском Большом драматическом театре премьера спектакля «Моя старшая сестра» по пьесе Александра Володина. Постановка Г. Товстоногова, режиссер Р. Сирота, в главной роли Татьяна Доронина.

На экраны выпущен дебютный фильм Андрея Тарковского «Каток и скрипка».

Декабрь. В Москве Первый семиотический конгресс. Как рассказывает Игорь Голомшток,

на последнее заседание явилась группа ортодоксов с намерением дать отпор пропагандистам этой идеалистической буржуазной лженауки. Речь главного из них, Мейлаха, была агрессивной по содержанию, хамской по тону и заканчивалась угрозой типа «мы еще поговорим с вами в другом месте». На это красный от гнева Вячеслав Всеволодович Иванов (Кома, как называли его друзья) своим скрипучим голосом, повышая октаву на каждом периоде, прокричал: «Я в качестве семиотика классифицирую речь Мейлаха как гнусный! политический!! донос!!!» Пятигорский, председательствующий на этом заседании, прореагировал мгновенно: «Я протестую! Предлагаю Вячеславу Всеволодовичу снять слово „гнусный“!» Иванов кивнул, и ортодоксы с возмущением покинули зал, унося с собой прилипшее к ним клеймо доносчиков. Как я понимаю, разговора «в другом месте» не последовало (Знамя. 2011. № 4).

Журналы в декабре

В «Урале» (№ 12) пять стихотворений (дебютная публикация) Алексея Решетова. В «Юности» (№ 12) подборка стихотворений Евгения Евтушенко, и среди прочего текст песни «Хотят ли русские войны», написанный во время его пребывания на Кубе в июне–июле.

Вскоре прошло расширенное заседание президиума правления Московской организации Союза композиторов РСФСР, где, как 5 декабря сообщила газета «Советская культура», песни Эдуарда Колмановского, и в том числе «Хотят ли русские войны», были подвергнуты уничтожающей критике:

В этих песнях воскрешается стиль «дореволюционного салона», проникнутый сентиментальными и пошлыми интонациями, ничего общего с нашей героической современностью не имеющий (И. Нестьев).

Интонации этих песен, напоминающие музыку времен нэпа, чужды нашему современному музыкальному языку (К. Молчанов).

В обсуждаемых песнях Э. Колмановского нет ощущения дыхания нашей жизни (В. Фере).

Позднее эти же упреки были повторены группой видных деятелей музыкальной культуры, обнародовавших Открытое письмо в журнале «Советская музыка». И тогда 16 сентября 1962 года пришлось вмешаться газете «Комсомольская правда» с риторическими вопросами:

Но допустим на мгновение, что авторы этого письма действительно считают песню «Хотят ли русские войны» песней «дурного вкуса», причастной к «мещанской псевдолирике» и «унылой слезливости» (определение журнала «Советская музыка», чью непогрешимость отстаивают авторы). Тогда как же они объяснят тот факт, что песня «Хотят ли русские войны» получила распространение во многих странах мира, что ее с волнением и энтузиазмом восприняли делегаты Всемирного конгресса за разоружение и мир в Москве и участники Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Хельсинки? Чем объяснить тот факт, что песню эту в фортепьянном переложении вдохновенно исполнял лауреат Международного конкурса имени Чайковского английский пианист Джон Огден? Что песня эта исполняется Государственным академическим хором А. Свешникова, Краснознаменным ансамблем Советской Армии под руководством Б. Александрова, что ее исполняют такие известные певцы, как Георг Отс, Артур Эйзен и другие? Неужели все они – жертвы «дурного вкуса», падкие до «мещанской псевдолирики»?

Точку в этом споре поставил только Н. С. Хрущев, процитировав строки из песни в докладе о международном положении на сессии Верховного Совета СССР 1962 года.

События года

С регистрации снято 1390 православных общин.

В Союз писателей СССР приняты Юрий Давыдов, Камил Икрамов, Владимир Костров, Станислав Куняев, Николай Панченко, Анатолий Приставкин, Станислав Рассадин, Геннадий Снегирев, Владимир Цыбин.

Книги в СССР

Василий Аксенов. Коллеги: Повесть (М.: Советский писатель); Анна Ахматова. Стихи / Послесловие А. Суркова (М.: Гослитиздат);[507] Юрий Белинков. Юрий Тынянов (М.: Сов. писатель);[508] Василий Белов. Деревенька моя лесная: Стихи (Вологда); Александр Вампилов / Под псевдонимом А. Санин. Стечение обстоятельств: Юмористические рассказы (Иркутск); Анатолий Жигулин. Костер-человек: Стихи (Воронеж: Центрально-Черноземное изд-во); Фазиль Искандер. Дети Черноморья: Стихи (Сухуми); Эммануил Казакевич. Синяя тетрадь (М.: Гослитиздат); Виктор Конецкий. Завтрашние заботы: Повесть (Л.: Сов. писатель); Новелла Матвеева. Лирика: Первая книга стихов (М.: Молодая гвардия); Александр Межиров. Ветровое стекло: Стихи (М.: Сов. писатель); Юнна Мориц. Мыс Желания: Стихи // Предисловие Николая Тихонова (М.); Борис Пастернак. Избранное (М.: Гослитиздат); Владимир Солоухин. Лирические повести / Предисловие Леонида Леонова (М.: Гослитиздат);[509] Владимир Турбин. Товарищ время и товарищ искусство (М.: Искусство); Марина Цветаева. Избранное / Предисловие, составление и подготовка текста Вл. Орлова (М.: Гослитиздат); Варлам Шаламов. Огниво: Стихи (М.: Сов. писатель).

Книги за рубежом

Александр Есенин-Вольпин. Весенний лист: Стихи. Переводы из Бодлера. Свободный философский трактат (NY: Praeger; London: Thames and Hudson, 1961); Ирина Одоевцева. Десять лет: Стихи (Париж: Рифма); Борис Пастернак. Собрание сочинений в 3 тт. / Под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова (Анн Арбор: изд-во Мичиганского ун-та); Юрий Слезкин. Две семьи: Повесть (Буэнос-Айрес); Советская потаенная муза: Из стихов советских поэтов, написанных не для печати / Под ред. Б. Филиппова (Мюнхен: Baschkirzev); Абрам Терц. Фантастические повести (Париж: Instytut Literacki, Б-ка «Культуры». Т. 70).

Фильмы года – 13 из 106

«А если это любовь?» (режиссер Юлий Райзман), «Битва в пути» (режиссер Владимир Басов), «Високосный год» (режиссер Анатолий Эфрос), «Воскресение» (режиссер Михаил Швейцер), «Девчата» (режиссер Юлий Чулюкин), «Девять дней одного года» (режиссер Михаил Ромм), «Когда деревья были большими» (режиссер Лев Кулиджанов)[510], «Мир входящему» (режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов), «Полосатый рейс» (режиссер Владимир Фетин), «Человек-амфибия» (режиссеры Геннадий Казанский и Владимир Чеботарев), «Человек идет за солнцем» (режиссер Михаил Калик), «Человек ниоткуда» (режиссер Эльдар Рязанов), «Чистое небо» (режиссер Григорий Чухрай).

Лидерами в прокате стали фильмы «Полосатый рейс» (45,8 млн зрителей), «Чистое небо» (41,3 млн зрителей), «Осторожно, бабушка!» (40,3 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Из психиатрической больницы освобожден Александр Есенин-Вольпин. Реабилитированы литераторы Леопольд Авербах (посмертно), Илья Василевский-Небуква (посмертно), Руфь Зернова, Ахилл Левинтон, Илья Серман; артист театра и кино Николай Романов; художник Иван Степанов.

1962

Январь

2 января. В редакции «Нового мира» обсуждение рассказа А. Солженицына «Не стоит село без праведника» («Матренин двор»).

А. Твардовский, по воспоминаниям А. Солженицына,

делал круг над рассказом и потом круг общих рассуждений, и опять над рассказом, и опять – общих рассуждений. Художник истинный, он не мог упрекнуть меня, что здесь неправда. Но признать, что это и есть правда в полноте, – подрывало его партийные, общественные убеждения. <…>

И завершилось «обсуждение» тем, что – нет, конечно нет, безусловно нет, «эта вещь не может быть напечатана».

Но хотя естественно было после того вернуть рукопись автору, Твардовский с виноватой заминкой сказал:

– А всё-таки оставьте её пока в редакции. Почитает кое-кто… (А. Солженицын. С. 30–32).

8 января. Подготавливая однотомник произведений Виктора Некрасова, руководители Гослитиздата предлагают изменить название повести «В окопах Сталинграда» и удалить из текста упоминания имени Сталина, «которые, на наш взгляд, содержат элементы культа личности Сталина».

В связи с этим, – в письме директору Гослитиздата Г. Владыкину откликнулся В. Некрасов, – не могу не вспомнить, как 15 лет тому назад в «Советском писателе» от меня требовали, чтобы я вставил в повесть специальную главу, посвященную Сталину. Я тогда отказался это сделать. Теперь от меня требуют обратного, но и на это я тоже пойти не могу. Не хочу грешить против правды. Что было, то было… О Сталине на фронте говорили много, гораздо больше, чем у меня в книге, и, откажись я сейчас от этого разговора в блиндаже, я просто перестал бы себя уважать. <…>

Единственное, на что я могу пойти, – это на некоторое сокращение, которое прилагаю к письму.

Отдел культуры ЦК КПСС, куда 19 января обратился за разъяснениями Г. Владыкин, в записке от 24 февраля по сути поддержал позицию писателя, особо отметив, что,

<…> как правило, В. Некрасов соблюдает при этом такт и меру, не отождествляя авторскую позицию со взглядами отдельных героев книги (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 492–493, 499).

14 января. В «Комсомольской правде» фельетон Анатолия Елкина «Кубарем с Парнаса»:

Однажды мы оказались свидетелями бурной сценки. Группа парней освистала молодого человека с бородой, который хриплым голосом что-то читал, размахивая руками, у памятника Маяковскому в Москве… Комсомольцы с «Серпа и Молота», проходившие тогда около памятника Маяковскому, во время чтения подлых стишков, отказали проводникам «сложной пустоты» в праве быть единственными истолкователями понятий правды, красоты, прогресса. Они освистали их, и тем под улюлюканье прохожих пришлось уносить ноги. <…> Кто же они, эти «сложные натуры»? <…> В. Буковский – в прошлом студент биолого-почвенного факультета МГУ, бездельник, свихнувшийся от избытка благ, дарованных ему папой, разносил сплетни из антисоветской зарубежной прессы. <…> Не удивительно, что упомянутых «прогрессистов» используют всяческие злобствующие отщепенцы. Так возник, отнюдь не как Афродита из пены морской, некий Ю. Галансков, вызвавшийся играть роль «теоретика». Сам он стихов не читал – подбивал на это легкомысленных дурачков, заболевших манией славы. Галансков клеветал на наш народ, старался духовно растлить неопытных. Это очень знаменательно, что подобные жалкие одиночки, не рискуя выйти на белый свет, роются в мусорных ямах, на задворках жизни. Не стоило бы и говорить об этих подонках, но их падение предостерегает: там, где вместо твердой убежденности, ясных идеалов – душевная слякоть, там обязательно заведется плесень. Отнюдь не безобидная.

15 января. Принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О признании утратившими силу законодательных актов СССР о присвоении имен Ворошилова, Молотова, Кагановича, Маленкова».

16 января. В «Литературной газете» стихотворения Анны Ахматовой «Александр у Фив» и «Комаровские кроки».

26 января. Подписан к печати 1-й том «Краткой литературной энциклопедии». В докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС отмечено, что

вышедший сейчас первый том энциклопедии содержит много ценных материалов, отражающих в основном достижения современной советской литературной науки. Однако в этом томе имеются недостатки и ошибки, сказывается одностороннесть и предвзятость в подходе к некоторым явлениям современной литературы, отчего страдает научная достоверность и точность, необходимая справочному изданию. Это проявление субъективных симпатий и антипатий особенно дает себя знать в материалах, посвященных советской литературе, советским писателям. По отношению к одним из них (А. Ахматова, А. Вознесенский, А. Володин, В. Аксенов и некоторые другие) сказывается явное стремление к замалчиванию ошибок и недостатков, по отношению к другим (С. Бабаевский, С. Борзенко, Н. Вирта и некоторые другие) – нарочитое подчеркивание недостатков, нежелание видеть ничего положительного в их творчестве.

27 января. Секретариат правления СП СССР удовлетворяет просьбу Валентина Катаева об освобождении его от обязанностей главного редактора журнала «Юность»[511], объявив ему благодарность за большую работу, проделанную по организации и руководству журналом.

Главным редактором «Юности» утвержден Борис Полевой.

29 января. Обыск в квартире Иосифа Бродского и в квартире его знакомого С. Шульца. Как замечает В. Полухина,

КГБ проявил особый интерес к стихам Бродского. <…> Во время обыска изъяты стихи (и не только его) и дневник. Они послужили материалом для фельетона «Окололитературный трутень» (В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 59–60).

29–31 января. Иосифа Бродского вызывают в Ленинградское управление КГБ в связи с делом А. Уманского и О. Шахматова и два дня держат во внутренней тюрьме КГБ на Шпалерной.

Иосифа выпустили в тот же день, что и меня <…>, – рассказывает С. Шульц. – Но и после того, как его выпустили, за ним продолжали непрерывно следить. Шпики ходили за ним по пятам, нагло, в открытую, и его это нервировало и раздражало (Звезда. 2000. № 5. С. 81)[512].

Январь. Из мордовского лагеря освобожден Леонид Чертков.

Январь – февраль. В квартире Святослава Рихтера выставка произведений Дмитрия Краснопевцева.

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) роман Сергея Залыгина «Тропы Алтая» (окончание – № 3) и статья А. Марьямова «Снаряжение в походе» о романе В. Кочетова «Секретарь обкома».

Статья эта, – 20 января сигнализирует в своей докладной записке по инстанциям Д. А. Поликарпов, – представляет собой не литературно-критический разбор романа, а полное и безоговорочное уничтожение его. С этой целью Марьямов приводит и с очевидным недоброжелательством комментирует не только действительно неудачные места романа, но и допускает явные передержки, пытаясь перечеркнуть и то положительное, что есть в произведении. <…>

Главная цель статьи состоит, однако, не в доказательстве художественной слабости романа, а в том, чтобы предъявить автору обвинения политического характера.

А. Марьямов (а ранее Е. Сурков в статье «Литературной газеты») изображает В. Кочетова чуть ли не сторонником культа личности. <…>

Несомненно, что обвинение адресуется в данном случае не только к главному редактору, но и автору романа. Таким образом, речь идет уже не только о критике романа, а о том, чтобы политически скомпрометировать писателя, избранного XXII съездом в состав Центральной ревизионной комиссии КПСС (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. С. 260).

В «Октябре» (№ 1) рассказ Василия Шукшина «Экзамен». В «Юности»[513] (№ 1) повесть Юлиана Семенова «При исполнении служебных обязанностей». В «Иностранной литературе» (№ 1) статья Б. Рюрикова «Социалистический реализм и его „ниспровергатели“» с резкой критикой повести Абрама Терца и эссе «Что такое социалистический реализм», опубликованного во Франции без подписи. В статье, в частности, сказано:

В прошлом году в Англии и Франции вышел роман «Из советской жизни» под названием «Суд идет». Автор укрылся под псевдонимом Абрама Терца. Даже из сочувственного изложения ясно, что перед нами неуемная антисоветская фальшивка, рассчитанная на не очень взыскательного читателя… Ратующие против социалистического реализма эстетствующие рыцари «холодной войны» – к какой достоверности, к какой правде тянут они?..

Это, – замечает Нина Воронель, дружившая в ту пору с А. Синявским и Ю. Даниэлем, – было в каком-то смысле утешительно – значит, искать-то ищут, но еще не нашли (Н. Воронель. С. 134).

Ненадежное это дело – установление авторства, – говорит Омри Ронен в письме Юрию Щеглову от 22 августа 1986 года. – В <19>60 году я готов был поклясться, что «Суд идет» – это старческий грех Эренбурга, и многие так думали, а было это просто ловкое ему подражание (Звезда. 2017. № 7. С. 99).

Февраль

6–9 февраля. Состоялся IV пленум Оргкомитета Союза работников кинематографии, с докладом на котором выступил Иван Пырьев. В докладной записке заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпова и заведующего сектором кино этого Отдела В. Баскакова отмечено, что, по мнению участников пленума, «в результате преодоления последствий культа личности Сталина открылись самые благоприятные возможности для развития кинематографии, значительно возросло число выпускаемых фильмов, воспитаны новые талантливые кадры работников киноискусства». Вместе с тем, – говорится в записке, —

отдельные ораторы пытались взять под защиту те кинофильмы, которые подвергались принципиальной критике со стороны общественности, и даже ставили под сомнение возможность кого-либо, кроме самих работников киноискусства, правильно оценивать фильмы. В своем выступлении т. Чухрай безоговорочно поддержал кинокартину «Человек идет за солнцем» (производство киностудии «Молдова-фильм»), имеющую серьезные недостатки.

Кинорежиссер т. Ромм М. И. допустил грубый выпад против министра просвещения РСФСР т. Афанасенко за то, что тот на одном из обсуждений покритиковал фильм режиссера Ю. Райзмана «А если это любовь?» «Что же такое фигура Афанасенко, – сказал М. Ромм, – как не прямое последствие культа личности! И почему режиссер обязан слушать суждения этого дикого человека?»

9 февраля. В средних школах СССР отменена допризывная военная подготовка.

Владимир Осипов, Эдуард Кузнецов и Илья Бокштейн по ст. 70, ч. 1 и 72 УК РСФСР приговорены к пяти годам лагерей.

13 февраля. В «Литературной газете» «Слово о Пушкине», произнесенное Александром Твардовским 10 февраля на торжественном вечере в Большом театре Союза ССР.

Главный редактор «Краткой литературной энциклопедии» А. Сурков и заместитель председателя научного совета издательства «Советская энциклопедия» Л. Шаумян сообщают в ЦК КПСС, что

при подготовке статей 1[514] и 2 томов «Краткой литературной энциклопедии» встал вопрос о необходимости пересмотра в свете решений XX и XXII съездов КПСС характеристики некоторых советских писателей и оценки отдельных их произведений. <…>

Так, в статьях об А. Ахматовой и М. Зощенко, отмечая недостатки их творчества, мы считаем нецелесообразным повторять резко отрицательные оценки, содержащиеся в постановлении ЦК. Нам представляется необходимым пересмотреть несправедливую оценку стихов Д. Бедного «Слезай с печки» и его пьесы «Богатыри».

1 марта секретари ЦК КПСС М. Суслов, Ф. Козлов, Л. Ильичев, Б. Пономарев, А. Рудаков согласились с предложением Отдела культуры в статьях об А. Ахматовой и М. Зощенко вообще не упоминать о Постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 467, 508).

22 февраля. Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства отобрал для дальнейшего обсуждения книги стихов Н. Асеева «Лад», П. Бровки «А дни идут…», А. Малышко «Полдень века», Э. Межелайтиса «Человек», эпопею В. Катаева «Волны Черного моря», романы Б. Кербабаева «Небит-Даг», А. Кутатели «Лицом к лицу», Г. Серебряковой «Похищение огня», книгу К. Чуковского «Мастерство Некрасова».

23 февраля. Василий Гроссман обратился к Н. С. Хрущеву с письмом, где, в частности, сказано:

Я много, неотступно думал о катастрофе, произошедшей в моей писательской жизни, о трагической судьбе моей книги.

Я хочу честно поделиться с Вами моими мыслями. Прежде всего, должен сказать следующее: я не пришел к выводу, что в моей книге есть неправда. Я писал в своей книге то, что считал и продолжаю считать правдой, писал лишь то, что продумал, прочувствовал, перестрадал. <…>

Ваш доклад на XXII съезде с новой силой осветил все тяжелое, ошибочное, что происходило в нашей стране в пору сталинского руководства, еще более укрепил меня в сознании того, что книга «Жизнь и судьба» не противоречит той правде, которая была сказана Вами, что правда стала достоянием сегодняшнего дня, а не откладывается на 250 лет.

Тем для меня ужасней, что книга моя насильственно изъята, отнята у меня. Эта книга мне так же дорога, как отцу дороги его честные дети. Отнять у меня книгу это то же, что отнять у отца его детище. <…>

Вот уже год, как я не знаю, цела ли моя книга, хранится ли она, может быть, она уничтожена, сожжена?

Если моя книга ложь, – пусть об этом будет сказано людям, которые хотят ее прочесть. Если моя книга клевета, – пусть будет сказано об этом. Пусть советские люди, советские читатели, для которых я пишу 30 лет, судят, что правда и что ложь в моей книге. <…>

Я хотел и хочу этого суда. <…>

Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенства, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям, и грозят ему тюрьмой, если он станет говорить о своем горе.

Я убежден, что самые суровые и непримиримые прокуроры моей книги должны во многом изменить свою точку зрения на нее, должны признать ошибочными ряд кардинальных обвинений, высказанных ими в адрес моей рукописи год-полтора назад – до XXII съезда партии.

Я прошу Вас вернуть свободу моей книге, я прошу, чтобы о моей рукописи говорили и спорили со мной редакторы, а не сотрудники Комитета государственной безопасности. <…> (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 112–115).

27 февраля. Правление СП СССР обращается в ЦК КПСС с просьбой дать указания

по поводу позиции, которой следует придерживаться в вопросе о возможном выдвижении кандидатуры М. А. Шолохова на соискание Нобелевской премии (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 507).

На закрытом заседании президиума правления Московского отделения Союза писателей РСФСР под председательством Степана Щипачева из Союза писателей исключен Яков Эльсберг. Из дневника Корнея Чуковского от 1 марта:

Эльсберга[515] исключили-таки из Союза за то, что он своими доносами погубил Бабеля, Левидова и хотел погубить Макашина. Но Лесючевский, погубивший Корнилова и Заболоцкого, – сидит на месте (К. Чуковский. Т. 13. С. 320).

10 июня 1963 года секретариат правления СП РСФСР это решение отменил[516].

Журналы в феврале

В «Звезде» (№ 2) «Слово о Пушкине» Анны Ахматовой. В «Новом мире» (№ 2) «Семь пар нечистых» Вениамина Каверина. В «Молодом коммунисте» (№ 2) статья Леонарда Лавлинского «Обнаглевшие нули», посвященная «подпольным лирикам» (В. Буковский, Ю. Галансков, А. Шухт и др.), которые воображают себя «борцами, гонимыми за идею».

Март

5 марта. Корней Чуковский получает сообщение, что Оксфордский университет удостоил его степенью доктора литературы honoris causa.

В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Михаила Ромма «Девять дней одного года». В этот же день фильм выпущен в прокат.

7 марта. Отвечая на запрос в связи с письмом Василия Гроссмана Н. С. Хрущеву от 23 февраля, заместитель председателя КГБ П. И. Ивашутин доложил в ЦК КПСС, что, по агентурным данным и материалам прослушки, Гроссман

в кругу своих родственников и близких знакомых продолжает клеветать на социалистический строй, политику Коммунистической партии и Советского правительства (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 117–118).

13 марта. В Союз писателей СССР принят Анатолий Жигулин.

14 марта. Н. С. Хрущев распоряжается разослать копии письма Василия Гроссмана от 23 февраля, чтобы обсудить его на заседании Президиума ЦК КПСС.

15 марта. Председатель ГБ В. Е. Семичастный докладывает Н. С. Хрущеву, что Василий Гроссман с близкими друзьями по-прежнему

ведет антисоветские разговоры, продолжает приписывать советскому общественному строю черты тоталитаризма, высказывает несогласие с внешней и внутренней политикой КПСС, оскорбительно отзывается о некоторых руководителях Советского государства. <…> (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 119).

Приведя, по агентурным данным, многочисленные примеры такого рода разговоров, Семичастный приходит к выводу:

Комитет госбезопасности считает целесообразным привлечь Гроссмана И. С. к уголовной ответственности (Там же. С. 120).

19 марта. На экраны выходит фильм Юлия Райзмана «А если это любовь?».

22 марта. Рассмотрев вопрос о романе «Жизнь и судьба», Президиум ЦК КПСС выносит решение:

Принять Гроссмана и сказать ему: «Вы апеллируете к нам и готовитесь к борьбе. Ваше произведение за нас или против? Советуем быть осторожным».

М. б. в два этапа: чтобы с ним поговорили его друзья, а потом т. Суслову принять (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 567).

На Международном кинофестивале в Мар-лель-Плата Надежда Румянцева отмечена призом за исполнение роли в фильме Юрия Чулюкина «Девчата».

24 марта. Заместитель председателя КГБ П. И. Ивашутин вновь докладывает М. А. Суслову, что, по агентурным данным, «писатель Гроссман И. С. в семье и среди близких знакомых продолжает утверждать, что в его книге „Жизнь и судьба“ изложена правда, и он будет ее отстаивать» (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 121).

26 марта. В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими». В этот же день фильм выпущен в прокат.

26 марта – 3 апреля. Третий Всесоюзный съезд композиторов. С отчетным докладом выступает Тихон Хренников.

27 марта. Александр Твардовский как член редколлегии «Библиотеки поэта» в письме ее главному редактору Владимиру Орлову напоминает о том, что «поэзия Пастернака сама по себе имеет все права на место в „Библиотеке поэта“» (А. Твардовский. Письма. С. 241).

Главный редактор журнала «Вопросы литературы» Виталий Озеров в письме М. А. Суслову жалуется на то, что издательство «Московский рабочий» напечатало роман Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева» с большими купюрами и что было бы целесообразно заказать статью об этом профессору Николаю Гудзию.

Сотрудник Идеологической комиссии ЦК КПСС А. Романов, которому Суслов поручил разобраться в ситуации, 28 марта доложил:

Изъятия сделаны правильно. <…> Советскому читателю абсолютно чужды эмигрантские рассуждения Бунина о «гибели» России, о «навсегда погибшей России», о «жажде огня…». <…> В исключенных местах содержатся также весьма яркие описания смертей, похорон, суждения о загробной жизни, о никчемности революционной борьбы (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 341).

30 марта. В «Пионерской правде» первая публикация стихов 16-летнего Леонида Губанова.

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) роман Юрия Бондарева «Тишина» (окончание – № 5)[517].

Это, – на выездном заседании секретариата правления СП РСФСР в Ростове-на-Дону говорил в мае главный редактор журнала «Дон» Михаил Соколов, – ремаркизм, чуждое социалистическому реализму чтиво (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 312).

В «Знамени» (№ 3) «Короткое замыкание» Владимира Тендрякова. В «Москве» (№ 3) рассказы Василия Шукшина.

Апрель

4 апреля. В Доме кино открыта выставка художников студии Элия Белютина «Новая реальность».

Через два дня, – вспоминает Нина Молева, – последовало распоряжение горкома партии о ее закрытии. <…> Отчаянное сопротивление главным образом влиятельных кинематографистов спасло положение. Почти спасло. Выставка была сохранена, но – со строго ограниченным доступом. По членским билетам творческих союзов и специальным разрешительным документам. По окончании выставки директор Дома кино был снят с работы. В печати не появилось ни одной заметки (Н. Молева. Баланс столетия. С. 391–392).

4 апреля – 18 мая. В Большом театре вторая (после 11 марта – 10 мая 1958 года) постановка балета Арама Хачатуряна «Спартак». Дирижер А. М. Жюрайтис, балетмейстер Л. В. Якобсон, художники В. Ф. Рындин и В. К. Клементьев. В роли Фригии Майя Плисецкая. Спектакль прошел 15 раз.

6 апреля. В ознаменование первого в мире полета советского человека в космос Указом Президиума Верховного Совета СССР установлен День космонавтики – 12 апреля. В эфир выходит телевизионная передача «На огонек», которая вскоре станет известна под названием «Голубой огонек». В Центральном доме кино премьера и обсуждение первого полнометражного фильма Андрея Тарковского «Иваново детство» по рассказу Владимира Богомолова «Иван».

11 апреля. Из дневника К. Чуковского:

Третьего дня Тв<ардовский> дал мне прочесть рукопись «Один день Ивана Денисовича» – чудесное изображение лагерной жизни при Сталине. Я пришел в восторг и написал краткий отзыв о рукописи (К. Чуковский. Т. 13. С. 325).

19 апреля. В «Литературной газете» стихи Олега Чухонцева и Александра Кушнера.

22 апреля. Ленинской премии удостоены Петрусь Бровка за книгу стихов «А дни идут…», Эдуардас Межелайтис за книгу стихов «Человек», Корней Чуковский (Корнейчуков) за книгу «Мастерство Некрасова»[518], Эмиль Гилельс за концертно-исполнительскую деятельность, Лев Кербель за памятник К. Марксу в Москве[519], Владимир Фаворский за иллюстрации к классическим произведениям русской литературы.

Принято решение о закрытии студии Элия Белютина «Новая реальность», существовавшей официально с 1954 года. Как рассказывает Нина Молева,

коллективные письма художников, протесты ученых, кинематографистов, композиторов результатов не дали. В частном разговоре на Старой площади инструктор Отдела культуры, будущий доктор искусствоведения и мой однокурсник Вадим Полевой бросил: «Апеллируйте к французским властям: это в Париже сейчас проходит персональная выставка вашего Белютина. Там можете и выставляться – только не у нас!» (Н. Молева, Баланс столетия. С. 392).

23 апреля. Из письма Ильи Эренбурга директору Издательства иностранной литературы Е. В. Блинову:

Я решительно возражаю против того, чтобы современную французскую литературу в течение ряда лет представлял посредственный автор, выдвинувшийся среди других только коммерчески-скабрезными подробностями половых взаимоотношений, Морис Дрюон. <…> Он широко известен только благодаря издательству иностранной литературы. Вместе с тем издательство до сих пор не удосужилось ознакомить советских читателей с такими, например, произведениями, как антифашистский роман Камю «Чума», как интереснейшие произведения Сартра и Симоны де Бовуар, как книги писательницы-коммунистки Элен Пармелен, и со многими другими явлениями французской литературной жизни.

Выбор французских книг тем более удивителен, что из американской литературы берутся книги действительно серьезных и значительных писателей, как, например, Колдуэлл, Фолкнер, Стейнбек (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 526–527).

Произведения Сартра будут опубликованы в СССР в 1966, Симоны де Бовуар – в 1968, роман А. Камю «Чума» – в 1969 году.

25 апреля. На первой сессии Верховного Совета СССР шестого созыва по предложению Н. С. Хрущева принято решение о выработке проекта новой Конституции СССР. Образована Конституционная комиссия во главе с Н. С. Хрущевым.

29 апреля. В «Известиях» (московский вечерний выпуск) статья Владимира Ермилова «Необходимость спора», в которой, наряду с привычными обвинениями И. Эренбурга в пропаганде модернистского искусства, впервые высказаны и прямые политические обвинения.

По свидетельству Б. Фрезинского, редактор «Известий» А. И. Аджубей

утверждал впоследствии, что статья Ермилова поступила в газету по личному указанию тогдашнего председателя Президиума Верховного Совета Л. И. Брежнева и потому не могла не быть опубликованной. <…> 1 февраля 1963 года Эренбург ответил на инсинуации письмом в редакцию «Известий». Оно было напечатано пять дней спустя вместе с еще более наглым ответом критика и осуждением писателя «от редакции» под общим заголовком «Не надо замалчивать существо спора». Еще десять дней спустя «Известия», не упомянув об огромной почте в защиту Эренбурга, напечатали несколько писем читателей, его осудивших. Эти публикации открыли всесоюзную антиэренбурговскую кампанию, достигшую пика в марте 1963 года, когда в нее включились Ильичев и Хрущев лично (Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 335–336).

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) четвертая книга «Люди, годы, жизнь» Ильи Эренбурга (окончание – № 6)[520], дебютная статья Ирины Роднянской «О „беллетристике“ и строгом искусстве». В «Знамени» (№ 4) «Тридцать отступлений из поэмы „Треугольная груша“» Андрея Вознесенского. «Это один из самых талантливых наших молодых. Прочти непременно», – советует Лиля Брик своей сестре Эльзе Триоле (Л. Брик – Э. Триоле. С. 368).

Май

1 мая. По предложению Ильи Эренбурга Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами» присуждена Пабло Пикассо.

Пикассо за наградой в Москву не приезжает, и Эренбург передает ему медаль во Франции.

В «Литературной газете» праздничная статья Андрея Вознесенского «Мы – май».

В ней, – комментирует В. Эггелинг, – в эйфорических тонах говорится о мае как о символе нового. Новое, с точки зрения Вознесенского, охватывает столь различных людей и явления, как Маяковский, которого предстоит открыть заново со всем его творчеством, Пикассо, известный до сих благодаря только одной выставке, только что возведенный Кремлевский дворец съездов и скульптура Э. Неизвестного «Космонавт», над которой скульптор <…> тогда еще работал (В. Эггелинг. С. 127).

4 мая

было, – записывает в дневник В. Лакшин, – заседание в ЦК у Ильичева, где хотели мирить Твардовского с Кочетовым. Перед тем еще А. Т. говорил мне, что дело это невозможное, хотя он обычно и исповедует мудрость Савельича, советовавшего Гриневу поцеловать ручку у Пугачева: «Поцелуй, да и плюнь, поцелуй, да и плюнь».

Я так и не понял из его слов, что он говорил на этом заседании. Кажется, произнес довольно большую речь. Кочетов юлил, тщился доказать, какой он благородный: не стал печатать в «Октябре» статью против Твардовского даже после марьямовской рецензии в «Новом мире». Хорош бы он был, если бы напечатал! Ему все кажется, что он и Твардовский – величины сопоставимые.

Ильичев давал оценку всем речам писателей на XXII съезде.

Твардовский, заявил он, правильно говорил о мастерстве. Кочетов обошел эту проблему. Зато вот Твардовский не вполне искренен (может, он что-то другое хотел сказать, но подвернулось именно это слово), когда в полемическом азарте больше говорит о мастерстве и правде, чем о партийности. Твардовский прервал его с места: «Я никогда не бываю неискренним, тем более не позволил бы себе этого с трибуны партсъезда. И даже секретарю ЦК не разрешу усомниться в моей искренности. Требую извиниться». Ильичев пытался сгладить возникшую неловкость (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 57).

9 мая. В московском кинотеатре «Центральный» премьера фильма Андрея Тарковского «Иваново детство» по одноименному рассказу Владимира Богомолова. В этот же день фильм выпущен в прокат.

10 мая. На заседании секции поэзии Ленинградской писательской организации Иосиф Бродский читает поэму «Зофья».

Как вспоминает Константин Кузьминский, еще там Лев Куклин «выскочил с воплем: „Прекратите эти еврейские выклики!..“»[521]. Таким образом, – говорит Михаил Золотоносов, – «антисемитская реакция на Бродского изначально была острой»[522] (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 622).

17 мая. В Московском университете выставка произведений Эрнста Неизвестного и Владимира Янкилевского.

22 мая. В ленинградской газете «Смена» фельетон И. Лисочкина «Йоги у выгребной ямы», где описываются посетители дома Александра Уманского, осужденного за организацию эзотерического кружка на 5 лет лагерей усиленного режима, и есть фраза:

Читывал на сборищах зловещие стихи Иосиф Бродский, «непризнанный гений», здоровый парень, сознательно обрекший себя на тунеядство.

23 мая. В Тейлоровском институте Оксфордского университета Корней Чуковский возведен в степень доктора honoris causa.

Процедура величественная, – записал Чуковский в дневник. – Дело произошло в Taylor Institution, так как то здание, где обычно происходят такие дела, теперь ремонтируется. На меня надели великолепную мантию, по обеим моим сторонам встали bedels (наши педели?) с жезлами, в мантиях, ввели меня в зал, наполненный публикой, – а передо мною на возвышении, к которому вели четыре ступеньки, сидел с каменным, но очень симпатичным лицом Vice Chancellor of Oxford University проф. А. Л. П. Норрингтон. Профессор Ворчестера A. N. Bryan (Brown) прочитал латинскую похвалу, где упомянул „Crocodilius’a“, после чего я поднялся на 4 ступеньки и пожал Vice Chancellor’y руку.

Vice Chancellor посадил меня рядом с собою, после чего я пошел читать лекцию о Некрасове. Читал я легко, непринужденно, почти без подготовки – и к своему удивлению имел громадный успех. Перед этим проф. Obolensky огласил мою краткую биографию. Я читал по-английски отрывки из Swinburn’a и прославил нашу советскую науку, наше литературоведение, назвав имена акад. Алексеева, Макашина, Машинского, Скафтымова, Вл. Орлова, Оксмана, Зильберштейна и многих других русских исследователей литературы (К. Чуковский. Т. 13. С. 330).

25 мая. В Большом театре премьера балета Николая Каретникова «Ванина Ванини» по одноименной повести Стендаля в постановке Натальи Касаткиной и Владимира Василёва.

30 мая. В издательстве «Советский писатель» подписан к печати сборник повестей и рассказов Василия Гроссмана «Старый учитель». В этот же день подписан к печати и 6-й номер журнала «Новый мир» с рассказом Гроссмана «Дорога».

Во Дворце спорта Центрального дома Советской Армии джазовый оркестр под управлением Бенни Гудмана дает первый концерт в рамках своего гастрольного тура. Позже в кафе «Молодежное» проходит джем-сешн музыкантов оркестра и советских джазменов.

На фестивале в Ковентри (Великобритания) премьера «Военного реквиема» Бенджамина Бриттена, в котором сольная партия сопрано была написана специально для Галины Вишневской.

Однако, несмотря на обращения Бриттена и самой Вишневской в директивные органы, несмотря на письменную поддержку министра культуры СССР Фурцевой, участие советской певицы в этом концерте было признано «нецелесообразным» (А. Богданова. Музыка и власть. С. 40–49).

Мое сердце, – вспоминает Вишневская, – разрывалось от стыда за наше великодержавное хамство. Я не могла понять, как же может советское государство отказываться от чести, что великий английский композитор, вдохновленный пением русской певицы, написал для нее партию в своем гениальном сочинении… Ведь это честь не только мне, но и моему народу. Это уже история мировой культуры (Г. Вишневская. С. 321).

31 мая. По донесению заместителя председателя КГБ П. И. Ивашутина М. А. Суслову, КГБ

располагает данными о том, что в связи с приглашением на беседу в ЦК КПСС Гроссман И. С. встретился со своим близким знакомым Липкиным С. И., с которым советовался, о чем с ним будут говорить, и консультировался, как держать себя на предстоящей беседе в ЦК КПСС (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 122).

Весна. Из воспоминаний Зинаиды Пастернак:

К весне 1962 года моя касса растаяла и оказалась я почти на мели. <…> Документы о пенсии пролежали два года в высшей инстанции, и дело не сдвинулось с мертвой точки. Положение было серьезное. Мне посоветовали написать Твардовскому. Одновременно деятели культуры – Чуковский, Эренбург, Иванов, Шостакович и некоторые другие обратились с письмом к Хрущеву, прося оказать помощь вдове Пастернака. На этот раз это помогло. По указанию сверху Союз писателей выдал мне временную ссуду в размере трех тысяч рублей новыми деньгами, а Большая серия «Библиотеки поэта» приняла к изданию в 1963 году расширенный однотомник Бориных стихов. Кроме того, Гослитиздат должен издать том старой прозы и статей, а «Искусство» намеревается переиздать некоторые переводы из Шекспира[523] (Б. Пастернак. Второе рождение. С. 470).

В Театре эстрады спектакль-феерия «Пришедший в завтра». Режиссер-постановщик Иоаким Шароев. В роли Маяковского Роман Филиппов.

Ее <премьеры> продолжением, – вспоминает режиссер, – стал поэтический диспут, возникший в фойе театра, у бюста Маяковского. А около полуночи все решили идти к памятнику поэта на площадь его имени. Большая толпа – и исполнители, и молодые поэты, и зрители – с цветами отправились в центр Москвы к Маяковскому. Там до утра читали стихи, пели песни. Удивительная то была ночь – на всю жизнь одна! (И. Шароев).

До июня. Галина Уланова, Наталья Сац, Дмитрий Шостакович, Вано Мурадели, Вадим Рындин обращаются к Н. С. Хрущеву с письмом, где сказано:

Мы горячо вдохновлены идеей создания Детского музыкального театра и филармонии школьника при ней. Музыка – могучий помощник партии в деле коммунистического воспитания. <…>

Мы горячо просим Вас, Никита Сергеевич, поддержать это дело, которое вполне можно начать и со скромными затратами в небольшом помещении (цит. по: А. Богданова. С. 182).

Музыкальный детский театр под руководством Натальи Сац будет организован в 1965 году.

Журналы в мае

В «Знамени» (№ 5) рассказ Эммануила Казакевича «Приезд отца в гости к сыну». Первоначально этот рассказ был сдан в «Новый мир». Однако, – 28 февраля 1960 года рассказывает Казакевич в письме к дочери, —

Дементьев испугался чего-то и послал рукопись Твардовскому в Барвиху. Твардовский тоже испугался, звонил мне оттуда, завтра мы увидимся. Они испугались конца, где старичок, казавшийся просто темным и глупым, оказывается темным и подлым. «Жестоко, слишком жестоко», – твердил горестно Дементьев. Конечно, разрушена деревенская идиллия, столь милая его сердцу (и сердцу Ал-ра Триф.); не все, что старое, хорошее; не всякая старина – благо. Напротив, старое часто отвратительно. Умиление Ивана стариком, его приверженностью старине сродни умилению наших квасных патриотов; его разочарование больно задевает их. Выходит, я написал не такой уж простой рассказ, как мне это казалось. А может, он и прост, да редактора запутаны и запуганы (Э. Казакевич. Слушая время. С. 476).

В «Октябре» (№ 5) рассказы Василия Шукшина.

Июнь

1 июня. В Москву прибывают Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар.

В Литмузее на улице Димитрова вечер к 70-летию Константина Паустовского.

Старинный особняк переполнен, – преимущественно молодежь, – записывает в дневник Всеволод Иванов. – На улице, у входа толпа; толпа и во дворе. Двери крепко заперты: администрация перепугалась – «никогда такого не было <…>». <…> Сидят на полу, стоят, сидят на окнах, выбили раму; во время чтения не раз звенят стекла, просят вынести микрофон на улицу. <…> Публику возбуждает оппозиция, жажда перемен, хотя бы тонюсенькая, в паутинку, щелка свободы. А потом – скука! (Вс. Иванов. С. 419–420).

1–3 июня. В Новочеркасске Ростовской области массовые демонстрации, митинги и забастовки рабочих, а также членов их семей.

Как рассказывает П. П. Сиуда, приговоренный за участие в этих событиях к 12 годам в колонии усиленного режима, причиной волнений явилось то, что «с января 1962 года на Новочеркасском электровозостроительном заводе в очередной раз снижали расценки до 30–35 процентов. Последним понизили расценки рабочим сталелитейного цеха. Это уже было в мае. А утром 1 июня по Центральному радио было объявлено о повышении цен на мясо и масло. Но не только повышение цен привело к забастовке. На заводе не решалась жилищная проблема, а плата за частные квартиры составляла в ту пору от 35 до 50 рублей в месяц, то есть 20–30 процентов месячной зарплаты рабочего… В магазинах практически не было мясных продуктов, а на рынке все стоило очень дорого. <…> 1‐го числа по дороге на работу люди возмущались повышением цен. В стальцехе рабочие собирались кучками. В цех пришел директор завода Курочкин и сказал рабочим, что, конечно, всех возмутило: «Не хватает денег на мясо и колбасу – ешьте пирожки с ливером». Эти слова и стали той искрой, которая привела к трагедии. Рабочие включили заводской гудок. К заводу стали стекаться рабочие из 2-й и 3-й смен. Началась забастовка… Появились плакаты: «Дайте мясо, масло», «Нам нужны квартиры». <…>

Уже поздно вечером рабочие сорвали с фасада заводоуправления портрет Хрущева. Его же портреты изъяли изо всех кабинетов, свалили в кучу и сожгли на площади…».

По воспоминаниям генерал-лейтенанта танковых войск М. К. Шапошникова, бывшего в то время первым заместителем командующего Северо-Кавказским военным округом, 2 июня «около одиннадцати часов распахнулись заводские ворота, и толпа в семь-восемь тысяч человек с красными знаменами направилась в сторону Новочеркасска. <…> По рации я доложил генералу Плиеву о том, что рабочие идут к центру города. «Задержать, не допускать!» – услышал голос Плиева. «У меня не хватит сил, чтобы задержать семь-восемь тысяч человек», – ответил я. «Я высылаю в ваше распоряжение танки. Атакуйте!» – последовала команда Плиева. Я ответил: «Товарищ командующий, я не вижу перед собой такого противника, которого следовало бы атаковать нашими танками». Плиев раздраженно бросил микрофон. Предчувствуя недоброе, я попытался на своем «газике» перегнать колонну. Навстречу мне попался генерал Пароваткин, которого я посылал раньше за устными указаниями Плиева. «Командующий приказал применить оружие», – сказал он мне. «Не может быть!» – воскликнул я. Тогда Пароваткин протянул мне блокнот, развернул его, и я увидел: «Применить оружие». Мы с Пароваткиным быстро вскочили в «газик», чтобы успеть обогнать толпу и не допустить кровавой акции. Но не доехав метров четыреста до площади перед горкомом партии, услышали массированный огонь из автоматов».

При подавлении беспорядков, санкционированном находившимися в то время в Новочеркасске членами Президиума ЦК КПСС Ф. Р. Козловым и А. И. Микояном, было убито 24 человека, из них один школьник, 30 было ранено. За участие в новочеркасских событиях были осуждены 105 человек, семеро из них (в том числе и одна женщина), были приговорены к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение (Литературная газета, 21 июня 1989 года).

2–21 июня. По инициативе студии «Новая реальность» Элия Белютина 250 художников на пароходе «Мечников» проплыли по Волге от Мышкина, Плеса и Волгограда и через Казань и Кострому вернулись обратно в Москву. По словам участницы путешествия художницы Тамары Тер-Гевондян,

мы поняли, наконец, что мы свободные люди и что наше достоинство – творить ту правду, которая возникает внутри нас и которая – мы не сомневались – так нужна нашим современникам.

4 июня. В Новочеркасске собрание городского партийного актива, на котором с участием членов Президиума ЦК КПСС Ф. Р. Козлова, А. И. Микояна, Д. С. Полянского, секретаря ЦК ВЛКСМ С. Н. Павлова рассмотрен вопрос «О фактах беспорядков и нарушений нормальной жизни города и задачах городской партийной организации по мобилизации трудящихся города на успешное выполнение планов коммунистического строительства». Доклад сделал Ф. Р. Козлов (текст доклада в протоколе собрания отсутствует). Из протокола:

Вьюненко, секретарь цеховой партийной организации электродного завода: «Мы никогда так хорошо не жили, в таких условиях, как сейчас. Позорное явление – это типичные хулиганские выпады, и очень жаль, что эти оголтелые хулиганы воздействовали на молодых рабочих… Рабочие электродного завода требуют к таким лицам – я не знаю их фамилии, такие меры – выслать в тунеядский край, чтобы они работали». (Смех в зале.)

Оводов, профессор инженерно-мелиоративного института: «Я выражу такое пожелание, чтобы те операции, о которых говорил Фрол Романович Козлов в своем докладе по отношению к провокаторам, были бы выполнены в возможно быстрейший срок». (Аплодисменты.)

Ядринцев, член бригады коммунистического труда завода синтетических продуктов: «Позорная кучка бунтовщиков электровозостроительного завода…».

Предложение с мест: «Партийным организациям города усилить шефскую работу с частями подразделений Советской Армии, находящимися в гарнизоне, ибо часть товарищей не совсем правильно поняла поведение армейских подразделений». Козлов: «Это записать постановлением». Председательствующий: «Разрешите собрание городского партийного актива считать закрытым». (Бурные аплодисменты.) Тов. Козлов: «Желаю вам успехов, товарищи!» (Бурные аплодисменты.) (Литературная газета, 21 июня 1989 года).

На экраны выходит первый выпуск Всесоюзного сатирического киножурнала «Фитиль» под редакцией Сергея Михалкова.

Выпущен фильм Михаила Калика «Человек идет за солнцем».

5 июня. В «Литературной газете» статья Георгия Радова «Напутствие рублю» – приветственный отклик на повышение розничных цен на продукты животноводства.

6 июня. I творческое объединение киностудии «Мосфильм» расторгает договор с Анатолием Гладилиным на написание сценария «Сильные остаются», в основу которого положена его повесть «Песни золотого прииска» (Н. Рязанцева. С. 260–261).

Из письма Виктора Сосноры Александру Дымшицу:

Я давно мечтал написать о Ленине и сейчас, наконец, набросал две баллады – о перегримированном Ильиче и о маленьком, забытом паровозике на Финском вокзале, на котором он перебирался в Россию (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 212).

7 июня. Секретариат правления СП СССР утвердил Владимира Лакшина членом редколлегии журнала «Новый мир» по разделу критики.

9 июня. Главный редактор книжной серии «Библиотека поэта» Владимир Орлов обращается к Андрею Синявскому с письмом, где сказано:

По решению Секретариата Союза писателей СССР, «Библиотека поэта» приступает к подготовке собрания стихотворений и поэм Б. Л. Пастернака в составе своей Большой серии.

Прошу Вас взять на себя написание вступительной статьи к этой книге. Характер и проблематика статьи Вам, конечно, ясны, а об объеме ее и о сроках представления мы спишемся после того, как я получу от Вас принципиальное согласие.

Во всяком случае, мы предоставим Вам для работы достаточно времени (примерно до конца текущего года) (НЛО, № 71, 2005).

11 сентября 1963 года Синявский получает официальный отзыв Орлова, где сказано,

что при всех своих достоинствах статья А. Синявского в настоящем своем виде не может быть признана готовой для опубликования в «Б-ке поэта». Потому что в статье (очевидно, намеренно) обойдены все острые углы, связанные с именем Пастернака. <…>

Да, «Б-ка поэта» издает Пастернака и тем самым утверждает его в правах участника советского литературного движения. Но можем ли мы обойти при этом вопрос о сложной, трудной судьбе этого большого поэта? Можем ли стыдливо умолчать о том, что на протяжении своей долгой литературной жизни Пастернак не только искал (и подчас находил) пути, сближавшие его с основной, главной линией развития советской поэзии, но также и пытался противопоставить свою литературную позицию общему фронту нашей литературы. Ведь это же факт, который не обойдешь, – тем более, что драматические обстоятельства, связанные с общеизвестной грубой политической ошибкой, допущенной Пастернаком под конец, получили всенародную огласку, и мы просто не имеем права умалчивать об этом.

Автору предложено

внести в статью очень спокойную, строго объективную характеристику Пастернака как большого поэта, искренне стремившегося активно участвовать в деле советской литературы (и внесшего в нее свой немалый вклад, но впадавшего в глубокие заблуждения и допускавшего серьезные ошибки. И дать совершенно четкую идейно-политическую оценку этих ошибок) (Там же).

В ответном письме Синявский сказал о

неприемлемости для меня новых предложений редакции, идущих вразрез с моим пониманием творчества Пастернака. Я допускаю, что редакция что-то снимет в моей статье и предложит изменить какие-то формулировки. Но писать о политических и философских ошибках Пастернака я не считаю правильным и для себя возможным (Там же).

Мучительные переговоры между Синявским, отказывавшимся портить свою статью, и редакцией «Библиотеки поэта», стремившейся ценою разумных, с ее точки зрения, компромиссов выпустить книгу поскорее, равно как и столь же мучительное решение вопроса о том, какие «стихи из романа» включать в состав однотомника, длились почти два года, так что подписание к печати состоялось только 25 мая 1965 года.

16 июня – 7 октября. На XXXI биеналле современного искусства в Венеции демонстрируются работы молодых художников «сурового стиля» (триптих Гелия Коржева «Коммунисты», «Строители Братска» Виктора Попкова, «Портрет композитора Кара Караева» Таира Салахова).

23 июня. На заседание редколлегии «Нового мира» принято решение о публикации повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

24 июня. «Хрустальный глобус» XIII Международного кинофестиваля в Карловых Варах присужден фильму Михаила Ромма «9 дней одного года».

25 июня. В театре «Современник» премьера спектакля «Старшая сестра» по пьесе Александра Володина. Постановка Бориса Львова-Анохина, сценография Бориса Мессерера.

Июнь. В Москве в условиях абсолютной секретности переговоры Р. Кастро с Н. С. Хрущевым и маршалами Советского Союза Р. Я. Малиновским и С. С. Бирюзовым. Выработано соглашение о размещении на Кубе советских ракет. В соглашении, в частности, указано, что сами ракеты и их обслуживание будут полностью находиться в ведении советского военного командования.

Как рассказывает А. И. Алексеев,

соглашение, которое должны были подписать Н. С. Хрущев и Ф. Кастро, было парафировано Р. Я. Малиновским и Р. Кастро. <…> В конце того же месяца в Москву с исправленным экземпляром соглашения вылетел Эрнесто Че Гевара. Однако из‐за обострившейся обстановки документ так и не успели подписать на высшем уровне. Поскольку переписки между Москвой и Гаваной на сей счет не было, никаких бумаг в архивах не осталось (Никита Сергеевич Хрущев. С. 71).

Журналы в июне

В «Юности» (№ 6) стихи Булата Окуджавы и Роберта Рождественского. В «Новом мире» (№ 6) рассказ Василия Гроссмана «Дорога».

Июль

3 июля. Из дневника Александра Твардовского: «Сегодня иду с солженицынской вещью к В. С. Лебедеву и одновременно к Черноуцану. Дай бог, дай бог» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 92).

От помощника Хрущева по культуре Владимира Семеновича Лебедева, – комментирует эту запись Людмила Сараскина, – зависело весьма много – выбор момента разговора с патроном, правильные, солидные рекомендации, убежденность самого Лебедева. Важно было обработать и зам. зав. отделом культуры ЦК Игоря Сергеевича Черноуцана. Встречаться с ними на Старую площадь Твардовский шел после многочисленных телефонных переговоров, во всеоружии отзывов и рецензий (Л. Сараскина. С. 488).

И действительно, к этому моменту публикацию повести «Один день Ивана Денисовича» в журнале письменно поддержали К. Чуковский[524], С. Маршак,[525] М. Лифшиц[526] и предположительно К. Симонов[527] и К. Паустовский[528].

«К. Федин[529] и И. Эренбург[530] от письменных отзывов воздержались» (Н. Решетовская. С. 61).

7 июля. В «Литературной газете» статья С. С. Смирнова «Странная судьба одного таланта» – об Илье Глазунове, художнике, которого уже хорошо знают на Западе[531], но он почти неизвестен в Советском Союзе:

Все, что я и мои друзья видели в студии Глазунова, говорит о нем как о художнике-реалисте, который прочно связан с русским национальным искусством и его традициями, которому органически чужд и противен абстракционизм.

Между тем, – недоумевает автор статьи, – Глазунов до сих пор не принят в члены Союза художников, у него нет ни выставок, ни своей творческой мастерской.

9 июля. Как записано в дневнике Александра Твардовского, В. С. Лебедев, прочитав повесть Солженицына, «по телефону <…> высказал какую-то глубокую растерянность: „талант баснословный“, но „советская власть без коммунистов“ (?!)» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 96).

10 июля. В докладной записке, направленной в ЦК КПСС, председатель КГБ В. Е. Семичастный сигнализирует, что в ряде произведений

под флагом разоблачения культа личности и его вредных последствий в иносказательной форме, а иногда и с антисоветских позиций критикуется советский общественный и государственный строй.

Так,

писатель Бондарев в повести «Тишина» (журнал «Новый мир», №№ 3, 4, 5, 1962 год) с ненавистью описывает образы чекистов, представляет их читателю тупыми, грязными и невежественными, произвольно распоряжающимися судьбами людей. Писатель Бакланов в повести «Мертвые сраму не имут» (Советский писатель, 1962) создает образ чекиста как дилетанта и самонадеянного, глупого человека (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 313).

14 июля. В видах беседы, назначенной на 23 июля, председатель КГБ В. Е. Семичастный на основании агентурных данных докладывает М. А. Суслову о «материалах, характеризующих настроения писателя Гроссмана И. С.». Общий вывод: Гроссман по-прежнему утверждает, что советская государственная система давно стала «антисемитской, мещанской, до конца реакционной, ничтожной» (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 124–125).

16 июля. Фильм Юлия Карасика «Дикая собака Динго» получил главный приз «Лев святого Марка» Международного фестиваля детских фильмов в Венеции и премию «Золотая ветвь» Национального фонда фильмов для юношества. Премией «Серебряный лев св. Марка» за лучшую короткометражку отмечена картина «Мальчик и голубь».

Из записных книжек Анны Ахматовой:

Приходил швед <Э. Местертон>. Поразил меня неугасающим интересом к поэме и тем, что он нашел там Пик<овую> Даму. Прощаясь, сказал: «Вам скажет сын Пановой…» Через два дня у Гитовичей появился сын Пановой (28 лет. Бор<ис> Бор<исович Вахтин> – китаист. Я пришла туда ужинать <…> Выпили за меня, и гость сказал: «Эрик Местертон просил вам передать, что вы выставлены в этом году на Нобелевскую премию» (цит. по: В. Черных. С. 582).

Ср. с дневниковой записью Александра Крона от 24 августа: «Каверин говорит, что Анна Андреевна выставлена на Нобелевскую премию» (Там же. С. 584).

19 июля. Иосиф Бродский получил от отдела милиции Дзержинского райисполкома уведомление о необходимости трудоустройства.

23 июля. М. А. Суслов встретился с Василием Гроссманом. Записав «по памяти» этот разговор, Гроссман выделил главное:

Ваш роман опубликован быть не может. Вы пишете, что книга ваша написана искренно. Но искренность – не единственное условие для создания современного художественного произведения.

Ваш роман – книга политическая. Вы не правы, когда пишете, что роман ваш – произведение только художественное. Ваш роман враждебен советскому народу, его публикация принесет вред не только советскому народу и государству, но и всем, кто борется за коммунизм за пределами Советского Союза, всем прогрессивным трудящимся и в капиталистических странах, всем, кто борется за мир. <…>

В ответ на вопрос Гроссмана Суслов сказал:

Я не читал вашей книги, но я внимательно прочел многочисленные рецензии, отзывы, в которых немало цитат из вашего романа. Вот видите, сколько выписок я сделал из этих рецензий и цитат. <…>

На вопрос о судьбе рукописи Суслов ответил:

Нет, она не уничтожена. Пусть лежит. Судьбу ее мы не изменим.

Не следует преуменьшать и недооценивать тот вред, который принесла бы ее публикация.

Зачем же нам к атомным бомбам, которые готовят против нас наши враги, добавлять и вашу книгу? Ее публикация поможет нашим врагам. <…>

Для всех, читавших вашу книгу, для всех, знакомых с отзывами о ней, совершенно бесспорно, что вред от книги «Жизнь и судьба» был бы несравнимо опасней, чем вред от книги «Доктор Живаго» <…>

Я высоко ценю «Кольчугина», «Народ бессмертен», «За правое дело», других ваших книг я не читал.

Я призываю вас вернуться на те позиции, на которых вы стояли, когда писали эти книги.

Если вы теперь не отреклись от прежде написанных вами книг, то, может быть, следует их переиздать, – например, «За правое дело» <…>

Желаю вам всего хорошего (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 127–128).

В редакции «Нового мира» обсуждение повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Как записывает в дневник Владимир Лакшин,

в ходе разговора Твардовский неосторожно упомянул о красном карандаше, который в последнюю минуту может то либо другое вычеркнуть из повести. Солженицын встревожился и попросил объяснить, что это значит. Может ли редакция или цензура убрать что-то, не показав ему текста? «Мне цельность этой вещи дороже ее напечатания», – сказал он (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 67).

24 июля. В «Литературной газете» стихи Игоря Волгина с предисловием Павла Антокольского.

25 июля. Председатель КГБ В. Е. Семичастный направляет М. А. Суслову записку: «Докладываю Вам о реагировании писателя Гроссмана И. С. на Вашу беседу с ним 23 июля с. г.». Согласно этому донесению, Гроссман

подробно рассказал жене о содержании состоявшейся беседы. <…> На мое письмо отвечено отказом. Книга напечатана не будет и возвращена не будет. <…> Меня похоронили на моей вершине. Это сделано, видимо, решением президиума Центрального Комитета. Перерешать это нельзя. Значит, изменить мою судьбу может только государственный переворот, потому что другого способа уже нет. Писать больше некому, апеллировать не к кому. Все решено. В общем, они правы со своей точки зрения.

Далее сказано:

Беседу с Вами Гроссман отпечатал на пишущей машинке и ознакомил с содержанием этого документа своих близких друзей, которые собрались у него на квартире 24 июля по случаю дня рождения жены (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 124–125).

Этим же днем датирована докладная записка Семичастного в ЦК КПСС, где сообщается, что за первое полугодие 1962 года на территории СССР было распространено антисоветских листовок больше в два раза, чем за тот же период 1961 года. По сравнению с 1961 годом, когда за весь год было выявлено 47 групп с 186 участниками, в первом полугодии 1962 года было вскрыто 60 локальных антисоветских групп с 215 участниками, преимущественно из числа молодежи.

Июль. В Москве распространяются машинописные копии повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

У нас с Сережей Чудаковым, – рассказывает Александр Гинзбург, – был такой приятель, который ныне идеолог русского национализма, Вадим Валерьянович Кожинов, зять Ермилова. <…> Я ему позвонил, а он говорит: «Приходи срочно!» Я прихожу. Он сует мне пачку бумаги и говорит: «Прочти и немедленно верни!» Это был «Один день Ивана Денисовича». Это был не ноябрь, это был июль 1962 года (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 143).

Журналы в июле

В «Неве» (№ 7) «Крик» Константина Воробьева. В «Знамени» (№ 7) «Через кладбище» Павла Нилина. В «Юности» (№ 7) стихи Игоря Волгина. В «Вопросах литературы» (№ 4) статья Сергея Бочарова, Вадима Кожинова и Петра Палиевского «Человек за бортом (О книге В. Турбина „Товарищ время и товарищ искусство“)». 2 июля 1962 года М. М. Бахтин написал В. В. Кожинову:

Я с наслаждением прочитал Вашу тройственную статью о книге Турбина. Статья очень умная и очень нужная: весьма многие увлекаются книгой Турбина (у нас, например, преподаватели, студенты, актеры), но не умеют отделить в ней пшеницы от плевел. Но статья имеет, конечно, и более широкое теоретическое значение (Из переписки М. М. Бахтина и В. В. Кожинова (1961–1966) / Публикация и комментарии Н. А. Панькова // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2000. № 3–4. С. 200).

В «Москве» (№ 7) статья Николая Тихонова «Человек беспокойного таланта» – чрезвычайно благожелательный отзыв о творчестве Ильи Глазунова. В «Новом мире» (№ 7) повесть Чингиза Айтматова «Первый учитель», рассказ И. Грековой «За проходной», рассказы Василия Аксенова «На полпути к Луне» и «Папа, сложи», стихи Евгения Евтушенко и Александра Яшина, статья Инны Соловьевой «Проблемы и проза (заметки о творчестве В. Тендрякова).

Вот ставшее мгновенно известным, хотя написанное еще в 1959 году, стихотворение Евтушенко «Давайте, мальчики!»:

Я был жесток.

Я резко обличал,

о собственных ошибках не печалясь.

Казалось мне —

людей я обучал,

как надо жить,

и люди обучались.

Но —

стал прощать…

Тревожная примета!

И мне уже на выступленье где-то

сказала чудненький очкарик-лаборантка,

что я смотрю на вещи либерально.

Приходят мальчики,

надменные и властные.

Они сжимают кулачонки влажные

и, задыхаясь от смертельной сладости,

отважно обличают

мои слабости.

Давайте, мальчики!

Давайте!

Будьте стойкими!

Я просто старше вас в познании своем.

Переставая быть к другим жестокими,

быть молодыми мы перестаем.

Я понимаю,

что умнее —

со стыдливостью.

Вы неразумнее, но это не беда,

ведь даже и в своей несправедливости

вы тоже справедливы иногда.

Давайте, мальчики!

Но знайте, —

старше станете.

и, зарекаясь ошибаться впредь,

от собственной жестокости устанете

и потихоньку будете добреть.

Другие мальчики,

надменные и властные,

придут,

сжимая кулачонки влажные,

и, задыхаясь

от смертельной сладости,

обрушатся они

на ваши слабости.

Вы будете —

предсказываю —

мучиться,

порою даже огрызаться зло,

но все-таки

в себе найдите мужество,

чтобы сказать,

как вам ни тяжело:

«Давайте, мальчики!»

Тогда же в спор с Евтушенко вступил пространным стихотворением «Нет, мальчики!» Николай Грибачев:

Порой мальчишки бродят на Руси,

Расхристанные, – господи, спаси! —

С одной наивной страстью – жаждой славы,

Скандальной, мимолетной – хоть какой. <…>

Теперь

они

в свою вступают силу.

Но, на тщеславье разменяв талант,

Уже порою смотрят на Россию

Как бы слегка на заграничный лад.

И хоть борьба кипит на всех широтах

И гром лавины в мире не затих,

Черт знает что малюют на полотнах,

Черт знает что натаскивают в стих

И, по зелености еще не зная,

Какая в этом пошлость и тоска,

Подносят нам свои иноизданья,

Как на вершину славы пропуска.

Ну что ж, мы снисходительны ко блажи

И много всяких видели дорог,

Но, мальчики,

кому ж вы души ваши,

Кому сердца вы отдали в залог?

Нога скользить, язык болтать свободен,

Но есть тот страшный миг на рубеже,

Где сделал шаг – и ты уже безроден,

И не под красным знаменем уже <…>

Нет, мальчики,

мы вас не с тем растили,

От изнуренья падая почти,

Чтоб вас украли,

увели,

растлили

Безродные дельцы и ловкачи,

Не с тем вставали в орудийном рыке

И шли на стройки, ватники надев,

Чтоб стали вы

паяцами на рынке

И гитаристами для томных дев.

<…>

Чтоб вас теченьем книзу не сносило,

Чтоб вас могла любить и понимать

Она сама —

Советская Россия,

Святая ваша Родина и мать!

Финальную точку в этом споре поставили Роберт Рождественский, прочитавший свое стихотворение «Да, мальчики!» на кремлевской встрече 8 марта 1963 года, и Н. С. Хрущев, приведший молодому поэту «в пример поэта-солдата, у которого меткий глаз и который точно, без промаха бьет по идейным врагам, поэта-коммуниста Н. Грибачева».

Август

4 августа. В «Литературной газете» статья Николая Асеева «Как быть с Вознесенским?»:

Вот подымаются разговорчики о том, что культура стиха, выношенная Маяковским, не имеет продолжения. Неправда <…> А вот Вознесенский, да и не только он один, а и Евтушенко, и Соснора, и Ахмадулина, показывают, что культура Маяковского сильнее в своих продолжателях, чем у подражателей любого течения русского стиха[532].

«Мне кажется, что он сколачивает второй ЛЕФ…» – 8 августа в разговоре с Г. Глёкиным прокомментировала эту статью А. Ахматова (Г. Глёкин. С. 190).

6 августа. Александр Твардовский передает Н. С. Хрущеву через его помощника В. С. Лебедева рукопись Александра Солженицына со своим сопроводительным письмом.

Дорогой Никита Сергеевич!

Я не счел бы возможным посягать на Ваше время по частному литературному делу, если бы не этот поистине исключительный случай.

Речь идет о поразительно талантливой повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Имя этого автора до сих пор никому не было известно, но завтра может стать одним из замечательных имен нашей литературы.

Это не только мое глубокое убеждение. К единодушной высокой оценке этой редкой литературной находки моими соредакторами по «Новому миру», в том числе К. А. Фединым, присоединяются и голоса других видных писателей и критиков, имевших возможность ознакомиться с нею в рукописи.

Но в силу необычности жизненного материала, освещаемого в повести, я испытываю настоятельную потребность в Вашем совете и одобрении.

Одним словом, дорогой Никита Сергеевич, если Вы найдете возможным уделить внимание этой рукописи, я буду счастлив, как если бы речь шла о моем собственном произведении.

И хочу надеяться, что, обращаясь с этой просьбой, я не злоупотребляю Вашим дорогим для меня добрым отношением (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 531).

7 августа. ЦК КПСС поручил Госкомитету по радиовещанию и телевидению применять порядок выборочного глушения клеветнических материалов по отношению к радиопрограммам «Голоса Америки», «Би-би-си» и «Немецкой волны из Кельна».

17 августа. Подписана в печать книга Михаила Булгакова «Пьесы» (М.: Искусство).

18 августа. Киностудия имени М. Горького в Центральном лектории Политехнического музея проводит первый из серии вечеров поэзии[533], во время которого проходит съемка одного из ключевых эпизодов фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича». Свои стихи читают Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский[534], Булат Окуджава[535], Михаил Светлов, Борис Слуцкий, Григорий Поженян и др.

А началось с того, – рассказывает Марлен Хуциев, – что я увидел афишу Политехнического музея, на которой был заявлен диспут о молодежи. Я впервые попал в эту аудиторию и понял, где надо снимать[536]. Тут же сочинил историю, решил установить телевизионные камеры в зале, создать иллюзию, что идет съемка передачи. А помогла нам тогдашний министр культуры Фурцева. Когда первый вариант фильма был принят, она сказала, что у нас очень сильная сцена первомайской демонстрации, но во второй части не хватает такого же эмоционального акцента (цит. по: В. Кулаков. «Выпустили свет на свежий воздух». Поэзия оттепели // Оттепель. С. 147).

Как вспоминает Лев Шилов,

главным действующим лицом на сцене стал прирожденный эстрадник Евгений Евтушенко. Ему адресовалось большинство записок, он имел и наибольший успех. <…>

А тогдашние съемки Марлена Хуциева в Политехе сегодня стали главным символом, знаком, маркой всех 60‐х: фильмы, передачи, статьи, воспоминания о том времени в большинстве своем сопровождаются фрагментами или кадрами из «Заставы Ильича» (Л. Шилов. С. 41).

23 августа. В «Литературной газете» подборка стихов Булата Окуджавы.

Начальник Главлита П. К. Романов направляет в ЦК КПСС докладную записку с ходатайством о запрещении запланированной в 9-м номере «Нового мира» публикации очерка В. Каверина «Белые пятна» как противоречащего оценке М. Зощенко в постановлении «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», и подборки стихов М. Цветаевой, которую, по словам П. Романова, редакция преподносит как «творчество большого и своеобразного поэта», тогда как они «не могут способствовать идейному воспитанию советского человека» (Вопросы литературы. 1994. № 2). Эти публикации появились соответственно лишь в 3‐м и 9‐м номерах журнала за 1965 год.

Валерий Тарсис помещен в Клиническую психиатрическую больницу имени Кащенко (139‐е отделение, палата № 7), где он пробудет до марта 1963 года.

25 августа. Бюро ЦК КПСС по РСФСР принимает постановление, где, в частности, сказано, что «религиозные обычаи и традиции следует вытеснять новыми праздниками и ритуалами для удовлетворения эстетических и эмоциональных потребностей верующих».

26 августа – 8 сентября. «Золотой лев Святого Марка» – Гран-при XXIII Венецианского кинофестиваля присужден фильмам «Иваново детство» А. Тарковского и «Семейная хроника» В. Дзурлини.

28 августа. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Сегодня я встретил Катаева. Излагая мне свою теорию, очень близкую к истине, что в Переделкине и Тихонов, и Федин, и Леонов загубили свои дарования, он привел в пример Евтушенко – «я ему сказал: Женя, перестаньте писать стихи, радующие нашу интеллигенцию. На этом пути вы погибнете. Пишите то, чего от вас требует высшее руководство» (К. Чуковский. Т. 13. С. 350).

29 августа. В Москву по приглашению Н. С. Хрущева приехал Роберт Фрост[537].

Мировые и советские СМИ, – как рассказывает И. Фаликов, – обошел фотоснимок: американского патриарха подпирают с боков Твардовский и Евтушенко. Встреча на вокзале. Символизм по-советски: единение поколений (И. Фаликов. Евтушенко. С. 185)[538].

Журналы в августе

В «Знамени» (№ 8) роман «Иду на грозу» Даниила Гранина (окончание – № 10).

Это, – 8 апреля 1964 года записывает в дневнике Александр Яшин, – инженерное сооружение, а не архитектурное, труд без искусства. И сократить надо было на 2/3, не меньше. И к людям, человеческим характерам, психологически надо быть более пристрастным (А. Яшин – http://www.voskres.ru/literature/raritet/yashin.htm#_ftn8).

В «Звезде» (№ 8) «На практике» Андрея Битова. В «Юности» (№ 8) «До свидания, мальчики!» Бориса Балтера (окончание – № 9). В «Театре» (№ 8) драматическая хроника Леонида Зорина «Друзья и годы».

Сентябрь

1 сентября. В «Литературной газете» статья Е. Книпович «Входящие в жизнь» – восторженный отзыв о повестях Г. Владимова «Большая руда» и В. Войновича «Мы здесь живем».

4 сентября. В «Литературной газете» статья Ст. Лесневского «Не зря слова поэтов осеняют…» – восторженный отзыв о книге стихов Б. Ахмадулиной «Струна».

По просьбе Роберта Фроста была организована его встреча с Анной Ахматовой. И вот как, по воспоминаниям Льва Копелева, она о ней рассказывала:

– Не у меня же в будке его принимать. Потемкинскую деревню заменила дача академика Алексеева. Не знаю уж, где достали такую скатерть, хрусталь. Меня причесали парадно, нарядили, все мои старались. Потом приехал за мной красавец Рив, молодой американский славист. Привез меня заблаговременно. Там уже все волнуются, суетятся. И я жду, какое это диво прибудет – национальный поэт. И вот приходит старичок. Американский дедушка, но уже такой, знаете, когда дедушка постепенно становится бабушкой. Краснолицый, седенький, бодренький. Сидим мы с ним рядом в плетеных креслах, всякую снедь нам подкладывают, вина подливают. Разговариваем не спеша. А я все думаю: «Вот ты, милый мой, национальный поэт, каждый год твои книги издают, и уж, конечно, нет стихов, написанных „в стол“, во всех газетах и журналах тебя славят, в школах учат, президент как почетного гостя принимает. А на меня каких только собак не вешали! В какую грязь не втаптывали! Все было – и нищета, и тюремные очереди, и страх, и стихи, которые только наизусть, и сожженные стихи. И унижение, и горе. И ничего ты этого не знаешь и понять не мог бы, если бы рассказать… Но вот сидим мы рядом, два старичка, в плетеных креслах. И словно бы никакой разницы. И конец нам предстоит один. А может быть, и впрямь разница не так уж велика? (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 277–278).

7 сентября. В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Эльдара Рязанова «Гусарская баллада». В этот же день фильм выпущен в прокат. Путь фильма к экрану был осложнен тем, что роль Кутузова исполнял Игорь Ильинский, известный своими комедийными ролями. Вспоминает Эльдар Рязанов:

– Как вы смогли совершить такой просчет? – говорила мне Екатерина Алексеевна <Фурцева>. – Надо было додуматься – взять на роль Кутузова Игоря Ильинского! Вы же исказили, можно сказать оклеветали великого русского полководца. <…> В таком виде картину мы не выпустим.

Однако «Гусарскую балладу» посмотрел Алексей Аджубей, и

в «Неделе», субботнем приложении «Известий», появилась крошечная комплиментарная заметка Нателлы Лордкипанидзе. <…> Министерство культуры прореагировало на выступление аджубеевской газеты мгновенно и бурно. Тут система сработала тоже безотказно. Уже через неделю на кинотеатре «Россия» – тогда лучшем в Москве – красовались огромные рекламные щиты, возвещавшие о моей картине. А 7‐го сентября, в день 150‐й годовщины Бородинской битвы, состоялась премьера (Э. Рязанов. С. 86–89).

10 сентября. Пик Сталина, самая высокая вершина на территории Советского Союза, переименован в пик Коммунизма (ныне пик Исмоила Сомони).

13 сентября. В «Литературной газете» статья Л. Михайловой «За проходной» – восторженный отклик на одноименный рассказ И. Грековой.

15 сентября. Повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» одобрена Н. С. Хрущевым.

В ближайшие дни, – 16 сентября записывает в дневник Александр Твардовский, – я должен быть на месте – Н. С. пригласит меня – завтра или в какой-нибудь другой день, – словом, Лебедев просил меня не отлучаться, даже в См<олен>ск, – все это я, конечно понял, как обеспечение моей «формы» на случай вызова, но бог с вами!

«Он вам сам все расскажет, он под свежим впечатлением…». Но понемногу Лебедев уже все мне рассказал, предупредив, что это все только между нами. Н. С. «прочел» (ему читал Лебедев – это даже трогательно, что старик любит, чтобы ему читали вслух, – настолько он отвык быть один на один с чем бы то ни было). Но так или иначе – прочел. (Каюсь на этой странице, что на это я не надеялся и, больше того, надеялся, что он не станет читать, доверится моему письму и докладу Лебедева и скажет, что, мол, пусть их там, «по своему усмотрению». Ан – вышло куда круче!)

Прочел и, по всему, был не на шутку взволнован. – «Первую половину мы читали в часы отдыха, а потом он уже отодвинул с утра все бумаги: давай, читай до конца. Потом пригласил (или сами пришли) Микояна и Ворошилова (!). Начал им вычитывать отдельные места, напр., про ковры… Вы захватите новый экземпляр, а то этот забрал Микоян».

Видимо, было так, что он спросил Лебедева, в чем, собственно, дело – это хорошо, но чего Твард<овский> хочет. Лебедев ему – так и так, ведь и «Дали» Твардовского, если б не ваше, Никита Сергеевич, вмешательство, не увидели бы света в окончательном виде. Не может этого быть, говорит тот. Как же, Н. С., не может, когда вы сами тогда звонили Суслову по этому случаю. – А, помню, помню…

<…>

Боюсь предвосхищений, но верится, что опубликование Солженицына явится стойким поворотным пунктом в жизни литературы, многое уже будет тотчас же невозможно и многое доброе – сразу возможным и естественным.

«А не хлынет ли такой материал вслед за этим?» – спросил, говорит Лебедев, Н. С. И Лебедев ответил ему моим доводом: уровень этой вещи как раз будет заслоном против наводнения печати подобного рода материалами, подобного, но не равноценного.

Поглядим, что скажет Никодим (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 111–113).

19 сентября. Умер Николай Федорович Погодин (Стукалов; род. в 1900).

21 сентября – 11 октября. Гастроли Игоря Стравинского в Москве и Ленинграде.

«Боже! Как он дирижирует! При его появлении зал встал. Типичный гений!» – 28 сентября пишет Лиля Брик своей сестре Эльзе Триоле (Л. Брик – Э. Триоле. Неизданная переписка. С. 380).

По окончании гастролей Стравинского состоялась его встреча в Кремле с Н. С. Хрущевым.

Хрущев принял Стравинского невероятно радушно. Он предлагал ему совсем вернуться на родину. Обещал вернуть имение. Предлагал приезжать в СССР в любое время и на любой срок.

– Вы можете располагать своей родиной как хотите, – заявил Хрущев Стравинскому.

Это предложение совершенно потрясло Стравинского (Так это было. Тихон Хренников о времени и о себе. С. 167).

Это, – напоминает Леонид Парфенов в книге «Намедни», – первое в СССР прижизненное признание русского зарубежья. Произведения Стравинского несколько десятилетий не исполнялись на родине, но классика пригласил Союз композиторов, до тех пор справедливо считавший Стравинского себе чуждым.

Признания эмиграции прежде бывали посмертными – так, с конца 50‐х в СССР стал классиком Иван Бунин, умерший в Париже в 1953 году. Бывали «прощенческими» – когда, раскаявшись в ошибочном «непонимании революции», навсегда вернулись Алексей Толстой, Прокофьев или Вертинский. Широко освещаемый визит знаменитого эмигранта, который, приехав, здесь не останется, а вернется в свою заграничную (то есть белогвардейскую) Россию, – такое впервые.

Беспрецедентным явилось и издание в СССР книги композитора-эмигранта (см.: И. Стравинский. Хроника моей жизни / Пер. с франц. Л. В. Яковлевой-Шапориной, предисл. В. М. Богданова-Березовского. Л.: Музиздат, 1963).

Причем, – как 13 октября Л. Шапорина записывает в дневник, – 9 октября <директор Ленинградского отделения Музиздата> Максимовский мне сказал: «Размер тиража будет зависеть, примет ли его Хрущев. Если не примет – 10 000. Примет – 25 000 или больше» (Л. Шапорина. Т. 2. С. 393).

21 сентября. Из дневника Александра Твардовского:

Вчерашний звонок Поликарпова:

– Изготовить 20 (не более и не менее) экземпляров этого твоего «Ивана, как его, Парфеныча»?[539]

– Денисыча.

– Ну, Денисыча. Не более и не менее.

– А ты в курсе насчет…

– В курсе.

Позвонил Лебедеву: я, мол, не для проверки, но так как помню ваши слова, что не набирать до поры…

Да, это есть такое предложение. У нас часто говорят о культе, о единоличности решений – ну вот, чтобы не было таких разговоров.

– А не значит ли это, что дело худо?

– Нет. Я думаю, не значит. Это, так сказать, предметный урок того, что культа у нас не может быть.

Бросился выполнять[540]. Вызвал Алексея Иваныча <Кондратовича>, засадили корректоров за вычитку рукописи. Т. к. они читали разные куски с разных страниц, в отрыве от целого, то сперва ничего и не поняли – трудная рукопись и все. Потом-то разобрались: «Неужели это будет печататься?» и т. п. (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 116).

И вот тот же эпизод в рассказе Александра Солженицына:

получил «Новый мир» среди дня распоряжение из ЦК: к утру представить ни много ни мало – 23 экземпляра повести. А в редакции их было три. Напечатать на машинке? Невозможно успеть! Стало быть, надо пустить в набор. Заняли несколько наборных машин типографии «Известий», раздали наборщикам куски повести, и те набирали в полном недоумении. Так же по кускам и корректоры «Нового мира» проверяли ночью, в отчаянии от необычных слов, необычной расстановки и дивуясь содержанию. А потом переплётчик в предутреннюю вахту переплёл все 25 в синий картон «Нового мира», и утром, как если бы это труда не составило никакого, 23 экземпляра было представлено в ЦК, а типографские наборы упрятаны в спецхранение под замок. Хрущёв велел раздать экземпляры ведущим партвождям, а сам поехал налаживать сельское хозяйство Средней Азии (А. Солженицын. С. 40–41).

22 сентября. Умер Эммануил Генрихович Казакевич (род. в 1913).

Этим воскресным днем Александр Твардовский лично отвез 23 экземпляра повести «Один день Ивана Денисовича» заведующему Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпову для прочтения всеми членами Президиума ЦК КПСС.

25 сентября. В Москву в составе делегации писателей ФРГ прилетает Генрих Белль.

26 сентября. В ЦК КПСС отправлена докладная записка председателя КГБ В. Е. Семичастного:

Докладываю, что писатель Гроссман В. С. по-прежнему ведет замкнутый образ жизни, нигде не бывает, на квартире у себя принимает крайне ограниченный круг знакомых. Проведенные с ним беседы положительных результатов не дали: Гроссман не изменил своего враждебного отношения к политике КПСС и Советского государства и в узком кругу продолжает вести антисоветские разговоры. <…>

Им написано еще одно произведение – антисоветское по своему содержанию[541]. <…>

В связи с тем, что рукопись антисоветского романа «Жизнь и судьба» была изъята у Гроссмана, на этот раз не исключаем с его стороны попыток передать новую рукопись за границу. Это обстоятельство Комитет госбезопасности учитывает, осуществляя наблюдение за Гроссманом. <…>

Копии отрывков из рукописи Гроссмана прилагаются (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 141).

На документе резолюция: «Ознакомить секретарей ЦК КПСС, а также т. Поликарпова»).

27 сентября. В «Литературной газете» статья З. Богуславской «До свидания, мальчики, – здравствуйте, мальчики» – восторженный отклик на повесть Б. Балтера «До свидания, мальчики».

В этом же номере газеты сообщается, что в первый день работы пленума в Союз писателей СССР приняты молодые московские литераторы В. Амлинский, Г. Боровик, В. Войнович, И. Крупник, Г. Семенов, В. Блинов, А. Хмелик, Ю. Эдлис, И. Виноградов, Ф. Кузнецов, О. Михайлов, В. Лакшин (рекомендации Ю. Бондарева, С. Бонди, А. Дементьева), Б. Ахмадулина, А. Говоров.

Принимали нас, – вспоминает Владимир Войнович, – без лишних формальностей и даже с некоторой помпой. Заседание приемной комиссии вел ее председатель Ярослав Смеляков. Присутствовал первый секретарь Московского отделения СП Степан Щипачев. Смеляков объявил, что, поскольку речь идет о писателях не только молодых, но и ярких, комиссия отходит от обычных формальностей и проводит не тайное, как всегда, а открытое голосование. И мы все прошли «единогласно» (В. Войнович. С. 381).

29 сентября. В «Литературной газете» материалы двухдневного пленума Московской писательской организации, посвященного творчеству молодых писателей. В докладе Ярослава Смелякова, в частности, сказано о стихах Роберта Рождественского:

Мне представляется принципиально важным для нашей поэзии его стихотворение о Роберте Эйхе, напечатанное в «Известиях». В числе других дел наша поэзия должна заняться художественной реабилитацией трагически погибших руководителей и работников нашей страны.

Журналы в сентябре

Из номера «Нового мира» (№ 9) сняты цензурой стихи Марины Цветаевой (будут опубликованы в № 3 за 1965 год) и очерк Вениамина Каверина «Белые пятна» (будет опубликован под другим названием и с цензурными изъятиями в № 9 за 1965 год). В «Октябре» (№ 9) стихи Виктора Сосноры и Игоря Волгина[542].

Октябрь

4 октября. Из письма нью-йоркского издателя Романа Гринберга профессору Калифорнийского университета Владимиру Маркову:

Я недавно узнал от людей сведущих и понимающих, что в Ленинграде возникла небольшая группочка совсем молодых и очень даровитых поэтов, не причастных к газетам и журналам. У них поэзия о «самом главном» личном, глубокая лирика. В Ленинграде началась, говорили мне, «золотая пора» большой силы. Кто они, эти? Называли мне одно всего имя – Бродского, 20-ти лет. Слышали? (Звезда. 2019. № 3. С. 118).

5–7 октября. В кафе «Молодежное» проходит первый Московский фестиваль джаза. Как вспоминает Алексей Козлов,

в зале на сто с небольшим мест размещались с трудом участники фестиваля, члены жюри и актив кафе, но это был настоящий смотр всего лучшего в московском джазе. Была даже информация в прессе, у джазменов осталось ощущение праздника, надежда на будущие перспективы, желание продолжать заниматься, играть лучше. Жюри выбрало так называемых лауреатов по разным номинациям. Два первых места были поделены между моим квинтетом и ансамблем Вадима Сакуна. И здесь кому-то среди комсомольского начальства пришла в голову мысль послать от Советского Союза коллектив на Международный фестиваль «Джаз-джембори» в Польшу. В недрах горкома ВЛКСМ был сформирован сборный ансамбль, в который вошли музыканты – лауреаты фестиваля. Это были: трое солистов – трубач Андрей Товмасян, гитарист Николай Громин и я на баритон-саксофоне – и ритм-группа – контрабасист Андрей Егоров, барабанщик Валерий Буланов и пианист Вадим Сакун. Этот сборный коллектив был назван как Секстет Вадима Сакуна. Почему и кем, осталось неизвестным, ведь вместе мы никогда раньше в таком составе не играли (А. Козлов. С. 175–176).

10 октября. Председатель КГБ В. Семичастный «совершенно секретно» докладывает ЦК КПСС о том, что Владимир Богомолов в течение сентября

без согласования с соответствующими организациями направлял по почте свою повесть «Иван» в адреса восьми иностранных издательств (Бразилии, Швеции, Швейцарии, Финляндии, Австрии, Аргентины, Италии и Дании). Указанная корреспонденция изъята.

На записке помета:

Секретарь Союза писателей СССР т. Воронков разъяснил В. Богомолову, что рекомендация произведений советских писателей для публикации зарубежными издательствами осуществляется через ВАО «Межкнига». С В. Богомоловым проведена беседа в Идеологическом отделе ЦК КПСС. Тов. Семичастному об этом сообщено (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 533).

11 октября. На заседании Президиума ЦК КПСС вынесено решение о публикации в «Правде» стихотворения Евгения Евтушенко «Наследники Сталина». Из протокола:

Хрущев. Разрешить опубликовать.

Говорит с принципиальных позиций.

О культе личности.

М. б. доклад о культе личности сделать? (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 596–597).

Как вспоминал потом сам Евтушенко,

Твардовский сказал мне с мрачной иронией: «Спрячьте куда-нибудь подальше эту антисоветчину от греха подальше…». Я начал читать его на своих выступлениях – часть зрителей возмущенно покидала зал. Председатель Союза писателей РСФСР Л. Соболев обвинил меня в том, что я использую общественную трибуну для антисоветских вылазок. По совету В. Косолапова я передал стихотворение помощнику Хрущева В. Лебедеву… Прошло несколько месяцев, и вдруг во время Карибского кризиса <Евтушенко находился тогда на Кубе> Микоян привез с собой номер «Правды», где стихотворение успело появиться… Хрущев <из Абхазии, где он отдыхал> послал стихи в «Правду» на военном самолете… Впервые было напечатано в книге лишь в 1989 году – через 27 лет (Евтушенко Е. А. Весь Евтушенко. М.: Слово, 2010. С. 170).

Документальные подтверждения отсутствуют, но вполне возможно, что на этом же заседании был решен вопрос и о публикации в «Новом мире» повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Тогда при обсуждении раздавались разные голоса, – вспоминает Н. С. Хрущев. – Вернее, один голос – Суслова. Он один скрипел «против», придерживался полицейской точки зрения: держать и не выпущать. Нельзя, и все! Почему? Он не доверял народу. Боялся, как народ воспримет? Как он поймет?! Народ поймет правильно. Народ всегда правильно поймет. Хорошее от плохого он отличит всегда, сможет разобраться! Чтобы не допустить повторения преступлений, их надо заклеймить, в том числе заклеймить в литературе (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 278).

На очередном заседании политбюро (тогда – «президиума»), – пересказывает Александр Солженицын дошедшие до него слухи, – стал Никита требовать от членов согласия на опубликование. Достоверно мне не известно, но кажется, всё-таки члены политбюро согласия не проявляли. Многие отмалчивались («Чего молчите?» – требовал Никита), кто-то осмелился спросить: «А на чью мельницу это будет воду лить?» Но был в то время Никита «я всех вас давишь!» по сказке, да не обошлось, наверно, и без похвал, как Иван Денисович честно кирпичи кладёт. И постановление было – печатать «Ивана Денисовича». Во всяком случае, решительного голоса против не раздалось… (А. Солженицын. С. 42).

12 октября. Первый секретарь правления СП РСФСР Леонид Соболев направил в Бюро ЦК КПСС по РСФСР записку с предложением преобразовать газету «Литература и жизнь» в еженедельник «Литературная Россия».

13 октября. Председатель КГБ В. Семичастный докладывает в ЦК КПСС, что

отдельные писатели, художники, режиссеры, обсуждая вопросы, связанные с отрицательным влиянием культа личности на искусство и литературу, утверждают, что культ личности порожден самой социалистической системой, и допускают другие антисоветские выпады.

Процитировав наиболее криминальные высказывания этих «отдельных» – Семена Кирсанова, Ольги Берггольц, Алексея Маркова, Маргариты Алигер, Александра Штейна, Даниила Храбровицкого, Иосифа Дика, Давида Заславского, Ярослава Смелякова, А. Вальцевой, – В. Семичастный переходит к кинематографу, где

за последние годы заметно усилилось влияние буржуазных, чуждых теоретических изысканий… <…> В частности, такие фильмы, как «Мир входящему» Алова и Наумова, «Суд сумасшедших» Рошаля, «Человек идет за солнцем» Калика, «Иваново детство» Тарковского и ряд других, подражают западному кино, в некоторых из них превалирует беспросветность, грязь, мрачная музыка, действуют ущербные герои-одиночки, оторванные от жизни, партии, комсомола, что приводит к искаженному показу советской действительности. <…>

Попытки уйти от партийного руководства и работать с оглядкой на Запад имеют место также среди части советских художников… <…> Проповедниками формалистического искусства и распространителями вредных, а порой антисоветских настроений являются художники Рабин, Кропивницкий, Бунин, скульптор Письменный и некоторые другие. В их картинах советская действительность изображается в виде грязных бараков, помоек, водочных бутылок, консервных банок. Исполненные в формалистической манере, в грубых тонах и уродливых формах, эти картины производят гнетущее впечатление. <…> Отдельные художники-абстракционисты сами идут на сближение с иностранцами, принимают за особую честь их похвалы, вступают с ними в сделки» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 318–321).

Докладная записка председателя Совета по делам Русской Православной Церкви В. Куроедова извещает ЦК КПСС о том, что с января 1960 года число православных церквей в стране сократилось более чем на 30%, а монастырей почти в 2,5 раза.

14 октября. Резкое обострение карибского кризиса в связи с тем, что в США стало известно о размещении на Кубе 42 советских ракет и 40 тысяч военнослужащих под командованием генерала армии И. А. Плиева.

Как позднее признался в своих мемуарах Н. С. Хрущев, «этой силы было достаточно, чтобы разрушить Нью-Йорк, Чикаго и другие промышленные города, а о Вашингтоне и говорить нечего. Маленькая деревня» (цит. по: Дружба народов. 1989. № 8. С. 201).

17 октября. В Париже умерла художница Наталья Сергеевна Гончарова (род. в 1881).

18 октября. Президиум ЦК КПСС отменяет как «необоснованное» постановление ЦК ВКП(б) от 18 сентября 1940 года о пьесе Леонида Леонова «Метель», согласно которому она была признана «идеологически враждебной» и запрещена к постановке.

20 октября. В Ленинградском Большом драматическом театре премьера спектакля «Горе от ума» по пьесе А. Грибоедова. Постановка и оформление Георгия Товстоногова, в роли Чацкого попеременно Сергей Юрский и Владимир Рецептер, Молчалина играет Кирилл Лавров, Софью – Татьяна Доронина.

Как записал в дневнике Сергей Владимиров,

зритель очень чутко реагирует на все современные ассоциации, возникающие в сценическом прочтении «Горя от ума», скажем, связанные с обстоятельствами недавних лет господства культа личности Сталина. Но это именно ассоциации. Никакой прямой модернизации в спектакле нет. Фамусов здесь не превращается в современного бюрократа, а Репетилов не становится стареющим «стилягой». Подлинная современность спектакля заключается в той сложности и противоречивости человеческих отношений, которые столь полно выразились в драматической линии Чацкого и Софьи (С. Владимиров. Театральные дневники. С. 195).

Н. С. Хрущев принял Александра Твардовского и объявил о разрешении печатать повесть Солженицына[543]. Вот часть их разговора в пересказе А. Твардовского:

– Ну, так вот насчет Ивана Денисовича (это в его устах было и имя героя, и как бы имя автора – в ходе речи). Я начал читать, признаюсь, с некоторым предубеждением и прочел не сразу, поначалу как-то не особенно забирало. Правда, я вообще лишен возможности читать запоем. А потом пошло и пошло. Вторую половину мы уже вместе с Микояном читали. Да, материал необычный, но, я скажу, и стиль, и язык необычный – не вдруг пошло. Что ж, я считаю, вещь сильная, очень. И она не вызывает, несмотря на такой материал, чувства тяжелого, хотя там много горечи. Я считаю, эта вещь жизнеутверждающая. <…> И написана, я считаю, с партийных позиций.

– Надо сказать, не все и не сразу так приняли вещь. Я тут дал ее почитать членам Президиума. Ну, как, говорю, на заседании (в пятницу, 12.X?). Ну, не сразу.

– Как же, если мы говорим на XXII съезде то, чему люди должны были поверить, – поверили, как же мы им самим не будем давать говорить то же самое, хотя по-своему, другими словами? Подумайте. На следующем Президиуме мнения сошлись на том, что вещь нужно публиковать. Правда, некоторые говорили, что напечатать можно, но желательно было бы смягчить обрисовку лагерной администрации, чтобы не очернять работников НКВД. – Вы что же, – говорю, – думаете, что там не было этого (жестокостей и т. п.)? Было, и люди такие подбирались, и весь порядок (беззакония) к тому вел. Это – не дом отдыха (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 123).

В этот же день Солженицыну в Рязань была отправлена телеграмма: «Повесть идет одиннадцатым номером журнала поздравляю = Твардовский». Солженицын ответил сдержанно: «В последнее время я так уже понимал (и вполне смирился с этим), что „Иван Денисович“ не пойдет. Тем неожиданней и приятнее было вчера получить Вашу телеграмму, за которую благодарю Вас» (Л. Сараскина. Александр Солженицын. С. 495).

21 октября. В «Правде» стихотворение Евгения Евтушенко «Наследники Сталина»:[544]

Пусть кто-то твердит:

«Успокойся!» —

спокойным я быть

не сумею.

Покуда наследники Сталина есть на земле,

мне будет казаться,

что Сталин еще в Мавзолее[545].

22 октября. Выступая по национальному телевидению, президент США Дж. Кеннеди заявил, что Куба превратилась в «важную стратегическую базу» Советского Союза и «представляет собой угрозу миру и безопасности всех стран Америки». Он объявил, что США устанавливают «строгий карантин на все виды наступательного оружия, перевозимые на Кубу».

Все суда любого типа, идущие на Кубу из любой страны или порта, – сказал Кеннеди, – будут возвращены назад, если на них обнаружат грузы наступательного оружия. Этот карантин, если потребуется, будет распространен на другие виды грузов и средств их доставки.

Сообщается о том, что во Флориду переброшены значительные воздушные и морские силы. В районе Карибского моря крейсируют сорок военных кораблей США и в их числе авианосец «Индепенденс» со ста истребителями на борту. В районе Пуэрто-Рико назначены маневры флота с высадкой десанта на остров.

В Москве распространяется слух о скорой публикации повести никому не известного А. Солженицына о сталинских лагерях.

Повесть «День ЗК» будут печатать в «Новом мире», – записывает в дневник Давид Самойлов. – Это большое событие в нашей литературе на пути к правде. Через месяц автор повести станет писателем с мировым именем.

Как странен путь русской литературы к правде за последние годы! Он начинался красивой ложью Эренбурга, фельдфебельской верностью Слуцкого, успокоительными баснями Мартынова. И – наконец – новое поколение. Хлипкие косточки Евтушенко и Вознесенского, которыми они поневоле вымостили этот путь… (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. М., 2002. С. 306).

Об этом же его запись о встрече с Анной Ахматовой 8 ноября:

Рассказала, что приходил к ней Солженицын (Рязанский) и читал стихи. Она: «Через два месяца вы будете один из самых известных людей в мире. Вот это пережить трудно». Он (подумав): «Ничего. У меня крепкие нервы» (Там же. С. 309).

23 октября. Советское правительство, как указывается в газетных сообщениях, заслушало министра обороны СССР Р. Я. Малиновского, который доложил о проведенных мероприятиях по повышению боеготовности в Вооруженных силах, и дало министру необходимые указания. В этот же день главнокомандующий Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора А. А. Гречко дал указания о мерах по повышению боевой готовности войск и флотов, входящих в их состав.

Во второй половине дня по просьбе делегаций СССР, Кубы и США собрался Совет безопасности ООН.

24 октября. В «Правде» Заявление Советского правительства, в котором дается жесткая оценка действий США, «прикрытых, – как сказано, – фальшивыми фразами об угрозе национальной безопасности Соединенных Штатов», и сообщается о предпринятых советской стороной контрмерах.

По свидетельству Р. А. Медведева,

Советский Союз продолжал отрицать наличие на Кубе наступательного оружия, заявляя, что там находится только то оружие, которое необходимо для самообороны, и что „с требованием об удалении этой техники не может согласиться ни одно государство, дорожащее своей независимостью“. На Кубе Фидель Кастро объявил о проведении всеобщей мобилизации. На срочно созванном заседании Совета безопасности советский представитель В. Зорин „разоблачал извлеченные из кучи всякого хлама сотрудниками государственного департамента США утверждения о так называемом установлении советских ракетных баз на Кубе“. В это время на пути к Кубе находилось более 20 советских кораблей, и первые из них приближались к линии блокады. <…> Кеннеди получил сообщение о появлении в Карибском море советских подводных лодок, что являлось серьезной угрозой для американских авианосцев. <…>

Но Хрущев не хотел рисковать и приказал советским судам остановиться на линии блокады, предложив Кеннеди срочную встречу в верхах. Кеннеди ответил, что он готов встретиться с Хрущевым, но только после устранения с Кубы советских ракет. Воздушная разведка показывала, что эти ракеты будут готовы к действию через несколько дней. <…> Монтаж ракетных установок и бомбардировщиков продолжался. На Кубу вылетел А. Микоян, чтобы наблюдать за ситуацией с близкого расстояния и увязывать действия Советского правительства с действиями Кубы (Дружба народов. 1989. № 8. С. 202–203).

В Москве начинает свои гастроли «Нью-Йорк сити балле».

25 октября. Исполняющий обязанности Генерального секретаря ООН У Тан от имени большого числа государств – членов ООН обращается к Н. С. Хрущеву и Дж. Кеннеди с призывом добровольно приостановить перевоз оружия на Кубу и добровольно приостановить карантинные меры.

В «Литературной газете» под общей шапкой «Агрессорам – смирительную рубашку!» статьи С. С. Смирнова «Куба – да, война – нет», Г. Боряна «Ложь г-на Кеннеди», Г. Кублицкого «Трусливые хищники», П. Бровки «Голос нашей Родины – голос разума» и т. п.

Д. А. Поликарпов, откликаясь на записку В. Е. Семичастного от 26 сентября, сообщает секретарям ЦК КПСС:

Как видно из записки и приложенных к ней материалов, В. Гроссман не только не сделал правильных выводов из проведенных с ним разговоров, но все более ожесточается и отходит на чуждые позиции в оценке советского общества. <…>

Учитывая, что в литературной среде широко известны обстоятельства, связанные с рукописью его предшествующего романа, и существует весьма настороженный интерес к тому, как будут далее развиваться события, Отдел культуры считал бы в этих условиях необходимым провести еще один прямой политический разговор с Гроссманом, а также с наиболее близким ему человеком – писателем С. Липкиным (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 142).

В Гослитмузее вечер, посвященный 70-летию Марины Цветаевой, под председательством Ильи Эренбурга.

Люди в восторге от Вашего выступления, – 27 декабря написала Ариадна Эфрон Илье Эренбургу. – Многие плакали – и не из плакучих (Почта Ильи Эренбурга. С. 516).

26 октября. Д. Кеннеди отдает приказ о подготовке вооруженного вторжения на Кубу. Заседания Совета безопасности ООН прерваны. У Тан начинает конфиденциальные переговоры с представителями СССР, США и Кубы.

Как указывает Р. Медведев,

вечером 26 октября Кеннеди получил письмо, которое было продиктовано лично Хрущевым и даже не отредактировано. Советский премьер убедился теперь, что действия США не являются блефом и что мир оказался на краю пропасти. <…>

Хрущев не отрицал теперь, что на Кубе имеются советские ракеты. Американская блокада потому не имеет смысла, так как все оружие уже доставлено к месту базирования. Но ракеты находятся под контролем советских офицеров и не будут использованы для нападения на США. «В этом отношении, – писал Хрущев, – вы можете быть спокойны. Мы находимся в здравом уме и прекрасно понимаем, что если мы нападем на вас, то вы ответите нам тем же. Но тогда это обернется и против нас, и я думаю, вы это тоже понимаете. Из этого следует, что мы люди нормальные. Как же мы можем допустить, чтобы произошли те несуразные действия, которые вы нам приписываете? Только сумасшедшие могут так поступать или самоубийцы, желающие и сами погибнуть, и весь мир перед тем уничтожить». Хрущев предлагал Кеннеди снять блокаду и дать обязательство не вторгаться на Кубу. В этом случае СССР заберет или уничтожит доставленное на Кубу ракетное оружие. <…>

Это письмо являлось явным шагом к компромиссу (Дружба народов. 1989. № 8. С. 203).

В «Литературе и жизни» три стихотворения Анны Ахматовой.

27 октября. В ответном послании Кеннеди заявляет о готовности США снять блокаду Кубы и о том, что США не будут нападать на Кубу, если из этой страны Советский Союз уберет наступательное оружие.

Одновременно, – сообщает Р. Медведев, – используя более конфиденциальные каналы, Кеннеди заверил Хрущева, что США уберут свои ракеты из Турции, но позднее – после ликвидации кризисной ситуации. <…> Послание Кеннеди от 27 октября было опубликовано в советской печати, что являлось, в сущности, официальным признанием присутствия советских ракет на Кубе (Там же. С. 204).

В «Известиях» статья «Сражение в тишине» Константина Паустовского, который, откликаясь на роман Юрия Бондарева «Тишина», пишет:

Каждая попытка оправдать «культ» – перед лицом погибших, перед лицом самой элементарной человеческой совести – сама по себе чудовищна.

Как рассказывает Лидия Чуковская, Анна Ахматова послала Паустовскому телеграмму: «Глубоким волнением и радостью прочла Вашу замечательную статью „Известиях“. Благодарю Вас. Анна Ахматова» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 536).

28 октября. Умерла народная артистка СССР Вера Николаевна Пашенная (род. в 1887).

В Москве получены сведения, что бомбардировка американцами ракетных стартовых площадок и других советских военных объектов на Кубе намечена на 29 или 30 октября.

Поэтому, говорит Р. Медведев,

не без внутреннего сопротивления и, возможно, не без борьбы внутри руководства, но Хрущев принял предложения Кеннеди. В письме от 28 октября он заявил: «Я отношусь с пониманием к вашей тревоге и тревоге народов США в связи с тем, что оружие, которое вы называете наступательным, действительно является грозным оружием. И вы, и мы понимаем, что это за оружие».

Хрущев писал далее, что коль скоро США заявляют, что не совершат нападения на Кубу, то и мотивы, побудившие СССР поставить дружественной стране новое оружие, отпадают. Налицо все необходимое для ликвидации конфликта. Поэтому Советское правительство отдало распоряжение о демонтаже, упаковке и возвращении в СССР всего этого оружия (Дружба народов. 1989. № 8. С. 204).

Вечером того же дня Б. Рассел направляет телеграмму Н. С. Хрущеву, в которой говорится:

Уважаемый г-н Хрущев, мне хотелось бы высказать Вам мое личное мнение по поводу того, как Вы урегулировали карибский кризис. Я не знал еще такого государственного деятеля, который действовал бы с таким великодушием и с таким величием, какое вы проявили в вопросе о Кубе. И я хотел бы, чтобы Вы знали, что каждый искренний и честный человек воздает должное Вашему мужеству (Литературная газета, 30 октября 1962 года).

31 октября. Принято постановление секретариата ЦК КПСС о преобразовании с 1 января 1963 года газеты «Литература и жизнь» в еженедельник «Литературная Россия». Главным редактором назначен Константин Поздняев.

31 октября – 3 ноября. Премией за режиссуру на VI Международном кинофестивале в Сан-Франциско отмечен Андрей Тарковский с фильмом «Иваново детство».

Октябрь. Совет по делам Русской Православной Церкви сообщил ЦК КПСС, что в 1961–1962 годах из 560 желающих поступить в семинарии 490 забрали заявления вследствие «индивидуальной работы» с ними.

В международном фестивале «Джаз джембори» впервые принимает участие советский джазовый коллектив, который горком ВЛКСМ сформировал из лауреатов первого Московского джазового фестиваля, в него входят Вадим Сакун – фортепиано, Андрей Товмосян – баритон-саксофон, Николай Громин – гитара, Игорь Берукштис – контрабас, Валерий Буланов – ударные.

После концерта, – вспоминает Алексей Козлов, поступило предложение записать на студии фирмы «Польские награния» две пьесы, что мы и сделали. И уже через какое-то время после фестиваля вышли сразу две пластинки. На одной нам была отведена целая сторона, куда вошла запись прямо с концерта двух пьес <…> на другой, «сорокапятке», записанной в студии, «Николай-Блюз» Коли Громина и мои «Осенние размышления». Пластинки эти, естественно, в Советском Союзе никогда не продавались, и мы получили их нелегально, через знакомых (А. Козлов. С. 182).

Октябрь-ноябрь. Евгений Евтушенко находится на Кубе в качестве специального корреспондента газеты «Правда».

Журналы в октябре

В «Новом мире» (№ 10) повесть «Косой дождь» Вениамина Каверина и «Письмо заложника» Антуана де Сент-Экзюпери. В «Октябре» (№ 10) повесть Владимира Максимова «Жив человек».

Путь молодого писателя был нелегким, – сказал в интервью Всеволод Кочетов. – С повестью «Жив человек» его выпроводили за порог не одной редакции. И не от избытка внимания к себе вынужден был талантливый молодой писатель пойти печататься в сборнике «Тарусские страницы» (Комсомольская правда, 16 ноября 1962 года)

Как вспоминает Анатолий Гладилин,

несгибаемый сталинец, главный в «Октябре», Всеволод Кочетов с усмешкой сказал Володе Максимову: «Ваши либералы в штаны наклали, боятся вас печатать, а я не боюсь». И не только напечатал повесть Максимова в журнале, но даже ввел его в редколлегию[546] (А. Гладилин. Улица генералов. С. 99).

В «Искусстве» (№ 10) статья Эрнста Неизвестного «Открывая новое!», где сказано:

Одной из доблестей хорошего и подлинного художника еще недавно считалась непримиримость в оценке творчества других художников и принципиальное неприятие всего, что по своей тенденции отличается от привычных норм. Каждый день наша жизнь приносит нам новые сведения о мире. Многое из того, что казалось нам новым и бесспорным вчера, сегодня уже устарело; рамки познания расширились, расширился и беспрерывно, с большой скоростью расширяется мир, в котором мы живем.

Ноябрь

3 ноября. Создана комиссия по литературному наследству Эммануила Казакевича во главе с Александром Твардовским.

Подписан к печати 11‐й номер «Нового мира» с повестью Александра Солженицына, которой предпослана заметка Александра Твардовского «Вместо предисловия».

4 ноября. В Манеже открыта выставка «30 лет МОСХ».

На следующий день «Правда» заметкой «Творческий отчет Октябрю» благожелательно откликается на это событие, отметив праздничность и полноту выставки, показ «незаслуженно забытых» работ Р. Фалька и П. Кузнецова и работ «молодых – П. Оссовского, К. Коржева[547], В. Иванова, братьев Смолиных и других».

Положительная оценка выставке дана и в статье художника Андрея Гончарова «Содержание формы», где похвалы молодым мастерам, произведения которых вскоре будут отнесены к «суровому стилю», сопровождаются предложением «открыть запасники Третьяковской галереи и Русского музея», дать возможность «оглянуться на сделанное», «отказаться от категоричности в оценке направлений, потому что лучше уж несколько ошибок, чем бездумная определенность» (Неделя, 4–10 ноября).

5 ноября. В «Известиях» (московский вечерний выпуск) рассказ «Самородок» Георгия Шелеста из Читы – про то, как зэки в лагере на Колыме, найдя золотой слиток в полтора килограмма, сдали его властям: «Что бы с нами ни было, мы коммунисты…».

Александр Солженицын объясняет эту публикацию стремлением главного редактора «Известий» А. И. Аджубея

просто перехватить инициативу («вставить фитиля»), обскакать Твардовского уже после трудного пути и выхватить приз первым. На редакционном сборе «Известий» гневался Аджубей, что не его газета «открывает» важную тему. Кто-то вспомнил, что был такой рассказик из Читы, но «непроходимый», и его отвергли. Кинулись по корзинам – уничтожен рассказ. Запросили Г. Шелеста, и тот из Читы срочно по телефону передал свой «Самородок». В праздничном номере «Известий» его и напечатали – напечатали с бесстыжей «простотой», без всякого даже восклицательного знака, ну будто рассказы из лагерной жизни сорок лет уже печатаются в наших газетах и настряли всем. Твардовский очень тогда расстроился и обиделся на Аджубея (А. Солженицын. С. 43–44).

Вместе с добром, – помечает в дневнике Твардовский, – поперло вдруг такое, против чего душа бессильна быть спокойной и твердой. Нет, нужно помнить, что ничто в чистом виде не приходит – говно обязательно поплывет поверх потока, и как будто поток только для того и родился, чтобы нести на себе его (А. Твардовский. Новомирский дневник. Т. 1. С. 127).

В письме А. Солженицыну, датированном ноябрем 1962 года, Варлам Шаламов назвал этот рассказ Г. Шелеста «омерзительным» (Знамя. 1990. № 7. С. 67).

8 ноября. Патриарх Алексий в связи с 85-летием награжден орденом Трудового Красного Знамени.

В зале Манежа проходит «народное», то есть совместно со зрителями, обсуждение выставки «30 лет МОСХ».

Открывший дискуссию искусствовед Никита Воронов заявил, что выставка

учит нас терпимости ко всем художественным исканиям, поддержке их, поскольку каждый художник честен до тех пор, пока он не академик. <…> Восстановлена терпимость к художникам забытым, восстановлен ряд прежних имен. <…> Выставлен Штеренберг. Он пятнадцать лет руководил Главизо. Разве он не позволял выставляться Кацману, хотя не терпел его? <…> Это были люди ленинской когорты и принципов. И эти принципы должны мы восстановить. Бесполезно бороться с Лактионовым и другими. Если какой-то части он нравится, пусть он висит, пусть висит и пусть смотрят. Другим нравится то, что мы видим на этих стенах, – Никонов, Васнецов, Андронов, пусть они имеют возможность смотреть это искусство. Третьи хотят еще более крайних течений. Незачем загонять в подвал. Зачем делать нарыв, как это было? Пусть какая-то часть зрителей может наслаждаться этим искусством (цит. по: Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 70).

12 ноября. Варлам Шаламов передает рукопись «Колымских рассказов» в редакцию журнала «Новый мир».

Произведения Шаламова в «Новом мире» так и не появились, тогда как, – пишет Давид Самойлов, —

нет сомнения, что высшую точку хрущевизма могло бы обозначить и другое литературное произведение, кроме «Ивана Денисовича», например, рассказы Шаламова. Но до этого высший гребень волны не дошел. Нужно было произведение менее правдивое, с чертами конформизма и вуалирования, с советским положительным героем. Как раз таким и оказался «Иван Денисович» с его идеей труда, очищающего и спасающего, с его антиинтеллигентской тенденцией (Д. Самойлов. Памятные записки. С. 418).

15 ноября. Солженицын передает Твардовскому только что написанный рассказ «Случай на станции Кочетовка».

Запись в дневнике Твардовского от 17 ноября:

Третьего дня был у меня Солженицын. <…>

Оставил рассказ (на этот раз я озаботился, чтобы рукопись не пошла по редакции до меня) «Случай на станции Кречетовка». Опять хорошо, опять умно и сердечно, только чуть посырее по языку и чуть-чуть тороплива концовка. Вызвал его телеграммой к телефону. Почитать дал только Дементьеву для доп<олнительной> проверки – раз уж тот говорит – хорошо, можно, то уж мне нечего осторожничать (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 127–128).

16 ноября. Выходит в свет сигнальный экземпляр одиннадцатого номера «Нового мира» с повестью Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Как вспоминает В. Лакшин,

через два-три дня о повести неизвестного автора говорил весь город, через неделю – страна[548], через две недели – весь мир. Повесть заслонила собой многие политические и житейские новости: о ней толковали дома, в метро и на улицах. В библиотеках 11‐й номер «Нового мира» рвали из рук. В читальных залах нашлись энтузиасты, сидевшие до закрытия и переписывавшие повесть от руки. <…>

Редакции разрешили допечатать к обычному тиражу – дело неслыханное – 25 тысяч экземпляров. В ближайшие дни после выхода номера заседал многолюдный, с приглашением гостей, как тогда полагалось, Пленум ЦК. В киосках, расположенных в кулуарах, было продано свыше 2 тысяч экземпляров 11‐го номера. Вернувшись с Пленума, Твардовский рассказывал, как заколотилось у него сердце, когда в разных концах зала замелькали голубенькие книжки журнала (В. Лакшин. Открытая дверь. С. 202).

Запись в дневнике Лидии Чуковской:

<…> я ей <Ахматовой> пересказала слышанное мною накануне от Жени Ласкиной – им на редколлегии доложил Аркадий Васильев: когда Твардовский ходил к Хрущеву с рукописью Солженицына, то спросил Никиту Сергеевича заодно и об Ахматовой и Зощенко, и Хрущев ему будто бы сказал: «Постановление 46 года можно игнорировать»… Вот почему, думаю я, все журналы кинулись к ней сейчас за стихами. И вот почему Сурков возмечтал о толстом, настоящем однотомнике.

– Жаль, Мишенька[549] не дожил! – вздохнула Анна Андреевна[550] (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 552).

17 ноября. В «Известиях» (московский вечерний выпуск) статья Константина Симонова «О прошлом во имя будущего» с разбором повести «Один день Ивана Денисовича», где, в частности, сказано:

Солженицын проявил себя в своей повести как подлинный помощник партии в святом и необходимом деле борьбы с культом личности и его последствиями. <…> В нашу литературу пришел сильный талант[551].

Посмеялись, – 20 ноября записывает в дневник Г. Глёкин свой разговор с А. Ахматовой, – по поводу статьи К. Симонова – наипридворнейшего поэта Иосифа <Сталина>. Ах, Коська, Коська! Первым вылез! Еще и журнала-то в продаже нет, а он – на тебе! – уже тут (Г. Глёкин. С. 198).

18 ноября. Запись в дневнике Александра Твардовского:

К сегодняшнему приезду Солженицына перечитал с пяти утра его «Праведницу»[552]. Боже мой, писатель (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 129).

19 ноября. Выступая на Пленуме ЦК КПСС по новым формам партийного руководства в народном хозяйстве, Н. С. Хрущев впервые за пять месяцев публично высказался о волнениях в Новочеркасске: «То, что у нас произошло в Новочеркасске – результат бюрократического отношения к насущным нуждам трудящихся»[553].

После вечернего заседания, – записывает в дневник А. Твардовский, – вышел из зала – ух ты: почти у всех в руках вместе с красной обложкой только что розданного доклада – синяя «НМ», № 11 (подвезли, кажется, 2000). Спустился вниз, где всякая культторговля, – очереди (несколько) к стопкам «НМ». И это не та покупка, когда высматривают, выбирают, а когда давай, давай – останется ли…

И дальше, запись уже от 22 ноября: «Горе! – Солженицына (не то 2000, не то 1700 экз.) не хватило на пленуме» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 132, 133). По свидетельству А. Солженицына,

с трибуны пленума Хрущёв заявил, что это – важная и нужная книга (моей фамилии он не выговаривал и называл автора тоже Иваном Денисовичем). Он даже жаловался пленуму на своё политбюро: «Я их спрашиваю – будем печатать? А они молчат!..» И члены пленума «понесли с базара» книжного – две книжечки: красную (материалы Пленума) и синюю (11‐й номер «Нового мира»). Так, смеялся Твардовский, и несли каждый под мышкой – красную и синюю (А. Солженицын. С. 46).

По заказу «Известий» Илья Эренбург передает в редакцию статью о выставке «XXX лет МОСХ» в Манеже.

С тех пор прошло десять дней, – запрашивает автор заведующего отделом культуры «Известий» Юрия Иващенко, – статья не появляется, несмотря на то, что редакция просила написать ее срочно. Я считаю такое отношение к автору ненормальным (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 535).

После обсуждения 29 ноября письма художников на заседании Президиума ЦК КПСС и посещения Манежа руководителями партии и государства 1 декабря публикация этой статьи станет невозможной.

20 ноября. Секция критики Московского отделения Союза художников совместно с Институтом истории искусств и искусствоведческим отделением МГУ проводит обсуждение выставки «30 лет МОСХ».

По мнению Г. Недошивина, открывшего дискуссию, существуют «две патетические тенденции» в оценке выставки: «вопли – караул, погибло социалистическое искусство, социалистическому реализму – крышка» и желание видеть в этой выставке «осиновый кол в гроб Академии художеств». Выставка – это «праздник искусства», поднявший целую бурю среди художников – бурю негодования, бурю восторга», – говорит В. Костин. «Здесь, – утверждает Д. Сарабьянов, – молодое искусство нынешнего дня и недавнее старое словно подают друг другу руку, словно восстанавливают прямую линию, которая была искусственно нарушена».

В этот же день в ЦК КПСС поступает письмо художников В. Серова, Ф. Решетникова, М. Ромадина, П. Судакова и других с жалобой на засилье «формалистов», которые при поддержке газеты «Известия» протаскивают «буржуазную идеологию в советское изобразительное искусство, растленно влияя на молодежь».

В настоящее время, – говорится в письме, – формалистами ставятся под сомнение, как устаревшие, высказывания В. И. Ленина и решения партии о реалистическом искусстве. Свои выступления и практическую деятельность формалисты направляют к возрождению формалистических тенденций, осужденных решениями партии.

Мы обращаемся в Центральный Комитет партии и просим сказать, что же устарело в этих решениях. Если они не устарели, то выступления против этих решений в печати, по радио и телевидению необходимо рассматривать как ревизионистские, способствующие проникновению чуждой нам идеологии.

22 ноября. В «Литературной газете» статья Григория Бакланова «Чтоб это никогда не повторилось» – восторженный отклик на публикацию повести «Один день Ивана Денисовича» в «Новом мире».

23 ноября. В «Правде» статья Владимира Ермилова «Во имя правды, во имя жизни», где автор, находя в повести А. Солженицына «толстовскую художественную силу», уравнивает ее с повестью В. Кожевникова «День летящий», по его словам, разрешающей народную тему в том же «художественном ключе».

Постановлением Президиума ЦК КПСС образована Идеологическая комиссия ЦК КПСС под председательством Л. Ф. Ильичева (с марта 1965 года ею руководил П. Н. Демичев), которой предписано вести надзор за всей культурной жизнью в стране.

24 ноября. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

<…> встретил Катаева. Он возмущен повестью «Один день», которая напечатана в «Новом мире». К моему изумлению он сказал: повесть фальшивая: в ней не показан протест. – Какой протест? – Протест крестьянина, сидящего в лагере. – Но ведь в этом же вся правда повести: палачи создали такие условия, что люди утратили малейшее понятие справедливости и под угрозой смерти не смеют и думать о том, что на свете есть совесть, честь, человечность. Человек соглашается считать себя шпионом, чтобы следователи не били его. В этом вся суть замечательной повести – а Катаев говорит: как он смел не протестовать хотя бы под одеялом. А много ли протестовал сам Катаев во время сталинского режима? Он слагал рабьи гимны, как и все.

Теперь я вижу, как невыгодна черносотенцам антисталинистская кампания, проводимая Хрущевым (К. Чуковский. Т. 13. С. 353–354).

В «Литературной газете» стихотворения Бориса Слуцкого «Тридцатые», «Бог» и «Хозяин». Вот одно из них:

Мы все ходили под богом.

У бога под самым боком.

Он жил не в небесной дали,

Его иногда видали

Живого. На Мавзолее.

Он был умнее и злее

Того – иного, другого,

По имени Иегова,

Которого он низринул,

Извел, пережег на уголь,

А после из бездны вынул

И дал ему стол и угол.

Мы все ходили под богом.

У бога под самым боком.

Однажды я шел Арбатом,

Бог ехал в пяти машинах.

От страха почти горбата

В своих пальтишках мышиных

Рядом дрожала охрана.

Было поздно и рано.

Серело. Брезжило утро.

Он глянул жестоко, мудро

Своим всевидящим оком,

Всепроницающим взглядом.

Мы все ходили под богом.

С богом почти что рядом.

«Ахматова сказала мне о стихотворении «Бог»: – я не знаю дома, где бы не было этого» (Б. Слуцкий. С. 182). Но вот, впрочем, дневниковая запись Г. Глёкина от 26 ноября: «Поговорили о „Боге“ Слуцкого – в напечатанном виде он как-то потускнел» (Г. Глёкин. С. 200). Ср. с записью ахматовских слов в дневнике Л. Чуковской: «Вы заметили, что случилось со стихами Слуцкого? Пока они ходили по рукам, казалось, что это стихи. Но вот они напечатаны, и все увидели, что это неумелые, беспомощные самоделки…» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 594).

Из дневника Владимира Лакшина:

В «Новый мир» хлынул поток «лагерных» рукописей не всегда высокого уровня. Принес свои стихи В. Боков, потом какой-то Генкин. «Как бы нам не пришлось переименовать наш журнал в „Каторгу и ссылку“», – пошутил я. Твардовский на всех перекрестках повторяет эту шутку (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 89).

25 ноября. В «Красной звезде» статья Г. Митина «Во имя человека», ставящая повесть А. Солженицына в ряд самых значительных произведений советской литературы.

26 ноября. В редакции «Нового мира» обсуждение двух рассказов Александра Солженицына.

Как вспоминает Владимир Лакшин,

первый рассказ все дружно хвалили. Твардовский предложил назвать его «Матренин двор» вместо «Не стоит село без праведника». «Название не должно быть таким назидательным», – аргументировал Александр Трифонович.

«Да, не везет мне у вас с названиями», – отозвался, впрочем довольно добродушно, Солженицын (В. Лакшин. Новый мир во времена Хрущева. С. 90).

В Москве во флигеле при Доме учителя на Б. Коммунистической улице открыта однодневная совместная выставка участников студии Э. Белютина, а также художников-авангардистов (Э. Неизвестного, В. Янкилевского, Ю. Соболева, Ю. Соостера), вызвавшая большой интерес как внутри страны, так и за границей.

Не заявись в Дом учителя «британский шпион» Виктор Луи с англичанкой, весь мир спокойно спал бы на печке, – комментирует Валентин Воробьев, – и никто не знал бы, кто такой Элий Михайлович Белютин и где расположен московский Манеж (В. Воробьев. С. 231).

Наутро, когда начался демонтаж выставки, на нее прибыли зарубежные тележурналисты и состоялось нечто вроде пресс-конференции, в которой приняли участие Э. Белютин и Э. Неизвестный.

На следующий день, – рассказывает Леонид Рабичев, – под девизом «Абстрактное искусство на Коммунистической улице!» по межконтинентальным телевизионным каналам выставка была показана в Европе и Америке. Вскоре на Кубе, на пресс-конференции, которую давала советская дипломатическая миссия во главе с Микояном, одним из иностранных корреспондентов (кажется, их было около трехсот) был задан вопрос: «Действительно ли в СССР разрешено абстрактное искусство?» Никто ничего не знал. Позвонили в ЦК. Там никто ничего не знал (Л. Рабичев. С. 61).

По требованию работников Московского горкома КПСС, к которым присоединился заведующий Отделом культуры ЦК Д. А. Поликарпов, работы участников Таганской выставки были перевезены в Манеж и включены с состав экспозиции, посвященной 30-летию МОСХ.

– Это либо провокация, либо признание, – в телефонном разговоре с Э. Неизвестным высказывается Э. Белютин. – В последнее верить трудно, но отказаться невозможно. Поэтому, на мой взгляд, следует взять работы более спокойные (Дружба народов. 1990. № 1. С. 138).

26–28 ноября. Институт истории искусств проводит в ВТО трехдневную конференцию на тему «Традиции и новаторство в искусстве социалистического реализма».

Дискуссия на конференции оказалась необычайно бурной, – отмечает Юрий Герчук. – Защитники соцреалистической традиции и сторонники решительного обновления искусства сошлись лицом к лицу и впервые в столь многолюдном собрании высказали друг другу в лицо свои аргументы (Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 74).

Так, основной докладчик Нина Дмитриева, высоко оценив выставку «30 лет МОСХ», призвала не рассчитывать на «смирное, ручное новаторство», ибо оно вырастает в борьбе, взрывая устаревшие представления. Лев Копелев в споре с председателем Союза художников РСФСР Владимиром Серовым заявил, что

планировать новаторство и давать установки, каким оно должно быть, это также дурная традиция. <…> И не надо под предлогом борьбы против «ложного» новаторства и формализма никого запрещать, загонять в подполье. Нужно раз и навсегда запретить запреты (Там же. С. 72–78).

Словом, – констатирует Юрий Герчук, —

противоборствующие силы четко размежевались. Страсти были накалены, и на стороне, заметно проигрывавшей свободную дискуссию, появление на выставке deus ex machina – соответствующим образом заранее настроенного Хрущева – оказалось остро необходимым. И кому-то его удалось и пригласить, и настроить (Там же. С. 78).

Особой страницей в работе конференции стало выступление кинорежиссера Михаила Ромма, который, в частности, сказал:

…Кочетов, Софронов, Грибачев и им подобные возглавляют ныне журналы и газеты и совершают диверсии на все передовое, на все новое, что появляется в советской кинематографии. По-моему, это компания хулиганов, которая ведет непартийную линию, которая резко противоречит установкам нашей партии.

В. Кочетов, разумеется, тут же написал жалобу в ЦК КПСС, заявив, что возглавляемый им журнал «Октябрь» и его заединщики —

это все, что стоит на путях проникновения к нам буржуазного западничества – формализма в кинематографе, мелкотравчатости и душевной пустоты в литературе, абстракционизма и огрубления жизни в живописи, то есть ухода нашей литературы и нашего искусства в сторону от социалистического реализма, ухода от народности и от ленинской партийности.

Отдельное письмо направил в ту же инстанцию А. Софронов. Высказался, обращаясь в ЦК, и Н. Грибачев, сказав про «долговременный вред нашему искусству», который нанесло выступление Ромма, – «идеологический твист, исполненный им под шаманские бубны групповщины».

Учитывая, что среди обиженных оказались кандидат в члены ЦК и член Центральной ревизионной комиссии КПСС, от Ромма потребовали объяснений. И он уже 7 февраля 1963 года написал Л. Ф. Ильичеву, что, признавая некорректность некоторых своих оценок, тем не менее не отказывается от главного – от утверждения, как сказано уже в докладной записке Идеологического отдела ЦК КПСС, что «под видом борьбы с космополитизмом шла расправа с кадрами еврейской интеллигенции» (Кинематограф оттепели. 1998. С. 322–335)[554].

А сам текст этого выступления стал ходить по рукам в самиздате. По свидетельству Григория Свирского,

когда Михаил Ромм высказал вдруг на одной из закрытых дискуссий все, что он думает о мракобесе Кочетове, только что назначенном ЦК партии редактором журнала «Октябрь», более того – разъяснил без эвфемизмов «фашистский» смысл литературных погромов, – речь Ромма разошлась по России, наверное, большим тиражом, чем газета «Правда» (Г. Свирский. На лобном месте. Лондон, 1979. С. 331).

27 ноября. Главлит задерживает выпуск очередного номера «Нового мира» из‐за претензий к очерку Василия Гроссмана «Добро вам!»[555].

Как записал в дневник А. Твардовский,

цензура обращает внимание на концовку (арм<янский> и евр<ейский> народы противопоставлены всем остальным). Тот случай, когда нужно идти хлопотать за то, чему не сочувствуешь. Гроссман – бык дурной: снимайте. Точно из‐за этих тостов между избранными народами написан весь очерк (местами талантливый, но в целом плохой, яческий и т. п.) (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 134)[556].

Варлам Шаламов направляет заявку в издательство «Советский писатель: «Прошу издать мою книгу „Колымские рассказы“». «В рукопись, – как указывает Валерий Есипов, – входили 33 рассказа – те, что составили затем первый сборник из задуманного им цикла» (В. Есипов. Варлам Шаламов).

Рукопись была передана на «внутреннюю» рецензию Олегу Волкову, писателю с огромным опытом пребывания в сталинских лагерях, и он уже в декабре решительно ее поддержал:

Представленные Шаламовым рассказы убедительно говорят о том, что «Один день Ивана Денисовича» Солженицына не только не исчерпал темы «Россия за колючей проволокой», но представляет пусть талантливую и самобытную, но еще очень одностороннюю и неполную попытку осветить и осмыслить один из самых страшных периодов в истории нашей страны. Здесь не место подробно останавливаться на повести Солженицына, однако можно сказать, что восприятие системы принудительного труда его героем оставляет незадетыми ворохи жгучих вопросов, невольно встающих перед читателем. <…> Его повесть лишь коснулась ряда проблем и сторон жизни в лагере, скользнула мимо, не только не разобравшись, но и не заглянув в них. «Один день Ивана Денисовича», представляющая Суриковской силы картину лагерного быта, нисколько не помогает уяснению того – «как дошла ты до жизни такой», как могло случиться, что в Советской стране лагери получили права гражданства, полноправно определили ее лицо? Между тем, именно эта сторона вопроса более всего занимает людей и тревожит их совесть. Если важно и поучительно показать, как мужественно, терпеливо и не теряя человеческого достоинства, несли люди бремя нечеловеческих и унизительных условий существования, то еще больше значения имеет показ средствами художника созданной для подавления человеческой личности системы, во всей ее полноте, всех людей, которые ее проводили, их психологии, потому что только вскрытие до конца этих страшнейших язв и их корней может предохранить от них в будущем.

С этой точки зрения рассказы Шаламова представляются мне чрезвычайно ценными, а так как, помимо широкого охвата многих сторон лагерного периода нашей истории, они обладают и несомненными художественными достоинствами, то и говорить о них следует как о значительном вкладе в дело разоблачений злодеяний Сталина и его подручных.

Прежде всего следует сказать, что все 33 рассказа Шаламова совершенно правдивы, в них описаны быт и нравы Колымы такими, какими они были, без преувеличений и сгущения красок. Они документы, представленные выжившим очевидцем. И не только выжившим, но и думавшим и думающим, таким, который хочет разобраться в виденном, проследить за тем, как сказывается режим лагерей на человеческих отношениях, на людской психике и поведении. <…>

Выстраданной правдой звучит в рассказах Шаламова признание того, что работа превратилась для сотен тысяч заключенных в проклятие и вывешиваемый на воротах всех лагерных поселений обязательный лозунг: «Труд дело чести, доблести и геройства» звучал, как кощунственное издевательство над «тружениками». <…> В рассказах Шаламова не встретишь и намека на тот «трудовой энтузиазм», который на стольких страницах описал Солженицын, рассказывая о своем Иване Денисовиче. Следует сказать, что тому не досталось испить до дна чаши лишений, обид и унижений, какие пришлись на долю колымцев. Будь Шухов в условиях Колымы, и он, возможно, стал бы «шакалить», рыться в отбросах и привык страшиться работы. <…>

Рассказы Шаламова «приоткрывают занавес над целой огромной областью человеческих отношений и философией, порожденной дикими порядками исправительно-трудовых лагерей. Герои Шаламова пытаются, в отличие от Солженицынского, осмыслить навалившуюся на них беду, и в этом анализе и осмыслении заключается огромное значение рецензируемых рассказов: без такого процесса никогда не удастся выкорчевать последствия того зла, которое мы унаследовали от сталинского правления.

Рассказы Шаламова написаны уверенной рукой литератора с несомненным художественным дарованием, человека с огромным опытом, сумевшего его обобщить и, воплотив в литературную форму, сделать этим полезное и нужное дело.

«Легализация» лагерной темы породила огромный поток конъюнктурных произведений, буквально все издательства и журналы завалены творениями людей, которые не прочь «подработать» на модном жанре, ставшем вдобавок, после Солженицына, сенсационным. В газетах уже публикуются литературные подделки, всяческие халтурные отрывки по поводу «культа». Очень страшно, что эта мутная волна, захлестывающая литературу, потопит те талантливые, выстраданные и умные произведения о страшной народной беде, которые нужны как воздух, чтобы успокоить народную совесть и раз навсегда вбить осиновый кол в это поистине «проклятое прошлое».

Я настоятельно рекомендую издательству опубликовать рассказы Шаламова, не маринуя их в недрах планов, а дать им зеленую улицу, издав за счет издательского резерва (Знамя. 2015. № 2. С. 176–179).

Не прислушавшись к этой настойчивой рекомендации, а возможно и испугавшись ее, издательство передало рукопись еще двум рецензентам – Эльвине Мороз (см. 26 июля 1963 года) и Анатолию Дремову (см. 15 ноября 1963 года). Именно рецензия Дремова была направлена Шаламову вместе с официальным отказом от публикации, подписанным заместителем заведующего редакцией русской советской прозы «Советского писателя» Виктором Петелиным (см. 30 июля 1964 года).

Из дневника Анатолия Жигулина:

Сегодня прочитал повесть А. Солженицына. Сила! Это великое произведение великого писателя, жемчужина русской прозы! (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 100).

28 ноября. В «Московском комсомольце» статья П. Косолапова «Имя новое в нашей литературе», где впервые в печати сообщаются биографические сведения об Александре Солженицыне и о том, что «Новый мир» предполагает опубликовать два его рассказа. В «Литературе и жизни» статья Александра Дымшица «Жив человек» о повести А. Солженицына.

Эта задыхающаяся газетка, – передает В. Лакшин отзыв А. Твардовского, – поместила рецензию Дымшица, написанную будто нарочно так, чтобы отвадить от повести… Ни одной яркой цитаты, ни напоминания о какой-либо сцене… Сравнивает с «Мертвым домом» Достоевского, и то невпопад. Ведь у Достоевского все наоборот: там интеллигент-ссыльный смотрит на жизнь простого острожного люда, а здесь все глазами Ивана Денисовича, который по-своему и интеллигента (Цезаря Марковича) видит (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 91).

В «Правде» рецензия Константина Симонова «Первый сборник поэта» – отклик на книгу стихов Виктора Сосноры «Январский ливень».

29 ноября. Письмо художников-соцреалистов от 20 ноября рассмотрено на заседании Президиума ЦК КПСС с участием заведующего Отделом культуры ЦК Д. Поликарпова, главного редактора «Правды» П. Сатюкова и главного редактора «Известий» А. Аджубея. Заведующий общим отделом ЦК В. Малин, присутствовавший на заседании, записал произнесенные там слова Хрущева:

Остро высказывается по поводу недопустимости проникновения формализма в живописи и крупных ошибок в освещении вопросов живописи в «Неделе» и газете «Известия».

Резко говорит по адресу т. Аджубея.

«Похвала» (т. Суслову).

Проверить приложение, «Неделю», разобраться с выставками.

Кассировать выборы, отобрать помещение, вызвать, арестовать, если надо. <…>

Может быть, кое-кого выслать.

Перерегистрацию провести (Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 649).

30 ноября. Во Дворце спорта в Лужниках состоялся первый большой вечер поэзии. Стихи Б. Ахмадулиной, А. Вознесенского и других поэтов пришли послушать 14 тысяч человек.

Евтушенко[557] тогда был на Кубе, – вспоминает Андрей Вознесенский. – На вечере было много выступающих, и в их числе Белла была, Роберт и я. Честно сказать, вечер сыпался. Потому что стадион, четырнадцать тысяч человек, 25 выступающих, да еще стихи. Зал не принимал совершенно. Все провалились, даже Белла. И мы были последние, я и Роберт. Трудно было читать на такую огромную аудиторию. Но мы на своих плечах вытянули вечер (Р. Рождественский. Удостоверение личности. С. 191).

В «Известиях» стихотворение Николая Грибачева «Метеорит», которое Владимиром Лакшиным было интерпретировано в дневнике как «первый отрицательный отзыв на повесть Солженицына в нашей печати» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 93):

Отнюдь не многотонной глыбой,

Но на сто верст

Раскинув хвост,

Он из глубин вселенских прибыл,

Затмив на миг

Сиянье звезд.

Ударил светом в телескопы,

Явил

Стремительность и пыл

И по газетам

Всей Европы

Почтительно отмечен был.

Когда ж

Без предисловий вычурных

Вкатилось утро на порог,

Он стал обычной

И привычной

Пыльцой пыли земных дорог.

Лишь астроном в таблицах сводных,

Спеша к семье под выходной,

Его среди других подобных

Отметил строчкою одной.

На антресолях Манежа, в трех комнатах, где были служебные помещения и буфет, размещаются произведения студийцев Э. Белютина и еще нескольких художников-авангардистов.

Всю ночь, – вспоминает Борис Жутовский, – прибивали гвоздики, вешали картины, мастерили подмостки для скульптур и от избытка радости дурачились (Огонек. 1985. № 15. С. 18).

Тем временем, – говорит Леонид Рабичев, – один за другим приезжали члены правительства, секретари ЦК КПСС, члены Идеологической комиссии. В 12 часов ночи приехала Фурцева, потом Мазуров, Ильичев, потом художники Сергей Герасимов, В. Серов, другие, потом Аджубей. По их лицам невозможно было определить, как они относятся к работам. Они не задавали вопросов, просто не замечая нас, проходили, смотрели и уходили (Л. Рабичев. С. 63–64).

Ноябрь. Как вспоминает А. Солженицын,

<…> через десяток дней после появления рассказа, художественный совет «Современника», выслушав мою пьесу («Олень и шалашовка», тоже уже смягчённую из «Республики труда»), настойчиво просил разрешить им ставить тотчас, и труппа будет обедать и спать в театре, но за месяц берётся её поставить! И то было верное обещание, уж знаю этот театр. А я – отказал… <…> Как же отдать пьесу в «Современник», пока её не посмотрит «Новый мир»? (А. Солженицын. С. 51)[558].

Из письма Варлама Шаламова Александру Солженицыну:

Скажите как-нибудь Твардовскому, что в его журнале лежат мои стихи более года, и я не могу добиться, чтобы их показали Твардовскому. Лежат там и рассказы, в которых я пытался показать лагерь так, как я его видел и понял (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 288).

Вот версия А. Солженицына:

<…> ещё в медовый наш месяц <отношений с Твардовским> <…> я убедил В. Т. Шаламова подобрать те стихи «Из колымских тетрадей» и «Маленькие поэмы», которые казались мне безусловными, и передал их А. Т. через секретаря в закрытом пакете. <…>

В подборке Шаламова были из «Маленьких поэм» – «Гомер» и «Аввакум в Пустозерске», да около 20 стихов, среди которых «В часы ночные, ледяные», «Как Архимед», «Похороны». Для меня, конечно, и фигура самого Шаламова и стихи его не укладывались в область «просто поэзии», – они были из горящей памяти и сердечной боли; это был мой неизвестный и далёкий брат по лагерю <…>.

Однако, – по словам Солженицына, – Твардовский

сказал, что ему не нравятся не только сами стихи, «слишком пастернаковские», но даже та подробность, что он вскрывал конверт, надеясь иметь что-то свежее от меня. Шаламову же написал, что стихи «Из колымских тетрадей» ему не нравятся решительно, это – не та поэзия, которая могла бы тронуть сердце нашего читателя.

Стал я объяснять Твардовскому, что это – не «интрига» Шаламова, что я сам предложил ему сделать подборку и передать через меня, – нисколько не поверил Твардовский! Он удивительно бывал невосприимчив к простым объяснениям. Так и осталась у него уверенность в кознях Шаламова, играющего мной (А. Солженицын. С. 56–57).

Можно предположить, что неуспех попыток Шаламова напечататься в «Новом мире» сказался на его позднейшем отношении и к Солженицыну, и к Твардовскому, и к журналу.

Это, – сказано в шаламовском письме Илье Эренбургу от 28 апреля 1966 года, – журнал конъюнктурный, фальшивый, враждебно относящийся к интеллигенции (Почта Ильи Эренбурга. С. 609).

Вениамин Смехов принят в труппу Московского театра драмы и комедии, который в 1964 году будет преобразован в Театр на Таганке.

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11), открывающемся стихами Эдуардаса Межелайтиса (в переводе Давида Самойлова) и Станислава Куняева, повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» с предисловием Александра Твардовского[559], путевые заметки Виктора Некрасова «По обе стороны океана» (окончание – № 12).

В «Костре»[560] (№ 11) первая официальная публикация Иосифа Бродского – стихотворение «Баллада о маленьком буксире». Лев Лосев, который в те годы работал редактором в «Костре», позднее рассказывал, что вопрос о публикации «Баллады» решался на редсовете, и к такому предложению сотрудники журнала отнеслись настороженно: «Имя Бродского они немножко знали, и уже тогда оно вызывало у них опасные ассоциации». После обсуждения «Баллады» редакция приняла решение включить ее в номер, предварительно сократив примерно на 100 строк (В. Полухина. Бродский глазами современников. Т. 1. С. 135–136).

В «Театре» (№ 11) пьеса Самуила Алешина «Палата».

Декабрь

1 декабря. Н. С. Хрущев вместе с членами Президиума и секретарями ЦК КПСС, другими высокопоставленными лицами посещает выставку в Манеже, приуроченную к 30-летию московского отделения Союза художников СССР[561]. На ней, среди прочего, представлены работы таких старых мастеров, как Роберт Фальк, Павел Кузнецов, а на втором этаже экспонируются картины участников студии «Новая реальность» Элия Белютина и примкнувших к ним независимых художников: Эрнста Неизвестного, Владимира Янкилевского, Юло Соостера.

По официальному сообщению, оценивая выставку в целом, Хрущев сказал:

Как и на всякой выставке, здесь представлены и хорошие, и средние, и слабые работы. Устроители выставки в ряде случаев, видимо, пошли на поводу у тех, кто защищает слабые и неприемлемые произведения, проявили либерализм. А такая политика не может привести к дальнейшему подъему советского искусства социалистического реализма. В руководстве искусством нужна идейная последовательность и принципиальность, ясность, четкость и непримиримость к любым шатаниям и отступлениям от главной линии развития нашего искусства – искусства народа, строящего коммунизм.

На самом же деле Хрущев, которого сопровождали Михаил Суслов, Алексей Косыгин, Дмитрий Полянский, Александр Шелепин и Сергей Павлов[562], первый секретарь Союза художников СССР Сергей Герасимов, первый секретарь Союза художников РСФСР Владимир Серов, президент Академии художеств Борис Иогансон, скульптор Екатерина Белашова и руководители МОСХа, обойдя основную экспозицию, свое внимание сосредоточил прежде всего на залах, где были выставлены работы молодых художников. У них он, в частности, спрашивал, кем были их отцы, выясняя классовое происхождение. Михаил Суслов обратил внимание Хрущева на некоторые детали картин, после чего Хрущев начинал возмущаться, употребляя, среди прочих, такие слова, как «дерьмо», «говно», «мазня»:

«Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! <…> Что это такое? Вы что – мужики или педерасты проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?» (по предположению участника выставки художника Леонида Рабичева, негодование Хрущева было вызвано тем, что накануне ему доложили о разоблачении «группы гомосексуалистов» в издательстве «Искусство»). Особенное возмущение Хрущева вызвало творчество художников Ю. Соостера, В. Янкилевского и Б. Жутовского:

Очень общо и непонятно. Вот что, Белютин, я вам говорю как Председатель Совета Министров: все это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю! <…> Запретить! Все запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю! Я говорю! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!

И еще один репортаж с места события – слово Борису Жутовскому:

Круг художников, в котором находился и я, попал тогда под разгром из‐за игры случая.

Мы понятия не имели о сложившейся к этому моменту в Союзе художников ситуации: одна команда живописцев, находящаяся у власти, решила, что пора сводить счеты с другой командой, которая подошла к этой власти слишком близко, и, чтобы убивать наверняка, придумала, как воспользоваться обстоятельствами и сделать это руками первого человека в государстве.

Нас же на выставку в Манеж, открытую к 30-летию МОСХа, пригласили буквально за день до его визита. <…> Нам выделили в Манеже на втором этаже три зала. <…>

На следующий день <…> я остался у входа и, когда подъехал Хрущев, пристроился к его свите и ходил за ним по первому этажу, слушал, как неведомый нам замысел приводится в исполнение.

Как он орал о том, что ему бронзы на ракеты не хватает, что картошка Фалька – это песня нищеты, а обнаженное тело его дивы – это не та женщина, которой надо поклоняться. Те же, кто рядом с ним, подливали масла в огонь. <…>

Все дальнейшее было глумлением. Витийством. Доставалось каждому.

<…> Когда Хрущев подошел к моей последней работе, к автопортрету, он уже куражился:

– Посмотри лучше, какой автопортрет Лактионов нарисовал. Если взять картон, вырезать в нем дырку и приложить к портрету Лактионова, что видно? Видно лицо. А эту же дырку приложить к твоему портрету, что будет? Женщины должны меня простить – жопа.

И вся его свита мило заулыбалась. <…>

Когда Хрущев пошел в соседний зал, где висели работы Соболева, Соостера, Янкилевского, я вышел в маленький коридорчик перекурить. Стою рядом с дверью, закрыв ладонью сигарету, и вижу, как в коридор выходят президент Академии художеств Серов и секретарь правления Союза художников Преображенский. Они посмотрели на меня, как на лифтершу, и Серов говорит Преображенскому: «Как ловко мы с тобой все сделали! Как точно все разыграли!» Вот таким текстом. И глаза на меня скосили. У меня аж рот открылся. Я оторопел. От цинизма. <…>

А Эрнст Неизвестный все это время зверюгой ходит. <…> Крайне максималистичен. Вожак. Поняв, что, быть может, это действительно финал, он встал перед Хрущевым и говорит: «Никита Сергеевич, вы глава государства, и я хочу, чтобы вы посмотрели мою работу». <…>

Как только Хрущев увидел работы Эрнста, он опять сорвался и начал повторять свою идею о том, что ему бронзы на ракеты не хватает. И тогда на Эрнста с криком выскочил Шелепин: «Ты где бронзу взял? Ты у меня отсюда не уедешь!» На что Эрнст, человек неуправляемый, вытаращил черные глаза и, в упор глядя на Шелепина, сказал ему: «А ты на меня не ори! Это дело моей жизни. Давай пистолет, я сейчас здесь, на твоих глазах, застрелюсь».

Выходили мы с выставки с таким чувством, будто у входа нас ждут «черные вороны» (Огонек. 1989. № 15. С. 18–19).

«В девять часов вечера я приехал домой. До двух часов ночи ждал ареста», – подтверждает другой участник выставки, Леонид Рабичев (Л. Рабичев. С. 84).

2 декабря. В «Правде» редакционная статья «Высокое призвание советского искусства – служить народу, делу коммунизма», где в негативном ключе упоминаются Р. Фальк, А. Древин, А. Васнецов, П. Никонов, А. Пологова, но не сказано ни слова об Э. Неизвестном и художниках студии Э. Белютина.

4 декабря. В «Правде» стихотворный фельетон А. Роховича «„Галатея“ абстракциониста» и карикатура, где изображен сам «абстракционист», человек с баками, в клетчатом пиджаке и узких брюках.

5 декабря. В «Литературной газете» передовая «Служить народу!» – о посещении Н. С. Хрущевым выставки в Манеже и статья Б. Иогансона «Сила искусства» – об этом посещении. В этом же номере письмо председателю Комитета партийно‐государственного контроля ЦК КПСС и Совета министров СССР А. Н. Шелепину от группы писателей (В. Аксенов, Н. Анциферов, Н. Асеев, Б. Ахмадулина, А. Безыменский, С. Баруздин, А. Вознесенский, Г. Владимов, В. Войнович, А. Гладилин и др.), приветствующих восстановление в соответствии с решением Пленума ЦК КПСС «подлинно всенародного контроля, уничтоженного в период культа личности Сталина».

В годы деятельности ЦКК—РКИ, – говорится в письме, – рядом с миллионами добровольных контролеров активно работали советские писатели. <…> Мы считаем себя наследниками этой драгоценной традиции и готовы принять участие в работе Комитета.

8 декабря. В «Литературной газете» интервью с А. Твардовским, который сообщил, что

в одном из ближайших номеров будут напечатаны два рассказа А. Солженицына: «Матренин двор» из сельской жизни и «На станции Кречетовка», действие которого происходит в эти дни[563].

В этом же номере отрывок из повести В. Аксенова «Апельсины из Марокко». Здесь же отчет о сессии Академии художеств СССР. Указывается, что единогласно избранный президентом В. Серов[564]

в своей заключительной речи оценил встречу в Манеже, состоявшийся там разговор как выдающееся событие в жизни советского искусства. Он говорил о том воодушевлении, о горячем желании работать, создавать произведения, достойные эпохи, которым охвачены сегодня все советские художники.

9 декабря. В «Правде» статья Владимира Серова, только что избранного президентом Академии художеств, «Художника вдохновляют дела и жизнь народа», где, в частности, сказано, что надо

серьезно подумать о выставках советского искусства за рубежом. Нечего таить греха, бывают случаи, когда они формируются с оглядкой на вкусы зарубежных снобов.

11 декабря. В «Литературной газете» стихи Александра Прокофьева, полемически направленные против «Треугольной груши» Андрея Вознесенского, и статья Павла Антокольского «Отцы и дети», поддерживающая художественные поиски В. Аксенова, Б. Ахмадулиной, А. Вознесенского, Б. Окуджавы.

12 декабря. Выступая на сессии Верховного Совета СССР, Н. С. Хрущев заявил, что

партия подвергла решительной и острой критике ошибки и злоупотребления Сталина, хотя она и не отрицает его заслуги перед партией и коммунистическим движением.

16 декабря. Слухи о том, что Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» будет вот-вот отменено, в очередной раз не подтвердились. Как записывает в этот день Г. Глёкин,

Ан. Андр. <Ахматова> сказала, что пресловутое постановление 46 года отменять не будут… «Но мне это все равно. Я понимаю. Им это (ее стихи. – Г. Г.) не нравится, а они хозяева положения. Мое отношение к Хрущеву это никак не изменит. Я – партии Хрущева» (Г. Глёкин. С. 204).

Против, – говорит А. Кондратович, – был Поликарпов: это было и его постановление, он его тоже сочинял, будучи секретарем Союза писателей в том старом, еще щербаковском смысле, комиссаром Союза, партийным руководителем при беспартийных, не понимающих своей пользы писателях… И Поликарпов тормозил продвижение проекта (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 77).

В «Правде» два стихотворения Евгения Евтушенко.

Владимир Фаворский направляет письмо Н. С. Хрущеву, где, в частности, сказано:

Когда кто-нибудь говорит о современной выставке «30 лет МОСХа», в большинстве случаев она нравится и своей полнотой, и разнообразием, и разными направлениями.

Кажется, почему бы не быть таким Советскому Искусству разнообразным и разносторонним, а не уничтожать половину его ради другой. <…>

И самое страшное теперь будет, если молодежь получит приказ, как делать вещи. А сейчас она ищет, и разнообразно.

Важно, чтобы содержание, которое они преподнесут нам, не было уже кем-то разжевано и проштамповано.

Они должны влюбиться в это содержание и тогда преподнести его нам. Вот это горение нужно всегда поддерживать в молодежи (Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 262–263).

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

«Сибирские огни» приняли к напечатанию Лидину повесть «Софья Петровна». Но по свойственной редакторам тупости требуют озаглавить ее «Одна из тысяч». Лида – фанатик редакционного невмешательства, отвергает все поправки, внесенные ими. Между тем еще полгода тому назад нельзя было и подумать, что эта вещь может быть вынута из-под спуда. Сколько лет ее рукопись скрывалась от всех как опаснейший криминал, за который могут расстрелять. А теперь она побывала в «Новом Мире», в «Знамени», в «Советском писателе», в «Москве» – все прочитали ее и отвергли, а «Сибирские огни» приняли и решили печатать в феврале.

Впрочем, все зависит от завтрашней встречи с Н. С. Хрущевым. Не исключено, что завтра будет положен конец всякому либерализму. И «Софье Петровне» – каюк (К. Чуковский. Т. 13. С. 356).

Судя по письму, которое 18 декабря Лидия Чуковская отправила Л. Пантелееву, так и вышло:

Мне за последние месяцы вернули «Софью» из «Знамени», потом из «Москвы». Потом «Москва» попросила снова. В это же время телеграмма из «Сибирских Огней»: «Повесть печатается в феврале». Затем «Москва» снова вернула ее мне, сообщив, что будет печатать «на ту же тему» не меня, а Овалова. Затем – пакет из «Сибирских Огней» с извещением, что «Софья» уже две недели в наборе – и с копией сданной в набор рукописи. <…> Затем – вчера утром! – меня вызвали в «Советский Писатель» и дали подписать договор на «Софью» – «рукопись одобрена», «300 р.» за лист и пр. и т. п. Я подписала. А сегодня – звонок от Лаврентьева, редактора «Сибирских Огней», что он прилетел в Москву на встречу с Н. С. Хрущевым и хотел бы со мной повидаться. «В вашей повести не хватает фона общенародной жизни. Подумайте об этом».

Мне-то думать не о чем. Но о чем он три месяца думал, посылая мне телеграмму и сдавая повесть в набор – неясно.

Впрочем, ясно и это. И от этой ясности тошнит и не хочется писать писем» (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 203).

До 17 декабря. Владимир Фаворский, Дмитрий Шостакович, Корней Чуковский[565], Юрий Завадский, Борис Пророков, Семен Чуйков, Илья Сельвинский, Константин Симонов, Всеволод Иванов, Вениамин Каверин, Михаил Ромм, Марк Бубнов, Михаил Алпатов, Илларион Голицын, Гурий Захаров направляют Н. С. Хрущеву письмо, в котором, в частности, сказано:

Мы, люди разных поколений, работаем в разных областях искусства, у каждого из нас свои вкусы, свои художественные убеждения. <…> Мы с радостью видели, как партия восстанавливает дух Ленина: свободу и справедливость. Архитекторы радуются возможности строить современные дома, писатели – возможности писать правдивые книги; легче дышится композиторам и работникам театра; наша кинематография создает теперь фильмы, разные по художественному направлению, картины, встреченные пониманием и признанием и у нашего народа, и за рубежом.

Мы обрадовались выставке московских художников, потому что это первая выставка за четверть века, на которой могли быть выставлены художники разных направлений. Есть там произведения крупных художников, погибших в лагерях или доведенных до смерти голодом и невозможностью показать свои работы зрителям в сталинское время. Такая выставка стала возможной только после XX и XXII съездов партии, у нас могут быть разные оценки тех или иных произведений, представленных на выставке. Если мы все обращаемся к Вам с этим письмом, то только потому, что хотим сказать со всей искренностью, что без возможности существования разных художественных направлений искусство обречено на гибель.

Мы видим теперь, как начинают толковать Ваши слова на выставке художники того самого направления, которое единственно процветало при Сталине, не давая другим возможности работать и даже жить.

Мы глубоко верим, что Вы не хотели этого и что Вы против этого. Мы обращаемся к Вам с просьбой остановить в области изобразительного искусства поворот к прошлым методам, которые противны всему духу нашего времени (цит. по: Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 260–261).

Историю этого письма-протеста Юрию Герчуку 29 февраля 2004 года рассказал художник Павел Никонов:

Когда произошло посещение Хрущева, мы все собрались у Всеволода Иванова, и он сказал, что надо организовать ответное письмо. И Илья Григорьевич Эренбург – он написал такое письмо. И попросил нас, чтобы мы объездили… Давайте, вот. А подписи вы соберите. Но так, чтобы первым подписал такой человек, как Фаворский, Шостакович. К Завадскому идите в конце, он подпишет, но если будут уже подписи таких вот. К Корину пойдите. И вот когда вы соберете такие подписи мэтров, можно будет к Завадскому, к прочим уже обращаться.

И вот мы разбились на группы… Мы зашли к Корину – Борис Биргер, Миша Иванов… Да, сначала пошли к Шостаковичу. Он сказал: «Вы знаете, я на даче сейчас, но это очень важно. Моей машиной не пользуйтесь (он не доверял шоферу). Вы возьмите такси, я заплачу за машину». Он знал, что мы еще молодые… И вот мы взяли действительно машину, приехали, и он подписал без единого слова… Ну, первый это, конечно, Фаворский». (С Фаворским говорил Илларион Голицын.) А когда мы пришли к Корину, – продолжает Никонов, – он отказался подписать это письмо. Он сказал: «Не лезьте в политику, зачем это вам нужно, Дима». Он с Димой <Жилинским> был дружен. И отказался категорически. Ну, все остальные подписали. Завадский – он посмотрел – А это кто?.. (Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 127).

17 декабря. В Доме приемов на Ленинских горах встреча руководителей КПСС и Советского государства с деятелями литературы и искусства.

После парадного обеда («…маленький лысый Хрущев мягким голосом пригласил: „Когда человек поест – он становится добрей“»[566]) с докладом выступил секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев.

Что полезно время от времени сверять свои часы, – пересказывает его выступление А. Солженицын. – Что абстракционисты действуют чрезвычайно активно и заставляют соцреалистов уйти в оборону. (Наличие войны разумелось само собою.) Формалисты навязывают партии новый диктат. И поступают в ЦК письма: неужели решения партии (несчётно было их за годы, но все в один бок) устарели? Нет! – вздрагивал Ильичёв всей шеей, – мы не допустим кощунственно распространять про Ленина, будто он был сторонник лозунга «пусть расцветают сто цветов»! <…> И кинематографисты копаются на заднем дворе, слепнут к генеральной магистрали. И в литературе молодые бравируют фыркающим скептицизмом. А иностранцы выискивают проходимцев вроде Есенина-Вольпина. (Хрущёв: Порнография, а не искусство.) А часть поэтов пропагандирует общечеловеческое начало, как Новелла Матвеева, – мол, всем пою, всем даю. Наступила пора безнаказанного своеволия анархических элементов в искусстве! Требуют выставок без жюри, книг без редакторов. Требуют мирного сосуществования в области идеологии! <…> А Ильичёв нагнетает и пошёл в наступление, распухая от малого своего объёма: диверсия буржуазии в области идеологии, мы не имеем права недооценивать. Не молодые художники «ищут путей» – а их нашли и потащили за собою. У нас – полная свобода борьбы за коммунизм, но у нас нет и не может быть свободы для борьбы против коммунизма! Великое счастье, что партия определяет всё направление искусства» (А. Солженицын. С. 65–66).

На правительственном приеме слово дали как писателям левых взглядов (к примеру, старому мастодонту Илье Эренбургу, молодому бунтарю Евгению Евтушенко и покровительствовавшему эстрадным поэтам Степану Щипачеву), так и яростным охранителям (в частности, Николаю Грибачеву и Галине Серебряковой). Не были забыты и абстракционисты. От них выступил Эрнст Неизвестный. Правда, скульптор уже не столько огрызался, как двумя неделями ранее в Манеже, а больше каялся (В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 336)[567].

Главные заявления на встрече сделал почему-то не Хрущев и даже не Суслов, а Ильичев. Ильичев подчеркнул, что никакого мирного сосуществования социалистической и буржуазной идеологий ждать не стоит.

Александр Солженицын, приглашенный на эту встречу[568], был Александром Твардовским в перерыве представлен Н. С. Хрущеву.

Хрущёв, – как вспоминал Солженицын, – был точно как сошедший с фотографий, а ещё крепкий и шарокатный мужик. И руку протянул совсем не вельможно, и с простой улыбкой сказал что-то одобрительное, – вполне он был такой простой, как рассказывал нам в лубянской камере его шофёр Виктор Белов. И я испытал к нему толчок благодарного чувства, так и сказал, как чувствовал, руку пожимая:

– Спасибо вам, Никита Сергеич, не за меня, а от миллионов пострадавших.

Мне даже показалось, что в глазах у него появилась влага. Он – понимал, чтó сделал вообще, и приятно было ему от меня услышать (А. Солженицын. С. 64–65).

А вот как запомнил эту встречу Евгений Евтушенко:

<…> в правительственном Доме приемов, я видел, как познакомились два героя двадцатого века.

Первый из них был Хрущев и второй – Солженицын. <…>

– Никита Сергеевич, это тот самый Солженицын… – сиял от гордости хрущевский помощник Лебедев, как будто он сам носил писателя девять месяцев в своем материнском лоне и самолично родил его на свет божий. Ни отцом, ни матерью Солженицына на самом деле он не был, тем не менее сыграл роль повивальной бабки в судьбе его первой повести «Один день Ивана Денисовича».

Я уловил, что Хрущев, пожимая руку Солженицыну, вглядывался в его лицо с некоторой опаской.

Солженицын, против моих ожиданий, вел себя с Хрущевым вовсе не как барачный гордец-одиночка с лагерным начальником.

– Спасибо, Никита Сергеич, не за меня, а от имени всех реабилитированных… – сказал он торопливо, как будто боясь, что ему не дадут говорить.

– Ну, ну, это ведь не моя заслуга, а всей партии… – с трудно дававшейся ему скромностью пожал плечами Хрущев, на самом деле так и маслясь от удовольствия. Он полуобнял Солженицына и повел его по лестнице вверх, показывая всем это «полуобнимание» как якобы символ братания власти и свободомыслящей интеллигенции (Е. Евтушенко, Волчий паспорт. С. 547–548).

Вечером того же дня состоялось заседание Президиума правления МОСХа, где призывали к ответу и требовали исключения из Союза художников Леонида Рабичева, Эрнста Неизвестного и других участников выставки в Манеже.

В результате из Союза художников исключили только Евгения Кропивницкого, в выставке не участвовавшего, но заявившего, что «Пикассо – великий реалист <…> вы знаете, вам всем надо учиться у него!» Аллу Иозефович, Леонида Рабичева и Лилию Ратнер перевели из членов Союза в кандидаты, а позднее то же наказание применили к Николаю Андронову, Борису Биргеру и критику Алексею Гастеву.

18 декабря. В Большом зале Московской консерватории бас Виталий Громадский[569], Государственный хор и хор Гнесинского института, оркестр Московской филармонии под управлением Кирилла Кондрашина[570] впервые исполняют Тринадцатую симфонию Дмитрия Шостаковича, написанную по стихотворениям Евгения Евтушенко, и в их числе «Бабий Яр».

По требованию властей Евтушенко вместо «криминальной» строфы «Мне кажется сейчас – я иудей. Вот я бреду по древнему Египту. А вот я, на кресте распятый, гибну, и до сих пор на мне – следы гвоздей» вынужден был написать: «Я здесь стою, как будто у криницы, дающей веру в наше братство мне. Здесь русские лежат и украинцы, с евреями лежат в одной земле». Ровно так же вместо строфы «И сам я, как сплошной беззвучный крик, над тысячами тысяч погребенных. Я – каждый здесь расстрелянный старик. Я – каждый здесь расстрелянный ребенок» в симфонии поется: «Я думаю о подвиге России, Фашизму преградившей путь собой, До самой своей крохотной росинки Мне близкой всею сутью и судьбой».

Естественно, что вынужденные строфы Евтушенко в своих сборниках никогда не публиковал, как не исправил текст в своей рукописи и Шостакович.

Первое исполнение 13‐й симфонии Шостаковича, – вспоминает А. Баранович-Поливанова, – было воспринято не как очередное произведение композитора, а как общественно-политическое событие. И в первую очередь из‐за «Бабьего Яра», прозвучавшего благодаря, как всегда, не столько пронзительной, сколько пронзающей музыке автора, как набат. <…> Шостаковича и Евтушенко[571] вызывали без конца. А я поймала себя на мысли (как оказалось, не я одна, а очень многие), что после концерта и авторов, и исполнителей, и слушателей посадят в воронки и прямо из Консерватории препроводят на Лубянку <…> (А. Баранович-Поливанова. Оглядываясь назад. М., 2001. С. 170–171).

История Тринадцатой симфонии дальше сложилась так, что постепенно ее стали протаскивать. В Ленинграде ее исполнил Темирканов. Уже пластинка продавалась. Уже готовится, вроде, издание. И все равно: то будет, то – нет[572]. Пластинка была записана в 1965 году, ее мариновали столько времени! Появилась она в продаже только в 1972 году. <…>

О Тринадцатой симфонии просто говорилось на партактивах, о том, что это не наша музыка и: «Что это у вас за кандидат в партию, который нам преподносит такую симфонию?» (Кирилл Кондрашин рассказывает).

22 сентября 1965 года Мария Юдина напишет Шостаковичу:

Полагаю, что я могу сказать Спасибо и от покойных Пастернака, Заболоцкого, бесчисленных моих друзей, от замученных Мейерхольда, Михоэлса, Карсавина, Мандельштама, от безымянных сотен тысяч «Иванов Денисовичей», всех не счесть, о коих Пастернак сказал – «замученных живьем» – Вы сами все знаете, все они живут в Вас, все мы сгораем в страницах этой Партитуры, Вы одарили ею нас, своих современников – для грядущих поколений… (М. Юдина. Нереальность зла. С. 285).

На экраны выпущен фильм Алексея Сахарова «Коллеги» по одноименной повести Василия Аксенова.

19 декабря. Умер художник Георгий Семенович Верейский (род. в 1886).

20–21 декабря. Из письма Юлиана Оксмана Глебу Струве:

На перевыборах правления ССП, если они состоятся в феврале, я надеюсь выступить с мотивированным заявлением об отстранении от ответственных должностей в Союзе всех тех писателей, которые выступали лжесвидетелями на закрытых процессах в 1936–1952 гг. в Москве и в Ленинграде. Это, конечно, программа-минимум, но я могу называть имена только тех, о ком слышал от их жертв. Так, напр<имер>, профессор Р. М. Самарин, будучи деканом филологического факультета Моск<овского> гос<ударственного> унив<ерситета>, в числе многих других отправил в лагерь на 5 лет доцента А. И. Старцева, обвинив последнего в том, что его «История Северо-Американской Литературы», Т. 1, написана по заданию Пентагона. Так, директор издат<ельств>а «Совет<ский> писатель» <Н. В. Лесючевский>, главный распорядитель бумаги и денег, отпускаемых на совет<скую> литературу, в бытность свою в Ленинграде отправил в лагеря Николая Заболоцкого, Е. М. Тагер, а на тот свет – поэта Бориса Корнилова. Сверх того, по его донесениям было репрессировано еще не менее 10 литераторов. И Старцев, и Заболоцкий, и Елена Михайловна <Тагер>, и Ольга Берггольц (жена Корнилова) писали во все учреждения о злодействах Самарина и Лесючевского, но никаких последствий их протесты не имели. Самое страшное, что ни Самарин, ни Лесючевский не опровергали разоблачений, но ссылались на то, что они искренно считали всех оклеветанных ими писателей антисоветскими людьми (Из архива Гуверовского института. С. 36–37).

20 декабря. Александр Солженицын из Рязани пишет Михаилу Шолохову в Вешенскую:

Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного «Тихого Дона»… (М. Шолохов. Письма. С. 390).

В позднейших «очерках литературной жизни» Солженицын о знакомстве с Шолоховым вспоминает, впрочем, с другими интонациями:

<…> мне предстояло идти прямо на Шолохова, никак иначе. Я – шагнул, и так состоялось рукопожатие. Царь – не царь, но был он фигурой чересчур влиятельной, и ссориться на первых шагах было ни к чему. Но и – тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного.

– Земляки? – улыбался он под малыми усиками, растерянный, и указывая пути сближения.

– Донцы! – подтвердил я холодно и несколько угрожающе (А. Солженицын. С. 65).

21 декабря. В «Правде» перепечатан дореволюционный фельетон Аркадия Аверченко «Крыса на подносе», высмеивающий авангардистское искусство тех лет. Как вспоминает Эрнст Неизвестный, помощник Хрущева В. Лебедев вызывал его в ЦК и требовал написать покаянное письмо.

Видимо, это было партийное задание, и он, как исправный функционер, выламывал мне руки. Иногда угощал пряником, чтобы добиться своего. Я написал Хрущеву письмо, которое, по заявлению Лебедева, не удовлетворило Идеологическую комиссию ЦК. Лебедев сказал так: «Никита Сергеевич прочитал ваше письмо с интересом, но оно не удовлетворило Идеологическую комиссию ЦК, поэтому оно не может быть напечатано как символ того, что вы прислушались к критике».

Вот это письмо:

«Дорогой Никита Сергеевич, я благодарен Вам за отеческую критику. Она помогла мне. Да, действительно, пора кончать с чисто формальными поисками и перейти к работе над содержательными монументальными произведениями, стараясь их делать так, чтобы они были понятны и любимы народом. <…>

Никита Сергеевич, клянусь Вам и в Вашем лице партии, что буду трудиться не покладая рук, чтобы внести свой посильный вклад в общее дело на благо народа».

На документе пометка: «Тов. Хрущев читал. Разослать. 29.XII-62» (цит. по: Ю. Герчук. Кровоизлияние в МОСХ. С. 45, 270).

В эфир вышла телевизионная передача «Кинопанорама».

22 декабря. В «Литературной газете» речь секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичева «Творить для народа, во имя коммунизма» на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства 17 декабря. Из речи:

Мы должны внести полную ясность:

мирного сосуществования коммунистической идеологии и идеологии буржуазной не было и быть не может. Партия выступала и будет выступать против буржуазной идеологии, против любых ее проявлений. <…>

Мы не имеем права недооценивать опасность диверсий буржуазной идеологии в сфере литературы и искусства.

Идея сосуществования в области идеологии есть не что иное, как предательство интересов марксизма-ленинизма, интересов социализма.

В Центральном Доме литераторов обсуждение повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». По свидетельству Р. Орловой,

зал был переполнен. Горячий накал страстей. Выступали в большинстве своем люди отсидевшие. К<араганов> председательствовал.

В самом конце выступила и я. И вмешалась в тот спор о Солженицыне, который начался до опубликования повести и продолжался долго. Почему не изображена «главная трагедия» – так это многие формулировали, – трагедия арестованного коммуниста, оставшегося верным идеям партии и в тех условиях?

Я сказала тогда, что кроме права каждого писателя писать о том, что близко именно ему, есть и другое обстоятельство. Для чего существует партия? Для себя самой? Как только партия перестает существовать для Ивана Денисовича и тысяч таких, как он, партия вырождается в антинародную секту. И это относится не только ко всей партии в целом, но и к каждому ее члену. Зачем вступил? Для личного преуспеяния, как в правящую партию, или чтобы людям было лучше жить, чтобы Ивану Денисовичу жилось по-человечески?

Здесь меня прервал громким криком Рудольф Бершадский: «Так что ж, по-вашему, у нас не было партии? Она перестала существовать?» <…>

В тот момент по такому обвинению («не было партии») уже снова можно было организовать «дело».

В своей заключительной речи К. осторожно поправлял все «крайности»: он возражал В. Померанцеву, сравнившему наши и фашистские лагеря; меня он взял под защиту, заявил, что «Бершадский не понял Орлову», что в Программе КПСС записано – все для человека, что именно это я имела в виду (Р. Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 101–102).

23 декабря. В «Правде» отрывок из рассказа Александра Солженицына «Случай на станции Кречетовка».

Это, – говорит А. Солженицын, – уже давало гарантию, что не задержит цензура набираемые в «Новом мире» «Кречетовку» и «Матрёну» (А. Солженицын. С. 71).

24 и 26 декабря. В Колонном зале Дома союзов заседает Идеологическая комиссия ЦК КПСС с участием молодых писателей, художников, композиторов, творческих работников кино и театров Москвы. Выступая в первый день, Евгений Евтушенко сказал:

<…> меня глубоко тронули, заставили задуматься слова Никиты Сергеевича Хрущева о том, что у нас не может быть мирного сосуществования в области идеологии. <…> Есть подонки, есть подонки вроде Есенина-Вольпина, сочинившего эту грязную отвратительную книжечку[573]. После того, как мне подсунули под дверь в Лондоне эту книжку, я смыл руки мылом, и мне все казалось, что исходит гнилостный запах от этой книжки. Есть подонки, привлекающие к себе иногда глупых, заблуждающихся парней, которые издают книжки вроде «Синтаксиса». «Коктейля» – два поэтических сборничка с несколькими статьями, которые пытаются доказать, что они литературоведческие. Но они не определяют подлинное лицо нашей молодежи. Не они!» (Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964. С. 310).

Вот выдержки из некоторых других выступлений. Николай Андронов:

Всем известно, что в профессиональной среде абстракционизм не получил даже в единицах никакого распространения. Нет в Союзе художников ни одного абстракциониста. <…> Если мне, или Неизвестному, или Никонову предъявлено обвинение <…>, то объясните нам: в чем, где буржуазные явления в картинах Никонова «Наши будни» или «Геологи»? Где они проявляются? Каким образом? Откуда? О чем здесь речь? <…> У многих молодых есть впечатление, что есть какой-то момент, похожий на расправу с молодыми. Во всяком случае, так думают не только молодые, но и некоторые руководители в нашем Союзе, и они готовы приступить к этому.

Илья Глазунов решительно возразил тем, что считает, будто «завтрашний день советского искусства – это «Бубновый валет», явившийся по его словам, «интервенцией в русскую культуру».

Мне нравится французская, английская, немецкая культура, но это ничего общего не имеет с русской культурой. Их не занимал человек с его внутренним миром, они смотрели на человека как на кусок мертвой действительности натюрмортизма.

Следует, – заявил Глазунов, – сосредоточиться на проблемах воспитания у молодежи национального самосознания: создать Общество охраны памятников истории и культуры, восстановить могилу князя Пожарского, убрать с останков Осляби и Пересвета компрессоры завода «Динамо»[574]. Элий Белютин:

<…> Я твердо убежден в том, что среди советских художников нет и не может быть абстракционистов. Если у кого-то такое увлечение и может появиться, то только временно.

Борис Жутовский:

Я считаю, что мои работы, выставленные на выставке в Манеже, формалистичны и заслуживают той справедливой партийной критики, которую они получили. Но художник думает кистью, и мне кажется, что у каждого есть возможность своим творчеством, а не только на словах доказать, что он нужен народу.

О том, как прошли эти заседания, Л. Ф. Ильичев 29 декабря доложил Н. С. Хрущеву:

Благоприятное впечатление произвели выступления художника И. Глазунова, поэтов Е. Исаева и В. Котова, литературных критиков Д. Старикова и Ю. Суровцева, писателя В. Чивилихина[575], композиторов Р. Щедрина и К. Хачатуряна, остро критиковавших ошибочные тенденции в искусстве. В отличие от речи на встрече в Доме приемов 17 декабря на этот раз было гораздо правильнее и осмысленнее выступление Е. Евтушенко.

О своем одобрении мероприятий партии в области литературы и искусства говорили также писатель В. Аксенов, поэтесса Р. Казакова, поэт Р. Рождественский.

Вместе с тем, – отметил Ильичев, —

в некоторых выступлениях (поэтесса Б. Ахмадулина, поэт Б. Окуджава) чувствовалось стремление представить обстановку в творческих организациях так, будто нет никаких идеологических извращений, а просто идет борьба бездарных людей против талантливых. Высказывались опасения, что после острого осуждения «наверху» формалистических извращений на местах могут учинить «расправу» над инакомыслящими (Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964. С. 382–383).

25 декабря. Запись в дневнике Владимира Лакшина:

На квартире у Саца на Арбате Твардовский впервые читал нам обновленного «Теркина на том свете»…

Впечатление сильное. К такой сатире у нас непривычны – удастся ли напечатать? (Знамя. 1990. № 6. С. 92).

26 декабря. В Большом зале Центрального Дома литераторов прошел вечер памяти Марины Цветаевой. Комментарий Давида Самойлова:

Эренбург, как всегда, ищет повода для своей пикассирующей оппозиции.

Белла Ахмадулина, играющая сомнамбулу и лепечущая о том, что поэт – дитя и беззащитен.

Мое выступление понравилось, ибо мне удалось не говорить о себе, а просто прочитать стихи Пастернака памяти Цветаевой.

Все же вечер был неплох (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. М., 2002. С. 317).

В Московском музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко первый публичный показ новой редакции оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Как пишет С. Хентова,

премьера была назначена на 20 декабря и совпала с премьерой Тринадцатой симфонии. Потому генеральную репетицию провели 22 декабря, а первый спектакль – 26 декабря, взамен «Севильского цирюльника», объявленного в афишах. Так свидетелями возрождения «Катерины Измайловой» оказались те, кто пришел в тот вечер слушать веселую оперу Д. Россини. Афишная премьера состоялась 8 января (С. Хентова. Шостакович. Т. 2. С. 440).

В Союз писателей СССР принят Егор Исаев (рекомендации А. Межирова, М. Максимова, С. Наровчатова).

27 декабря. В «Литературной газете» сообщение о том, что секретариат правления СП СССР освободил Валерия Косолапова от обязанностей главного редактора «Литературной газеты». Главным редактором утвержден Александр Чаковский.

30 декабря. Александр Солженицын принят в члены Союза писателей СССР.

Под Новый год они, – рассказывает Солженицын, – приняли меня в Союз без обычной процедуры, без поручительств, даже сперва без заявления (я для издёвки не дал его в спешке рязанскому секретарю, не хотел давать им росписи, но потом пришлось дослать)[576], ещё и прислали мне коллективную поздравительную телеграмму (Соболев, Софронов, Кожевников и другие), а приехал я 31 декабря в Москву – звали меня к себе на Софийскую набережную, собрались там все <…> звали меня, чтобы в полчаса выписать мне московскую квартиру (это – в их руках), – я гордо отказался ехать. Чтобы только не повидаться с «чёрной сотней», чтобы только этого пятна на себя не навлечь, я гордо отказывался от московской квартиры <…>[577] (А. Солженицын. С. 72).

На киностудии имени Горького принят фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича».

Конец декабря. Как вспоминает Л. Копелев,

член парткома Юрий Корольков на партийном собрании в Союзе писателей требовал наказывать соучастников сталинских преступлений. Он прочитал заявления, которые Лесючевский, директор издательства «Советский писатель», писал в НКВД в 1937–1938 гг., доказывая, что поэты Борис Корнилов и Николай Заболоцкий – враги советской власти.

Корнилов погиб в заключении, Заболоцкий провел много лет в лагере на Магадане, а потом в ссылке.

Корольков требовал привлечь «доносчика к строгой партийной и гражданской ответственности».

Лесючевский отвечал ему бледный, судорожно-нервически-напряженный. Он говорил, что это были не доносы, а «критические экспертизы», которые у него потребовали уже после ареста обоих поэтов.

«Вы посмотрите газеты тех лет, многие критики, в том числе и сидящие здесь, писали об этих и других литераторах куда хуже, куда резче, еще до того, как те были арестованы» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 83).

31 декабря. Запись в дневнике Александра Твардовского от 1 января 1963 года:

Вчерашняя встреча Н<ового> года в Кремле, опять те же тосты, та же «Кузькина мать», некоторая неполнота даже официального веселья (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 161).

Журналы в декабре

В «Новом мире» (№ 12) очерк Александра Яшина «Вологодская свадьба», «Дневник Нины Костериной», стихи Новеллы Матвеевой, статья Майи Туровской «Мифология технической эры».

В «Юности» (№ 12) статья Олега Чухонцева «Это мы!»:

Лет пять-шесть назад еще могли объединять Евтушенко, Рождественского, Ахмадулину, Панкратова в отдельное поэтическое направление. Сегодня такое объединение было бы смешно. Квартет распался. Выиграла от этого поэзия? Безусловно.

События года

С регистрации снято 1585 православных общин.

По инициативе Ильи Глазунова и реставратора Петра Барановского создан патриотический молодежный клуб любителей памятников истории и культуры «Родина». Как рассказывает Илья Глазунов,

активом клуба «Родина» стали студенты менделеевского и бауманского институтов. Одной из важнейших задач клуба была пропаганда отечественного культурного и исторического наследия, привлечение как можно большего числа людей к его защите. Эта тема постоянно звучала на наших вечерах, в организуемых мною газетных и журнальных публикациях. С этой же целью совершались экскурсии по историческим местам и древним русским городам. <…> Целый отряд нашего клуба в течение нескольких недель бесплатно работал на реставрации Крутицкого подворья (И. Глазунов. Т. 2. С. 722, 726).

В галерее Grosvenor Gallery Эрика Эсторика в Лондоне персональная выставка Владимира Фаворского. Как рассказывает Валентин Воробьев, это выставку организовал Виктор Луи, журналист с сомнительной репутацией то ли авантюриста, то ли агента спецслужб.

Правда, – добавляет В. Воробьев, – наивному реалисту пришлось расплатиться за нее сундуком ВХУТЕМАСа, битком набитым шедеврами 20‐х годов (В. Воробьев. С. 295).

В редакции журнала «Звезда» первая выставка Михаила Шемякина, сделавшая имя художника известным.

Спектакли по пьесе Евгения Шварца «Дракон» поставлены на сцене Ленинградского театра комедии (режиссер Николай Акимов) и Студенческого театра МГУ (режиссерский дебют Марка Захарова)[578].

Московский горком подает в ЦК КПСС записку, жалуясь на неисполнение Министерством культуры партийных решений:

До сих пор количество фильмов из капиталистических стран, идущих на экранах кинотеатров и клубов Москвы, все еще велико. Показом буржуазных фильмов особенно увлекаются клубы. Вызывает тревогу тот факт, что наибольшее количество зрителей собирают фильмы, идейная и художественная ценность которых весьма незначительна. За 1961 год самый большой сбор имел фильм «Граф Монте-Кристо» (его посмотрели 2 261 тысяча зрителей)…

Между тем оценка зарубежных фильмов в печати появляется крайне редко. Зрителю не помогают разобраться в сильных и слабых сторонах идущих на экранах фильмов, в ряде которых идиллический показ «западного образа жизни» дает неправильное представление о действительности (цит. по: Л. Млечин. Фурцева. С. 347).

В Москве гастролируют скрипач Иегуди Менухин и его сестра пианистка Хевсиба. В концертах принимает участие Московский камерный оркестр под руководством Рудольфа Баршая.

В Союз писателей СССР приняты Владимир Амлинский, Белла Ахмадулина, Василий Белов, Генрих Боровик, Игорь Виноградов, Владимир Войнович (рекомендации Александра Дементьева, Виктора Некрасова, Игоря Саца; исключен в 1974 году), Александр Говоров, Анатолий Жигулин, Егор Исаев (рекомендации А. Межирова, М. Максимова, С. Наровчатова), Илья Крупник, Феликс Кузнецов, Владимир Лакшин (рекомендации Сергея Бонди, Юрия Бондарева, Александра Дементьева), Олег Михайлов, Юнна Мориц, Елена Ржевская, Феликс Светов (исключен в 1982 году), Георгий Семенов, Александр Солженицын (исключен в 1969 году), Александр Хмелик, Юлиу Эдлис.

Книги в СССР

Краткая литературная энциклопедия. Т. 1 (М.: Сов. энциклопедия);[579] Виктор Астафьев. Звездопад: Повести и рассказы (М.: Молодая гвардия); Белла Ахмадулина. Струна: Стихи (М.: Сов. писатель);[580] Григорий Бакланов. Мертвые сраму не имут: Повесть (М.: Сов. писатель); Михаил Булгаков. Пьесы (М.: Искусство);[581] Андрей Вознесенский. 40 лирических отступлений из поэмы «Треугольная груша» (М.: Сов. писатель);[582] Анатолий Гладилин. Вечная командировка: Повесть (М.: Сов. писатель); Даниил Гранин. Иду на грозу: Роман (М.: Гослитиздат); Евгений Евтушенко. Взмах руки: Стихи (М.: Молодая гвардия)[583], Нежность: Новые стихи (М.: Сов. писатель); Александр Кушнер. Первое впечатление (М.; Л.: Сов. писатель); Виктор Некрасов. Избранные произведения: Повести, рассказы, путевые заметки (М: Сов. писатель), Кира Георгиевна: Повесть (М.: Сов. писатель); Роберт Рождественский. Необитаемые острова: Стихи и поэмы (М.: Сов. писатель); Русская литература начала XX века (дооктябрьский период): Хрестоматия для пединститутов (М.: Учпедгиз); Федор Сологуб. Мелкий бес: Роман (Кемерово); Виктор Соснора. Январский ливень: Стихи / Предисловие Н. Асеева (М.; Л.: Сов. писатель); Арсений Тарковский. Перед снегом: Стихи (М.: Сов. писатель); Игорь Шкляревский. Я иду!: Стихи (Минск: Госиздат БССР).

Книги за рубежом

Николай Аржак <Юлий Даниэль>. Говорит Москва: Повесть (Вашингтон: Filippoff);[584] Александр Вертинский. Песни и стихи. 1916–1937 (Вашингтон: Изд-во Виктора Камкина); Николай Гумилев. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 1 / Под редакцией Г. П. Струве и Б. А. Филиппова, предисловие Г. П. Струве (Вашингтон: Изд-во Виктора Камкина); Евгений Евтушенко. Со мною вот что происходит: Стихи (Берлин: Volk und Welt), После Сталина: Наследники Сталина, Бабий Яр и другие / Введение проф. А. М. Гурвича (Чикаго: Russian Language Specialities); Дмитрий Кленовский. Уходящие паруса: Стихи (Мюнхен); Сергей Маковский. На Парнасе Серебряного века: Воспоминания (Мюнхен: ЦОПЭ); Федор Степун. Встречи: Достоевский – Л. Толстой – Бунин – Зайцев – В. Иванов – Белый – Леонов (Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей).

Фильмы года – 15 из 93

«Вступление» (режиссер Игорь Таланкин), «Гусарская баллада» (режиссер Эльдар Рязанов), «Двое в степи» (режиссер Анатолий Эфрос), «Деловые люди» (режиссер Леонид Гайдай), «Дикая собака Динго» (режиссер Юлий Карасик), «Зной» (режиссер Лариса Шепитько), «Иваново детство» (режиссер Андрей Тарковский),[585] «Коллеги» (режиссер Алексей Сахаров), «Люди и звери» (режиссер Сергей Герасимов), «Застава Ильича» («Мне двадцать лет») (режиссер Марлен Хуциев), «Мой младший брат» (режиссер Александр Зархи), «На семи ветрах» (режиссер Станислав Ростоцкий), «Путь к причалу» (режиссер Георгий Данелия), «У твоего порога» (режиссер Василий Ордынский), «Я, бабушка, Илико и Илларион» (режиссер Тенгиз Абуладзе).

В прокате лидировал американский фильм «Великолепная семерка» (67 млн зрителей). Второе и третье места заняли советские фильмы «Человек-амфибия» (65,4 млн зрителей) и «Гусарская баллада» (48,6 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Освобожден Леонид Чертков, арестованный и осужденный на 5 лет в 1957 году;

реабилитированы литераторы Анатолий Адельгейм (посмертно), Грааль-Арельский (посмертно), Самуил Гуревич (посмертно), Георгий Дитрих (посмертно), Борис (Яковлевич) Ямпольский;

художник Эрих Борхерт (посмертно), Эрнст Гринвальд (посмертно), Бениамин Мрктчян.

1963

Январь

1 января. Еженедельник «Литература и жизнь» сменил название на «Литературную Россию». Главный редактор – Константин Поздняев.

В «Литературной газете» рассказ Беллы Ахмадулиной «Для твоей земли и моей».

2 января. На заседании Президиума ЦК КПСС, в отсутствие Н. С. Хрущева, обсуждены мемуары Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». В протоколе сказано: «О третьей части – хорошо бы, если литературная критика разобрала обстоятельно. На будущее ограничить поездки Эренбурга» (цит. по: Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 340).

4 января. В «Правде» статья академика живописи Александра Лактионова «Уважение и любовь народа – высшая награда», где сказано:

Если бы, скажем, мы прислушивались к голосу И. Эренбурга, то давно бы нам следовало стать под знамена формализма, отказаться от любви к нашему русскому реалистическому искусству и возлюбить различных «истов», главным образом французского происхождения.

Не могу и не хочу!

Да и как же я откажусь от Репина, от моего отца родного, научившего меня любить свой народ <…>?

Статьи, фельетоны, отчеты о собраниях художественной интеллигенции в различных городах страны и подборки читательских писем аналогичного характера появляются в начале года в «Известиях», «Комсомольской правде», «Литературной газете», «Советской культуре», других центральных, ведомственных и периферийных изданиях.

Председатель КГБ В. Семичастный докладывает в ЦК КПСС о том, что главный редактор журнала «Юность» Б. Полевой, сотрудники журнала «Знамя» В. Дробышев, С. Куняев, студент Литинститута А. Передреев, вступая в контакт с иностранными журналистами (часть этих встреч «контролировалась оперативной техникой»), сообщают им о характере и содержании встреч руководителей Советского правительства с творческой интеллигенцией, так как «не считают нужными хранить их как конфиденциальные и свободно рассказывают о них другим лицам, включая иностранцев».

10 января Н. С. Хрущев поручил «изучить, что это за люди, которые дают информацию иностранным корреспондентам, и подумать – какие меры следовало бы принять против этих людей» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 340).

8 января. На сцене Московского музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко официальная премьера новой редакции оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Постановщик спектакля Лев Михайлов, дирижер Геннадий Проваторов.

28 января 1936 года эта опера, называвшаяся в первой редакции «Леди Макбет Мценского уезда», стала главной мишенью для нападок в статье «Сумбур вместо музыки» и, соответственно, с тех пор никогда не исполнялась. Вопрос о возвращении этого произведения на оперную сцену возник еще в середине 1950‐х годов, о чем Шостакович 11 марта 1956 года сообщил в письме Кара Караеву:

Завтра у меня собирается комиссия для прослушивания моей оперы «Леди Макбет». Означенная комиссия должна решить вопрос о том, можно или нельзя ставить эту оперу… Я жду завтрашнего дня с волнением и любопытством.

С тех пор Дмитрий Шостакович успел вступить в КПСС, стать первым секретарем Союза композиторов РСФСР, депутатом Верховного Совета сначала РСФСР, затем СССР, а вопрос о реабилитации оперы все еще рассматривался. Пока 31 января 1961 года Отдел культуры ЦК КПСС не предложил «поручить Секретариату Правления Союза композиторов СССР обсудить вопрос о возможности возобновления оперы „Леди Макбет“ в одном из театров страны, рекомендовав т. Шостаковичу провести работу над новой редакцией произведения».

Отвечая 19 апреля 1961 года на это предложение, первый секретарь правления Союза композиторов СССР Тихон Хренников вновь заявил, что, с одной стороны, «отсутствие положительного героя в опере, натуралистические, грубые эпизоды в постановке и музыке, неоправданно резкие диссонантные сочетания в гармоническом языке оперы давали серьезные основания для тех выводов, которые были изложены в статье „Правды“ „Сумбур вместо музыки“». С другой стороны, «в опере есть много замечательной музыки <…> которая не дает возможности зачеркнуть это произведение, предать его забвению». Поэтому, – суммирует Хренников, – стоило бы поработать с одним из оперных театров над постановкой оперы и тогда уж «окончательно решить вопрос о восстановлении „Леди Макбет“ <…> после просмотра этой постановки и обсуждения ее в Союзе композиторов».

29 апреля предложение принять окончательное решение «после общественного просмотра и обсуждения закрытого спектакля» было утверждено секретарями ЦК КПСС М. Сусловым и Н. Мухитдиновым.

24 декабря уже 1962 года Т. Хренников доложил в ЦК, что

19 и 21 декабря с. г. в Московском театре имени Станиславского и Немировича-Данченко состоялись закрытые репетиции оперы Шостаковича (под названием «Катерина Измайлова»), после чего Секретариат Союза композиторов СССР провел обсуждение подготовленного спектакля с участием актива композиторов и музыковедов, а также представителей руководства театра.

И наконец, только 28 декабря 1962 года решением Идеологической комиссии ЦК КПСС, скрепленным подписями Л. Ильичева, М. Суслова, Ф. Козлова, «Катерина Измайлова» была включена в репертуар театра (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 434, 444–445, 446–447, 534–535, 536–537).

23 ноября 1963 года премьера этой оперы состоялась в Риге, 2 декабря в Лондоне, 7 января 1964 года в Загребе, 12 февраля 1965 года в Вене, 17 февраля в Казани, 30 марта в Русе (Болгария), 10 апреля в Ленинграде, 21 декабря в Будапеште.

9 января. В «Труде» статья народного художника СССР Александра Герасимова «Своевременно!», где, в частности сказано:

Руководители Московского Союза художников повинны в активизации формалистических тенденций. Но, к сожалению, они упорно не желают в этом признаться. <…>

Внешне грубые, внутренне опустошенные и безликие – такими выглядят наши современники в изображении Никонова, Андронова, Пологовой, Биргера. <…>

Время культа Сталина ушло в прошлое, исчезли методы голого администрирования, но это вовсе не значит, что искусством не надо руководить.

10 января. В «Известиях» и «Литературной газете» речь секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичева, произнесенная 26 декабря 1962 года на заседании Идеологической комиссии с участием молодых творческих работников.

«Причем, – как свидетельствует Н. Молева, – опубликованный текст существенно разнился от живых слов» (Н. Молева. Манеж. Год 1962. С. 237). Как тон, так и формулировки стали более жесткими, количество отрицательных примеров возросло, и одним из них оказалась книга В. Турбина «Товарищ время и товарищ искусство», про которую в опубликованном варианте речи говорилось как об одной из попыток «теоретически „обосновать“ правомерность чуждых явлений в искусстве».

У меня дела… ох! – писал в этой связи Владимир Турбин Михаилу Бахтину. – Ведь я на встрече так называемых «молодых писателей» с Ильичевым был. Там обо мне не говорилось ни слова, и я потом так и рассказывал: мол, сказано было то-то и то-то, а меня вовсе не поминали. Одно время настроился этак по-обывательски все пересидеть, спрятав «тело жирное в утесы». А потом вписал-таки Леонид Федорович абзац про меня. И поставил меня в положение какого-то мелкого лгунишки. А где-то в промежутке один из его приближенных «трубадуром» меня обозвал.

Эти отличия устного варианта речи от печатного, по мнению Н. А. Панькова, публикатора переписки В. Н. Турбина и М. М. Бахтина, свидетельствуют о том, что

в процессе подготовки речи к публикации в советском руководстве явно шла борьба; текст должен был «знаково» определить статус искусства по отношению к политике партии: «относительная свобода» или «полная подконтрольность». И победили не «либеральные», а «консервативные» тенденции (и в ЦК, и в сознании самого Ильичева) (Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным // Знамя. 2005. № 7).

12 января. В «Литературной газете» статья Юрия Колпинского «Сражаясь и созидая», где утверждается, что абстрактное искусство «враждебно разуму», отражает «абсурдность капиталистического бытия» и «находится в противоречии с целеустремленностью людей, строящих социализм».

13 января. В газете «Советская Литва» статья Я. Лурье «Выдающийся художник-реалист. Памяти С. М. Михоэлса», где впервые в советской печати сказано, что «он был убит подлой кликой Берии – теми, кто расчетливо и безжалостно растаптывал материальную и духовную культуру народа».

14 января. В «Правде» статья Андрея Васнецова «Молодые художники служат народу», одобряющая политику партии в области изобразительного искусства и подчеркивающая, что большинство советских художников стоит на правильных идеологических позициях.

Тем не менее, – говорит Васнецов, —

Центральный комитет партии поручает нам, художникам, самим разобраться в наших творческих делах. Мы должны это сделать, но сделать спокойно и обстоятельно, обсудив все наболевшие теоретические, практические и организационные вопросы. <…> Все мы – товарищи, хотя и спорим, даже ссоримся, ошибаемся; мы радуемся взаимным успехам, хотя и развивались по-разному: одни нашли себя, другие еще ищут.

До 15 января. В. Лаврентьев, главный редактор журнала «Сибирские огни», где была принята к печати повесть Лидии Чуковской «Софья Петровна», возвращает автору рукопись со следующей мотивировкой:

На встрече членов правительства с деятелями литературы и искусства тов. Хрущев говорил, что произведения о культе личности должны не только описывать злодеяния и ужасы тех лет, но и укреплять у читателя-современника веру в справедливость и гуманность нашего общества (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 14).

17 января – 18 марта. В Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина выставка Фернана Леже, Нади Леже-Ходасевич и Жоржа Бокье.

<…> началось время закручивания гаек, – вспоминает Игорь Голомшток. – В музее с уже готовой экспозиции выставки Фернана Леже <…> снимали картину за картиной. Вдова художника Надя Леже не возражала: целый зал, освободившийся от картин Леже, она по договоренности с Фурцевой отвела работам своего нового мужа – молодого французского художника Жоржа Бокье (И. Голомшток. С. 104).

О том, как снимали картину за картиной, рассказывает и Алексей Аджубей. Его еще перед самым Новым годом пригласила Ирина Антонова, директор музея, которую беспокоили

некоторые абстрактные полотна Леже. Только что Хрущев в Манеже разнес своих абстракционистов, а тут еще и француз с его непонятными полотнами. Мы проходили зал за залом, я, выступая в роли судьи-инквизитора, поскольку присутствовал на экзекуции в Манеже, отвечал на вопросы Антоновой: «Как это полотно?», а «А этот гобелен?» <…> Что-то решили упрятать в боковые отсеки, что-то убрать. Однако изъять все «опасное» из ретроспективной выставки Леже было просто немыслимо, как немыслимо было и отменить ее (А. Аджубей. Те десять лет. С. 168).

Об этом же говорит и ходившая в те дни эпиграмма:

Как от этого Леже

Нам не стало бы хужé,

Хоть не может быть хужé,

Чем уже (Вопросы литературы. 1991. № 3. С. 279).

19 января. В «Известиях» анонимная заметка (позднее стало известно, что ее автор Мэлор Стуруа) «Турист с тросточкой», где уничтожающей критике подвергнуты путевые очерки Виктора Некрасова «По обе стороны океана».

Андрей Тарковский принят в Союз кинематографистов СССР.

21 января. В Центральном Доме литераторов открывается выставка Нико Пиросманишвили, где представлено 50 картин из фондов Музея искусств Грузии и частных собраний. Выставка завершилась 30 января вечером, который открыл и вел Константин Симонов.

25 января. В «Литературной России» репортаж Виктора Буханова «У Солженицына в Рязани», где описывается один день из жизни писателя.

27 января. В ленинградской газете «Смена» изложение доклада секретаря областного промышленного обкома ВЛКСМ Кима Иванова, где Союз писателей подвергнут критике за недостаточное внимание к творческой молодежи:

Именно поэтому по городу бродят и часто выступают перед молодежью с упадническими и формалистическими произведениями разного рода «непризнанные» поэты типа Бродского. <…> Союз писателей отгораживается от подобных молодых людей, мыслящих себя «отвергнутыми гениями», вместо того чтобы воспитывать их, давая отпор наносному, надуманному в творчестве этих в той или иной степени известных людей.

30 января. «Известия» перепечатывают письмо студента К. Берсенева из Вологодской молодежной газеты, где Александр Яшин обвиняется в искажении действительности. Вывод:

Не спорю, встречаются у нас еще и пьяницы, и хулиганы. Но их единицы. Нас окружают всюду честные, хорошие люди. <…> Автор записок копается во всем плохом, что есть в нашем районе, и объединяет это плохое в одно целое. Слишком уж в мрачных, пессимистических тонах показана наша жизнь. Мы не такие, как утверждается в произведении А. Яшина.

31 января. В «Комсомольской правде» открытое письмо земляков Александру Яшину «Свадьба с дегтем», где писатель изобличается в «очернительстве колхозного строя и социализма».

<…> своей «Вологодской свадьбой», – говорится в письме, – Вы нас кровно обидели. Через какие темные очки смотрели Вы на нашу сегодняшнюю жизнь?

Январь. Повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» выходит в «Роман-газете» тиражом в 700 000 экземпляров.

Солженицын, – как заносит в дневник Лакшин, – «по настоянию редакторов убрал „фуй“ в трех местах, зато кое-что вставил: в речь Тюрина и потом еще реплику по поводу охраны» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 102).

Евгений Кропивницкий по обвинению в формализме и организации Лианозовской группы исключен из Московского союза художников.

В Доме культуры Института атомной энергии имени Курчатова проходит выставка Эрнста Неизвестного.

Журналы в январе

В «Коммунисте» (№ 1) редакционная статья «Творить для народа – высшая цель художника», где излагаются основные моменты заседания 26 декабря, в том числе заключительная речь Ильичева. Здесь пассаж о Турбине выглядел совсем по-другому, хотя пафос обвинений был тем же:

Не нашла должной оценки в нашей печати книжка В. Турбина «Товарищ время и товарищ искусство». Правда, были опубликованы рецензии, в которых книжка критиковалась в тех или иных аспектах, но главное – то, что В. Турбин выступил с откровенной пропагандой, с «обоснованием» абстракционизма в искусстве, – авторы рецензий обошли (с. 89).

И еще две фразы из этой статьи:

Талантливо написана, например, повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Такие произведения воспитывают уважение к трудовому человеку, и партия их поддерживает.

В «Новом мире»[586] стихи Анны Ахматовой, пятая книга воспоминаний Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (окончание – № 3), рассказы Александра Солженицына «Матренин двор»[587] и «Случай на станции Кречетовка»[588].

По свидетельству Л. Чуковской, Анна Ахматова, откликаясь на «Матренин двор», заметила: «Удивительно, как могли напечатать… Это пострашнее „Ивана Денисовича“… Там можно все на культ личности спихнуть, а тут… Ведь это у него не Матрена, а вся русская деревня под паровоз попала и вдребезги…» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 16).

Когда он, – вспоминает о Солженицыне Хрущев, – написал вторую книжку – «Матренин двор», она мне не понравилась. Это тоже дело вкуса, и дело настроения, а это то субъективное, что зависит от душевного состояния человека, когда он читает или слушает произведение. Надо терпимее относиться, не препятствовать. Пусть люди читают, пусть люди судят. Главный судья – читатель, то есть народ (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 279).

В «Знамени» (№ 1) стихотворения Анны Ахматовой, «Почта со стихами» Андрея Вознесенского. В «Юности» (№ 1) повесть Василия Аксенова «Апельсины из Марокко», стихи Евгения Винокурова, Андрея Вознесенского, Александра Яшина. В «Молодой гвардии» (№ 1) рассказ Евгения Евтушенко «Куриный бог». В «Москве» (№ 1) пять стихотворений Евгения Евтушенко. В «Неве» (№ 1) очерк Федора Абрамова «Вокруг да около»[589].

Вслед за положительными рецензиями в «Литературной газете» (Г. Радов «Вся соль в позиции» (5 марта 1963 года), В. Чалмаев «Я есть народ» (26 марта 1963 года)) последовали разгромные статьи (Колесов В. Действительно, вокруг да около // Советская Россия. 13.04.1963; Беляев Н. Нет, это не правда жизни // Ленинградская правда. 28.04.1963; Степанов В. Сельская тема в очерках писателя // Коммунист. № 13, 1963 и др.).

Очерк, – обращаясь в ЦК КПСС, заявил заведующий идеологическим отделом ЦК КПСС по сельскому хозяйству В. Степаков, – носит клеветнический, пасквильный характер. Весь послевоенный период в нем оценивается как «тягостное лихолетье», а современное колхозное село изображается в самых мрачных красках. <…> Жители деревни выведены в очерке людьми ущербными, убогими, с множеством отрицательных качеств. <…> Люди в этой деревне живут в невыносимых бытовых условиях (цит. по: В. Огрызко. А судьи кто. С. 11–12).

9 апреля на заседании Секретариата ЦК КПСС очерк Ф. Абрамова был признан клеветническим, разжигающим частнособственнические инстинкты; его публикация, как и первые положительные отклики в печати, квалифицировались как грубая политическая ошибка.

Ф. Абрамову, – 7 марта 1964 года записывает в дневник Александр Яшин, – дали партвыговор за очерк «Вокруг да около», вывели из редколлегии журнала – разве это соответствует ленинским нормам партийной жизни, разве это для пользы дела. За каждое инициативное выступление писателя по сельскому хозяйству к нему начинают относиться как к подкулачнику. Тоже руки опускаются («За Андангой райские земли…»).

Февраль

2 февраля. В парижской «Русской мысли» статья X. Y. Z. <Г. П. Струве> «До новой оттепели далеко. Нам пишут из Мюнхена» (с. 6).

Ее название – парафраз реплики в письме Ю. Оксмана, написанном Струве 20–21 декабря 1962 года: «В своей пессимистической трактовке общелитературной ситуации я оказался, к сожалению, совершенно прав. В Москве сейчас очень холодно, до новой оттепели опять далеко» (с. 36).

9 марта «Литературная газета» откликнулась на эту статью фельетоном «Г‐ну Струве холодно…» (с. 4).

До 15 февраля. В Большом зале Московской консерватории премьера оратории «Реквием» Дмитрия Кабалевского на слова Роберта Рождественского. Исполнители – симфонический оркестр Московской консерватории, Государственный и областной хоры, детский хор Института художественного воспитания и солисты Большого театра СССР Валентина Левко и Владимир Валайтис. Дирижировал Борис Хайкин.

15 февраля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

По словам Паустовского, в «Правде» и в «Известиях» должны появиться статьи, громящие два новых рассказа Солженицына.

– Меня пугает в Солженицыне одно, – сказал Паустовский: – он – враг интеллигенции. Это чувствуется во всем. Оттого-то он так любит Твардовского, который при встрече со мною всякий раз говорит укоризненно: «ведь ваша „Золотая чаша“ – интеллигентская штука».

– Но ведь судьба подшутила над Александром Трифоновичем: ему пришлось издавать самый интеллигентский журнал в СССР (К. Чуковский. Т. 13. С. 359).

16 февраля. Константин Паустовский и Корней Чуковский направляют письмо Н. С. Хрущеву, сообщая,

что управляющий делами Совета Министров Карельской Республики – Петр Афанасьевич СЕМЕНОВ (он же – уполномоченный по делам русской православной церкви) подписал список 116 церквей, подлежащих безотлагательному уничтожению. <…> Недалеко время, когда великолепные эти произведения станут объектами отечественного и мирового туризма и источником гордости нашей страны. Почти все церкви, входящие в список Семенова, являются признанными памятниками архитектурного искусства (16‐го, 17‐го и 18‐го веков). <…> Мы обращаемся к вам, дорогой Никита Сергеевич! Мы умоляем вас спасти наше северное искусство <…> от холодных рук и равнодушных сердец, иначе будет обездолена наша великая культура (К. Чуковский. Т. 13. С. 502–503).

Из докладной записки председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного:

На гастроли за границу систематически выезжает Симфонический оркестр Ленинградской филармонии. С 1955 по 1962 год он совершил 16 поездок в капиталистические страны. Главный дирижер оркестра Народный артист СССР Мравинский Е. А. перед выездом коллектива на гастроли в США в октябре 1962 года высказывал намерение не возвращаться в СССР.

В связи с этим, а также учитывая, что Мравинский по своему характеру является человеком вспыльчивым, мнительным, поддающимся постороннему влиянию, Комитетом госбезопасности принимались меры к тому, чтобы исключить нежелательные поступки с его стороны в период пребывания за границей. <…>

Учитывая изложенное, Комитет госбезопасности считает нежелательным выезд Мравинского в капиталистические страны, а в целях зашифровки отвода его от этих поездок полагал бы целесообразным Симфонический оркестр Ленинградской филармонии в течение ближайших двух-трех лет в капиталистические страны не направлять (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 575).

18 февраля. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов адресует в ЦК КПСС докладную записку, где, в частности, сказано:

Вряд ли можно считать полезной и получающую все большее распространение практику проведения т. н. вечеров поэзии во Дворце спорта стадиона им. В. И. Ленина, которые организуют Бюро пропаганды Союза писателей СССР совместно с администрацией стадиона и Всесоюзным театрально-концертным объединением. Надо признать, что часть молодежи проявляет нездоровый интерес к некоторым сторонам творчества таких поэтов, как Вознесенский, Слуцкий, Ахмадулина, Мориц, Окуджава и др., явно ожидая от них стихов, сомнительных в идейном отношении или с двусмысленным подтекстом. За последнее время на этих вечерах побывало свыше 44 тыс. человек, каждый вечер поэты получали около 1,5 тыс. записок. <…>

Особый шум и ажиотаж, например, вызывали претенциозные выступления небезызвестного Окуджавы. Весьма оживленно встречались некоторыми слушателями стихи, тенденциозно затрагивающие «еврейскую проблему» (Б. Ахмадулина, Ю. Мориц). <…>

Из вышеизложенного видно, что как по форме, так и по содержанию подобные вечера большой пользы не приносят, тем более что бюро пропаганды Союза писателей СССР и соответствующие московские организации подходят к этим мероприятиям больше с коммерческой точки зрения (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 582–584).

21 февраля. Первый секретарь Союза композиторов СССР Тихон Хренников в письме секретарю ЦК КПСС Л. Ф. Ильичеву сообщает об успехе Тринадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича:

Исполнение Тринадцатой симфонии вызвало большой интерес советских слушателей, концерты проходили при переполненных залах. Несомненный успех симфонии объясняется прежде всего глубиной и выразительностью музыки, где в полной мере проявились мастерство и талант композитора. Следует отметить, что в последних двух концертах первая часть симфонии «Бабий Яр» исполнялась с текстом, в котором композитором были учтены основные изменения, внесенные в эти стихи Е. Евтушенко. Не все части симфонии равноценны. Так, подавленность, излишне мрачный колорит свойственны тексту и музыке в 3 части «В магазине». В 1 части – музыка в целом воспринимается как скорбный реквием жертвам фашизма. Вместе с тем общему возвышенному строю музыки порой противоречат своей односторонней заостренностью отдельные реплики текста… Секретариат Союза композиторов, учитывая широкий резонанс, который получила новая симфония Шостаковича, считал бы целесообразным предоставить возможность исполнения этого произведения концертным организациям Советского Союза и зарубежных стран. Просим указаний по этому вопросу (цит. по: Е. Евтушенко. Первое собрание сочинений. Т. 2. С. 505).

Парижский еженедельник «Экспресс» начинает публикацию «Исповеди ребенка советской эпохи. Ты, Евтушенко» Евгения Евтушенко. В конце марта этот текст будет напечатан в западногерманском журнале «Штерн»[590].

22 февраля. В театре «Современник» премьера спектакля «Назначение» по пьесе Александра Володина в постановке Олега Ефремова.

23 февраля. В ЦК КПСС поступает докладная записка Идеологического отдела, где сказано:

Советский посол во Франции т. Виноградов информирует о пребывании во Франции т. Евтушенко. Он сообщает, что поэт прибыл туда из ФРГ 5 февраля 1963 года, имел встречи с руководством ЦК ФКП, рабочими завода Рато, провел пресс-конференции. Планом предусмотрено еще четыре публичных выступления и поездка на юг страны. Решениями ЦК КПСС срок пребывания т. Евтушенко определен в ФРГ – 2 недели и во Франции – 3 недели. Однако он пробыл в ФРГ 4 недели и на месяц также намерен задержаться во Франции.

Учитывая, что предстоит встреча руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией, а также имея в виду сроки пребывания поэта за рубежом, установленные ЦК КПСС, через советское посольство во Франции т. Евтушенко сообщено, чтобы он по истечении трех недель возвращался на родину (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 587).

Ю. Оксман записал в дневник свою встречу с А. Ахматовой на квартире у М. Алигер:

Идеологич<еская> комиссия ЦК вмешивается во все – в работу издательств, журналов, особенно в кино. Отовсюду бегут к Ильичеву с «сигналами» – черная сотня наступает – Кочетов, Софронов, Грибачев и вождь их аппарата – А. В. Романов.

Журналы в феврале

В «Новом мире» (№ 2) повесть Константина Воробьева «Убиты под Москвой», рассказы Владимира Войновича «Хочу быть честным» и «Расстояние в полкилометра»[591], Василия Шукшина «Они с Катуни», продолжение пятой книги воспоминаний Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь»[592], статья Мариэтты и Александра Чудаковых «Искусство целого».

В «Юности» (№ 2) повесть Анатолия Гладилина «Первый день Нового года», стихи Булата Окуджавы и Юнны Мориц, в числе которых «Памяти Тициана Табидзе» («На Мцхету падает звезда…»)[593].

Март

2 марта. В «Литературной газете» статья Вадима Кожевникова «Товарищи в борьбе» с негативной оценкой рассказа Александра Солженицына «Матренин двор»:

Рисовать советскую деревню как бунинскую деревню в наши дни – исторически неверно. <…> Традиции литературы критического реализма не могут быть механически перенесены на нашу почву. <…> Когда писатель пытается изображать нашу действительность, исходя из принципов критического реализма, возникает исторически неверная перспектива.

Пора моего печатания промелькнула, не успев и начаться, – вспоминает А. Солженицын. – Масляному Кожевникову поручили попробовать, насколько прочно меня защищает трон. В круглообкатанной статье он проверил, допускается ли слегка тяпнуть «Матрёнин двор». Оказалось – можно. Оказалось, что ни у меня, ни даже у Твардовского никакой защиты «наверху» нет. Тогда стали выпускать другого, третьего, ругать вслед за «Матрёной» уже и высочайше-одобренного «Денисовича», – никто не вступался (А. Солженицын. С. 91).

4 марта. В Академии художеств СССР персональная выставка Павла Корина. Как записал в дневник В. Десятников,

президент Академии художеств В. А. Серов простить не может П. Д. Корину, что тот смиренно подошел под благословение к Патриарху Московскому и всея Руси Алексию, приехавшему на выставку. Такого в Академии художеств еще не было. А что скажут в ЦК? Святейший же пристально вглядывался в лица страстотерпцев-молитвенников «Реквиема» – картины о последней службе в Успенском соборе Московского Кремля перед его закрытием. Осмотрев выставку, он оставил запись в книге отзывов: «Павел Корин – художник милостью Божией» (Московский журнал. 2000. № 12).

А вот и воспоминания Н. Егорычева, работавшего тогда первым секретарем МГК КПСС:

Увидев великолепно написанные Павлом Кориным образы священнослужителей, нищих и других представителей старого мира, эскизы которых художник готовил для своей огромной работы «Русь уходящая», Фурцева страшно возмутилась и категорически потребовала: «Всех попов убрать, выставку в таком виде не открывать!»

Позвонили мне. Я срочно приехал на Кропоткинскую. Разгорелся спор. Никакие доводы на Екатерину Алексеевну не действовали. Даже тот факт, что Горький очень высоко ценил эти портреты и выпросил у Сталина особняк для художника, чтобы создать ему необходимые условия для работы. Пришлось пустить в ход последние аргументы, что, мол, эта выставка открывается в Москве не по линии Министерства культуры СССР, а посему мы, москвичи, несем полную ответственность за ее проведение и принимаем решение – поддержать выставку народного художника СССР Корина.

Выставка прошла с огромным успехом (Н. Егорычев. С. 105).

5 марта. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Послезавтра, в четверг 7‐го марта, назначен разгром литературы, живописи и кино в Ц. К. (К. Чуковский. Т. 13. С. 364).

6 марта. Секретариат ЦК КПСС принял решение о создании союзно-республиканского Министерства кинематографии СССР. Министром назначен А. В. Романов.

15 марта это решение (с изменениями) утверждено Президиумом ЦК КПСС, а 23 марта указом Президиума Верховного Совета СССР создан Госкомитет СССР по кинематографии под председательством А. В. Романова.

После 6 марта. Министр культуры СССР Е. А. Фурцева обращается в ЦК КПСС с предложением о «принятии всех необходимых мер для предотвращения экранизации повести Солженицына „Один день Ивана Денисовича“ американскими кинокомпаниями» («Ивану Денисовичу» полвека. С. 311–312).

7–8 марта. В Кремле, в Свердловском зале[594] встреча руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства.

Открыл встречу Н. С. Хрущев.

И, – как вспоминает Александр Солженицын, – Никита был не тот хлебосольный хозяин – сперва покушать из семи блюд и быть добрей, но встал – и свирепо, а у него свирепость тоже получалась выразительно, заявил:

– Всем холуям западных хозяев – выйти вон!

Даже охолонули все – кому это? что? не мне ли? Даже покосились – не выходит ли уже кто? (А он имел в виду: кто-то что-то шептал западным корреспондентам о прошлой встрече[595] – так чтоб не шептали об этой. Давно ли, кажется, был 1956‐й? А вот уже и шептать нельзя.)

Ещё догремливал Никита:

– Применим закон об охране государственных тайн! – (То есть: до 20 лет лагеря.)

Напугал – и сел (А. Солженицын. С. 72–73).

С основным докладом выступил секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев, похваливший Эрнста Неизвестного и Евгения Евтушенко, которые успели признать свои ошибки, и подвергший суровой критике тех, кто упорствует в своих заблуждениях, прежде всего Илью Эренбурга. Обличительный тон по отношению к «формалистам», «нигилистам» и защитникам идей мирного сосуществования идеологий поддержали в своих выступлениях Сергей Михалков, Александр Прокофьев, Андрей Малышко, Петрусь Бровка, Михаил Шолохов, Екатерина Шевелева, Тихон Хренников, Владимир Ермилов, Борис Иогансон, Всеволод Кочетов, Леонид Соболев, Аркадий Пластов, Ванда Василевская, Василий Смирнов, Мирзо Турсун-заде и другие ораторы. Относительно независимой позицией на общем фоне, – по оценке А. Солженицына, – несколько отличались Михаил Ромм, Григорий Чухрай, Роберт Рождественский.

На второй день, – как записано в дневнике Владимира Лакшина, – выступил Хрущев. Поминал, как написанные «с партийных позиций», поэму «За далью – даль» и «Ивана Денисовича».

Зато резко выступил против Эренбурга[596] и Некрасова, любителей «жареного», т. е. сенсаций, как бы вновь приглушая тему развенчания культа. Много и сбивчиво говорил о евреях, в том смысле, что и среди них «встречаются хорошие люди» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 108).

Надо дать, – процитируем Н. С. Хрущева, – отпор любителям наклеивать ярлык «лакировка» тем писателям и деятелям искусства, которые пишут о положительном в нашей жизни. А как же называть тогда тех, кто выискивает в жизни только плохое, изображает все в черных красках? Видимо, их следует называть «дегтемазами» (Новый мир. 1963. № 3. С. 10).

И еще несколько цитат. О фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича»:

Даже наиболее положительные из персонажей фильма – трое рабочих парней – не являются олицетворением нашей замечательной молодежи. Они показаны так, что не знают, как им жить и к чему стремиться. И это в наше время развернутого строительства коммунизма, освещенное идеями Программы Коммунистической партии! (Там же)[597].

Об Эрнсте Неизвестном:

Прошлый раз мы видели тошнотворную стряпню Эрнста Неизвестного и возмущались тем, что этот человек, не лишенный, очевидно, задатков, окончивший советское высшее учебное заведение, платит народу такой черной неблагодарностью. Хорошо, что таких художников у нас немного, но, к сожалению, он все-таки не одинок среди работников искусства. Мы видели и некоторые другие изделия художников-абстракционистов. Мы осуждали и будем осуждать подобные уродства открыто, со всей непримиримостью… (Там же. С. 7)[598].

О театре:

В Советском Союзе нет проблем отцов и детей! В Ленинграде поставили «Горе от ума», а на занавеси: «И черт меня дернул родиться в России с моим умом и талантом!» Тут Грибоедов взят как щит. А Грибоедов – прогрессивный писатель. Гнилая идея! Оставьте в покое шотландскую королеву! Велик был Шекспир – но в свое время. А вы дайте нам такое, что вызывает гнев или пафос труда.

Молодые писатели, во второй день встречи вызванные на трибуну, были грубо оборваны. Так, Роберт Рождественский, отвечая на стихотворение Николая Грибачева «Нет, мальчики!», с кремлевской трибуны прочел свое «Да, мальчики», где есть и такие строки:

…Мы входим в жизнь.

Мы презираем блеянье.

И вдруг я слышу разговор о том,

что вот, мол, подрастает поколение.

Некстати: непонятное:

Не то:

И некто —

суетливо и запальчиво,—

непостижимо злобой

увлечен,

уже кричит,

в лицо нам

тыча пальцем:

«Нет, мальчики!»

Позвольте,

он – о чем?

О чем?

Нам снисхождения не надо!

О чем?

И я оглядываю их:

строителей,

поэтов,

космонавтов —

великолепных мальчиков моих. <…>

Да, мальчики,

выходим в путь негладкий!

Боритесь

с ложью!

Стойте на своем!

Ведь вы не ошибетесь

в самом главном.

В том флаге, под которым мы живем!

Хрущев прокомментировал так:

В выступлении тов. Рождественского сквозила мысль о том, что будто бы только группа молодых литераторов выражает настроения всей нашей молодежи, что они являются наставниками молодежи. Это совсем не так. Наша советская молодежь воспитана партией, она идет за партией, видит в ней своего воспитателя и вождя. (Бурные аплодисменты).

Молодому поэту Р. Рождественскому я хотел бы поставить в пример поэта-солдата, у которого меткий глаз и который точно, без промаха бьет по идейным врагам, поэта-коммуниста Н. Грибачева. (Аплодисменты.)

И еще. Хрущев – Андрею Вознесенскому:

Для таких будут – самые жестокие меры!.. Мы – те, которые помогали венграм давить восстание!.. У нас есть более опытные, которые могут сказать, а не вы!.. Мы еще переучим вас! Хотите завтра получить паспорт – и езжайте к чертовой бабушке! Не все русские те, кто родились на русской земле!.. Эренбург сидел со сжатым ртом, а когда Сталин умер, так он разболтался! <…> Наша молодежь – принадлежит партии. Не трогайте ее, иначе падете под жернова партии!

Хрущев – Василию Аксенову:

Вы что клевещете на нашу партию? Мы оплакиваем вашего отца. Борьба идет не на жизнь, а на смерть. Мы не дадим империализму, чтоб здесь росли семена. При оттепели могут расти сорняки. Мы не признаем лозунга «пусть цветут сто цветов»!

И наконец, опять из стенограммы.

Н. С. Хрущев (перебивает): Нет, довольно. Можете сказать, что теперь уже не оттепель и не заморозки – а морозы. Да, для таких будут самые жестокие морозы. (Продолжительные аплодисменты).

По мнению М. Ромма, там «рубали на куски все инакомыслящее», и от него ждали покаянного выступления, но Ромм начал заступаться за картину Хуциева «Застава Ильича» и Союз работников кинематографа. Кочетов на встрече указал на недостатки советской литературы:

Нашу литературу на Западе никто не знает. Знают имена Евтушенко и Вознесенского, стихов их не знают, знают только, что вокруг них происходит. У них надежда, не сокрушат ли они советскую власть… Вот посмотрите, в «Новом мире» напечатана «замечательная штука» под названием «Вологодская свадьба». Когда ее читаешь, просто жуть берет, там одни пьянки, дураки, идиотизм…

Хрущев и эти его слова пропустил мимо ушей, Кочетов окончательно расстроился, скомкал конец выступления и покинул трибуну.

После «встречи» не пишется, не читается, – 16 марта заметил в дневнике В. Лакшин. – Вокруг растерянность, уныние. Перепуганные интеллигенты еще пуще запугивают друг друга (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 109).

Этими встречами, – констатировал А. Солженицын, – откатил нас Хрущёв не только позадь XXII съезда, но и позадь XX. Он откатил биллиардный шар своей собственной головы к лузе сталинистов. Оставался маленький толчок (А. Солженицын. С. 89).

Откликом на эту историческую встречу стала написанная тогда же «Весенняя песенка» – первая сатирическая песня Юлия Кима:

Солнце светит, но не греет – это не беда;

Разлилося половодье – полая вода;

К радости для мелкого и крупного скота

Оттепель настала – но не та!

Припев:

Весенняя вода, веселая вода,

Мутная, распутная, беспутная вода.

Берите невода, кидайте кто куда,

Тяните, братцы, рыбку из пруда!

Среди неба ясного грянул первый гром,

Все кипит и пенится, как будто старый Ромм,

Весенний шум, зеленый шум идет себе, гудет,

Как сказал Некрасов – но не тот!

Припев.

Ах, какое времечко, не времечко – мечта!

Как раскукарекались повсюду Кочета!

Ведь такого пения, какое на дворе,

Я не слышал даже в «Октябре»!

Припев.

Запомни же, товарищ, если ты не пень,

Первый наш весенний праздник, то есть женский день.

Против формалистов, сионистов и проныр

Пусть ведет нас «Новый-новый-новый мир»!

Припев:

Весенняя вода, веселая вода,

Мутная, распутная, беспутная вода…

Берите невода, кидайте кто куда,

Тяните, братцы, рыбку из пруда!

Благо в мутной водичке легко рыбку ловить…

И наконец, вот написанное десятилетия спустя стихотворение Роберта Рождественского, которое так и называется – «Воспоминание о встрече руководителей партии и правительства с интеллигенцией»:

Твердо зная: его не посмеют прервать,

он сперва

живописцев учил рисовать.

Музыкантов пугал.

Режиссеров стращал.

И чего-то припомнить нам всем обещал…

Надо было назвать

дурака дураком!

По роскошной трибуне

рубануть кулаком!..

Ты – мой бедненький —

не рубанул, не назвал…

А потом бутерброды в буфете жевал.

И награды носил.

И заботы терпел…

Что ж ты хнычешь и губы кусаешь теперь?!

Что ж клянешься ты именем Бога:

мол, «во всем виновата

эпоха…» (Р. Рождественский. Удостоверение личности. С. 206).

8 марта. Илья Эренбург направил Н. С. Хрущеву письмо с просьбой о личной встрече[599]. Это письмо было на несколько месяцев оставлено без ответа, а их встреча состоялась только 3 августа. Из дневника Владимира Лакшина:

Эренбург разрешен с поправками[600]. В ЦК пошли на компромисс, потому что Эренбург послал Хрущеву письмо, где писал о возможном международном резонансе на запрещение его книги и о том, что его деятельность эмиссара мира будет в этом случае сильно затруднена (Знамя. 1990. № 6. С. 97).

После 8 марта. Хлопоты А. Солженицына о постановке в «Современнике» пьесы «Олень и Шалашовка», вопреки отрицательному отношению А. Твардовского к этой идее, однако же, продолжаются. В телефонном разговоре писатель сообщает помощнику Хрущева В. С. Лебедеву, что его «литературный отец» Александр Трифонович Твардовский, прочитав эту пьесу, «не рекомендовал <…> передавать ее театру», и тем самым он, Солженицын, полностью полагается теперь на мнение Лебедева и Хрущева: «<…> сознавая свою ответственность, я хотел бы посоветоваться с Вами – стоит ли мне и театру дальше работать над этой пьесой».

11 марта. Василий Аксенов улетает в Аргентину. Как сказано в комментариях к записным книжкам Аксенова, «поездку в Аргентину после разноса в Кремле устроил симпатизировавший ему Алексей Аджубей, зять Хрущева, главный редактор газеты „Известия“, чтобы уберечь его от неизбежных преследований на родине» (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 229).

12 марта. На заседании Первого творческого объединения киностудии имени М. Горького режиссеры Сергей Герасимов и Сергей Ростоцкий выступили за то, чтобы М. Хуциев доработал фильм в соответствии с партийной критикой.

А режиссер Татьяна Лиознова, обращаясь к Хуциеву, спросила: «Почему вы стесняетесь прямо сказать о своей любви к Советской власти?» (Кинематограф оттепели. 1998. С. 133–136).

После двух «обстоятельных» бесед с режиссером секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев одобрил «намерение продолжить работу над картиной.

И вот появившаяся тогда же эпиграмма:

В верхах сказали сгоряча,

Что у Хуциева порочная основа,

и стала вдруг «Застава Ильича»

перед заставой Ильичева[601].

13 марта. От должности первого секретаря правления Московской организации СП РСФСР за покровительство попавшим в опалу молодым поэтам и прозаикам отстранен Степан Щипачев[602]. При голосовании воздержался только Евгений Евтушенко, попросивший хотя бы объявить Щипачеву благодарность за проделанную ранее работу.

Первым секретарем правления МО СП РСФСР назначен Георгий Марков.

14 марта. Андрей Вознесенский направляет письмо Н. С. Хрущеву, где сказано:

Дорогой Никита Сергеевич! Мне очень больно, что я не сумел выразить всего на встрече[603]. Самое дорогое для меня – родная русская природа, народ, его история, традиции, его сегодняшняя борьба за самое красивое общество на земле, Коммунистическая партия, осуществляющая самую поэтическую мечту Ленина. Разговор польского журналиста со мной и Аксеновым происходил в ноябре, до посещения Вами и руководителями Партии и Правительства выставки в Манеже. Продумав сейчас эту беседу, я понял нашу недостаточную ответственность, недостаточный опыт и то, что, при неточном воспроизведении, ее могут использовать враги нашей страны. Вашу строгую критику я не забуду. Ваше рукопожатие обязывает ко многому. Спасибо за доверие. Ответ на это может быть только один – работа (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 315).

Секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев и партийные руководители Ленинграда встречаются с творческим активом города. В докладе первого секретаря обкома партии В. С. Толстикова приведены многочисленные примеры формалистических завихрений[604], однако, сказано:

Творческие организации нашего города – здоровые организации. Они не признавали и не признают «оттепели», стояли и стоят на ленинских позициях партийности и народности в искусстве (цит. по: А. Тюрин. С. 67).

15 марта. В «Литературной России» статья Владимира Фирсова «Держать порох сухим!», где резкой критике подвергаются поэты-шестидесятники:

Бог знает откуда, кажется, с легкой руки Евг. Евтушенко, в поэзии появились «мальчики», которые, по утверждению некоторых поэтов, более правы, чем их отцы. Наметился некий тип «мальчика», танцующего рок-н-рол, поклонника джаза и худших творений Пикассо, но готового – опять же со слов тех же немногих поэтов! – умереть за Советскую власть. Лично я глубоко в этом сомневаюсь. И сомневаюсь не потому, что любить Пикассо – великий грех, а потому, что, приходя в трепет при имени этого художника, он, этот «мальчик», тем самым поплевывает на прекрасные творения реалистической школы русской живописи… Я глубоко убежден, что эти «мальчики» напрочь лишены чувства национальной советской гордости.

В «Правде» статья Эрнста Неизвестного «Надо работать больше, лучше, идейнее»:

В эти дни особенно много я думаю об ответственности художника перед обществом, думаю и о собственной работе, и о собственной ответственности. Надо искать пути к высокой простоте и подлинной народности языка скульптуры. Надо стремиться к выразительности и идейности, – собственно говоря, идейность всегда бывает самым прочным фундаментом выразительности, в самой природе монументальной скульптуры обращаться к народу и нести целостное мировоззрение.

У нас есть марксистско-ленинское мировоззрение – самое целостное из всех существующих в мире.

Я еще раз говорю себе: надо работать больше, лучше, идейнее, выразительнее – только таким образом можно быть полезным стране и народу.

16 марта. Секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев отчитывается Н. С. Хрущеву:

В соответствии с поручением принял поэта А. Вознесенского. В беседе он проявил правильное понимание критики в его адрес на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства. Выразил желание выступить в печати с соответствующей статьей.

А. Вознесенский передал мне письмо на Ваше имя, которое прилагаю (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 315).

18 марта. В Московском горкоме партии совещание актива Московской писательской организации. Его открывает первый секретарь МГК КПСС Н. Г. Егорычев, с докладом выступает первый заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС А. В. Романов. В прениях принимают участие Ю. Жуков, А. Чаковский, Ю. Семенов, А. Сурков и др. Н. Егорычев, в частности, подчеркнул, что наибольшим доверием руководства партии пользуются Л. Соболев, А. Софронов, В. Смирнов, Н. Грибачев, В. Кочетов, В. Ермилов[605].

Москвичами недовольны. Раболепничаем мало и, главное, без души, – записал в дневнике Давид Самойлов. – Даже Щипачев и Мальцев не уловили и недосмотрели, а тоже приняли всерьез борьбу с культом и прочее. Щипачев в меру своих понятий был на высоте. Гражданственность всегда возвышенна.

Вся муть лезла и вопияла с яростью. Слово «талант» оказалось бранным.

Хуже всех был искренний еврей Константин Финн.

«Они» одержали победу. Но победа эта мнимая.

Сталин побеждал, истребляя и покупая. И знал, кого стоит покупать.

Возможно ли истребление? Возможно. Но оно сделает истребляемых героями и мучениками в глазах общества и, может быть, повысит авторитет нашей литературы, навязав ей гражданский подвиг (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. М., 2002. С. 326–327).

В «Правде» статья Мирзо Турсун-заде «Высокая требовательность к себе», где дана негативная оценка поэтов-шестидесятников:

…не понятно, какими мотивами руководствовался Е. Евтушенко, когда он написал стихотворение «Бабий Яр». <…> Сейчас некоторых московских поэтов коснулось нездоровье. У нас в Таджикистане этого нет…

19 марта. В «Литературной газете» статья Ларисы Крячко «Герой не хочет взрослеть», где продолжена критика поэтов-шестидесятников:

Когда Б. Окуджава, например, поет свою песенку «О дураках», то ей горячо аплодируют, наверное, потому, что видят в ней борьбу с «общественным злом». Так же воспринимаются и многие стихи А. Вознесенского и Е. Евтушенко. И при этом в своей солидарности с «антидураковской» и «антибюрократической» тенденциями кое-кто из читателей по старинке видит некую «гражданскую смелость».

В «Известиях» (московский вечерний выпуск) стихотворение Сергея Михалкова «Молодому дарованию», направленное против Евгения Евтушенко. Вот отрывки из него:

Ты говорил, что ты опальный,

Негосударственный поэт,

И щурил глаз в бокал хрустальный,

Как денди лондонский одет. <…>

И те, которым безразлична

Судьба твоя, звезда твоя,

С тобой целуются цинично,

Как закадычные друзья.

– Наш прогрессивный! Самый честный!

Мы слышим их нетрезвый клич,

Но ведь бывает, как известно,

И прогрессивный паралич! <…>

22 марта. Помощник первого секретаря ЦК КПСС В. С. Лебедев, к которому Солженицын после 8 марта обратился с просьбою помочь в постановке «Оленя и Шалашовки» на сцене театра «Современник», сообщает и писателю, и в специальной справке Н. С. Хрущеву, что по его

глубокому убеждению эта пьеса в ее теперешнем виде для постановки в театре не подходит. Серьезного успеха она не принесет ни автору, ни театру. Пьеса, по-моему, является именно таким материалом, на который, как сказал в своей недавней речи перед творческой интеллигенцией Никита Сергеевич Хрущев, в театр тучами полетят «огромные, жирные мухи». Этими «мухами» будут корреспонденты зарубежных газет и телеграфных агентств, всевозможные обыватели. <…>

И автор пьесы А. И. Солженицын и режиссер театра-студии О. Н. Ефремов согласились с этими доводами и сказали, что они не будут готовить пьесу к постановке» (Кремлевский самосуд. С. 5–6).

В «Комсомольской правде» статья первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. Павлова «Творчество молодежи – служению великих идеалов»:

На 8 Всемирном фестивале молодежи и студентов представители американской, французской, итальянской и других делегаций рассказывали нам, что молодежь их стран часто спрашивает: почему в жизни мы встречаем хороших советских людей, а в некоторых советских книгах пишут совсем о других? И действительно, стоит почитать мемуары И. Эренбурга, «Вологодскую свадьбу» А. Яшина, путевые заметки В. Некрасова, «На полпути к Луне» В. Аксенова, «Матренин двор» А. Солженицына, «Хочу быть честным» В. Аксенова (и все это из журнала «Новый мир») – от этих произведений несет таким пессимизмом, затхлостью, безысходностью, что у человека непосвященного, не знающего нашей жизни, могут, чего доброго, мозги стать набекрень. Кстати, подобные произведения «Новый мир» печатает с какой-то совершенно не объяснимой последовательностью[606].

23 марта. Газета «Нью-Йорк таймс» сообщает, что главным редактором «Нового мира» вместо А. Твардовского назначен В. Ермилов[607].

Александр Дементьев, совмещавший должность заместителя главного редактора журнала «Новый мир» с обязанностями заведующего сектором советской литературы в ИМЛИ, тоже известил А. Твардовского, что В. В. Ермилов на Ученом совете института, то есть открыто и публично, рассказывал о сделанном ему предложении возглавить «Новый мир», от чего он якобы отказался, «изъявив несклонность свою к организаторской работе» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 173, 569).

Иностранные корреспонденты почуяли, что пахнет жареным, – 25 марта записывает в дневнике Владимир Лакшин, – и весь день осаждали редакцию звонками, запросами, так что мы не успевали давать опровержение то агентству Рейтер, то Франс Пресс, то Ассошиэйтед Пресс (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 113).

ТАСС также вынужден был опровергнуть этот слух. ЦК КПСС поручил А. Твардовскому дать интервью американскому журналисту Г. Шапиро с тем, чтобы прояснить позицию «Нового мира» и выразить отношение редакции к партийной критике.

24 марта. В дневнике А. Твардовского пересказ его разговора с секретарем ЦК КПСС Л. Ф. Ильичевым:

– Можно ли понимать вчерашний выпад Павлова против «НМ», в котором он и т. д., как сигнал к…

– Не уходить ли в отставку?

– Да.

– На прямой вопрос – прямой ответ: нет, ни в какой мере нет. Работайте спокойно, спокойно поезжайте в Красноярск… [608]

– А здесь без меня не будет «НМ» подвергнут…

– Не будет. Во всяком случае, без главного редактора не будет (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 168).

Главный редактор литературно-драматического вещания Белорусского радио, член КПСС Н. Е. Матуковский пишет письмо секретарю ЦК Л. Ф. Ильичеву:

19, 20, 21 марта в Минске исполнялась Тринадцатая симфония Д. Шостаковича. ЦК КПСС уже имеет об этом произведении определенное мнение. Но, может быть, Вы не знаете всего того, что происходит вокруг него… Первые же звуки симфонии как-то ощутимо разделили зал на евреев и не-евреев. Евреи не стеснялись в проявлении своих чувств, вели себя весьма эксцентрично. Кое-кто из них плакал, кое-кто косо поглядывал на соседей. В этих взглядах сквозила неприкрытая неприязнь… Другая половина, к которой относился и я, чувствовала себя как-то неловко, словно в чем-то провинилась перед евреями… Потом чувство гнетущей неловкости переросло в чувство протеста и возмущения… Самое страшное, на мой взгляд, что люди (я не выделяю себя из их числа), которые раньше не были ни антисемитами, ни шовинистами, уже не могли спокойно разговаривать ни о симфонии Шостаковича, ни о… евреях… У нас нет еврейского вопроса, но его могут создать люди вроде Е. Евтушенко, И. Эренбурга, Д. Шостаковича. Тринадцатая симфония является убедительным подтверждением этой мысли. Она возбуждает бациллы не только крайне опасного еврейского национализма, но и не менее опасного шовинизма, антисемитизма. Разжигая национальную рознь, она льет воду на чужую мельницу… Конечно, запрещение Тринадцатой симфонии вызовет неблагоприятную реакцию, различные кривотолки и у нас, и за рубежом… Но из двух зол всегда выбирают меньшее… (цит. по: Е. Евтушенко. Первое собрание сочинений. Т. 2. С. 505–506).

25 марта. Председатель правления СП РСФСР Леонид Соболев направляет секретарю ЦК КПСС Л. Ф. Ильичеву письмо с требованием

поставить вопрос о прекращении издания в таком виде «Краткой литературной энциклопедии» и о возобновлении этого необходимого издания на новых началах, в том числе организационных. Как меньшее, мы вносим предложение приостановить выпуск второго тома, чтобы иметь возможность внести в него необходимые исправления и добавления, а также выпустить дополнение к первому тому, четко сказав читателю о его явных недостатках (цит. по: В. Огрызко. Держусь на одной идеологии. С. 592).

Во исполнение этих требований были организованы обсуждение на Всесоюзном совещании при участии ИМЛИ АН СССР, критические статьи в партийной и литературной печати, а в редколлегию «КЛЭ» вместо Ю. Оксмана введены Н. Грибачев и Б. Рюриков.

25 марта – 3 апреля. В ЦДРИ в Клубе творческой молодежи выставка кинетических работ группы «Движение» (Лев Нусберг, Виктор Степанов, Франциско Инфанте-Арана, Анатолий Кривчиков, Римма Сапгир и др.).

26 марта. В очередной справке В. С. Лебедев сообщает Н. С. Хрущеву:

На днях П. А. Сатюков, Д. А. Поликарпов и я вызывали в ЦК КПСС поэта Е. Евтушенко и беседовали с ним по поводу опубликованной им во французской газете «Экспресс» так называемой «автобиографии». Е. Евтушенко подтвердил нам, что эту свою «автобиографию» он действительно передал (точнее – продал) газете «Экспресс», предварительно никому не показывая. Значительную часть этой книги он написал уже будучи в Париже и, по его словам, он сам не имеет копии переданной им газете «Экспресс» рукописи книги. Из беседы с Е. Евтушенко сложилось впечатление, что он не понимает всей подлости совершенного им проступка, считая акт продажи им рукописи своей «автобиографии» делом сугубо личным. Когда его внимание было обращено на ряд политически вредных, глубоко ошибочных и даже клеветнических положений, содержащихся в этой книге, он не согласился с этим, заявляя, что так он понимает эти вещи и не видит в своих высказываниях ничего такого, что наносило бы ущерб Советскому Союзу. Высказав наше возмущение как фактом передачи буржуазной газете рукописи этой политически вредной книги, так и неправильным поведением самого поэта Евтушенко, который не может по-настоящему оценить своего проступка, мы указали ему на то, что он грубо нарушил советские законы, передав рукопись своей книги в буржуазную газету, минуя советские государственные инстанции, уполномоченные заниматься этими делами. Мы заявили ему, что он совершил беспрецедентный, непатриотический поступок, обратившись к зарубежному читателю со своими политически ущербными и даже клеветническими утверждениями, содержащимися в его «автобиографии», через реакционное буржуазное издательство. В результате беседы у нас сложилось впечатление, что Евтушенко понемногу начинает понимать, какой вред он причинил своим ничем не оправданным поступком, продав свою «автобиографию» французской буржуазной газете. О том, что Евтушенко совершил этот проступок, стало широко известно в московской организации писателей. Многие просто не допускают мысли, что советский писатель мог допустить это, то есть передать в руки врагов такую книгу, в которой содержалось бы так много неправды о нашей действительности, утверждений, написанных в хлестаковском духе, и необъяснимой клеветы на социалистический строй, на нашу партию, на советский народ. В этой связи заслуживает внимания высказывание писателя И. Е. Эренбурга, с которым на днях беседовал зам. главного редактора журнала «Новый мир» А. Г. Дементьев. Эренбург, характеризуя Евтушенко как человека талантливого, но невежественного и самовлюбленного, дает его «автобиографии» самую отрицательную характеристику. Он говорит, что в литературном отношении это бульварное произведение, написанное в своем роде ловко и живо, спекулирующее на «смелости» и «правде», рассчитано на сенсацию. Оно написано так, – сказал Эренбург, – как будто Евтушенко всю жизнь писал для бульварной печати. Если «Доктора Живаго» читает узкий круг западной интеллигенции, то «автобиографию» Евтушенко, видимо, прочтут широкие круги читателей. В политическом отношении «автобиография» Евтушенко, по мнению Эренбурга, – беспрецедентный случай выступления советского писателя в буржуазной печати в таком, более чем легкомысленном, безответственном духе. За «автобиографию» Евтушенко, по его словам, с радостью ухватятся буржуазные издательства всего мира. Она принесет нам большой вред. Сегодня, 26 марта, начался пленум Правления Союза советских писателей, на котором многие выступающие подвергли критике поведение поэта Е. Евтушенко во Франции, передавшего свою так называемую «автобиографию» буржуазной газете «Экспресс». Завтра, 27 марта, Евтушенко дает пленуму объяснение по этому поводу. Евтушенко заявил мне и П. А. Сатюкову, при встрече в кулуарах пленума, что он после пленума напишет в ЦК КПСС и лично Вам, Никита Сергеевич, свое объяснение по поводу того, как произошел с ним этот позорный случай (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 124–125).

26–28 марта. В Кремле IV пленум правления СП СССР.

В выступлении главного редактора журнала «Дон» Михаила Соколова в вину «Новому миру» вменяются мемуары И. Эренбурга, путевые заметки В. Некрасова, рассказы А. Солженицына и делается вывод: «Очевидно, не все у нас обстоит благополучно с партийным руководством в журналах…»[609]

Анатолий Софронов говорит, что мемуары Эренбурга «без чувства возмущения читать нельзя».

Обличая поэзию «молодых», Александр Прокофьев осуждает «Новый мир» за поддержку Виктора Сосноры.

Сергей В. Смирнов сосредотачивается на «паясничанье» и «фокусничанье» Андрея Вознесенского, который не имеет права называть себя учеником Маяковского.

Андрей Малышко ставит в вину Иностранной комиссии СП СССР, что она заставила его тащить чемоданы с книгами, а когда эти чемоданы были раскрыты в Югославии, то в них оказались чуть ли не одни «параболы» да набившие всем оскомину «треугольные плоды». «Я, – сказал А. Малышко, – больше таких грузов не буду возить за рубеж, пусть авторы сами эти груши околачивают».

Резкой критике подвергнута на пленуме и публикация «Преждевременной автобиографии» Евгения Евтушенко во Франции.

Георгий Марков: А то, что произошло с Евтушенко, если говорить всерьез, по-мужски, – а мы здесь в большинстве старые солдаты, – это же сдача позиций. Это значит уступить свой окоп врагу.

<…> Сибиряки за это не поблагодарят т. Евтушенко. Сибиряк в нашей стране, по моим представлениям, – это человек, который стоит на передовых советских позициях, а не подвизгивает нашим врагам…

Леонид Новиченко: Дело в том, что наряду со всем хорошим, что у него есть, что он сделал, Евтушенко ввел своим личным примером в молодую поэзию наших последних лет совершенно чуждый для нашей литературы тип поэта – политикана, фрондера, делателя собственной славы. <…> Ведь Евтушенко – человек необразованный и вообще, и в смысле марксистского образования, марксистского мировоззрения.

Александр Чаковский: Евтушенко я сравнил бы с циничным трехруким Шивой, который одной рукой пишет стихи, помогающие партии бороться с культом личности, второй – грязные и постельные стихи, а третьей – нечто третье…

Юрий Жуков: В этом произведении Евтушенко выступает с позиций определенной философии, которая расходится с тем, чему учит нас партия. Он отказывается встать по одну сторону баррикады, разделяющей два мира, и предпочитает «витать над схваткой» и защищать некую абстрактную «правду»…

Сергей Михалков: За сколько сребренников ты продался буржуям?

Владимир Фирсов: Мне думается, что немалая вина за поведение Е. Евтушенко ложится на тех, кто на протяжении нескольких лет способствовал незаслуженному восхвалению пяти-шести молодых писателей. Какими только эпитетами не награждались Евтушенко, Ахмадулина, Аксенов! Создавалась видимость, что в литературе больше не существует ничего, что их творчество самое прогрессивное, самое новаторское, даже, как утверждали, самое коммунистическое!

Анатолий Софронов: Московская организация писателей – это не Евтушенко, не Ахмадулина, не Вознесенский. Это сотни настоящих, даровитых, талантливых литераторов, которые все десятилетия Советской власти были с Советской властью и партией.

Отвечая своим критикам, Евгений Евтушенко заявил:

Теперь я вижу, что она <«Автобиография»> написана и напечатана слишком поспешно, в ней много неточных формулировок, ненужных деталей, плохого вкуса, порой нескромных выражений, но в ней нет и не могло быть никакого политического криминала. А если он есть, то, значит, политическим криминалом является вся моя поэзия, ибо я вовсе не был двуликим и в моей «Автобиографии» я высказывал и развивал те же самые мысли, которые были в моих стихах, напечатанных здесь, на советской земле.

«Евтушенко каялся и говорил, что в его „Автобиографии“, напечатанной в Париже, отразилось его „позорное легкомыслие“», – в дневниковой записи истолковал это выступление Владимир Лакшин (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 115). Не понравилось это выступление и писательскому начальству. Как отмечено в отчете «Литературной газеты»,

выступление Евтушенко не удовлетворило участников пленума: в его речи явственно прозвучали и такие ноты, которые показывают, что Е. Евтушенко не осознал корней своих ошибок – в случае с публикацией «Автобиографии» и в некоторых других стихах.

Уроком для себя, выступая на пленуме, назвал выволочку, устроенную ему Хрущевым, и Андрей Вознесенский:

Я понимаю огромную ответственность перед народом, перед временем, перед Коммунистической партией. Это для меня самые дорогие понятия.

Я не оправдываюсь сейчас, я просто хочу сказать: сейчас для меня самое главное работать, работать и работать, и эта работа покажет, как я отношусь к стране, к коммунизму, покажет мою суть[610].

29 марта. В «Комсомольской правде» статья Чингиза Айтматова «Горжусь моим современником», в котором говорится:

Считаю своим долгом высказать здесь свое отношение к молодым литераторам, творчество которых было подвергнуто справедливой партийной критике. Пусть они думают над допущенными ими ошибками, пусть думают, как искупить свою вину перед народом. Я хочу лишь сказать, что отношусь с известной долей уважения к литературным способностям Евтушенко, Аксенова и других. Но именно поэтому мне хочется поставить здесь перед ними коренной вопрос нашей литературной практики, по которому есть у нас известные расхождения, – это проблема положительного героя.

В ленинградской газете «Смена» статья Ю. Голубенского «Что есть настоящий поэт?», где отмечается, что дебютный сборник Александра Кушнера

в большинстве состоит из камерных, бедных мыслями произведений, зачастую идущих не от жизни, а от литературы.

Тогда как, – по мнению автора статьи, – поэтическое зрение должно быть партийным. За частными фактами поэт должен различать генеральные закономерности жизни общества, главные проблемы своего времени. <…>

Гражданственность – главный критерий оценки поэзии.

30 марта. В «Комсомольской правде» разверстанный на две полосы фельетон Г. Оганова, Б. Панкина и В. Чикина «Куда ведет хлестаковщина» в связи с публикацией «Преждевременной автобиографии» Евгения Евтушенко:

Чувство, которое мы испытали, прочитав «исповедь» Е. Евтушенко, в двух словах можно было бы выразить так – крайнее недоумение. Трудно решить, чего здесь больше – наивности или невежества, самообольщения или откровенной хлестаковщины, заблуждения или политического юродства? <…>

Если бы весь этот вздор был опубликован в нашей стране, то любой успевающий школьник уличил бы автора. Но «исповедь» опубликована в капиталистической стране, в реакционном буржуазном журнале, она написана для читателя, имеющего весьма смутное представление о нашем обществе, его истории и проблемах. Этот читатель может легко принять глупости за откровение, позерство за искренность.

Полуправда опаснее лжи. Солжет тот, кто скажет, что путь революции был устлан розами; кто умолчит об испытаниях и жертвах, принесенных народом во имя великой цели, кто закроет глаза на трагедии времен культа личности. Но трижды солжет тот, кто скажет, что не было ничего, кроме страданий; кто попытается вычеркнуть из памяти все то, что завоевано, построено, взращено на земле социализма.

Нет, недалеко ушел автор «исповеди» в своих рассуждениях от того, что ежедневно преподносит западному читателю реакционная пропаганда, пытающаяся набросить тень на все, чем живет, чем гордится и во что верит советский народ[611].

Секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев обращается в Президиум ЦК с запиской, где сказано:

Глушение зарубежных передач, как средство защиты от враждебной радиопропаганды, было введено с 1949 года. Тогда вещание на Советский Союз из капиталистических стран составляло всего около трех часов в сутки. В настоящее время пропаганду на Советский Союз ведет 131 радиостанция на 21 языке народов СССР <…>

На создание помех враждебным передачам в настоящее время используется почти половина мощностей всех радиостанций Советского Союза… Как показала жизнь, глушение передач из‐за рубежа полностью не достигает цели и носит скорее символический характер. Практически заглушаемые радиопередачи из капиталистических стран слышны по всей стране (за исключением крупных административных центров)…

Возможно ли заглушить все иностранные передачи? Практически нет…

30 апреля Президиум ЦК одобрил два предложения Л. Ф. Ильичева. Первое – прекратить выпуск радиоприемников с коротковолновым диапазоном, «оставив временно выпуск таких приемников только для экспорта, служебных целей, а также для продажи населению Севера страны и районов с отгонными пастбищами в Казахстане и республиках Средней Азии». И второе – не глушить официальные радиостанции – «Голос Америки», Би-би-си, «Немецкую волну», но глушить музыкальными программами неофициальные – радио «Свобода», радиостанцию НТС и др., специализирующиеся на антисоветской пропаганде.

Март. Главным редактором журнала «Молодая гвардия» назначен Анатолий Никонов, который, по оценке Сергея Семанова, «вскоре превратил бесцветное комсомольское издание в рупор нарождающегося русского патриотического движения». Эту точку зрения поддерживает и Михаил Лобанов:

Без Анатолия Васильевича Никонова, без его руководительства, взятой на себя идейной ответственности, без его гражданского мужества не было бы патриотического журнала, которым стала «Молодая гвардия», войдя в историю не только русской литературы, общественной мысли, но и освободительной борьбы против разрушителей России.

Киевский журнал «Советская Украина» начинает выходить под названием «Радуга».

Московская киностудия им. А. М. Горького записывает для фонотеки ростовские колокольные звоны.

Стихотворением «Звонят колокола» на это событие в том же году откликнулся Степан Щипачев:

Звонят в России колокола.

Но это —

не богу хвала,

а предкам нашим,

загинувшим где-то.

Умельцы,

бедами тертые,

для каменных белых церквей

лили колокола

и к металлам твердым

прибавляли частицу души своей.

И колокола – грозны и певучи —

то бьют набатом,

то благовест льют.

Звонят в России колокола,

но это не богу – искусству хвала.

Кстати, – комментирует Анатолий Свенцицкий, – С. П. Щипачев, которого я хорошо знал, рассказывал мне на даче в Переделкине, как опробовали и записывали «звоны» в Ростове Великом. «Приехали мы, писатели, музыканты, корреспонденты газет, и ждем… И вот первый удар колокола, затем второй, третий, начался малиновый трезвон… И побежали, крестясь, жители города к монастырю, и старые, и молодые – думали, кончилась советская власть… Разочарованы были», – улыбаясь, добавил Степан Петрович (А. Свенцицкий. С. 15).

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) стихи Давида Самойлова, фельетон Натальи Ильиной «К вопросу о традиции и новаторстве в жанре „дамской повести“».

В «Знамени» (№ 3) поэма в прозе Евгения Евтушенко «Я – Куба».

В «Юности» (№ 3) стихи Леонида Мартынова, Самуила Маршака, Роберта Рождественского.

В «Звезде» (№ 3) повесть Бориса Дьякова «Пережитое», изображающая лагерь с точки зрения привилегированного зэка, «придурка», освобожденного от общих работ.

В «Неве» (№ 3) начало повести Леонида Семина «Один на один»; ее окончание, запрещенное цензурой, не появилось ни в 4-м, ни в последующих номерах «Невы», что представляет собою «редчайший случай в журнальной практике» (Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 415).

По решению обкома некоторые члены редколлегии «Невы» был выведены из ее состава, а главный редактор журнала С. А. Воронин – автор нескольких раскритикованных рассказов – был отправлен в отставку (А. Тюрин. С. 73).

Апрель

1 апреля. В ответ на критику, которой была подвергнута публикация «Незавершенной автобиографии» во Франции, Евгений Евтушенко обращается с письмом к Н. С. Хрущеву. Там, в частности, сказано:

Я проявил позорное легкомыслие… Сейчас, перечитывая автобиографию, я вижу в ней много неточных формулировок, поспешных суждений, дурного вкуса, а иногда и нескромности. Но, если говорить совершенно искренне, я вижу в ней и сейчас много и серьезного, выношенного, очень дорогого для меня. Это, разумеется, не умаляет моей ошибки. Я выступил на пленуме Союза писателей и признал свою ошибку. Многие замечания, высказанные в мой адрес на пленуме, были товарищескими, справедливыми.

Однако на пленуме раздавались некоторые голоса, перечеркивающие вообще все, что я написал, как идейно вредное. Это относилось не только к моей автобиографии, но и ко всей моей поэзии. Я за многое осуждал и осуждаю себя, но с этим согласиться не могу. Даже если я совершил в моей жизни ошибки, то не от злого умысла, а от желания принести нашей стране посильную пользу. Конечно, ошибка, совершенная даже с благими намерениями, есть ошибка, и я понимаю это. И все-таки не могу все, что я написал, с маху перечеркнуть, как это было сделано некоторыми товарищами на пленуме. Результаты этого налицо – моя новая книга, куда включены стихи «Наследники Сталина», «Умирают в России страхи», новый вариант «Бабьего Яра», стихи «Сопливый фашизм» и другие стихи о фестивале в Хельсинки, стихи о Кубе, остановлена.

Может быть, я виноват, но мои стихи – не виноваты. <…> (Огонек. 2017. № 28, 17 июля).

Это письмо было оставлено без ответа. Личная встреча с Н. С. Хрущевым у поэта не состоялась, а его запланированные поездки за рубеж признаны нецелесообразными.

2 апреля. В. С. Лебедев сообщает Н. С. Хрущеву о том, что Евгений Евтушенко в телефонном разговоре с ним признался:

– Теперь-то я хорошо вижу, как скверно я поступил. Но я вижу и то, что есть бесчестные люди, которые лживо называют себя моими друзьями и нашептывают мне, чтобы я настоял на своем, упорствовал в своих ошибках. Это подлые люди. Я вижу, что те люди, которые сурово, но честно критикуют меня, хотят мне только добра. <…> Однако в словах Е. Евтушенко не чувствуется полного признания своей вины: он все еще выискивает всяческие оправдания, которые привели его к такой подлой акции, как передача (продажа) им буржуазным издательствам своей политически вредной, постыдной для советского человека «автобиографии» (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 149–150).

2–3 апреля. Пленум правления СП РСФСР, посвященный проблемам рассказа, по сути, сосредоточился на обсуждении и осуждении журнала «Новый мир». Так, главный редактор журнала «Дружба народов» Василий Смирнов, в частности, сказал:

…мне, как коммунисту, редактору журнала, члену двух правлений – Союзного и Всероссийского, – непонятно, почему журнал «Новый мир» называется органом Союза писателей. Он не выражает линию правления Союза писателей, почему же он называется его органом? И почему мы не слышим голоса главного редактора, что он считает линию, которую он вел все время, – правильной или нет?.. И первое, что мне хотелось бы выяснить как коммунисту партийной организации, до каких пор у нас будет существовать орган правления Союза писателей СССР – журнал «Новый мир» – с такой позицией.

Я понимаю, что, может быть, нам в нашей стране нужен такой журнал, как, извините, сточная труба для нечистот, чтобы кто-то приходил туда. Но при чем тут Союз писателей?

На требование приехать на пленум и выступить там с признанием ошибок А. Твардовский ответил отказом[612].

Вообще, – 9 апреля записывает в дневник Юлиан Семенов, – если внимательно приглядеться к двум последним пленумам, а особенно к пленуму РСФСР, то здесь будет видно, кто в нем участия не принимал, – ни Паустовский, ни Симонов, ни Чуковский, ни Маршак, ни Бакланов, ни Бондарев, ни Каверин, ни Берггольц, ни Гранин, ни Панова, ни Смеляков, ни Винокуров, никто из молодых. Если взять перечень выступавших из газеты, то я <…> за исключением двух-трех, никого не знаю. Что это за люди, какое они имеют право говорить от имени литературы, какое они имеют право давать советы, указания и рекомендации?! (Ю. Семенов. С. 298).

В «Литературной газете» статья Михаила Соколова «Партия учит требовательности» – изложение его речи на пленуме СП СССР.

3 апреля. В «Правде» статья Василия Аксенова «Ответственность»:

Наше слово – оружие в нашей борьбе, каждое слово – как патрон. Легкомыслие для писателя просто-напросто аморально. <…> На пленуме прозвучала суровая критика неправильного поведения и легкомыслия, проявленного Е. Евтушенко, А. Вознесенским и мной. Я считаю, что критика была правильной… Но еще легкомысленней было бы думать, что сейчас можно ограничиться одним признанием своих ошибок. Это было бы и не по-коммунистически, и не по-писательски. Я никогда не забуду обращенных ко мне во время кремлевской встречи суровых, но вместе с тем добрых слов Никиты Сергеевича и его совета: «Работайте! Покажите своим трудом, чего вы стоите!»

Атаки советской печати на журнал «Юность» привели, как вспоминает Аксенов, к тому, что

…мы застали в «Юности» чэ-пэ. Нас могут теперь прикрыть, говорили сотрудники редакции. Надо что-то делать. Что можно было сделать? Естественно, надо было показать партии, то есть пресловутой этой Старой площади, что мы с нашим новым подходом, с лучшим пониманием современной молодежи принесем больше пользы «общему делу», чем замшелые бюрократы. <…>.

Тогда-то и появились на свет различные заявления авторов журнала, признающих какие-то якобы совершенные «ошибки», в том числе моя статья «Ответственность» в «Правде», составлять которую мне помогала чуть ли не вся редакция. Все вздыхали, поднимали глаза к потолку, разводили руками – надо спасать журнал! (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 327–329)[613].

В дневниковой записи от 5 августа Семен Ласкин рассказал, как при случайной встрече с Аксеновым на эту статью отреагировал Илья Эренбург:

– Я очень слежу за Вашим творчеством, – сказал он Ваське. – И, знаете, кое-что мне очень нравится, особенно рассказы в «Новом мире». Кое-что меньше – «Апельсины из Марокко». Здесь Вы допустили просчет – написали все в одном ритме, одним языком. А кое-что мне не нравится совсем. Вы знаете, о чем я говорю?

Я догадался не сразу.

– Знаю, – сказал Васька и забарабанил пальцами по столу. Он покраснел, и нога его отбивала такт.

– Слишком легко говорить об ответственности – это не нужно. И для чего так сразу! Ведь Вам ничего не угрожало. Теперь не стреляют – пули не настоящие, а бумажные… Меня ужасно ругали, но я ничего не писал.

– У меня был тоже очень тяжелый момент, помните, – сказал Васька.

– Все-таки это пустяки. Так же и Евтушенко. Поэт небольшой, но захваленный. Сразу сдался. И вообще, кто вам сказал, что нужен положительный герой? Кому нужен этот герой?

– Людям, – сказал Васька.

– Вы так думаете? – Эренбург посмотрел на него внимательно.

– Думаю. Люди требуют этого (С. Ласкин // Знамя. 2017. № 5. С. 176).

5 апреля. В «Литературной России» редакционная статья «Докатились!» с критикой политической слепоты Е. Евтушенко:

…От глаукомы слепнут. Болезнь, которой подвержен Евгений Евтушенко и его приверженцы, – политическая глаукома <…>

Мы не услышали ответа, как Евтушенко понимает свою роль в коммунистической литературе, если он и Христа посчитал своим идеологическим товарищем. А вопрос этот требует точного ответа.

7 апреля. В «Комсомольской правде» отклики читателей на фельетон «Куда ведет хлестаковщина». Вот, например, мнение медработника Мих. Полякова из Москвы:

Не укладывается в голове, как мог так низко пасть советский поэт. <…>

Кто дал ему право клеветать на наших советских людей, на нашу Родину?

Даже делая скидку на полную политическую неграмотность Евтушенко, простить ему этого бреда, позорящего нашу жизнь, нельзя[614].

9 апреля. В «Известиях» письмо в редакцию «Кочка и точка зрения» инженера Ю. Узюмова из Горького с резкой критикой повести Владимира Войновича «Хочу быть честным». Порочной признана основная мысль повести о том, что «в нашем обществе честному человеку, правде – нелегко пробить себе дорогу».

Это, – уже в наши дни объясняет Владимир Войнович, – был проверенный способ – поносить неугодного писателя, художника или ученого от имени рабочих и колхозников, которые считались нашими кормильцами и нашей совестью. Все советское искусство должно было служить им, и они, как заказчики, обладали моральным правом предъявлять свои претензии, судить нас, одобрять или низвергать. Когда начиналась охота на того или иного писателя, в газетах сразу появлялись письма пролетариев, которые «по-простому, по-рабочему», в форме, иногда близкой к матерной, объясняли писателю его заблуждения. Эти филиппики труженики писали не сами, а подмахивали в своих парткомах не глядя на то, что за них сочиняли казенные журналисты. <…>

Вот и на меня после речи Ильичева напали псевдотруженики. Статья в «Известиях» за подписью какого-то инженера из Горького называлась «Точка и кочка зрения». Автор предъявлял мне уже знакомые обвинения в мелкотемье и в чем-то еще. Какой-то маляр, <…> Герой Социалистического Труда, назвал свою статью в «Строительной газете» «Литератор с квачом». Я спрашивал знающих людей, что такое «квач», оказалось – кисть для обмазывания чего-нибудь дегтем. Автор защищал строителей, мною, по его мнению, обмазанных дегтем, попрекал меня тем, что, описывая героический труд строителей и условия их жизни, сам живу, конечно, в хороших условиях (а я все еще жил в коммуналке на двадцать пять семей). Еще один «передовик производства» в «Труде» озаглавил свое сочинение «Это фальшь!» (В. Войнович. С. 389).

До 10 апреля. Цензурой задержан выпуск 4‐го номера журнала «Новый мир», откуда сняты почти все публикации: передовая статья[615], перевод романа А. Камю «Чума»[616], рассказ Е. Ржевской, «Рассказы о том, что прошло» Е. Габриловича, статья И. Виноградова об очерке Ф. Абрамова «Вокруг да около».

10–13 апреля. Второй Всесоюзный съезд художников после ряда проработочных выступлений исключает Э. Неизвестного, П. Никонова, Н. Андронова, Г. Кретову и А. Каменского, «отступивших от главной линии развития советского искусства», из Союза художников СССР. По воспоминаниям Нины Молевой,

защищая свое положение ответственного редактора журнала «Декоративное искусство», М. Ф. Ладур предавал анафеме даже отдельные элементы абстракции в прикладном искусстве, утверждая, что единственным источником мотивов дизайна могут служить народные промыслы. Из художественных салонов немедленно исчезли широко представленные в них в последние годы эстампы и гравюры. Малейшая допущенная художником деформация стала рассматриваться как «идеологическая диверсия». Председатель правления Московского отделения Союза Дмитрий Мочальский каялся, что правление «проявило либерализм, попустительство к проявлениям чужой идеологии». Председатель правления Союза художников Украины В. И. Касиян заверял, что «художники благодарят партию и лично Никиту Сергеевича за напоминание о высоком патриотическом долге советских художников» (Н. Молева. Баланс столетия. С. 448).

В резолюции съезда подчеркивается, что «все советские художники обязаны вести наступательную борьбу против любых проявлений формализма, абстракционизма, несовместимых с принципами искусства социалистического реализма».

12 апреля. В «Литературной России» статья Владимира Федорова «Большая поэзия и мелкие страстишки», посвященная, в частности, «предательству» Евгения Евтушенко:

За сребреники, которые Евгений Александрович получил в Париже, его теперь сравнивают с Иваном Александровичем Хлестаковым. По-моему, это не совсем точное сравнение. Мне вспоминается образ из романа «Молодая гвардия» – Евгения Стаховича, двойником которого в жизни был скользкий хлюпик Геннадий Почепцов. Считаю, что поступок Евтушенко пахнет не хлестаковщиной, а стаховщиной.

<…> Именно московское отделение <СП>, по меткому выражению моего однофамильца Василия Федорова, пустило «Дуньку в Европу».

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Все разговоры о литературе страшны: вчера разнесся слух, что Евтушенко застрелился. А почему бы и нет? Система, убившая Мандельштама, Гумилева, Короленко, Добычина, Маяковского, Мирского, Марину Цветаеву, Бенедикта Лившица, – замучившая Белинкова и т. д., и т. д., очень легко может довести Евтушенко до самоубийства… (К. Чуковский. Т. 13. С. 368).

«Слух о моем самоубийстве держался тогда довольно долго», – подтвердил впоследствии и сам Евтушенко (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 336).

17 апреля. В справке, направленной в ЦК КПСС Главной редакцией политических публикаций АПН, сообщено:

Повесть Александра Солженицына вышла в США в конце января 1963 г. сразу двумя изданиями и привлекла общее внимание органов печати. Уже сам факт одновременного издания повести двумя крупными издательствами – Даттон и Прэгер – совершенно необычен, Даттон опубликовал повесть в переводе английского журналиста Ральфа Паркера, живущего постоянно в Москве. Это – авторизованный перевод; гонорар за американское издание повести получает автор. Издательство Прэгер рекламирует свое издание как «не авторизованное каким-либо официальным советским органом» и отказывается платить автору на том основании, что СССР не является членом международной конвенции по охране авторских прав. Весь доход от этого издания поступает в фонд помощи беженцам из социалистических стран. Переводчиком этого издания являются Макс Хэйуард (переводчик романа Пастернака «Доктор Живаго») и Рональд Хингли.

Интерес к повести в США был настолько велик, что издательство Даттон подало в суд на Прэгера под предлогом того, что Прэгер не имел права публиковать повесть, когда выходит авторизованный вариант. Из процесса ничего не вышло, но тем самым повести была сделана дополнительная реклама. Кроме того, одна из голливудских кинокомпаний собирается сделать фильм по повести.

На справке резолюция: «Ознакомить секретарей ЦК КПСС. Л. Ф. Ильичев» («Ивану Денисовичу» полвека. С. 312–313, 319).

18 апреля. Из дневника Владимира Лакшина:

«Сейчас маленький 37‐й год, – говорил мне Маршак, – и все люди проясняются, кто чего стоит». Сегодня ему принесли письмо членов редколлегии журнала «Юность» о выведении Евтушенко за его грехи из состава редколлегии – с тем чтобы и он подписал. Маршак отказался. Тогда мальчик, приносивший письмо, просиял и сказал, что еще двое членов редколлегии тоже отказались это подписать[617] (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 122).

20 апреля. Главный редактор журнала «Юность» Борис Полевой и его заместитель, секретарь парторганизации журнала Сергей Преображенский по поручению редколлегии направляют Евгению Евтушенко письмо, в котором сказано:

Речь идет о мнении народном, которым мы все живем и которому Вы своим поведением несомненно нанесли горькую рану. Речь идет, следовательно, и о Вашей судьбе как поэта, потому что поэт, которому народ перестает верить, – уже не поэт. Вы это хорошо знаете и сами. Надо одуматься – пока еще не поздно (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 625).

Копия этого письма вместе с ответом Евгения Евтушенко отослана 17 мая секретарю ЦК КПСС Л. Ф. Ильичеву.

Отвечая на письмо из «Юности» 10 мая из села Борисово Вологодской области, Евтушенко признал, что в его «Автобиографии» «есть и непродуманные, неточные факты. Не продуман и сам факт публикации». Вместе с тем, по мнению Евтушенко,

совершенные ошибки исправляются работой, а не бесконечными покаяниями. Именно работой я сейчас и занят. И, кстати, в ближайшее время хочу представить в «Юность» цикл моих новых стихотворений. Вот это и будет самым лучшим ответом читателям (Там же. С. 627).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Чингиз Айтматов за «Повести гор и степей», Расул Гамзатов за книгу стихов «Высокие звезды», Гедиминас Йокубонис за памятник жертвам фашизма в деревне Пирчюпис Литовской ССР, Павел Корин за портреты современников, Самуил Маршак за книгу стихов «Избранная лирика» и книги стихов для детей.

24 апреля. Посмертно реабилитирован Николай Заболоцкий.

Выступая на совещании работников промышленности и строительства РСФСР, Н. С. Хрущев призывает граждан самим выявлять антиобщественные элементы, не дожидаясь, пока это сделает милиция:

Долг каждого советского человека, образно выражаясь, чувствовать себя милиционером, то есть человеком, который стоит на страже обеспечения общественного порядка…

«„Считать себя милиционерами… быть агентами… уважать авторитеты…“ – вот как! Гм…» – 26 апреля прокомментировал эти слова А. Твардовский (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 176).

«Тяжко жить с такими понятиями о коммунизме», – заметил в своем дневнике и В. Лакшин (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 126).

25 апреля. На заседании Президиума ЦК КПСС, где обсуждалась внешняя политика, Н. С. Хрущев неожиданно заводит разговор о культуре:

…сложилось и такое понятие о какой-то «оттепели» – это ловко этот жулик подбросил, Эренбург, – поэтому люди при оттепели стали не вникать в это дело, и вот поэтому получилось так <…>

Это все вопросы идеологии, да какие. Мы считаем идеологией – агитацию и пропаганду. Это самое слабое средство – агитация и пропаганда. А самое сильное – это то, что живет более долговечно. Оратор закончил свою речь, и затух его голос, и другой раз слушатель не знает, о чем он говорил. А вот книга, кино – они оставляют свой след и являются материальным веществом, а поэтому на нем люди и воспитываются <…>

<…> Вот смотрите, поставили «Ревизора»; кого спросили, кому это нужно? Какую цель преследовали? Вещь хорошая, вещь революционная для своего времени. Я убежден, что это идея Игоря Ильинского, постановка этой пьесы. А Игорь Ильинский брюзжащий человек. Вы вот посмотрите, когда он выступает на какой-либо сцене, какой он репертуар берет? Навозный, только навозный. Других материалов он не берет на вооружение. Это не Отс, который выступил с такой песней. Это – не Отс, это – Игорь Ильинский. Это брюзжащий, оппозиционно настроенный к нам человек, но сдержанный, сдержанная оппозиция, умный, знает: соли да не пересаливай. Он на этой позиции находится. И не он только один.

Даже Художественный театр, вот они поставили «Марию Стюарт». Я два раза видел. Замечательно, но этот спектакль не для нас, а для Тарасовой. <…> А когда-то у нас ставили «Бронепоезд», когда-то там ставили «Хлеб», «Кремлевские куранты», «Любовь Яровая» – это чудесная пьеса, она и сейчас звучала бы куда лучше, чем «Мария Стюарт».

Никто за этим не следит, и этот участок фронта не управляем. Выбирает, кто что хочет.

Картины. Вот сейчас берут художественное произведение и по нему делают кинокартины. Я бы сказал, выбор идет не по остроте темы, которая бы служила нашим интересам, а по влиянию автора книги. Вот сейчас делается картина – я видел из газет – «Лес» Леонова. Слушайте, нуднейшая вещь. Когда я читал, я весь покрыл себя синяками, и то мог только первую книгу прочесть, вторую взял – ну никак не идет, никакие возбудительные средства не действуют. Какая картина может быть?! <…>

Не такие мы богатые, чтобы, что выдумывают, печатать. Печатать-то хорошо, потому что все это государственное, поэтому ему ничего не стоит, он состряпал и печатает – он же автор. И сейчас же ему премия, в Союз писателей, и к кормушке – Литфонд. И он живет. <…>

Вот Солженицын написал одну дрянную книгу, одну хорошую, теперь, наверное, бросил школу.

ГОЛОС. Бросил.

Н. С. ХРУЩЕВ. Ну, куда это годится? И не известно, напишет ли он третью. Вот вам Литфонд. Уже к кормушке, писатель. А он не писатель, а едок, а кормушка – Союз писателей. <…>

Вот смотрите, какая была распущенность: вот мне и Микоян говорил: «ты знаешь, какой Окуджава? Это сын старого большевика». А старый большевик тоже был дерьмом, он был уклонистом, национал-уклонист. Так что, конечно, дерьмо. <…>

Что Окуджава был расстрелян – это дело Сталина. Разные периоды времени: одно время, когда Окуджава совершил политическую ошибку, а другое время, когда он голову потерял. Это глупо. Видимо, это наложило отпечаток на сына. Так мы же не должны поддерживать в этом сына и его укреплять. <…>

Вот говорят, кричат – Женя! Женя! Так это кричат 15 тысяч оболтусов. Этих оболтусов на такое население Москвы не трудно собрать. У нас тысячи убийц не раскрытых живет. Зачем им давать трибуну? Это отсутствие руководства и боязнь. Это трусость, что им аплодируют. Так зачем вы собрали? Это – банда. Говорят: там были и хорошие. Хорошие были, а аудитория была на стороне тех, которые против нас выступают. Потому что такой подбор был, потому что хорошие, честные люди, стоящие на позициях партийности, не шли туда. Деньги платить, а дерьмо слушать. А это дерьмо шло (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 723–729).

26 апреля. В римской галерее «Ла Нуова Пеза» открывается первая персональная выставка Ильи Глазунова. И той же весной Глазунов, находясь в Риме, пишет портрет Джины Лоллобриджиды.

Я, – вспоминает Глазунов в интервью «Комсомольской правде», – тогда даже не мог представить, что попаду в Италию. Я не был членом Союза художников, так, невыездной диссидент. Но Джина подключила Висконти, Альберта Моравиа, других знаменитых деятелей культуры Италии. Два года они атаковали министра культуры СССР Фурцеву, требуя приезда Глазунова в Рим. Пришлось отреагировать. Весной 1963 года меня выпустили.

Вернувшись в Москву, – подытоживает Глазунов в своих мемуарах, – я узнал, что ни газеты, ни телевидение Советского Союза не сочли нужным обмолвиться хотя словечком об успехе советского художника Ильи Глазунова в Италии. Ни строчки! А ведь в Вечном городе было немало советских корреспондентов… (И. Глазунов. С. 898).

27 апреля. Илья Эренбург пишет письмо Н. С. Хрущеву, где, в частности, сказано:

Вот уже два месяца, как я нахожусь в очень трудном положении. Я обращаюсь к Вам как к руководителю партии, как к главе правительства, как к человеку с просьбой определить, на какую работу я могу впредь рассчитывать. В областных газетах меня называют «внутренним эмигрантом». Зарубежная печать пользуется моим именем, ведя очередную кампанию против наших идей, против нашей Родины. Так жить я не могу. Вот уже 30-ть с лишним лет как вся моя работа связана с советским народом, с идеями коммунизма. Я никогда не изменял им и в самых тяжелых условиях – среди наших врагов. <…>

Одно недоразумение я должен выяснить – вопрос о письме, в котором были слова «мирное сосуществование». Идея этого письма родилась на сессии Верховного Совета в разговоре с Сурковым и Тихоновым. Сурков сказал мне, что письмо подпишут также Соболев и Рыльский, с которыми он разговаривал, и попросил меня составить черновик, так как он занят. Говоря о «мирном сосуществовании», мы думали о товарищеских отношениях между советскими писателями, о ликвидации «групповщины», подписи показывали, что на этом положении сошлись очень разные люди. Жалею, что мы составили это письмо.

Мне трудно по возрасту изменить мои художественные вкусы, но я человек дисциплинированный и не буду ни говорить, ни писать ни у нас, ни за границей того, что может противоречить решениям партии (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 548–549).

В «Комсомольской правде» речь первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова «Всегда с партией» на Всесоюзном совещании передовиков движения за коммунистический труд, где сказано:

А самозванцам, возомнившим себя выразителями дум советской молодежи, мы говорим сегодня: оглянитесь вокруг, одумайтесь, если остались еще у вас такие человеческие качества, как совесть, чувство долга, патриотизм. Вы никогда не были выразителями и уж тем более вдохновителями советской молодежи. Хватит шаркать по заграничным тротуарам. Поезжайте к ребятам, которые прокладывают дорогу в Усть-Илимской тайге, строят газопровод в песках Каракумов, осваивают богатства целинных степей. Поживите с ними, и вы увидите, чем занята настоящая советская молодежь. Может быть, вы тогда поймете все ничтожество той неблагодарной работенки, за которую вы взялись.

За кем идет молодежь? Здесь не может быть двух мнений. Только политический слепец или просто дурак может думать, что наша молодежь пойдет за языкоблудствующими хлестаковыми. За такими могут пойти лишь ресторанные пижоны, тунеядцы, кликуши.

Апрель. В Театре имени Вахтангова премьера восстановленного спектакля Евгения Вахтангова «Принцесса Турандот» по пьесе Карло Гоцци. Постановщик Рубен Симонов. В ролях Юлия Борисова, Василий Лановой, Михаил Ульянов, Николай Гриценко, Юрий Яковлев.

Журналы в апреле

В «Юности» (№ 4) редакционная статья «Творить для народа, во имя коммунизма!» и отклики Виталия Коржикова, Юлиана Семенова, Василия Аксенова, Владимира Павлинова, Роберта Рождественского, Владимира Амлинского, Феликса Кузнецова на мартовскую встречу руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства. В «Октябре» (№ 4) статья Николая Сергованцева «Трагедия одиночества и „сплошной быт“», по сути пересматривающая высокую оценку, которую Н. С. Хрущев дал повести «Один день Ивана Денисовича». Герой повести предстает у Сергованцева тупым и ограниченным существом, «жизненная программа которого не простирается дальше лишней миски баланды и жажды тепла». Что касается рассказа «Матренин двор», то о нем сказано:

В наши дни женщина вызывает к жизни мощные общественные движения, показывает образцы коммунистического труда. Имена многих героинь известны всей стране. Их по праву называют «маяками». Не солженицынская Матрена, а такие, как Гаганова, Долинюк, Заглада, составляют основу нашей жизни. Это без них, говоря языком А. Солженицына, «не стоит село, ни город, ни вся земля наша»[618].

Из «Невы» (№ 4) сняты сразу несколько публикаций.

В этом журнале, – 13 марта сообщает цензор И. А. Федоровский в докладной записке на имя начальника Ленгорлита Ю. М. Арсеньева, – помещены произведения о советских лагерях: Л. Семин. «Один на один». С. Воронин. «К поезду». На мой взгляд, эти произведения опубликовывать нецелесообразно, так как содержание указанных произведений не отвечает требованиям ЦК КПСС, изложенным в выступлениях и докладах Н. С. Хрущева на встречах с руководителями партии и правительства с деятелями литературы и искусства. Кроме того, в этом же номере помещены стихи А. Яшина «Таруса», посвященные К. Паустовскому, а также В. Кулемина «Только о любви к тебе». Указанные стихи являются идеологически невыдержанными и политически вредными (цит. по: А. Блюм // Нева. 2005. № 4).

Кроме перечисленных произведений, из номера сняты еще один рассказ главного редактора «Невы» С. Воронина «В старом вагоне», два стихотворения Николая Кутова и повесть Вадима Шефнера «Счастливый неудачник», а также изъяты несколько страниц из повести Семена Бытового «Счастье на семь часов раньше», где упоминаются репрессии по т. наз. «Ленинградскому делу».

Май

6 мая. В московском кинотеатре «Центральный» премьера фильма Игоря Таланкина «Вступление». В этот же день фильм выпущен в прокат.

7 мая. В «Учительской газете» статья Вл. Котова «За большую советскую поэзию», где, в частности, сказано:

«Бабий Яр». Это что? Стихи, порожденные пролетарским интернационализмом? Советским патриотизмом? Нет, это стихи, работающие против дружбы народов, оскорбляющие советский патриотизм, оскорбляющие русский народ, возглавивший разгром фашизма в годы Отечественной войны.

Можно на этих стихах учить молодежь коммунизму? Нельзя. Они работают против коммунизма.

7–11 мая. В Москве IV Всесоюзное совещание молодых писателей, участники которого, – как 23 мая сказано в докладной записке первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. Павлова, —

единодушно поддержали идейную критику тех литераторов, которые пытались примирить две идеологии, утвердить формалистические поиски в нашей литературе, поссорить поколения. Критике подвергалось творчество Е. Евтушенко, А. Вознесенского, В. Аксенова, Б. Ахмадулиной, И. Эренбурга и некоторых других писателей (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 630).

8 мая. В «Комсомольской правде» выступление космонавта Юрия Гагарина «Поэзия звездных высот» на Всесоюзном совещании молодых писателей, где, в частности, говорится:

Я не понимаю вас, Евгений Евтушенко… Вы писатель, поэт, говорят, талантливый. А вы опубликовали в зарубежной прессе такое о нашей стране и о наших людях, что мне становится стыдно за вас. Неужели чувство гордости и патриотизма, без которых я не мыслю поэтического вдохновения, покинуло вас, лишь только вы пересекли границы Отечества? А ведь без этих чувств человек нищает духом, теряет себя, обкрадывает свое творчество. <…> А вот в своей недоброй памяти «Автобиографии» Евгений Евтушенко хвастается тем, что он, дескать, никогда не изучал никакой электротехники и ничего не знает об электричестве.

Нашел чем хвастаться! С каких это пор невежество порою возводится в степень некой добродетели?

9–23 мая. На XVI Международном кинофестивале в Каннах фильм Самсона Самсонова «Оптимистическая трагедия» отмечен премией за лучшее воплощение революционной эпопеи.

10 мая. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов, выступая на Всесоюзном совещании молодых писателей, говорит:

Во всяком поколении есть пена. Она присутствовала и в молодой литературе. Особенно в творчестве Евтушенко, Вознесенского, Окуджавы. <…> Что касается Булата Окуджавы и иже с ним, то уж таким сподручнее делить свои лавры с такими специалистами будуарного жанра, как Лещенко.

12 мая. В «Правде» после многоступенчатой редактуры, осуществленной под личным руководством секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичева, обширное интервью А. Твардовского корреспонденту «Юнайтед Пресс Интернейшнл» в Москве Г. Шапиро. Произнеся ритуальные заклинания о важности принципов социалистического реализма и партийного контроля над литературой, А. Твардовский назвал поименно блестящую плеяду авторов журнала, и в их числе И. Эренбурга, А. Яшина, В. Некрасова, подвергшихся особенно разносной критике. Повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» охарактеризована как «явление особо значительное и принципиальное», ибо

всем своим художественным строем она утверждает непреходящее значение традиций правды в искусстве и решительно противостоит мнимому новаторству формалистического, модернистского толка.

Есть, впрочем, в этом интервью и такой пассаж:

Буржуазная печать проявляет явную невзыскательность к глубине содержания и художественному качеству стихов и наших «детей», как, например, Евтушенко и Вознесенский. <…> У поэта, говорил, помнится, Александр Блок, должна быть судьба, а не карьера.

15 мая. Руководители Идеологического отдела ЦК КПСС подают докладную записку с пометой «Секретно», где сказано:

Союз композиторов СССР (т. Хренников) обратился с письмом о Тринадцатой симфонии Д. Шостаковича, где ставился вопрос о широком исполнении этого произведения в Советском Союзе и за рубежом. <…>

<…> считали бы нецелесообразным широкое исполнение этой симфонии в концертных организациях страны. Следовало бы поручить Министерству культуры СССР (т. Фурцевой) в дальнейшем ограничить исполнение Тринадцатой симфонии. Д. Шостаковича и определить порядок ее распространения.

Тов. Хренников сообщает также, что в Союз композиторов СССР обращаются многочисленные зарубежные концертные организации с просьбой предоставить для исполнения партитуру Тринадцатой симфонии. Считали бы нецелесообразным удовлетворять эти заявки и передавать партитуру Тринадцатой симфонии в зарубежные страны.

Полагали бы также необходимым поручить журналу «Советская музыка» (т. Грошевой) выступить с принципиальной оценкой Тринадцатой симфонии т. Шостаковича.

Просим согласия (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 171).

17 мая. В «Московской правде» статья завуча школы рабочей молодежи Г. Яковлева «Идейный заряд урока», где говорится:

Едва входишь в класс, как тебя буквально осаждают вопросами:

– А что вы думаете о Евтушенко?

– А нравится вам «Один день Ивана Денисовича»?

И попробуй после этого углубиться в анализ программного «Коняги» Салтыкова-Щедрина или заняться Катериной Кабановой!

19 мая. В «Правде» передовая статья, призывающая деятелей литературы и искусства к «творческой смелости и самостоятельности». Отмечая, что они «искренне благодарны» партии «за неослабное внимание», газета вместе с тем подчеркивает, что партии нет надобности «опекать каждый их шаг».

Как и интервью А. Твардовского Г. Шапиро, передовая 19 мая, – отмечает Ю. Буртин, – была попыткой сгладить впечатление от «встреч» интеллигенции с партийным руководством и несколько смягчить их последствия (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 572–573).

23 мая. В «Комсомольской правде» масштабная подборка «Во весь голос: 1200 откликов на одну статью»[619].

Еще более развернуто письма читателей, возмущенных «Преждевременной автобиографией» Е. Евтушенко, представлены в одноименной брошюре, выпущенной тогда же массовым тиражом.

Моя автобиография, напечатанная в западногерманском «Штерне» и во французском «Экспрессе», – вспоминал позднее Евгений Евтушенко, – вызвала всплеск новой надежды левых сил в Европе после депрессии, вдавленной в души гусеницами наших танков в Будапеште 1956 года. Жак Дюкло, секретарь ФКП, на приеме в мою честь говорил, что после моей автобиографии многие французские коммунисты сдавшие свои билеты в 56‐м, снова вступают в партию. Посол СССР во Франции Виноградов в своем тосте за меня сказал, что я заслуживаю за свою поездку звания Героя Советского Союза. Во франкистской Испании моя автобиография была запрещена как коммунистическая пропаганда. Правые круги ФРГ критиковали «Штерн» за эту публикацию. Я, по наивности своей, думал, что меня в Москве встретят чуть ли не оркестрами. Но наследники Сталина, старые и молодые, встретили меня оскорблениями, издевательствами, промыванием мозгов. Их, циников, напугал мой остаточный нецинизм, их, тайных нигилистов, не думающих ни про какую революцию, испугала именно моя вера, как прямая опасность разоблачить их неверие. Они возненавидели меня за то, что во мне еще держался остаток не отобранной жизнью чистоты, которая уже давно и не пробрезживала в них самих. Они потому так часто называли меня позером, что для них поверить в мою искренность было бы все равно что признать собственный моральный крах (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 283–284).

В «Известиях» статья первого секретаря Дзержинского райкома КПСС Нины Косаревой «Быть трибуном не только в стихах», где в преддверии скорого суда над Иосифом Бродским, в частности, сказано:

К сожалению, и мы, партийные работники, не научились еще всегда и во всем учитывать специфику творческих союзов, заниматься глубокой и вдумчивой индивидуальной работой с деятелями литературы и искусства. Мы должны чаще встречаться, беседовать, дружескими советами помогать в нелегких творческих исканиях.

25 мая. В «Известиях» фельетон М. Стуруа и В. Кассиса «Дуньки просятся в Европу» о том, что «отсидев положенный срок в тюрьме», Александр Гинзбург создал у себя на квартире «салон»[620], где показывали кинофильмы, взятые из западных посольств, и пропагандировали абстракционизм.

Может быть, – задаются вопросом авторы фельетона, общественности следует поступить более решительно – выдворить из Москвы и других наших красивых городов полтора-два десятка тунеядцев и приживал иностранных посольств, чтобы легче дышалось нам в будни и праздники. Сделать это совершенно необходимо. Ведь именно из таких подонков шаг за шагом, месяц за месяцем формируются предатели типа Пеньковского…[621]

27 мая. Председатель КГБ В. Семичастный подает докладную записку в Президиум ЦК КПСС.

В ней сообщает, что, по агентурным данным, <маршал Советского Союза> Жуков ведет «неправильные» разговоры, критикует руководителей партии и правительства, употребляя оскорбительные слова в своих характеристиках (А. Яковлев. Т. 1. С. 193).

Май. В «Комсомольской правде» статья Алексея Суркова «Традиция открытий»:

Вот Андрей Вознесенский, отвечая на анкету, говорит: «Не думаю, чтобы писателю была полезна близость с литературными предшественниками. „Кровосмешение“ ведет к вырождению». <…> Не прибегая к западноевропейским параллелям, Вознесенскому можно спокойно найти предшественников в истории русской поэзии XX века. Получается, что ближайшие родственники этого поэта, пугающегося кровосмесительства, – Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Велимир Хлебников, Борис Пастернак и некоторые другие менее почтенные современники Маяковского. Это тоже модернизм, но на русской почве и с бородой пушкинского Черномора, модернизм, через который Маяковский широким шагом перешагнул на нашу сторону баррикады. Это все – противники молодого Маяковского. <…> Поэтому надо знать и Цветаеву, и Мандельштама, и Хлебникова, и Пастернака. Они талантливые люди и внесли свою лепту в обогащение русской поэзии. Но в духовные наставники поэтов будущего, коммунизма они не годятся. Мы смотрим вперед, а они повернуты лицом в прошлое.

Решением президиума Академии наук СССР создана Орфографическая комиссия для ликвидации «противоречий, неоправданных исключений, трудно объяснимых правил» правописания. Ее председателем стал директор Института русского языка АН СССР Виктор Виноградов, а заместителями – фактический автор реформы Михаил Панов и Иван Протченко – своего рода представитель партийных органов в лингвистике. В состав комиссии, кроме ученых, учителей и преподавателей вузов, вошел Корней Чуковский, а с ноября 1964 года также Константин Федин, Леонид Леонов, Александр Твардовский и Михаил Исаковский. Как указывает Ольга Карпова,

к концу 1964 года дискуссия в печати прекратилась, проведение проекта в жизнь закончилось на специальном заседании отделения литературы и языка президиума Академии наук СССР. После 1964 года комиссия не собиралась и прекратила свое существование в 1969‐м, после смерти академика Виноградова (О. Карпова. История с орфографией: Неудавшиеся реформы русского правописания второй половины ХХ века // Неприкосновенный запас. 2010. № 3).

Журналы в мае

В «Новом мире» (№ 5) повесть Чингиза Айтматова «Материнское поле». В «Пограничнике» (№ 10) статья А. Мигунова «Сила литературы в ее партийности и народности»:

Подобно автору «Доктора Живаго» Евтушенко оплевывает Великую Октябрьскую социалистическую революцию, заявляя, что она не принесла народу ничего, кроме страданий <…>

Пресмыкаясь перед империалистическими заправилами реакционной прессы, Евтушенко искажает историю советского общества, клевещет на советский народ, бросает тень на советский строй.

Наш народ с возмущением осуждает антипатриотические поступки Е. Евтушенко, безответственное поведение некоторых писателей за границей.

В «Проблемах мира и социализма» (№ 5) статья Юрия Карякина «Антикоммунизм, Достоевский и достоевщина». «Обязательно купите „Проблемы мира и социализма“, № 5. Статья о Достоевском… Невероятно…» – пишет Надежда Мандельштам Лидии Гинзбург (Переписка Н. Я. Мандельштам с Л. Я. Гинзбург).

Вспоминая 13 декабря 2007 года об этой статье, «в одночасье сделавшей Карякина знаменитым», Алла Латынина говорит:

В библиотечных курилках спорили о Карякине: статью воспринимали как дерзкий вызов замшелым идеологам коммунизма, получившего хлесткий эпитет «казарменный» (А. Латынина. Ученик истины // Взгляд, 13 декабря 2007, https://vz.ru/columns/2007/12/13/131533.html).

Июнь

3 июня. Умер Назым Хикмет (род. в 1902).

В «Правде» басня Сергея Михалкова «Синица за границей», бичующая поведение Евтушенко в зарубежных поездках.

После рассмотрения очерка Федора Абрамова «Вокруг да около» на заседаниях секретариата ЦК КПСС и бюро Ленинградского промышленного обкома писателю решением партбюро писательской организации объявлен выговор за «отказ признать правильность оценки обкомом КПСС очерка „Вокруг да около“» (цит. по: А. Тюрин. С. 72).

4 июня. На экраны выходит первый фильм Ларисы Шепитько «Зной» по мотивам повести Чингиза Айтматова «Верблюжий глаз».

7 июня. На заседании Президиума ЦК КПСС обсуждается записка председателя КГБ В. Семичастного о «неправильном поведении» Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. После выступлений Н. С. Хрущева, Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина, М. А. Суслова, Д. Ф. Устинова принято решение:

Тт. Брежневу, Швернику, Сердюку: Вызвать в ЦК Жукова Г. К. и предупредить. Если не поймет, тогда исключить из партии и арестовать (цит. по: А. Яковлев. Т. 1. С. 193).

В поезде Москва – Хельсинки подвергнута обыску американская славистка Кэтрин Б. Фойер, работавшая в СССР над докторской диссертацией о «Войне и мире». При обыске изъяты ее записная книжка, письма и другие материалы, что послужило основанием к открытию уголовного дела против Юлиана Оксмана.

Об этом событии подробно рассказано в воспоминаниях ее мужа Л. Фойера и дочери Р. Фойер-Миллер (см.: Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения. С. 347–374).

10 июня. Секретариат правления СП РСФСР отменяет решение об исключении Якова Эльсберга из Союза писателей.

11 июня. Архангельская газета «Правда Севера» перепечатывает из районной газеты «Пинежская правда» открытое письмо Федору Абрамову «К чему зовешь нас, земляк?», подписанное жителями деревни Веркола.

29 июня это письмо будет перепечатано газетой «Вечерний Ленинград», 2 июля – газетой «Известия». Свой разговор с одной из тех, чьи подписи стояли под письмом, вспоминает Игорь Золотусский:

Письмо привезли в Верколу из района. Собрали людей, сказали: подпишите. «Но мы не читали очерка», – пытался кто-то возразить. «Подписывайте», – был ответ (И. Золотусский. С. 100)[622].

12 июня. Оценивая интервью, которое дал А. Твардовский «буржуазному журналисту» Г. Шапиро, Идеологический отдел ЦК КПСС в докладной записке «О положении дел и настроениях в творческих союзах» констатирует:

Разумеется, не со всеми положениями и оценками, содержащимися в интервью, можно согласиться, но несомненно, что в целом оно имеет положительное значение и для нашей, и для зарубежной интеллигенции (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1954. С. 634).

13 июня. Из дневника Владимира Лакшина:

Твардовский просил меня поехать на совещание представителей всех редакций у А. В. Романова – председателя нового Комитета по кино. Собралось человек 20–25. Романов сказал речь, меня ошеломившую.

«Надо покончить с разнобоем в оценке фильмов. А то что происходит, товарищи? Открываешь одну газету, например, „Труд“, там дана одна оценка новому фильму. Смотрю другую газету, например, „Литературную…“, – совсем другая оценка… Это дезориентирует зрителей, и с этим надо кончать… Общая оценка должна быть единой, расхождения возможны в частностях…» <…>

Стало очевидным, что этот бюрократический спрут в виде новоиспеченного Комитета задавит киноискусство в 2–3 года. И нет этой дури конца и края.

Чудесно отвечал Романов на вопрос какого-то журналиста-лизоблюда, как все же избежать разнобоя в оценках, ведь не всегда знаешь, что нужно писать? «Что вы, маленькие, товарищи? – сказал Романов. – Не знаете, как отнестись к фильму?.. Ведь есть телефон, всегда можно узнать, как фильм оценивается… Ну, нет меня на месте, всегда кто-нибудь из аппарата присутствует, кто может пояснить…» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 133–134).

18–21 июня. Пленум ЦК КПСС. Выступая с докладом, секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев, в частности, резко одергивает писателей-«дегтемазов»:

Кое-кто разучился радоваться героическим свершениям народа, с кислой гримасой встречает изображение светлых сторон нашей жизни.

В этом докладе выражена и (не реализованная впоследствии) идея об упразднении творческих союзов и создании на их базе единой организации:

<…> сложилось такое положение, когда писатели, художники, композиторы, деятели кино собраны в изолированные друг от друга союзы, и хочешь не хочешь – приходится вариться в котле узких профессиональных интересов <…> Видимо, следует поддержать предложения многих деятелей культуры о… объединении всех творческих сил в едином союзе творческих работников.

Что касается Н. С. Хрущева, то его речь запомнилась репликой, которую можно истолковать как попытку объяснить собственную горячность, проявленную 1 декабря 1962 года в Манеже и 8 марта 1963 года в Кремле:

Иной раз по ошибке, а иной раз без ошибки крепко ударим. Это тоже неплохо: чтобы не сбивался с пути, не бил по своим, не помогал классовым врагам, не оказывал услуг идеологам империализма.

Принято Постановление:

Считать основными задачами печати, радио, кино и телевидения: формирование у советских людей марксистско-ленинского мировоззрения и коммунистической морали; систематическое и глубокое освещение работы партии и всего советского народа по выполнению народно-хозяйственных планов, повышению производительности труда, улучшению партийного руководства производством.

24 июня. Председатель КГБ В. Е. Семичастный утверждает «Перспективный план основных мероприятий подразделений КГБ при СМ СССР по освещению деятельности органов госбезопасности в периодической печати, художественной литературе и искусстве на 1963–1965 годы».

В этом документе, в частности, запланированы роман В. Кожевникова о чекисте[623], повесть о провале американских агентов Репникова и Рыбкина (из числа молодых стиляг) А. Г. Менделеева, пьеса о честности и неподкупности чекиста-следователя (по материалам о валютчиках) В. А. Гольдфельда, пьеса о поединке чекиста с арестованным матерым американским шпионом и крушении происков разведки США в нашей стране (по делу Пеньковского) А. А. Барянова, фильм «Выстрел в тумане», который ставят на «Мосфильме». Задание выдано и живописцам:

Обеспечить организацию создания портретов Героев Советского Союза – чекистов, в том числе и пограничников, а также картин, отображающих боевую работу органов госбезопасности на темы: Операция. Взятие на поруки. Явка с повинной. Передача заявления в органы КГБ.

26 июня. В Ленинградском Большом драматическом театре премьера спектакля по пьесе Бертольда Брехта «Карьера Артура Уи» в переводе Ефима Эткинда. Постановка Э. Аксера. В ролях Е. Лебедев, В. Полицеймако, С. Юрский, Е. Копелян, В. Рецептер, З. Шарко, В. Стржельчик и др.

Как говорит директор музея БДТ Вениамин Каплан,

спектакль имел настолько большой успех, что когда весной 1964 года «Карьеру Артура Уи» играли в Москве на сцене театра имени Вахтангова, возле входа был выставлен конный милицейский кордон, чтобы сдержать напор желающих.

29 июня. Решением общего собрания труппы Олег Даль единогласно (при одном воздержавшемся) принят актером в Театр-студию «Современник». Принят на работу с 20 августа.

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6) повесть «Мальчик у моря» Николая Дубова, «Студенческие тетради» Марка Щеглова. В «Неве» (№ 6) роман Ивана Ефремова «Лезвие бритвы» (окончание – № 9). В «Знамени» (№ 6) статья Александра Дымшица «Модернизм – враг творчества». В «Социалистическом вестнике» (№ 5/6, май-июнь), издающемся в Нью-Йорке, статья Юлиана Оксмана «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых», где сказано, что «после разоблачения Якова Эльсберга литературная и научная общественность рассчитывала, что будут дезавуированы и исключены из Союза писателей и другие разоблаченные после XXII съезда клеветники, виновники гибели в 1937–1952 гг. сотен советских поэтов, прозаиков, ученых. Однако эти надежды не оправдались» (c. 74–76). Среди фигурантов этой статьи – Николай Лесючевский, Владимир Ермилов, Роман Самарин, Анатолий Софронов, Александр Романов и др.

Эта публикация, подписанная инициалами NN, представлена как перепечатка на русском языке из лондонского журнала «Encounter». Однако, поскольку в архиве британского журнала такой текст не обнаружен, можно согласиться с предположением Андрея Устинова, высказанным в «Живом журнале», что перед нами red herring, то есть типичный ложный след или отвлекающий маневр.

Июль

7–21 июля. III Московский международный кинофестиваль. Большой приз получает итало-французский фильм «Восемь с половиной» (режиссер Федерико Феллини). О том, что эта награда была присуждена вопреки воле ЦК КПСС и лично председателя Госкино СССР А. А. Романова, протежировавшего советским картинам «Знакомьтесь, Балуев» и «Порожний рейс», подробно рассказывает Григорий Чухрай, возглавлявший тогда жюри фестиваля (Г. Чухрай. С. 149–157).

Устав фестиваля, – говорит Чухрай, – обещал, что фильмы, получившие премию, будут приобретены страной. «8 ½» мы купить отказались.

С этого момента наш фестиваль стал хиреть. К нам приезжало все меньше видных кинематографистов. Из «патриотических чувств» мы на каждом фестивале награждали Большим призом только свои фильмы, независимо от того, заслуживали они этого или нет. Чтобы не обидно было другим, мы разделяли приз на троих (у русских всегда «на троих», невесело шутили наши гости), а начальство испытывало «законную гордость» своими успехами. Так ведомственные радости, выдаваемые за патриотизм и политическую мудрость, погубили хорошее дело (Там же. С. 157).

8 июля

В пятницу передал Вл. Сем-чу <Лебедеву> «Т<еркина> на т<ом> с<вете>». В субботу он позвонил: «Поздравляю», «очень сильно», «читать одно наслаждение», «в сущности, это новая вещь» и т. п. Сегодня звоню я и иду выслушивать «отдельные замечания». – Вряд ли когда стоял так вопрос о смысле всей дальнейшей л<итературной> судьбы. – Стоял! И не один раз: «Муравия», «Теркин», «Дом у дороги», «Дали» – всякий раз было так: или – или.

Но в данном случае дело связано с дальнейшим моим пребыванием на посту или уходом с такового <…> (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 182).

14–21 июля. Торжества, связанные с пятидесятилетием служения Патриарха Алексия в епископском сане, проходят в Москве, Троице-Сергиевой Лавре, Ленинграде, Таллине с участием зарубежных делегаций. ЦСДФ СССР снимает по заказу Московской Патриархии документальный фильм «Золотой юбилей».

16 июля. Умер Николай Николаевич Асеев (род. в 1889).

18 июля. I творческое объединение киностудии «Мосфильм» расторгает с Борисом Балтером договор на сценарий фильма «Когда не кончается молодость» (Н. Рязанцева. С. 261–262).

26 июля. Приговоренный в 1958 году к 10 годам заключения и трем годам поражения в правах Револьт Пименов по ходатайству академика М. В. Келдыша и А. Т. Твардовского[624] освобожден условно с испытательным сроком в три года.

Из «внутренней» рецензии Эльвины Мороз, поступившей в издательство «Советский писатель»:

Рукопись «Колымских рассказов» В. Шаламова производит сильное впечатление, более того – ужасающее впечатление, главным образом, своим материалом.

Автор рассказывает очень подробно о жизни в лагерях, о тех бесконечных страданиях и унижениях, которые перенесли там люди, незаконно осужденные и оклеветанные.

Рассказано все это очень достоверно, так, как может рассказать только человек, вынесший это на своих плечах.

И с этой точки зрения, по-моему, рукопись заслуживает издания: мне кажется, что люди должны знать правду об этом периоде истории нашей страны, какой бы страшной или горькой она ни была, потому что бороться с последствиями культа личности можно, только зная эту правду.

Но, повторяю, сильное впечатление книга производит, главным образом, за счет материала, на котором она написана.

Это – в основном рассказ о лагерном быте, а не о людях. Люди, герои рассказов, от начала до конца статичны. Они похожи друг на друга, они переходят из одного рассказа в другой, не меняя своего обличия (недаром во многих рассказах часты повторения).

Вот перед нами глупые, бесконечно жестокие, подлые те, кто стоит над заключенными.

Вот – «блатари», «короли жизни», – беспринципная мразь, живущая по волчьим законам, но пользующаяся всеми возможными и невозможными лагерными благами и привилегиями.

И вот – политические, интеллигенты, невыносимыми условиями низведенные до состояния животных.

Индивидуализация каждого героя очень слабая, ее почти нет, и это, на мой взгляд, большой недостаток рукописи.

Вторым недостатком рукописи, по-моему, стала выбранная автором позиция, для меня совершенно неприемлемая. Создается впечатление, что автор не любит своих героев, не любит людей вообще. Герои его лишены всего человеческого, как он пишет, единственное, что в них еще живет, – это злость, они отличаются от животных лишь одним – выносливостью.

Может быть, горький опыт автора и дает ему право так писать о людях, но я глубоко убеждена, что литература должна быть гуманистичной, должна взывать к лучшему, что есть в человеке, а не унижать его.

О рукописи можно было бы написать много, но я не даю конкретного разбора рассказов, – это всего лишь общее впечатление от книги, мое личное мнение о ней (цит. по: С. Соловьев // Знамя. 2015. № 2. С. 179–180).

27 июля. Председатель КГБ В. Е. Семичастный докладывает в ЦК КПСС о том, что

за последнее время в Москве получила широкое распространение нелегальная торговля идеологически вредной литературой. На «книжном рынке» продаются произведения русских и эмигрантских поэтов Цветаевой, Гумилева, книги: «Доктор Живаго» Пастернака, «Эротические сонеты» Эфроса, «Литература и революция» Троцкого, мемуары русских эмигрантов, порнографические и другие издания (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 640).

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) рассказ «Для пользы дела» Александра Солженицына.

Новый рассказ Солженицына – сила. Того, что там на 1 ½ листах, хватило бы на «острый, проблемный» роман типа Г. Николаевой (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 181).

«Солженицын – великий художник! Никто еще у нас не писал так ярко и смело, так гневно, с такой болью. Разве что Твардовский! Глыбы преогромные, обросшие мхом догматизма, поднимают они. Не поднимают, а пока раскачивают, но и раскачать трудно всю эту гнусь и тупость, скопившуюся за годы культа. Мерзость злобно сопротивляется, не хочет сдавать позиции», – 6 сентября откликнулся в дневнике на этот рассказ Анатолий Жигулин (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 102).

Сам Солженицын отнесся к этой публикации гораздо критичнее:

Противный осадок остался у меня от напечатания этого рассказа, хотя при нашей всеобщей запретности даже он вызвал немало возбуждённых и публичных откликов. В этом рассказе я начинал сползать со своей позиции, появились струйки приспособления (А. Солженицын. С. 93).

Тем не менее заместитель главного редактора «Литературной газеты» Юрий Барабаш обвинил автора в попытке «решать сложнейшие идейно-нравственные проблемы, судить о людях и их поступках вне реальных жизненных связей, оперируя абстрактными, не наполненными конкретным социальным содержанием категориями» (31 августа). С этим мнением не согласился писатель Даниил Гранин, напечатавший в той же газете ответную статью под заголовком «Прав ли критик?» (15 октября). «Новый мир» в десятом номере на с. 193–198 поместил подборку читательских писем в защиту Солженицына, затем редакция журнала настояла на публикации в «Литературной газете» своего усовещающего письма.

Август

3 августа. Из дневника Владимира Лакшина:

<…> сегодня Хрущев принял И. Эренбурга. Случилось это так: Эренбурга приглашали в Ленинград, чтобы показать европейским писателям, что он жив-здоров, а он прислал обиженное письмо Суркову, что он-де на пороге могилы и не знает, кто он, что он в своей стране: его не печатают, сочинения его остановлены и т. д. Твардовский просил В. С. Лебедева внимательно познакомиться с этим письмом старика. Тот рассказал о нем Хрущеву, и вот состоялась встреча. Эренбург и не догадывается, заметил Александр Трифонович, чья тут была инициатива (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 145–146).

О содержании этой встречи Эренбург рассказал Твардовскому, а тот уже пересказал Лакшину. Вот запись в его дневнике от 6 августа:

Хрущев был очень милостив, сказал, что Эренбург имеет право печатать все, что захочет, что для него не существует цензоров. Эренбург попытался объясниться насчет давнего письма, скверно Хрущевым истолкованного на встрече, где речь шла о «мирном сосуществовании». Но Хрущев замахал на него руками: мол, оставьте, все это пустое. Эренбург попробовал заступиться за молодых поэтов – Вознесенского, Евтушенко: посекли, мол, и хватит. Хрущев и тут с ним не спорил.

«Теперь скажите, Никита Сергеевич, ехать ли мне в Ленинград?» – спросил Эренбург. «А что там такое?» – встрепенулся Хрущев. «Да конгресс европейских писателей». – «А-а. Конечно, поезжайте. А может, и мне поехать?» – живо отреагировал непоседливый Никита. Он был, по словам Эренбурга, в отличном настроении, и еще только войдя в комнату, сказал с улыбкой, потирая руки: «Ну, китайцам мы отписали…»

Да, китайцы на этот раз, видимо, здорово выручают многострадальную нашу литературу!.. Да и не только литературу. Эренбург говорил с Н. С. о реабилитации Раскольникова и имел успех (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 148)[625].

В парижской газете «Русская мысль» под названием «„Сталинисты“ среди советских писателей и ученых» напечатано изложение статьи Юлиана Оксмана «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых» со ссылкой на публикацию, уже состоявшуюся в майском-июньском выпуске журнала «Социалистический вестник».

5 августа. Обыск на квартире Юлиана Оксмана, где изъяты дневники, часть переписки и самиздат. Следствие, продолжавшееся до конца года, выясняло, не Оксман ли печатается за рубежом под инициалами NN и X. Y. Z.

Необходимо, – говорит Лазарь Флейшман, – принять во внимание также, что «дело Оксмана» начато было параллельно с расследованием обстоятельств публикации за рубежом произведений Абрама Терца – сослуживца Ю. Г. Оксмана по Институту мировой литературы А. Д. Синявского (арестованного в сентябре 1965 г.); органы власти заподозрили в N. N. (авторе статьи о доносчиках и ученых в среде советских писателей и ученых) и в Абраме Терце одно и то же лицо (Из архивов Гуверовского института. С. 70).

Об обстоятельствах обыска сам Оксман рассказал в письме Глебу Струве, пересланном летом 1965 года:

Обыск у меня, в связи с глупейшими стенографическими записями в записной книжке К. Фойер (эта записная книжка мне была предъявлена в подлиннике!), произошел 5/VIII 1964 г. Следствие велось до начала декабря того же года, без каких бы то ни было неприятных результатов для меня. Материалов для предания меня суду не оказалось, а административная расправа с людьми моего положения считается неудобной, как дискредитирующая «режим» (Там же. С. 67–68).

5–12 августа. В Ленинграде сессия Европейского сообщества писателей (КОМЭС) – организации, основанной писателями из 26 стран Европы в 1958 году и ставящей своей целью сближение культур социалистических и капиталистических стран.

Как вспоминает участвовавший в этой встрече Ханс Магнус Энценсбергер, в Ленинград прибыли «Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, Натали Саррот, Энгус Уилсон, Уильям Голдинг, Джузеппе Унгаретти и Ханс Вернер Рихтер, восточный блок представляли Михаил Шолохов, Илья Эренбург, Константин Федин, Александр Твардовский, Евгений Евтушенко, Ежи Путрамент из Польши и Тибор Дери из Венгрии» (Иностранная литература. 2018. № 6. С. 7), многие другие писатели. На официальных заседаниях, – продолжает свой рассказ Энценсбергер, —

Константин Федин, влиятельное лицо, первый секретарь чуть не всемогущего Союза писателей, клеймил Джойса, Пруста и Кафку, французы отстаивали „новый роман“, а литературные функционеры расхваливали социалистический реализм. Все это было довольно скучно (Там же. С. 9).

А вот сценка, запомнившаяся Элине Быстрицкой, исполнительнице роли Аксиньи в фильме «Тихий Дон»:

Это произошло в Ленинграде. Я снималась, а у них был симпозиум писателей. И я узнала, что там Шолохов. Он сказал: приходи. У него был трехкомнатный номер в гостинице. И через всю анфиладу комнат стояли столы. И вчерашние гости полупьяные, и какие-то остатки еды, запах перегара, полный кошмар. У Шолохова вот такие набрякшие глаза, я поняла, что он пьян. Но, вместо того чтобы повернуться и уйти, я сказала: Михаил Александрович, как вы можете, что вы делаете с писателем Шолоховым?! А он: «Замолчи, ты думаешь, я не знаю, что я выше „Тихого Дона“ ничего не написал?..» Это была его боль… (цит. по: Л. Млечин. Фурцева).

9 августа. В записке Идеологического отдела ЦК КПСС «О неправильном поведении Е. А. Евтушенко в Ленинграде» сказано:

Вечером 3 августа в гостинице «Европейская», где были размещены многие зарубежные литераторы <…> появился в нетрезвом виде поэт Е. Евтушенко… Через переводчицу он добивался встречи с французским писателем Роб Грийе, утверждая, что Роб Грийе является его хорошим другом… В тот же вечер 3 августа Е. Евтушенко в ресторане гостиницы «Европейская» имел беседу с западногерманскими писателями Рихтером и Энценльбергером»[626].

На записке стояли ознакомительные визы четырех секретарей ЦК КПСС, в том числе Брежнева и Подгорного… (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2).

10 августа. Создан Государственный комитет Совета министров СССР по печати.

13 августа. В Пицунде встреча Н. С. Хрущева с участниками Ленинградской сессии Европейского сообщества писателей. И вот как в дневнике об этой встрече, где впервые прозвучал «Теркин на том свете», рассказывает Александр Твардовский:

Речь Н. С.[627] в духе «классовой борьбы», «идеологического несосуществования» и т. п. Он представлял себе дело не иначе как так, что перед ним соц<иалистические> писатели и писатели буржуазные, «слуги капитала». Но все ничего. <…> Обед в другом помещении в 300 м от дачи Н. С., по-видимому, специального назначения для приемов. <…> Вскоре Н. С. объявил меня: «поэксплуатируем». – Чтение было хорошее, Н. С. почти все время улыбался, иногда даже смеялся тихо, по-стариковски (этот смех у него я знаю – очень приятный, простодушный и даже чем-то трогательный). В середине чтения примерно я попросил разрешения сделать две затяжки. – «Конечно, конечно», хотя никто, кажется, кроме Шолохова и меня, сидевшего с ним (до чтения) на самом конце стола, не курил. <…> Кончил, раздались аплодисменты. Н. С. встал, протянул мне руку: «Поздравляю. Спасибо». Тут пошли было некоторые реплики похвалы, но Сурков[628] быстро сообразил, что «обсуждение» не должно быть, и предложил тост за необычный факт прослушивания главой великого государства в присутствии литераторов, в том числе иностранных, нового произведения отечественного поэта! Потом я, решительно не принимавший ничего за столом (как и накануне), попросил у Н. С. разрешения (это было довольно смело) «промочить горло». Он пододвинул мне коньяк, я налил. «Налейте и мне, – сказал он, – пока врача вблизи нету». Когда я наливал ему, рука так позорно дрожала, что это многие заметили, но, конечно, это могло быть отнесено только за счет волнения. – И, собственно, дело совершилося, – подошел Аджубей[629] с конкретными предложениями, посулами соблюдения всех необходимых условий и т. п. (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 184–185).

Любопытные детали к этой истории добавляют воспоминания Игоря Черноуцана о том, что, когда «гости стали расходиться», к Хрущеву пробился Корнейчук.

С Лебедевым мы задержались для составления коммюнике для печати, в котором, между прочим, было сказано, что в заключение дружеской встречи была прочитана сатирическая поэма Твардовского, которая была встречена с большим интересом и вниманием. Не успели мы завершить это коммюнике, как возвратился Хрущев. Обращаясь ко мне, он спросил: «Так что, поэма-то антисоветская?»

– Да нет, Никита Сергеевич, что это вы? Поэма вполне советская, она содержит критику бюрократической извращенности в идеологической работе, о чем шла речь и на последнем Пленуме ЦК. Только, конечно, это сатирическое произведение, и оно содержит гротески и заострения.

– Вот вы эти самые «гротески» и снимите, – буркнул Никита Сергеевич и вышел из комнаты (Время новостей, 01.03.2005).

15 августа. Умер Всеволод Вячеславович Иванов (род. в 1895).

Одним из киевских райкомов исключен из партии Виктор Некрасов.

Вот комментарий В. Лакшина:

Главная беда, как шепнул мне Александр Трифонович, что Хрущеву прокрутили магнитофонную запись пьяной болтовни Некрасова, где он высказывался, не сдерживая себя, и оттого малы шансы выручить его, обратившись к Н. С. (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 157).

До 17 августа. Главлит из 8‐го номера «Нового мира» снял «Театральный роман» Михаила Булгакова как подрывающий авторитет мастеров МХАТа и учения Станиславского[630].

Переговоры А. Твардовского с цензорами и заместителем заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС И. С. Черноуцаном к успеху не привели, о чем 19 августа в своем дневнике написал В. Лакшин:

Вспоминая наш визит к Черноуцану, Александр Трифонович говорил: «Со Станиславским действует та же культовая психология. В стране был один вождь – Сталин, и во всех областях науки и искусства должен был быть один, непременно один, обожествляемый авторитет. В физиологии – Павлов, в литературе – Горький, в театре – Станиславский. А Булгаков на культовый принцип замахнулся. Черноуцан-то, может, в душе и понимает, что это глупость, но уже посоветовался с Поликарповым, а тот уступать не велит» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 156).

17 августа. В «Известиях» (московский вечерний выпуск) поэма Александра Твардовского «Теркин на том свете». Как записал на следующий день в дневник А. Твардовский,

сегодня по крайней мере 5 мил<лионов> человек читают мою вещь, известную некоторому кругу читателей с 54‐го г. и до последнего дня (вчерашнего) не называвшуюся по ее заглавию, даже после двух строк в сообщении о приеме Н. С. Хрущевым «европейских»[631] писателей: «С большим интересом участники прослушали новую поэму А. Т. Твардовского, прочитанную автором».

Появление ее даже подготовленным к этому людям представляется невероятным, исключительным, не укладывающимся ни в какой ряд после совещаний и пленума[632] (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1968. С. 183).

На заседании Президиума ЦК КПСС рассмотрен вопрос о поездке Е. Евтушенко в Италию по приглашению Пальмиро Тольятти, первого секретаря Компартии Италии. По итогам обсуждения послу СССР в Италии направлена шифровка:

Передайте товарищу Тольятти, что, по нашему мнению, поездка Евтушенко в Италию в настоящее время нецелесообразна. Советская общественность подвергла Евтушенко критике за грубые ошибки, допущенные им во время недавнего пребывания за рубежом. Поэтому его выезд в Италию вызвал бы недоумение общественности. Скажите т. Тольятти, что если у него не будет возражений, мы дали бы Евтушенко соответствующие разъяснения.

Нa документе, сохранившемся в РГАНИ, осталась пометка: «Тов. Хрущев – ЗА» (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 202).

18 августа. Илья Эренбург по следам встречи, состоявшейся 3 августа, вновь обратился к Н. С. Хрущеву с письмом, где сказано:

Еще раз благодарю Вас за беседу, она произвела на меня глубокое впечатление и придала бодрости. Беда в том, что о Ваших словах, видимо, не знают товарищи, ведающие литературными делами <…> Следовательно, я по-прежнему в безвыходном положении. Вы сами, конечно, решите, как быть (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 553).

20 августа. Из стенограммы заседания секретариата правления СП СССР, где обсуждался тематический план издательства «Советский писатель» на 1964 год:

А. Т. Твардовский: <…> Мои пожелания – почему бы не издать отдельной книгой рассказы Солженицына: читатели у него имеются, дело это стоящее. <…>

То же самое относится и к Эренбургу, о котором тоже различные мнения существуют – он ведь тоже подвергался строгой критике. Если мы выпустим четыре рассказа Солженицына, то это будет занесено нам в актив – свежо, остро, талантливо. <…>

А. А. Сурков: Хочу очень поддержать включение в план Гроссмана. Обязательно должен быть включен в план Пастернак по Большой серии.

(Твардовский: Совершенно согласен).

Н. В. Лесючевский: <…> Относительно Солженицына. Автор сборника не предлагал, мы инициативу не проявили.

(Твардовский: Моя инициатива).

Теперь Вы проявили инициативу, и мы займемся рассмотрением этого вопроса… (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 594–595)[633].

На экраны выпущен фильм Александра Зархи «Мой младший брат» по мотивам романа Василия Аксенова «Звездный билет».

Станция «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина» переименована в «Измайловский парк» (с 3 мая 2005 года она называется «Партизанской»).

24–30 августа. Фильм Игоря Таланкина «Вступление» отмечен специальным призом жюри на XXIV Международном кинофестивале в Венеции.

31 августа. В «Литературной газете» статья Юрия Барабаша «Что есть справедливость?». Ю. Барабаш ставит в вину А. Солженицыну, что в рассказах «Матренин двор» и «Для пользы дела» тот «решает идейно-нравственные проблемы, оперируя абстрактными категориями», тогда как критерием справедливости должна быть государственная польза.

Август. Главлит, то есть цензурное ведомство, введен в систему Государственного комитета по делам печати, что, по словам Ю. Буртина, вызвало недовольство органов цензуры в центре и на местах. Руководство Главлита доказывало необходимость выделения цензуры в самостоятельный орган, подчиняющийся Совету министров, и в 1966 году добилось требуемого статуса (см.: А. Твардовский. Новомирский дневник, 1961–1966. С. 576).

Запись в дневнике искусствоведа В. Десятникова:

Я не знаю другого человека, кто, как Илья Глазунов, столь резко и непримиримо высказывается в адрес Ленина («Володьки», «Лысого», «Лукича», «Сифилитика») и всей его «банды», принесшей России неисчислимые беды. Лейба Бронштейн – Троцкий, Янкель Свердлов, Железный Феликс, Сталин – «Гуталин» и ныне правящий Никита – «Кукурузник», – все они вместе со своим вождем – «Лукичом», по глубокому убеждению Глазунова, – «слуги дьявола», «исчадие ада». В борьбе с этой нечистью и их прихвостнями, как считает Илья, все средства хороши. Беды своей семьи – гибель родителей и родных – и беды поруганной и униженной России – для Глазунова неразделимы. Цель и смысл своей жизни он свел воедино – служение Отечеству. Его девиз можно определить словами: «Кто не с нами, тот против нас» (цит. по: Н. Митрохин. Русская партия. С. 209).

Достойно внимания, что в это же время Глазунов на съемной квартире, предоставленной ему Министерством иностранных дел СССР, в промышленных количествах рисовал портреты иностранных дипломатов и членов их семей, а его портрет Ленина, отклоненный Союзом художников при отборе на Всесоюзную художественную выставку, был по предложению главного редактора «Правды» П. Сатюкова, главного редактора «Известий» А. Аджубея и помощника Н. С. Хрущева В. Лебедева приобретен для Центрального Комитета (см.: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 165).

Лето. Светлана Аллилуева в подмосковной Жуковке пишет книгу «Двадцать писем другу». Как скажет она в мае 1967 года, когда книга будет наконец издана,

свободная форма писем позволила мне быть абсолютно искренней, и я считаю то, что написано – исповедью. <…> Мне бы хотелось сейчас, чтобы каждый, кто будет читать эти письма, считал, что они адресованы к нему.

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) поэма Александра Твардовского «Теркин на том свете».

Сентябрь

14 сентября. Запись в дневнике Владимира Лакшина:

Г. Владимов принес рассказ о сторожевой собаке, которая одичала после того, как разогнали лагерь, при котором она служила. Рассказ – прозрачная аллегория, притча, но, пожалуй, его можно было бы напечатать, если добавить «верному Руслану» больше живого, собачьего (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 162)[634].

В 1963 году я написал первый вариант «Верного Руслана», – вспоминает Георгий Владимов в беседе с Львом Копелевым, состоявшейся 14 декабря 1983 года. – Это был рассказ, 62 страницы. И сразу же этот рассказ из комнаты машинисток попал в Самиздат. Машинистки распечатали этот рассказ, но, чтобы не подводить автора, они отрезали верхнюю часть первой страницы, и рассказ попал в Самиздат анонимно (Знамя. 2019. № 7. С. 160).

Между тем в «Новом мире», – продолжает Владимов, – этот рассказ

всем очень понравился. Все хотели его печатать. Но неожиданно уперлось дело в Твардовского, который его прочитал после всех, вызвал к себе автора и сказал, что «я могу его тиснуть и в таком виде. Но мне кажется, что вы не использовали всех возможностей, не разыграли сюжет. Здесь таится гораздо большая тема, чем вам сейчас это кажется. Я лично собак не люблю, но вы напрасно сделали его таким полицейским дерьмом и смеетесь над этим псом. А ведь у пса своя трагедия <…>.

Он отметил излишний антропоморфизм, потому что изображалась не столько собака, сколько вохровец в собачьей шкуре. Это ему очень не понравилось, и он предложил этот рассказ несколько «особачить», как он выразился, то есть побольше внести туда живого пса: «проникните в собаку, в ее трагедию, в ее мир…».

Пока я это «особачивал», прошел год-полтора примерно. За это время сняли Хрущева и закрылись ворота лагерной темы. Ничего нельзя было в «Новом мире» о лагере печатать, и Твардовскому осталось только развести руками (Там же. С. 160–161).

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) стихи Новеллы Матвеевой. В «Юности» (№ 9) стихи Евгения Евтушенко из северного цикла.

Октябрь

3 октября. Идеологический отдел ЦК КПСС обращает внимание вышестоящих товарищей на то, что редколлегия «Библиотеки поэта» сделала ставку на публикацию авторов, или «имеющих в известной степени лишь историко-литературное значение», или «интересных только по поэтической технике, но чуждых нам в идейном отношении».

В последнее время, – подчеркивается в записке, – стала очевидной тенденциозность в подборе имен. Например, в плане предстоящего выпуска по «Большой серии» числится издание стихов М. Цветаевой, О. Мандельштама, И. Северянина, В. Хлебникова, сборника «Поэты-футуристы», сборника стихов Б. Пастернака.

Считаем существующую практику издания серии «Библиотека поэта» неправильной, не отвечающей задачам пропаганды лучших образцов поэтического творчества. Необходимо, чтобы наряду с произведениями поэтов прошлого в серии было широко представлено творчество лучших современных поэтов (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 663–664).

Это предложение, поддержанное, судя по резолюциям, Л. Ильичевым, Б. Пономаревым, А. Шелепиным, Н. Подгорным, Л. Брежневым, не было реализовано. В серию «Библиотека поэта» по-прежнему продолжали включаться книги только уже покойных поэтов.

5 октября. В «Известиях» подборка читательских откликов на публикацию «Теркина на том свете». Представив не только восторженные, но и критические оценки поэмы, обозреватель А. Сергеев отметил, что она «не может не вызвать различных мнений относительно ее художественных и идейно-эстетических качеств». Не принадлежа к числу тех, кто «безоговорочно приемлет поэму», А. Сергеев тем не менее осудил и ее огульное отрицание в статье Д. Старикова, напечатанной в только что вышедшем 10‐м номере «Октября».

В «Московском комсомольце» текст и ноты песни Юлия Кима «Фантастика-романтика».

13 октября. В «Правде» отрывки из поэмы Андрея Вознесенского «Лонжюмо».

15 октября. В Театре имени Моссовета премьера 2-й редакции спектакля «Маскарад» по пьесе Михаила Лермонтова.

В 1965 году режиссер-постановщик этого спектакля Юрий Завадский и Николай Мордвинов, исполнявший роль Арбенина, будут отмечены Ленинской премией.

17 октября. Из дневника Владимира Лакшина:

В Москве – паника у булочных. Исчез белый хлеб, нет манки, вермишели. Очереди, народ злится, и никто не стесняется говорить, что думает (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 163).

21 октября. Жалоба Ильи Эренбурга на то, что в издательстве «Советский писатель», где готовится к выпуску книга «Люди, годы, жизнь», от него требуют все новых и новых переделок (с учетом «справедливой партийной критики»), рассмотрена на заседании Президиума ЦК КПСС («за обедом», как записано в протоколе). И принято решение: «Вызвать <Эренбурга>, сказать: „вы сами будете цензором“».

Однако, – комментирует Б. Фрезинский, – уже вскоре Эренбург, которого по этому поводу никто в ЦК КПСС не вызывал, понял, что аппарат ЦК КПСС хрущевские указания не выполняет (Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 344–345).

25 октября. Откликаясь на студенческий спектакль «Добрый человек из Сезуана», ректор Театрального училища имени Щукина Борис Захава официально обращается к Юрию Любимову:

В поставленном Вами спектакле «Добрый человек из Сезуана» в его первоначальном виде <…> были, наряду с положительными его сторонами, отмечены серьезные недостатки. Наиболее существенным из них было наличие в спектакле моментов, послуживших поводом для демонстраций в зрительном зале со стороны той его части, которая находит удовольствие в позиции политического скептицизма и фрондерства. <…>

Никакие двусмысленности, призванные возбуждать ассоциации с нашей советской действительностью, в этом спектакле совершенно неуместны (цит. по: Е. Абелюк, Е. Леенсон. С. 11).

28 октября. Из мордовского лагеря освобожден Вадим Козовой.

31 октября. Запись в дневнике Владимира Лакшина:

В редакции был Е. Евтушенко, читал новые стихи. Александр Трифонович говорил о них так жестко, что Евтушенко едва не расплакался. В словах Твардовского немало справедливого, и все равно Евтушенко жаль. Александр Трифонович упрекал его за манерность, «литературность», за отсутствие художнической объективности, какого-то интереса вне себя. Евтушенко был смят, подавлен и ничего не отвечал.

Я вступился за него. Меня поддержали Кондратович и Дементьев. В результате, с некоторыми переменами в составе, цикл Евтушенко пойдет у нас.

Я рад, что так вышло, да и Твардовский понял, что пережал. Он говорил потом Дементьеву, что так и надо: хорошо получилось, что он говорил без скидок, со всей суровостью, а в результате обсуждения все-таки можно напечатать (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 166).

Октябрь. В Москве по приглашению Союза писателей гостит Джон Стейнбек. Евгений Евтушенко вспоминает, как во время встречи с молодыми писателями в редакции журнала «Юность»

Стейнбек выбрал взглядом раскосую девушку, явно оказавшуюся в тот день не в настроении. Она курила одну за другой длинные тонкие сигареты, выпуская дым из губ, сложенных сердитым сердечком, что, может быть, напоминало Стейнбеку независимо державшихся леди где-нибудь в барах Тортильи Флэт. Пепельница перед ней была похожа на лежбище окурков с алыми от губной помады ободками.

– Что с вами, милое дитя? – обратился к ней Стейнбек. – Отчего вы так грустны, если вам все так нравится в вашей самой замечательной, самой безукоризненной, самой уникальной стране без малейшего, даже очаровательного недостатка?

Девушка – это была Белла Ахмадулина – не растерялась:

– У меня права отобрали, мистер Стейнбек, – поэтому я такая грустная.

Переводчица, паникующая от того, что ей поручена такая ответственная работа на этой исторической встрече, перевела слово «права» буквально: «driver’s license».

Однако, тут, наконец, представителю американского посольства представился шанс показать, что специальный федеральный грант, врученный ему для изучения русского языка в военном колледже Монтерея, не был выброшенными на ветер деньгами. Молниеносно наклонившись к поросшему седым пухом уху классика, он, понизив голос, по-офицерски четко доложил о тонкой двусмысленности русского выражения «отобрали права», что может означать не только отнять «driver’s license», но и отнять «human rights». Стейнбек расхохотался и больше уже не дразнил нас неделикатными тестами на гражданскую смелость. Он все прекрасно понял (Огонек, 2002, 18 августа).

Конец октября. Запись в дневнике В. Лакшина:

Рассказывают о гонениях на театры. М. М. Яншина, руководившего Драматическим театром им. Станиславского, приказом Фурцевой сняли с должности. Он будто бы, вспылив на одном из обсуждений спектакля, сказал ей: «Я 40 лет занимаюсь театральным искусством. Почему меня все учат, как ставить спектакли? Вы учите, Никита Сергеевич учит…». Через три дня он был снят (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 164).

Октябрь 1963 – апрель 1964. В Москве, Ленинграде, Алма-Ате и Ереване проходит выставка «Американская графика», которую в общей сложности посетил 1 миллион 602 тысячи человек. Помимо произведений изобразительного искусства на ней были представлены и стенды с книгами.

Мы раздали пять миллионов книг в четырех городах! – рассказывает курировавший эту выставку Пол Съеклоча. – Многие приходили на выставку просто для того, чтобы им дали какую-то книгу даром! Я это знаю, потому что лично занимался раздачей этих книг. <…>

Эта выставка вообще была не столько культурной миссией, сколько площадкой для пропаганды идей правительства США! (Г. Кизевальтер. С. 157–158).

Журналы в октябре

В «Новом мире» (№ 10) «Книга скитаний» Константина Паустовского (окончание – № 11), подборка читательских писем в поддержку рассказа А. Солженицына «Для пользы дела».

В «Знамени» (№ 10) повесть Леонида Леонова «Evgenia Ivanovna».

В «Октябре» (№ 10) статья Дмитрия Старикова «Теркин против Теркина». Среди недостатков поэмы выделен «недостаток социальной определенности позиции героя» и, соответственно, автора.

<…> кстати, – замечает Владимир Огнев, – это была единственная добровольная попытка доносительского свойства в нашей печати, считавшей за благо просто не замечать поэму Твардовского (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 113).

В «Юности» (№ 1) поэма Роберта Рождественского «Письмо в ХХХ век».

Ноябрь

7 ноября. Город Сумгаит. Более 800 человек встали на защиту демонстрантов, которые шли с фотографиями Сталина. Милиция и дружинники пытались отнять несанкционированные портреты. Было применено оружие. Один демонстрант получил ранение, шестеро сели на скамью подсудимых.

10 ноября. Председатель КГБ В. Е. Семичастный подает в ЦК КПСС справку о негативной деятельности церковников и сектантов, которые «оказывают серьезное реакционное, а в ряде случаев враждебное влияние на определенную часть населения, мешают делу идеологического воспитания трудящихся». Эта справка легла в основу Постановления ЦК КПСС «О мероприятиях по усилению атеистического воспитания населения», принятого 2 января 1964 года.

Первый сольный концерт Муслима Магомаева в Концертном зале имени Чайковского.

До 15 ноября. Нобелевскую премию по литературе получает греческий поэт Георгиос Сеферис.

Как стало известно из документов, в 2014 году опубликованных Шведской академией, в короткий список претендентов на премию входили также ирландский драматург Сэмюэл Беккет (Нобелевская премия 1969 года), чилийский поэт Пабло Неруда (Нобелевская премия 1971 года), американский поэт Уистен Хью Оден и датско-норвежский новеллист Аксель Сандемусе.

Среди более чем 120 номинантов есть Владимир Набоков, чья кандидатура была заблокирована резолюцией постоянного члена Шведской академии Андерса Эстерлинга: «Автор аморального и успешного романа „Лолита“ ни при каких обстоятельствах не может рассматриваться в качестве претендента на премию». Отведен был и Евгений Евтушенко – с пометой «Объем произведений пока ограничен».

Заслуживает внимания, что в сводном списке номинантов за 1953–1967 годы русская литература представлена Марком Алдановым (1953, 1954, 1956, 1957), перебежчиком Игорем Гузенко (1955), Михаилом Шолоховым (1956, 1958, 1964, 1965), Борисом Пастернаком (1957, 1958), Борисом Зайцевым (1962), Романом Якобсоном (1962), Владимиром Набоковым (1963, 1964, 1965, 1966)[635], Евгением Евтушенко (1963), Анной Ахматовой (1965, 1966), Константином Паустовским (1965, 1967). (См. официальный сайт Нобелевской премии https://www.nobelprize.org/nomination/literature/)

15 ноября. Во «внутренней» рецензии на «Колымские рассказы», которую критик Анатолий Дремов написал по поручению издательства «Советский писатель», отмечено, что рассказы «написаны квалифицированным, опытным литератором, читаются с интересом». Но, останавливаясь на отдельных новеллах («На представку», «Ночью», «Апостол Павел», «Заклинатель змей», «Ягоды», «Шоковая терапия» и др.), он увидел в них лишь «жутковатую мозаику», основными эмоциональными мотивами которой являются, по его словам, «чувство голода, превращающее каждого человека в зверя, страх и приниженность, медленное умирание, безграничный произвол и беззаконие». Все это, по мнению Анат. Дремова, «фотографируется, нанизывается, ужасы нагромождаются без всяких попыток как-то все осмыслить, разобраться в причинах и следствиях описываемого». В связи с этим рецензент категорически заявлял, что опубликование сборника «было бы ошибочным», что он «не может принести читателям пользы, так как натуралистическая правдоподобность факта, которая в нем, несомненно, содержится, не равнозначна истинной, большой жизненной и художественной правде».

Если Солженицын старался и на лагерном материале провести мысль о несгибаемости настоящего человека, то Шаламов, наоборот, всем содержанием рассказов говорит о неотвратимости падения – нравственной и физической гибели человека в лагерных условиях, акцентируется на том, как от голода, холода, побоев, унижений, страха люди превращаются в зверей» (цит. по: В. Есипов. Варлам Шаламов. С. 254–255).

19 ноября. Из дневника Владимира Лакшина:

В ЦДЛ на днях подошел ко мне Владимир Максимов. Рассказал, что Кочетов, опубликовавший его повесть[636], во 2-м номере будущего года планирует напечатать «Двор посреди неба»[637]. Редактирует роман «сам» Дмитрий Стариков. Максимов пытался попрекнуть меня, что «Новый мир» его отверг. Но, впрочем, сам же рассказал, что зам. Кочетова по «Октябрю» П. Строков говорил, соблазняя его: «В „Новом мире“ вы никогда этого не напечатаете, цензура не даст, даже если редакция согласится. А у нас – пожалуйста» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 170).

27 ноября. В мюнхенском издательстве «Товарищество зарубежных писателей» выпущена книга Анны Ахматовой «Реквием». Издание было подготовлено по машинописи, переданной на Запад Юлианом Оксманом. (См.: Л. Флейшман. Из архива Гуверовского института. Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies 1 (1987), 15–70.)

Второе, исправленное автором издание этой книги будет выпущено в 1969 году «Товариществом зарубежных писателей» уже в Нью-Йорке.

29 ноября. В газете «Вечерний Ленинград» статья «Окололитературный трутень», подписанная Я. Лернером, М. Медведевым (Берманом) и А. Иониным и клеймящая Иосифа Бродского за «паразитический образ жизни»[638].

Как установлено О. Эдельман, исследовавшей материалы надзорной комиссии по делу И. Бродского, из записей ленинградских бесед членов комиссии явствует, что Лернер оперировал материалами, полученными в местном КГБ. Так, после беседы с начальником Управления КГБ по городу Ленинграду и области В. Т. Шумиловым, заместитель начальника отдела надзора за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР Л. Н. Седов записывает:

Фельетон в «Вечернем Ленинграде» написан по нашим материалам, по нашей инициативе. Наш сотрудник давал материалы Лернеру (Новый мир. 2007. № 1. С. 164).

В Москве, в Государственном Доме радиовещания и звукозаписи, премьера Первого концерта для скрипки с оркестром Альфреда Шнитке в исполнении Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио и Центрального телевидения под управлением Геннадия Рождественского, партия скрипки – Марк Лубоцкий. Эта работа при обсуждении в Союзе композиторов получила одобрительные оценки.

При всей остроте музыкального языка сочинение А. Шнитке содержательно, тематически красочно, все органично выливается из замысла композитора; много изобретательности, но она не является самоцелью (Г. Поляновский).

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11) рассказы И. Грековой, В. Некрасова, В, Лихоносова. В «Юности» (№ 11) «Почта со стихами» Андрея Вознесенского, куда входят поэма «Лонжюмо» и несколько стихотворений.

Декабрь

2 декабря. Студенты Театрального училища имени Щукина показывают спектакль «Добрый человек из Сезуана» на сцене московского Дома кино.

Затем состоялось свыше десяти представлений, и не только в училище, но и на других площадках, в гораздо более вместительных залах: Доме литераторов, Доме Советской Армии, в Академии наук, в городе Дубна у физиков-ядерщиков, четырежды на сцене Театра Вахтангова… (В. Бакин. С. 109).

8 декабря. В «Правде» статья Константина Симонова «Вдохновение юности» – восторженный отклик на дипломный спектакль студентов Театрального училища имени Щукина «Добрый человек из Сезуана», поставленный Юрием Любимовым:

Пьеса эта сыграна коллективом молодых актеров с редкой цельностью, а ее постановщик проявил себя в этой работе как незаурядный режиссер. И у меня невольно возникает мысль: может быть, коллектив молодых актеров, сыгравших эту пьесу, способен <…> вырасти в новую молодую театральную студию? Ведь именно так в истории советского искусства и рождались молодые театры!

Эта же мысль 15 декабря проведена Борисом Поюровским в газете «Московский комсомолец»:

Спектакль этот не имеет права на такую короткую жизнь, какая бывает у всех дипломных работ. Потому что в отличие от многих других «Добрый человек из Сезуана» у щукинцев – самостоятельное и большое явление в искусстве. Нельзя допустить, чтобы режиссерское решение Ю. Любимова кануло в вечность весной предстоящего года, когда нынешний дипломный курс окончит училище.

Призыв сохранить уникальный творческий коллектив был 19 января 1964 года поддержан и статьей Н. Лордкипанидзе в газете «Известия»[639].

10 декабря. Анатолий Эфрос назначен главным режиссером Театра имени Ленинского комсомола (А. Эфрос. Чайка. С. 119).

Как указывают Е. Абелюк и Е. Леенсон, первоначально этот пост предлагался Юрию Любимову, «но затем партийные органы изменили решение: в Ленком назначили А. В. Эфроса, а Ю. П. Любимова – в Московский театр драмы и комедии» (Е. Абелюк, Е. Леенсон. С. 15).

11 декабря

«А мы пока с Фридой[640] написали Черноуцану письмо в защиту И. Бродского, ошельмованного в гнусной газетной статье. Вот и экзамен Черноуцану. Мне не нравится Бродский, но он поэт и надо спасти его, защитить», – записала в дневник Лидия Чуковская (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 225).

12 декабря. Прокурор Дзержинского района Ленинграда А. Н. Костаков направляет в правление Ленинградского отделения СП РСФСР «Представление о выселении из Ленинграда уклоняющегося от общественно полезного труда гражданина Бродского И. А.».

Согласно докладной записке, составленной 7 декабря 1964 года комиссией по надзорной проверке дела И. Бродского,

секретарь Дзержинского РК КПСС тов. Косарева Н. С. сообщила, что в беседе с ней в декабре 1963 года Бродский заявил: «Я не могу учиться в университете, так как там надо сдавать диалектический материализм, а это не наука. Я создан для творчества, работать физически не могу. Для меня безразлично, есть партия или нет партии, для меня есть только добро и зло» (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 161).

В основе всего, – 15 марта 1964 года, то есть уже после вынесения приговора, размышляет Александр Гладков, – высокомерный разговор с пресловутой секретаршей райкома К-вой <Косаревой> <…> которая, вызвав Бр<одского>, спросила его, почему он не хочет учиться, и он ответил, что он не желает заниматься «лже-наукой – диаматом». С этого и начало крутиться. Кто-то из бывших на процессе назвал это «обезьяньим процессом». Думаю, что объективно виновата и среда, восхищавшаяся Бр<одским> и передававшая с восторгом эти его и подобные словечки. Шутить с государством нельзя, а эти небитые дурачки про это забыли (цит. по: М. Михеев. С. 219).

А вот гораздо более поздние воспоминания Н. С. Косаревой:

С Бродским у меня была большая история. Когда с Бродским были неприятности, когда его задерживали и прочее, я в это время работала в райкоме партии первым секретарем. И ко мне приходили писатели и говорили: помогите, чтобы его не трогали, не судили, не отступали. Я пригласила Бродского прийти ко мне. Бродский пришел на прием, я ему предлагала любую… Вы мне только… Я вас прошу: устройтесь на работу. Вы только скажите, где вы хотите работать, и я вам помогу устроиться на эту работу. Что вы скажете, то и будет, вот это я смогу сделать. Отменить постановление о том, что… не привлекать вас к ответственности я не могу, у меня нет такого права[641] (Н. Косарева. Как Бродского уговаривали устроиться на работу… // Город 812. 19.06.2015).

16 декабря. Анна Ахматова обращается с письмом к Алексею Суркову, сообщая ему, что статья «Окололитературный трутень», в которой

был ошельмован поэт Иосиф Бродский, один из наиболее талантливых ленинградских поэтов и переводчиков <…> основана на вымысле, сплетнях и явном желании скомпрометировать нашу молодую поэзию. Стихи, в ней цитируемые, Бродскому не принадлежат. Талант Бродского не подлежит сомнению, его переводы с польского – подлинное произведение искусства.

«Прошу Вас вмешаться в это дело, отменить суд и предотвратить гибель молодого поэта», – так заканчивается это письмо (цит. по: В. Черных. С. 623).

17 декабря. Секретариат правления Ленинградского отделения СП РСФСР под руководством Александра Прокофьева[642], совместно с членами партбюро рассмотрев письмо прокурора Дзержинского района от 12 декабря, единогласно[643] принимает решение:

1. В категорической форме согласиться с мнением прокурора о предании общественному суду И. Бродского. Имея в виду антисоветские высказывания Бродского и некоторых его сообщников, просить прокурора возбудить против Бродского и его сообщников уголовное дело.

2. Просить горком ВЛКСМ вместе с ЛО ССП ознакомиться с деятельностью кафе поэтов.

3. Считать совершенно своевременным и правильным выступление «Вечернего Ленинграда» со статьей «Окололитературный трутень».

4. Поручить выступить на общественном суде тт. Н. Л. Брауна, В. В. Торопыгина, А. П. Эльяшевича и О. Н. Шестинского. Просить суд включить в состав президиума суда О. Н. Шестинского.

Однако писатели, назначенные Прокофьевым, не хотели быть общественными обвинителями на заседании районного народного суда, и ни один из них на суде не выступил, даже Эльяшевич. Позже Шестинский рассказал, как он избежал выступления на суде в роли обвинителя: «Меня как молодого секретаря Прокофьев <…> хотел было сделать общественным обвинителем. Но я-то понимал, что это полная дурость. Ввязываться в какие-то сомнительные ситуации совершенно не хотелось. <…> Тут мне подвернулось приглашение Восточно-Сибирского военного округа приехать к ним на выступления. И мы с очень хорошим поэтом Анатолием Аквилевым это приглашение приняли и умотали из Ленинграда» (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 620).

Еще остроумнее, по словам Льва Лосева, поступил Владимир Торопыгин:

Как ни дорожил Володя своим номенклатурным благополучием, была черта, перейти которую он не мог. <…> И вот что он сделал. Тут же после партбюро спустился в буфет и нарочито прилюдно нахлестался коньяку до безобразия – с криками, битьем посуды, опрокидыванием мебели. И на следующий день явился, опухший, в ресторан спозаранку и все безобразия повторил, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: у Торопыгина запой, выпускать в суд его нельзя. Это был бунт маленького человека в советском варианте, но все равно бунт, даже, пожалуй, подвиг (Л. Лосев. Меандр. С. 125–126).

Роль общественного обвинителя на процессе сыграет Евгений Воеводин, секретарь Комиссии по работе с молодыми писателями[644] и сын писателя Всеволода Воеводина, что и запечатлеется в безымянной эпиграмме:

Дорогая Родина,

Чувствуешь ли зуд?

Оба Воеводина…

По тебе ползут[645].

На сцене Дворца искусств им. К. С. Станиславского премьера моноспектакля «Гамлет», поставленного и сыгранного Владимиром Рецептером.

На протяжении 20 лет этот моноспектакль был представлен на нескольких десятках площадок в СССР.

28 декабря. Редакция журнала «Новый мир» и Центральный государственный архив литературы и искусства выдвигают «Один день Ивана Денисовича» на соискание Ленинской премии за 1964 год.

Одна из актуальнейших задач, от которых не убежать, – добиться присуждения премии Солженицыну. Московские писатели позорным образом провалили выдвижение этой кандидатуры, предпочтя ей гнусную Г. Серебрякову, возобновляющую свое выдвижение. <…> Среди отводивших Солж<еницы>на – Антонов С., Н. Чуковский. Караганов, говорят, попытался напомнить, что вещь одобрена Президиумом, что о ней говорил Н. С. <Хрущев> и т. д. Тов. Тевекелян (человекоподобное существо с речью на самой низкой ступени развития) разъяснил: – Это ничего не значит. Н<икита> С<ергеевич> давал политич<ескую> характеристику вещи, но он вовсе не думал нас обязать… Словом, новация: культовики отлично используют антикультовую атмосферу в своих архикультовых целях (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 200, запись от 01.12.1963).

28 декабря – 2 января. Иосиф Бродский несколько дней проводит в психиатрической клинике. Как рассказывает Лев Лосев,

под новый, 1964‐й, год на Канатчикову дачу (больница им. Кащенко) в Москве Иосифа устроили, желая таким образом спасти его от преследований. Устроил, пользуясь своими связями, В. Е. Ардов, с согласия, естественно, Иосифа. Принимала участие в обсуждении этих дел и жившая в это время на Ордынке Ахматова. Видимо, всем им это казалось недурным решением проблемы: посидит под крылом у знакомых психиатров, а тем временем ленинградские мерзавцы угомонятся. И в будущем психически неуравновешенного, как будет свидетельствовать медицинская справка, молодого человека оставят в покое. Нервы у Иосифа действительно были не железные, и выдержал он в больнице всего около недели[646]. Миша Ардов вспоминает, как Иосиф кричал из прогулочного дворика психбольницы: «Скажите Ардову (старшему. – Л. Л.), пусть сделает так, чтобы меня немедленно выпустили отсюда!.. Я не могу! Я больше не могу!» «Увы! – прибавляет Ардов, – он этого не выдержал, вышел на волю, отправился в Ленинград. Дальнейшее известно». Выдержал бы – не было бы ареста, суда, ссылки. «Увы!» – отголосок досады тех дней (Л. Лосев. Меандр. С. 82)[647].

31 декабря. По приглашению Н. С. Хрущева Евгений Евтушенко с женой встречают Новый год в Кремле. И вот как вспоминает об этом Е. Евтушенко:

Никита Сергеевич позвонил ночью откуда-то из‐за границы и пригласил на новогодний банкет в Кремле: «Мы там обнимемся, и от тебя отстанут».

И вот праздничный вечер в Кремле. Хрущев прилично выпил: «Я вот думаю часто, как раз и навсегда избавиться от бюрократии? Столько к партии прилипло карьеристов, и я их всех ненавижу. У меня есть идея, не знаю, как к ней отнесутся Политбюро и мои товарищи. Может, отменить Коммунистическую партию и просто объявить весь наш народ народом коммунистов? А теперь я хочу услышать мою любимую песню «Хотят ли русские войны».

Это была прелюдия к нашему объятию. И действительно, ко мне сразу же подкрался его советник: «Будьте готовы, сейчас к вам подойдут». И Хрущев подошел и обнял: «Давай, давай, пройдемся, чтобы они видели, чтобы тебя не трогали…».

Едва отошел, подбежали Брежнев, Ильичев, Косыгин. Юра Гагарин шепотом говорит: «Надо выпить». Тихо принесли водочку, тихо налили, тихо опрокинули… (Новая газета, 23 мая 2002 года).

Декабрь. В Париж для переговоров с Леонидом Зуровым, наследником бунинского архива, о передаче части этого архива в СССР выезжает Василий Ажаев. Об этой поездке советское руководство еще весной 1963 года просил Александр Бабореко, однако командировали не его, а Ажаева, и, – как вспоминает Бабореко, —

вернулся Ажаев обозленный, – видно, что никакого контакта с Зуровым у него не получилось. Впоследствии Зуров удивлялся «потрясающему невежеству» Ажаева. А писатель он известно какой: присвоил рукопись какого-то зека и опубликовал под своим именем книгу «Далеко от Москвы» (А. Бабореко. С. 106).

Журналы в декабре

В «Юности» (№ 12) повесть Беллы Ахмадулиной «На сибирских дорогах». В «Новом мире» (№ 12) рассказ Василия Гроссмана «Несколько печальных дней» – последняя прижизненная публикация писателя.

События года

Цензура не пропускает в печать первоначальный вариант сборника «Молодой Ленинград» (отв. ред. Д. А. Гранин). В «Справке о некоторых вопросах политико-идеологического содержания художественной литературы и изопродукции, выпускаемой в Ленинграде», направленной Леноблгорлитом в обком КПСС, отмечено, что в сборнике слишком «редко встречается слово „коммунизм“, праздник 7 ноября упоминается всего один раз, да и то в связи с кражей конюхом мешка овса. От всей книги разит возмутительной аполитичностью» (цит. по: А. Блюм. С. 218).

Эстонский композитор Арво Пярт (род. 1935), выпускник Таллинской консерватории, обращается к серийной технике (Perpetuum mobile) и технике коллажа (Симфония № 2; Pro et contra для виолончели с оркестром, 1966).

В Москву в очередной раз приезжает итальянский композитор-коммунист Луиджи Ноно. И, как вспоминает Альфред Шнитке,

встреча с Ноно, вот это «подслушивание», оставившее неизгладимое художественное впечатление, наверное, во многом оказалась решающим моментом для моего окончательного поворота на путь «левых заскоков» с компромиссного пути (Д. И. Шульгин).

В Союз писателей СССР приняты Глеб Горбовский, Леонид Жуховицкий, Игорь Золотусский, Нея Зоркая, Владимир Максимов (исключен в 1973 году), Эдвард Радзинский.

В Союз кинематографистов СССР принят Андрей Тарковский.

Книги в СССР

Борис Балтер. До свидания, мальчики: Повесть (М.: Сов. писатель); Михаил Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского» (М.: Сов. писатель); Андрей Битов. Большой шар: Рассказы (М.; Л.: Сов. писатель);[648] Владимир Войнович. Мы здесь живем (М.: Сов. писатель); Анатолий Жигулин. Рельсы: Стихи (М.: Молодая гвардия); Юрий Казаков. Голубое и зеленое: Рассказы (М.: Сов. писатель);[649] Наум Коржавин. Годы: Стихи (М.: Сов. писатель); Владимир Лакшин. Толстой и Чехов (М.: Сов. писатель); Новелла Матвеева. Кораблик: Стихи (М.: Сов. писатель); Давид Самойлов. Второй перевал (М.: Сов. писатель); Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича: Повесть / Предисловие Александра Твардовского (Роман-газета – М.: ГИХЛ, № 1/277; М.: Сов. писатель); Александр Твардовский. Теркин на том свете: Поэма (М.: Сов. писатель);[650] Юрий Трифонов. Утоление жажды: Роман (М.: Худож. лит.); Борис Чичибабин. Мороз и солнце: Книга лирики (Харьков: Прапор), Молодость: Стихи (М.: Сов. писатель); Виктор Шкловский. Лев Толстой (М.: Молодая гвардия); Василий Шукшин. Сельские жители: Рассказы (М.: Молодая гвардия).

Книги за рубежом

Анна Ахматова. Реквием (Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей); Николай Аржак <Юлий Даниэль>. Руки. Человек из МИНАПа: Рассказы» (Вашингтон); Андрей Вознесенский. Меня пугают формализмом: Стихи (Лондон: Flegon Press); Абрам Терц <Андрей Синявский>. Любимов (Париж); Владимир Смоленский. Стихи (Париж).

Фильмы года – 10 из 101

«Все остается людям» (режиссер Георгий Натансон)[651], «Живые и мертвые» (режиссер Александр Столпер)[652], «Знакомьтесь, Балуев!» (режиссер Виктор Комиссаржевский), «Королевство кривых зеркал» (режиссер Александр Роу), «Оптимистическая трагедия» (режиссер Самсон Самсонов)[653], «Родная кровь» (режиссер Михаил Ершов), «Синяя тетрадь» (режиссер Лев Кулиджанов), «Тишина» (режиссер Владимир Басов), «Три плюс два» (режиссер Генрих Оганисян), «Я шагаю по Москве» (режиссер Георгий Данелия).

Первое место в прокате заняла «Оптимистическая трагедия» (46 млн зрителей), второе – индийский фильм «Любовь в Симле» (35 млн зрителей), третье – комедия «Три плюс два» (35 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Освобожден литератор Вадим Козовой;

реабилитированы литераторы Григорий Баглюк (посмертно), Аркадий Белинков[654], Галина Бердичевская, Александр Бобрищев-Пушкин (посмертно), Николай Виноградов (посмертно), Генрих Горчаков (Эльштейн), Николай Заболоцкий (посмертно)[655], Евгений Поливанов (посмертно), Дмитрий Святополк-Мирский (посмертно), Сергей Фудель;[656] художник Леонид Никитин (посмертно).

1964

Январь

2 января. По постановлению ЦК КПСС «О мероприятиях по усилению атеистического воспитания населения» в вузах страны в качестве обязательного или факультативного курса введена дисциплина «Основы научного атеизма», основан Институт научного атеизма при Академии общественных наук.

4 января. Запись в дневнике В. Лакшина:

Меня послали от «Нового мира» на пресс-конференцию у А. В. Романова, возглавляющего кино. Было смешно видеть, как он, надувая розовые щеки, расхваливал «Тишину»[657]. А перед этим, недели за две, ни слова не сказав, ушел с просмотра и полмесяца глухо молчал. Потом вдруг, как рассказал Ю. Бондарев, позвонил ему, поздравил и сказал, что «плакал», когда смотрел картину. Хороши эти слезы по разрешению. Просто стало известно, что Хрущев смотрел «Тишину» и высказался так: «Есть люди, которым не нравится борьба с культом личности, и они борются с литературой, которая борется с культом личности» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 183).

До 5 января. Анна Ахматова получает приглашение в Рим, где ей в июне будет вручена премия Европейского сообщества писателей «Этна-Таормина».

7 января. Из дневника Лидии Чуковской:

Мне позвонил товарищ Черноуцан. <…> Он сказал, что редакции «Вечернего Ленинграда» «указано», «поставлено на вид» – за грубость и фактические передержки <…> Кроме того, «общественность», то есть Гранин, председатель Комиссии по работе с молодыми, дал о Бродском отрицательный отзыв (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 138).

В тот же день Анна Ахматова произнесла:

А о Гранине больше не будут говорить: «это тот, кто написал такие-то книги, а – «это тот, кто погубил Бродского». Только так (Там же. С. 139).

И еще одна цитата, уже из письма Л. Чуковской Л. Пантелееву от 27 января:

Мне сказало высокое начальство, к которому я обращалась за помощью:

«Мы связались по телефону с Граниным, запросили о Бродском, и он дал о нем самый дурной отзыв»…

Бывают обстоятельства, при которых давать о человеке дурные отзывы – бесстыдство (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 221).

8 января. В газете «Вечерний Ленинград» подборка читательских писем «Тунеядцам не место в нашем городе» с требованием примерно наказать Бродского:

Никакие попытки уйти от суда общественности не помогут Бродскому и его защитникам. Наша замечательная молодежь говорит им: хватит! Довольно Бродскому быть трутнем, живущим за счет общества. Пусть берется за дело. А не хочет работать – пусть пеняет на себя.

Знаем мы цену этим «откликам»! – 11 января комментирует в дневнике Лидия Чуковская – Половина сфабрикована или, как у нас принято выражаться, «организована» – в редакции, не отходя от телефона, а те, что были посланы в защиту Иосифа – а такие, конечно, были – те попросту уничтожены (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье. С. 141).

12 января. Анна Ахматова пишет Алексею Суркову:

В дополнение к моему предыдущему письму спешу сообщить Вам, что две недели тому назад Иосиф Бродский выписан с Канатчиковой Дачи с диагнозом шизоидной психопатии и что видевший его месяц назад психиатр утверждает, что состояние его здоровья значительно ухудшилось вследствие травли, которую больной перенес в Ленинграде. <…> Нельзя ли признать переводы Бродского работой и тем самым восстановить справедливость? Простите, что обременяю Вас тем, что так тяготит меня. Совесть не позволяет поступить мне иначе (цит. по: В. Черных. С. 628).

15 января. В «Известиях» статья В. Павлова «Здравствуйте, кавторанг», где дается высокая оценка повести «Один день Ивана Денисовича».

24 января. В Большом театре премьера балета Николая Каретникова «Геологи» (под названием «Героическая поэма») в постановке Натальи Касаткиной и Владимира Василёва.

Юрий Любимов представлен труппе Театра драмы и комедии. С курса Щукинского училища, на котором он ставил спектакль «Добрый человек из Сезуана», в театр приняты девять актеров, в том числе З. Славина, А. Демидова, И. Петров, И. Кузнецова, Л. Комаровская, А. Колокольников.

Отвечая на вопрос: «Куда девался Плотников[658] и как Любимов стал худруком?», Николай Дупак, работавший директором театра в 1963–1990 годы, рассказывает:

К сожалению, в театре начались интриги. Молодежь хотела, чтоб худруком стал Фоменко, другие поддерживали Плотникова, но он сам решил устраниться. Партийное руководство навязывало нам Евгения Суркова – теоретика театра, обладавшего связями. И в этой ситуации я решительно заявил Борису Евгеньевичу Родионову, начальнику главного управления культуры Мосгорисполкома, что, если утвердят Суркова, я возвращаюсь артистом в театр Станиславского. Родионов спросил, кого я вижу в должности худрука. Я ответил: «Любимова». Тогда я и придумал эмблему театра – красный квадратик с черными словами по периметру. И к официальному названию «Московский театр драмы и комедии» добавил «на Таганке». До этого нас путали с другими театрами или драмы, или комедии. Несколько лет чиновники игнорировали новое название в официальных документах и вычеркивали «на Таганке», но потом привыкли (Экспресс-газета, 13 мая 2009 года).

В «Литературной России» два стихотворения Анны Ахматовой.

25 января. В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Владимира Басова «Тишина» по одноименному роману Юрия Бондарева.

29 января. В ЦК КПСС уходит подписанная председателем КГБ СССР В. Е. Семичастным записка «Об обстановке в среде творческой интеллигенции» (гриф «Секретно»), где, в частности, сказано:

Прозаик А. Гладилин высказывает определенное разочарование создавшейся обстановкой и считает это положение временным. Он говорит: «Современная советская проза деградирует, поэтому образцом для подражания молодежь должна избрать не нашу, а зарубежную классику…»

Художник Белютин Э. М. по-прежнему высказывает намерение продолжать пропаганду формалистического искусства, в связи с чем он предпринимает меры к объединению своих бывших сторонников левого направления и раз в неделю у себя на квартире организует просмотры и обсуждения формалистических картин. <…>

Художники московского отделения Союза художников Никонов, Андронов, Биргер, Иванов не сумели преодолеть своих ошибок и продолжают оставаться на прежних позициях. Они решили не выставлять своих картин на выставках в течение 5 лет. Этот факт художниками расценивается как своеобразный протест против политики партии и правительства в области искусства. <…>.

Определенную тревогу вызывает поведение поэта Е. Евтушенко. Его официальные заявления о том, что он все осознал, что он является «бойцом за революцию», находятся в явном противоречии с его практическими действиями. Двуликое лицо Евтушенко видно из письма, написанного им одному из своих корреспондентов в январе сего года: «Я однажды смалодушничал и признал свою несуществующую вину (речь идет о моей „Автобиографии“). Я не испугался, мне было просто все до крайности противно, и мне хотелось, чтобы от меня отвязались. А я ведь знал, что моя автобиография принесла большую пользу нашей Родине, ленинизму…».

Основной заботой Евтушенко, как это вытекает из имеющихся материалов, является стремление всеми силами возродить свою былую популярность» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 687–690).

30 января. В «Правде» статья Самуила Маршака «„Правдивая повесть“ об „Одном дне Ивана Денисовича“» Александра Солженицына. По мнению автора,

Повесть правдива, строга и серьезна… В сущности Александр Солженицын написал повесть не о лагере, а о человеке… Люди как бы держали труднейший экзамен. Выдержат – выживут…

Январь. Альманах «Наш современник» преобразован в ежемесячный журнал. Главным редактором назначен Борис Зубавин.

Выходит первый номер журнала «Наука и религия».

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1)[659] повесть Анатолия Кузнецова «У себя дома», статья Владимира Лакшина «Иван Денисович, его друзья и недруги»[660]. В «Иностранной литературе» (№ 1) восемь новелл Франца Кафки в переводе Соломона Апта. В «Юности» (№ 1) поэма Беллы Ахмадулиной «Моя родословная».

«Моя родословная», – 26 января занес в дневник Павел Антокольский, – образец такого грозного оптимизма, которого не было в поэзии со времен греческих мифов (П. Антокольский. С. 9).

В «Искусстве кино» (№ 1) сценарий Беллы Ахмадулиной «Чистые Пруды». В «Дружбе народов» (№ 1) письмо «Атака в одиночку», подписанное врачом из Пензы Б. Механовым, в котором резко отрицательно оценивались и сам замысел поэмы А. Твардовского «Теркин на том свете», и его художественное воплощение.

Это письмо, как стало широко известно в литературной среде, первоначально поступило в журнал «Октябрь», откуда было передано в «Дружбу народов», где его основательно переписали и идеологически заострили. С этой целью в Пензу был командирован сотрудник редакции А. Богданов, «поработавший» с Б. Механовым и получивший как соавтор половину гонорара, причитающегося за публикацию, хотя и не поставивший под ней свою подпись.

Вся эта акция была проведена главным редактором «Дружбы народов» В. Смирновым без ведома большинства членов редколлегии и не считаясь с несогласием тех сотрудников редакции, кто был о ней осведомлен. В знак протеста против как подобных действий редактора, как и самого письма, оскорбительного для Твардовского по тону, Э. Межелайтис, А. Сурков, Янка Брыль заявили в Секретариат правления СП СССР о своем выходе из редакционного совета «Дружбы народов»[661].

Цензура задерживает выпуск первого номера «Звезды» за 1964 год, в котором содержалась повесть М. Алексеева «Хлеб – имя существительное»[662].

Во многих новеллах этой повести, – сообщает цензор В. Ф. Липатов начальнику Ленгорлита Ю. М. Арсеньеву, – содержится критика на колхозное строительство в прошлом и настоящем <…> Такой подбор и изложение негативного материала перерастает рамки критики и в целом начинает работать не на нас, а против нас <…> Здесь и описание того, как огульно раскулачивали крестьян в период коллективизации, и как колхозникам навязывают против воли их председателей, и о номенклатурных работниках всех масштабов (цит. по: А. Блюм // Звезда. 2004. № 1. С. 155).

Февраль

2 февраля. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Говорил Маршак о своем разговоре с Косолаповым, директором Гослита, по поводу поэта Бродского, с которым тот расторг договор:

– Вы поступили как трус. Непременно заключите договор вновь… и т. д. (К. Чуковский. Т. 13. С. 380).

Игорь Огурцов на квартире у Михаила Садо зачитывает первый вариант «Программы военно-политической организации Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа», где сказано:

Освобождение народов от коммунистического ига может быть достигнуто только вооруженной борьбой.

Для полной победы народу необходима своя подпольная армия освобождения, которая свергнет диктатуру и разгромит охранные отряды олигархии (http://vshson.narod.ru/programma-bbed.html)

Всего во ВСХСОН на начало 1967 года было 28 членов, и еще 30 считались кандидатами. Все вступавшие в организацию приносили присягу:

Я (имярек), верный сын России, клянусь Отечеству и народу бороться с тоталитарной коммунистической системой, губящей страну, за возрождение Великой России, ее славы и благосостояния, не щадя усилий, имущества и самой жизни. Да поможет мне Бог! Да здравствует социал-христианская Россия!

3 февраля. Вениамин Каверин обращается с письмом к секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову в связи с тем, что на киностудии «Мосфильм» внезапно была остановлена работа над экранизацией его повести «Семь пар нечистых», которую вел молодой режиссер Владимир Мотыль.

Отвечая на запрос Суслова, 4 марта председатель Комитета по кинематографии А. В. Романов сообщил, что

объясняется эта рекомендация не «страхом перед социальной остротой темы», а очевидной нецелесообразностью получить еще один фильм на тюремно-лагерную «культовую» тему в канун 50-летия Октябрьской революции (Кинематограф оттепели. 1998. С. 37–38)[663].

11 февраля. В Центральном Доме литераторов дискуссия о журнальной критике 1963 года. Однако, – как рассказывает в дневнике Владимир Лакшин, —

забыли все другие журналы и прочие статьи и целый вечер выли по-волчьи вокруг одной, посвященной «Ивану Денисовичу».

Председательствовал Д. Еремин. Выступала фаланга кочетовцев – А. Дремов, В. Назаренко, С. Трегуб, И. Астахов, а потом еще главные специалисты по лагерной теме – Б. Дьяков и генерал Тодорский. Это было самое неприятное – они говорили эмоционально, со слезой, что я оскорбил их, оскорбил всех коммунистов, оказавшихся в лагере. <…>

А. Дымшиц, заключая, говорил, что я холодными руками коснулся святой и трагической темы. И вообще все обсуждение напоминало коллективный донос: я узнал, что я ревизионист, идеалист и одновременно напоминаю китайских догматиков. <…>

Хуже всех были «либералы» и сочувствующие. Многие подходили ко мне в перерыве, прочувствованно жали руку, приветствовали, хвалили статью, но никто, ни один человек не выступил (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 193–194).

13 февраля. Иосиф Бродский арестован в Ленинграде по обвинению в тунеядстве. О том, как произошел арест, рассказывает Яков Гордин, приводя заявление отца Иосифа, Александра Ивановича, прокурору города:

13 февраля с. г. в 21 час 30 минут И. А. Бродский, выйдя из квартиры, был задержан тремя лицами в штатском, не назвавшими себя, и без предъявления каких-либо документов посажен в автомашину и доставлен в Дзержинское районное управление милиции, где без составления документа о задержании или аресте был немедленно водворен в камеру одиночного заключения. Позже ему было объявлено о том, что задержание проведено по определению Народного суда. Одновременно задержанный Иосиф Бродский просил работников милиции поставить в известность о случившемся его родителей… Эта элементарная просьба, которую можно было бы осуществить по телефону, удовлетворена не была.

Назавтра, 14 февраля, задержанный Иосиф Бродский просил вызвать к нему прокурора или дать бумагу, чтобы он мог обратиться с заявлением в прокуратуру по поводу происшедшего. Ни 14 февраля, ни в остальные четыре дня его задержания[664], несмотря на его неоднократные просьбы, это законное требование удовлетворено не было <…>

Что же касается нас, родителей, то мы провели день 14 февраля в бесплодных поисках исчезнувшего сына, обращались дважды в Дзержинское райуправление милиции и получали отрицательный ответ и только случайно поздно вечером узнали о том, что он находится там в заключении (Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 77–78).

С гораздо более красочными подробностями эту историю излагает Людмила Штерн, которой

помнится рассказ Александра Ивановича, как я понимаю, со слов Иосифа, что арест произошел следующим образом: как только Иосиф вышел из своего подъезда, к нему прицепились три хмыря, спросили, Бродский ли он, и стали его провоцировать – нести антисемитскую х-ню и передразнивать его картавость. Иосиф кому-то из них врезал. Тогда ему завернули руки и запихали в машину (Л. Штерн. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. С. 117–118).

Однако Якову Гордину этот рассказ представляется недостоверным: «никакой, – по его сообщению составителю, – драки не было, никому Иосиф не „врезал“».

14 февраля. Александр Твардовский обращается в ЦК КПСС с просьбой о разрешении опубликовать статью Вениамина Каверина «Белые пятна», которая была задержана еще в ноябре 1962 года по указанию Главлита. «Верстка статьи „Белые пятна“ с последней авторской правкой прилагается», – сказано в письме.

24 августа Отдел культуры ЦК КПСС откликнулся на это письмо докладной запиской, где отмечено, что «статья В. Каверина, как показывает ознакомление с ней, может представить определенный интерес для читателей», однако публикация возможна только при условии серьезной авторской и редакторской правки. Ибо

в статье содержатся спорные и неверные утверждения и оценки. В. Каверин пытается утверждать, будто бы А. Фадеев писал вторую редакцию романа «Молодая гвардия» против своего желания и совести. Весьма субъективистски охарактеризован М. Зощенко, действительные недостатки и ошибки которого обойдены, а достоинства его творчества преувеличены. Переоценен, как писатель, Л. Лунц, творческое наследие которого ограничилось двумя пьесами и несколькими путаными статьями (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 605).

17 февраля. Писатели, лауреаты Ленинских премий Корней Чуковский и Самуил Маршак направляют телеграмму в народный суд Дзержинского района Ленинграда:

Спешим удостоверить, что ваш подсудимый Иосиф Бродский талантливый поэт, умелый и трудолюбивый переводчик, который несомненно может принести большую пользу советской литературе. Мы позволяем себе утверждать это, так как хорошо знакомы с его произведениями, в которых видны задатки серьезного дарования. В 1963 году он проявил особенно большую творческую активность, переведя югославских и польских поэтов, произведения которых частично опубликованы, а другие будут опубликованы по договору с Гослитиздатом в Москве. Мы просим Суд при рассмотрении дела Иосифа Бродского учесть наше мнение о несомненной литературной одаренности этого молодого поэта (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 388).

18 февраля. На своем первом заседании Дзержинский районный народный суд Ленинграда постановляет направить Иосифа Бродского на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу[665]. На «Пряжке» (психиатрическая больница № 2 в Ленинграде) Бродский провел три недели и впоследствии отмечал: «…это было худшее время в моей жизни». По воспоминанию Бродского, в психиатрической больнице к нему применяли «укрутку»: «Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жара батарей простыня высыхала и врезалась в тело» (И. Бродский. Книга интервью. С. 289)[666]. Заключение экспертизы гласило:

В наличии психопатические черты характера, но трудоспособен. Поэтому могут быть применены меры административного порядка.

Фрида Вигдорова отсылает протестующее письмо Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко. Члены Союза писателей Лидия Чуковская, Раиса Орлова, Лев Копелев, А. Ивич, кандидат филологических наук Вячеслав Иванов, кандидаты физико-математических наук Иван Рожанский, Михаил Поливанов, кандидат геологических наук Наталия Кинд направляют письмо первому секретарю Ленинградского обкома КПСС В. С. Толстикову, где, в частности, сказано:

Травля Бродского на нашей памяти первый за многие годы случай рецидива печально известных методов произвола. Горько сознавать, что это происходит в нашем славном городе. Очень просим вашего решительного вмешательства. Промедление крайне опасно (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 389)[667].

Второе заседание суда состоится 13 марта.

Исполком Моссовета утверждает Юрия Любимова главным режиссером Московского театра драмы и комедии.

До этого, – рассказывает Владимир Войнович, – театр был захудалый, популярностью не пользовался. Любимов начал с нового репертуара и с изменения названия. Теперь театр стал называться «Театр на Таганке»[668]. Любимову это название понравилось, и он долго его пробивал. Начальство держало оборону. Оно привыкло, что в названиях театров, кроме двух главных, Большого и Малого, обязательно указывается их ведомственная принадлежность, или жанровая предопределенность, или то и другое. Государственный музыкальный, областной драматический, городской драматический, Театр Советской Армии. И театр, доставшийся Любимову, прежде назывался скромно: Театр драмы и комедии. А тут просто: Театр на Таганке. Уже в этом начальство усмотрело намек на фрондерство. Однако, несмотря на сопротивление, Любимов своего добился и стал строить театр с репертуара (В. Войнович. С. 420).

19 февраля. Комитет по Ленинским премиям сообщил, что для дальнейшего обсуждения отобрано семь кандидатур: Олесь Гончар, Даниил Гранин, Егор Исаев, Леонид Первомайский, Галина Серебрякова, Александр Солженицын, Александр Чаковский. Как рассказывает А. Солженицын,

в секции литературы голоса разделились совсем не случайно, а даже пророчески: за «Ивана Денисовича» голосовали все националы и Твардовский, против – все остальные русские. Большинство оказалось против. Но по статуту учитывались ещё и результаты голосования в секции драматургии и кино, а там большинство оказалось «за». Итак, в список для тайного голосования «Иван Денисович» прошёл против голосов «русских» писателей! (А. Солженицын. С. 96–97).

В Ленинграде в зале бывшего Тенишевского училища (Дворец работников искусств имени Станиславского) вечер памяти Всеволода Мейерхольда, в котором принимают участие А. Гладков, Л. Вивьен, Н. Акимов, А. Крон, Т. Есенина, В. Смирнова, И. Савельев.

20 февраля. В «Литературной газете» редакционная статья «Общий труд критики», большую часть которой занимает разбор «новомирской» статьи Владимира Лакшина «Иван Денисович, его друзья и недруги»:

Бог весть по какому праву определив себе роль единственного защитника и приверженца повести «Один день Ивана Денисовича», В. Лакшин пытается поделить с помощью этого произведения всех критиков, писавших о книге, на «друзей» и «недругов»…

«Недруги» – это те авторы, кто обронил в адрес повести хоть слово критики, позволил себе рассуждать на темы, столь естественные и привычные при рассмотрении всякого литературного произведения: о типичности героя, о полноте изображенных обстоятельств, о неиспользованных возможностях темы и т. д. Это критики, которые увидели в образе Ивана Денисовича черты примиренчества, пассивности, некоей «каратаевщины», считающие, что тема, поднятая А. Солженицыным, могла быть решена еще более ярко и убедительно…

24 февраля

Из готовых листов очередного номера, – записывает в дневник Владимир Лакшин, – цензура выбрасывает безвинную шутку в пьесе Розова («В день свадьбы»), что у нас, мол, ракеты на спиртном духе ходят. (Намек на водку как источник бюджета.) Журнал сильно задержится из‐за этой мелочи (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 202).

25 февраля. Скандал с публикацией фальсифицированного «письма читателя» Б. Механова в «Дружбе народов» становится темой обсуждения на заседании секретариата правления СП СССР.

Сколько можно судить по стенограмме этого обсуждения, от осуждения неэтичного поступка главного редактора «Дружбы народов» В. Смирнова почти все участники заседания мгновенно перешли к резкой, хотя и с реверансами, критике поэмы А. Твардовского и «ошибочной» линии руководимого им «Нового мира». Этот тон задал, собственно, уже сам Василий Смирнов:

Неужели потому, что тов. Хрущеву понравилась эта вещь, то нельзя ее и покритиковать? <…> Я не понимаю Твардовского как редактора и считаю, что он ведет ошибочную и вредную для советской литературы линию в журнале. Но я преклоняюсь перед ним как поэтом, хотя и считаю, что «большой ошибкой» поэмы является также, что в ней нет сложившегося характера Василия Теркина как боевого энергичного человека.

Все участники обсуждения – и Георгий Марков, и Николай Грибачев, и Александр Чаковский, и Вадим Кожевников, и Вардкес Тевекелян, и Константин Воронков – сошлись на том, что, несмотря на поддержку Н. С. Хрущева, и «Новый мир», и «Теркина на том свете» можно и нужно смело критиковать – иначе, как едко заметил Н. Грибачев, «могут пойти разговоры о том, что у нас имеется какая-то каста неприкасаемых, культ возвращается!»

В результате Секретариат правления всего лишь указал т. Смирнову на допущенное им отступление от принципов коллегиальности в работе редакционного совета и принял к сведению то, что тот признал свою ошибку. А. Э. Межелайтис, А. Сурков и Я. Брыль отозвали свои заявления о выходе из редколлегии «Дружбы народов». И только сотрудник редакции Борис Яковлев подал заявление об уходе в знак протеста против публикации письма Б. Механова и, соответственно, был уволен (см.: Вопросы литературы. 2007. № 1).

Отказавшийся принимать участие в этом заседании, А. Твардовский 27 февраля так прокомментировал его итоги:

Мне ясна позиция этих кадров. Они последовательны и нерушимы, вопреки тому, что звучало на последнем съезде и даже на последнем пленуме ЦК, стоят насмерть за букву и дух былых времен. Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Н. С. <Хрущева>, они молчат, но в душе любуются своей «стойкостью», верят, что «смятение», «смутное время», «вольности», – все это минется, а тот дух и та буква останется. <…> Это их кровное, это их инстинкт самосохранения и оправдания всей их жизни. <…> Их можно понять, они не торопятся в ту темную яму, куда им предстоит рано или поздно быть низринутым<и> – в яму, в лучшем случае, забвения (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 230–231).

26 февраля. В «Огоньке» (№ 10) цикл стихотворений Анны Ахматовой «Трилистник московский».

29 февраля. Доктор филологических наук профессор Ю. М. Лотман отправляет в Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства (копия – в «Новый мир») обстоятельный отзыв на «Один день Ивана Денисовича», заканчивающийся утверждением:

Я думаю, что присуждение повести А. Солженицына Ленинской премии будет глубоко верным и в литературном, и в политическом отношении шагом (Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М., 2012. <Вып.> 1. С. 326–328).

Лауреаты Ленинской премии Корней Чуковский и Самуил Маршак обращаются к заведующему отделом административных органов ЦК КПСС Н. Р. Миронову с письмом, где сказано:

Около года назад в Ленинградской газете «Смена» появилась клеветническая статья о 23-летнем поэте Иосифе Бродском. В этой статье Бродскому были приписаны плохие стихи, сочиненные кем-то другим. Вся статья была направлена к тому, чтобы доказать, что этот поэт и переводчик – тунеядец, которого необходимо удалить из Ленинграда. Травля продолжается до сих пор. Мы считали, что эта мелкая литературная склока вскоре заглохнет сама собой. Мы знаем, что Бродский – талантливый литературный работник. <…> Каково же было наше удивление, когда дней десять тому назад мы узнали, что Бродский был арестован Ленинградской милицией Дзержинского района по обвинению в тунеядстве. 18 февраля в том же Дзержинском районе под председательством судьи Савельевой состоялся суд над Иосифом Бродским. Суд, не познакомившись с литературными трудами Бродского, не обратив внимания на телеграмму Издательства «Художественная литература» (Москва) о заключении с Бродским договора и на нашу телеграмму, в которой мы свидетельствовали о высоком достоинстве переводческих работ Бродского, вынес следующее решение: «Направить подсудимого на судебно-психиатрическую экспертизу, перед которой поставить вопрос, страдает ли Бродский каким-нибудь психическим заболеванием, препятствующим направлению Бродского в отдаленные местности для принудительного труда». В этом решении был предуказан обвинительный приговор – с последующей карой. И все это без заслушания авторитетной литературной экспертизы, без достаточного допроса свидетелей и без оглашения телеграмм! <…> Этот судебный процесс вызвал в кругах ленинградской молодежи сильное волнение (К. Чуковский. Т. 15. С. 553–554).

Н. Р. Миронов, в свою очередь, направляет письмо Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко:

По договоренности направляю вам письма авторитетных товарищей, которые ответственно утверждают о беззаконии, допущенном в Ленинграде в отношении 22‐летнего поэта и переводчика И. Бродского. Просим все это проверить, принять необходимые меры и информировать авторов писем и Отдел ЦК КПСС.

На письме помета «На контроль» и красный штамп «Особый контроль» – обычная практика для спущенных из ЦК писем (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 154).

Февраль. Идеологический отдел ЦК КПСС закрывает негласный конкурс по созданию Государственного гимна СССР, поручив С. В. Михалкову представить новый текст на музыку «действующего гимна» (История советской политической цензуры. С. 144).

15 апреля Сергей Михалков в письме секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву сообщит:

Задание мною было выполнено, и новый вариант текста на известную музыку был записан на грампластинку в исполнении хора и оркестра Большого театра для прослушивания в инстанциях (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 698).

Гимн Советского Союза в новой редакции текста будет исполняться только с 1971 года.

Зима. Студент-выпускник ВГИКа Николай Губенко (курс Сергея Герасимова и Тамары Макаровой) играет главную роль в дипломном спектакле «Карьера Артура Уи», который поставил режиссер-стажер из ГДР Зигфрид Кюн.

По сути дела, – замечает Виктор Бакин, – его Уи определил успех всего спектакля. Зрители ходили смотреть на Губенко. На предложение Любимова работать в его театре Губенко согласился и сразу стал вводиться на главную роль в «Доброго человека…». Последующие четыре года Любимов будет выстраивать репертуар театра на одного актера в главной роли – Николая Губенко. В то время режиссер не видел больше актеров такого уровня вокруг себя (В. Бакин. С. 113).

Журналы в феврале

В «Новом мире» (№ 2) повесть Сергея Залыгина «На Иртыше». В «Москве» (№ 2) девять стихотворений Евгения Евтушенко: «Про Тыко Вылку»; «Нефертити»; «Пришли иные времена…» и др. В «Байкале» (№ 1) – «Трещина», глава из поэмы Евгения Евтушенко «Братская ГЭС». В «Октябре» (№ 2) пьеса Владимира Максимова «Позывные наших параллелей».

…купила «Октябрь» с Максимовым. Прочла, – 25 февраля пишет Надежда Мандельштам Василисе и Варваре Шкловским-Корди. – Ему действительно место в «Октябре». Он просто нашел свой орган. Это была грубейшая ошибка всех моих знакомых. В борьбе за себя и за свое место в журнале (именно в этом) он шалил. Скоро перестанет («Посмотрим, кто кого переупрямит…». С. 159).

Март

3 марта. Л. Ф. Ильичев подает в ЦК КПСС записку «О некоторых итогах встречи с деятелями литературы и искусства», где, в частности, сказано:

Евтушенко пытался найти сочувствующих и среди зарубежных литераторов. С этой целью, например, он приезжал в Ленинград во время симпозиума европейского сообщества, куда он не приглашался, чтобы установить контакты с такими зарубежными писателями, как Натали Саррот и Роб-Грийе, которые стоят на чуждых нам позициях в искусстве. Позднее он заискивал перед Д. Стейнбеком, встречался наедине с сопровождавшим его работником американского посольства. Евтушенко ведет богемный образ жизни, нетрезвым появляется в общественных местах (цит. по: Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 664).

12 марта эта записка будет рассмотрена на заседании Президиума ЦК КПСС.

Из дневника Александра Гладкова:

Состоялся второй вечер памяти В. Э. <Мейерхольда> в зале б. Тенишевского училища. Я председательствовал, что было обозначено в хорошо, со вкусом напечатанном пригласительном билете. Выступали А. В. Смирнова, И. Савельев, Л. Вивьен (хорошо), А. Крон (неплохо), Т. Есенина (очень хорошо) и Акимов (хорошо). Была выставка, устроенная, как и весь вечер, самими студентами. Мне этот вечер понравился больше, чем первый: в нем не было казенно-комильфотного отпечатка. Я сам говорил немного, предваряя каждого выступавшего, открывая и заключая. Прочитал под аплодисменты стихи Маяковского о М-де и предложил почтить его память вставанием (цит. по: М. Михеев. С. 166–167).

4 марта. В Прокуратуре СССР заведено наблюдательное производство по делу Иосифа Бродского. Подчеркивая, что оно заведено «еще до суда и приговора», Ольга Эдельман отмечает:

Необычен в нашем деле уровень контроля – слишком высокий, несоразмерный: дело-то административное, мелкое, решаемое на районном или на областном уровне. <…> Никаких других дел о тунеядстве, кроме этого, среди производств Отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР нет; и стоит ли напоминать, что к ведению органов госбезопасности вопрос о тунеядстве не относился? Дело Бродского союзная Прокуратура – высшая инстанция страны – наблюдала «не по чину» и не профилю (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 153).

12 марта. В ответ на запрос от 29 февраля Генеральная прокуратура СССР направляет ответ заведующему Отделом административных органов ЦК КПСС Н. Р. Миронову, где сказано:

Произведенной на месте проверкой специально командированным работником прокуратуры РСФСР заявлений писателей тт. Маршака С. Я., Чуковского К. И. и Вигдоровой Ф., а также корреспондента газеты «Известия» Чайковской О. о неправильном выселении из г. Ленинграда Бродского И. А. установлено, что эти заявления необоснованны. Бродский правильно привлекается к ответственности по Указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни» как тунеядец. Оснований для вмешательства Прокуратуры СССР в это дело не имеется (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 154).

Корней Чуковский звонит заведующему Отделом административных органов ЦК КПСС Н. Р. Миронову, к которому он вместе с Самуилом Маршаком ранее обращался с письмом.

И вот что об этом разговоре записала в дневник Лидия Чуковская:

Миронов: По Вашему письму я приказал послать туда человека и все исследовать… Вы не знаете, за кого хлопочете… Он писал у себя в дневнике: «Мне наплевать на Советскую власть»… Он кутит в ресторанах… Он хотел бежать в Америку… Он хуже Ионесяна[669]: тот только разбивал головы топором, а этот вкладывает в головы антисоветчину… Вы говорите, что он талантливый поэт и переводчик. Но он не знает языков; стихи за него пишут другие (!!!)… В Ленинграде общественность о нем самого нелестного мнения, Александр Андреевич [Прокофьев. – Е. Ч.] дал о нем отрицательный отзыв.

Вот что мы наделали своими хлопотами: раньше Бродского обвиняли только в тунеядстве, а теперь они уже вооружились булыжниками – даже свои стихи сочиняет не он! (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 227–228).

13 марта. На втором заседании суда Иосиф Бродский приговорен к максимально возможному по Указу о «тунеядстве» наказанию – пяти годам принудительного труда в отдаленной местности. Местом отбывания наказания стала деревня Норенская Коношского района Архангельской области.

В Ленинградском Большом драматическом театре премьера спектакля «Поднятая целина» (инсценировка П. Демина по роману М. Шолохова). Постановка Георгия Товстоногова. В главных ролях Кирилл Лавров, Татьяна Доронина, Павел Луспекаев, Евгений Лебедев.

13–22 марта. Иосиф Бродский находится в следственном изоляторе № 1 (тюрьма «Кресты», Арсенальная набережная, 5).

14 марта. В газете «Вечерний Ленинград» опубликована заметка «Суд над тунеядцем Бродским», сообщающая, что «неприглядное лицо этого тунеядца особенно ярко вскрывается на процессе» и что «постановление суда было с большим одобрением встречено присутствовавшими в зале».

15 марта. В ленинградской газете «Смена» редакционная статья «Тунеядцу воздается должное», где сказано: «О самом Иосифе Бродском говорить уже противно. <…> проповедник пошлости и безыдейности <…> болезненное самолюбие недоучки <…>».

18 марта. В Центральном Доме литераторов встреча писателей с учеными на тему «Наука, литература и искусство – против религии».

20 марта. Умерла народная артистка СССР Александра Александровна Яблочкина (род. в 1866).

Илья Авраменко, говоря на заседании секретариата Ленинградской писательской организации о недавнем деле И. Бродского, в частности, замечает:

А не думали товарищи свидетели, защищавшие его, что <…> эти переводы – может быть, это шпионские шифры? Не думали ли вы об этом, товарищи? Иногда прибегают к шифровке в переводах!» (Э. Шнейдерман. Круги на воде // Звезда. 1998. № 5. С. 189).

21 марта. В «Известиях» письмо Д. Благого, Н. Гудзия, А. Коптяевой, М. Прилежаевой, Б. Брайниной, где высоко оценивается творчество Ильи Глазунова и предлагается устроить его выставку «для обозрения и оценки работ молодого художника широкой публикой».

Поддерживая это предложение, редакция в своем комментарии вместе с тем высказывается против того, чтобы «создавать ажиотаж, шумиху вокруг отдельных имен, в результате чего общественность подменяется меценатами, претендующими на защиту „обиженных“ и „обойденных“ художников».

22 марта. Иосиф Бродский этапирован на Север в тюремном вагоне вместе с уголовниками.

Это был, если хотите, некоторый ад на колесах, – рассказывает Бродский Соломону Волкову. – Федор Михайлович Достоевский или Данте. На оправку вас не выпускают, люди наверху мочатся, все это течет вниз. Дышать нечем. А публика – главным образом блатари. <…> И вот в таком вагоне сидит напротив меня русский старик – ну, как их какой-нибудь Крамской рисовал, да? Точно такой же – эти мозолистые руки, борода. <…> Он в колхозе со скотного двора какой-то несчастный мешок зерна увел, ему дали шесть лет. А он уже пожилой человек. И совершенно понятно, что он на пересылке или в тюрьме умрет. И никогда до освобождения не дотянет. И ни один интеллигентный человек – ни в России, ни на Западе – на его защиту не поднимется. Никогда! Просто потому, что никто и никогда о нем не узнает (С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 82)[670].

Запись в рабочей тетради Александра Твардовского:

Дело Бродского (записка на вечере «НМ» в Выборгском доме культуры, пук стихов, теперь еще письма Македонова и каких-то двух геологов и «отчет» Вигдоровой – все это «в свете» настоятельных советов Вл. Сем-ча <Лебедева> «не вникать в грязное дело»). Налицо очевиднейший факт беззакония: 5 лет за то, что работал с перерывами, мало зарабатывал, хотя никаких нетрудовых источников существования – отец и мать пенсионеры. Парнишка, вообще говоря, противноватый, но безусловно одаренный, м. б. больше, чем Евтушенко с Вознесенским, вместе взятые. Почему это меня как-то по-особому задевает (ну, конечно, права личности и пр.)? М. б., потому, что в молодости я длительный срок был таким «тунеядцем», т. е. нигде не работал, мало, очень мало и случайно зарабатывал, и мучился тем, что «я не член союза» (профсоюза). <…> Но я тянул и тянул эту стыдную и мучительную жизнь, как-то угадывая, что служба, работа в штате (ее, кстати, невозможно было получить) может подрубить все мои мечтания, и, в конце концов, выходит, что я был прав, идя на этот риск (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 241).

26 марта. При обсуждении закончившегося судебного процесса над Иосифом Бродским на заседании секретариата Ленинградского отделения СП РСФСР выступает Даниил Гранин, который, в частности, сказал:

Политическое лицо Бродского было нам известно. Я знаю, что он представлял собою два года тому назад. Сейчас тоже не убежден в том, что он стал думать по-другому. Я бы лично сказал, что его с более чистой совестью надо было судить по политической статье, чем за тунеядство. Но это дело не моей компетенции. У нас таких, как Бродский, вокруг Союза, к сожалению, много и можно говорить, почему этот, а не тот? (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 624).

Из дневника Владимира Лакшина:

Приезжал в редакцию Твардовский – нервен и не в духе. Его осаждают ходатаи за Бродского, молодого ленинградца, обвиненного в тунеядстве. Требуют, чтобы он вмешался и помог. Дело постыдное, но Бродский ему не знаком, как поэт не близок – и он колеблется… (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 214).

Сотрудник посольства США в Москве Пол Секлоча (Paul Sjeklocha), закончивший в свое время Калифорнийский университет в Беркли, отправляет дипломатической почтой первую самиздатскую подборку в городок Уэйбридж (Weybridge) в графстве Суррей, где его университетский профессор Глеб Струве проводил часть своего академического отпуска. В посылку вложена ходившая в машинописи подборка стихотворений Анны Ахматовой, включая цикл «Реквием», а также полный комплект – все три номера – машинописного журнала «Синтаксис».

Выпущенный в апреле 1960 года третий номер «Синтаксиса» был составлен из стихов ленинградских поэтов, в том числе Иосифа Бродского. Здесь были напечатаны его стихотворения «Еврейское кладбище около Ленинграда…», «Мимо ристалищ, капищ…», «Стихи о принятии мира», «Земля» и «Дойти не томом, не домом…». В сопроводительном письме Секлоча никак Бродского среди других авторов не выделил, обратив внимание Струве только на Генриха Сапгира (Sabgir – в его написании), но подчеркнул, что комплект журнала был передан ему непосредственно редактором «Синтаксиса» (Александром Гинзбургом) (см. И. Толстой, А. Устинов // Звезда. 2018. № 5. С. 6).

27 марта. В Ленинградское отделение СП РСФСР поступает частное определение Дзержинского районного народного суда по делу № 5–10, где сказано, что

все члены Союза писателей[671], выступившие в защиту тунеядца Бродского, пытались представить в суде пошлость и безыдейность его стихов как талантливое творчество, а самого Бродского как непризнанного гения. Такое поведение <…> свидетельствует об отсутствии у них идейной зоркости и партийной принципиальности.

Суд предписал Союзу писателей обсудить поведение свидетелей и о принятых мерах сообщить до 13 апреля 1964 года.

На заседании секретариата правления, состоявшемся 26 марта, то есть еще до поступления частного определения, было единогласно принято решение «осудить поведение членов СП: Адмони, Грудининой и Эткинда, выразившееся в необдуманной защите тунеядца Бродского» (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 628).

После ареста поэта в феврале 1964 года и суда над ним, – свидетельствует Игорь Ефимов, – молодые литераторы Ленинграда пытались что-то предпринять, чтобы помочь товарищу[672]. Несколько дней у меня дома толпился народ: обсуждали текст письма, спорили о том, к кому обратиться, собирали подписи. Наконец решили отвезти письмо с пятьюдесятью подписями члену секретариата ленинградского отделения Союза писателей Даниилу Гранину. Он умел прятаться в опасные моменты. <…> Но мы отыскали его в Доме творчества в Комарове, дождались, когда он выйдет с лыжной прогулки, пришли к нему в номер.

– Ох, не хочется мне брать в руки это письмо, – сказал он, глядя на нас и криво усмехаясь.

Однако мы настояли. Все же он значился ответственным за работу с молодыми писателями – к кому же еще нам было обращаться? Но никакого хода этому письму не было дано (И. Ефимов. С. 182).

Между тем, – как рассказывает Ефим Эткинд, —

дня через два собралась комиссия по работе с молодыми. Выступил Воеводин, ее секретарь, выступил и я с рассказом о суде и о подложной справке. Гранин в качестве председателя завершил дискуссию, потребовав немедленного исключения Воеводина из комиссии, – он обманул общественное доверие, злоупотребил своим положением, ввел в заблуждение суд. Е. Воеводин был единодушно из комиссии изгнан. В тот день ленинградский Союз писателей раскололся на две половины: во главе одной, ретроградной, оказался Александр Прокофьев, во главе другой – Даниил Гранин (Е. Эткинд. Записки незаговорщика. С. 138).

30–31 марта. В Эрмитаже в связи с его 250-летием открыта «Выставка художников – рабочих хозяйственной части Эрмитажа»: Михаила Шемякина, Владимира Овчинникова, Олега Лягачева, Валерия Кравченко, Владимира Уфлянда. Как вспоминает Владимир Уфлянд, к обеду 31 марта (вторник) к Эрмитажу

прибыл кортеж черных машин. В первой приехала бабец, заведовавшая в горкоме партии культурой, по фамилии не то Жданова, не то Круглова[673]. Остальные машины были набиты одинаковыми серыми костюмами. Жданова-Круглова оглядела висящие работы и сказала:

– Абстракционизьм! (Огонек, 23.08.1998).

В тот же день партбюро Эрмитажа приняло постановление:

Выставку графических и живописных работ молодежи Хозяйственной части Эрмитажа закрыть как недопустимую в стенах советского музея не только с точки зрения ее низкого художественного уровня, но по своей безыдейности и вредной пропаганде антиреалистических традиций.

Менее чем через неделю, 4 апреля, бюро Ленинградского горкома КПСС объявило директору Эрмитажа М. И. Артамонову выговор с занесением в учетную карточку и освободило его от занимаемой должности (8 сентября это предложение горкома было подтверждено постановлением бюро Ленинградского обкома КПСС). От работы был освобожден также заместитель директора Эрмитажа В. Ф. Левинсон-Лессинг, остальные руководители музея отделались партийными выговорами (Город 812, 19 февраля 2018 года).

Власти, – рассказывает Наталья Горбаневская в письме Владимиру Ашкенази от 9 мая 1964 года, – разговаривали с ними изумительно, в обкоме на них кричали, называли на «ты», а когда Левинсон-Лессинг заявил, что, если таково обращение, он уйдет от своей работы, ему закричали: «Да ты уйдешь? Да мы тебя сами уволим!» А еще более выдающийся разговор был в райкоме комсомола (все тот же гнуснопрославленный Дзержинский район).

– Пора кончать с этими тунеядцами!

– Но какие же они тунеядцы? Это же наши грузчики.

– Они работают, чтобы скрыть свое тунеядство (О. Розенблюм // Знамя. 2018. № 8. С. 146–147).

«Выставка такелажников» имела и другое следствие – она положила начало творческой группе «Петербург», окончательно сложившейся к 1967 году. Костяк ее составляли художники эрмитажной выставки. В том же 1967‐м Михаил Шемякин вместе со своим другом, философом Владимиром Ивановым, работал над развитием философского направления под названием «метафизический синтетизм», ставшего главной идеологической составляющей «Петербурга».

Март. В Ленинграде гастроли британского Королевского (Шекспировского) мемориального театра. Среди спектаклей – «Король Лир» в постановке Питера Брука с Полом Скофилдом в заглавной роли.

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) пьеса Виктора Розова «В день свадьбы», воспоминания генерала А. Б. Горбатова «Годы и войны» (продолжение и окончание – №№ 4–5)[674].

В «Звезде» (№ 3) два стихотворения Анны Ахматовой.

В «Молодой гвардии» (№ 3) стихи Беллы Ахмадулиной.

В «Иностранной литературе» (№ 3) роман Генриха Белля «Глазами клоуна».

…Очень значительная вещь во всех отношениях, – 13 мая делится своими впечатлениями Юлиан Оксман с Лидией Чуковской (Л. Чуковская, Ю. Оксман // Знамя. 2009. № 6. С. 168).

Апрель

1 апреля. В «Известиях» посвященная памяти Федора Раскольникова статья В. Тихомирова «Красный адмирал», где, – по словам А. Твардовского, – «отмечается его разоблачительная деятельность против культа в условиях невозвращенства (во Франции)».

Это, – продолжает Твардовский, – беспрецедентное дело в нашей печати. Человек по вызову его в Москву из‐за границы, сообразив, что к чему, едет во Францию и там в буржуазной печати (не в коммунистической же!) выступает против Сталина и его режима. Это решительно новое во многих смыслах (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 253).

7–8 апреля. Из дневника Владимира Лакшина:

В Комитете по премиям открытое голосование по секциям – определяют список для тайного голосования. Твардовский не упускает возможности высказаться за Солженицына. «Трудно ввязаться в драку, – говорит он, – а раз ввязался, дальше уже легко». По секции литературы Солженицын при первом голосовании не проходил. За него по преимуществу писатели из республик – Айтматов, Гамзатов, Наир Зарьян и другие. Но секция театра и кино неожиданно проголосовала за Солженицына в полном составе. А. В. Караганов «упропагандировал» даже Фурцеву.

На пленарном заседании Твардовский встал и сказал: «Я прошу оставить Солженицына в списке для тайного голосования, потому что это тот случай, когда каждый должен проголосовать „за“ или „против“ наедине со своей совестью».

Трифоныч рассказал, что в пятницу, после заседания, пошел в гости к Расулу в гостиницу «Москва» и насмерть разбранился с А. Прокофьевым из‐за дела Бродского. «Где же это слыхано, – сказал он Прокофьеву, – чтобы один поэт помогал посадить другого поэта»[675].

Добро всегда связано по рукам, а у зла свободные руки (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 221).

11 апреля. В «Правде» непосредственно перед решающим голосованием в Комитете по Ленинским премиям статья «Высокая требовательность», где сказано:

В нашей редакционной почте много писем посвящено повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». <…> Отмечая бесспорные достоинства повести, отдавая им должное, авторы писем указывают на ее существенные недостатки, проявляя высокую требовательность, живейшую заинтересованность в повышении идейно-художественного уровня нашей литературы. Все они приходят к одному выводу: повесть А. Солженицына заслуживает положительной оценки, но ее нельзя отнести к таким выдающимся произведениям, которые достойны Ленинской премии.

Как вспоминает А. Солженицын,

над статьёй «Правды» в своём новом кабинете <…> утром, перед последним голосованием, Твардовский сидел совсем убитый, как над телеграммой о смерти отца. «Das ist alles», – встретил он меня почему-то по-немецки, и это кольнуло меня сходством с чеховским «Ich sterbe»: ни одного иностранного слова не слыхивал я от А. Т. ни до этого, ни после (А. Солженицын. С. 98).

По рассказу А. Твардовского, 15 апреля занесенному в дневник В. Лакшиным, эта статья

появилась в отсутствии редактора «Правды» П. А. Сатюкова (пока он путешествовал в свите Хрущева по Венгрии). И когда он вернулся, В. С. Лебедев, едучи в машине с аэродрома, говорил ему о событиях вокруг Солженицына: «Если бы вы были здесь, этого, должно быть, не случилось бы…». Но вообще-то многое в этой истории неясно. Идет какая-то темная закулисная работа. «Наплывает и застывает, наплывает и застывает», – как выразился А. И. (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 224).

Что же касается самого заседания Комитета по Ленинским премиям, на котором повесть А. Солженицына была забаллотирована 50 голосами против 20, то на нем особо отличился первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов, сказавший, что Солженицын был репрессирован не за политику, а по уголовному преступлению[676]. Твардовский крикнул из зала «Это ложь!» и, в тот же день связавшись с Солженицыным, по его совету официально запросил документ о реабилитации в Военной коллегии Верховного суда СССР. На следующий день, – как 11 апреля записано в дневнике Владимира Лакшина, —

едва открылось заседание, он объявил, что располагает документом, опровергающим сообщение Павлова. Павлов имел неосторожность настаивать: «А все-таки интересно, что там написано». Тогда Твардовский величавым жестом передал бумагу секретарю Комитета Игорю Васильеву и попросил огласить. Васильев прочел текст от начала до конца хорошо поставленным голосом. Весь красный, Павлов вынужден был сознаться, что «пригвожден» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 222).

К вечеру, – продолжает В. Лакшин, – в редакцию «Нового мира»

зашел Гамзатов. Рассказал, как Фурцева выговаривала ему: «Товарищ Гамзатов притворяется, что он маленький и не понимает, какие произведения партия призывает поддерживать» (Там же. С. 223).

Из дневника Анатолия Жигулина:

нынче в «Правде» большая, гнусная подборка отрицательных писем читателей об Иване Денисовиче. И это перед самым тайным голосованием! Нечестный и подлый удар! <…>

Черт с ними! Пусть не дают Ленинскую премию! Все равно Солженицын великий писатель! Получит Нобелевскую. Кстати сказать, говорят, что его уже выдвинули на Нобелевскую премию. Может быть, именно с этим связана подборка в «Правде» (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 106–107).

В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Георгия Данелия «Я шагаю по Москве» по сценарию Геннадия Шпаликова.

Мы со своим сценарием, – вспоминает Данелия, – застряли в начале пути. Полгода мы с Геной уточняли мысль, прочерчивали сюжет, разрабатывали характеры, а на худсовете объединения сценарий все не принимали и не принимали. Мне это надоело, и я, нарушив субординацию, отнес сценарий Баскакову:[677]

– Прочитайте и скажите, стоит дальше работать или бросить.

Баскаков читать не стал. Спросил:

– Без фиги в кармане?

– Без.

– Слово?

– Слово.

И Баскаков велел фильм запустить (Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. С. 437).

12 апреля. Из дневника Владимира Лакшина:

забегал на днях Солженицын. Говорит о премии: «Присудят – хорошо. Не присудят – тоже хорошо, но в другом смысле. Я и так, и так в выигрыше» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 223).

Из письма, которое Пол Секлоча направил из Москвы дипломатической почтой Глебу Струве:

Прилагаю некоторые стихи Иосифа Бродского, молодого ленинградского поэта, недавно посаженного в тюрьму и осужденного на пять лет тяжелых работ в Сибири под Архангельском. Обвинение – «тунеядство»; он не смог показать источники дохода. В последние два года он стал в Ленинграде довольно известен своими поэтическими чтениями в «молодежных кафе». Стихи он писал дома, а на жизнь зарабатывал переводами, впрочем, как видно, для сующих нос соседей это оказалось недостаточным источником дохода. Тогда ему устроили издевательский суд («Kangaroo court») и приговорили к одиночному заключению – я не смог выяснить, на какой срок, – в какой-то тюремной больнице. Через две недели у него началось помешательство, и его перевезли на два месяца в психиатрическое заведение под Ленинградом. В дело вмешались три знаменитости, а именно Ахматова, Шостакович и Игорь Ершов, известный иллюстратор детских книг. Я знаком с Ершовым лично и был у него в гостях, когда приезжал в Ленинград в январе. Вскоре после этого вмешательства Бродского освободили, и он вернулся в город для «справедливого» товарищеского суда на Кировском заводе (колыбели революции). Оказавшись дома, Бродский, по одной из версий, решил в суд не являться, сославшись на то, что он был «очень занят зарабатыванием средств к существованию», то есть переводами. Тогда дело передали в Народный суд, который осудил Бродского и приговорил его к пяти годам каторжных работ в Сибири. К этому времени в дело уже вмешался Эренбург, написавший, как утверждают, письмо Хрущеву, в котором говорилось: «Дорогой Никита Сергеевич… Времена двадцатилетней давности, когда мы отправляли одаренных людей, вроде Бродского, в Сибирь на лесоповал, канули в прошлое…» Что из всего этого правда, я не знаю. Но факт, что Бродский теперь в Сибири (Звезда. 2018. № 5).

Запись в дневнике Владимира Лакшина от 18 апреля:

Был Евтушенко со стихами, хвалился, что написал поэму в пять тысяч строк[678]. Рассказывал, что его пригласили выступить в городке космонавтов под Москвой. Торжественно привезли, доставили чуть не на сцену и внезапно отменили выступление. Некто Миронов, заведующий отделом ЦК, сказал: «Чтобы духу его там не было!» Обратно машины не дали, и Евтушенко по лужам отправился к станции, сел на электричку и вернулся в Москву. Это все отголоски «исторических встреч» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 225).

Другая версия этого сюжета представлена в дневниковой записи Лидии Чуковской от 22 апреля:

космонавты пригласили к себе в поселок, в клуб, знаменитого Евгения Евтушенко. Выступать. Читать стихи. Евтушенко приехал. Гагарин, Николаев, Терешкова – словом, герои космоса – встретили его радушно. Он готов был уже взойти на трибуну. Но тут подошел к нему некий молодой человек и передал совет т. Миронова: не выступать. Герои космоса его не удерживали. В самом деле, что такое для Юрия Гагарина невесомость по сравнению с неудовольствием товарища Миронова? (А полуправоверный Евтушенко опять, кажется, в полуопале.) (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 209).

Вот и третья версия – в воспоминаниях самого Евтушенко: Гагарин, год назад прочитавший на Совещании молодых писателей речь с обличениями поэта, в этот раз

хотел мне помочь – ведь концерт транслировался на всю страну.

Я очень волновался и взад-вперед ходил за кулисами, повторяя строчки главы «Азбука революции», которую собирался читать. Это мое мелькание за кулисами было замечено генералом Мироновым, занимавшим крупный пост и в армии, и в ЦК.

– Кто пригласил Евтушенко? – спросил он у Гагарина.

Гагарин ответил:

– Я.

– По какому праву? – прорычал генерал.

– Как командир отряда космонавтов.

– Ты хозяин в космосе, а не на земле, – поставил его на место генерал.

Генерал пошел к ведущему, знаменитому диктору Юрию Левитану <…> и потребовал исключить меня из программы концерта. Левитан сдался и невнятно пролепетал мне, что мое выступление отменяется. Я, чувствуя себя глубочайше оскорбленным, опрометью выбежал из клуба Звездного городка, сел за руль и повел свой потрепанный «москвич» сквозь проливной дождь, почти ничего не видя из‐за дождя и собственных слез. Чудо, что не разбился. Гагарин кинулся за мной вдогонку, но не успел. «Найдите его, где угодно найдите…» – сказал он двум молодым космонавтам. Они нашли меня в «предбаннике» ЦДЛ, где я пил водку стаканами, судорожно сжимая непрочитанные машинописные листочки… (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 323–324).

«Весьма болезненную реакцию Евтушенко на факты, дающие ему основание полагать, что его ограничивают в публичных выступлениях», еще 6 июля 1964 года отметил и председатель КГБ В. Е. Семичастный.

Так, – говорится в докладной записке, направленной в ЦК КПСС, – с возмущением он рассказал скульптору Э. Неизвестному случай, когда работники радио пригласили его выступить на вечере у космонавтов, он прибыл для этого из дома отдыха на озере Сенеж, но в выступлении ему было отказано. «…У меня все закружилось в глазах. Я выбежал, схватил опрометью пальто, шапку, в дверь бросился оттуда… Я оттуда ехал, было на спидометре 120 километров. Как я не разбился, было просто чудо. У меня все душило в горле», – заключил свой рассказ Евтушенко (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 751).

И, наконец, версия Иосифа Кобзона, по инициативе которого и была, собственно, организована эта встреча:

Они <космонавты Гагарин и Титов> жили тогда в Чкаловской. Звездного городка еще не было. <…> Когда Евтушенко приехал в Чкаловский Дом офицеров, он стал нервно ходить за кулисами, как-то дергался, словно опасался какого-то нежелательного развития событий. И действительно, появился подполковник. По-моему, он был тогда начальником Дома офицеров. Подходит ко мне и говорит: «Иосиф, ты должен сказать Евтушенко, что ему нельзя выступать». В ответ я сказал, что у меня язык не повернется говорить такое. «Если у вас, – говорю, – хватит совести, подойдите сами и скажите». Он подошел и говорит: «Вас просили не выступать».

И тут с Евтушенко случилось такое, что я толком и передать не могу. Он оцепенел. Он побледнел. Открыл рот: «Как?!» «Ну… так начальство распорядилось». Он бросился из этого ДК… У него был, как сейчас помню, голубой такой «москвичок». Сел в машину. Я выскочил. Говорю: «Женя! Милый, подожди…» «Да пошли вы все…» – и уехал.

<…> Оказывается, когда Евтушенко ходил и нервничал за кулисами, кто-то из приехавших ответработников ЦК КПСС увидел его и спрашивает: «А что… у вас Евтушенко будет выступать?» «Да!» – отвечают ему. Он: «Странно». И больше ничего не сказал. Не сказал: «Нельзя». Ничего не запрещал. Просто сказал: «Странно». А Гагарин, чтобы перестраховаться, решил, что лучше будет сказать, чтобы Евтушенко не выступал, и попросил это передать через подполковника. Дескать, нам не нужны неприятности. Короче, Гагарин нехорошо себя повел. И я ему сказал об этом. «Юра, – говорю, – так не поступают…» (И. Кобзон. Как перед Богом. Т. 1. С. 135, 139).

14 апреля. Кандидатура Александра Солженицына окончательно провалена на заседании Комитета по Ленинским премиям.

Из дневника Александра Твардовского:

Кто на К<омите>те был активно, открыто за или против кандидатуры Солженицына? (из литераторов).

За – Крупнейшие писатели нац<иональных> литератур: Айтматов, Гамзатов, Стельмах, Токомбаев, Н. Зарьян, М. Карим, Марцинкявичюс, Лупан – из них трое – лауреаты Лен<инской> премии (всего – 4[679]).

Против – Бездарности или выдохнувшиеся, опустившиеся нравственно, погубленные школой культа чиновники и вельможи от лит<ерату>ры: Грибачев, Прокофьев, Тихонов, Ив. Анисимов, Г. Марков (полтора лауреата – Прокофьев и Грибачев).

Н. Тихонов имел возможность увенчать свою пустопорожнюю старость поступком, который окрасил бы всю его литературную и гражданскую жизнь самым выгодным образом, но этот «седой беспартийный гусь» предпочел другое – поделом ему презрение, в лучшем случае – забвение.

Что говорить о роли чиновников от искусства – министре Романове, Т. Хренникове или постыдной роли бедняги Титова, выступившего «от космонавтов», как Павлов «от комсомола». О последнем не речь, но Титов сказал нечто совершенно ужасное (во втором выступлении) с милой улыбкой «звездного брата»: «Я не знаю, м. б., для старшего поколения память этих беззаконий так жива и больна, но я скажу, что для меня лично и моих сверстников она такого значения не имеет» (не букв<ально>, но точно) (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 257–258).

15 апреля. В Доме культуры Института атомной энергии имени Курчатова концерт «Музыка XX века», в программе которого сочинения Алемдара Караманова и Эдисона Денисова.

17 апреля. 70-летие Н. С. Хрущева.

Двумя днями раньше Александр Твардовский в ответ на вопрос, заданный ему Зоей Богуславской: «Правда ли, что Н. С. <Хрущев> собирается, справив 70-летие, уходить на покой?» – комментирует в дневнике:

Не дай бог, хуже ничего и придумать нельзя было бы на нынешнем этапе. Все выправят, все повернут за милую душу, само понятие культа личности снимут. Не дай бог. Впрочем, не верится, не бывает так. Тот тоже грозился уйти на покой, быть лишь советчиком (этому не оставят и этой роли – при жизни развенчают!), но ушел лишь помимо своего желания (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 259).

Его заслуги огромны, – записывает в дневник Александр Гладков. – Если бы не он, эта страшная раковая опухоль культа Сталина продолжала бы разъедать организм страны. Он смел, темпераментен, полон здравого смысла, талантлив. Дай ему бог здоровья! (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2, c. 134).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Олесь Гончар за роман «Тронка», Василий Песков за книгу «Шаги по росе», Александр Дейнека за комплекс мозаичных работ, Майя Плисецкая за исполнение ролей в балетах советского и классического репертуара, Мстислав Ростропович за концертно-исполнительскую деятельность, Николай Черкасов за исполнение роли в кинофильме «Все остается людям».

По сведениям Александра Солженицына, чья кандидатура была забаллотирована,

перед самым тайным голосованием ещё отдельно обязали партгруппу внутри комитета голосовать против моей кандидатуры. (И всё равно, рассказывал Твардовский: голосов никому не собралось. Созвали комитет вторично, приехал Ильичёв и велел при себе переголосовывать – голосовать за «Тронку» Гончара. Уже неоднократный лауреат и член комитета самого, Гончар тут же около урны сидел и безстыдно наблюдал за тайным голосованием.)

Уже тогда, в апреле 1964, в Москве поговаривали, что эта история с голосованием была «репетицией путча» против Никиты: удастся или не удастся аппарату отвести книгу, одобренную Самим? За 40 лет на это никогда не смелели. Но вот осмелели – и удалось. Это обнадёживало их, что и Сам-то не крепок (А. Солженицын. С. 97–98)[680].

В справке, составленной в Идеологическом отделе ЦК КПСС, указано:

В ходе работы комитета обнаружились весьма существенные недостатки. Они проявились особенно резко при обсуждении повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». В дискуссии на секционных и пленарных заседаниях с большой активностью навязывались односторонние суждения об этой повести, делались попытки противопоставить повесть всей советской литературе как действительное выражение главной линии ее развития в настоящий период. Такую точку зрения особенно активно проводил Твардовский.

В выступлениях А. Твардовского, Н. Зарьяна, М. Ульянова выразилось стремление придать дискуссии определенный политический характер. Необходимо заметить, что ход обсуждения стал известен за пределами Комитета, порождая различного рода кривотолки и инсинуации.

Споры вокруг повести А. Солженицына приняли ненужную остроту и затянулись, а обсуждение остальных кандидатур проходило поспешно, поверхностно, вследствие чего в список для тайного голосования было внесено неоправданно большое количество работ. При баллотировке голоса разделились, и Комитету пришлось провести переголосование трех кандидатур – В. Пескова, А. Гончара, А. Дейнеки» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 704–706).

В Большом театре премьера оперы Вано Мурадели «Октябрь» на либретто Владимира Луговского. Дирижер Е. Ф. Светланов, режиссер И. М. Туманов, художник В. Ф. Рындин. В партии Ленина – А. А. Эйзен.

23 апреля. На сцене Театра на Таганке «Добрый человек из Сезуана» Бертольда Брехта, первоначально поставленный Юрием Любимовым с выпускниками Театрального училища им. Щукина.

«Добрый человек из Сезуана», – вспоминает Василий Аксенов, – был для Москвы откровением. Условные декорации, смелые динамичные мизансцены, воздушная пластика Славиной, зонги, исполнявшиеся юношами Высоцким[681] и Золотухиным, Демидова, Хмельницкий, вся эта потрясающая труппа новой театральной молодежи… Сенсация – еще один новый театр в Москве! (В. Аксенов // Знамя. 2018. № 4).

24 апреля. В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Григория Козинцева «Гамлет». В заглавной роли Иннокентий Смоктуновский.

26 апреля. Из письма Глеба Струве Борису Филиппову:

Вы, может быть, уже слыхали о деле молодого поэта Бродского, который был обвинен в печати как «окололитературный трутень» и «тунеядец» и приговорен к пяти годам ссылки (работает сейчас где-то в Архангельской области возчиком навоза). На процессе обвинитель назвал писателей, за него заступившихся (в том числе Чуковского, Маршака, а также Шостаковича), «навозными жуками», «мокрицами» и т. п. Если не слыхали, то можете прочесть об этом в ближайшие дни в «Русской мысли», куда я послал любопытный материал об этом деле. Кроме того, у меня имеется подборка стихотворений Бродского (не Бог знает каких) и две его более длинные вещи, довольно любопытные. Бродский, между прочим, большой поклонник Мандельштама, и я подозреваю, что от него исходил тот экземпляр стихотворений (неопубликованных) Мандельштама, который я получил в 1962 г. в Англии. М<ожет> б<ыть>, эти две его более длинные вещи (одна – не очень большая поэма, другая – драматическая поэма, довольно оригинальная) можно было бы издать? (Звезда. 2018. № 5).

28 апреля. В концертном зале Музыкального института имени Гнесиных премьера сонаты № 1 для скрипки и фортепиано Альфреда Шнитке. Скрипка – М. Лубоцкий, фортепиано – А. Шнитке.

30 апреля. Из дневника Владимира Лакшина:

Хрущев <…> как бы устранился от литературных дел. Мы протестуем против культа личности, но культ безличности немногим лучше (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 228).

Госкино СССР выдает разрешительное удостоверение фильму Марлена Хуциева «Застава Ильича», который в 1965 году будет выпущен в прокат под названием «Мне двадцать лет». Первоначальная версия фильма под оригинальным названием «Застава Ильича» будет показана в Доме кино 29 января 1988 года.

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) повесть Юрия Бондарева «Двое» (окончание – № 5), «Последний день осени» Иона Друцэ. В «Юности» (№ 4) четыре стихотворения Анны Ахматовой. В «Искусстве кино» (№ 4) литературный сценарий Андрея Тарковского и Андрея Кончаловского «Начала и пути», который впоследствии ляжет в основу фильма «Андрей Рублев» (окончание – № 5).

Номера журнала с публикацией сценария, – вспоминают М. Косинова и В. Фомин, – невозможно было достать, они передавались из рук в руки почти так же, как рукописи самиздата. <…> И впечатление от этого первого знакомства со сценарием было совершенно потрясающее. И с этого момента внимание буквально всего тогдашнего киносообщества было приковано к дальнейшей судьбе поразительного проекта. Всех терзали два вопроса: Неужели это дадут снять? Неужели это так же замечательно, как написано в сценарии, сможет снять Тарковский? (М. Косинова, В. Фомин. С. 282)[682].

Май

2–6 мая. Александр Твардовский в рязанской квартире Александра Солженицына читает «облегченную» автором версию романа «В круге первом» (А. Солженицын. С. 94–98). Запись в дневнике Владимира Лакшина от 18 мая:

Впечатление А. Т.: это «колоссаль», настоящий роман, какого не ждал прочесть, замечательная книга. О недостатках не стал говорить – «сами увидите».

Твардовский уже сговорился с В. С. Лебедевым, который сказал, что почтет за честь… Да, поглядим, как оно пойдет по нынешней-то погоде… Солженицын просил дать рукопись мне и согласился еще, чтобы читал Дементьев. Просит не спешить с оглаской (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 231).

4 мая. В Институте истории СССР научная дискуссия о рукописи книги А. А. Зимина, где доказывается, что «Слово о полку Игореве» – не памятник литературы домонгольской Руси, а подделка, уже в XVIII веке сочиненная Иолем Быковским, чтобы прославить победы Екатерины Великой в Малороссии и в Крыму.

Эту гипотезу отвергли Н. К. Гудзий, Д. С. Лихачев и другие ученые. И, хотя Лихачев призвал опубликовать доклад Зимина, «чтобы все вопиющие недостатки его работы были выставлены на публичное обозрение», эта история нанесла ущерб его репутации в кругу московских и ленинградских интеллектуалов. Как указывает В. Зубок,

в их глазах Зимин оказался жертвой строя, и, когда его не избрали в Академию, это мнение только упрочилось. Защитники Зимина считали, что Лихачеву должно быть стыдно за то, что включился в травлю оппонента, в то время как последний не мог на это ответить публично. <…> «Дело Зимина» разделило историков во всем мире – многие симпатизировали автору ревизионистской книги, запрещенной советскими властями (В. Зубок. Дмитрий Лихачев. С. 298).

Просьба Лихачева об издании книги Зимина «Слово о полку Игореве» была выполнена уже после смерти обоих ученых (СПб.: Дмитрий Буланин, 2006).

5 мая. В парижской газете «Русская мысль» в материале «Дело «окололитературного трутня» напечатаны два стихотворения Иосифа Бродского («Рыбы зимой» и «Памятник Пушкину»), а также «Справка о деле Иосифа Бродского», доставленная в редакцию «с просьбой о незамедлительном напечатании». Черновик этой «справки» – 10 листов небольшого формата, исписанных почерком Фриды Вигдоровой (последние шесть строк добавлены рукой Лидии Чуковской), – сохранился в стэнфордском архиве Струве (8 мая Струве писал Филиппову, что этот материал поступил в газету через него). Естественно, ни имени Струве, ни тем более имени Вигдоровой в газете не указано, но в предисловии редактора говорится, что «справка» эта составлена группой московских и ленинградских литераторов, в которую входили многие из упоминаемых в тексте писателей, и препровождена в ЦК КПСС и Союз писателей СССР».

8 мая. Вечер, посвященный древнерусской культуре, в Большой аудитории Московского химико-технологического института им. Д. И. Менделеева. Среди участников – архитектор-реставратор П. Д. Барановский, художники И. С. Глазунов, И. М. Погодин, А. А. Коробов, А. М. Лаптев, писатель В. А. Солоухин, публицист В. П. Тыдман и другие. Принято решение о создании патриотического молодежного клуба любителей отечественной истории и культуры «Родина», который под эгидой областного управления культуры просуществует до 1 ноября 1972 года.

14 мая. Следственным отделом УКГБ по Москве и Московской области возбуждено уголовное дело против Александра Гинзбурга по факту распространения литературы антисоветского содержания. Основанием к этому послужило изъятие у литсотрудника журнала «Комсомольская жизнь» Логиновой Н. К. книги «Новый класс» М. Джиласа на русском языке. В тот же день в квартире у Гинзбурга был произведен обыск, во время которого обнаружили и изъяли еще 14 книг, изданных за рубежом на русском и английском языках.

При контроле произведений печати и рукописей, вывозимых за границу, Государственным комитетом Совета Министров СССР по печати задержана почтовая бандероль с рукописью стихов поэта Н. Глазкова, которая направлялась членом Союза советских писателей СССР поэтом М. Лукониным в Чехословакию. <…>

Ознакомление с их содержанием, – как сообщил в ЦК КПСС председатель Госкомпечати П. Романов, – показало, что многие стихотворения являются ущербными, имеют неверное политическое звучание, написаны на низком идейно-художественном уровне, пронизаны духом безудержного самовосхваления и прославления собственной гениальности <…>

Почти всем стихотворениям Н. Глазкова, включенным в сборник, присуще неверие в дружбу и товарищество, ироническое отношение к жизни, к нашей действительности.

Как следует из докладной записки Д. Поликарпова и А. Михайлова, с Михаилом Лукониным в Идеологическом отделе ЦК КПСС была проведена соответствующая беседа (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 707–709, 742).

16 мая. Заседание Идеологической комиссии ЦК КПСС.

Пересказывая со слов А. Твардовского состоявшийся разговор, В. Лакшин записывает в дневник:

Л. Ф. Ильичев сказал в своем выступлении, что в литературе заметны две тенденции, две крайности, связанные с позицией журналов «Новый мир» и «Октябрь». Одну из них называют иногда прогрессивной, другую – консервативной (в этом месте был голос из зала – «реакционной»). С резким осуждением говорил Ильичев о моей статье, но для равновесия тут же ругнул и статью А. Дремова в «Октябре». <…>

Твардовскому

оказали все знаки внешнего уважения – посадили в президиум рядом с Ильичевым. Заигрывая, Ильичев говорил ему на ухо, что «Новый мир» ему придется слегка тронуть в докладе. Твардовский отвечал, что ничего не имеет против добросовестной, принципиальной критики. Не надо только, скажем, подделывать читательские письма о его поэме, как это сделал недавно В. Смирнов в «Дружбе народов». «Да, это мерзость, – лицемерно согласился Ильичев. – Но не могу же я сейчас, на идеологической комиссии, об этом говорить». Каков политес, какие тонкие натуры, когда не хотят обижать своих (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 230–231).

Александра Гинзбурга не только неожиданно выпускают из тюрьмы, но меняется и его статус: из обвиняемого он переведен в категорию свидетеля (при этом, правда, ему дают понять, что в любой момент он может стать подсудимым) (Волга. 2017. № 7–8).

20 мая. Председатель КГБ В. Е. Семичастный направляет в ЦК КПСС «Информацию об обсуждении творческой интеллигенцией судебного процесса над И. Бродским», где, в частности, сказано:

Осуждение Бродского вызвало различные кривотолки в среде творческой интеллигенции[683].

В значительной мере этому способствовала член Союза советских писателей Вигдорова Ф. А., по собственной инициативе присутствовавшая на суде и составившая необъективную стенографическую запись хода процесса…

Члены Союза писателей Л. Чуковская, Р. Орлова, Л. Копелев оценивают процесс над Бродским как «рецидив печально известных методов произвола». Поэтесса Н. Грудинина считает, что во время суда над Бродским было допущено «беззаконие».

Поэт Е. Евтушенко, прочитав материалы Вигдоровой, заявил, что процесс над Бродским пахнет фашизмом, нарушается законность <…>

Следует отметить, что наиболее активно муссируются слухи вокруг дела в кругах творческих интеллигентов еврейской национальности» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 710–713).

22 мая. В газете «Посев», издававшейся во Франкфурте-на-Майне под эгидой Народно-трудового союза, появляется материал Николая Алимова «Травля поэта И. Бродского», сопровождаемый подборкой из трех стихотворений: «Рождественский романс», «Конь вороной» («В тот вечер возле нашего огня…») и «Этюд» («Я обнял эти плечи и взглянул…»); через несколько дней эти же стихи были перепечатаны в нью-йоркском «Новом русском слове» (от 28 мая 1964 г.). А в октябре пять стихотворений вышли в журнале «Грани» (№ 56). Во всех изданиях эти тексты Бродского опубликованы с одинаковыми ошибками и опечатками, что указывает на один и тот же канал, по которому они попали на Запад.

25 мая. А. Сурков отправляет в ЦК КПСС письмо о том, что Анне Ахматовой «за совокупность ее поэтических произведений присуждена итальянская литературная премия Таормино. <…> Это первый случай присуждения иностранной премии советскому писателю».

Подчеркнув, что, с одной стороны, этой премии ранее удостаивались прогрессивные зарубежные поэты, а с другой стороны, Ахматова ведет себя как «достойный советский гражданин», Сурков говорит:

было бы полезно не препятствовать принятию Ахматовой этой премии, разрешить ей, когда позволит здоровье, съездить в Италию для получения этой премии сроком на 2 недели (в сентябре-октябре текущего года) и опубликовать в «Литературной газете» и «Литературной России» информацию о присуждении премии. <…> Прошу указаний по этому вопросу (цит. по: В. Черных. Летопись жизни и творчества А. А. Ахматовой).

Из дневника Раисы Орловой:

А. А. едет в Италию получать поэтическую премию Этна Таормина.

– Еду представлять коммунистическую Россию.

– Анна Андреевна, вы едете представлять великую державу Поэзию.

– Ну, я-то знаю, куда меня и зачем посылают (Знамя. 2018. № 9. С. 156).

27 мая. В Политбюро ЦК КПСС передается письмо за подписями Д. Поликарпова и В. Снастина, где говорится, что

в сложившей обстановке Идеологический отдел считает возможным согласиться с предложением т. Суркова о поездке А. А. Ахматовой в Италию на десять дней для получения премии и опубликовать в «Литературной газете» короткую информацию о присуждении А. Ахматовой премии. Просим рассмотреть.

С документом по правилам иерархии сначала предложил согласиться Л. Ильичев, а 11 июня тт. Брежнев, Демичев, Пономарев, Суслов скрепили разрешение своими подписями (цит. по: В. Черных. Летопись жизни и творчества А. А. Ахматовой).

Александр Гинзбург обращается в Идеологическую комиссию ЦК КПСС с письмом, где сказано:

Разрешите мне закончить образование в университете, чтобы я мог работать по специальности – допустим, младшим редактором в каком-нибудь техническом издательстве. Мне намекают, что доучиваться на факультете журналистики я не вправе, т. к. это идеологическая специальность, но дайте хоть филологический факультет закончить, благо программа сходная. Образование – мое конституционное право, я буду настаивать на его осуществлении. <…>

Позвольте мне учиться и жить нормально – вот моя единственная просьба. И тогда тень, наброшенная на меня следователями и фельетонистами, отпадет сама собой. Я работаю токарем, премирован как токарь и как рационализатор, мне симпатична моя работа, мой станок, я искренне хорошо отношусь к заводу, к товарищам. Я постоянно оформляю стенгазету – эта форма связи умственного труда с производственным доставляет мне и чисто личное удовлетворение. Мне хотелось бы жить в духе нового, честного и свободного времени. Не надо изготовлять из меня «опасного деятеля», это никому не нужно. Надеюсь, что моя просьба будет рассмотрена. Жду ответа (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 160–164).

Начальник Главного управления Госкомпечати СССР А. П. Охотников докладывает в ЦК КПСС, что Главлит и местные органы, осуществляя цензорский контроль, запретили к выпуску книги Василия Белова «Колоколена», Вячеслава Пальмана «Схватка», Олега Михайлова «Споры нашей молодежи», отправили на сокращения и переработку повесть Сергея Крутилина «Липяги», сборники статей Феликса Светова «Поиски и свершения», Сергея Петрова «Тайны творчества», книги Сергея Бондарина «Гроздь винограда», Виктора Шкловского «Лев Толстой» и многие другие. Из журнальных номеров, подготовленных к печати, сняты пьеса Константина Финна «Стена» («Театральная жизнь»), стихотворение Риммы Казаковой («Наш современник»), «Театральный роман» Михаила Булгакова, «Рассказы о том, что прошло» Евгения Габриловича и т. д. и т. п. и др. («Новый мир») (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 725–741).

29 мая. В СССР начинаются гастроли американского балета на льду «Холидей он айс».

30 мая. В Музее Маяковского на Таганке вечер Анны Ахматовой – первый после Постановления ЦК ВКП(б) 1946 года. Выступили Виктор Жирмунский, Арсений Тарковский, Лев Озеров, Владимир Корнилов. Сама Ахматова в вечере участия не принимала.

Май. В КГБ на Андрея Синявского и Юлия Даниэля заведено дело оперативной разработки «Эпигоны».

В Москве с концертами 62-летняя Марлен Дитрих. Выступает в Театре эстрады и Центральном Доме литераторов, где становится на колени перед Константином Паустовским и целует ему руку.

И вот как вспоминает об этом сама М. Дитрих:

Однажды я прочитала рассказ «Телеграмма» Паустовского. (Это была книга, где рядом с русским текстом шел его английский перевод.) Он произвел на меня такое впечатление, что ни рассказ, ни имя писателя, о котором никогда не слышала, я уже не могла забыть. Мне не удавалось разыскать другие книги этого удивительного писателя. Когда я приехала на гастроли в Россию, то в московском аэропорту спросила о Паустовском. Тут собрались сотни журналистов, они не задавали глупых вопросов, которыми мне обычно досаждали в других странах. Их вопросы были очень интересными. Наша беседа продолжалась больше часа. Когда мы подъезжали к моему отелю, я уже все знала о Паустовском. Он в то время был болен, лежал в больнице. Позже я прочитала оба тома «Повести о жизни» и была опьянена его прозой. Мы выступали для писателей, художников, артистов, часто бывало даже по четыре представления в день. И вот в один из таких дней, готовясь к выступлению, Берт Бакарак и я находились за кулисами. К нам пришла моя очаровательная переводчица Нора и сказала, что Паустовский в зале. Но этого не могло быть, мне ведь известно, что он в больнице с сердечным приступом, так мне сказали в аэропорту в тот день, когда я прилетела. Я возразила: «Это невозможно!» Нора уверяла: «Да, он здесь вместе со своей женой». Представление прошло хорошо. Но никогда нельзя этого предвидеть, – когда особенно стараешься, чаще всего не достигаешь желаемого. По окончании шоу меня попросили остаться на сцене. И вдруг по ступенькам поднялся Паустовский. Я была так потрясена его присутствием, что, будучи не в состоянии вымолвить по-русски ни слова, не нашла иного способа высказать ему свое восхищение, кроме как опуститься перед ним на колени. Волнуясь о его здоровье, я хотела, чтобы он тотчас же вернулся в больницу. Но его жена успокоила меня: «Так будет лучше для него». Больших усилий стоило ему прийти, чтобы увидеть меня. Он вскоре умер. У меня остались его книги и воспоминания о нем. Он писал романтично, но просто, без прикрас. Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он – лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно (М. Дитрих. С. 227–228).

В память об этой встрече Марлен Дитрих подарила Константину Георгиевичу несколько фотографий. Одна из них запечатлела Константина Паустовского и преклонившую перед любимым писателем колени актрису на сцене Центрального дома литераторов.

Весна. Как рассказывает Владимир Войнович,

в СП родилась идея, поддержанная Министерством обороны, начальником Главного политического управления генералом армии Епишевым и даже лично самим министром маршалом Малиновским: военнообязанным писателям предлагается пройти двухмесячную военную переподготовку с целью их переквалификации и повышения в звании, но самое главное – с надеждой, что литераторы, ближе ознакомившись с реальной армейской жизнью, напишут о ней достойные ее произведения (В. Войнович. С. 421).

Сам Войнович, Марк Поповский и «некий», как выразился Войнович, Николай Родичев в августе 1964 года отправились в Дальневосточный военный округ (окружная газета «Суворовский натиск»), Андрей Вознесенский в августе 1965 года – в Закарпатский (дивизионная газета «Слава Родины»), Евгений Евтушенко в ноябре 1965 года – в Закавказский (окружная газета «Ленинское знамя»).

Журналы в мае

В «Москве» (№ 5) статья Корнея Чуковского «Читая Ахматову: На полях ее „Поэмы без героя“».

Июнь

8–28 июня. В Лондоне в галерее Grosvenor Gallery проходит выставка Aspects of Contemporary Soviet Art, на которой экспонируются примерно 150 работ 40 художников (в том числе Николая Андронова, Натальи Егоршиной, Эрнста Неизвестного, Павла Никонова, Дмитрия Плавинского, Оскара Рабина), уже закупленных галереей Э. Эсторика в СССР.

С этого времени произведения неофициальных советских художников периодически показываются (и поступают в продажу) в западных галереях. Так, в конце 1965 года в Arleigh Gallery в Сан-Франциско будет устроена экспозиция Fielding Collection of Russian Art феврале 1966 года, а в феврале 1966 года сокращенная версия выставки «Аспекты современного советского искусства» пройдет в Queen Square Gallery в Лидсе.

В предисловии к каталогу лондонской выставки Э. Эсторик написал: «Если бы не сотрудничество многих важных чиновников из различных советских министерств, эта выставка бы не состоялась». Комментируя эту фразу, Г. Кизевальтер напоминает:

<…> еще в 1963 году Эсторик подписал с В/О «Международная книга» договор на право вывозить из СССР работы как членов, так и не членов Союза художников с целью продажи (Г. Кизевальтер. С. 264).

11 июня. На заседании редколлегии «Нового мира» обсуждение рукописи романа Александра Солженицына «В круге первом».

Как рассказывает Владимир Лакшин,

открывая обсуждение, Твардовский сказал, что будет приводить всех соредакторов к присяге – каждый должен высказаться и говорить откровенно, что думает о романе, случай крайне важный для судьбы журнала. <…>

В конце обсуждения я завел разговор о договоре с автором – не надо бы откладывать. Б. Г. Закс, ведающий этими делами, обиделся на меня, что, мол, слишком много на себя беру, и выговаривал потом мне в своей каморке. Но так или иначе, а дело сделано – договор заключаем (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 236–238)[684].

13 июня. В Большом зале Московской консерватории премьера «Курских песен» Георгия Свиридова (оригинальная обработка подлинников из сборника народных песен).

Ежедневно, по два, три раза кручу «Курские песни», – 16 июля написал Дмитрий Шостакович Исааку Гликману, – и поражаюсь их неслыханной красоте (Письма к другу. С. 195).

15–20 июня. В Манеже по личному указанию министра культуры СССР Е. А. Фурцевой проходит персональная выставка работ Ильи Глазунова.

Это было нечто грандиозное по нахальству, ловчильству, пакости и глупости, – 9 июля рассказывает Наталья Кончаловская в письме Юлиану Семенову. – Начиная с того, что этот черносотенец устроил выставку с помощью Министерства культуры без какого бы то ни было участия и разрешения МОСХа. <…> С четырех утра к Манежу выстроилась очередь на выставку. Что там было – невообразимо![685] <…> В книге отзывов писали либо – гениально, либо – говно! Кончилось все скандалом. «Вечерка» напечатала о выставке ругательную статью за подписью Кибальникова, Петрова и еще какого-то члена. Все это организовал МОСХ. На следующий день назначено было обсуждение самой выставки. Его не успели начать, как пришлось просто выключить провода: ворвалась толпа каких-то девок студенток, которая стала орать: «Долой Кибальникова, подать его сюда, мы ему бороду выщипаем!» Милиция стала их выпроваживать, но они сели и легли на пол и устроили точь-в-точь как в негритянских событиях «сидячую забастовку». Тут подоспело множество иностранных корреспондентов и журналистов и давай щелкать аппаратами. В это время подкатил Леонид Ильич Брежнев, его постарались не впустить, дабы он не попал в объективы сплетников. Через три часа все газеты Европы были полны сенсации: «Скандал в Манеже!», «Свобода творчества в СССР» и т. д. Но самое интересное, что к Фурцевой были присланы на следующий день приглашения для Глазунова из всех национальных музеев с запросами устройства выставки «гениального русского художника». Его ждут в Риме, Париже, Нью-Йорке, Лондоне! Каково! (Ю. Семенов. С. 37–38).

Разбираясь в причинах этого скандального успеха, председатель КГБ В. Семичастный 20 июня доложил в ЦК КПСС:

Используя недозволенные приемы саморекламы, Глазунов способствовал созданию обстановки определенной нервозности и ажиотажа на выставке. Несмотря на то, что отдел изобразительных искусств разрешил отпечатать лишь 300 экземпляров афиш, Глазунов добился изготовления <…> 1500 экземпляров, которые вместе со своими почитателями сам расклеивал в городе, <…> обращая особое внимание на места, где живут знакомые иностранцы. <…> Среди части посетителей распространен слух, что Глазунов является «мучеником», «борцом за правду», которого не признают в МОСХе. Этому способствовало поведение самого Глазунова на выставке, который нередко обращался к зрителям с жалобой, что он-де влачит жалкое материальное существование, что его не признают (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 743).

На эту записку в тот же день отреагировали ответственные сотрудники Идеологической комиссии ЦК КПСС Д. Поликарпов и В. Кухарский, указав в своем ответе, что «открытие не было согласовано с МГК КПСС и состоялось в противовес мнению творческих организаций художников», причем

при организации выставки в Манеже не был учтен нездоровый сенсационный интерес, возбуждаемый вокруг Глазунова отдельными меценатствующими литераторами (С. Михалков, С. Смирнов, В. Захарченко, А. Коптяева и пр.), а также некоторыми органами печати <…>

Организация персональной выставки работ И. Глазунова в Манеже является беспрецедентной. До сих пор в этом зале не устраивались персональные выставки даже крупнейших советских художников <…> В выставочном зале собралось несколько сот приглашенных Глазуновым любителей сенсаций и скандальчиков, которые своими выкриками и шумом создали ненормальную обстановку. В этих условиях проводить обсуждение выставки оказалось невозможным, и оно было отменено <…>

Учитывая недопустимость подобных явлений в организации массовых мероприятий по линии учреждений культуры, считаем необходимым: установить впредь, что центральные и республиканские учреждения могут проводить массовые мероприятия в Москве только с ведома и согласия МГК КПСС; заслушать в ЦК КПСС объяснения Министра культуры СССР т. Фурцевой Е. А. по поводу организации в Москве выставки работ И. Глазунова… (Там же. С. 745–747).

19 июня объяснительную записку представила в ЦК КПСС не Е. А. Фурцева, а ее заместитель А. Н. Кузнецов, отметивший, что «в течение ряда лет вокруг творчества И. Глазунова накапливалась нездоровая атмосфера», причина которой в предвзятом отношении руководства МОСХа к художнику. Выставка, разрешенная Министерством культуры, должна была тем самым

перевести этот вопрос в рамки нормальной творческой жизни и положить конец шумихе <…>

Пример с Глазуновым показывает, что московская организация художников слабо ведет работу среди молодежи, вместо объединения художников вокруг задач советского искусства происходит их отталкивание в оппозиционный лагерь.

По нашему мнению, руководство Московского отделения Союза художников РСФСР должно решить вопрос о переводе Глазунова из кандидатов в члены Союза, обеспечив при этом серьезную и постоянную творческо-воспитательную работу с этим художником, как и с другими молодыми членами Союза (Там же. С. 757–762).

20 июня. Из дневника Александра Гладкова:

Коля <Н. В. Панченко> рассказал о группе «русситов», куда его затягивал этот Глазунов. Это полускрытая литературная группировка – не совсем „кочетовцы“, но близко: националисты, консерваторы. Во главе их будто бы Солоухин (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 140).

25 июня. Выступая с докладом на встрече руководителей Ленинграда с интеллигенцией, посвященной итогам выполнения решений Июньского (1963 г.) пленума ЦК КПСС, секретарь промышленного обкома Г. А. Богданов подвергает критике стихотворение Александра Кушнера «Два мальчика»:

Два мальчика, два тихих обормотика,

Ни свитера, ни плащика, ни зонтика,

Под дождичком на досточке качаются,

А песенки у них уже кончаются. <…>

Качаются весь день с утра и до ночи.

Ни горя, ни любви, ни мелкой сволочи;

Все в будущем, за морем одуванчиков,

Мне кажется, что я один из этих мальчиков.

Мы <…>, – сказано в докладе, – считаем Кушнера способным поэтом, мы <…> хотим, чтобы этот способный поэт писал так, чтобы нельзя было трактовать и так, и этак, – прокомментировал Богданов. – Мы хотим… чтобы была одна трактовка <…> А мы видим, что здесь по меньшей мере пессимизм. Ничего у человека нет, ни любви, ни горя, ни радости, ни мелкой сволочи… (цит. по: А. Тюрин. С. 76).

Июнь. Иосиф Бродский обращается к Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко с письмом, в котором, в частности, сказано:

К сожалению, я не имею понятия о форме, в которой у меня есть право к Вам обратиться. Я знаю только, что мой приговор «обжалованию не подлежит». Я даже не знаю, есть ли у меня вообще данное право. Но я твердо убежден, что, как гражданин своей страны и как человек вообще, я имею право протестовать против того, что мне кажется несправедливым. Это человеческое право, и оно дается человеку с его рождением. Поэтому я обращаюсь к Вам… <…>

Товарищ Генеральный Прокурор! Ни юридически, ни нравственно я не виновен. Я не уклонялся от общественно-полезного труда и не вел антиобщественного паразитического образа жизни… Я имею все основания обвинять суд в недобросовестности и фальсификаторстве, в преднамеренном осуждении. Ничем иным нельзя объяснить столь явное пренебрежение к фактам.

Все это произошло потому, что я, что бы ни говорил суд, действительно поэт; пишу свои стихи и перевожу стихи зарубежных поэтов. Я убежден, что придет время, когда о недостатках и достоинствах моих стихов и переводов будут судить сведущие люди, а не те, что заявили в своем постановлении, будто я «…писал ущербные, упадочнические стихи, которые распространял среди молодежи Москвы и Ленинграда». Это глупость, смешанная с ложью. <…>

Я прошу повторного разбирательства. Если я не прав, я ничего не выиграю. Но я знаю, что я ни в чем не виноват, и ничего не боюсь.

Я прошу у Вас не милости, а справедливости и верю, что мне не будет в этом отказано и я получу возможность вернуться к своему труду (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 471, 474).

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6)[686] отрывок из трагедии Анны Ахматовой «Пролог, или Сон во сне» (с предисловием А. Синявского), «Дождь пополам с солнцем» Ефима Дороша, статья Игоря Виноградова «Деревенские очерки В. Овечкина»[687].

В «Юности» (№ 6) отрывок (12 строк) из поэмы «Полина» Леонида Губанова – его единственная прижизненная публикация в советских литературных журналах:

Холст 37 на 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

и не от старости совсем!

Когда изжогой мучит дело,

нас тянут краски теплой плотью.

Уходим в ночь от жен и денег

на полнолуние полотен.

Да, мазать мир!

Да, кровью вен!

Забыв болезни, сны, обеты

и умирать из века в век

на голубых руках мольберта.

Тогда, – вспоминает Петр Вегин, – было модно раз в год посвящать номер журнала молодым поэтам и прозаикам. Как раз такой номер готовился в редакции. Евтушенко пришел к высшему руководству «Юности» – Борису Полевому и Сергею Преображенскому, от которых зависели судьбы всех молодых. Битый час читал им – со своим артистизмом! – стихи Губанова, но опытные деляги нутром чуяли, что от каждой строчки губановских стихов веет неблагополучием. Для них, естественно. Тогда Евтушенко, надо отдать ему должное, категорически заявил, что если в номере молодых не будет стихов Губанова, то он выходит из редколлегии! Это была явная провокация, коронный Женин ход, но, раз он уперся, он должен был победить – таков у него характер (П. Вегин. Опрокинутый Олимп. С. 76–77).

Репликой «Куда до них Северянину!», подписанной инициалами А. С., откликнулся на эту публикацию журнал «Крокодил» (1964, № 28. С. 8). «Открытое письмо поэтам-дебютантам» в «Нашем современнике» напечатал Алексей Марков (1964, № 9. С. 107–109).

В «Байкале» (№ 3) главы из поэмы Евгения Евтушенко «Братская ГЭС»: «Декабристы», «Насосная станция», «Не умирай, Иван Степаныч!», «Ночь поэзии», «Призраки в тайге», «Тени наших любимых», «Ярмарка в Симбирске».

Июль

4 июля. Умер Самуил Яковлевич Маршак (род. в 1887).

Одной доброй силой в мире меньше – умер С. Я.

Наша личная беззащитность и общая беззащитность добра в мире увеличилась – нет Маршака, – записывает в дневник Л. Чуковская (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 238–239).

4–19 июля. Главная премия XIV Международного кинофестиваля в Карловых Варах присуждена фильму Александра Столпера «Живые и мертвые».

6 июля. Председатель КГБ СССР В. Е. Семичастный направляет в ЦК КПСС записку под грифом «Секретно»:

Комитет Госбезопасности докладывает полученные материалы о настроениях поэта Е. Евтушенко. В оценке своего поведения за границей Евтушенко остается на прежних позициях, несмотря на его официальные заявления о справедливости критики в свой адрес. Так, при обсуждении стихотворения «Опять на станции Зима» с чтецом-декламатором А. Гончаровым он заявил:

«…Я пишу такую строчку „Я возвратился не в почете, а после критики крутой, полезной нам, в конечном счете“. Я вкладываю в это иронический смысл, а некоторые люди восприняли это так, как будто я каюсь…»

Аналогичные утверждения Евтушенко высказал при встречах с писателем В. Аксеновым и Г. Айги.

<…> В беседе с композитором Н. Богословским Евтушенко утверждал, что своей «Автобиографией» он «сделал величайший коммунистический пропагандистский акт» и «сделал столько пользы нашей стране, чуть ли не на сто лет вперед».

Одновременно Евтушенко предпринимает меры к распространению своей «Автобиографии» среди советских людей. В частности, один ее экземпляр он передал своему знакомому из Казани, заявив при этом следующее:

«…Я хочу вам сделать один подарок. Я вам подарю свою „Автобиографию“, напечатанную на машинке, но с одним условием, что вы дадите почитать разным людям, своим друзьям. Если они захотят перепечатать, пусть перепечатают». <…>

<…> при встрече с французским певцом Ив. Азнавуром[688] он сетует на отсутствие в нашей стране свободы творчества. В ответ на замечание Азнавура, что он воспринимает русских людей, Россию посредством произведений Гоголя, Достоевского и Чехова, Евтушенко ответил: «К сожалению, для нас, современных русских писателей, Чехов, Достоевский, Гоголь больше говорят правды про сегодняшнюю Россию, чем мы, сегодняшние русские писатели… Чехов, Достоевский, Толстой больше говорят о душе русского народа, чем мы, к сожалению, для нас…»

Известно, что Евтушенко ознакомил болгарского поэта С. Санева[689] с неофициально распространяемым письмом Раскольникова Сталину.

Много внимания в беседах с близкими ему людьми Евтушенко уделяет вопросам, связанным с возможностью его поездки за границу: «…Хочется написать хорошие стихи. Единственная премия мне нужна, – это ездить, куда и когда я захочу», – говорит он. При этом утверждает, что он «никогда в жизни» не согласился бы жить за границей. <…>

После возвращения из поездки в Сибирь, где он выступал с отрывками из своей новой поэмы о Братской ГЭС, Евтушенко следующим образом рассказал об оказанном ему приеме в г. Братске: «…Клуб вмещает 900 человек, а в зале было около двух тысяч. Это было невероятное зрелище… Во всех проходах стояли. Женщины пришли с детьми. Все фойе было заполнено людьми, оно было радиофицировано. Динамики были вынесены на улицу. Там стояла тысячная толпа и слушала. Принимали потрясающе! Творилось невероятное!..» Резюмируя итоги этой поездки, Евтушенко заявил: «…Я получил невероятную народную поддержку» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 750–752).

7 июля. Из письма Александра Макарова Виктору Астафьеву:

Что же касается матери нашей цензуры, так о ней, по слухам, был разговор Твардовского аж на самом верху. Поживем – увидим, пока же это привело лишь к тому, что журнал начал запаздывать – цензора этого редактора побаиваются, но и позиций своих не сдают (В. Астафьев, А. Макаров. С. 54).

До 9 июля. Л. Ф. Ильичев сообщает Н. С. Хрущеву, что

на основе обмена мнениями на Президиуме ЦК КПСС о тексте Гимна Советского Союза Идеологический отдел ЦК КПСС провел необходимую работу с композиторами и поэтами, участвующими в создании Гимна.

В настоящее время представлены три варианта текста Гимна.

Два из них написаны коллективно поэтами Н. Грибачевым, П. Бровкой, М. Исаковским и С. Смирновым. Один написан на музыку Г. Свиридова, другой – на музыку Г. и П. Майбороды. Для припева использован текст А. Твардовского.

Третий текст написан А. Твардовским на музыку Г. Свиридова.

Идеологический отдел ЦК КПСС считает заслуживающим внимания текст, созданный группой поэтов на музыку Г. и П. Майбороды.

Представляется также целесообразным поручить С. Михалкову представить новый поэтический текст на музыку действующего Гимна. <…>

Прошу Ваших указаний[690] (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 614).

10 июля. В эфир «Радио Свобода» выходит специальная передача «Тираны и поэты», посвященная Иосифу Бродскому.

13 июля. Уголовное дело в отношении Александра Гинзбурга, обвинявшегося в распространении литературы антисоветского содержания, прекращено за отсутствием состава преступления.

18 июля. Под предлогом постройки вестибюля станции метро «Преображенская площадь» (вестибюль выстроили на другом месте) взорван храм Преображения Господня в Преображенском, где служил священник Димитрий Дудко, известный проповедник, крестивший многих представителей интеллигенции.

22 июля. Главлит снимает из седьмого номера «Нового мира» первые главы шестой книги воспоминаний Ильи Эренбурга, описывающие события от победы в войне до 1953 года, и передает верстку в ЦК КПСС.

13 августа датирована записка Идеологического отдела, где говорится:

…критика культа личности нередко приобретает в воспоминаниях И. Эренбурга неверный характер, а общая картина послевоенной советской действительности дается односторонне, в мрачных красках и серых тонах. Автор выделяет главным образом факты отрицательного характера и лишь вскользь касается положительных явлений <…> Обращает на себя внимание настойчивое подчеркивание И. Эренбургом еврейского вопроса. Становится очевидным, что автор ведет скрытую, но достаточно очевидную полемику с партийной точкой зрения по данному вопросу. Эта точка зрения была высказана товарищем Н. С. Хрущевым на встрече с деятелями литературы и искусства 8 марта 1963 года. «Со дня Октябрьской революции в нашей стране евреи во всех отношениях находятся в равном положении со всеми другими народами СССР, – говорил Н. С. Хрущев. – У нас не существует еврейского вопроса, а те, кто выдумывают его, поют с чужого голоса».

Вывод:

Публикация в таком виде этих разделов представляется поэтому совершенно недопустимой. Тов. Твардовский, ознакомленный с этой запиской, признал обоснованность содержащихся в ней критических замечаний по мемуарам И. Эренбурга (цит. по: Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 350–351).

13 августа эта записка была направлена членам Президиума ЦК. На письмо, 14 августа адресованное ему Эренбургом, Хрущев не ответил, а 14 октября и вовсе был отрешен от власти.

27 июля. Константин Паустовский обращается к председателю Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояну с просьбой вмешаться в дело Иосифа Бродского.

В московском кинотеатре «Россия» общественный просмотр первого советско-кубинского двухсерийного художественного фильма «Я – Куба», снятого режиссером Михаилом Калатозовым и оператором Сергеем Урусевским по сценарию Евгения Евтушенко и Энрике Пинеды Барнета. В тот же день премьера этого фильма состоялась в Гаване.

29 июля. В Киеве умерла Ванда Львовна Василевская (род. в 1905).

Из дневника В. Лакшина:

Рукопись «Круга первого» передана В. С. Лебедеву. Рубикон перейден. «Теперь только вперед», – говорит А. Т. «Вперед и к черту в пекло», как любит он добавлять, вспоминая капитана из «Моби Дика» (Знамя. 2000. № 7. С. 131).

30 июля. Варлам Шаламов, еще 27 ноября 1962 года отправивший заявку на издание своей книги, получает отрицательную рецензию Ан. Дремова (см. 15 ноября 1963 года) и официальный ответ Виктора Петелина, заместителя заведующего редакцией русской советской прозы издательства «Советский писатель»:

Уважаемый Варлам Тихонович!

Редакция познакомилась с рукописью «Колымские рассказы». При знакомстве со сборником создалось впечатление, что Вы опытный и квалифицированный литератор.

Однако так называемая лагерная тема, взятая Вами в основу сборника, очень сложна, и, чтобы она была правильно понята, необходимо серьезно разобраться в причинах и следствиях описываемых событий.

На наш взгляд, герои Ваших рассказов лишены всего человеческого, а авторская позиция антигуманистична.

Посылаем Вам рецензию и редакционное заключение, которое выражает мнение редакции о Вашей рукописи. Сборник «Колымские рассказы» возвращаем (цит. по: В. Есипов. Варлам Шаламов. С. 255).

31 июля

Стало известно, – записывает в дневник В. Лакшин, – что «Советский писатель» отклонил сборник рассказов Солженицына. «Вот, говорят, критика не влияет, – рассуждал Твардовский. – Как это не влияет? На издание книг у нас все влияет» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 243).

У Соложеницына[691] изд-во «Сов. пис.» отклонило сборник рассказов под предлогом, что он не переработал рассказ «Матренин двор» «после критики» (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 145).

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) роман Юрия Домбровского «Хранитель древностей» (окончание – № 8)[692], стихи Е. Евтушенко и Д. Самойлова. В «Октябре» (№ 7) «Повесть о пережитом» Бориса Дьякова. Как сказано в редакционном предисловии, это повесть «о настоящих советских людях, об истинных коммунистах», которые «были верны своим партийным идеалам», «сохраняли веру в неминуемую победу ленинской правды, ленинских норм жизни».

Правда фактов, обстановки и неправда психологии рассказчика и его друзей. Она слащава, условна, – замечает Александр Гладков в дневниковой записи от 19 июля. – Нет, даже честные, хорошие, искренние коммунисты держались не так (цит. по: М. Михеев. С. 253).

«Повесть Дьякова нехудожественна, беспомощна. Это детский лепет», – 8 февраля, откликаясь еще на отдельные главы повести, в 1963 году опубликованные журналом «Звезда», записывает в дневник Анатолий Жигулин (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 105).

В «Москве» (№ 7) повесть Андрея Алдан-Семенова «Барельеф на скале». Комментируя эту публикацию, Варлам Шаламов в одном из писем А. Солженицыну написал:

Алдан-Семенов, сочиняя свои небылицы, не может говорить от имени лагерников – не в силу своего личного опыта, а из‐за своей бездарности (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 301).

И в следующем письме:

Алдан-Семенов – личность хорошо известная в газетно-журнальных кругах. За всевозможные «искажения», разнообразную «клюкву» его упрекали не раз. В одном его только никогда не упрекали: в недостаточном подхалимстве. При полном отсутствии таланта и вкуса это качество позволило «создать» (как выражаются с некоторых пор) «Барельеф на скале» (Там же. С. 303).

В «Молодой гвардии» (№ 7) дебютный рассказ Виктории Токаревой «День без вранья» (послесловие Константина Симонова). В «Иностранной литературе» (№ 7) «Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя.

Август

1 августа. В эфир выходит радиостанция «Маяк».

3 августа. Из дневника В. Лакшина:

Лебедев откладывает чтение Солженицына. Намекал, что у Хрущева могло сложиться мнение, что Твардовский его подвел, рекомендовав повесть. Намекал даже: «У нас ведь доброжелателей меньше, чем недоброжелателей…» И на протест Твардовского, сославшегося на горы почты: «Нет, я ничего не говорю, в большом круге – много, но среди людей влиятельных – мало» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 244).

14 августа. Откликаясь на очередную остановку публикации книги «Люди, годы, жизнь» в «Новом мире», вызванную резолюцией Л. Ф. Ильичева, Д. А. Поликарпова и В. И. Снастина («Считаем нецелесообразным публикацию мемуаров И. Эренбурга в данном виде»), Илья Эренбург обращается к Н. С. Хрущеву с письмом:

Мы имели возможность говорить наедине, как мужчина с мужчиной. Надеюсь, что и это письмо будет передано Вам лично <…>

Мы оба уже немолоды, и я уверен, что Вы поймете меня и дадите разрешение журналу опубликовать мою работу (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 573).

С утра, – 18 августа записывает в дневник Владимир Лакшин, – судили-рядили, что делать с И. Эренбургом, который, в свою очередь, не посоветовавшись с редакцией, послал негодующее письмо Хрущеву. Лебедев очень недоволен этим письмом, хотел, чтобы оно было взято обратно. По моему совету Твардовский звонил Эренбургу и намекал на то, каково истинное положение дела. «Чую, дела желтоговённого цвета – как выражался Трифон Гордеевич» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 246).

Августейшего ответа на это письмо Эренбурга не воспоследовало.

17 августа. Вместо Ивана Пырьева председателем Оргкомитета Союза кинематографистов назначен Лев Кулиджанов.

Как вспоминает Ростислав Юренев,

<…> неспокойный Пырьев поднадоел «наверху» и его заменили очаровательным Л. А. Кулиджановым, никогда не делавшим резких движений (Кинематограф оттепели. 1996. С. 231).

Пырьев на этом пленуме Оргкомитета отсутствовал, а 2 октября его персональное дело было рассмотрено на заседании парткома «Мосфильма», где – за неучастие в жизни партийной организации, неуважительное отношение к людям, неуплату профсоюзных взносов и нарушения морального кодекса строителя коммунизма – ему объявили выговор с занесением в личное дело.

С резкими обвинениями в адрес Пырьева на следующий день выступила и газета «Известия», опубликовав статью Ю. Иващенко и Вс. Цурюпы «Звезды близкие и далекие».

19 августа. На неофициальном конкурсе фильмов для детей и юношества XIV Международного кинофестиваля премию «Золотой лев св. Марка» получает фильм Василия Шукшина «Живет такой парень».

Из дневника В. Лакшина:

Твардовский сел напротив меня за маленький столик и, нагнув голову, внезапно спросил после паузы: «Вы православный, В. Я.? Скажите мне прямо, глядя в глаза». Я опешил, потом засмеялся. Оказывается, Лебедев уверял Твардовского, что точно знает, что я еврей. «Я не находил бы стыдом признаться в этом, если бы это было так, – сказал я Твардовскому, – но я чистокровный русский». «Понятно, понятно… – отвечал А. Т. – Но я вот объясняю Лебедеву, что и отца вашего знаю, и матушку, а он: „Не спорьте, Александр Трифонович, мне это сказали люди, которые не могли ошибиться“. Вот я и решился спросить, не обижайтесь».

И этим занята голова помощника Хрущева! Боже, какая жалкая чепуха возводится в ранг политики! А все, по-видимому, потому, что надо редакцию столкнуть с Эренбургом: Твардовский, мол, знает ему цену, а «евреи» – Кондратович, Закс, Лакшин «тащат» его на страницы журнала (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 247).

20 августа. В. С. Лебедев отказывается поддержать публикацию романа А. Солженицына «В круге первом» и возвращает А. Твардовскому папку с рукописью. В пересказе В. Лакшина это выглядит так:

«А я не советую вам эту рукопись даже кому-нибудь показывать, – заметил Лебедев. – Я прежде говорил Ильичеву, что Твардовский собирается мне дать кое-что почитать, и он заранее просил его познакомить, но я не сказал, что рукопись уже у меня».

Самое тяжелое в разговоре – это слова Лебедева об «Иване Денисовиче». «Прочтя „В круге первом“, я начинаю жалеть, что помогал публикации повести». Это он дважды повторил. «Не жалейте, Владимир Семенович, не жалейте и не спешите отрекаться, – отвечал ему Твардовский. – На старости лет еще пригодится» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 248).

Как свидетельствует А. Солженицын, прочтя первые главы романа,

Лебедев объявил их клеветой на советский строй. А. Т. попросил объяснений. Лебедев ответил единственным примером: «Разве наши министерства работали ночами? Да ещё так – в шашки играют…» И посоветовал: «Спрячьте роман подальше, чтобы никто не видел». А. Т. ответил твёрдо: «Владимир Семёнович, я вас не узнаю. Ещё недавно как мы с вами относились к подобным рецензиям и рецензентам?» Лебедев: «Ах, если бы вы знали, к т о недоволен теперь и жалеет, что „Иван Денисович“ был напечатан!»

(Из других источников, достоверно: Н. П. Хрущёва жаловалась одному генералу-пенсионеру: «Ах, если бы вы знали, как нам досталось за Солженицына! Нет уж, больше вмешиваться не будем!») (А. Солженицын. С. 110).

22 августа. В «Литературной газете» рассказ Василия Шукшина «И разыгрались же кони в поле».

Конец августа. Отвечая на письмо Иосифа Бродского от 16 августа с вопросами, отчего хлопоты о его освобождении не дают результата, Фрида Вигдорова объясняет поэту:

<…> дело не в Арх<ангельс>ке. И не в Коноше. И даже не в Москве и Л<енингра>де. Не в городах, а в конкретных людях. И даже не в Прокофьеве. Дело в зав. отделом адм<инистративных> кадров т. Миронове – и это гораздо серьезнее. У него есть все: моя запись, письмо Чуковской, Ваше письмо, адресованное Руденко. Так что – Вы тоже действуете. Все эти материалы лежат на столе Леонида Федоровича Ильичева.

К нему же от себя обратился руководитель Союза писателей – К. А. Федин.

Паустовский послал мою запись и Ваше письмо – пред<седателю> сов<ета> мин<истров> – Микояну[693]. И, конечно, высказал ему свое мнение о произошедшем. Пока ответа нет.

Вот что, сбиваясь на протокол, я могу Вам сказать. Есть только один человек, к которому мы не обратились, – Н. С. <Хрущев>. Но его в Москве давно нет – и уже нет того человека, кот<орый> хочет к нему обратиться. Я и хочу, но я, как Вы сами понимаете, не фигура.

Вам не повезло в том, что Ваши друзья и заступники – люди не чиновные. Они очень немного могут. Они одолевают путь не милями, а миллиметрами. Но нет такой минуты, когда бы они не помнили о Вас и не действовали бы (публикация А. Раскиной. Ф. Вигдорова).

30 августа. Встретившись с Варламом Шаламовым в одном из московских скверов, Александр Солженицын предлагает ему совместно работать над книгой «Архипелаг ГУЛАГ». На что, – как вспоминает Солженицын, – получает «неожиданно быстрый и категоричный отказ» со словами: «Я хочу иметь гарантию для кого пишу» (А. Солженицын. С Варламом Шаламовым // Новый мир. 1999. № 4. С. 166). Шаламов прокомментировал в дневнике эту встречу так:

Почему я не считаю возможным личное мое сотрудничество с Солженицыным? Прежде всего, потому, что я надеюсь сказать свое слово в русской прозе, а не появиться в тени такого в общем-то дельца, как Солженицын. Свои собственные работы в прозе я считаю неизмеримо более важными для страны, чем все стихи и романы Солженицына (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 5. С. 363–364).

31 августа. Записи Ф. Вигдоровой на заседании суда над Бродским опубликованы в американском журнале «The New Leader».

В сентябре аналогичные публикации появятся во французском журнале «FIgaro Litterair» и в английском «Encounter».

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) десять стихотворений Алексея Прасолова. В «Москве» (№ 8) воспоминания Николая Чуковского об Осипе Мандельштаме, сопровожденные публикацией его стихов.

Сентябрь

1 сентября. В эфир впервые выходит телевизионная передача «Спокойной ночи, малыши».

В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Василия Шукшина «Живет такой парень». В одной из ролей Белла Ахмадулина.

В тот же день фильм выпущен в прокат.

5 сентября. Опера «Турандот» Дж. Пуччини открывает гастрольные спектакли оперной труппы миланского театра «Ла Скала» на сцене Большого театра. На премьерном показе присутствуют Н. С. Хрущев, другие руководители КПСС и Советского государства.

Одновременно идут и гастроли оперной труппы Большого театра в Милане.

В Москве на улице Чехова (ныне Малая Дмитровка) открывается джазовое кафе «Синяя птица».

8 сентября. Ленинградский обком КПСС за неудовлетворительное руководство и допущенные ошибки освобождает Михаила Артамонова от обязанностей директора Государственного Эрмитажа.

Директором Эрмитажа назначен Борис Пиотровский.

9 сентября. Владимир Высоцкий по временному договору на два месяца зачислен во вспомогательный состав Театра на Таганке.

В течение всего 1964 года у него не складывалась жизнь, – свидетельствует Николай Дупак, работавший директором Театра на Таганке в 1963–1964 годы.– В Театре им. Пушкина ему ничего толком не давали играть, в Театре миниатюр вообще странные вещи творились. За него просила наша актриса Таисия Додина, и я пригласил его на прослушивание. Он показал отрывок из горьковского рассказа «Челкаш». Любимов сейчас рассказывает, что он сразу взял Володю в труппу, но было наоборот. Любимов сказал: «Зачем нам еще один пьющий актер?» Но мне Высоцкий приглянулся скромностью и великолепным чувством ритма. Поэтому я решил оставить его на испытательный срок (Экспресс-газета, 13 мая 2009 года).

10 сентября. Из дневника В. Лакшина:

Пошли слухи о Солженицыне, что он был полицаем, сидел в немецком лагере и плохо там себя показал, и прочая мерзость. Вас. Смирнов заявил в «Дружбе народов»: «Да он еврей – настоящая фамилия Солженицер». «А как же русский язык, русский склад характера?» – возразил кто-то. «Эт-то они умеют, эт-то они умеют…» Вчера звонили читатели и требовали от редакции опровержения этих слухов: такое впечатление, что кто-то намеренно распускает и раздувает их. Я подумал: если перефразировать Маркса, «слух, овладевший массами, становится огромной активной силой». Особенно в нашей нервозной, трусливой и панической интеллигентской среде, привыкшей ко всевозможным «оглушениям» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 251).

Москва полна слухами о твоих мемуарах, – пишет Василий Аксенов своей матери Евгении Гинзбург. – Все интеллигенты подходят ко мне с просьбами предоставить экземпляр. Те, что читали, очень высокого мнения. Нагибин выразил мне огромное удовольствие от мемуаров и просил тебе передать. Слышно ли что-нибудь из «Нового мира»?[694] (В. Аксенов. Ловите голубиную почту] С. 117).

11 сентября. Как записывает в дневник Л. Чуковская,

дело Бродского (с Фридиной записью) было докладываемо лично Хрущеву (по-видимому, из‐за криков за границей), он сказал, якобы, что суд велся безобразно, но пусть Бродский будет счастлив, что его судили за тунеядство, а не за политику, потому что за стихи ему причиталось бы 10 лет…

Значит, мерзавцы – или обманутые – обманули Никиту Сергеевича разного рода фальшивками, состряпанными Лернером… <…> Да, еще Никита Сергеевич спросил, как Фридина запись попала за границу (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 480).

Как вспоминают Р. Орлова и Л. Копелев,

вскоре стало известно, что правление московской организации Союза писателей готовит дело об исключении Вигдоровой из Союза[695]. Уже подыскивали ораторов из числа «умеренных либералов». Хотели так же, как раньше в деле Пастернака, спекулировать на аргументах: «она препятствует оттепели… она провоцирует репрессии… внушает недоверие к интеллигенции…»

Дело не состоялось – в октябре свергли Хрущева; растерялись и литературные чиновники – куда повернут новые власти? (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 104–105).

13 сентября. Наталья Грудинина пишет письмо Н. С. Хрущеву:

По праву человека, отдавшего жизнь воспитанию собственных детей и литературной молодежи, я прошу Вас избавить молодые умы от «дела Бродского». <…>

Когда же все это кончится? Партия и Вы лично – обещали нашим детям строгое соблюдение законов. Почему же безнаказанно нарушен закон в Ленинграде?..

Беззаконный приговор должен быть снят. Наши дети, молодые литераторы, а также все, кто был потрясен этим омерзительным «делом» – должны успокоиться и знать, что 38 год больше никогда не повторится (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 482).

14 сентября. Умер Василий Семенович (Иосиф Соломонович) Гроссман (род. в 1905). Как записал в дневник Лев Левицкий,

похороны Гроссмана были постыдными. Хоронили воровато, поспешно, стараясь поскорее разделаться с процедурой, которая может перерасти в политический скандал. Гроб поставили в маленьком конференц-зале Союза писателей, а не в Доме литераторов. Не было даже оркестра. И народу было не густо. Правда, в основном это были приличные люди, но было их слишком мало[696]. Выступления были осторожные. Достойную речь произнес только Эренбург, сказавший, что Гроссман не только трудно умирал, но и трудно жил. Все, кто стояли у гроба, понимали, о чем речь (Л. Левицкий. С. 57).

На гражданскую панихиду, – рассказывает Семен Липкин, – пришло, на глаз, около ста человек, все больше литераторы и их жены, читателей было мало. Евгений Воробьев <…> говорил сердечно, взволнованно. Чувствовалось, что он любит и почитает Гроссмана. Умную, серьезную речь произнес Эренбург. Он поставил Гроссмана в один ряд с крупнейшими писателями России <…>

Речь талантливого Александра Бека произвела и на меня и на друзей Гроссмана неприятное впечатление. Более того, как бы подмигивал слушателям: мол, смотрите, кручу. Он хотел сказать то, что думал о Гроссмане, а думал он о нем высоко и в то же время боялся, трепетал. <…> Литературное начальство представлял один Тевекелян, он же поехал с нами в крематорий, простые люди – в двух автобусах, – он в персональной машине (С. Липкин, А. Берзер. С. 111).

Не было обычного торжественного печального подъема знаменитых похорон, а как-то тихо, таинственно, – вспоминает Борис Ямпольский. – Одна женщина сказала:

– Так хоронят самоубийц.

Да он и был самоубийца, писал, что хотел и как хотел, и не желал входить в мутную общую струю (цит. по: Ю. Бит-Юнан, Д. Фельдман. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 200).

И на кого ни поглядишь, – 17 сентября добавляет Павел Антокольский, – лица какие-то растерянные, не то что покорные, но какие-то потусторонние, как у сумасшедших (П. Антокольский. Дневник. С. 22).

16 сентября. Из дневника В. Лакшина:

Мемуары Эренбурга рассматривал Президиум ЦК. Решение: печатать, если пойдет на поправки по двум главным пунктам – пережим в «еврейском вопросе» и критика «руководства искусством». Твардовского волнует, что ссылались на него, якобы он поддержал записку Отдела. Его мучает двусмысленность положения. «Что делать? Ехать к Ильичеву объясняться?»

Дементьев засел с Заксом и марают рукопись по пометкам Поликарпова. «Вы там не очень уж старайтесь», – урезонивал их Твардовский (В. Лакшин. «Новый мир во времена Хрущева. С. 251).

17 сентября. В Московском театре им. Маяковского премьера спектакля «Иркутская история» по пьесе Алексея Арбузова. Постановка Николая Охлопкова.

28 сентября. Умер Михаил Аркадьевич Светлов (Шейнкман; род. в 1903).

30 сентября. Похороны Михаила Светлова. Как записывает в дневник Александр Гладков,

гроб стоит в холле, в новом здании <Центрального Дома литераторов>. Народу очень много: густая толпа. Масса венков (в том числе и от театров). Главная черта – неподдельная и всеобщая искренность горя. Его любили почти все литературные партии и ранги. <…>

Он умирал, как говорят, мужественно и ясно. Почти до конца сочинял стихи, думал о стихах.

И жизнь он сумел прожить в наш суровый век регламентаций свободно и беспечно, создав вокруг себя удивительную полу-богемную атмосферу. Его упрекали за этот образ жизни, но не он ли позволил ему до конца сохранить свой лирический дар, свой особенный, ни на кого не похожий голос? (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 150–151).

Сентябрь. Фрида Вигдорова пишет письмо Константину Федину с просьбою вмешаться в дело Иосифа Бродского:

Вправе я или не вправе так поступать, но я перекладываю ответственность за судьбу оклеветанного молодого поэта на Вас. Вы – руководите Союзом Писателей. Может быть, перед Вами откроются двери, которые плотно закрыты передо мной (цит. по: Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 481).

Василий Шукшин становится членом Союза кинематографистов СССР.

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) рассказы Виктора Лихоносова, стихи Самуила Маршака и посвященная творчеству А. Солженицына статья Юрия Карякина «Эпизод из современной борьбы идей» (предварительно напечатана в издававшемся в Праге журнале «Проблемы мира и социализма» (№ 9).

«Ревизионистская» карякинская статья, – вспоминает Алла Латынина, – по тем временам была не просто смелой – она внушала надежду, что силы, не желающие реставрации сталинизма, еще достаточно сильны: не случайно Твардовский так ухватился за эту статью, что принял беспрецедентное решение перепечатать ее в «Новом мире» (А. Латынина. Ученик истины – https://vz.ru/columns/2007/12/13/131533.html).

Как вспоминает Александр Вебер, работавший тогда в журнале «Проблемы мира и социализма», эта статья была опубликована

в отсутствие шеф-редактора – Румянцева <…> Хотя вроде тема не была тогда запретной, Солженицына даже на Ленинскую премию выдвигали, но Карякин это повернул так, что все это выглядело «на грани фола». А <И. Т.> Фролов, который оставался тогда за главного, тоже был человек ревизионистски, критически настроенный, не ортодокс, – он и поместил эту статью. А в Москве уже прошла первоначальная эйфория по поводу Солженицына. И тут такая статья. Может быть, кто-то пожаловался даже. <…> Из Москвы приехал Румянцев, устроил разнос: как могли такую статью пустить без его ведома? И, тем не менее, Карякин остался в редакции, его не выгнали… (На идеологическом посту: 1960‐е. Воспоминания сотрудников ЦК КПСС // Неприкосновенный запас. 2008. № 4).

В «Юности» (№ 9) статья Самуила Маршака «Служба жизни», написанная как вступительная к готовившемуся в Англии изданию «Теркина на том свете».

Октябрь

3 октября. Заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС Н. Р. Миронов подает в ЦК КПСС записку:

Ленинградская писательница Н. И. Грудинина в своих письмах (прилагаются) просит пересмотреть дело Иосифа Бродского, осужденного в марте с. г. к выселению из г. Ленинграда сроком на пять лет. Она утверждает, что материалы этого дела сфальсифицированы, а приговор народного суда о выселении И. Бродского как тунеядца является грубым нарушением законности. Несколько ранее с заявлениями о необоснованном привлечении И. Бродского к ответственности за паразитический образ жизни обращались в ЦК КПСС К. Чуковский, С. Маршак, Е. Голышева, Н. Панченко, Е. Гнедин и др. <…>

Народный суд обвинил И. Бродского в тунеядстве. Однако, как сообщается в письмах, адресованных в ЦК КПСС, материалы, положенные в основу этого обвинения, носят противоречивый характер. Суд не принял во внимание, что последние полтора года Бродский по трудовому договору с Гослитиздатом занимался переводами стихов зарубежных поэтов, и по отзыву К. Чуковского и С. Маршака исполненные им переводы кубинских, польских и югославских поэтов – вполне доброкачественны. Кроме того, Бродский сотрудничал на студии телевидения и в журнале «Костер». С 1962 г. он состоит на учете в психодиспансере, освобожден от военной службы в связи с заболеванием, в конце 1963 г. и январе 1964 г. находился на лечении в московской психиатрической больнице им. Кащенко.

Учитывая, что среди интеллигенции, особенно в писательских кругах, вокруг «дела Бродского» ведутся всевозможные, в том числе и нездоровые, разговоры и что сами материалы дела недостаточно исследованы, считали бы целесообразным поручить т. т. Руденко, Семичастному и Горкину проверить и доложить ЦК КПСС о существе и обоснованности судебного разрешения дела И. Бродского.

Просим согласия.

На полях копии делопроизводителем прокуратуры помечено: «Согласие дано». После получения согласия ЦК КПСС создается комиссия из представителей трех ведомств, причем весьма высокого уровня: в нее входят заместитель начальника Отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР Седов, старший консультант Верховного суда СССР Былинкина, заместитель начальника Следственного отдела КГБ при Совете министров СССР Иващенко. Эти ответственные товарищи выехали в Ленинград и не только проверили материалы дела Бродского, но и «провели беседы» со всеми причастными к нему лицами, городской верхушкой, членами правления местного отделения Союза писателей. Беспримерный случай: среди всех дел Отдела по надзору за следствием в госбезопасности Прокуратуры СССР дело Бродского – единственное, которое не соответствует принятой процедуре (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 155, 157).

В «Известиях» статья Ю. Иващенко и Вс. Цюрупы «Звезды близкие и далекие, или Как зарвался знаменитый кинорежиссер», где рассказано, что на съемках фильма «Свет далекой звезды» режиссер Иван Пырьев публично сыпал «такой площадной бранью, что ломовые извозчики нижегородской ярмарки, окажись они здесь, наверняка бы умерли от зависти». Далее в статье с живописными подробностями говорится об аморальности режиссера в личной жизни и особо подчеркивается, что «коммунист И. Пырьев не участвует в жизни своей партийной организации, пренебрежительно относится к товарищам, не посещает собрания, забывает платить членские взносы, а взносы в профсоюз не платил уже тринадцать лет».

Покаянные письма И. Пырьева в ответ на эту критику появятся в «Горьковской правде» (7 октября) и в «Известиях» (29 октября).

5 октября. В прокат выпущен дебютный фильм Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

«Добро пожаловать» видели с наслаждением, удивляясь, что фильм этот открыто существует. Пронзительно, зло, до дрожи узнаваемо, хоть и на преувеличениях», – в письме Глебу Семенову от 2 октября откликнулась на этот фильм Тамара Хмельницкая (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 51).

7 октября. Из Союза писателей СССР исключен Юлиан Оксман по обвинению в том, что он пытался тайно передать Глебу Струве в США материалы для публикации.

Его, – 8 октября записывает в дневник Лидия Чуковская, – исключили единогласно.

Читался материал из папки КГБ. Причем КГБ от преследования отказывается (нет оснований); но его должна съесть «общественность»[697].

С бешеными речами выступали матерые палачи: Софронов, В. Кожевников. Лучше других – Чаковский. Федин прислал письмо, что по болезни приехать не может, но присоединяется к решению исключить. То же – Сурков» (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 241–242).

И вот как летом 1965 года сам Оксман рассказал об этом в письме Г. П. Струве:

<…> 7 октября 1964 г., за десять дней до свержения Хрущева, меня вызвали в Секретариат Союза писателей, где прочитана была бумага Ком<итета> Госбезопасности о том, что хотя в распоряжении властей нет данных для предания меня суду, но вся линия моего общественно-политического поведения в последние два-три года свидетельствует о моих ревизионистских настроениях и нарушении существующих в совет<ском> государстве правил общения с иностранцами, особенно с гражданами Соед<иненных> Штатов. Я в самой резкой форме отверг эти обвинения, как голословные, тем более, что следств<енные> органы сами признали, что книги и био-библиогр<афические> материалы, полученные мною помимо органов контроля, мне необходимы были для научно-исследов<ательской) работы (особенно в редакции «Литер<атурной> Энциклопедии»). Снято было с меня в процессе следствия и обвинение в участии в составлении статьи, порочащей некоторых деятелей советской литературы и науки, хотя я и признал, что с большей частью обвинений, выдвинутых против Лесючевских, Софроновых и Ермиловых, я согласен, как и все честные советские писатели и ученые. Самым резким образом я отверг и обвинение в написании двух заметок в «Русской Мысли» под псевдонимом «X. У. Z.». После того, как я отверг еще раз подозрения в «некорректности» своего общест<венно>-полит<ического> поведения, секретарь Союза Г. М. Марков огласил заранее заготовленное предложение об исключении меня из ССП. Предложение было принято единогласно (иначе у нас не бывает), а отсутствующий на заседании К. А. Федин прислал письмо на имя Маркова о том, что он вынужден согласиться с исключением меня из ССП, хотя он и считает меня одним из самых замечательных советских литературоведов, которого он лично глубоко чтил более 40 лет и рекомендовал много раз в члены-корреспонденты и академики.

Через три недели я был снят с работы в Институте Мировой Литературы и выведен из редакций «Литер<атурной> Энциклопедии», «Литер<атурного> Наследства», сектора классиков Гослитиздата, серии «Литер<атурные> мемуары» и т. п. Еще через неделю секретный циркуляр Комитета по делам печати СССР предложил не допускать упоминания моего имени даже в ссылках на спец<иальную> литературу. Правда, был временно уважен в связи с этим протест Акад<емии> Наук, и я был оставлен в редакции акад<емических> изд<аний> Герцена и Тургенева и в серии «Лит<ературные> памятники». <…> В январе мне дали акад<емическую> пенсию – 160 руб. в месяц. Разумеется, я работаю не меньше, чем прежде, хотя формально мое имя изъято из печати (Л. Флейшман. Из архива Гуверовского института. С. 68–69).

9 октября. В Музее искусств народов Востока выставка живописных работ Николая Рериха.

10 октября. Умер Генрих Густавович Нейгауз (род. в 1888).

Первый заместитель Генерального прокурора СССР М. П. Маляров 10 октября пишет записку помощнику Генерального прокурора Л. Н. Седову: «Доложите мне все имеющиеся у Вас материалы по делу Бродского», Седов 12 октября делает там же, сбоку листа, приписку: «У нас нет материалов на Бродского». Его же рукой сделана помета на обороте копии обращения Грудининой к Хрущеву: «По указанию т. Малярова М. П. вызвал к нему на прием на 19.10.64 г. гр. Грудинину Н. И. через и. о. прокурора г. Ленинграда тов. Караськова. А. Г. Седов, 16.10.64 г.» (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 155, 156).

12 октября. На заседании Президиума ЦК КПСС, проходившем в отсутствие Н. С. Хрущева (выехавшего 30 сентября на отдых в Пицунду), принято решение о снятии Хрущева с занимаемых им постов.

За подписью «помгенпроксоюза» Седова в Архангельскую область коношскому районному прокурору отправляется телеграмма:

Немедленно истребуйте совхозе Норинское и вышлите Прокуратуру СССР характеристику осужденного Дзержинским нарсудом Ленинграда за тунеядство Бродского Иосифа Александровича.

На следующий день характеристика была выслана (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 156).

13 октября. Н. С. Хрущев прилетает в Москву на заседание Президиума ЦК КПСС. В правительственном аэропорту «Внуково-2» первого секретаря ЦК и председателя Совета министров встречает один только председатель КГБ В. Е. Семичастный.

Дело было не только в том, что Семичастный должен был сменить охрану Хрущева и вообще проследить, чтобы темпераментный Никита Сергеевич не предпринял каких-то неожиданных действий. Не всякий решился бы в тот момент оказаться один на один с Хрущевым. Никита Сергеевич все еще оставался первым человеком в стране, и его боялись (Л. Млечин. Шелепин. С. 299).

14 октября. Октябрьский пленум ЦК КПСС освобождает Н. С. Хрущева со всех партийных и государственных должностей[698]. Первым секретарем ЦК КПСС становится Леонид Ильич Брежнев. Вот как это было:

Никита Сергеевич не выдержал давления. Он устал. Промаявшись всю ночь, утром четырнадцатого октября Хрущев появился на заседании президиума уже готовый подать в отставку и уйти. Все участники заседания единогласно высказались за то, что Хрущев должен уйти на пенсию.

В последний раз предоставили слово Хрущеву. Он был подавлен. Говорил:

– Я рад за президиум, что он такой зрелый. Все, что сейчас делается, это победа нашей партии. Я уйду и драться с вами не стану – идеология и основа у нас с вами одна. Я понимаю, что это моя последняя политическая речь – лебединая песня. На пленуме я выступать не буду, но хотел бы обратиться к пленуму с просьбой.

Ему отказали. На глазах у Хрущева появились слезы:

– Напишите заявление о моем уходе, о моей отставке, я его подпишу. Я полагаюсь на вас в этом вопросе. Скажите, где мне жить. Если нужно, я уеду из Москвы.

Кто-то откликнулся:

– Зачем это делать? Не нужно.

– Если у вас пойдут дела хорошо, – сказал Хрущев, – я буду только радоваться и следить за сообщениями газет. Спасибо за совместную работу, за критику.

От имени Хрущева Гришин и Ильичев составили заявление:

«ЦК КПСС

Товарищи члены ЦК КПСС, кандидаты в члены ЦК КПСС, члены Центральной ревизионной комиссии КПСС!

В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении меня от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена президиума ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР.

По изложенным выше причинам я не могу исполнять ныне возложенные на меня обязанности.

Обещаю Центральному комитету КПСС посвятить остаток своей жизни и сил работе на благо партии, советского народа, на благо построения коммунизма».

Никита Сергеевич поставил свою подпись.

В тот же день в шесть вечера в Свердловском зале Кремля созвали пленум ЦК. С докладом выступил секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов, который зачитал заранее подготовленное обвинительное заключение по делу Хрущева.

Решили прений не открывать – чтобы не давать слова Хрущеву. Никто из членов Центрального комитета и не попросил слова. Единодушно освободили Хрущева от его должностей.

На пост первого секретаря предложили Брежнева. Председателем Совета министров рекомендовали Алексея Николаевича Косыгина, который последние четыре года был одним из двух первых заместителей Хрущева в правительстве[699] (Л. Млечин. Шелепин. С. 303–304)[700].

Корней Чуковский, как рассказала в дневнике Лидия Чуковская,

сообщил поразительную новость: к нему приезжал Дмитрий Алексеевич Поликарпов, специально по делу Бродского. Просить, чтобы Корней Иванович взял назад свое заступничество. Снял свое имя.

Корней Иванович, дорогой, отказался.

Странное дело: никаких политических обвинений, а все та же галиматья о тунеядстве, подстрочнике, каких-то попойках и пр. (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 482–483).

В Театре на Таганке премьера спектакля «Герой нашего времени» по роману М. Ю. Лермонтова (композиция Ю. Любимова и Н. Эрдмана). В роли пехотного капитана Владимир Высоцкий – дебют на сцене Таганки.

16 октября. В ответ на запрос, поступивший от редакции «Краткой литературной энциклопедии», руководители Идеологического отдела ЦК КПСС А. Романов и Д. Поликарпов рекомендуют «снять из статей „Звезда“ и „Зощенко“ упоминания о постановлении ЦК ВКП(б) „О журналах «Звезда» и «Ленинград»“» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 772–774).

17 октября. В Центральном Доме литераторов вечер памяти Юрия Тынянова. По дневниковой записи Александра Гладкова,

лучше всех (говорят: Каверин, [Н.] Степанов и Трауберг) говорит Илья Григорьевич <Эренбург>. Пожалуй, это самое блестящее его выступление за последнее время. Он говорит о «густоте культуры» Тынянова, о том, что такие как он, «соль» интеллигенции, о том, что нам до зарезу «нужна высококультурная элита» – и это особо актуально звучит в день верхушечного, почти дворцового переворота в правительстве. Встретили его почти овацией и проводили так же (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2, c. 153).

19 октября. Корней Чуковский, Константин Паустовский, Анна Ахматова, Лидия Чуковская, Фрида Вигдорова, Наталья Грудинина, Борис Вахтин, Эльга Линецкая, Владимир Адмони, Тамара Хмельницкая, Наталья Долинина, Евгений Гнедин, Глеб Семенов направляют и. о. Генерального прокурора СССР М. П. Малярова «Поручительство», где сказано:

Мы хотели бы, чтобы Бродский вернулся к полюбившейся ему работе – работе поэта-переводчика.

Мы обещаем Вам заняться воспитанием молодого поэта, добиваясь того, чтобы Бродский прочно утвердился на пути советского литератора, неустанно отдавая свои силы работе в соответствии своей квалификации (по договору с издательствами или на других законных основаниях). Мы убеждены, что И. А. Бродский, при его несомненном таланте, систематически занимаясь трудовой деятельностью, безусловно обеспечит себе необходимый прожиточный минимум (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 484–485)[701].

22 октября. В Москву приезжает Джон Апдайк. Как рассказывает Людмила Сергеева, присутствовавшая на одной из встреч с ним,

<…> Встречу Апдайка с избранными писателями организовала Иностранная комиссия Союза писателей в ЦДЛ. <…> Ему задавали вопросы, иногда – бестолковые. Апдайк спокойно и терпеливо отвечал. Вдруг был задан вопрос: кто, по мнению Апдайка, лучший современный американский писатель. Апдайк ответил: «Лучший стилист из живущих ныне американских писателей, несомненно, Владимир Набоков». В воздухе повисло тревожное молчание. <…>

Почувствовав необычную ситуацию, Джон Апдайк перешел в наступление. Он сказал, что тоже хочет спросить писателей об их замечательном коллеге, интересном писателе и прекрасном стилисте, что чувствуется даже в переводе: «Вы знаете Абрама Терца?» – обратился к собравшимся американский писатель. «Литературоведы в штатском» бросились в атаку и сообщили, что компетентная лингвистическая комиссия, проанализировав тексты этого пресловутого Абрама Терца, пришла к определенному выводу, что это не советский писатель, а пишет под этим именем эмигрант, живущий в Польше. Он и язык-то русский то ли забыл, то ли плохо выучил, у него нелады даже с падежами (Л. Сергеева. С. 297–298).

24 октября. «Литературная газета» сообщает, что за несколько дней до официального объявления очередного нобелевского лауреата французский писатель и философ Жан Поль Сартр направил Шведской академии письмо, в котором отказывался от премии и просил наградить ею какого-либо другого художника. Когда же Нобелевский комитет огласил его имя в качестве лауреата, писатель через шведское посольство в Париже во второй раз решительно отверг столь высокое признание, мотивируя свой отказ давним зароком не получать никаких наград и не связывать себя с Нобелевским фондом и комитетом, обязывающими исповедовать определенные политические и общественные воззрения и симпатии.

В нынешних условиях, – заявил Сартр, – Нобелевская премия объективно выглядит как награда либо писателям Запада, либо строптивцам с Востока. Ею, например, не увенчали Пабло Неруду, одного из крупнейших поэтов Америки. Речь никогда всерьез не шла и о Луи Арагоне, который, однако, ее вполне заслуживает. Достойно сожаления, что премию присудили Пастернаку прежде, чем Шолохову, и что единственное советское произведение, удостоенное награды, – это книга, изданная за границей…

30 октября. Из верстки ленинградского сборника «День поэзии» цензурой сняты «двусмысленные, похожие на ребусы стихи» А. Гитовича, А. Кушнера, Б. Окуджавы, В. Сосноры, Л. Мочалова, А. Мариенгофа, А. Ахматовой и др. поэтов. Как сказано в донесении цензора,

особо следует доложить о стихотворении Глеба Горбовского «Зрелость». <…> Оно нами дважды снималось (альманах «Молодой Ленинград» – 1963 год и журнал «Нева», № 5 – 1964 год). Теперь это архиупадническое стихотворение предлагается третий раз. Такую настойчивость автора нельзя расценить иначе, как сознательное протаскивание в печать идейно-порочных произведений (Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 425).

Октябрь. «Этюды и крохотные рассказы» Александра Солженицына без его разрешения напечатаны во Франкфурте в журнале «Грани» (№ 56) – это первая публикация Солженицына за рубежом.

В том же октябре, – вспоминает А. Солженицын, – с замиранием сердца (и удачно) я отправил «Круг первый» на Запад. Стало намного легче. Теперь хоть расстреливайте! (А. Солженицын. С. 113).

Редакция журнала «Новый мир» принимает у Александра Бека рукопись романа, впоследствии получившего название «Новое назначение». Заключен договор, публикация намечена на начало 1965 года.

Однако кто-то дал прочесть рукопись вдове И. Ф. Тевосяна, который и послужил прообразом главного героя романа Онисимова.

И тут все и началось! – вспоминает Альберт Беляев, заведовавший тогда сектором художественной литературы Отдела культуры ЦК КПСС. – Вдова – Ольга Александровна Хвалебнова, старая партийка, немедленно написала гневный протест в редакцию «Нового мира» и потребовала запретить печатание романа, так как в нем выведен «в искаженном и недостойном виде» ее покойный муж, ведавший до войны, во время войны и после войны черной металлургией (он был наркомом). Хвалебнова подняла на ноги всех, она написала письмо министру черной металлургии, его заместителям, крупным хозяйственникам-металлургам, ученым, предсовмина Косыгину, члену Политбюро ЦК КПСС А. Н. Кириленко, ведавшему вопросами развития этой области промышленности, она написала и руководителю КПСС Л. И. Брежневу… (Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 261).

Роман будет напечатан через 22 года, и не в «Новом мире», а в «Знамени» (1986, № 10–11).

Александр Галич награжден Почетной грамотой КГБ СССР за сценарий кинофильма «Государственный преступник».

Как со слов Галича рассказывает доктор физико-математических наук профессор Моисей Каганов,

вручение происходило при скоплении зрителей <в клубе КГБ>. Вручал заместитель председателя КГБ. Пожимая руку, вручающий спросил: «Не вы ли автор известных антисоветских песен?». Галич ответил: «Я автор песен, но не считаю их антисоветскими». – «Мы пока тоже», – завершил разговор КГБист (цит. по: М. Аронов. Александр Галич. С. 181).

Журналы в октябре

В «Новом мире» (№ 10) «Семь дней в неделю (записки хирурга)» Юлия Крелина, автобиографическая повесть Жана-Поля Сартра «Слова» (окончание – № 11).

В «Звезде» (№ 10) роман Юрия Германа «Я отвечаю за все» (окончание – № 12 за 1964 и №№ 5–6 за 1965)[702].

В «Знамени» (№ 10) два стихотворения Анны Ахматовой.

В «Москве» (№ 10) стихотворение Евгения Евтушенко «Баллада о шефе жандармов и о стихотворении на смерть поэта».

В «Молодой гвардии» (№ 10) поэма Андрея Вознесенского «Оза».

Однажды, – вспоминает А. Вознесенский, – мне спас жизнь редактор одного толстого журнала, назовем его здесь тов. Н. <Анатолий Никонов> Судьба моя неслась с устрашающим ускорением. Я запутался. Никто не хотел печатать мою поэму «Оза». Я считал ее самой серьезной моей вещью. Опустошенному после написания, мне казалось, что я больше ничего не напишу. Я понял, что пора кончать. <…> Непроглядная, затягивающая дыра казалась единственным выходом <…> Я написал два предсмертных письма. <…> Наутро <…> мне вдруг позвонили от Н.: «Старик, нам нужно поднять подписку. У тебя есть сенсация?» Сенсация у меня была. В редакции попросили убрать только одну строку. У меня за спиной стояла Вечность. Я спокойно отказался. Бывший при этом Солоухин, который знал ситуацию, крякнул, но промолчал. Напечатали.

Поэма, – продолжает А. Вознесенский, – породила тьму пародий и разгромных статей. А наш мэтр, В. П. Катаев, сказал, что «Оза» натолкнула его на создание его «новой прозы» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 125, 127).

Существует мнение, – в начале 1965 года писал в Президиум ЦК КПСС председатель правления СП РСФСР Леонид Соболев, – что за последнее время они <Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава> «перебесились», взялись за ум и встали на верный путь – например, Вознесенский со своей поэмой о Лонжюмо. Но ведь это, по совести говоря, простая отписка и притом не очень старательно выполненная. Сущностью же его по-прежнему остается «Оза» с ее разорванным сознанием, с якобы многозначительным косноязычием и (что уже ново) с откровенным литературным хулиганством в рефрене «а на фига!», как бы утверждающим в поэзии прелестное новаторство Солженицына с его «фуёминой» (цит. по: В. Огрызко. Держусь на одной идеологии. С. 622–623).

Ноябрь

1 ноября. Из письма Корнея Чуковского Лидии Чуковской:

В Союзе Писателей выступил Друзин и заявил, что пора призвать к ответу этих хрущевцев: Твардовского и Солженицына (К. Чуковский – Л. Чуковская. С. 401).

2 ноября. В московском кинотеатре «Россия» премьера двухсерийного фильма Михаила Калатозова «Я – Куба» по сценарию Евгения Евтушенко.

3 ноября. Польский писатель Анатоль Стерн вспоминает:

Я был у Ахматовой со своей женой в тот день, когда <…> она получила известие о присуждении ей Оксфордским университетом титула Doctor honoris causa и одновременно о награждении ее поэтической премией Таормины. Она явно была взволнована, но приняла эту необычную весть с примесью горечи: все это пришло так поздно… (цит. по: Р. Тименчик. Последний классик. Анна Ахматова в 60‐е годы. Т. 2. С. 399).

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов направляет в ЦК КПСС докладную записку, где сказано:

Считаем необходимым информировать о том, что в последнее время в Москве распространяются всякого рода «произведения», в которых весьма субъективно, а чаще извращенно толкуются проблемы борьбы с культом личности, различные явления государственной и общественной жизни.

Такого рода материалы распространяются прежде всего среди некоторой части инженерно-технической и научной интеллигенции, работников литературы и искусства, среди студенческой молодежи.

В числе их серия неопубликованных рассказов Аксенова и Солженицына, подборки стихов Городецкого, Айхенвальда, Слуцкого, Окуджавы, Пастернака, Гумилева, Алигер, Эренбурга, выступление Паустовского по книге «Не хлебом единым», так называемая аннотация на повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича», «стенограмма» суда над поэтом Бродским в Ленинграде, письмо Раскольникова Сталину, очерк о развитии советской генетики, ряд зарубежных материалов по еврейскому вопросу и т. д. (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 775–778).

До 4 ноября. Ознакомившись с надзорным делом Иосифа Бродского, старший советник юстиции Шарутин приходит к выводу:

Суд был скорый, тенденциозный и необъективный, о чем свидетельствует то, что ряд вопросов, имеющих большое значение для решения вопроса, остались невыясненными. Насколько правильно составлена стенограмма судебного заседания[703], судить трудно, но если она правильная, то этот факт лишний раз подтверждает тенденциозность и необъективность рассмотрения дела и скорую расправу с Бродским (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 157).

4 ноября. Монумент «Покорителям космоса» в ознаменование выдающихся достижений советского народа в освоении космического пространства открыт в Москве у ВДНХ СССР. Авторы монумента – скульптор А. Файдыш-Крандиевский, архитекторы М. Барщ и А. Колчин.

Старшим советником юстиции Шарутиным и заместителем начальника отделения Следственного отдела КГБ СССР полковником Цветковым составлена обстоятельная справка по делу И. Бродского. В ней разбирались аргументы обвинения, отмечались неясность и отсутствие доказательств по большинству из них, указывалось на тенденциозность в подборе свидетелей, а также ряд процессуальных нарушений. Вывод:

Бродский И. А. подвергнут высылке из Ленинграда как тунеядец и паразитический элемент без достаточных к тому оснований и по делу должен быть принесен протест на предмет отмены постановления нарсуда по делу Бродского и частного определения в отношении Грудининой, Эткинда и Адмони (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 157, 158).

9 ноября. Из дневника Владимира Лакшина:

Некоторые либеральные веяния. А. М. Румянцев пришел в «Правду» главным редактором взамен Сатюкова. Карякин, работавший с ним в Праге, отзывается о нем хорошо. «„Октябристы“ вряд ли за шампанским посылают», – прокомментировал Твардовский это назначение (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 255).

11 ноября. В Центральном доме литераторов вечер, посвященный 70-летию со дня рождения Исаака Бабеля.

Как вспоминает вдова Бабеля Антонина Пирожкова, члены комиссии по его наследию безуспешно просили Д. А. Поликарпова о разрешении провести общедоступный вечер еще и в более просторном Политехническом музее. Однако Константин Федин, номинально числившийся председателем комиссии, это прошение подписать отказался, и оно удовлетворено не было.

Улица Герцена, где расположен ЦДЛ, перед началом вечера была запружена народом. Мне пришлось сопровождать на вечер Екатерину Павловну Пешкову, и, несмотря на то что мы приехали заранее, мы еле-еле пробились к дверям. Зал был битком набит, фойе заполнено тоже. Все двери из зала в фойе были открыты настежь, чтобы те, кто не попал в зал, смогли хоть что-то услышать. Позже Николай Робертович Эрдман рассказывал мне, что весь вечер он простоял в фойе. <…>

Первоначально предполагалось, что председателем на вечере памяти И. Э. Бабеля будет Илья Григорьевич Эренбург. Но Союз писателей распорядился иначе – председателем был назначен Федин. Все члены комиссии по литнаследству Бабеля были расстроены и возмущены, так как Федин явно не хотел принимать участия в работе комиссии, не захотел подписать письмо Поликарпову. Кроме того, было неясно, как к этому отнесется Эренбург. А вдруг совсем не придет на вечер? Эренбург пришел, но сел не в президиум на сцену, а в первый ряд в зале. Отказалась сесть в президиум и я.

Вечер открыл Федин, потом выступили писатели Никулин, Бондарин, Славин, Лидин, Мунблит и критик Панков – сотрудник журнала «Знамя». Эренбург выступил последним (А. Пирожкова. С. 517, 522–523).

Рассмотрев письмо Александра Твардовского о купюрах и поправках, которые сделал Илья Эренбург в шестой книге своих мемуаров, руководители Идеологического отдела ЦК КПСС констатируют:

<…> на этот раз писатель внимательно отнесся к высказанным ему замечаниям и пожеланиям. <…>

Учитывая вышеизложенное, полагаем целесообразным не рассматривать более в ЦК КПСС вопрос о публикации шестой книги мемуаров И. Эренбурга в журнале «Новый мир», передав его на решение редколлегии журнала. При этом считаем необходимым обратить внимание т. Твардовского на изложенные выше принципиальные замечания и предложить ему продолжить работу с автором (цит. по: Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 352).

14–24 ноября. Фильм Александра Столпера «Живые и мертвые» отмечен призом Международного кинофестиваля в Акапулько.

16 ноября. На пленуме ЦК КПСС Л. И. Брежнев говорит:

– Президиум ЦК рассмотрел вопрос о товарище Аджубее и принял решение внести на обсуждение пленума ЦК вопрос о выводе товарища Аджубея из состава членов Центрального комитета за допущенные им ошибки в работе и поведении. Уже говорили, что в соответствии с уставом этот вопрос должен быть решен путем тайного голосования. Товарищ Аджубей, имеете ли вы желание выступить по этому вопросу?

– Два слова хочу сказать.

– Пожалуйста, товарищ Аджубей, – Леонид Ильич демонстрировал партийный демократизм.

Но ни жестом, ни словом он не показал, что они с Аджубеем были на «ты». Еще недавно Леонид Ильич дорожил хорошими с ним отношениями.

Алексей Иванович пытался найти какие-то аргументы в свою защиту <…>

Но его оправдания не имели никакого значения. Как положено, избрали счетную комиссию, проголосовали, и Аджубей, уже оставшийся без работы, перестал быть членом ЦК. 17 ноября газеты поместили информационное сообщение о пленуме, там говорилось и о выводе Аджубея из состава ЦК.

Потом Алексей Иванович сожалел, что неубедительно говорил на пленуме, сосредоточился на семье[704], а надо было рассказать об успехах газеты, о том, что почти втрое увеличился тираж. Да какие бы слова он ни нашел, судьба его была решена. Алексей Иванович был не только зятем Хрущева. Он стал очень влиятельной и самостоятельной фигурой, вызывал ненависть и раздражение партийного чиновничества.

Суслов, говоря на пленуме об Аджубее, назвал его «политически незрелым человеком»:

– Президиуму пришлось принимать меры, чтобы обезвредить развязную и безответственную болтовню этого гастролера. Президиум Центрального комитета освободил Аджубея от работы редактора газеты «Известия»[705].

В зале зааплодировали и закричали:

– Правильно!

<…>

Больше никого из хрущевского окружения не тронули, все остались при своих партийных регалиях, даже бывший главный редактор «Правды» Павел Алексеевич Сатюков (Л. Млечин. Шелепин. С. 308–311).

Твардовский, который присутствовал на пленуме, записал в дневнике:

Сатюков был как маслом облитый, ликовал: меня, мол, снять-то сняли, но не вывели (А. Твардовский. Новомирский дневник, 1961–1966. С. 297).

19 ноября. В вечере памяти Велимира Хлебникова, который организован Гослитмузеем, принимают участие Н. Степанов, В. Шкловский, Л. Либединская, пианист М. Юдина, кларнетист Л. Михайлов, чтецы студии ГЛМ.

21 ноября. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Так как, свергнув Хрущева, правительство пребывает в молчании – и обыватели не знают, под каким гарниром их будут вести «по Ленинскому пути», – сочиняется множество эпиграмм, песен, анекдотов, стишков (К. Чуковский. Т. 13. С. 396).

Председатель Совета по делам религиозных культов А. Пузин подает в ЦК КПСС записку о нарушениях социалистической законности в отношении верующих и, в частности, о том, что за последние три с половиной года к уголовной ответственности привлекли более 700 верующих и, кроме того, многих сослали по Указу о тунеядцах. Эта записка ляжет в основу Постановления Президиума Верховного Совета СССР «О некоторых фактах нарушения социалистической законности в отношении верующих», принятого в январе 1965 года.

26 ноября. На филологическом факультете МГУ обсуждение книги Михаила Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского».

Присутствовало более 300 человек, – 2 декабря пишет Бахтину Вадим Кожинов. – Выступало человек 15. Все, за исключением одного, оценили книгу очень высоко, хотя была и полемика по ряду проблем. Один противник – это… Переверзев. Да, да, тот самый. Ему только что исполнилось 80 лет. Говорил он так, будто на дворе 1929‐й, а (не) 1964‐й. Это было даже странноватое ощущение. С ним никто не полемизировал, его восприняли как некое атмосферное явление (Наш современник. 2015. № 8. С. 257).

До 30 ноября. Пьеса Александра Солженицына «Свеча на ветру» принята к постановке в Театре имени Ленинского комсомола в Москве. Постановка не состоялась. Как и постановки в ленинградском Театре комедии (1966) и московском Театре имени Вахтангова (1967).

30 ноября. В Ленинграде премьера кантаты Эдисона Денисова «Солнце инков» на стихи Габриэлы Мистраль для голоса и камерного ансамбля. Партию сопрано исполняла Лидия Давыдова, дирижировал Геннадий Рождественский.

Это был один из первых случаев публичной репрезентации сочинений плеяды композиторов-авангардистов, возникшей на рубеже 1950–1960‐х годов (А. Шнитке, С. Губайдулина, А. Волконский, В. Сильвестров и др). Поэтому неудивительно, что

до последнего дня исполнение было под угрозой срыва. За несколько дней до концерта из Москвы раздавались телефонные звонки с требованием отменить концерт или снять «Солнце инков». Лишь авторитет Геннадия Рождественского не позволил это сделать. Ленинградская филармония не захотела портить отношения с выдающимся дирижером.

И все же премьера состоялась. Это было первое важное исполнение сочинения Денисова, имевшее большой успех у публики. <…> Однако официальное мнение Союза советских композиторов совершенно не совпадало с восторженным приемом «Солнца инков» на границей. Обсуждение сочинения в Москве отражено в журнале «Советская музыка» (1966. № 1. С. 30–32). Это была очень показательная так называемая «творческая дискуссия», в процессе которой композитор подвергся уничтожающей критике. <…> «Полный композиторский произвол» (Хренников), «подмена творчества эрудицией», сомнение в наличии у Денисова подлинного творческого дарования (Щедрин) – такие высказывания звучали во время дискуссии.

Это обсуждение в Союзе композиторов, а также ведущаяся против Денисова кампания, на долгие годы прервали концертную жизнь на родине <…> кантаты «Солнце инков» (Ю. Холопов, В. Ценова. С. 21–24).

Ноябрь. В Свердловске проходит первая зональная художественная выставка «Урал социалистический», примечательная тем, что и в представленных в экспозиции работах, и на обсуждении выставки отчетливо обозначилась «сшибка» «оттепели» с новыми идеологическими «заморозками». В центре дискуссии, развернувшейся как среди зрителей и устроителей выставки, так и в местной и центральной печати, оказалась картина молодых тогда художников Г. С. Мосина (1930–1982) и М. Ш. Брусиловского (1931–2016) «1918 год». В этом большом полотне, как отмечалось в редакционной статье газеты «Уральский рабочий» (1964, 24 декабря).

сделана попытка передать дух суровой эпохи восемнадцатого года, создать образ В. И. Ленина – вождя и трибуна. Но в картине нет связи между Лениным и народом, народ изображен как экзальтированная фанатичная масса. Это приводит к идейному искажению большой ответственной темы.

Однако уже через несколько месяцев картина стала одним из событий Всесоюзной выставки «На страже мира», а в августе 1966 года была направлена в Венецию на Международную выставку (Биеннале XXXIII). «Комсомольская правда» той поры в статье О. Вороновой и Е. Спехова «Право на поиск» (1966, 20 апреля) по поводу этой картины, которая «была репродуцирована во многих изданиях, вызвала живой отклик», недоумевала:

Чем больше интереса вызывал на выставке «Урал социалистический» «1918‐й», тем старательнее правление <Свердловского отделения Союза художников> делало вид, что такой картины не существует. Да и в городской печати, в телевизионных передачах серьезного профессионального разговора о ней не было.

Спустя десятилетия этот сюжет подробно освещен в публикации: Стилистические разногласия: Эпизод из советского прошлого // Наука. Общество. Человек. Вестник Уральского отделения РАН. 2011. № 3 (37). С. 153–167.

Редакция журнала «Знамя» выдвигает роман Юрия Трифонова «Утоление жажды» на соискание Ленинской премии.

В изображении неостановимой силы нового, – сказано в представлении, подписанном Вадимом Кожевниковым, – непреходящая ценность романа «Утоление жажды», рассказавшего правду о наших днях (цит. по: А. Шитов. С. 453).

Осень. Рассказывая о своих неудачных попытках «пробить» чьи-либо публикации в «Новом мире», Александр Солженицын вспоминает:

…мне досталось напористо побуждать редколлегию напечатать «Очерки по истории генетики» Ж. Медведева. В них было популярное изложение неизвестной народу сути генетической дискуссии, но ещё больше там был – накал и клич против несправедливости на материале вполне уже легальном, а между тем клич этот разбуживал общественное сердцебиение. И книга эта, что называется, «единодушно нравилась» редакции (ну, Дементьев-то был против), и на заседании редакции Твардовский просил меня прекратить поток аргументов, потому что «уже убеждены» все. И только «о небольших сокращениях» они просили автора; а потом о больших; а потом «потерпеть несколько месяцев», – да так и заколодило. Потому что эта книга «выдавала» свободу мысли ещё не разрешённой порцией (А. Солженицын. С. 57).

Журналы в ноябре

В «Новом мире» (№ 11) рассказы Василия Шукшина «Змеиный яд» и «Степка». В «Театре» (№ 11) под рубрикой «Народный театр» дебютная повесть Александра Вампилова «Дом окнами в поле».

Декабрь

2 декабря. Заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР Я. Э. Калнберзин направляет запрос Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко:

Просим проверить в порядке надзора уголовное дело по обвинению Бродского и о результатах проверки сообщить в Президиум Верховного Совета СССР.

12 декабря в ответной записке первый заместитель Генерального прокурора М. П. Маляров уведомил Я. Э. Калнберзина, что проверка уже произведена и по ее результатам «будет принято решение в ЦК КПСС» (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 165).

7 декабря. Зам. начальника отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР Седов, ст. консультант Верховного суда СССР Былинкина, зам. начальника следственного отдела КГБ при Совете министров СССР Иващенко, входившие в комиссию по изучению дела Иосифа Бродского, подписывают итоговую докладную записку, адресованную руководителям трех ведомств – Генеральному прокурору СССР, председателю Верховного суда СССР и председателю КГБ при СМ СССР.

В записке, в частности, сказано:

Изучение дела, по которому Бродский И. А. признан тунеядцем и выселен из гор. Ленинграда, ознакомление в управлении КГБ с оперативными материалами в отношении Бродского И. А. и проведенные беседы с рядом лиц позволяют сделать вывод, что достаточных законных оснований применения к Бродскому И. А. Указа «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими паразитический образ жизни» не имелось. <…>

Объяснения Бродского о его литературной деятельности с октября 1962 года подтверждены имеющимися в деле документами. <…>

При указанных обстоятельствах выводы суда, что Бродский с 1956 года – периодически, а с октября 1963 года вообще нигде не работал и не учился, не соответствуют фактическим обстоятельствам и опровергаются документами и показаниями свидетелей. <…>

Аполитичность Бродского и преувеличение им своих литературных способностей не могут служить основанием применения Указа от 4 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». <…>

Частное определение народного суда в отношении Грудининой, Эткинда, Адмони, как явно необоснованное, подлежит отмене. <…>

Первый секретарь Ленинградского промышленного обкома КПСС тов. Толстиков В. С.[706], первый секретарь Ленинградского горкома КПСС тов. Попов Г. И., секретарь промышленного обкома КПСС тов. Богданов Г. А., зав. отделом административных органов промышленного обкома КПСС тов. Кузнецов П. И., начальник управления КГБ тов. Шумилов В. Т., и. о. прокурора города тов. Караськов А. Г. и секретарь Дзержинского РК КПСС тов. Косарева Н. С. считают, что Бродский тунеядцем признан обоснованно и мера административного выселения к нему применена правильно. Высказались против его реабилитации, считая, что к этому нет оснований и что это может вызвать нежелательную реакцию со стороны общественности, полагающей решение суда правильным, и дискредитирует ленинградские административные органы и общественные организации. Они полагают возможным досрочно освободить Бродского от административного выселения при условии, если он положительно проявит себя в местах административного поселения и после освобождения будет проживать вне гор. Ленинграда. <…> (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 159–163).

9 декабря. В Ленинградском театре им. Ленсовета премьера спектакля «Ромео и Джульетта» по трагедии В. Шекспира. Постановка Игоря Владимирова. В роли Джульетты Алиса Фрейндлих.

10 декабря. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Рассказывают, что Румянцев, новый редактор «Правды», поместил ругательную заметку о журнале «Октябрь», который расхвалил дрянную пьесу Софронова. Так и сказано: дрянную. Те пришли к нему объясняться и сказали: «Очевидно, это случайность». Он ответил: нет, не случайность. Ваша пьеса действительно плоха – и я буду и впредь бороться с плохими произведениями, а что касается групповщины, которую вы насаждаете, – мы будем осуждать ее всячески (К. Чуковский. Т. 13. С. 398).

11 декабря. Председатель КГБ В. Е. Семичастный докладывает о встречах Евгения Евтушенко с американским банкиром Дэвидом Рокфеллером и его дочерью, а также американским туристом Альбертом Тоддом.

На вопрос Тодда о судьбе ленинградского поэта Бродского Е. Евтушенко проинформировал иностранца о положении дела и дал этому следующую оценку: «Я думаю, что это был процесс против вообще всякого свободомыслия, против всякой попытки разрешить человеку быть таким, каким ему хочется… Был оттенок антисемитизма, но это был процесс против свободомыслия» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 779–780).

В «Литературной России» рассказ Александра Проханова «Тимофей» – дебютная публикация молодого писателя.

12 декабря. В Катанье (Сицилия) Анне Ахматовой вручена премия Таормина. Во время торжественной церемонии в средневековом замке Palazzo Ursino лауреата представил Александр Твардовский.

Ахматова в Италии – это фантастика, – 7 декабря записал в дневник Корней Чуковский. – У нее

Нет косточки неломаной,

Нет жилочки нетянутой, —

и вдруг в Италии, где ее коронуют (К. Чуковский. Т. 13. С. 397–398).

Я, – в письме Виталию Виленкину от 9 ноября 1976 году вспоминал Константин Симонов, – был в Италии, в Таормине, когда Анне Андреевне присуждали там премию, когда вокруг нее шумели и суетились, в сущности, в огромном большинстве своем не имевшие представления о ее поэзии люди. <…> Анна Андреевна испытала разочарование, когда почувствовала и поняла не слишком большую литературную весомость этой премии, ощутила суетливо-рекламный, даже отчасти литературно-туристический характер суеты вокруг этого <…> (К. Симонов. Т. 12. С. 437).

14 декабря. В докладной записке «о настроениях московских писателей» под грифом «Секретно», направленной в ЦК КПСС, председатель КГБ В. Семичастный приводит, в частности, высказывание Сергея Антонова:

Разогнали парторганизацию – сердце московского Союза. Пусть это сердце работало с перебоями, переживало опасные спазмы – так его надо было лечить. А не ликвидировать. У всех одно впечатление, что это было сделано в связи с мальчишеским словоблудством четырех литературных юнцов и закулисной суетой окололитературной «фронды». Но «фронду»-то как раз и нужно, и можно было разогнать. Например, устроить творческую проверку литературных кадров, не боясь, что кто-то назовет ее «чисткой». <…> А теперь получилось что? <…> Вознесенский уже стал партийным бардом. Стихи Евтушенко печатаются… Исключая подозрительно быстрый переход Вознесенского от «Груши» к Ленину, я за все это, – эти ребята, если ими руководить, могут принести пользу и политическую (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 781–782).

14 декабря. В прокат выпущен фильм Василия Ордынского «Большая руда» по одноименной повести Георгия Владимова.

15 декабря. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Был вчера благороднейший Елизар Мальцев. 11/2 часа рассказывал о заседании в горкоме партии. Страшно взволнован, потрясен, рассказывал нервно, вскакивал, хихикал, вскрикивал. «Я сказал Егорычеву, а он говорит… А Борщаговский… А Антокольский… А Слуцкий крикнул с места… А Щипачев схватился за сердце и упал… вызвали врача… а Сергей Сергеевич Смирнов… Прижали Егорычева…»

Я слушал и думал: при чем же здесь литература? Дело литераторов – не знать этих чиновников, забыть о их существовании – только тогда можно остаться наследниками Белинского, Тютчева, Герцена, Чехова. Почему между мною и Чеховым должен стоять запуганный и в то же время нагловатый чиновник! Я микроскопический, недостойный, но несомненный наследник Чеховых, Тургеневых, Куприна, Бунина, я целыми днями думаю о них, о своих законных предках, а не о каких-то невежественных и бездарных Егорычевых (К. Чуковский. Т. 13. С. 399).

16 декабря. В Париже состоялась встреча членов Руководящего совета Европейского сообщества писателей Алексея Суркова, Александра Твардовского и Миколы Бажана с Жан-Полем Сартром. Как указывает в отчете об этой встрече А. Сурков,

…в ходе беседы с Сартром был затронут вопрос о взаимоотношениях Европейского сообщества писателей и Пенклуба. Сартр в настойчивой форме высказал свое убеждение в антикоммунистической деятельности Пенклуба и в том, что между Европейским сообществом писателей и Пенклубом не может быть достигнуто прочного соглашения в силу коренного различия идеологических позиций (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 622).

17 декабря. «В Литературной газете» письмо в редакцию действительного члена Академии художеств СССР А. Лактионова, который в связи с резко негативными откликами советской прессы на роман Ивана Шевцова «Тля»[707] счел необходимым заявить:

Я не читал роман, когда подписывал предисловие к нему, заранее заготовленное автором романа, проявив тем самым, мягко говоря, неосторожность. Разрешите через вашу газету выразить мое искреннее сожаление о случившемся. Сейчас, прочитав роман, я вижу, как жестоко искажен в нем высокий смысл жизни искусства и служения ему. Я считаю своим долгом сообщить читателям, что полностью согласен с критической оценкой, выраженной этому «произведению» в печати.

19 декабря. Секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев составляет докладную записку, где говорится, что

у определенной, сравнительно небольшой части работников литературы и искусства наблюдаются попытки поставить под сомнение ленинские принципы руководства литературой и искусством, которые были подтверждены в последние годы в партийных документах, направленных против формалистических и нигилистических тенденций в искусстве.

Нарушителями этих принципов названы, в частности, писатели А. Борщаговский, И. Кремлев-Свен, Б. Балтер, Н. Матвеева, Б. Окуджава, Л. Зорин, Ю. Оксман, Ф. Вигдорова, художники Э. Белютин, Н. Андронов, В. Костин, В. Сидур, Г. Коржев.

Нельзя не обратить внимания на факты хождения по рукам рукописей неопубликованных произведений (стихи, рассказы, критические статьи), содержащих клеветнические выпады против политики партии в различных областях, в том числе и в литературе и искусстве. В подобного рода «подпольной литературе» имеется тенденция представить советский аппарат обюрократившимся, а его руководителей – малограмотными чиновниками <…> внушается мысль о невозможности найти общий язык между партийным аппаратом и интеллигенцией. Некоторая часть рукописей такого сорта попадает за рубеж, где используется буржуазной прессой для раздувания антисоветской пропаганды… (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 263–265).

20 декабря. В газете «Нью-Йорк таймс» интервью с Александром Чаковским. Вот фрагмент:

– Думаете ли вы, что то, что случилось с Бродским, органически связано с советской системой? Повредит ли это делу свободы слова в России?

– Бродский – это то, что у нас называется подонок, просто обыкновенный подонок. Его судили открытым судом, с соблюдением всей законной процедуры; он сам защищался; судьи выслушали соответствующие показания литературных экспертов и представителей ленинградской общественности и пришли к решению – выселить Бродского из города и предоставить ему возможность заниматься честным трудом. Мне кажется попросту смешным, что вы можете испытывать лицемерное негодование по поводу так называемого «дела Бродского» в то время, как здесь кидают бомбы в церквах, убивают девушек, а убийцы разгуливают на свободе (цит. по: Е. Эткинд. Записки незаговорщика. Барселонская проза. С. 115).

22 декабря. Александр Гладков фиксирует в дневнике «слух об одновременном снятии Твардовского и Кочетова из их журналов, для „прекращения полемики“» (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 160).

23 декабря. Открыта выставка Владимира Фаворского в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина.

26 декабря. Из дневника Владимира Лакшина:

Заехал Солженицын и вернул мне Оруэлла. Отозвался так: «Остроумного много, но он не понимает, что и под пятой Старшего Брата все-таки жизнь есть, а у него нет жизни». Говорили, к слову, и о романе Замятина «Мы»: «Написано блестяще. Редкий случай, – заметил Солженицын, – когда героев научно-фантастического сочинения начинаешь любить, хочется в конец заглянуть, что с ними сталось» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 260).

28 декабря. В Большом зале Московской консерватории вокально-симфоническая поэма Дмитрия Шостаковича «Казнь Степана Разина» на стихи Евгения Евтушенко впервые прозвучала в исполнении оркестра Московской филармонии под управлением Кирилла Кондрашина и Республиканской хоровой капеллы под руководством Александра Юрлова, партия баса – Виталий Громадский.

<…> Рожденная поэзией Евтушенко, музыка Тринадцатой симфонии в свою очередь оказала на поэта многостороннее влияние <…>. Указывая на прообраз поэмы <«Братская ГЭС»>, Евтушенко говорил: «<…> на композицию всей поэмы „Братская ГЭС“, построенную именно по принципу, казалось бы, несоединимого, я бы никогда не решился, если бы мне не придала смелости Тринадцатая симфония. Таким образом, Дмитрий Дмитриевич оказался крестным отцом этой поэмы». Из нее композитор и взял тему и текст следующего после Тринадцатой симфонии вокально-симфонического сочинения «Казнь Степана Разина» (С. Хентова. Шостакович. Т. 2. С. 428–429).

В ноябре 1968 года Дмитрий Шостакович был удостоен Государственной премии СССР за поэму «Казнь Степана Разина» для баса, хора и оркестра.

28 декабря. В кинотеатре «Россия» премьера фильма Алексея Салтыкова «Председатель» по сценарию Юрия Нагибина.

Картину, – записывает в дневник Ю. Нагибин, – сперва просто решили не выпускать на экран, потом ее искромсали[708] и пустили по клубам, но в день премьеры, даже в самый час ее опять запретили; мы выступали перед зрителями в кинотеатре «Россия», а по всей стране сдирали афиши с лицом Ульянова. <…>

Картину, в конце концов, разрешили. Она прошла с небывалым успехом, истинно народным. Не знаю, имела ли хоть одна наша картина такой успех. Может быть, «Броненосец Потемкин», «Чапаев», «Путевка в жизнь». <…> Успех картины был настолько велик, что даже пресса, настроенная поначалу крайне враждебно, сдалась и начала хвалить, сперва сквозь зубы, потом взахлеб» (Ю. Нагибин. Дневник. С. 180).

Михаил Ульянов за исполнение главной роли в этом фильме был в 1966 году награжден Ленинской премией; режиссер и автор сценария были оставлены без наград.

29 декабря. Умер художник Владимир Андреевич Фаворский (род. в 1886).

Декабрь. I творческое объединение киностудии «Мосфильм» расторгает с Владимиром Максимовым договор на сценарий фильма «Жив человек», постановщиком которого должен был быть Алексей Баталов (Н. Рязанцева. С. 262–263).

В Театре на Таганке появляется объявление:

Планируется экспериментальный спектакль под названием «Поэт и театр» по стихам Вознесенского. Все желающие могут прийти на репетиции.

Журналы в декабре

В «Юности» (№ 12) рассказы Василия Аксенова «Дикой», «Местный хулиган Абрамашвили», «Товарищ красивый Фуражкин», «Папа, сложи»[709], повесть «Такое долгое детство» Андрея Битова.

В «Новом мире» (№ 12) роман Анатолия Рыбакова «Лето в Сосняках»[710], стихи Владимира Корнилова.

События года

Взорван Воскресенский собор – старейшее каменное здание Красноярска.

Андрей Волконский создает ансамбль старинной музыки «Мадригал», исполняющий европейскую музыку XVI–XVIII веков, в том числе до сих пор фактически запрещенную старинную русскую церковную музыку.

Открыт Всесоюзный Дом композиторов (впоследствии – Московский дом композиторов). В его стенах начинают работу так называемые малые клубы (камерной, симфонической, хоровой, джазовой музыки, песни), Московский молодежный музыкальный клуб под руководством Григория Фрида. При Доме возникает фонотека с записями большинства сочинений советских авторов.

В Союз писателей СССР приняты Андрей Сергеев, Аркадий и Борис Стругацкие (или в 1960‐м – см. Писатели Москвы), Дмитрий Сухарев, Игорь Шкляревский.

В студенческом театре МГУ «Наш дом», которым руководил Марк Розовский, премьера спектакля по пьесе Бертольда Брехта «Карьера Артуро Уи» в постановке Марка Захарова и Сергея Юткевича.

Как вспоминает Василий Аксенов,

замечательно действовал двойной стандарт аллюзий: чикагские гангстеры ассоциировались с гитлеровской шарагой, ну, а от последней, как вы сами понимаете, путь недалек и до Сталина (Знамя. 2018. № 4. С. 117).

Книги в СССР

Василий Аксенов. Катапульта: Рассказы (М.: Сов. писатель); Андрей Вознесенский. Антимиры (М.: Молодая гвардия); Лидия Гинзбург. О лирике (М.; Л.: Сов. писатель);[711] Анатолий Жигулин. Память: Стихи (Воронеж);[712] Владимир Корнилов. Пристань: Стихи (М.: Сов. писатель);[713] Юрий Лотман. Лекции по структуральной поэтике: Введение. Теория стиха (Тарту); Александр Межиров. Прощание со снегом: Стихи (М.: Сов. писатель); Булат Окуджава. Веселый барабанщик: Стихи (М.: Сов. писатель), По дороге в Тинатин: Стихи и переводы (Тбилиси: Литература да хеловнеба); Константин Паустовский. Повесть о жизни (М.: Сов. Россия); Алексей Решетов. Стихи. Белый лист (Пермь); Андрей Синявский, Андрей Меньшутин. Поэзия первых лет революции (М.: Наука); Аркадий и Борис Стругацкие. Далекая Радуга: Повести (М.: Молодая гвардия); Варлам Шаламов. Шелест листьев: Стихи (М.: Сов. писатель);[714] Игорь Шкляревский. Лодка. Стихи (Минск: Беларусь).

Книги за рубежом

Лидия Алексеева. Прозрачный след: Третья книга стихов (Нью-Йорк); Николай Аржак. Искупление: Рассказ (Вашингтон); Евгений Евтушенко. Автобиография (Лондон: Flegon Press); Осип Мандельштам. Собрание сочинений / Под ред. проф. Г. Струве и Б. Филиппова. Т. 1 (Вашингтон); Булат Окуджава. Будь здоров, школяр: Стихи, проза и поэзия (обе – Франкфурт-на-Майне: Посев);[715] Абрам Терц. Любимов: Повесть (Вашингтон).

Фильмы года – 13 из 113

«Большая руда» (режиссер Василий Ордынский), «Вызываем огонь на себя» (режиссер Сергей Колосов), «Гамлет» (режиссер Григорий Козинцев)[716], «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен» (режиссер Элем Климов), «До свидания, мальчики» (режиссер Михаил Калик), «Женитьба Бальзаминова» (режиссер Константин Воинов), «Живет такой парень» (сценарист и режиссер Василий Шукшин), «Жили-были старик со старухой» (режиссер Григорий Чухрай), «Мне двадцать лет» (режиссер Марлен Хуциев), «Отец солдата» (режиссер Резо Чхеидзе)[717], «Председатель» (режиссер Алексей Салтыков)[718], «Тени забытых предков» (режиссер Сергей Параджанов), «Я – Куба» (режиссер Михаил Калатозов).

В прокате лидируют франко-итальянские фильмы «Черный тюльпан» (76,7 млн зрителей) и «Анжелика – маркиза ангелов» (44,1 млн зрителей). Третье место занимает советская лента «Живые и мертвые» (41,5 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Освобождены Ольга Ивинская (реабилитирована в 1989), Кирилл Косцинский (Успенский) (реабилитирован посмертно в 1995);

освобожден и реабилитирован архитектор Гавриил Акулов;

реабилитированы литераторы Александр Введенский (посмертно), академик Виктор Виноградов, Григорий Гуковский (посмертно), Василий Дроздовский (посмертно), Николай Дурново (посмертно);

художники Сергей Макаров (посмертно), Яков Струхманчук (посмертно), Геннадий Трегубов (посмертно), Борис Царнах (посмертно).

1965

Январь

До 5 января. В Президиум ЦК КПСС поступает письмо Леонида Соболева о подготовке доклада для II съезда писателей РСФСР и, в частности, о том вреде, какой советской литературе наносят авторы журнала «Юность»:

<…> Для меня также несомненно, что внезапный, как бы вулканический выплеск так называемой «молодой поэзии» принес за эти годы почти такие же результаты. Нет смысла в этом письме доказывать это примерами влияния на молодые умы пресловутой «пятерки» – Евтушенко, Вознесенского, Р. Рождественского, Ахмадулиной, Окуджавы.

Правда, существует мнение, что за последнее время они «перебесились», взялись за ум и встали на верный путь – например, Вознесенский со своей поэмой о Лонжюмо <…> Что касается Евтушенко, то его «переломная» поэма о Братской ГЭС еще не опубликована, но прочитанное им недавно по телевизору стихотворение «Качка» не очень-то доказывает его перестройку <…>

А что, если в докладе вообще не упоминать имен Евтушенко, Аксенова и всего пресловутого «нового течения», не останавливаться в сотый раз на анализе неверных тенденций их писания, а сделать акцент на литературе, полезной для формирования коммунистического сознания?.. В таком варианте доклада есть своя убедительная логика: во-первых – это неожиданно для всех не дает последующим ораторам желаемого повода для защиты «гонимых Россией талантов», весьма разочарует жадных на сенсацию зарубежных «друзей», которым не будет материала для сладострастного размазывания «нового гонения». Нельзя забывать, что если обрушить на головы этих «гонимых» громы и молнии – да еще где? на съезде! Это снова создаст им такое же громовое «паблисити». А уж если кому захочется упрекнуть докладчика в замалчивании таких явлений, как Аксенов или Евтушенко, – найдутся же, я уверен, здравые российские умы, кто опрокинет эту демагогию (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 350–351).

5 января. За подписью первого заместителя Генерального прокурора СССР М. П. Малярова в Ленгорсуд направлен протест, где предлагается:

Постановление народного суда <…> в отношении Бродского Иосифа Александровича изменить и досрочно освободить его с места поселения, а частное определение <…> отменить как необоснованное (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 166).

12 января. В эфир Би-би-си выходит 40‐минутная передача о процессе над Иосифом Бродским, подготовленная британским историком, политиком и переводчиком Николасом Бетеллом. В основу передачи – а точнее, радиоспектакля – положена запись Ф. Вигдоровой с добавлением комментариев диктора и цитат из стихов Бродского. Роли Бродского, судьи Савельевой, свидетелей защиты и обвинения читали профессиональные актеры, причем стихи Бродского и его реплики в зале суда зачитывались одним и тем же голосом (тридцатилетнего Джона Квентина). Таким образом, Бродский «участвовал» в радиоспектакле одновременно в двух качествах.

14 января. В Центральном Доме литераторов первый за 20 лет вечер, посвященный Михаилу Зощенко.

Хотя публики собралось очень много, ее загнали в Малый зал, – записывает в дневник Корней Чуковский. – Нигде, даже внутри Дома Литераторов – ни одной афиши. Секретное нелегальное сборище. В программе: Вал. Катаев, Шкловский, Чуковский, Каверин, Ильинский. И Катаев, и Шкловский побоялись приехать, да и стыдно им: они оба, во время начальственного гонения на Зощенко, примкнули к улюлюкающим, были участниками травли… (К. Чуковский. Т. 13. С. 403).

16 января. На заседании президиума Ленинградского городского суда проведено слушание по делу Иосифа Бродского.

Протест первого заместителя Генерального прокурора был отклонен, а приговор Бродскому оставлен в силе, что, – по мнению М. Золотоносова, – «объяснялось зависимостью суда от городской власти, которая сопротивлялась вмешательству Москвы» (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 634).

«Гордая независимость суда от требований высшей прокурорской инстанции объяснялась, несомненно, предельной его зависимостью от городской власти», – подтверждает и О. Эдельман (Новый мир. 2007. № 1. С. 166).

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Недели две назад Евтушенко прочитал по радио стихи о корабле[719], который волны швыряют туда и сюда (т. е. о партии Ленина). Стихи вызвали ярость начальства, и две редакторши уволены (К. Чуковский. Т. 13. С. 403).

18 января. Отчетно-выборное собрание ленинградских писателей. Общее настроение наиболее отчетливо выражено в выступлении Бориса Вахтина, который выразил уверенность в том, что «беспрецедентная судебная ошибка» в отношении И. Бродского будет исправлена», и сосредоточился на резкой критике секретариата во главе с А. Прокофьевым:

<…> почему преследовали вы В. Г. Адмони, Н. И. Грудинину и Е. Г. Эткинда за то, что она давали свидетельские показания? Почему вы скрыли от суда, что Бродский – прекрасный переводчик? Почему вы предпочли слушать не Маршака и Чуковского, не ваших товарищей по Союзу писателей, а этого Лернера? Почему вы добивались, чтобы труд молодого литератора был признан бездельем и заменен ему принудительным физическим трудом? (цит. по: Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 101–102).

На заседании правления, состоявшемся на следующий день, первым секретарем правления Ленинградского отделения СП РСФСР вместо Александра Прокофьева избран Михаил Дудин[720], вторым секретарем стал Даниил Гранин. Анна Ахматова введена в состав правления и избрана делегатом на съезд писателей РСФСР. Из письма Тамары Хмельницкой Глебу Семенову от 31 января:

О результатах выборов Вы все знаете. Анна Андреевна, предложенная Вами, прошла хорошо, – была на первом собрании правления, и Дудин приветствовал ее от имени Союза, поздравляя с премией, и все, стоя, аплодировали целых десять минут.

Ну а что касается арифметики за и против, то многие, в том числе и Лидия Яковлевна <Гинзбург>, в последнюю минуту растерялись с трудом завоеванного права голосовать за 37, а не за 46. Их смутило, что тогда пришлось бы потерять Эткинда (он 38‐й), Макогоненко, Луговцова и Наташу Долинину, зато не было бы такого угрожающего балласта, как Решетов, Капица, Шестинский. Из «нечистых» не попал только Авраменко (всего 109 голосов). Все остальные – Сапаров, Решетов, Капица, Попов прошли. Дудин согласился только если вторым секретарем будет Гранин. Может быть, в новых условиях все это как-то уравновесится и черных результатов не будет (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 91).

Я стал членом СП гораздо позднее, – вспоминает Яков Гордин, – но на этом собрании был. Я помню выступления Наташи Долининой и Михаила Панича, очень решительные. Прокофьев сидел красный и хмурый. Собрание это было чрезвычайно любопытно тем, что напоминало по развитию сюжета падение Хрущева (недаром они были с Прокофьевым внешне похожи). К левым, которые были глубоко оскорблены ролью Прокофьева в деле Бродского, с восторгом присоединились правые, которым Прокофьев, при всем своем консерватизме, тоже не давал особенно разгуляться.

В перерыве Прокофьев снял свою кандидатуру, не стал баллотироваться в правление и тем самым закончил свое общественное поприще. Он прожил еще несколько лет, снедаемый горечью и злобой, и вскоре умер. «Дело Бродского» уничтожило его. А жаль – он был небесталанный и по душевным качествам не худший человек… (Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 99–100)[721].

В прокат выпущен фильм Марлена Хуциева «Мне двадцать лет».

20 января. Продолжая ходатайствовать о передаче Иосифа Бродского на поруки, Наталья Грудинина сообщает первому заместителю Генерального прокурора СССР М. П. Малярову, что

писатели отстранили от руководства Прокофьева и выбрали себе новое руководство. Одной из основных тем выступлений было непринципиальное поведение Прокофьева в деле Бродского. Всех, кто активно боролся за Бродского, в том числе и трех свидетелей защиты, – писатели выбрали в новое Правление. 3-й секретарь обкома т. Богданов заявил с трибуны, что обком ничего не имеет против того, чтобы писатели воспитывали Бродского (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 166).

На сцене Театра на Таганке под рубрикой «Поэт и театр» проходит творческий вечер Андрея Вознесенского. В первом отделении артисты театра разыгрывают поставленные по стихам Вознесенского интермедии, а во втором выступает сам поэт. Этот вечер стал своего рода прологом к спектаклю «Антимиры», премьера которого состоится 13 февраля.

Из письма Лили Брик Эльзе Триоле от 21 января:

На спектакли Вознесенского давно распроданы билеты. Попасть невозможно. Вчера перед театром была толпа. Милиция. Под конец пришлось запереть двери на ключ! Их чуть не выломали (Л. Брик – Э. Триоле. Неизданная переписка. С. 450).

21 января. В «Правде» передовая статья «Творческие союзы художественной интеллигенции» с резкими выпадами против молодых художников, «благоговеющих» «перед моднейшими „авторитетами“ и „откровениями“ реакционного, антинародного буржуазного искусства».

Оргкомитет Союза работников кинематографии СССР 26 февраля откликнулся на эту публикацию письмом в ЦК КПСС с просьбой «хотя бы в косвенной форме» исправить ошибку газеты. В ответной справке было сообщено, что «Руководство Идеологического отдела ЦК КПСС указало редакции газеты на допущенную ошибку» (Летопись российского кино. 1946–1965. С. 657–658).

На III Международном кинофестивале в Дели Евгению Леонову присуждена премия «Серебряный павлин» за исполнение роли в фильме «Донская повесть».

23 января. Главный редактор Госкино СССР Александр Дымшиц требует от своих сотрудников справку о сценариях и фильмах, в которых так или иначе затрагивается тема репрессий в советскую эпоху (Летопись российского кино. 1946–1956. С. 654).

24 января. В Париже умер Николай Онуфриевич Лосский (род. в 1870).

28 января. В Большом драматическом театре премьера «Трех сестер» в постановке Георгия Товстоногова.

29 января. Объявлено о создании неформального поэтического объединения СМОГ, название которого официально расшифровывалось как «Смелость. Мысль. Образ. Глубина», а неофициально как «Союз молодых гениев». Первую программу подписали Леонид Губанов, Владимир Алейников и Владимир Батшев. Кроме них, в группу входили Аркадий Пахомов, Николай Мишин, Вадим Делоне, Юрий Кублановский, Алена Басилова, Александр Морозов и др.

Я, – сказано в фельетоне Леонида Лиходеева «Отраженная гипербола», – не читал произведений смогистов, не видел их картин, не слушал их музыки. По-моему, этого добра просто еще нет… Вы пишете, что смогистов объединяет «любовь к подлинной жизни, до восемнадцатого века, нетронутой дарами цивилизации». Вы знаете, фарцовщики, продающие старые иконы, упирают на то же самое … Все это дешевка … Ничего вы не завоюете… (Комсомольская правда, 20.06.1965).

«Собралось где-то полтора десятка лоботрясов, назвали себя „самым молодым обществом гениев“… Все это смешно и жалко», – заявил в одном из своих выступлений первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов (Правда, 27.06.1965).

Январь. Принято Постановление Президиума Верховного Совета СССР «О некоторых фактах нарушения социалистической законности в отношении верующих», дающее основание для освобождения и реабилитации многих осужденных мирян и священнослужителей.

Петрозаводский журнал «На рубеже» преобразован в ежемесячный журнал «Север». Его главный редактор – Дмитрий Гусаров.

В Нью-Йорке выходит четвертый номер альманаха «Воздушные пути», издававшегося под редакцией Романа Гринберга с 1960 по 1967 год. В этом номере впервые по-русски был напечатан полный текст «Стенограммы судебного процесса над Иосифом Бродским» Фриды Вигдоровой (под инициалами «Ф. В.»), а также подборка из десяти новых стихотворений Бродского.

Узнав об этом, Бродский 2 февраля написал редактору «Воздушных путей» Роману Гринбергу:

…будучи весьма тронут интересом, проявленным Вашим Альманахом к моему творчеству, я, тем не менее, категорически возражаю против какой бы то ни было публикации моих произведений в настоящее время.

Делаю это по многим причинам. Главные среди них: 1) Отсутствие всякой гарантии того, что в Ваших руках находятся подлинно мои произведения, – не говоря уже о возможных неточностях в тексте, которых я не в состоянии исправить; 2) явная несвоевременность любой публикации моих вещей в настоящее время на Западе.

Кроме того, как я [представляю] предполагаю, в Вашем распоряжении находятся мои произведения известной давности, появление которых в печати во всех смыслах представляется мне нелепостью.

Надеюсь, Вы отнесетесь к моему письму с должным вниманием.

<…> P. P. S. Полагаю излишним предупреждать Вас о том, что письмо это ни в коем случае не должно стать достоянием прессы (цит. по: И. Толстой, А. Устинов // Звезда. 2018. № 5).

Марк Захаров зачислен режиссером в штат Московского театра сатиры.

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) статья Александра Твардовского «По случаю юбилея»[722], стихи Анны Ахматовой, «Баллада о браконьерстве» Евгения Евтушенко. В «Знамени» (№ 1) роман Григория Бакланова «Июль 41 года» (окончание в № 2),[723] повесть Владимира Богомолова «Зося», шестнадцать стихотворений Евгения Евтушенко из цикла «Поездка на Север». В «Байкале» (№ 1) «Баллада о штрафном батальоне» и другие стихотворения Евгения Евтушенко.

В «Юности» (№ 1) повесть Игоря Ефимова «Смотрите, кто пришел».

Как рассказывает Евгений Евтушенко, его поэма «Братская ГЭС»

стояла в первом номере 1964 года[724]. И вдруг в декабре Ильичев позвонил редактору «Юности» Полевому:

– Снимайте «Братскую ГЭС».

Полевой своим ушам не поверил:

– Но ведь мы учли почти все ваши замечания.

– Вы не слышали, что я вам сказал? – повысил голос Ильичев.

– Это что – совет или приказание?

– Когда вам советует секретарь Центрального Комитета, то это приказание. – И Ильичев повесил трубку.

Полевой вызвал ответственного секретаря и велел снять поэму из номера. И вдруг произошло нечто, по тем временам невероятное. Бывший личный помощник Фадеева, заместитель редакции[725] «Юности» С. Н. Преображенский был в то время секретарем первичной партийной организации журнала. Он немедленно собрал общее собрание членов партии редакции – человек двадцать. Партячейка приняла резолюцию – обязать коммуниста Полевого не снимать поэму Евтушенко «Братская ГЭС» из первого номера и обратиться в Политбюро [726]ЦК КПСС с жалобой на действия секретаря ЦК Ильичева. Письмо было немедленно передано в ЦК. Через неделю позвонил Поликарпов, попросил, чтобы типография сделала 15 оттисков поэмы для членов и кандидатов в члены Политбюро. Это было сделано. Недели две типография «Правды», где печатается «Юность», простаивала. Наконец мне позвонил Преображенский, триумфально разламывая трубку голосом:

– Победа! Политбюро одобрило поэму! Я только что видел на всех пятнадцати оттисках за. А Косыгин сделал приписку: «Замечательная поэма». <…>[727] Правда, поэму придется перенести теперь в четвертый номер, потому что мы не успеем внести дополнения, но это все пустяки. Главное – победа! (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 326–327).

Февраль

2 февраля. В московском Доме художника на Кузнецком Мосту юбилейная выставка Сергея Коненкова.

Свыше тридцати музеев прислали на выставку в Москву девяносто произведений, поступили скульптуры и из частных собраний. Сказочные, былинные, мифологические темы, космос, декоративная мебель, рисунки. Были найдены и показаны на выставке произведения, которые считались пропавшими: к примеру, прекрасная женская голова в мраморе «Урания» и «Паганини» в гипсе (1908 года).

В Московском театре имени Ленинского комсомола премьера спектакля «Мой бедный Марат» по пьесе Алексея Арбузова в постановке Анатолия Эфроса.

Василий Шукшин принят в Союз писателей СССР (рекомендации Сергея Антонова, Георгия Березко, Юрия Нагибина).

Лев Копелев, Раиса Орлова и Лидия Чуковская направляют телеграмму Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко, где, в частности, сказано:

Вот уже год тянется так называемое дело Бродского. Молодой талантливый ленинградский поэт несправедливо осужден как тунеядец. <…> Просим вашего скорейшего вмешательства для отмены несправедливого приговора (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 439–440).

3 февраля

В «Новом мире» оцепенение. Усталость, – записывает в дневник Лев Левицкий. – Первый номер задержали. Из-за открывающей его статьи, посвященной сорокалетию журнала. Требовали покаянного тона. Дошло до Суслова, который в пятницу принимал Твардовского. Статью разрешил, потребовав небольших купюр и оговорок. Удивительно это верховное вторжение во все сферы нашей жизни. Видимо, никогда не избавимся от опеки. Никогда не будет у нас не то что независимости, а даже иллюзии ее (Л. Левицкий. С. 62).

В Свердловском драматическом театре премьера спектакля «Утоление жажды» по одноименному роману Юрия Трифонова. Режиссер-постановщик С. Битюцкий. В том же году этот спектакль будет поставлен в Ашхабадском русском драмтеатре имени Пушкина (режиссер Я. Фельдман).

6 февраля. Спектаклем «Мертвые души» открываются первые послевоенные гастроли МХАТа в Нью-Йорке.

12 февраля. Корней Чуковский направляет письмо председателю Верховного суда РСФСР Л. Н. Смирнову, где, в частности, сказано:

С радостью узнал, что дело Иосифа Бродского поступило теперь в Ваши руки. Теперь я могу надеяться, что это злополучное дело, так глубоко встревожившее нашу интеллигенцию, будет решено справедливо. <…>

Я глубоко убежден, что несправедливый и жестокий приговор по делу Бродского будет наконец отменен, и молодой поэт возвратится в Ленинград, в литературную среду, необходимую для его профессиональной работы (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 440).

В московской районной библиотеке им. Фурманова (Беговая ул., 6), предварительно развесив самодельные афиши по всему городу, свой первый поэтический вечер проводит неформальное объединение СМОГ.

Народ, – вспоминает В. Батшев, – повалил быстро и дружно, через десять минут зал был набит, а люди шли – двери не закрывали, все было слышно в коридоре (В. Батшев. С. 43).

Свои стихи читали Леонид Губанов, Юлия Вишневская, Аркадий Пахомов, Владимир Алейников, Юрий Кублановский, Сергей Морозов, Александр Васютков, Михаил Соколов, Александр Соколов-Велигош.

13 февраля. В Театре на Таганке премьера спектакля «Антимиры» по стихам Андрея Вознесенского. Как вспоминает Вениамин Смехов,

успех поэтического представления «Антимиры» был невероятным – сродни успеху, извините, балета Большого театра. За пятнадцать лет спектакль выдержал восемьсот представлений (В. Смехов. Та Таганка. С. 171–172).

«Антимирам», – говорит Андрей Вознесенский, – было суждено стать первым спектаклем, уверенно пошедшим на таганской сцене. Его сыграли даже раньше, чем «Десять дней…». В «Антимирах» Высоцкий впервые в жизни вышел на театральную сцену с гитарой. Каждый сотый спектакль играли особо. Мы с актерами писали новые тексты, турандотствовали после спектакля, я читал в зале новые стихи – так были впервые прочитаны «Стыд», «Оптимистический реквием по Владимиру Высоцкому», «Васильки Шагала» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 162–163).

15 февраля. В Судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда РСФСР» внесен протест Генеральной прокуратуры СССР, где предлагается приговор Бродскому изменить «и снизить ему срок высылки до 1 года» (О. Эдельман // Новый мир. 2007. № 1. С. 167).

16 февраля. Постановлением Совета министров РСФСР учреждены Государственные премии РСФСР за выдающиеся произведения литературы, искусства, архитектуры и исполнительское мастерство.

16–22 февраля. Неделя шведского кино в московском кинотеатре «Ударник».

18 февраля. Умер Евгений Иванович Чарушин (род. в 1901).

21 февраля. В «Советской России» письмо трудящихся «Ловцы дешевой славы», направленное против Булата Окуджавы. Из дневника Павла Антокольского:

Сегодня в «Правде» статья редактора Румянцева «Партия и интеллигенция», по сути очень важная, хотя и повторяющая общеизвестные истины о том, как надо «беречь» интеллигенцию, научную и художественную. Это полтора подвала с соответствующими цитатами из Ленина и партийных документов двадцатых годов[728].

Все дело в том, насколько симптоматично появление такой статьи. У правительства (или, как принято говорить, у «руководства») нет никакой ясной линии поведения: все зыбко, случайно, шаляй-валяй… (П. Антокольский. Дневник. С. 31).

23 февраля. В Мюнхене умер Федор Августович Степун (род. в 1884).

28 февраля. Вдохновленные успехом выступлений в Москве, поэты-смогисты проводят свой первый выездной вечер-концерт на квартире Василия Бетаки в Ленинграде. И, – как вспоминает Владимир Батшев, —

на нас набросились.

Это была не Москва.

Злобное невосприятие. Ненависть. Не желание слышать и слушать. И столкнулись не только московская с ленинградской школой, а разные поколения, разные системы координат. <…>

Губанов психанул, заорал, чуть ли не впал в истерику.

Ленинградцы засмеялись, закричали.

Мы вскочили – дело пахло дракой.

– Поехали отсюда к ебеней матери! – заорал Губанов.

Мы быстро собрались и вышли на улицу. Нас не задерживали (В. Батшев. С. 58).

Февраль. Освобожден Владимир Буковский, впервые арестованный в 1963 году.

Журналы в феврале

В «Знамени» (№ 2) документальная повесть Юрия Трифонова «Отблеск костра» (окончание в № 3).

Март

2 марта. В Большом зале Московской консерватории капелла Александра Юрлова исполняет фрагменты из «Всенощного бдения» Сергея Рахманинова. Солирует Иван Козловский.

3–7 марта. В Большом Кремлевском дворце II съезд писателей РСФСР.

Делегатами на этот съезд не избрали В. Овечкина, К. Симонова, А. Солженицына, В. Фоменко, М. Алигер и, – как комментирует А. Твардовский в письме В. Овечкину от 31 мая, – «многих других, тяготеющих к „Новому миру“ и взыскующих, так или иначе, града, а следовательно, неугодных. Маразм, как говорится, крепчает» (Книжное обозрение, № 35, 31 августа 1990 года).

Если верить сообщению Леонида Владимирова (Финкельштейна), в 1966 году эмигрировавшего из СССР, то на второй или третий день работы съезда Леонид Соболев, возглавлявший СП РСФСР, «пригласил в ресторан, на «интимный» ужин, всех секретарей областных, то есть провинциальных, отделений Союза писателей <…>. Не были приглашены только москвичи». Соболев назвал четыре задачи:

Первая – убрать Федина, потому что «этот мягкотелый интеллигент не способен противостоять клеветникам и модернистам»; вторая – убрать Твардовского <…> так как его имя «стало знаменем всех ревизионистов в советской литературе»; третья – убрать Кочетова <…> «ибо своими неприличными выходками и плохим стилем он компрометирует наш союз»; четвертая – «тут вы меня поймите правильно, товарищи, я не антисемит, у меня масса друзей евреев, я за то, чтобы евреи трудились во всех областях нашей жизни наряду с другими нациями, но в литературе, в великой русской литературе, им делать нечего» (Л. Владимиров. С. 172–173).

По оценке Павла Антокольского, съезд был

сплошной демонстрацией подлости, ханжества, черносотенной мрази. <…> Разливанное море «среднего». <…> Нажим со стороны МК или ЦК на этот раз был поразительным, одуряющим, наглым (П. Антокольский. Дневник 1964–1968. СПб., 2002. С. 35)[729].

Речь Соболева, – записывает в дневник Давид Самойлов, – свидетельствовала, что у нас в расцвете татарская и марийская литература.

В президиуме рядом с Ильичевым – Анна Андреевна (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 2. М., 2002. С. 11)[730].

Как рассказывает Юлиан Оксман,

А. А.[731] с омерзением отказалась быть на заключительном «торжестве победителей», когда Софронов, Марков и Воронков устроили встречу писателей РСФСР с вождями правительств. Косыгин отказался дать деньги на эту встречу в Кремлевском Дворце съездов. Тогда Марков и Воронков незаконно заимствовали на эту пьянку 4 тыс. рублей в Литфонде. На деньги больных и нищих писателей Михалков отплясывал казачка, а прочие секретари упивались бесплатным шампанским с коньяком до бесчувствия[732]. <…> А Л. С. Соболев, говорят, уже даже не мычит, а только плачет от умиления. Впрочем, его оставили на главном посту только номинально. Он получает годовой «творческий» отпуск, из которого не вернется[733]. Заменяет его М. Н. Алексеев, один из коммивояжеров и подручных главного гангстера – А. Софронова (цит. по: Р. Тименчик. Последний поэт. Анна Ахматова в 60‐е годы. Т. 2. С. 421).

12 марта. Сотрудники КГБ безуспешно пытаются сорвать второй вечер поэтов-смогистов в московской библиотеке имени Фурманова.

Назавтра, – рассказывает Владимир Батшев, – о нем знала вся Москва, гэбешники поработали на нашу популярность (В. Батшев. С. 67).

14 марта. В Московском театре им. Ленинского комсомола премьера спектакля «В день свадьбы» по пьесе Виктора Розова. Постановка Анатолия Эфроса.

Как записывает в дневник Сергей Владимиров,

спектакль обозначает целую новую эпоху в движении современного сценического искусства. Это следующий шаг после «Современника». (Но он мог быть сделан только потому, что существовал «Современник» (С. Владимиров. Театральные дневники. С. 266–267).

19 марта. Запись в дневнике Л. Чуковской:

Был у меня Наровчатов, принес письмо к Л. Н. Смирнову в защиту Иосифа…

Сделала это АА – он для нее[734] это написал.

Но письмо толковое.

Про него худо говорят, речь его на съезде произвела впечатление сильного уклона вправо.

В стихах он, безусловно, понимает, но – как возразил мне кто-то – «в начальстве он тоже хорошо разбирается».

Завтра приму меры, чтобы передать его письмо Смирнову. Самому ему «некогда»… (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 247–248).

22 марта. На экраны выходит фильм Сергея Параджанова «Тени забытых предков».

24–26 марта

<…> полетел Ильичев, – записывает в дневник Л. Левицкий. – Но стоит ли прыгать до потолка, станет ясно после того, как проявится его преемник. Им стал Демичев[735]. Кто говорит, что он человек более или менее интеллигентный, кто утверждает, что он – фигура мрачноватая (Л. Левицкий. С. 68).

25 марта. В московском кинотеатре «Художественный» премьера фильма Константина Воинова «Женитьба Бальзаминова», снятого по мотивам драматической трилогии А. Н. Островского. В этот же день фильм выпущен в прокат.

28 марта. В «Правде» статья Сурена Гайсарьяна «Призвание литературной критики», атакующая Всеволода Кочетова и его журнал «Октябрь» за уклон в сталинизм, «тенденциозность и субъективность», склонность к огульным суждениям в оценке новых произведений А. Солженицына, Г. Бакланова, К. Симонова.

29 марта. На XII Международном кинофестивале в Мар-дель-Плата (Аргентина) фильм Сергея Параджанова «Тени забытых предков» получает вторую премию.

Март. В Вашингтоне в издательстве «Международное литературное содружество» издана неавторизованная книга Иосифа Бродского «Стихотворения и поэмы». Составитель и автор предисловия Глеб Струве под псевдонимом Георгий Стуков.

Как много лет спустя Константину Кузьминскому рассказал Александр Гинзбург, это именно он еще весной 1964 года отправил машинопись Бродского за границу.

Совсем иную и, прямо сказать, весьма сомнительную версию излагает в своих воспоминаниях Пол Съеклоча, сотрудник Госдепа и, по его собственному признанию, кадровый офицер Разведывательного управления министерства обороны США:

Эренбург в 1963 году настоял, чтобы я вывез и опубликовал первую книгу поэзии Иосифа Бродского, изданную YMCA на русском языке в Вашингтоне (под правительственной крышей, позволявшей печатать разные деликатные материалы) в октябре 1964 года в виде довольно большой книги с мягкой обложкой зеленого цвета. Я рискнул и взял этот сборник у Саши Гинзбурга в Лианозове, а моя жена вывезла его оттуда под одеждой в посольство. Это было в декабре 1963‐го, а потом я по-русски написал к сборнику предисловие под псевдонимом Георгий Стуков[736] и отослал его в Штаты осенью 1964 года. Я чертовски рисковал тогда с этим сборником и этим предисловием, оставаясь в СССР. Но книга была издана, потому что Илья Эренбург на меня рассчитывал и я не мог ему отказать (Г. Кизевальтер. С. 155).

«Стихотворения и поэмы», составленные Струве, были изданы несмотря на письмо Иосифа Струве с просьбой не делать этого, – в личном письме составителю говорит Яков Гордин. – Текстология скверная, состав случайный. Помимо прочего там есть гениальная опечатка. Вместо строчки раннего стихотворения: «Я с веком своим ни за что не борюсь», там напечатано: «Я с весом своим ни за что не борюсь». Состав – дошедшие до Струве самиздатские неисправные тексты. Б<родский> был в ужасе.

Помню, когда я освободился, мне ее показали: такая серая книжка, с массой стихотворений. Посмотрел я на нее – ну ощущение полной дичи. У меня, вы знаете, было чувство, что это стихи, взятые во время обыска и напечатанные (цит. по: С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 42).

В Московском театре эстрады отмечают 70-летие со дня рождения Леонида Утесова. Как вспоминает Утесов,

министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева огласила указ о присвоении мне звания народного артиста Советского Союза. Это был первый случай в нашем многострадальном жанре. Неожиданность этой награды так меня поразила, что я незаметно для всех глотнул таблетку валидола (цит. по: Л. Мархасев. С. 372).

Журналы в марте

В «Доне» (№ 3) «Мой Пушкин» Марины Цветаевой. В «Сельской молодежи» (№ 3) рассказ «Стланик» Варлама Шаламова – единственный из рассказов колымского цикла, который писателю удалось опубликовать в СССР. В «Смене» (№ 3) статья Ильи Глазунова «…Принадлежит народу», рассказывающая о том, что «в одной только Москве было снесено более 400 памятников русского зодчества», и популяризирующая деятельность молодежного патриотического клуба «Родина».

Апрель

2 апреля. В Театре на Таганке премьера спектакля «Десять дней, которые потрясли мир», поставленного Юрием Любимовым.

Красногвардейцы в фойе. Два залпа из настоящих трехлинеек, – 22 марта, после одного из прогонов, пометил в записной книжке Василий Аксенов. – Поначалу было страшно – Толик[737] думал, что нас застрелят, я думал, что заколют. Замечательно разлагалась на сцене империя и республика. Потом замечательно красиво и пластично наступила революция. Красное пламя – извивающаяся девица в красном трико. Белое пламя – извивающиеся кисти рук. Вообще какая-то возня в театре (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 245–246).

Это талантливо, ярко, смело, хаотично, порой безвкусно, порой тонко, – 15 апреля записал в дневник Александр Гладков. – Старые обветшавшие уже к концу 20‐х гг. приемы таких спектаклей, как «Д. Е.» Мейерхольда, Синей Блузы и т. п., возрождены, оживлены, осовременены и, перемешанные с отдельными чертами театра Брехта, покоряют битком набитый зал. Есть хорошее озорство. <…> Сложно спародированный Вертинский поет полный текст песни о расстрелянных юнкерах, за которую в 30‐х годах давали пять лет, как в аптеке. <…> (Новый мир. 2014. № 3).

4 апреля. В самиздате распространяются «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Вот дневниковая запись Александра Гладкова:

О рассказах Шаламова. Мне читать их интереснее, чем все другое о лагерях, не исключая и «Ивана Денисовича». Они не имеют претензии на «художественность», и это-то и делает их при уме и таланте автора, подлинного поэта, по-настоящему художественными. <…> Страшная правда о репрессиях, непосильном труде, голоде и цинге, об издевательствах «друзей народа» – блатных, о мелком бесчеловечном гоноре начальства, о самочинных расстрелах, о новых провокационных делах и о всем прочем…

Как это важно, что выжили, нашлись люди, пишущие об этом.

Я был в лагерях гораздо более легких, хотя и мне было нелегко: но при разветвленной кровеносной системе внутри и меж лагерных этапов, при долгом сидении на Лубянке с «повторниками» я если не все, то многое знал из этого. Но одно дело знать, другое – читать об этом черным по белому.

Кажется, это только часть «колымской прозы» Шаламова. Много говорят также о мемуарах Гинзбург, матери Василия Аксенова. Но я еще их не читал.

Какую бы высоту набрала наша литература, если бы печаталось в с е (разумеется, правдивое и талантливое), а не только то, что окрашено слащавым идиллизмом (цит. по: М. Михеев. С. 242–243).

По-моему, это лучшая проза в России за многие и многие годы, – 2 сентября откликнулась Надежда Мандельштам в письме Шаламову. – Читая в первый раз, я так следила за фактами, что не в достаточной мере оценила глубочайшую внутреннюю музыку целого. А может, и вообще лучшая проза двадцатого века (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 423).

Из письма Александра Солженицына Дмитрию Шостаковичу:

Дорогой Дмитрий Дмитриевич! Сожалею, что не застал Вас в этот приезд в Москву, долго не был Москве, всю зиму просидел в лесу. Как я слышал, не знаю – верно ли? – ораторию Вашу[738] приостановили. Из-за нее ли самой? Или из‐за сочетания ваших с Евгением Александровичем Евтушенко имен? Жаль, что я ее не послушал. <…> Вы, вероятно, часто видите Евгения Александровича. Передайте, пожалуйста, ему, что я с глубокой симпатией слежу за его новыми стихами, очень радуюсь, что он держится так принципиально, надеюсь, что нам еще удастся познакомиться с ним не так на лету, как это было в первый раз (Е. Евтушенко. Я пришел к тебе, Бабий Яр… С. 45).

5 апреля. В Ленинградском Театре эстрады последний перед уходом со сцены концерт Изабеллы Юрьевой.

7 апреля. Анатолий Рыбаков заключает с редакцией журнала «Новый мир» договор на публикацию романа «Дети Арбата».

В последних номерах журнала его анонсировали на 1967 год в ряду произведений других авторов (Быков, Некрасов, Белов, Залыгин, Абрамов, Белль, Уоррен) (А. Рыбаков. Роман-воспоминание. С. 239).

Этот роман будет опубликован журналом «Дружба народов» только в 1987 году (№№ 4–6).

11 апреля. Из дневника Раисы Орловой:

Обсуждение истории с докладом студента Кузнецова о цинизме. Доцент Савинченко с кафедры марксизма сказал: «Этот троцкист Хрущев уничтожил термин „враг народа“. Надо его восстановить, и тогда станет вполне ясно, кто такой Кузнецов и как надо с ним поступать» (Знамя. 2018. № 9. С. 157).

14 апреля. В «Известиях» статья скульптора Евгения Вучетича «Внесем ясность… Некоторые мысли по поводу одного юбилейного выступления», где резкой критике подвергнута редакционная политика журнала «Новый мир».

Статья написана на уровне школьного сочинения, – 16 апреля заносит в дневник Анатолий Жигулин. – Это, конечно, не большая беда, но прописные истины перемешаны с передержками и откровенной демагогией. Читать противно и стыдно за «Известия». Впрочем, им не в первый раз… Не совсем понятно, однако, почему статья появилась в «Известиях». Наверное, для «Правды» показалась слишком глупой» (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 56).

В день смерти Маяковского участники поэтического объединения СМОГ проводят публичную акцию. 17 апреля о ней в ЦК КПСС доложил заместитель председателя КГБ Н. Захаров:

14 апреля в 18 часов на площади Маяковского с демагогическими заявлениями и стихами нигилистического содержания от имени «СМОГ» выступили БАТШЕВ Владимир Семенович, 1947 года рождения, уроженец города Москвы, без определенных занятий и ИВАНСКИЙ Юрий Давыдович, 1946 года рождения, лаборант Научно-исследовательского института «Энергосетьпроект». Вокруг них собралась толпа молодежи около ста человек. После чтения стихов БАТШЕВ обратился к собравшимся с призывом пойти к Центральному дому литераторов и зачитать там «Петицию в Союз писателей СССР и Союз писателей РСФСР от представителей „левых“ направлений в искусстве», в которой, в частности, указывалось, что они требуют «предоставить им возможность легально выступать в литературных журналах и газетах, на публичных выставках, иметь свой печатный орган по типу «ЛЕФ» Маяковского, свободы пропаганды взглядов и идей, а также признать их творческими объединениями союзов писателей и художников СССР. <…>

В пути к дому литераторов БАТШЕВ развернул изготовленный из бумаги лозунг «Лишим соцреализм девственности» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 267).

28 мая эта акция в эмигрантской газете «Посев» будет квалифицирована как

качественно новое явление, качественно новая ступень в развитии форм и динамики освободительной борьбы. Впервые вольный митинг вылился в организованное вольное шествие к зданию руководящего учреждения для предъявления требований. <…> И впервые над головами шествующих возвышались самодельные транспаранты с лозунгами, которые по существу не могут вызывать возражений ни у кого (свобода слова и свобода искусства на словах не отрицаются и коммунистической властью), но в данной ситуации недвусмысленно звучали, как требования к власти предоставить людям то, что они не имеют и что вправе, как люди, как граждане своей страны, иметь, а следовательно, и как политический вызов власти (В. Батшев. С. 88).

Хотя, как напоминает Вера Лашкова,

конечно, смогисты не были политически настроены. Они хотели одного – чтобы их печатали. <…> Если политика и была, то достаточно куце выраженная; правда, побить их все равно успели – дружинники во время разгона. И первый самиздат тоже был не политический, а поэтический (Свободные люди. С. 135).

20 апреля. Умер народный артист СССР Михаил Федорович Астангов (Ружников; род. в 1900).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Юрий Завадский и Николай Мордвинов за спектакль «Маскарад» на сцене Московского театра драмы имени Моссовета, Леонид Коган за концертно-исполнительскую деятельность, Григорий Козинцев и Иннокентий Смоктуновский за фильм «Гамлет», Кукрыниксы за серию политических карикатур, Сергей Смирнов за книгу «Брестская крепость»[739].

22 апреля. Запись в дневнике Л. Чуковской:

Очень осведомленный, всюду трущийся молодой человек сказал, что, по-видимому, начальство собирается исподволь начать реабилитацию Сталина.

Мне кажется, этого не выдержит мое сердце (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 156).

23 апреля. Запись в дневнике Л. Чуковской:

Вчера в Доме журналистов на диспуте «Мораль и суд» выступал Тендряков и сказал, что дело Бродского волнует людей во всех углах страны, что он читал запись Вигдоровой и, если это правда, – надо судить суд… (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 249).

24 апреля. И еще одна запись в дневнике Л. Чуковской:

В городе разговоры о беседе Твардовского с Демичевым. Твардовский пошел к нему советоваться об ответе на гнусную и глупую статью Вучетича. Тот ему что-то ответил на этот счет успокаивающее, а потом:

– Зачем же вы, т. Твардовский, пишете в Чехословакию, что недовольны 2-м Съездом писателей РСФСР?

– Да ведь я писал друзьям, в интимных дружеских письмах!

– Что же вы – ребенок или член ЦК? Не понимаете, что письма читаются?

Ну да, как член ЦК, должен знать назубок, что конституция, обеспечивающая тайну переписки – фиговый лист (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 157–158).

26 апреля. Девятое мая объявлено нерабочим днем – Днем Победы.

Апрель. Встреча секретаря ЦК КПСС П. Н. Демичева с главными редакторами газет и журналов, содержание которой в своих мемуарах пересказал Альберт Беляев, бывший тогда инструктором Отдела культуры ЦК КПСС:

…критика культа личности Сталина, снятие Хрущева с поста первого секретаря ЦК КПСС не могли не внести элементы скептицизма и нигилизма в души людей, особенно молодежи. Все это не укрепляет морально-политического единства советских людей, не вдохновляет их. Трудностей прибавлено и дискуссией с китайской компартией. Все это тревожит народ и партию. И в то же время со страниц литературных произведений не сходит тема о бюрократе, приспособленце. Это все о руководителях преподносится такое. Те, кто усердствует в однобокой критике руководителей, рубит сук, на котором все сидим. Непомерно много лагерной темы. Все, кто там побывал, считает себя обязанным написать об этом мемуары или роман. Надо ли смаковать эту тему и раздевать себя перед всем миром? Не слишком ли долго и навязчиво мы о культе личности Сталина продолжаем говорить? (А. Беляев. С. 25).

В Концертном зале гостиницы «Юность» в Москве проходит II Московский джазовый фестиваль «Джаз-65».

В Институте высокомолекулярных соединений АН СССР (Ленинград) два сольных концерта Владимира Высоцкого.

I творческое объединение киностудии «Мосфильм» расторгает договор с Василием Аксеновым на сценарий фильма «Рядовой гений» по мотивам его рассказа «С утра до темноты» (Н. Рязанцева. С. 263).

Журналы в апреле

В «Юности» (№ 4) поэма Евгения Евтушенко «Братская ГЭС» (как указано в публикации – «под редакцией Ярослава Смелякова»[740].

В «Новом мире» (№ 4) главы из мемуарной книги Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь»[741], очерк Виктора Некрасова «Месяц во Франции».

В «Октябре» (№ 4) подборка стихов Василия Журавлева, куда вошло и стихотворение Анны Ахматовой «Перед весной бывают дни такие…», выданное Журавлевым за свое.

«За сим последовала насмешливая реплика в „Известиях“. Оправдываясь, Журавлев разъяснял, что в своем фронтовом архиве он обнаружил эти стихи и принял их за свои… На месте начальства я, после этого эпизода, разогнала бы всю редакцию», – 10 мая комментирует в дневнике Лидия Чуковская (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 278).

И об этом же в ее письме Корнею Чуковскому от 19 апреля:

Он – известный подонок, алкоголик, член СП, кочетовец – и преподаватель Лит. Института. Воспитатель юношества. А каково невежество редакции! (К. Чуковский – Л. Чуковская. С. 413).

В «Просторе» (№ 4) цикл воронежских стихотворений Осипа Мандельштама со вступительной заметкой Ильи Эренбурга.

…я очень опасался и за судьбу стихотворений О. Э., – 7 мая писал Эренбургу главный редактор «Простора» И. Шухов. – Правда, и о стихах Мандельштама и о Вашей вводной статье к ним мы тут до поры до времени помалкивали, и в Москве, видимо, об этом не ведали. Ну, а с местными надзирателями мы тут полюбовно поладили (Почта Ильи Эренбурга. С. 582).

По мнению «Литературной газеты», 9 сентября откликнувшейся на эту публикацию, выбор, в первую очередь, «трагических стихов» создает «одностороннее представление о поэте», причем «не исправляет, а усугубляет такое представление предисловие к подборке, написанное И. Эренбургом».

Май

5 мая. Запись в дневнике Александра Гладкова:

Москва полна разговорами о будто бы готовящейся «гальванизации» – так называют ожидающееся признание каких-то заслуг Сталина и прекращение кампании его дальнейших разоблачений (Новый мир. 2014. № 3).

8 мая. В докладе на праздновании 20-летия Победы Л. И. Брежнев отмечает исключительную роль Сталина в победе над Германией. По сведениям, которые КГБ СССР доложил Центральному Комитету КПСС,

военнослужащие одобряют данную в докладе оценку деятельности КПСС в годы Великой Отечественной войны и упоминание заслуг товарища И. В. Сталина (цит. по Е. Раскатова // Вестник Ивановского государственного химико-технологического университета. 2008. № 3. С. 61).

Этого, – говорит Анатолий Рыбаков, – было достаточно, чтобы вызвать бурные аплодисменты, развязать в стране реабилитацию Сталина и сталинизма, похоронить хрущевскую «оттепель» (А. Рыбаков. С. 240).

13 мая. На механико-математическом факультете МГУ вечер, посвященный Осипу Мандельштаму. Председательствует Илья Эренбург, с речами выступают Николай Чуковский, Николай Степанов, Арсений Тарковский, Варлам Шаламов. На вечере присутствует вдова поэта Надежда Яковлевна Мандельштам.

Аудитория, – рассказывает в дневнике Александр Гладков, – битком набита и масса непрошенных у входа. Председательствует И. Г. Эренбург, почти дряхлый и с розовенькими щеками. Он говорит умно, сдержанно и точно, на той крайней границе между цензурным и нецензурным, которую он чувствует как никто. Показывает № 4 алмаатинского журнала «Простор», где напечатан целый цикл Мандельштама и в том числе знаменитый «Волк», которого в прошлом году запретили в «Москве». Еще говорят: Н. Чуковский (поверхностно и почти пошловато), Н. Л. Степанов (вяло ораторски, но умно, хотя и академично), поэт Арсений Тарковский и Варлам Шаламов, который читает свой колымский рассказ «Смерть поэта» и исступленно, весь раскачиваясь и дергаясь, но отлично говорит. И. Г. объявляет о присутствии Н. Я. Ей устраивают овацию и все встают[742]. Читают стихи О. Э. Лучше всех студент Борисов[743] (цит. по: М. Михеев. С. 176).

Завершая вечер, И. Эренбург сказал:

Может быть, как капля, которая все-таки съест камень, наш вечер приблизит, хоть на день приблизит выход той книги, которую мы все ждем. Я хотел бы увидеть эту книгу. На этом свете. Я родился в один год с Мандельштамом. Это было очень давно. Впрочем, с времен конца того периода, который называют периодом беззаконий, тоже прошло уже много времени. Подростки стали стареть. Пора бы книге быть (цит. по: Р. Тименчик. Последний поэт. Т. 2. С. 432).

14 мая. По обвинению в тунеядстве арестован Андрей Амальрик. В июне, приговоренный к двум с половиной годам ссылки, он будет этапирован в Сибирь; местом проживания определено село Гурьевка Кривошеинского района Томской области.

20 июня 1966 года Амальрик досрочно освобожден и 29 июля вернулся в Москву.

16 мая – 30 июня. Евгений Евтушенко находится в Италии по приглашению местной компартии. И вот фрагмент из его воспоминаний:

Одна бесстрашная журналистка показала мне запись чудовищного по ханжеству процесса, когда молодого поэта отправили в деревенскую ссылку за тунеядство. Мне очень понравились его стихи. Это был совсем не похожий ни на одного из нашего поколения голос.

Его стихи были милостиво одобрены императрицей русской поэзии – Анной Ахматовой. За него заступались Шостакович, Чуковский, Маршак, но пока ничто не помогало.

Я решил помочь Любимцу Ахматовой по-иному – из Италии. Во время моей итальянской поездки <…> меня спросили о нем всего пару раз.

Однако я написал письмо в ЦК, красочно расписывая, как буквально чуть ли не вся итальянская интеллигенция не ест своих «fiori friti dei zukkini», не пьет своего «Barolo» и ничего другого, а только страдает и мучается из‐за того, что такой талантливый поэт, как Любимец Ахматовой, пребывает где-то в северном колхозе, ворочая вилами коровий навоз.

Я попросил нашего посла в Италии Козырева, друга скульптора Манцу и художника Гуттузо, почитателя моих стихов, отправить это мое письмо как шифрованную телеграмму из Рима. Я знал, что в центре шифровкам придают особое значение.

Козырев прекрасно понял, что мое письмо – липа, но благородная. Он отправил мою телеграмму шифром да еще присовокупил мнение руководства итальянской компартии о том, что освобождение молодого поэта выбьет крупный идеологический козырь из рук врагов социализма. В результате всей этой хитроумной итальянской операции, а также помощи секретаря райкома, напечатавшего в крошечной северной газете стихи ссыльного поэта как якобы исправившегося[744], Любимец Ахматовой возвратился из ссылки (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 259–260)[745].

17 мая. Запись в дневнике Льва Копелева:

В ЦДЛ – встреча с зам. пред. Верховного Суда Теребиловым. Сдавленный череп, лицо в жировых складках, холодные пустые глаза. <…>

Я пытался заговорить о Бродском. Он схватился за голову – дешевый актерский пафос: «Не надо, не надо! Не оказывайте давления. Это дело сейчас на рассмотрении. Если вы начнете здесь обсуждать, я должен буду давать себе отвод». Но дальше сам же заговорил, врал, путал: «Бродский сейчас в лагере под Иркутском (в действительности он был не в лагере, а в ссылке в Архангельской области). Говоря уже о чем-то другом, опять ко мне: «Надо признать, товарищ Копелевич, что ваш Бродский не отвечает кондициям» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 111–112).

18 мая. Во МХАТе премьера спектакля «Егор Булычов и другие». Постановка Б. Н. Ливанова и И. М. Тарханова. В главной роли Борис Ливанов.

24 мая. Михаил Шолохов награжден третьим орденом Ленина.

25 мая. Подписана в печать книга стихотворений и поэм Бориса Пастернака со вступительной статьей Андрея Синявского в Большой серии «Библиотека поэта» (М.—Л., 1965). Как пишет Анна Комароми,

однотомнику Пастернака, вышедшему в июне 1965 года, незадолго до ареста Синявского, была суждена эфемерная и в то же время славная история. Выпав из официального оборота после ареста автора вступительной статьи, экземпляры книги фактически функционировали как явление самиздата: продавались за большие деньги на «черном рынке», ксерокопировались и т. п. (Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта» // НЛО, № 71, 2005).

В каталоге серии «Библиотека поэта», подписанном к печати 16 декабря 1965 года, имя Синявского было снято и восстановлено только в новом каталоге, изданном в 1987 году.

Была у Юлиана Григорьевича <Оксмана>, – записывает в дневник Лидия Чуковская. – С ним чудеса в решете. Ему вернули почти все отобранные при обыске книги и рукописи[746]. Пригласили на Лубянку, вручили все по описи (кроме писем Струве, Набокова и каких-то книг); затем полковник повел его к генералу, назвавшему себя его почитателем; генерал приказал доставить его домой на своей машине и чтоб шофер внес книги в квартиру. Расспрашивали о здоровье. Вообще, судя по рассказу Ю. Г., они были жантильны, а он – резок и язвителен. Они уверяли, что к исключению из Союза и вычеркиванью имени – непричастны, что это «другая инстанция». Весьма возможно: Поликарпов, ЦК (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 158–159).

27 мая. В Большом Драматическом театре генеральная репетиция спектакля «Римская комедия» («Дион») по пьесе Леонида Зорина. Постановка Георгия Товстоногова, в ролях Сергей Юрский, Евгений Лебедев, Татьяна Доронина, Владислав Стржельчик, Зинаида Шарко и другие.

День 27 мая, бесспорно, останется моим лучшим днем, – рассказывает Леонид Зорин. – С утра у здания на Фонтанке толпились жаждущие проникнуть. <…> И поныне ленинградские театралы делятся на тех, кто в тот вечер сумел побывать в Большом Драматическом, и тех, кому это не удалось. Слитность зала и сцены была сверхъестественной – то был единый организм с общим сердцем, с общими легкими, существовавший по закону взаимодействия и взаимопитания. Сообщающиеся сосуды, перегонявшие друг в друга свежую кровь и кислород (Л. Зорин. Авансцена. С. 247).

Присутствовавшие в зале второй секретарь обкома Богданов и ответственный сотрудник Министерства культуры РСФСР Евсеев спектакль запретили. Публикация пьесы была снята из сверки 5‐го номера журнала «Театр». И – более того – секретным указанием Главлита СССР от 3 июня цензорам было предписано «временно не давать в печати рецензии, отзывы и другие сведения о пьесе и спектакле Леонида Зорина „Римская комедия“» (История советской политической цензуры. С. 551).

Он <Товстоногов>, конечно, решил ее <«Римскую комедию»> мощно и очень определенно, – вспоминает Генриетта Яновская. – Сначала от него потребовали внести в спектакль, по-моему, сорок изменений. И частично это даже было выполнено. Но потом ему закрыли спектакль окончательно. Он, Герой соцтруда и лауреат всего, что только можно, получил, что называется, по мозгам. Оказалось, что он не всесилен. Он был «ударен» этим событием страшно и просто перестал ходить в свой театр, в свой БДТ[747] (К. Гинкас, Г. Яновская. С. 70).

После обращения к М. А. Суслову[748] спектакль по этой пьесе в урезанном виде и под названием «Дион» в течение шести сезонов сохранялся только в репертуаре Московского театра имени Вахтангова (постановка Рубена Симонова, в главных ролях Михаил Ульянов, Юлия Борисова, Николай Гриценко).

28 мая. В Союз писателей СССР приняты Андрей Битов, Игорь Ефимов, Александр Кушнер (рекомендации В. Пановой и В. Шефнера).

Как вспоминает Игорь Ефимов,

руководил церемонией приема поэт Михаил Дудин. За столом президиума сидели члены секретариата, и среди них мы не увидели знакомых и дружественных лиц. Дудин пытался «провести мероприятие» в дружески-шутовском тоне: «Эх, ребятки, вы да мы, будем вместе топать вперед, дружно, по-товарищески, пока, так сказать, не требует поэта Аполлон…». «Ребятки» сидели с каменными лицами, на улыбки не поддавались, от хлопанья по плечам отшатывались. Но все же событие было для нас важным: по крайней мере теперь не смогут обвинить в тунеядстве и отправить в ссылку (И. Ефимов. Связь времен. С. 184–185).

30 мая. В самиздат уходит «Открытое письмо писателю Илье Эренбургу», написанное Эрнстом Генри, где, в частности, сказано:

Я принадлежу к тем, кто считает Вас одним из самых умных и передовых писателей нашей страны. Как и другие, я особенно ценю Вас за то, что в трудные времена Вы стремились не гнуть спину и часто, когда; другие молчали или лгали, вслух говорили правду. <…>

Тем более странно и непонятно было для меня прочесть некоторые Ваши высказывания о Сталине в заключительной главе Ваших воспоминаний в четвертом номере «Нового мира».

Вы откровенно пишете, что не любили и боялись Сталина, хотя и добавляете, что «долго в него верили». Вы не скрываете, не умаляете его «несправедливых, злых дел», его коварства, отмечаете, что при нем «мы не могли жить в ладу со своей совестью». Сказать это с Вашей стороны естественно. Но в то же время, когда Вы теперь подводите итог пережитому, в Ваших словах звучит нечто для меня неожиданное. Почти повсюду и, по-видимому, не случайно, Вы переплетаете с мыслью о злых делах Сталина другую мысль: с его величиной. Я перечитывал такие места, и мне стало ясно, что Вы делаете это сознательно. Зачем, Илья Григорьевич? <…>

Вот это сплетение «зла и добра» в отношении Сталина и бросается в глаза. Оно повторяется, несколько раз.

Выходит, что героизм советского народа как бы неотделим от несовместимых с совестью дел Сталина. Не он ли своим злым, но «государственным умом, своей редкостной волей» и побудил народ на героизм? И Вы подчеркиваете эту же возникавшую в уме читателя мысль, говоря: «Я понимал, что Сталин по своей природе, по облюбованным им методам напоминает блистательных политиков эпохи итальянского Возрождения».

У Вас прямого вывода нет, но у многих он будет. Без Борджиа не было бы итальянского Возрождения, без Сталина не было бы превращения отсталой России в великое и героическое государство. Одно неотделимо от другого.

Это – политический оправдательный приговор Сталину. И то, что выносите его Вы, Эренбург, трудно понять. Не Вам бы это делать, Илья Григорьевич. <…>

Идти против совести Вы не хотите. Как же можете Вы, именно Вы, оправдывать Сталина, превращая его в некоего советского Борджиа или Маккиавелли? <…>

Не было государственного ума. Не было величия. Была довольно ограниченная хитрость и сила, опиравшаяся на самодержавную власть над огромными человеческими ресурсами. Была авантюристическая, преступная по безрассудству игра ва-банк, объяснявшаяся не преданностью идее коммунизма, а невероятным самомнением и сладострастной похотью к личной власти за счет идеи. <…>

Зачем Вам помогать в создании легенды о творившем добро злом советском Маккиавелли? Вы говорите о требованиях совести (я стал бы говорить еще о том, что требуется в интересах будущего коммунизма). Но если так, то надо разрушать, разоблачать эту легенду… Надо сказать правду. Ведь вы знаете, что спрятать ее не сумеет никто. Нельзя противопоставлять совести историю, она всегда мстит за это.

Я кончаю. Многие, очень многие в нашей стране и за рубежом Вам верят, Илья Григорьевич. Они были в душе с Вами, когда огонь направлялся на Вас, – зная, что Вы говорите правду. Они продолжают быть с Вами. Мне кажется, Ваша оценка Сталина – ошибка. Те из стариков, кто помнят, знают и еще думают, с Вами не согласятся. Молодые Вас не поймут; кое-кто перестанет верить… Не поймут иностранные коммунисты, которые всегда Вас ценили. Не поймут и те, кто будет жить после нас; будущее не со сталинщиной. А ведь главные рецензии о Вас напишут они.

Скажу еще раз: Вы пишете против себя. Я ни на секунду не верю, что Вы делаете это ради каких-либо так называемых «тактических» соображений. Вы слишком умны для этого и не можете не знать, что такая тактика неизбежно бьет бумерангом по тому, кто ее применяет.

31 мая. В Доме актера творческий вечер Владимира Высоцкого. Вступительное слово произносит профессор Александр Аникст.

Журналы в мае

В «Москве» (№ 5) повесть Михаила Анчарова «Золотой дождь». В «Молодой гвардии» (№ 5) обращение «Берегите святыню нашу», подписанное Сергеем Коненковым, Павлом Кориным и Леонидом Леоновым, где сказано, что

в последние годы довольно усердно производится разгром памятников нашей национальной старины. <…>

Мы должны встать на борьбу с ханжеским мнением ограниченных людей: будто церкви и другие культовые здания – объекты только религиозного значения, что под золотыми куполами содержится лишь «опиум народа», потому что <…> в этих зданиях высочайшее для каждой эпохи проявление художественного творчества нации. <…>

Наша гордость и святыня должна быть спасена.

Как вспоминает Валерий Ганичев[749],

поистине это была программа, воссоединяющая героическое прошлое и сегодняшнюю жизнь молодого поколения на фоне «молодежной субкультуры», утверждение о «коренном отличии молодого поколения от отцов», как якобы революционного постулата. На фоне революционаризма, развернувшейся культурной революции хунвейбинов, мы соединяли руки поколений, говорили об общих духовных, исторических, культурных ценностях древней дореволюционной Руси и Советского Союза. Все наше! А не как у псевдоисториков Покровского и Минца, втаптывавших в грязь всю дореволюционную эпоху, как недостойную. Конечно, это был исторический прорыв к обществу, ибо оно чутко откликнулось на обращение, распечатанное в сотнях тысячах, письма расклеивались в библиотеках, клубах, перепечатывались в книгах, местных газетах (К не нашим: Главы из книги / Публикация А. Лотаревой // http://www.voskres.ru/idea/lotareva.htm).

Июнь

2 июня. В театре «Современник» премьера спектакля «Всегда в продаже» по пьесе Василия Аксенова. Постановка Олега Ефремова, в ролях Михаил Козаков, Евгений Евстигнеев, Олег Табаков и другие.

Как это здорово! – спустя год, 10 июня 1966 года, записывает в дневник Семен Ласкин. – Блестящая игра ума, тонкость и очень смело. Зал аплодировал долго, не берусь даже сказать, сколько, да еще как! (С. Ласкин // Знамя. 2017. № 5, 180).

Как вспоминает Олег Табаков, игравший три роли в этом спектакле,

после выхода «Всегда в продаже» в 65‐м году на меня просто посыпались приглашения на приемы в посольства. <…> А в то время они были обусловлены, конечно, не только художественными достоинствами, но и очень внятной политической позицией пьесы. Спектакля, который, по сути дела, подвергал сомнению режим советской страны, его общественное и социальное устройство. Приглашения были тем более неожиданными, что времена стояли суровые и посещения посольств должны были обязательно санкционироваться человеком, которого называли «куратором» учреждения, где ты работал. Был куратор и у нас, но я обычно говорил о своем предстоящем «выходе в свет» нашему директору-распорядителю Леониду Эрману, а Леонид Иосифович сам звонил куратору (А. Табаков. С. 213–214).

3 июня. «Литературная газета» сообщает, что «завершается реконструкция здания Театра сатиры. И первый спектакль, которым „новоселы“ откроют очередной сезон, – поэма Александра Твардовского „Теркин на том свете“».

Не верю, – прокомментировал эту новость А. Твардовский, – хоть Оля и передает (на днях со слов Б. Новикова)[750], что уже первый акт отрепетирован и очень хорош, и театр хотел бы мне показать (А. Твардовский. Рабочие тетради 60‐х годов // Знамя. 2002. № 2. Запись от 20.VI.65).

Под угрозой очередного ареста, следствия и суда Александр Гинзбург публикует в «Вечерней Москве» письмо «Ответ господину Хьюгесу»[751], где задается покаянными вопросами:

Где же сошел ты, Александр Гинзбург, с пути, по которому идет советская молодежь? Как получилось, что твое имя вот уже не первый год треплют редакции «Штернов» и «Шпигелей», «Граней» и «Посевов», что твое имя стало козырем в руках у идеологов Запада, специализирующихся на антикоммунизме? Тебя же растили и воспитывали советским человеком, ты учился, работал, думал… Но всегда ли серьезно задумывался? <…>

Одно цеплялось за другое, несерьезное отношение к литературе, которую я считал своим призванием и профессией, переходило и на этические нормы, приводило к недостойным поступкам. За подлог я был осужден на два года.

<…> Я, видимо, показался западным пропагандистам вполне подходящим для этого человеком. Сотворив вокруг меня ореол после моего возвращения из тюрьмы, они решили, вероятно, за неимением лучшего, использовать меня в качестве одного из винтиков своей машины.

И все шло, как им казалось, успешно. Меня приглашали на просмотр французских фильмов, я читал английские и американские книжки, встречался с иностранцами. А машина за моей спиной работала, не переставая.

<…> Не надейтесь на какую-либо поддержку в Советском Союзе. Советский патриотизм – не пропагандистская выдумка, а неоднократно подтвердивший себя факт, испытанная сила.

Не спекулируйте на интересе к искусству Запада. Мы хотим знать все, но оставляем в душе лишь близкое нам по мировоззрению.

Не играйте судьбами живых людей. Слава борца за западное гнилье – слава прокаженного[752].

5 июня. В Оксфордском университете чествование Анны Ахматовой по случаю присуждения ей почетного звания doctor honoris causa.

7 июня. В «Правде» отчет о пленуме Ленинградского горкома КПСС, посвященный вопросу о том, как ленинградские писатели работают над образами наших современников, строителей коммунизма.

Некоторые авторы, – говорилось на пленуме, – поверхностно подходят к теме партии, слишком увлекаются «культовским колоритом», упускают из виду громадную организаторскую и созидательную деятельность партии.

Премьера фильма «Наш честный хлеб», первой полнометражной картины Киры Муратовой, поставленной ею совместно с Александром Муратовым.

10 июня. Анна Ахматова в Лондоне дает интервью Ирине Тидмарш для британской газеты «Монитор»:

О больших русских поэтических чтениях, где Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина и другие молодые поэты собирают аудиторию до 15 000 молодых людей, она сказала, что некоторые из модных молодых поэтов производят впечатление, что они по существу являются эстрадными исполнителями. Их гигантский успех часто имеет мало отношения к литературе. <…> Сейчас ее собственные произведения печатают значительно больше, но она очень переживает то, что стихи многих молодых поэтов, которые безусловно заслуживают публикации, так и не видят света. Молодая поэтесса Мария Петровых, например, известна как переводчица, меж тем как ее стихотворения, иные из которых г-жа Ахматова назвала «шедеврами», никогда не публиковались. Отношение к некоторым молодым поэтам, на ее взгляд, ужасно несправедливо, и в конце концов невозможно утаивать большие духовные ценности (цит. по: Р. Тименчик. Последний поэт. С. 450).

10 июня – 3 июля. Британский коллекционер и владелец лондонской Grosvenor Gallery Эрик Эсторик[753] устраивает в своей галерее первую персональную выставку Оскара Рабина, прошедшую в отсутствии автора. На ней были представлены 70 работ художника. Вывоз картин за рубеж организовывал журналист Виктор Луи[754]. Статью для каталога выставки написала Дженнифер Стэтхэм (Jennifer Statham), супруга Виктора Луи и мать троих его детей.

Мной овладело смешанное чувство: не то радость, не то страх, – вспоминает Рабин. – Моя выставка в Лондоне ни для кого не являлась секретом, о ней передавала Би-би-си. Через некоторое время я получил из Великобритании каталог и газеты с рецензиями. Публикация о вернисаже в коммунистической газете «Дейли уоркер» меня очень ободрила[755]. Медленно, со скрипом, но все-таки сбывались мои мечты. Я писал теперь, что хотел, продавал картинки, появились деньги. Купил за 5600 рублей двухкомнатную кооперативную квартиру на Преображенке. Как бы сейчас воскликнули в России: «Жизнь удалась!» Но мне, как никогда ранее, было обидно работать тайком и видеть, как мои картины уходят, почти не оставляя следа, – либо отправляются за границу, либо оседают в частных советских коллекциях (Итоги, 02.02.2012).

«Казалось, власти никак не отреагировали на это событие», – замечает О. Рабин в своей автобиографии (цит. по: А. Эпштейн. С. 75). Запоздалым откликом на выставку стал лишь фельетон В. Ольшевского «Дорогая цена чечевичной похлебки», опубликованный 14 июня 1966 года в газете «Советская культура», где картины Рабина предстают «смутным, перепуганным, неврастеническим мирком», а сам художник назван «пешкой в политической игре капиталистов»:

Думаете, ценят вас эти спекулянты как художников? Плевали они на вас, художников. Вы нужны как политический товар – чтобы бросить вас на поднятие акций буржуазной пропаганды. Вот ваша цена на Западе, и другой цены вам нет.

12 июня. Яков Лернер направляет письмо прокурору Дзержинского района Ленинграда:

№ 12/65. Штаб 12‐й ДНД[756] рассмотрел вопрос, связанный с осуждением тунеядца и морально запутавшегося гражданина И. Бродского, считает, что в целях воспитательной работы необходимо поставить вопрос о досрочном возвращении из мест отбытия наказания Бродского, согласно решения суда. Считаем также необходимым проверить материал, связанный с распространением лживой стенограммы суда, которая в целях обеления Бродского и подмен истинной подоплеки наказания (хотя Бродский в этом никакого участия не принимал) свидетельствует о том, что он осужден якобы не как тунеядец, а как поэт. Мы считаем, что все ошибки и аполитичность Бродского являются результатом поднятой вокруг Бродского шумихи со стороны Грудининой, защищавшей морально разложившуюся Волнянскую. Необходимо дать возможность И. Бродскому начать работать в одном из наших литературных журналов, так как у нас имеется уверенность, что несмотря на поведение и аполитичность Бродского, его можно приобщить к труду и если верно, что он любит писать стихи (конечно, не ущербные и политически вредные, какие мы в прошлом читали), то найдется и работа в журнале.

Исходя из всего вышесказанного, просим Вас войти в ходатайство перед судом о досрочном возвращении в г. Ленинград осужденного по Вашему представлению гр-на Бродского (цит. по: Ю. Бегунов. Правда о суде над Иосифом Бродским)[757].

По обвинению в написании книги-программы «От диктатуры бюрократии – к диктатуре пролетариата», издании нелегального журнала «Колокол» и распространении листовок в Ленинграде арестованы В. Е. Ронкин, С. Д. Хахаев, В. Н. Гаенко, В. В. Иофе, В. М. Смолкин, С. Н. Мошков, Б. М. Зеликсон, В. И. Чикатуева, Л. В. Климанова.

13 июня. На XIII Международном кинофестивале в Сан-Себастьяне специальными премиями отмечены фильмы «Зачарованная Десна» Юлии Солнцевой и «Гамлет» Григория Козинцева.

19 июня

Вчера, – записывает в дневнике Александр Твардовский, – приезжали Дементьев, Кондратович, Лакшин. Дела плохи, журнал как в блокаде. Есть слух, что будет стоять вопрос на идеологич[еской] комиссии. «Надо кончать» – такие слова будто бы говорил нынешний зам[еститель] Демичева Степаков[758], опубликовавший в «Известиях» статью Вучетича (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 345).

20 июня. В «Комсомольской правде» фельетон Леонида Лиходеева «Отраженная гипербола», где высмеиваются молодые поэты – члены СМОГа и их попытка провести демонстрацию протеста 14 апреля.

Летом 1990, – рассказывает Владимир Батшев, – я послал Л. И. Лиходееву письмо, в котором просил ответить на несколько вопросов, в частности:

а) как возникла идея фельетона «Отраженная гипербола»?

б) кто поручил ему написать фельетон – конкретно имя, отчество, фамилия, должность редактора отдела в «Комсомольской правде»?

в) кто передал ему материалы для фельетона – имя, фамилия, отчество, должность?

г) как выглядели материалы для фельетона – были ли это самостоятельные материалы (программа и петиция) или уже подготовленный текст «для печати»?

д) знал ли Л. И. Лиходеев что-нибудь про СМОГ тогда?

е) знал ли он, как будет использован фельетон?

ж) знает ли он о дальнейшей трагической судьбе СМОГа, которая началась после публикации фельетона «Отраженная гипербола»?

Через месяц после моего письма (а может, и больше) раздался телефонный звонок – Лиходеев.

На все вопросы знаменитый перестройщик – а он вел рубрику в органе перестройщиков «Московские новости» – ответил отрицательно.

Он – «ничего не знал», он «ничего не помнит», «ах, как жалко ребят» (В. Батшев. С. 159–160).

21 июня. Из дневника Александра Твардовского:

Правда ли, нет – еще один исторический анекдот. Н. С. [Хрущев] попросился на прием к Брежневу, тот его принял, в присутствии всех членов Президиума или части их, в готовности услышать какие-то признания, предложения общезначимого порядка. Но тот, говорят, попросил построить ему гараж (несколько машин – зятя, сына и т. д.), переселить его из городской квартиры в особнячок, повысить пенсию и переменить «Волгу» на «Чайку». М. б., думаю, он схитрил, увидев, что наедине с ним не хотят беседовать, но, м. б., так оно и есть, что иных забот у него уже не было (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1965. С. 349).

22 июня. Первый показ спектакля «Павшие и живые», поставленного Юрием Любимовым на сцене Театра на Таганке.

Однако, – как указывает Виктор Бакин, —

всё же спектакль к выпуску не допустили… У входа в театр вывесили объявление: «Спектакли „Павшие и живые“, назначенные на 24, 27 июня; 3, 5 июля, отменяются». Билеты на спектакль были проданы на месяц вперед, но зрители билетов не сдавали и смотрели повторно «Антимиры» и «Доброго человека…».

30 июня театр снова проводит открытую репетицию «Павших». Состоялось еще одно обсуждение спектакля и снова премьера отложена. И в июле, и в августе шли обсуждения «Павших» – пять раз в Управлении культуры, в Кировском райкоме партии совместно с партийным активом района, на бюро райкома КПСС, на коллегии Министерства культуры СССР в присутствии министра Е. Фурцевой, в Отделе культуры ЦК, в военной комиссии Союза писателей. Было внесено 19 поправок. Кроме официальных лиц, в этих обсуждениях принимали участие В. Плучек, О. Берггольц, С. Наровчатов, Л. Копелев, К. Симонов, П. Капица, Г. Бакланов, А. Вознесенский и др.

…За спектакль вступились писатели-фронтовики – Ю. Левитанский, Д. Самойлов, Б. Окуджава, А. Твардовский, Е. Винокуров и др. Под непрекращающимся давлением общественности Управление вынуждено было «поднять вверх руки» – и премьера для всех состоялась 4 ноября 1965 года (В. Бакин. С. 142–143).

27 июня. В «Правде» статья первого секретаря ЦК ВЛКСМ Сергея Павлова «Юность верна коммунистическим идеалам», где сказано:

Более всего враги наши желают посеять в умах советской молодежи отвратительные семена неверия, безысходности, обывательщины. И каждый раз желаемое они выдают за действительное. Собрались где-то полтора десятка лоботрясов и объявили себя «самым молодым обществом гениев», а западная пресса заносит это в разряд нового порыва целого «поколения».

28 июня. В Большом театре премьера балета Игоря Стравинского «Весна священная»; либретто Н. Касаткиной и В. Василёва. Дирижер Г. Н. Рождественский, балетмейстеры Н. Касаткина и В. Василёв, художник А. Д. Гончаров.

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6) повесть Виталия Семина «Семеро в одном доме». Как вспоминает В. Кононыхина-Семина, вдова писателя:

Повесть одобрили писатели, которых Виталий почитал: Ю. Домбровский, В. Некрасов, Ю. Трифонов, Б. Можаев, В. Лихоносов и др. <…> В 66–67 годах она выходит в Италии, Германии, Польше, США, Венгрии, Болгарии, Испании, Румынии, Чехии, Словакии, Японии, Англии (В. Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. С. 27, 34).

В «Литературной Армении» (№ 6) очерк Василия Гроссмана «Добро вам!» (окончание – № 7). В «Юности» (№ 6) стихи Евгения Евтушенко. В «Москве» (№ 6) девять стихотворений Евгения Евтушенко, очерк «Михаил Зощенко: Из воспоминаний» Корнея Чуковского. В «Сибирских огнях» (№ 6) первая книга романа Василия Шукшина «Любавины» (окончание – № 7). В мюнхенском журнале «Грани» (№ 58) перепечатаны все три выпуска неподцензурного альманаха «Синтаксис».

Июль

1 июля – 5 августа. В Москве гостит Жан-Поль Сартр. Его гид и переводчица Ленина Зонина рассказывает ему о деле Иосифа Бродского и знакомит с записью судебного процесса, сделанной Фридой Вигдоровой.

В результате, уже вернувшись во Францию, Сартр 17 августа обратился к председателю Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояну с просьбою поспособствовать освобождению Бродского из ссылки.

2 июля. Анна Ахматова, Константин Паустовский и Корней Чуковский направляют телеграмму председателю Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояну, которая кончается словами:

Мы хорошо знаем творчество Бродского и считаем его одним из самых талантливых поэтов молодого поколения. Наши неоднократные обращения в разные инстанции остались безуспешными, и поэтому мы просим Вас вмешаться и восстановить нарушенную справедливость (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 447).

Стоит внимания, впрочем, и датированная этим днем дневниковая запись Чуковского:

Кома <Вяч. Вс. Иванов> предложил мне подписаться под телеграммой к Микояну о судьбе Бродского. Я с удовольствием подписал – и дал Коме десять рублей на посылку телеграммы. Там сказано, будто Бродский замечательный поэт. Этого я не думаю. Он развязный» (К. Чуковский. Т. 13. С. 465)

5 июля

Вчерашний выходной, – записал Александр Твардовский в дневнике, – ушел на Бека с его «Сшибкой» (занятно и существенно, но, как всегда у Бека, несколько скандалезно: Тевосян – Онисимов (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 360).

В записи от 27 июля упоминается

пересланное от Демичева письмо Хвалебновой[759], кот[орая] уже знает и второй вариант бековской повести, где «Тевосян говорит с Тевосяном», и выражает благородное недоумение, «почему редколлегия «Н[ового] М[ира]» стремится опубликовать этот «клеветнический» опус. Будьте вы все прокляты (Там же. С. 368–369)[760].

5–20 июля. IV Московский международный кинофестиваль. Большой приз разделили советский фильм «Война и мир» (режиссер Сергей Бондарчук) и венгерский фильм «20 часов» (режиссер Золтан Фабри).

12 июля. Подписаны к печати «Избранные произведения» Марины Цветаевой в Большой серии «Библиотеки поэта».

В «Правде» статья Ю. Лукина «Видимость правды», резко критикующая повесть Виталия Семина «Семеро в одном доме»[761].

Итальянская газета «Аванти» 13 августа откликнулась на эту публикацию статьей «Полемика в Москве по поводу нового романа. Автора обвиняют бывшие сталинисты», где, в частности, сказано:

Твардовский, смелый редактор журнала «Новый мир», решил начать новую литературную битву, которая, как это всегда бывает в Советском Союзе, будет иметь важные отклики и в области политики: его противниками и на этот раз являются бывшие сталинисты, укрывающиеся в рядах Союза советских писателей, которые со страниц «Правды» ответили ему словами, звучащими как отлучение.

Сигналом к битве была публикация на страницах последнего номера «Нового мира» романа молодого автора Виталия Семина, названного «Семеро в одном доме». По мнению малоизвестного критика «Правды», в этом романе «есть все, что не должно быть в советском романе». <…> Тем не менее, – пишет газета, – многое из того, что сказано автором романа, имеет привкус истины, прожитого жизненного опыта и вызывает раздражение именно по этой причине. <…> Важным представляется то, что Твардовский решил вновь возобновить полемику, которая никогда окончательно не угасала (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 634–635).

14 июля. По данным Прокуратуры СССР, на этот день в Дубравлаге (Мордовия) – с 1961 по 1972 год единственном лагере для осужденных по «политическим» статьям Уголовного кодекса – содержалось 3816 заключенных.

Как в предисловии к трехтомнику Анатолия Марченко отмечает Александр Даниэль, изрядную долю составляли «полицаи» – «коллаборационисты, осужденные за сотрудничество с немцами во время войны», «украинские и литовские националисты-партизаны, досиживающие свои 25-летние сроки, полученные еще при Сталине», а также осужденные «за веру» и активисты «националистического подполья (уже не вооруженного) из Украины, Прибалтики, Армении, других национальных республик Советского Союза». «Остальные – за «антисоветскую пропаганду и агитацию». В последней категории в те годы было много случайных людей, попавших в лагерь за спонтанное выражение недовольства теми или иными сторонами советской жизни» (А. Марченко. Т. 1. С. 18).

15 июля. Председатель КГБ В. Е. Семичастный сигнализирует ЦК КПСС о том, что

по имеющимся данным, некоторые государства, главным образом США, Франция, ФРГ, Италия, пытаются использовать <Московский кино>фестиваль для пропаганды западного образа жизни и проведения сионистской кампании.

Руководство делегациями капиталистических стран фактически осуществляется специально выделенными сотрудниками соответствующих посольств.

Указывается, в частности, и на то, что

для проведения сионистской пропаганды израильская делегация привезла с собой большое количество литературы, предназначенной для распространения среди советских граждан.

16 июля. Запись в дневнике Александра Твардовского от 19 июля:

В пятницу был у Демичева, беседовали около трех часов (!). Начал было я с ж[урна]ла, но он говорит, – нет, давайте об общем положении: что делать, например, с Союзом писателей РСФСР, нужен ли он, кем заменить Соболева – и пошло, и пошло. Главное было не в обширности тематики, а во «взаимопонимании», нарастающем расположении друг к другу. Конкретно разрешился вопрос о «Театральном романе».

– Печатайте, раз вы считаете, что нужно.

– Да, но дядя Дима…

– Ах, Поликарпов. Он вам скажет, что вы можете поступать по своему (редакции) усмотрению. (Хорош бы я был, если бы, понуждаемый через посредство «аппарата», взял обратно письмо в ЦК, подписанное вместе с Симоновым).

Зашла речь, конечно, и о Солженицыне.

– Я хотел бы с ним встретиться. Думаю о нем слишком много, чуть не каждый день.

(Когда я рассказывал об этом в редакции, в дверь заглянул Солженицын со своей ужасной бородой – без усов – и с бакенбардами, – ничего нельзя лучше придумать, чтобы попортить его красивое открытое лицо). Я тут же сговорился с секретарем Демичева, на другой день Солженицын был принят, – звонил мне сюда, доволен, хотя и не знает, как это вообще хорошо для ж[урна]ла, для него и для меня и вообще (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 364).

17 июля. В ЦК КПСС встреча П. Н. Демичева с Александром Солженицыным. Подробно изложив содержание состоявшегося разговора, А. Солженицын констатирует:

Оба мы очень остались довольны.

Я не просил его ни печатать сборника моих рассказов, ни помочь мне с пьесами. Главный результат был тот, что совершенно неожиданно, без труда и подготовки, я укрепился при новых руководителях и теперь какое-то число лет могу спокойно писать.

– Они[762] не получили второго Пастернака! – провожал меня секретарь по агитации (А. Солженицын. С. 119).

Из дневника Раисы Орловой:

АИ <Солженицын> отказался от поездки в Италию. Лев <Копелев>: «Неужели не хочешь?»

– Есть «хочу» и есть «должен». Мое ущелье суживается. Не знаю, сколько у меня времени, сколько жизни. Морочу голову «Раковым корпусом». Демичев не спросил про маленькие рассказы. «Семья и школа» хочет печатать (Знамя. 2018. № 9. С. 158).

20 июля. Запись в дневнике Л. Чуковской, навещавшей в больнице смертельно больную Ф. Вигдорову:

Я рассказала ей о Евтушенке: вернувшись из Италии, он написал в ЦК записку – отчет и там о Бродском: как вредит нам это дело, как необходимо его выпустить поскорее и потом издать его книгу – причем он, Евтушенко, берется отобрать стихи и написать предисловие.

– Не до книги, – сказала Фрида. – Освободили бы поскорее (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 251).

Комментируя этот эпизод в личном письме составителю, Я. Гордин замечает:

Не могу понять – чего больше в замыслах Е. А. – наивности или самообмана. Какая книжка, если Б. будет выслан? Как можно издавать что-либо и писать предисловие без согласия автора? Чушь. Все эти фантазии Е. А., доходившие до Б., полагаю, и приводили его в ярость. Ему менее всего нравилось выглядеть спасенным Евтушенко, когда он знал, что это не имеет отношения к реальности. Как Вы знаете, я отношусь к Е. А. с симпатией и вендетту Иосифа никогда не поддерживал. Но, когда читаю подобные тексты Е. А., то начинаю Иосифа понимать.

22 июля. Председатель Комитета по кинематографии А. В. Романов докладывает в ЦК КПСС о проведенной работе по устранению «идейных ошибок» в фильме Фридриха Эрмлера «Перед судом истории», где «показан крах белой эмиграции, в образе В. Шульгина вскрыта враждебная деятельность людей, вставших на путь предательства Родины». Указывается, в частности, что «работа над фильмом проводилась по инициативе и под наблюдением Комитета Госбезопасности СССР, который оказывал съемочному коллективу постоянную помощь». Докладная записка завершается рекомендациями

организовать коммерческий и общественный прокат кинокартины «Перед судом истории» за границей по существующим каналам. Что же касается проката картины в СССР, то, учитывая ее специфический характер, считали бы возможным напечатать ее ограниченным тиражом и организовать ее показ советским зрителям преимущественно в закрытых аудиториях (Кинематограф оттепели. С. 154–156).

Как подтверждает Ф. Д. Бобков, работавший тогда начальником 5‐го управления КГБ СССР, действительно

фильм «Перед судом истории» прошел лишь по клубам, на большом экране зритель его не увидел. Еще бы! Например, секретарь Владимирского обкома КПСС М. А. Пономарев обратился в ЦК КПСС с решительным осуждением показа «врага революции на советском экране» (Там же. С. 158).

22 июля – 19 августа. В Москве гостит Генрих Белль, который 30 июля побывал, в частности, в редакции журнала «Новый мир».

23 июля. Совет министров РСФСР своим постановлением разрешил создание Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК) и образовал организационный комитет по подготовке и проведению учредительного съезда.

Впервые о необходимости такой организации заговорили еще в 1960 году, когда по инициативе И. С. Глазунова и В. Д. Захарченко в Советском комитете защиты мира (СКЗМ) была создана Комиссия по памятникам и музеям, в которую вошли крупнейшие ученые, писатели, художники, деятели культуры. И только В 1965 году группа деятелей культуры (ученые Н. Н. Воронин, П. П. Ревякин, поэт В. А. Солоухин, художники Л. А. Коробов, И. С. Глазунов, Е. И. Мальцев, В. А. Десятников) добилась встречи с министром культуры Е. А. Фурцевой в связи со строительством ресторана в Петергофе, на оси фонтана «Самсон». Е. А. Фурцева обещала еще раз поставить вопрос по созданию Общества охраны памятников в ЦК КПСС.

Запись в дневнике Корнея Чуковского:

У Каверина есть статья «Белые пятна» – о Зощенко, Заболоцком и других отверженцах. Статью эту набирали для «Нового Мира» несколько раз. Теперь он обратился к Поликарпову. Тот сказал: пришлите мне жалобу на «Новый Мир». Это даст возможность «Новому Миру», оправдываясь, изложить все доводы за печатание вашей статьи… Вот каковы чиновничьи фиоритуры. Каверин так и сделал. Теперь он поехал в «Новый Мир» – помочь «Новому Миру» ответить на его жалобу (К. Чуковский. Т. 13. С. 414).

В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». В этот же день фильм выпущен в прокат.

27 июля

В который раз! – восклицает в дневнике Александр Твардовский. – Опять цензура задержала «Театр[альный] роман», наши ей: так и так, мол, Т[вардовский] был у тов. Д[емичева], тот сказал, что «на усмотрение ред[акции]». – «А где это написано?» – И так далее. А дядя Дима, сформировав кабинет из двух замов и Барабаша, отбыл в отпуск. Кондратович звонит первому из замов, Куницыну. Тот: ничего не знаем – и даже можно было понять, что дядя Дима нечто сказал на этот счет. Легко представить, что передача (а тов. Д[емичев], наверное, не сказал) «на усмотрение» той самой вещи, кот[орую] задержал Отдел и письмо по которой настоятельно предлагал забрать обратно, задевает кровные интересы Отдела, и надо полагать, что приняты все меры к ограждению этого престижа. Мерзость, но сегодня еду в 9 ч., чтобы застать по тел[ефону] Д[емичева]. Каков будет этот разговор. Намерен в случае «знаете ли» и т. п. проситься вторично на прием. И второе опять встает во всей крутизне: если не состоится на «усмотрение» – жизни нам окончательно не будет (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 368).

28 июля. Телефонный разговор А. Твардовского с П. Н. Демичевым состоялся:

Опять не переоценить бы только успех в битве русских с кабардинцами: позвонил Демичеву и получил недвусмысленное подтверждение его прежних слов, что решать вопрос о пригодности рукописей дело редакции, а не «отдела» и не цензуры. – «Они не в свое дело вмешиваются». И что особо важно: он «еще не дочитал» (я об этом не спрашивал, он сам сказал), но опять подтверждалось, что его чтение не имеет прямого отношения к решению вопроса. Спустя часа два Кондр[атович] звонит тому самому тов. Куницыну, который вчера был неподступно холоден («у нас нет изменений»), и он говорит: да, П. Н. [Демичев] звонил, сказал, что это компетенция редакции, и я сказал (т. е. он, Куницын, «отдел»), что мы того же мнения, но вот Главлит… – Я позвоню Романову[763] – сказал П. Н. (уже со слов Куницына). Короче: звонит сама цензорша: мы подписываем «Т[еатральный] роман». Торжество в редакции (Там же. С. 369–370).

30 июля

Недавно в Москве, – пишет Михаил Шолохов Л. И. Брежневу, – был вице-президент Нобелевского комитета.

В разговоре в Союзе писателей он дал понять, что в этом году Нобелевский комитет, очевидно, будет обсуждать мою кандидатуру.

После отказа Жана Поля Сартра (в прошлом году) получить Нобелевскую премию со ссылкой на то, что Нобелевский комитет необъективен в оценках и что он, этот комитет, в частности, давно должен был присудить Нобелевскую премию Шолохову, приезд вице-президента нельзя расценить иначе, как разведку.

На всякий случай, мне хотелось бы знать, как Президиум ЦК КПСС отнесется к тому, если эта премия будет (вопреки классовым убеждениям шведского комитета) присуждена мне, и что мой ЦК мне посоветует? <…> В конце августа я поеду на 2–3 месяца в Казахстан, и был бы рад иметь весточку до отъезда (М. Шолохов. Письма. С. 380).

На письме изложено мнение Отдела культуры ЦК КПСС:

…присуждение Нобелевской премии в области литературы тов. Шолохову М. А. было бы справедливым признанием со стороны Нобелевского комитета мирового значения творчества выдающегося советского писателя. В связи с этим отдел не видит оснований отказываться от премии, если она будет присуждена.

Здесь же – резолюция-заключение: «Согласиться с предложениями отдела. П. Демичев, А. Шелепин, Д. Устинов, Н. Подгорный, Ю. Андропов» – и справка: «Тов. Шолохову М. А. сообщено 16.VIII.65. Г. Куницын».

Запись в дневнике Александра Гладкова:

Н. Я. <Мандельштам> пишет, что в Воронеже хотели выпустить «Воронежские тетради» Мандельштама, но главк издательский запретил со ссылкой на то, что М-ма будто бы печатает «Библ-ка поэта», а она и не чешется. Обычная уловка (Новый мир. 2014. № 3)[764].

Июль. В Москве выставка картин и графических произведений Зинаиды Серебряковой.

Более ста работ, экспонировавшихся на этой выставке, были приобретены у автора Третьяковской галереей, Музеем изобразительных искусств имени Пушкина, Русским музеем, Киевским музеем русского искусства и другими крупными музеями страны.

Под редакцией Валерия Тарсиса выходит первый номер неподцензурного журнала «Сфинксы». Полностью перепечатав его, НТС-овский журнал «Грани» (№ 59, декабрь 1965 года) подчеркивает, что

в отличие от «Феникса» и «Синтаксисов», журналов исключительно молодежных, в «Сфинксах» мы замечаем новое: найдена творческая и духовная общность между молодежью и достойными представителями старшего поколения (цит. по: В. Батшев. С. 204).

И действительно, наряду со стихами В. Ковшина, Ю. Стефанова, С. Морозова, Л. Школьника и других здесь опубликованы также курсирующие в самиздате произведения Б. Слуцкого и А. Галича.

Журналы в июле

В «Юности» (№ 7) восемнадцать стихотворений Анны Ахматовой.

Август

6 августа. На совещании Идеологической комиссии ЦК КПСС, посвященном политическому воспитанию молодежи, с «установочной» речью выступает П. Н. Демичев.

Как уже замечено за ним, – 10 августа комментирует в дневнике Твардовский, – вслед за вполне реалистической характеристикой положения вещей романтические предложения на «дальнейшее».

Наиболее очевидные признаки покитаения:

1) Критика лозунга «сосуществования» (это, мол, ограниченно дипломатический принцип).

2) «Воевать будем», в частности во Вьетнаме, и вообще – подготовка к войне – главное в воспитании молодежи (отсюда – «барабан», «строй», «факельные шествия» и т. п. вплоть до каких-то «мантий» как средств против размагниченности, пацифистских настроений у молодежи и соответствующие «задачи лит[ерату]ры и искусства»).

3) Трижды цитированный им Сталин, ссылки на Сталина, однажды даже, по старине, в соединении этого имени с именем Ленина.

В выступлениях Скабы[765], Кузнецова (МГК), в докладе Павлова критика «Нового мира» вплоть до выражений: – В каком государстве издается этот журнал, раз мы на него не можем найти управы. Это, кажется, Павлов. Критика Союза писателей в части руководства журналами <…> (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 374).

Более масштабную трактовку этому событию дал Александр Солженицын:

Я могу только на ощупь судить, какой поворот готовился в нашей стране в августе-сентябре 1965 года. <…> Но близко к уверенности можно сказать, что готовился крутой возврат к сталинизму во главе с Железным Шуриком Шелепиным. Говорят, предложил Шелепин: экономику и управление зажать по-сталински – в этом он, будто бы, спорил с Косыгиным, а что идеологию надо зажать, в этом они не расходились никто. Предлагал Шелепин поклониться Мао Цзэдуну, признать его правоту: не отсохнет голова, зато будет единство сил. Рассуждали сталинисты, что если не в возврате к Сталину смысл свержения Хрущёва – то в чём же?.. и когда же пробовать? Было собрано в том августе важное Идеологическое Совещание и разъяснено: «борьба за мир» – остаётся, но не надо разоружать[766] советских людей (а – непрерывно натравливать их на Запад); поднимать воинский дух, бороться против пацифизма; наша генеральная линия – отнюдь не «сосуществование»; Сталин виноват только в отмене коллективного руководства и в незаконных репрессиях партийно-советских кадров, больше ни в чём; не надо бояться слова администрирование; пора возродить полезное понятие «враг народа»; дух ждановских постановлений о литературе был верен; надо присмотреться к журналу «Новый мир», почему его так хвалит буржуазия. (Было и обо мне: что исказил я истинную картину лагерного мира, где страдали только коммунисты, а враги сидели за дело.) (А. Солженицын. С. 120–121).

7 августа. Умерла Фрида Абрамовна Вигдорова (род. в 1915).

«<…> звонок – мне сообщили, что в Москве умерла Ф. В. – женщина, которая сделала почти все в моей защите», – откликнулся на это известие Иосиф Бродский (цит. по: В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 115).

10 августа. Похороны Фриды Вигдоровой.

Запись в дневнике Л. Чуковской от 11 августа:

Вчера мы похоронили Фриду – свет, жизнь.

В толпе – Над. Як. Мандельштам, приехавшие из Ленинграда: Дьяконова, Адмони, Эткинд, Руня Зернова, Нат. Долинина; Калабалин с детьми из своего детского дома; Фридина любимая учительница – Анна Ивановна; множество друзей (Савичи, Облонская, Галь, Грекова, Гнедины, Ивичи, Сана, Оттены), множество знакомых – лечившие ее врачи, шившая ей портниха, В. Корнилов, Аким, Эмма Гр. Герштейн, Н. Иос. Ильина; журналисты из трех газет; читатели; незнакомцы.

За кулисами – чиновничья возня: кто будет «вести» траурный митинг. Копелев не годится, нужен член секретариата… Бегают друг за другом Галин, Борисов. <…>

Венки от «Нового Мира», от «Сов. Писателя», от К. И. (который еще не знает о смерти; это и телеграмму организовали мы с Кларой и Люшей), от «Известий», от «Комсомолки». <…>

Я, присев в духоте, оказалась рядом с Над. Як. (чего вовсе не хотела) – она меня познакомила с Шаламовым. Я с истинным глубоким уважением пожала его руку.

Начался митинг. Открыл Галин. Произносил пошлые газетные приблизительности. Потом Калабалин. Это человек талантливый, оратор блестящий, но надгробные речи – не его жанр, к тому же он все время плакал. Потом Орлова – хорошо. В заключение она прочла телеграмму от А. А. «Пусть ее светлый образ останется для нас утешением и примером душевного благородства». Потом я. Став на свое место, я почему-то совсем перестала волноваться и говорила спокойно.

О деле Бродского, как мы условились с Копелевыми, говорили только отвлеченно, не называя фамилий.

Потом Глеб Семенов – стихи.

Оттен прочитал полстраницы очень трогательные, присланные Паустовским. Там была хорошая мысль: что с Фридой Абрамовной случилась такая беда, которую не может исправить даже сама Фр. Абр.» (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 251–253).

11 августа. Подписана в печать книга Анны Ахматовой «Бег времени». Тираж – 50 000 экземпляров.

13 августа. В Театре сатиры «прогон» спектакля «Теркин на том свете» по поэме Александра Твардовского.

В «Известиях» (московский вечерний выпуск) письмо ударников коммунистического труда писателю В. Аксенову «С кого вы пишете портреты?»

Едва ли, – говорится в комментарии «От редакции», – можно считать нормальным такое положение, когда некоторые наши писатели, особенно молодые, сосредоточивают все свое внимание на негативном изображении современности, проявляют интерес главным образом к описанию темных сторон действительности, к смакованию душевной растерянности и неустроенности своих героев, искажая таким образом общую картину жизни советского общества.

В свое время общественность справедливо указывала на преобладание таких негативных тонов в деревенском очерке А. Яшина «Вологодская свадьба», в рассказе А. Солженицына «Матренин двор». Недавно на пленуме Ленинградского горкома КПСС, обсуждавшем работу ленинградских писателей, столь же справедливо подверглись критике произведения молодых литераторов А. Битова и Г. Горышина именно за чрезмерную приниженность и растерянность изображаемых ими героев.

Журнал «Юность» откликнулся на эту публикацию фельетоном Марка Розовского «С кого вы пляшете балеты?» (1965, № 9).

14 августа. В Коношской районной газете «Призыв» под рубрикой «Слово местным поэтам» стихотворение Иосифа Бродского «Тракторы на рассвете».

Бродский появился в редакции коношской газеты «Призыв», – вспоминает ее редактор С. И. Еремина. – «Здравствуйте, я Бродский Иосиф из Ленинграда, не бойтесь, я высланный, живу в Норенской, хочу стихи опубликовать». Прочитала. <…> Не нашла ничего вредного или ругающего советскую власть; мне это главное, чтобы власть не позорили. Ну тракторы, пашут и пашут себе…» (цит. по: В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 115).

Рассказ С. И. Ереминой подтверждает и интервью, которое А. Е. Забалуев в 1996 году дал для фильма Е. Якович и А. Шишова «Ниоткуда с любовью»:

Это было в 1965 году, в августе, я работал в отделе писем. Ну, занимался поэзией. И в один прекрасный или не прекрасный день, во всяком случае, не знаю, появился паренек. Такой… в джинсах, обычная рубашка, без галстука, современный. Спросил: «Можно ли у вас опубликоваться?» Ну, я говорю: «В принципе почему нельзя?» Вот. «Но, – он говорит, – есть один нюанс, который может вас смутить». – «Какой?» – «А я из высланных, так называемых тунеядцев». – «Ну, – я говорю, – и что же? Если текст не антипартийный…» В то время это имело значение. Он говорит: «Нет, текст должен быть нормальным». Ну, я посмотрел… «Трактористы» назывался. Вот. Ну, текст мне, конечно, понравился. Образность присутствовала в нем… Допустим, вот: «Тишина раскалывается[767], как полено, по обе стороны горизонта», ну и другие. Вот. Ну, текст мы взяли, подготовили к печати. Собственно, готовить тут особо не надо было, вмешиваться в текст, текст был довольно приличный, особенно в нашем районном уровне. Опубликовали. Где-то через неделю он появляется снова. Приносит еще один текст. «Осеннее» называется. Ну, я посмотрел текст, говорю: «Первый-то лучше текст, чем то, что сегодня принесли». Он говорит: «Ничего подобного. Именно этот-то текст как раз гораздо лучше предыдущего». – «Ну, – я говорю, – дело, конечно, вкуса… Сейчас пойдем на обед, если хотите, пойдемте со мной». Вот пока мы шли, это где-то около километра пути, он мне «вправлял мозги», как он выразился. Очень хорошо, что не узнал об этом секретарь по идеологии, потому что иначе Бродский у нас бы не был опубликован, это уж точно.

17 августа. Жан-Поль Сартр обращается с письмом к председателю Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояну:

Я беру на себя смелость обратиться к вам с этим письмом лишь потому, что являюсь другом вашей великой страны. Я часто бываю в вашей стране, встречаю многих писателей и прекрасно знаю, что то, что западные противники мирного сосуществования уже называют «делом Бродского», представляет из себя всего лишь непонятное и достойное сожаления исключение. Но мне хотелось бы сообщить вам, что антисоветская пресса воспользовалась этим, чтобы начать широкую кампанию, и представляет это исключение как типичный для советского правосудия пример, она дошла до того, что упрекает власти в неприязни к интеллигенции и антисемитизме. До первых месяцев 1965 года нам, сторонникам широкого сотрудничества различных культур, было просто отвечать на эту недобросовестную пропаганду: наши советские друзья заверили нас, что внимание судебных органов обращено на случай с Бродским и решение суда должно быть пересмотрено. К сожалению, время шло, и мы узнали, что ничего не сделано. Атаки врагов СССР, являющихся и нашими врагами, становятся все более и более ожесточенными. Например, хочу отметить, что мне неоднократно предлагали публично высказать свою позицию. До настоящего времени я отказывался это сделать, но молчать становится столь же трудно, как и отвечать.

Я хотел поставить вас в известность, господин Президент, о беспокойстве, которое мы испытываем. Мы не можем не знать, как трудно бывает внутри любой общественной системы пересматривать уже принятые решения. Но, зная вашу глубокую человечность и вашу заинтересованность в усилении культурных связей между Востоком и Западом в условиях идеологической борьбы, я позволил себе послать вам это сугубо личное письмо, чтобы просить вас во имя моей искренней дружбы к социалистическим странам, на которые мы возлагаем все надежды, выступить в защиту очень молодого человека, который уже является или, может быть, станет хорошим поэтом (цит. по: Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 104–105).

В одном из первых своих «западных» интервью Майклу Скаммелю на вопрос «Как на вашу работу повлияли суд и заключение?» Бродский сказал:

Вы знаете, я думаю, это даже пошло мне на пользу, потому что те два года, которые я провел в деревне, – самое лучшее, по-моему, время моей жизни. Я работал тогда больше, чем когда бы то ни было. Днем мне приходилось выполнять физическую работу, но поскольку это был труд в сельском хозяйстве, а не работа на заводе, существовало много периодов отдыха, когда делать нам было нечего (И. Бродский. Книга интервью. С. 8).

18 августа. Запись в дневнике Л. Чуковской:

Он <Д. Гранин> действительно вместе с М. Дудиным объяснял Демичеву, как вредит нам за рубежом дело Бродского, и Демичев, оказывается, при них звонил в Верх. Суд РСФСР с просьбой ускорить дело… (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 153).

Да, этот визит Гранина и Дудина – реальность, – в личном письме составителю подтвердил Яков Гордин. – Тогда же они пригласили нас с Игорем Ефимовым в Секретариат, и Дудин сказал: «Мы хотим, чтобы вы знали и другим рассказали. Мы заявили в Москве, что не можем руководить нашей организацией, пока Бродский не освобожден». Думаю, что это было важным обстоятельством, совпавшим с письмом Сартра. Фразу Дудина привожу, соответственно, по памяти, но близко к тексту. Пригласили они именно нас, поскольку Гранин помнил, что Битов, Ефимов и Ваш покорный слуга имели с ним после осуждения Б. довольно резкий разговор, очень ему неприятный. Вообще, история освобождения Б. чрезвычайно многоплановый сюжет. К августу 1965 года, очевидно, накопилась критическая масса.

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. П. Павлов направляет в ЦК КПСС докладную записку, указывая на вопиющие ошибки редколлегии журнала «Юность»:

На страницах журнала место корчагинцев, молодогвардейцев, героев, одухотворенных пафосом революционной борьбы, занимают политически аморфные персонажи, несущие в своей основе элементы скепсиса, нигилизма, неудовлетворенности и духовной слепоты. Прозаики «Юности» вслед за В. Аксеновым продолжают писать характеры своих героев по образцам западных писателей – Сэлинджера, Ремарка и др. Некритическое, эпигонское заимствование формы ведет к прямому идейному браку: вместе с легким, динамично-бездумным диалогом в утвердившуюся на страницах журнала «юношескую» повесть приходит опустошенный молодой скептик, пустоцвет, поглощенный своими малозначительными переживаниями (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 268).

20 августа. Генеральный прокурор Союза ССР Р. Руденко и председатель Комитета госбезопасности при СМ СССР В. Семичастный подают в ЦК записку с грифом «секретно», где сказано, что

с осени 1964 года стало фиксироваться распространение среди некоторых групп творческой интеллигенции и молодежи анонимного документа, извращенно анализирующего основные идеи повести СОЛЖЕНИЦЫНА «Один день Ивана Денисовича». Имела место также попытка передать содержание этого документа за границу. <…>

Принятыми мерами установлено, что автором анонимного документа является ТЕУШ В. Л., 1898 года рождения, беспартийный, пенсионер, работавший ранее преподавателем математики, поддерживающий близкие отношения с писателем СОЛЖЕНИЦЫНЫМ, его родственниками и окружением.

<…> Принятие мер по линии КГБ непосредственно в отношении СОЛЖЕНИЦЫНА политически неоправданно, т. к. вызовет нежелательную для нас активность антикоммунистических элементов на Западе.

С учетом этого представляется целесообразным возбудить уголовное дело по факту распространения указанного выше анонимного документа, провести допросы ТЕУША и его связей, обыски в местах хранения рукописей ТЕУША и неопубликованных произведений СОЛЖЕНИЦЫНА и другие следственные действия, а затем решить вопрос о судебной или иной ответственности ТЕУША.

Такая мера позволит пресечь вредную деятельность ТЕУША и связанных с ним лиц, неизбежно приведет к общественной изоляции СОЛЖЕНИЦЫНА, после чего можно будет решить вопрос о мерах локализации его идейно-порочного влияния».

На записке резолюция: «Согласиться. П. Демичев, А. Шелепин (думаю, что на это решение ЦК не требуется), Д. Устинов, Н. Подгорный, Ю. Андропов, А. Рудаков» («Ивану Денисовичу» полвека. С. 324–325).

21 августа. В самиздате распространяется рукопись книги Н. Я. Мандельштам «Воспоминания».

Все эти дни запоем читала «Воспоминания», – записывает в дневник Л. Чуковская. – Сильная книга. Местами дорастает до прозы; на ¾ – небрежно, недоработано, как она сама. И умно, как она сама. Разумеется, мания величия налицо; отзывы о людях очень несправедливы и зиждутся на том – кто давал деньги, кто не давал. Но все общее умно и важно. И памятливо (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 163).

Лейтенант инженерных войск Андрей Вознесенский призван на трехмесячные офицерские сборы в Закарпатский военный округ и определен на службу в дивизионную газету «Слава Родины». Жил он, в отличие от других призывников, в гостинице, а свои служебные обязанности обрисовал так:

Я служил в листке дивизиона.

Польза от меня дискуссионна.

Я вел письма, правил опечатки.

Кто только в газету не писал

(графоманы, воины, девчата,

отставной начпрод Нравоучатов) —

Я всему признательно внимал…

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) «Театральный роман» Михаила Булгакова[768]. В «Юности» (№ 8) роман Михаила Анчарова «Теория невероятности» (окончание в № 9). В «Просторе» (№ 8) стихи Евгения Евтушенко. В «Молодой гвардии» (№ 8) повесть Виктора Курочкина «На войне как на войне».

Отличная, талантливая вещь, – 25 октября записывает в дневник Александр Яшин. – А ее громят в «Литературной газете» и, кажется, в «Комсомольской правде». Конечно же, подонки должны завидовать каждой талантливой вещи и принимать ее в штыки, потому что каждая такая повесть разоблачает их бездарность (За Андангой райские земли: Дневниковые записи писателя А. Я. Яшина).

Сентябрь

3 сентября. Подписан к печати первый том Собрания сочинений Ивана Бунина в 9 томах.

4 сентября. В коношской районной газете «Призыв» стихотворение Иосифа Бродского «Обоз» (под названием «Осеннее»).

Верховный суд СССР, рассмотрев дело Иосифа Бродского, сокращает срок его ссылки до фактически отбытого (1 год и 5 месяцев). По мнению Я. Гордина,

хлопоты корифеев советской культуры никакого влияния на власть не оказали. Решающим было предупреждение «друга СССР» Жана-Поля Сартра, что на Европейском форуме писателей советская делегация из‐за «дела Бродского» может оказаться в трудном положении (Я. Гордин // Знамя. 2005. № 11. С. 197)[769].

Правда, Постановление Верховного суда было сперва по ошибке отправлено вместо Архангельской в Ленинградскую область, так что Бродский стал официально свободен только 23 сентября.

6 сентября. Призами Международного Венецианского фестиваля отмечены советские кинофильмы «Мне двадцать лет» Марлена Хуциева (специальный приз жюри), «Морозко» Александра Роу (Гран-при «Лев святого Марка» за лучший фильм для детей), «Зачарованные острова» Александра Згурили («Лев святого Марка» за лучший документальный фильм для детей), «Верность» Петра Тодоровского (приз за лучший дебют).

Самые сильные по-режиссерски куски фильма Тодоровского – постепенное приближение к фронту, появляющиеся на пути тут и там признаки войны: взорванный мост, разбитая станция, солдаты, едущие с передовой… После венецианского пресс-показа критики пеняли на сцену присяги, чужеродную, плакатно-наглядную. Тодоровский это предвидел и специально смонтировал картину так, чтобы вставной эпизод изымался из ткани повествования без ущерба для фильма; даже и по звуку все было сделано виртуозно. Перед конкурсным показом режиссер взял поллитровку, предусмотрительно прихваченную из России, и отправился к киномеханикам. Ножницы и ацетон нашлись. Тодоровский аккуратно вырезал из фильма три минуты, и «Верность», прошедшая в авторском варианте, получила приз за лучший дебют… (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 505).

8 сентября. В Москве на троллейбусной остановке у Никитских Ворот по дороге на лекцию в Школу-студию МХАТ арестован Андрей Синявский[770].

Это было похоже на то, – рассказал Синявский в романе «Спокойной ночи», – что я написал за десять лет до ареста, в повести «Суд идет». Теперь, на заднем сиденье, со штатскими по бокам, я мог оценить по достоинству ироничность положения и наслаждаться сколько угодно дьявольской моей проницательностью. Впрочем, надо сознаться, я многое недоучел. Как они быстро, как мастерски умеют хватать человека – средь бела дня, на глазах у всех, – с концами, не оставляя доказательств. Густая толпа у Никитских даже не заметила, что меня арестовали… (А. Терц <Синявский>. Спокойной ночи. С. 16).

А вот свидетельство Евгения Евтушенко:

Во время поездки по США в ноябре 1966 года я был приглашен сенатором Робертом Кеннеди в его нью-йоркскую штаб-квартиру. Я провел с ним несколько часов. Во время разговора Роберт Кеннеди повел меня в ванную и, включив душ, конфиденциально сообщил, что согласно его сведениям псевдонимы Синявского и Даниэля были раскрыты советскому КГБ американской разведкой. Я тогда был наивней и сначала ничего не понял: почему, в каких целях? Роберт Кеннеди горько усмехнулся и сказал, что это был весьма выгодный пропагандистский ход. Тема бомбардировок во Вьетнаме отодвигалась на второй план, на первый план выходило преследование интеллигенции в Советском Союзе. Я попросил у Роберта Кеннеди разрешения передать эти сведения советскому правительству, так как счел такое поведение вредным для интересов нашей страны. Роберт Кеннеди согласился с условием: не упоминать его имени (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 462).

В устных рассказах, запомнившихся Владимиру Радзишевскому, Евтушенко описывал и еще один вариант обмена, более мотивированный: ЦРУ выдало псевдонимы за сведения о водоизмещении советских подводных лодок.

Сообщение Кеннеди, – считал Евтушенко, – было убийственным для Семичастного и привело к его отставке. За продажу военных секретов его действительно могли снять. А перевод стрелок в американской пропаганде с войны во Вьетнаме на преследование интеллигенции в Советском Союзе ставить в вину Семичастному просто бессмысленно[771].

И еще раз вернемся к «Спокойной ночи»:

Представьте, уже в Париже, информированное лицо нас клятвенно заверяло, что в США своими ушами слышало от какого-то сенатора, будто лицензию на Терца в КГБ приобрели по сговору у американской разведки, – за параметры новой советской подводной лодки. Тут уж мы с Марией взбеленились. Сбавьте гонорар! Имейте совесть! На такой культурный обмен и КГБ не пойдет. <…> Ведь она, небось, на атомном ходу, с двумя боеголовками? Нет, так высоко, на уровне подводной лодки, даже я себя не ценю… Но было дело, если память не изменяет. Рассказывали… (А. Терц <Синявский>. Спокойной ночи. С. 125).

Как сообщил составителю Александр Даниэль,

Евгений Александрович рассказывал эту историю моему отцу в начале 1970‐х, но в несколько иной, совсем уж фантастической аранжировке, совпадающей с той, которую пересказывает Терц в «Спокойной ночи» – с участием подводной лодки в качестве действующего лица. В этом рассказе Евг. Ал. в качестве своего собеседника также называл Роберта Кеннеди. Отец был в полном восторге («Куда там Маяковскому с его „Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо“; подводная лодка – это тебе не какой-нибудь штык!») – и, разумеется, ни одному слову не поверил. Но, видимо, некое рациональное зерно в этой фантасмагории все же содержалось, а именно: по ряду обстоятельств можно достаточно уверенно утверждать, что в раскрытии псевдонимов Терца и Аржака ключевую роль сыграла именно заграничная агентура КГБ, добывшая соответствующую информацию в США.

Своя версия предложена и академиком-математиком Сергеем Новиковым: сначала

распространили слух, что КГБ вычислило их по какой-то цитате из редко читаемой статьи Ленина, выданной в Ленинской Библиотеке <…> Взяли якобы список тех, кто ее брал, и среди них был нужный человек, кажется, Синявский. Потом я узнал, что все это было вранье. Просто за деньги купили их фамилии в Издательстве в США. Кто-то продал (http://www.mi-ras.ru/~snovikov/Wed.pdf).

9 сентября. В «Правде» статья ее главного редактора А. М. Румянцева «О партийности творческого труда советской интеллигенции». Обосновывая необходимость партийного руководства литературой и искусством, статья заявляла о его несовместимости с предписаниями и нормами, касающимися тем и стиля. Примером таких неправильных «предписаний» была названа критика газетой «Сельская жизнь» повести В. Тендрякова «Подёнка – день короткий», опубликованной в «Новом мире».

После статьи Румянцева, очень половинчатой, сборной, сшитой вкривь и вкось, но все же исключающей даже тень торжества «друзей-непосед»[772] и иже с ними, цензура сказала: что с вами делать, раз вы «по усмотрению» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 385).

В этом же месяце А. М. Румянцев был снят с поста главного редактора «Правды».

11 сентября. Сотрудники КГБ проводят обыск на квартире друга Солженицына В. Л. Теуша, у которого Солженицын хранил часть своего архива. Были изъяты рукописи стихов, романа «В круге первом», «Крохоток», пьес «Республика труда» (она же – «Олень и Шалашовка») и «Пир победителей», а также статьи самого Теуша. Комментарий в дневнике Александра Твардовского от 16 сентября:

Те, что арестуют рукописи романов и т. п., полагают, должно быть, что это куда как гуманно: ведь самого же (телесно) автора [не] изолируем, как в грубые времена, а только то «вредоносное», что от него исходит. Конечно, если считать, что душа менее принадлежит автору, чем тело, то они правы. Но Гроссмана это свело преждевременно в могилу, а Солженицын явно на грани психического расстройства – он ничего не сможет писать больше, если этот вопрос не разрешится в недвусмысленном плане, а вряд ли он так разрешится[773]. И это – конец – конец даже без проведения «меры» в отношении «тела» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 389–390).

ЦК КПСС вскоре издал закрытым тиражом и распространил среди номенклатуры, «для уличения автора», «Пир победителей» и пятую редакцию «В круге первом» («Круг-87»). Солженицын написал жалобы на незаконное изъятие рукописей министру культуры СССР П. Н. Демичеву, секретарям ЦК КПСС Л. И. Брежневу, М. А. Суслову и Ю. В. Андропову, передал рукопись «Круга-87» на хранение в Центральный государственный архив литературы и искусства.

12 сентября. При выходе из аэропорта «Внуково», куда он прилетел из Новосибирска, арестован Юлий Даниэль. Как сообщил составителю Александр Даниэль,

аресту в аэропорту предшествовали три дня интенсивных допросов (9–11 сентября) в УКГБ по Новосибирской области, куда для этого прилетел какой-то чин из Москвы. 11‐го Юлию Марковичу было предписано вернуться в Москву.

15 сентября. Запись в дневнике Александра Твардовского:

Из Цензуры позвонили: снимайте статью Синявского – он арестован. Кондратович звонил Меньшутину: «Обыск был?» – «Был». – Все ясно. Потом уже непроверенные сведения: распространение антисоветской зарубежной литературы (?) (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1965. С. 388)[774].

20 сентября. Как вспоминает Александр Солженицын,

за истекшую неделю после ареста Синявского и Даниэля встревоженная, как говорится, «вся Москва» перепрятывала куда-то самиздат и преступные эмигрантские книги, носила их пачками из дома в дом, надеясь, что так будет лучше.

Два-три обыска – и сколько переполоха, раскаяния, даже отступничества! Так оказалась хлипка и зыбка наша свобода разговоров и рукописей, дарованная нам и проистекшая при Хрущёве (А. Солженицын. С. 129).

21 сентября. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Сообщает Би-Би-Си, что Румянцева <главного редактора газеты «Правда»> сняли.

В самом деле: можно ли было ему позволить, перечисляя лучших творцов советской литературы, – не упомянуть ни Грибачева, ни Софронова, ни Кочетова?! И где? В «Правде» (К. Чуковский. Т. 13. С. 418).

23 сентября. Иосиф Бродский официально освобожден из ссылки. По дороге из Норенской в Ленинград он сначала прилетает в Москву и, на несколько недель остановившись в квартире Андрея Сергеева, встречается с Лидией Чуковской, Евгением Евтушенко, Анатолием Рыбаковым, посещает редакции журналов «Новый мир» и «Юность».

Мы, – рассказывает Е. Евтушенко, – встретились в грузинском ресторане «Арагви». Любимец Ахматовой был одет слишком легко, поеживался от холода, и я инстинктивно снял пиджак и предложил ему. Он вдруг нервно залился краской. «Я не нуждаюсь в пиджаках с чужого плеча» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 260).

Когда его привели к писателю Рыбакову, который, благодаря связям, мог помочь с публикациями, он настолько рассердил Рыбакова своим высокомерием, что тот и тридцать лет спустя с негодованием вспоминал в мемуарах о встрече с «плохим человеком», желавшим без конца читать свои малопонятные стихи. Бродский вспоминал эту встречу по-другому: поучения опытного литератора – с кем надо поговорить, чтобы еще на кого-то нажать и т. д., – показались ему настолько византийскими, что он быстро утратил способность следить за ними и, чтобы уйти от утомительного разговора, предложил почитать стихи (Л. Лосев. Иосиф Бродский. С. 128).

По-иному эта встреча запомнилась самому А. Рыбакову:

В конце шестидесятых годов одна ленинградская дама приехала ко мне на дачу с Бродским. То ли хотела продемонстрировать Бродскому свои «переделкинские» связи, то ли показать мне, какие у нее знаменитые знакомые: Бродского тогда только освободили, чему предшествовала шумная кампания в его защиту.

Бродский читал стихи, откровенно говоря, мне мало интересные, что делать, наверно, я слаб в поэзии. Однако слушал внимательно и предложил Бродскому поговорить о нем с Твардовским.

Он гордо вскинул голову:

– За меня просить?! Они сами придут ко мне за стихами.

Парень, травмированный судом, ссылкой, вот и защищается высокомерием от несправедливостей мира. Простительно.

Я заговорил о Фриде Вигдоровой. Хрупкая, похожая на подростка, очень болезненная, но поразительно мужественная, Фрида, узнав о суде над Бродским, поехала в Ленинград и стенографически записала процесс. Эта запись была издана в Самиздате, разошлась по всему миру и сыграла громадную роль в защите и освобождении Бродского. Но напряжение, связанное с теми событиями, окончательно подкосило Фриду, вскоре, совсем еще молодой, она умерла. Мне казалось, что разговор о ней смягчит Бродского.

Однако, буркнув в ответ что-то пренебрежительное, Бродский предложил почитать еще стихи.

Я был поражен.

– Как вы можете говорить о Вигдоровой в таком тоне? В сущности, она вас спасла… Вас спасла, а сама умерла.

– Спасала не только она, – ответил Бродский, – ну, а умерла… Умереть, спасая поэта, – достойная смерть.

– Не берусь судить, какой вы поэт, но человек, безусловно, плохой. – Я поднялся и ушел в кабинет.

Гостям пришлось ретироваться (А. Рыбаков. Роман-воспоминание. С. 370–371)[775].

<…> в либеральном «Новом мире», – как рассказывает Людмила Сергеева, – на его подборке стихов А. Твардовский написал: «Для „Н. М.“ решительно не подходит – А. Т.» (Л. Сергеева. С. 174).

А Василий Аксенов привел Бродского в редакцию журнала «Юность». И, по словам Андрея Сергеева,

Иосиф на этой редколлегии, наслушавшись того советского кошмара, в котором жили писатели «Юности», просто лишился сознания. <…> говорил, что присутствовал на шабаше ведьм. А на самом деле это был максимально возможный тогда либерализм (А. Сергеев. Omnibus. С. 439).

Несколько иную версию этой встречи предлагает сам Бродский:

…Евтушенко тогда пригласил меня в журнал «Юность» на банкет, который давал Гладилин в связи с публикацией там своей новой повести. <…> Сидели там в основном сотрудники «Юности», довольно страшные существа. Гладилин встал и, обращаясь ко всем этим падлам и сволочам[776], начал что-то плести: «Только благодаря вашей мудрости, вашему тонкому чутью и пониманию современной русской литературы» – и так далее. Я понимаю, что это этикет. Я понимаю, что все эти люди всего лишь исполняли свою работу, но объективно – это падлы, да? А Гладилин выдает им этот тост, этот шпиль минут на пятнадцать. И чего он только там не говорил! Меня от этого дела просто начало физически мутить. Тем не менее Гладилина-то я еще сдюжил, думал – ну, сейчас жрать начнем. Но не тут-то было! Встает Евтух и выдает спич на таком уровне холуйской элоквенции, что мне действительно стало сильно не по себе. С сердцем началась лажа. <…> Тогда Ахматова еще была жива, я с ней общался и потому все время носил с собой валидол. Пришлось мне выйти в предбанничек, я сел на лавочку и начал этот валидол лизать. Потому что так этих падл в лицо за столом, уставленным жратвой, превозносить нельзя. Это было сильно выше определенной черты. Это была уже такая, как бы сказать, ионосфера безнравственности (С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 422–424).

И, наконец, та же история глазами самого Анатолия Гладилина:

В октябре 1965 года, после публикации в «Юности» моего романа «История одной компании», я устроил банкет для редакции в ресторане Дома кино. <…> Приглашенные начинают собираться в зале, оживленный гул голосов… Вдруг возникает Евтушенко – тогдашний член редколлегии «Юности» – и трагическим шепотом (какой он великолепный актер!) мне сообщает: «Толя, я привел с собой Бродского. Его только что выпустили из ссылки. Он умирает с голоду. Разреши ему тут посидеть и поесть». Я сказал – ради бога, никаких проблем. «А Полевой не будет возражать?» – спросил Евтушенко. Я сказал, что на банкете я хозяин и мои гости – это мои гости. Я поздоровался с Бродским, посадил его рядом с Евтушенко, и дальше он как-то выпал из моего поля зрения. Ибо для гостей, надеюсь, банкет был праздником, а для меня – мероприятием: по традиции, я должен был произнести тост, развернутый и проникновенный, за каждого человека в редакции, начиная с главных – Полевого и Преображенского – и кончая секретаршей-машинисткой, чтоб никто не обиделся, – не меньше двадцати спичей. <…>

Через много-много лет запоздалый отклик на этот банкет я услышал от Эллендеи Проффер, американской издательницы Бродского: «Бродский мне рассказывал, что однажды случайно оказался с тобой за одним столом и ты вел себя очень странно. Предлагал выпить то за Полевого, то за Преображенского…»

Что называется, поэтическое видение мира (А. Гладилин. Улица генералов. С. 167–168).

30 сентября. В ЦК КПСС поступает записка за подписью председателя КГБ В. Семичастного:

Комитет государственной безопасности докладывает, что в начале сентября 1965 г. г. Новосибирск посетил главный редактор журнала «Новый мир» Твардовский А. Т., где ему было организовано две встречи с читателями журнала в Доме офицеров и кинотеатре «Москва», на которых присутствовали в основном сотрудники Сибирского отделения АН СССР. «…Говоря о трудностях выпуска журнала», А. Т. «заявил, что редколлегии журнала нелегко, т. к. выход журнала иногда задерживается по не зависящим от них обстоятельствам». Отвечая на вопрос об отношении к публикациям Солженицына, А. Т. сказал: «Я открыл Солженицына, борца за правду, и не жалею о том, что печатал его произведения». А. Т. высказался, что критика «Нового мира» в «Известиях» <имеется в виду статья Е. Вучетича «Внесем ясность…», 14 апреля 1965 года> была неверной… что в этом… выражается огульный подход к литературе». «В частной беседе» на просьбу дать оценку повести В. Семина «Семеро в одном доме» А. Т. заявил: «Моя оценка выражена в том, что эта повесть напечатана в моем журнале, в котором мы стремимся писать только правду, но это не всегда легко делать» (цит. по: А. Т. Твардовский в документах КГБ / Публикация В. Брайнина // Известия, 1995, 21 июня).

Сентябрь. В «Детгизе» выходит повесть Юлия Даниэля «Бегство» (историческая повесть для детей об Иване Свешникове, пушкинском «Ветошкине»). Как сообщил составителю Александр Даниэль,

тираж был отпечатан, но в продажу не поступил – был целиком изъят из типографии и пущен под нож. Единственный экземпляр сохранился в КГБ и в 1971 был вручен Юлию Марковичу в качестве презента его гэбэшным куратором, подполковником Б. М. Когутом. Фрагменты повести были в конце 1980‐х опубликованы в «Юности».

В Брестской крепости в рамках I слета победителей Всесоюзного туристского похода молодежи проходит фестиваль самодеятельной песни под председательством Маршала Советского Союза И. С. Конева.

«Жюрил» он довольно своеобразно, – вспоминает Александр Городницкий. – Так, выслушав одну из песен, он снял свою высокую маршальскую фуражку, утяжеленную золотым шитьем, вытер платком пот на лысом яйцеобразном черепе и негромко, как бы с некоторым удивлением, сказал в микрофон: «Хорошая песня – без похабщины». Песня немедленно заняла первое место (А. Городницкий. След в океане. С. 396).

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) цикл «Из новых стихов» Александра Твардовского. В «Юности» (№ 9) роман Анатолия Гладилина «История одной компании» (окончание – № 10).

В это время, – вспоминает Анатолий Гладилин, – репетировалась моя пьеса в Вахтанговском театре, а по «Истории одной компании» меня попросили срочно написать сценарий. Я написал сценарий для «Мосфильма», он был принят, и тут доклад первого секретаря ЦК ВЛКСМ товарища Павлова на съезде комсомола, где он говорит, что все у нас хорошо, но вот только воспитанию советской молодежи мешают происки американского империализма и книги Анатолия Гладилина. И несколько цитат из «Истории одной компании». Всё. Этого было достаточно, чтобы ни сценарий, ни пьеса не увидели света. «История одной компании» была напечатана отдельной книгой лишь через десять лет, а тогда – как современный писатель я перестал существовать. И мне рассказывали, что когда на читательских конференциях главного редактора «Юности» Бориса Николаевича Полевого спрашивали: а почему вы не печатаете Гладилина – Полевой разводил руками и говорил: «Ну что вы хотите, он рано начал, рано кончил. Он исписался, ничего не пишет». А у меня стол пух от новых вещей (Октябрь. 2007. № 6).

В «Молодой гвардии» (№ 9) статья Михаила Лобанова «Нахватанность пророчеств не сулит», негативно, но не с официозных, а с почвеннических позиций оценивающая поэму «Братская ГЭС»:

Евтушенко разговаривает с историей, как с какой-нибудь поклонницей стихов на читательской конференции… Один из авторов в восторге от главки «Стенька Разин», тут сплошные восклицания: «этого Стеньку забыть нельзя», «это зрело» и проч… А чем восхищаться? Один выдавливает прыщ, другой прет, «треща с гороху», девки под хмельком «шпарят рысью – в ляжках зуд» и т. д. Автору кажется, что это хорошо, а ведь это отвратительно!..

Позднейший комментарий М. Лобанова:

Держа в руке мою статью, лукаво-весело поглядывая на меня, Анатолий Васильевич <главный редактор журнала «Молодая гвардия» А. В. Никонов>:

– После того как мы разнесем Евтушенко – не разнесут ли нас Лужники?

В этой шутке был резон. Огромный стадион в Лужниках заполнялся многотысячной публикой, когда там выступали с чтением своих стихов Евтушенко и его приятели – Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина, Рождественский и т. д. Имена этих эстрадников не сходили со страниц газет, журналов, с экранов телевидения, оставаясь в сознании неразборчивой массы эдакими непререкаемыми авторитетами. И всякое покушение на этих идолов моды означало то же самое, как если бы воткнуть палку в муравьиную кучу. И это я увидел сам, когда вышла моя статья <…> и в редакцию журнала хлынули письма в защиту Евтушенко, с яростными нападками и руганью в мой адрес. Возмущались «клеветой на любимого поэта» инженеры, военные, журналисты, студентки – сверстницы «бетонщицы Нюшки Бурлаковой», оглупленной «певцом великой стройки». Исключением были отдельные письма не поддавшихся общему одурению толпы… (М. Лобанов. В сражении и любви. С. 72).

Меня, – пишет Виктор Астафьев Александру Макарову, – всегда поражали надменность и высокомерие в статьях Лобанова, но тут он превзошел сам себя и опустился до методов старшины Приходько, который иначе воспитывать вверенного бойца не может, как поставить его перед строем и высмеивать его пороки, явные и старшиной Приходько придуманные. Главное, чтоб рота смеялась, чтоб унижен был боец и чувствовал себя мальчишкой, и чтоб его, старшины, хохлацкое самодовольство удовлетворено было (В. Астафьев, А. Макаров. С. 74).

В «Театре» (№ 9) справка о репертуаре советских театров в 1964 году. Согласно этому документу, 2966 раз в 89 театрах страны прошли спектакли по роману Александра Андреева «Рассудите нас, люди»; 2131 спектакль в 48 театрах – по пьесе Анатолия Софронова «Судьба-индейка»; 1841 раз в 73 театрах – спектакли по пьесе Виктора Розова «День свадьбы»; 1395 спектаклей в 41 театре – по роману Юлиана Семенова «Петровка, 38». Отмечается, что классика ставилась значительно меньше, чем пьесы современных авторов: на первом месте оказался Максим Горький – его «Егор Булычев» за год прошел 156 раз в 12 театрах. Пьесы Чехова зритель всей страны мог в 1964 году увидеть меньше ста раз (Е. Абелюк, Е. Леенсон. С. 129).

В «Иностранной литературе» (№ 9) пьеса Эжена Ионеско «Носороги».

Октябрь

1 октября. В Московском театре эстрады открывается первый фестиваль советской эстрадной песни.

4 октября. На посвященном 70-летию Сергея Есенина[777] вечере в Колонном зале Дома Союзов, который транслировался по Всесоюзному телевидению, Евгений Евтушенко читает стихотворение «Письмо Есенину»:[778]

Поэты русские, друг друга мы браним.

Парнас российский дрязгами заселен.

но все мы чем-то связаны родным,

любой из нас хоть чуточку Есенин.

И я Есенин, но совсем иной,

В колхозе от рожденья конь мой розовый.

Я, как Россия, более стальной

и, как Россия, – менее березовый.

Есенин, милый, изменилась Русь,

но сетовать, по-моему, напрасно,

и говорить, что к лучшему, – боюсь,

ну а сказать, что к худшему, – неправда.

Какие стройки, спутники в стране,

Но потеряли мы в пути неровном

и 20 миллионов на войне,

и миллионы на войне с народом.

Забыть об этом, память отрубив,

Но где топор, что память враз отрубит?

Никто, как русскиe, так не спасал других,

никто, как русскиe, так сам себя не губит[779].

Но наш корабль плывет. Когда мелка вода,

Мы посуху вперед Россию тащим.

Что сволочей хватает – не беда.

Нет Ленина. Вот это очень тяжко.

И жалко то, что нет еще тебя

и твоего соперника‐горлана.

Я вам, конечно, вовсе не судья,

Но все-таки ушли вы слишком рано.

Когда румяный комсомольский вождь

На нас, поэтов, кулаком грохочет,

И хочет наши души мять, как воск,

И вылепить свое подобье хочет —

Его слова, Есенин, не страшны,

Но трудно быть от этого веселым.

И мне не хочется, поверь, задрав штаны,

бежать вослед за этим комсомолом[780].

Мой комсомол – те, с кем я в строй хожу,

Кто в Братске строит, на Алтае сеет.

Мой комсомол, за кем бежать хочу,

Вы – Пушкин, Маяковский и Есенин[781].

Порою больно мне и горько это все

И силы нет сопротивляться вздору,

И втягивает жизнь под колесо,

Как шарф втянул когда-то Айседору.

Но надо жить. Ни водка, ни петля,

Ни женщины – все это не спасенье.

Спасенье ты, российская земля,

Спасенье – твоя искренность, Есенин.

Кто говорит, что ты не из борцов?

Борьба в любой, пусть тихой, но правдивости.

Ты был партийней стольких подлецов,

Пытавшихся учить тебя партийности.

И пронося гражданственную честь

Сквозь дрязги коммунального Парнаса,

Хотя б за то, что в ней Есенин есть,

Я говорю: Россия, ты прекрасна[782].

И русская поэзия идет

Вперед сквозь подозренья и нападки

И хваткою есенинской кладет

Европу, как Поддубный, на лопатки.

В президиуме, – вспоминает Е. Евтушенко, – мне не аплодировал никто, за исключением грузинского критика Бесо Жгенти. Прямая трансляция была прервана «по техническим причинам» после строк о «румяном комсомольском вожде». Имелся в виду первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов. На следующий день стихотворение уже продавалось на Кузнецком мосту в машинописи за трешку. Впервые напечатано в 1989 году в книге «Граждане, послушайте меня…» (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 417).

5 октября. После обыска, 11 сентября проведенного у В. Л. Теуша, председатель КГБ СССР В. Е. Семичастный направляет в ЦК КПСС «Меморандум по оперативным данным о настроениях писателя А. Солженицына», где сказано, что Солженицын, «как это видно из оперативных материалов, допускает политически вредные высказывания и распространяет клеветнические измышления».

Процитировав примерно полтора десятка этих высказываний и измышлений, авторы не приходят к какому-либо общему выводу. Однако он содержится в приложенной «Аннотации по роману А. И. Солженицына „В круге первом“», где полностью раскрывается «антисоветский характер» не только романа, но и обнаруженных при обыске у Теуша рукописей пьес Солженицына «Пир победителей», «Республика труда», а также его поэмы в стихах «Невеселая повесть», этюдов и маленьких рассказов.

На документе стоят подписи Н. Подгорного, Д. Полянского, А. Микояна, Г. Воронова, М. Суслова, П. Демичева, Б. Пономарева, И. Капитонова, Ф. Кулакова, А. Шелепина, Д. Устинова, Ю. Андропова, А. Косыгина, К. Мазурова (Кремлевский самосуд. С. 8–25).

7 октября. Заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Ю. Мелентьев и заведующий сектором Отдела Ю. Барабаш направляют в Секретариат ЦК КПСС записку, сообщая, что стихотворение «Письмо Есенину», прочитанное 4 октября Евгением Евтушенко,

содержит ряд политических двусмысленностей и выпадов, перемежающихся с жалобами поэта на те «гонения», которым, якобы, он подвергается. <…>

Спекулируя на некоторых трудностях нашей жизни, поэт в определенных целях вновь обращается к проблеме культа личности и его последствий. Он изображает имевшие место злоупотребления как «войну с народом», жертвой которой стали якобы «миллионы», и произвольно подверстывает эти «миллионы» к тем огромным потерям, которые понес советский народ в борьбе с фашизмом. <…>

Особенное возмущение вызывает откровенный выпад Евтушенко против комсомола. <…>

Считали бы целесообразным поручить секретариатам правлений Союза писателей СССР (т. Маркову) и Московского Отделения РСФСР (т. Михалкову) обсудить недостойное поведение Е. Евтушенко (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 82, 83).

15 октября. Нобелевскую премию по литературе получает Михаил Шолохов «в знак признания художественной силы и честности, которые он проявил в своей донской эпопее об исторических фазах жизни русского народа»[783]. Его кандидатура, выдвигавшаяся в седьмой раз (1948, 1949, 1950, 1956, 1958, 1964), была в этом году номинирована как представителями официального литературоведения – академиками Н. И. Конрадом, В. В. Виноградовым, М. Б. Храпченко, членом-корреспондентом АН СССР И. И. Анисимовым, так и писателями – К. А. Фединым, Л. М. Леоновым, А. А. Сурковым и А. Т. Твардовским.

18 октября. На известие о присуждении Нобелевской премии Михаил Шолохов отзывается телеграммой:

Сердечно благодарю за высокую оценку моего литературного творчества и присуждение Нобелевской премии. Также с благодарностью принимаю ваше любезное приглашение прибыть в Стокгольм на нобелевский праздник (М. Шолохов. Письма. С. 381).

Дневниковая запись Лидии Чуковской от 19 декабря:

В газете «Monde», – проговорила Анна Андреевна тихим голосом, – напечатана моя биография. <…>

– К моему удивлению, – спокойно продолжала Анна Андреевна, – все правда, до последней запятой. А кончается словами, что этот человек – вы понимаете, кого я имею в виду? – должен догадываться: премию нынешнего года следовало присудить автору «Реквиема». Ему же дана только из боязни: если дать Ахматовой, не повторится ли история с Живаго? (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 307)[784].

На экраны выходит фильм Сергея Параджанова «Тени забытых предков».

19 октября. Анна Ахматова произносит короткую речь и читает свои стихи на состоявшемся в Большом театре вечере по случаю 700-летия со дня рождения Данте.

28 октября 1965 года на торжественном вечере во Дворце ЮНЕСКО в Париже с речью выступает и Илья Эренбург. Текст этого выступления (под названием «О Данте») был опубликован в номере «Литературной газеты» от 30 октября. Примечательно, что в газетной публикации были сохранены такие строки: «Данте наиболее потряс советских поэтов, которые смогли прочитать его в подлиннике – Анну Ахматову и Осипа Мандельштама…». Далее Эренбург привел стихотворение Ахматовой «Он и после смерти не вернулся…» (1936) и фрагмент из неопубликованного эссе Осипа Мандельштама «Разговор о Данте».

Первыми об аресте Андрея Синявского и Юлия Даниэля сообщают западные газеты.

«Нью-Йорк таймс»: Достоверные источники сообщают, что в дополнение к Андрею Д. Синявскому власти арестовали журналиста по имени Даниелло, который, как говорят, написал книгу под названием «Московский призыв»[785].

«Le Monde»: Три советских писателя, некоторые работы которых много лет публиковались на Западе, арестованы и ожидают суда, – заявляют в некоторых литературных кругах Москвы. С их ареста прошло около трех недель. Эти писатели – Абрам Терц, некий Даниэло и третий, личность которого не уточнялась[786]. Абрам Терц – псевдоним, выбранный Андреем Синявским, литературным критиком журнала «Новый мир» и другом Бориса Пастернака. Опубликованные на Западе работы этих трех писателей не были переводами работ, опубликованных в Советском Союзе, а оригинальными текстами, переданными на Запад способом, который в Советcком Союзе считается незаконным[787].

24 октября. В прокат выпущен фильм Элема Климова «Похождения зубного врача».

25 октября. Выходит первый номер журнала «Детская литература».

26 октября. Иосиф Бродский по рекомендации Корнея Чуковского и Бориса Вахтина принят в группком литераторов при Ленинградском отделении СП РСФСР[788], что, по словам Льва Лосева, «позволило избежать в дальнейшем обвинения в тунеядстве» (Л. Лосев. Иосиф Бродский. С. 340).

По-видимому, – записывает в дневник Л. Чуковская, – он теперь для милиции недоступен. Теперь надо ему уезжать, уезжать, чтобы здешние Лернеры не учинили какой-нибудь провокации (Л. Чуковская. Из дневника. Воспоминания. С. 264).

27 октября. Из дневника Раисы Орловой:

Партгруппа. Демичев выступает: «Мы не все можем принять у Пастернака, у Кафки. В свое время мы широко издавали Ремарка. А не принесло ли это известный вред, не сбило ли с толку?» Крики: «Нет, не принесло!» (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 160).

28 октября. В Москве Четвертый съезд советских архитекторов.

29 октября. Из письма Дмитрия Шостаковича Борису Тищенко:

Каждое утро вместо утренней молитвы я перечитываю, вернее произношу наизусть два стихотворения Евтушенко: «Сапоги» и «Карьера». «Сапоги» – совесть, «Карьера» – мораль. Нельзя лишаться совести. Потерять совесть – всё потерять. И совесть надо внушать с самого раннего детства […] Честь и слава Евтушенко, что он об этом напоминает, «морализует». Поймите же это, не снобствуйте! Добро, любовь, совесть – вот, что самое дорогое в человеке. И отсутствие этого в музыке, литературе, живописи не спасают ни оригинальные звукосочетания, ни изысканные рифмы, ни яркий колорит… (Д. Шостакович. Письма Борису Тищенко. С. 18–19).

30 октября. В Москве открыт первый в мире Государственный детский музыкальный театр под руководством Наталии Сац.

Октябрь. В корпусе сангигиены 2‐го Московского мединститута «закрытый» концерт бардовской песни.

В городе – никаких афиш, никакой рекламы, – вспоминает сценарист и режиссер Вячеслав Лобачев. – Позвонили друзья наших друзей. Я – своим друзьям-одноклассникам. Через десять минут собрались <…>

Что это был за концерт! Пели Вахнюк, Городницкий, Клячкин, Кукин, Якушева, Визбор, Галич… кто-то еще (цит. по: М. Аронов. Александр Галич. С. 175–176).

В Москву впервые приезжает Станислав Лем.

Журналы в октябре

В «Юности» (№ 10) рассказ Бориса Балтера «Проездом». В «Знамени» (№ 10) статья Александра Макарова «Раздумья над поэмой Евг. Евтушенко». В «Иностранной литературе» (№ 10) роман Вольфганга Кеппена «Смерть в Риме».

Ноябрь

1 ноября. Умер заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Алексеевич Поликарпов, с 1944 года опекавший советских писателей.

А Дм. Ал. очень жаль – хороший он был человек, честный, прямой, конечно «продукт сталинской эпохи», но если бы продукты были такими, так и эпоха была бы другая, – 3 ноября пишет Александр Макаров Виктору Астафьеву. – И трудно ему приходилось последние десять лет. Думаю, что даже более трудно, чем в 1946 году, когда Сталин изгнал его из СП за то, что в оценке «Спутников» Дм. Ал. решил показать себя бóльшим сталинистом, чем сам хозяин. Я его любил, да и он ко мне относился хорошо, всегда по-отечески отчитывал. А отчитывал он по-особому – получалось как-то так – мол, все ты, дорогой товарищ, сам знаешь и понимаешь, так какого же лешего… (В. Астафьев, А. Макаров. С. 67).

4 ноября. В «Литературной газете» статья Александра Солженицына «Не обычай дегтем щи белить, на то сметана» – полемика с лингвистом академиком В. В. Виноградовым. После изъятия архива у В. Теуша

я, – вспоминает А. Солженицын, – спешил как-нибудь заявить о себе – и для этого придрался к путаной статье академика Виноградова в «Литературной газете». <…> Всего-то и вышло из этой статейки, что я крикнул Госбезопасности: «Вот – живу и печатаюсь, и вас не боюсь!»

Редактор «Литгазеты», оборотливый и чутконосый Чаковский, побежал «советоваться» с Демичевым: может ли имя моё появиться в печати? Демичев, видно, сразу разрешил (А. Солженицын. С. 139–140).

В Театре на Таганке премьера спектакля «Павшие и живые». Сценическая композиция Д. Самойлова, Б. Грибанова, Ю. Любимова, постановка Ю. Любимова, режиссер П. Фоменко, музыка из произведений Д. Шостаковича, тексты песен М. Анчарова, В. Высоцкого, П. Когана, Ю. Левитанского, С. Крылова, Б. Окуджавы, Г. Шерговой.

В нем, – говорил на одном из своих концертов Владимир Высоцкий, – собраны самые лучшие военные стихи, и посвящен он поэтам и писателям, которые участвовали в войне. Одни из них погибли, другие живы до сих пор – просто на их творчестве лежит печать военных лет. Они погибли, когда им было 20–21 год. Это Коган, Багрицкий, Кульчицкий… Так что, они, в общем, ничего не успели сделать, кроме того, чтобы написать несколько прекрасных стихов и еще умереть. Но это много! Мы впервые зажгли по ним Вечный огонь на сцене нашего театра, впервые в Москве. У нас стоит на авансцене чаша, и из нее вспыхивает пламя Вечного огня. Перед началом спектакля выходит артист, просит почтить память погибших минутой молчания, и весь зрительный зал, как один, поднимается и одну минуту стоит молча. А по трем дорогам, которые спускаются к этому Вечному огню, выходят поэты, читают свои стихи, потом уходят назад в черный бархат (у нас сзади висит черный бархат). Уходят, как в землю, как в братскую могилу, уходят умирать, а по ним снова звучат стихи, песни… Это такой спектакль-реквием по погибшим поэтам.

А вот чем запомнился этот спектакль министру культуры СССР Е. А. Фурцевой. Рассказывает Людмила Синянская, работавшая тогда в управлении театров:

Министр вышла из‐за письменного стола, сделала два или три шага навстречу нам, уперла руки в боки и хорошо поставленным голосом с негодованием произнесла:

– Что же это у вас делается, товарищи? Одни жиды на сцене!

По-видимому, начальник управления был готов к этому вопросу, потому что сразу ответил:

– Не одни…

Она долго его распекала, объясняя, что не для того он сюда поставлен, чтобы сидел как мешок с дерьмом и тому подобное. Потом, словно только тут заметив нас с инспектором, тоже молодой женщиной, возмущенно спросила:

– А вы, девушки, куда смотрите, если у вас начальник?..

Не помню, произнесла ли министр слово «дурак», но оно было написано крупными буквами у нее на лице… (цит. по: Л. Млечин. Фурцева. С. 356).

На этот спектакль 11 декабря обратил внимание и председатель КГБ В. Е. Семичастный, в докладной записке которого сказано, что «бесконечные поправки», которые вносили постановщики,

сводились сначала к тому, что, наряду с еврейскими поэтами-фронтовиками, были показаны и русские участники войны, затем возникал вопрос о смягчении некоторых сцен в политическом плане, в частности, сцены, рассказывающей о поэте БАГРИЦКОМ – сыне Эдуарда БАГРИЦКОГО. Этот эпизод, с одной стороны, показывал БАГРИЦКОГО на фронте, а с другой – его мать в лагерях. Подтекст сцены невольно ставил вопрос: что защищает БАГРИЦКИЙ на фронте?

Подобными изъянами, – по мнению В. Е. Семичастного, – грешат и некоторые другие сцены спектакля. Вызывает удивление появление в этом спектакле имени поэта ПАСТЕРНАКА. Как известно, он не пал на фронте и не относится к числу оставшихся в живых поэтов-фронтовиков. Однако в спектакле долго старались сохранить сцену, сделанную весьма помпезно, и уход со сцены пытались сопроводить символикой вечного огня (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 128).

5 ноября. На съемках фильма «Директор» погиб Евгений Яковлевич Урбанский (род. в 1932).

Умер Николай Корнеевич Чуковский (род. в 1905).

11 ноября. Генеральный секретарь Международного ПЕН-клуба Дэвид Карвер направляет Алексею Суркову телеграмму с просьбой «ходатайствовать перед соответствующими властями» об освобождении Андрея Синявского и Юлия Даниэля. С аналогичными телеграммами обращаются литераторы Дании (21 подпись), национальный секретарь Филиппинского ПЕН-клуба Ф. Слонил Хосе, деятели культуры Индии (22 подписи).

15 ноября. В Театре на Таганке начинаются репетиции спектакля по пьесе Николая Эрдмана «Самоубийца». Последняя репетиция пройдет 21 января 1966 года, после чего постановку спектакля запретят окончательно.

Трудно понять, чем руководствовался Любимов, пытаясь ставить пьесу, являющуюся квинтэссенцией антисоветчины (В. Бакин. С. 128).

19 ноября. Умер Владимир Владимирович Ермилов (род. в 1904). По свидетельству Бенедикта Сарнова, на гражданскую панихиду в Малом зале ЦДЛ

проводить «дорогого покойника» не пришел никто.

У гроба Владимира Владимировича Ермилова не было ни души. (Кроме, разумеется, служащего литфонда, постоянного тогдашнего устроителя всех писательских похорон.)

Ситуация была до такой степени необычная, что литфондовское и клубное начальство растерялось. Резонно предполагая, что лицам, провалившим важное общественное мероприятие, придется за это отвечать (пойди потом доказывай, что ты не верблюд), кто-то из них в панике позвонил в ЦК. И последовало мудрое решение. Не просто решение, а – приказ: в добровольно-принудительном порядке согнать в Малый зал всех служащих ЦДЛ: официантов, уборщиц, секретарш, счетоводов, библиотекарей… Явилось, конечно, и все клубное начальство. Строго поглядывая на подчиненных, они нагнетали гражданскую скорбь, а те послушно шмыгали носами. Некоторые, говорят, даже плакали… (Б. Сарнов. Голос вечности // Лехаим. 2004. № 1).

21 ноября. На сцене Московского театра эстрады премьера оперы М. Красева «Морозко», ознаменовавшая собою рождение Центрального детского музыкального театра под руководством Наталии Сац – первого в мире профессионального театра оперы, балета и симфонической музыки для детей.

Собственное здание на проспекте Вернадского театр получит в 1979 году.

23–26 ноября. На учредительном съезде Союза кинематографистов СССР первым секретарем правления избран Лев Кулиджанов.

25 ноября. Главный редактор журнала «Москва» Евгений Поповкин отказывает Валентину Катаеву в публикации повести «Святой колодец»:

К сожалению, в настоящей редакции мы лишены возможности напечатать ее. <…> Кстати, высказанное Вам мое и большинства членов редколлегии мнение разделили также и товарищи из организации, где мы консультировались (цит. по: С. Шаргунов. Валентин Катаев. С. 572).

Священники Николай Эшлиман и Глеб Якунин обращаются с Открытым письмом к Патриарху Алексию:

Ныне в Русской Церкви создалось такое положение, при котором ни одна сторона церковной жизни не свободна от активного административного вмешательства со стороны Совета по делам Р. П. Ц., его уполномоченных и местных органов власти, вмешательства, направленного на разрушение Церкви!

Благоговея перед таинственным величием Архипастырского сана, со страхом Божиим в сердцах своих, сознавая свое человеческое недостоинство, но тем не менее побуждаемые неодолимым требованием христианской совести, мы считаем своим долгом сказать, что подобное положение в Церкви могло сложиться лишь вследствие попустительства Высшей Церковной Власти, которая уклонилась от исполнения своих священных обязанностей перед Христом и Церковью и в нарушение Апостольского завета явно «сообразовалась веку сему».

Сугубая вина Церковного Управления состоит в том, что оно пошло по пути подчинения неофициальным устным распоряжениям, которые, в нарушение гласного советского законодательства, Совет по делам Р. П. Ц. избрал средством систематического и разрушительного вмешательства в жизнь Церкви.

Телефонные распоряжения, устный инструктаж, нигде не зафиксированные неофициальные соглашения – вот та атмосфера нездоровой таинственности, которая густым туманом окутала отношения Московской Патриархии и Совета по делам Р. П. Ц.

Первоначально предполагалось, что это письмо, текст которого обсуждался с о. Александром Менем и Анатолием Красновым-Левитиным, будет совместным обращением нескольких епископов и священников, но те по разным причинам отказались его подписывать. Письмо было размножено на пишущей машинке в ста экземплярах и разослано в середине декабря всем правящим архиереям Московского Патриархата. Митрополит Сурожский Антоний (Блум) прислал одобрительную телеграмму. 15 декабря копии письма были направлены Председателю Верховного Совета СССР Н. В. Подгорному, Председателю Совета министров СССР А. Н. Косыгину и генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко. 13 мая 1966 года определением Святейшего Патриарха Алексия священники Николай Эшлиман и Глеб Якунин «за вредную для Церкви и соблазнительную деятельность увольняются в заштат с запрещением в священнослужении, до полного раскаяния».

Еще весной 1966, – вспоминает Александр Солженицын, – я с восхищением прочёл протест двух священников – Якунина и Эшлимана, смелый чистый честный голос в защиту церкви, искони не умевшей, не умеющей и не хотящей саму себя защитить. Прочёл – и позавидовал, что сам так не сделал, не найдусь. Беззвучно и неосознанно во мне это, наверное, лежало, лежало и проворачивалось. А теперь с неожиданной ясностью безошибочных решений проступило: что-то подобное надо и мне! (А. Солженицын. С. 157).

27 ноября. Лев Копелев направляет в Секретариат ЦК КПСС, в Идеологическую комиссию при ЦК КПСС и в президиум правления СП СССР письмо, в котором сказано:

…представляется необходимым возможно скорее освободить Синявского, а материалы этого дела передать в Институт мировой литературы, где он работает, и в Союз писателей, членом которого он состоит.

30 ноября. Выходит сигнальный экземпляр 1‐го тома Собрания сочинений И. Бунина с предисловием А. Твардовского.

Премьера дебютного фильма Петра Тодоровского «Верность».

Ноябрь – 10 января 1966. Рядовой Евгений Евтушенко[789] находится на трехмесячных военных сборах в Закавказском военном округе. Зачисленный на службу в окружную газету «Ленинское знамя», военной формы он, по его собственным воспоминаниям, «ни разу не надевал, за исключением танкистской, когда любопытства ради участвовал в военных маневрах». Жил отнюдь не в казарме, а в гостинице, путешествовал вместе с главным редактором полковником М. Головастиковым на Пушкинский перевал, проводил вечера поэзии и раздавал автографы.

Однажды, – приводит колоритную деталь ссыльный поэт, – в редакцию позвонили из штаба Закавказского военного округа: «Командующий округом генерал армии Стученко интересуется, не может ли рядовой Евтушенко прийти к нему сегодня вечером на день рождения?» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 299).

Результатом сборов явилась поэма «Пушкинский перевал»[790], где есть такие строки:

В Париже пишут, будто на Кавказ

я сослан в наказание, как Пушкин.

Я только улыбаюсь: «Эх, трепушки, —

желаю вам, чтоб так сослали вас!»

Ноябрь. Александр Солженицын предпринимает безуспешные попытки напечатать рассказы (среди них «Правая кисть», 1960, «Захар Калита», 1965, «Как жаль», 1965) в «Литературной России», в журналах «Огонек» и «Москва».

Шанс был очень слаб, но и эту «степень свободы», мне казалось, надо использовать – хотя б для того, чтобы потом себе не пенять (А. Солженицын. С. 142).

Журналы в ноябре

В «Литературной Грузии» (№ 11) поэма Николая Заболоцкого «Деревья».

Декабрь

2 декабря. Постановлением ЦК КПСС создана Экспериментальная творческая киностудия (ЭТК), художественным руководителем которой стал Григорий Чухрай, а первым директором Владимир Познер.

Это, – вспоминает Владимир Михайлов, – была совершенно особая, единственная и уникальная по своему статусу киностудия в стране. В отличие от всех других, она должна была работать на принципах самофинансирования и самоокупаемости. И точно так же в отличие от всех других студий она не имела своего постоянного штата киноработников: режиссеров, сценаристов, операторов, актеров – все они приглашались только для съемок одного конкретного фильма исключительно на договорной основе (Кинематограф оттепели. С. 235).

1 мая 1976 года ЭТК, снявшая к тому времени более 20 художественных и документальных картин («Белое солнце пустыни», «Не горюй!», «Иван Васильевич меняет профессию», «Двенадцать стульев» и др.), была закрыта.

Из записки секретаря МГК КПСС Н. Егорычева в ЦК КПСС от 6 декабря:

В ноябре с. г. органам госбезопасности стало известно, что группа лиц намерена провести 5 декабря в 18 часов у памятника А. С. Пушкину митинг протеста с требованием «Гласности суда над Синявским и Даниэлем». <…>

Принятыми мерами было установлено, что инициаторами проведения митинга являются ВОЛЬПИН-ЕСЕНИН А. С., 1924 г. р., младший научный сотрудник Института научно-технической информации АН СССР, а также БАТШЕВ В. С., 1947 г. р., один из активных участников группы т. н. «смогистов», и БУКОВСКИЙ В. К., 1942 г. р., оба без определенных занятий. Все они являются душевнобольными людьми.

2 декабря с. г. в целях предотвращения митинга органами госбезопасности и Московским городским комитетом ВЛКСМ была профилактирована группа молодежи в количестве 11 человек. БУКОВСКИЙ, находившийся ранее по решению суда на принудительном лечении, был водворен в психиатрическую больницу. Одна из распространителей обращения ВИШНЕВСКАЯ Юлия, ученица 10 класса, у родителей которой имелась путевка о направлении ее в психиатрическую лечебницу, также была помещена на стационарное излечение[791]. <…>

Через органы здравоохранения принимаются меры к помещению на лечение в психиатрические диспансеры душевнобольных ВОЛЬПИНА-ЕСЕНИНА, ТИТОВА С. В. и БАТШЕВА. <…>

Одновременно органам КГБ поручено выявить всех инспираторов этого митинга (цит. по: В. Батшев. С. 237–239).

«Через 21 день меня выпустили из психушки», – вспоминает Владимир Батшев (Там же. С. 237).

5 декабря. В день Конституции на Пушкинской площади в Москве проходит «митинг гласности», одним из требований которого было обеспечение гласности суда над арестованными Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. В число участников митинга входят Александр Есенин-Вольпин, Валерий Никольский, Елена Строева, Аполлон Шухт, Юрий Галансков[792]. Как рассказывает Людмила Алексеева,

За несколько дней до 5 декабря <…> в Московском университете и в нескольких гуманитарных институтах были разбросаны листовки «Гражданское обращение», напечатанные на пишущей машинке: «…Органами КГБ арестованы два гражданина – писатели А. Синявский и Ю. Даниэль. В данном случае есть основания опасаться нарушения закона о гласности судопроизводства… В прошлом беззакония властей стоили жизни и свободы миллионам советских граждан. Легче пожертвовать одним днем покоя, чем годами терпеть последствия вовремя не остановленного произвола. <…> Ты приглашаешься на митинг гласности, состоящийся 5 декабря в сквере на площади Пушкина у памятника поэту. Пригласи еще двух граждан посредством текста этого обращения».

Автором «Обращения» был Александр Есенин-Вольпин – сын Сергея Есенина, математик и поэт. Вольпин и несколько человек рядом с ним развернули небольшие плакаты: «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем» и «Уважайте Советскую Конституцию!» Задержали человек двадцать…[793] Отпустили через несколько часов (Л. Алексеева. История инакомыслия. С. 250–251).

Из интервью Александра Гинзбурга:

– Вы были на демонстрации 5 декабря 1965 года?

– Да.

– И вы были с демонстрантами?

– Да. Только меня не хватали, потому что я не орал ничего. <…>

– Интересно, сколько, по-вашему, там было демонстрантов, а не наблюдателей?

– Демонстрантов было человек пятьдесят. Ну, быть может, чуть больше. Всех остальных было примерно столько же. Людей, так сказать, противоположного лагеря (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 179).

Мы в этом митинге не участвовали, – говорит Игорь Голомшток. – Розанова и Синявский считали, что они свое дело сделали, а протестовать, писать письма, устраивать демонстрации – это дело общественности (И. Голомшток. С. 129).

Мы, – вспоминают Раиса Орлова и Лев Копелев, – тоже получили это приглашение, однако на демонстрацию не пошли. Не было даже колебаний. Кое-кто говорил, что это может быть и провокация. Мы так не думали, но просто считали – это студенческая затея, вроде тех собраний у памятника Маяковскому, где читали стихи и произносили речи. Мы хотели действовать по-иному: не выходить на улицу, не взывать «всем, всем, всем!», а снова попытаться вразумлять власти и выпросить Синявского и Даниэля, как выпросили Бродского (Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. С. 117).

И еще, уже из биографии Варлама Шаламова, написанной Валерием Есиповым:

Шаламов знал об этой демонстрации и пришел посмотреть на нее. По воспоминаниям Вяч. Вс. Иванова, Шаламов стоял рядом в переулке, наблюдая за митингом и мысленно прикидывая, сколько на нем стукачей… По его представлению, стукачей была половина из примерно восьмидесяти человек, собравшихся у памятника Пушкину. Позднее он прямо сказал об этом мемуаристу в беседе с ним на квартире Н. Я. Мандельштам, тем самым объяснив и свое неучастие в этой акции. В то же время Шаламов, по словам Вяч. Вс. Иванова, считал, что «это очень важное событие, потому что это первая демонстрация после троцкистской демонстрации 27‐го года, которая была разогнана. Он считал, что само по себе возрождение демонстраций – это очень важное событие» (В. Есипов. Варлам Шаламов. С. 276).

6–12 декабря. В кинотеатрах Москвы фестиваль художественных и документальных фильмов, посвященных «герою-чекисту».

Американскую разведку разоблачали фильмы «Застава в горах» (1953), «Над Тиссой» (1958), «Выстрел в тумане» (1963), «Черный бизнес» (1965), «Игра без правил» (1965) и др., а также снятые Л. Махначом документальные ленты «По черной тропе» (1962), «Снова по черной тропе» (1963).

На прославление советских органов государственной безопасности обращено внимание в донесении, направленном в Госдепартамент первым секретарем посольства США в Москве Филиппом Вальдесом:

Как сообщалось ранее, агент КГБ, который когда-то находился в тени, официально был выдвинут в качестве типического героя – интеллектуального, культурного, изобретательного, трудолюбивого и прежде всего человечного. Моралью кампании для советских граждан является необходимость постоянной бдительности, осторожности в отношениях с иностранцами и помощь КГБ в его работе. Кампания также обеспечивает народ живым развлечением и служит идеологически чистым заменителем западных детективов. Хорошим примером свежего произведения о шпионах является повесть „Последняя ошибка резидента“, которая была издана отдельными главами в советском еженедельнике „Огонек“. <…> Написанная Олегом Шмелевым и Владимиром Востоковым, она опубликована в двенадцати номерах, последний из которых появился в первую неделю декабря (цит. по: М. Золотоносов. Как КГБ работало с Бондарчуком, Михалковым и другими деятелями // Город 812, 18.10.2017).

До 10 декабря. К Михаилу Шолохову, ставшему лауреатом Нобелевской премии 1965 года, с просьбой посодействовать освобождению Андрея Синявского и Юлия Даниэля обращаются нобелевский лауреат 1952 года Франсуа Мориак, итальянские деятели культуры (всего 15 подписей), писатели Мексики (35 подписей) и Чили (7 подписей) (Цена метафоры. С. 17–18). Об этом же говорится в телеграмме, которую датские писатели (22 подписи) 10 декабря направляют министру культуры СССР Е. А. Фурцевой (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 125–126).

10 декабря. Михаилу Шолохову вручена в Стокгольме Нобелевская премия по литературе.

11 декабря. Председатель КГБ СССР В. Семичастный подает в ЦК КПСС докладную записку «Об антисоветской деятельности творческой интеллигенции».

Среди подвергнутых критике – спектакли «Павшие и живые» в Театре на Таганке, «Снимается кино» в Московском театре имени Ленинского комсомола, «Дион» в Театре имени Вахтангова, «Голый король» в Театре «Современник», «Трехгрошовая опера» в Театре имени Моссовета, кинофильмы «33», «Друзья и годы», «Иду на грозу», «Лебедев против Лебедева», «Обыкновенный фашизм», «На одной планете», «Залп Авроры», мемуары узников сталинских концлагерей, «политически вредная» линия журналов «Новый мир» и «Юность».

На записке помета – «Ознакомились: Л. И. Брежнев, П. Н. Демичев, М. А. Суслов, Ю. В. Андропов, Д. Ф. Устинов, Ф. Д. Кулаков, П. Н. Пономарев» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 126–132).

До 13 декабря. Василий Смирнов освобожден от обязанностей главного редактора журнала «Дружба народов». Его преемником станет Сергей Баруздин.

16 декабря. На экраны страны выпущен фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». В советском прокате его посмотрели 19 800 000 человек, что необыкновенно много для документальной черно-белой картины.

Тем не менее, как указывает В. Фомин,

на Старой площади сделали все возможное, чтобы картину задвинуть. Издательству «Искусство» последовала строгая команда: немедленно рассыпать набор книги-альбома, посвященного этому фильму. Ромм обратился с письмом к Леониду Ильичу с просьбой спасти книгу и показать фильм по ЦТ. Не тут-то было! Запрет на показ «Обыкновенного фашизма» по ТВ изящно мотивировался «возможными дипломатическими осложнениями с ФРГ» (Кинематограф оттепели. С. 334).

И такая реакция властей неудивительна —

Ромм, – по свидетельству М. Восленского, – подобрал из немецкой кинохроники гитлеровского времени кадры, поражавшие сходством с советской реальностью. Зал отвечал горьким смехом на показ этих кадров, сопровождаемый голосом Ромма, задумчиво читавшего свой комментарий. Рассказывали, что Ромм был вызван тогда на заседание Секретариата ЦК, где Суслов задал ему вопрос: «Михаил Ильич, почему мы вам так не нравимся?» (М. Восленский. Номенклатура. С. 607).

Есть и еще одна легенда, связанная с М. А. Сусловым: объясняя Ромму запрет на издание книги-альбома, он будто бы сказал: «Фильм посмотрели миллионы и забыли, а сотни откроют книгу и начнут думать».

По Центральному телевидению фильм был показан только в 1988 году. Книга М. Ромма, М. Туровской и Ю. Ханютина, подготовленная к печати в 1969 году, издана петербургским издательством «Сеанс» в 2006 году.

19 декабря. В Киеве умер иллюзионист Эмиль Теодорович Кио (род. в 1894).

23 декабря. Председатель КГБ СССР В. Семичастный и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко обращаются в ЦК КПСС с запиской, где сказано:

Докладываем, что предварительное следствие по делу на СИНЯВСКОГО А. Д. и ДАНИЭЛЯ Ю. М., обвиняющихся в совершении преступления, предусмотренного ст. 70 ч. 1 УК РСФСР в ближайшее время (до 10–15 января 1966 года) Комитетом госбезопасности будет закончено.

Расследованием установлено, что СИНЯВСКИЙ и ДАНИЭЛЬ в период 1956–1963 гг. под псевдонимами Абрам ТЕРЦ и Николай АРЖАК написали и по нелегальному каналу передали за границу ряд произведений антисоветского клеветнического содержания, порочащих советский государственный и общественный строй. <…>[794]

В настоящее время Комитетом госбезопасности, совместно с Отделом культуры Центрального Комитета и Союзом писателей СССР готовятся соответствующие публикации в печати, в которых будет раскрыт истинный характер «литературной деятельности» СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ.

В целях обеспечения более подробной информации общественности и пресечения аналогичной деятельности со стороны отдельных враждебно настроенных лиц, представляется целесообразным дело СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ рассмотреть в открытом судебном заседании Верховного Суда РСФСР и осудить преступников за написание и распространение литературных произведений, содержащих клеветнические измышления на советский государственный и общественный строй, по части 1 статьи 70 УК РСФСР к лишению свободы. <…>

По нашему мнению, было бы целесообразным участие в судебном процессе общественного обвинителя из числа литературных работников. В этой связи считали бы необходимым поручить Союзу писателей назвать кандидатуру на роль общественного обвинителя (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 269–272).

На нашу записку, – рассказывает В. Семичастный, – одобрительно ответили[795] завотделом культуры ЦК КПСС В. Шауро, заместитель завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС А. Н. Яковлев и заместитель завотделом административных органов ЦК КПСС Н. Савушкин. Они создали специальную пресс-группу (Мелентьев, Ситников, Беляев, Кузнецов, Волков и от КГБ – Бобков) для подготовки официальных сообщений и просмотра корреспонденции о ходе судебного процесса (В. Семичастный. С. 253).

Решение по вопросу, судить или не судить Синявского и Даниэля, принимал лично Л. И. Брежнев. И, как вспоминает Серго Микоян, его отец А. И. Микоян

долго говорил с Брежневым, настоял на том, что они не будут преданы суду. Как нередко он поступал для достижения главной цели, предложил компромисс – в крайнем случае, ограничить дело «товарищеским судом»[796] в Союзе писателей СССР. Брежнев согласился, но потом дал себя переубедить зашедшему к нему позже Микояна тогдашнему «главному идеологу» Суслову. И писатели немало времени провели в заключении (А. Микоян. С. 9).

Жесткую позицию Суслова укрепило, надо полагать, и мнение Константина Федина, высказанное им во время беседы с Брежневым 5 января 1966 года.

Государственная комиссия принимает в Театре сатиры спектакль «Теркин на том свете», поставленный Валентином Плучеком по поэме Александра Твардовского.

Главный режиссер театра Валентин Плучек впоследствии рассказывал:

Мы все понимали, что «оттепель» сменяется «похолоданием», что налицо явные признаки отката к сталинизму, против которого направлены поэма и спектакль. Поэтому попросили пригласить на приемку «кое-кого из друзей театра». Созваны были и пришли очень многие люди, имевшие тогда авторитет в самых разных областях искусства. Среди них – Шостакович, Симонов, Кукрыниксы… В их присутствии чиновники не посмели закрыть спектакль «сразу» (цит. по: Л. Млечин. Фурцева. С. 373).

Однако 12 февраля 1966 года руководители газеты «Советская культура» обратились в ЦК с развернутым письмом:

В Московском театре Сатиры выпущен новый спектакль «Теркин на том свете». Первые просмотры этого спектакля, на которых мы присутствовали, дают основания утверждать, что мы имеем дело с произведением антисоветским и античекистским по своему существу. Мы были поражены тем, как советский театр смог нанести глубочайшее оскорбление гражданским, патриотическим чувствам советских людей…

Удивительно почти полное совпадение авторских выпадов, намеков и полунамеков в адрес органов государственной безопасности, в адрес наших славных чекистов с клеветой, характерной для буржуазной пропаганды…

Считаем, что такому спектаклю не место на советской сцене (Там же).

Е. А. Фурцева, впрочем, – как записал в дневник А. Твардовский, отреагировала на донос «с женским простодушием и доверительностью среди своих: „спустим на тормозах“». Тем не менее, пройдя на сцене всего 21 раз и

несмотря на поистине героическое, – как говорит В. Плучек, – сопротивление Александра Трифоновича, спектакль был запрещен. Потрясение, которое мы все пережили, невозможно до конца выразить словами, мы были потрясены и как граждане, но, прежде всего, как художники, на глазах у которых изничтожают их любимое произведение…

Наиболее важные «официальные лица» из числа противников спектакля так и не видели его… Расправа над спектаклем и его авторами производится чужими руками. К этому привлекается пресса, организуются разнообразные комиссии, ревизующие все стороны деятельности театра… Газеты, особенно «Советская культура», устроили театру настоящую травлю, комиссии и проверки шли одна за другой…

Наконец, в горкоме было созвано целое совещание, посвященное одному только вопросу: работа партийной организации театра… Как-то смягчить ситуацию, защитить театр пытался лишь один человек – тогдашний начальник управления культуры Б. Е. Родионов… Театр уцелел, газетная кампания против него кончилась, комиссий больше не присылали. Я остался главным режиссером, но спектакль сохранить не удалось… (Там же).

До 24 декабря. Редакция журнала «Юность» выдвигает поэму Евгения Евтушенко «Братская ГЭС» на соискание Ленинской премии. Это вызвало возмущение председателя Комитета по печати при Совете министров СССР Н. А. Михайлова, который 15 января 1966 года в докладной записке в ЦК КПСС сообщил:

Во главе редакции, которая выдвинула т. Евтушенко на соискание Ленинской премии, стоит известный в стране, работавший ранее в «Правде» писатель Б. Полевой. И, возможно, в таком случае нужно беседовать с т. Полевым, чтобы выяснить, чем он руководствовался как коммунист, стоящий на позициях партийности литературы, выдвигая на соискание поэму «Братская ГЭС», так же как выяснить, из чего исходит т. Полевой, вырабатывая линию поведения журнала «Юность» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 155–156).

24 декабря откликнулась и газета «Вечерний Ленинград» – статьей П. Журбы и А. Чуркина с выразительным названием «Евг. Евтушенко премию? Возражаем!»

15 января 1966 года мысль о преждевременности выдвижения «Братской ГЭС» на Ленинскую премию поддержала и «Литературная газета» в реплике библиотекаря О. Усовой «Чем строже – тем лучше».

27 декабря. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Все говорят о деле Синявского, во всех лит. учреждениях выносят ему порицание по воле начальства, хотя никто из осуждающих не видел его криминальных произведений (К. Чуковский. Т. 13. С. 424).

29 декабря. В «Комсомольской правде» доклад на Пленуме ЦК ВЛКСМ его первого секретаря С. Павлова, который «обвинил журналы „Новый мир“[797] и „Юность“» в том, что на их страницах пропагандируются не подлинные герои, а «политически аморфные личности, замкнувшиеся в скорлупу индивидуальных переживаний».

Опротестовывая эти оценки, главный редактор журнала «Юность» Б. Полевой 15 января 1966 года в письме членам Президиума ЦК КПСС заявил:

Выступление тов. Павлова перед Пленумом, как мне кажется, может служить образцом того, как нельзя разговаривать ни с деятелями культуры, ни вообще с уважающими себя людьми. Это было поверхностное по существу, крикливое и оскорбительное по форме выступление, недостойное, на мой взгляд, руководителя ленинского комсомола (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 273).

Это письмо не было принято во внимание, как осталось без удовлетворения и «Открытое письмо Сергею Павлову» К. Симонова, датированное 17 января 1966 года[798], где доказывалось, что

главными героями большинства и прозаических, и публицистических, да и, добавлю, поэтических произведений, напечатанных на страницах журнала, являются люди, верящие в наши идеалы, ищущие, работающие, сражающиеся и с врагами, и с несовершенствами и трудностями нашей жизни (Там же. С. 280–281).

Декабрь. На открытии кафе «Эврика» в Ленинграде впервые выступает рок-группа, в марте 1966 года получившая название «Лесные братья».

В связи с арестом Андрея Синявского и Юлия Даниэля Александр Гинзбург обращается к председателю Совета министров СССР А. А. Косыгину с письмом, в котором говорит, что «и сегодня КГБ является серьезным тормозом на пути развития общественных форм жизни», настаивает на исключении понятия «антисоветская пропаганда» из Уголовного кодекса и требует немедленного освобождения арестованных писателей из-под стражи:

…я люблю свою страну и не хочу, чтобы очередные не проконтролированные действия КГБ легли пятном на ее репутацию.

Я люблю русскую литературу и не хочу, чтобы еще два ее представителя отправились под конвоем валить лес.

Я уважаю Андрея Синявского – замечательного критика и прозаика[799].

Журналы в декабре

В «Знамени» (№ 12) девять стихотворений Евгения Евтушенко.

События года

Первая персональная выставка Олега Целкова в Институте ядерной физики им. Курчатова. Закрыта через два дня.

В картинной галерее Дома ученых в Новосибирском Академгородке персональная выставка Роберта Фалька.

В парижской галерее Motte первая персональная выставка Анатолия Зверева, организованная франко-швейцарским дирижером и коллекционером Игорем Маркевичем.

Зверев, – сказано в эссе Маркевича, приуроченном к открытию выставки, – это «случай», случай человека, который вновь открыл, не сознавая того, историю современного искусства.

В Союз писателей СССР приняты Лев Аннинский, Андрей Битов, Марк Галлай, Георгий Гачев, Эмма Герштейн, Игорь Ефимов, Цецилия Кин, Вадим Кожинов, Александр Кушнер (рекомендации Веры Пановой и Вадима Шефнера), Лев Левицкий, Лилианна Лунгина, Юрий Манн, Лев Разгон, Ирина Роднянская (рекомендации Евгения Винокурова и Елены Златовой), Василий Шукшин (рекомендации Сергея Антонова, Георгия Березко, Юрия Нагибина).

Олег Табаков вступает в члены КПСС.

…в 63‐м или 64‐м году, – путаясь в датах, рассказывает Табаков, – Олег Николаевич[800] предложил нам с Евстигнеевым[801] вступить в партию, мотивируя свое предложение тем, что, если у нас не будет своей первичной парторганизации, не получится дело, не выживет театр. И мы стали членами КПСС, доверяли Олегу безраздельно. <…> Партийность была необходимой данью времени (О. Табаков. С. 255).

Эстрадная студия МГУ «Наш дом» ставит спектакль «Вечер русской сатиры».

У меня нет ни малейшего сомнения, – говорит постановщик спектакля Марк Розовский, – в том, что, поставив «Вечер русской сатиры», мы сказали гораздо больше и острее о жизни, чем Таганка, которую мы считали своим конкурентом. Этот театр был близок нам по некоторым формальным позициям, но… испытывал иллюзии. Для нас такой спектакль, как «Десять дней, которые потрясли мир», абсолютно революционный праздник в мейерхольдовском стиле, с цитатами Ленина, с искренней коммунистической идеологемой в основе, – был совершенно неприемлем уже тогда.

В Театре им. Вахтангова премьера спектакля «Насмешливое мое счастье» по пьесе Леонида Малюгина (режиссер А. Ремизова).

Книги года в СССР

Василий Аксенов. Пора, мой друг, пора: Роман (М.: Сов. писатель); На полпути к Луне: Рассказы (М.: Сов. Россия); Лев Аннинский. Ядро ореха: Критические очерки (М.: Сов. писатель); Анна Ахматова. Бег времени (М.; Л.: Сов. писатель); Григорий Бакланов. Июль 41 года: Роман (М.: Сов. писатель); Михаил Бахтин. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса (М.: Худож. лит.); Михаил Булгаков. Драмы и комедии / Предисл. В. Каверина (М.: Искусство);[802] Анатолий Гладилин. Первый день нового года: Повести и рассказы (М.: Сов. писатель); Николай Заболоцкий. Стихотворения и поэмы (М.: Сов. писатель, «Библиотека поэта. Большая серия»); Франц Кафка. Роман. Новеллы. Притчи (М.: Прогресс);[803] Александр Некрич. 1941, 22 июня (М.: Наука); Юрий Олеша. Ни дня без строчки / Предисл. Виктора Шкловского (М.: Сов. Россия), Повести и рассказы / Предисл. Б. Галанова[804] (М.: Худож. лит.); Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы / Вступ. ст. А. Д. Синявского, составление, подготовка текста и примечания Л. А. Озерова (М.: Сов. писатель, «Библиотека поэта. Большая серия»); Андрей Платонов. В прекрасном и яростном мире: Повести и рассказы / Вступ. ст. В. Дорофеева (М.: Худож. лит.); Роберт Рождественский. Радиус действия: Новые стихи и поэма» (М.: Сов. писатель), Реки идут к океану: Стихи разных лет (Алма-Ата: Жазушы); Марина Цветаева. Избранные произведения / Вступ. ст. Вл. Орлова, сост., подготовка текста и примеч. А. Эфрон и А. Саакянц (М.: Сов. писатель, «Библиотека поэта. Большая серия»); Василий Шукшин. Любавины: Роман (М.: Сов. писатель); Марк Щеглов. Литературно-критические статьи (М.: Сов. писатель).

Книги года за рубежом

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы / Автор предисловия Глеб Струве под псевдонимом Георгий Стуков (Вашингтон: Междунар. лит. содружество); Евгений Евтушенко. Братская ГЭС (Чикаго); Николай Заболоцкий. Стихотворения (Нью-Йорк); Борис Зайцев. Далекое (Вашингтон); Дмитрий Кленовский. Разрозненная тайна: Стихи (Мюнхен); Борис Нарциссов. Память: Третья книга стихов (Нью-Йорк: Русская книга); Ирина Одоевцева. Одиночество: Стихи (Вашингтон); Александр Солженицын. Избранное: Один день Ивана Денисовича. Матренин двор. Случай на станции Кречетовка (США); Глеб Струве. Утлое жилье: Избранные стихи 1915–1949 гг. (Вашингтон: Междунар. лит. содружество); Валерий Тарсис. Палата № 7 (Франкфурт-на-Майне: Посев); Юрий Терапиано. Паруса: Стихи (Вашингтон); Лидия Чуковская. Опустелый дом (Париж: Пять континентов).

Фильмы года – 12 из 126

«Альпийская баллада» (режиссер Борис Степанов), «Ваш сын и брат» (режиссер Василий Шукшин)[805], «Верность» (режиссер Петр Тодоровский), «Дайте жалобную книгу» (режиссер Эльдар Рязанов), «Звонят, откройте дверь» (режиссер Александр Митта), «Иду на грозу» (режиссер Сергей Микаэлян), «Ленин в Польше» (режиссер Сергей Юткевич)[806], «Никто не хотел умирать» (режиссер Витаутас Жалакявичюс)[807], «Обыкновенный фашизм» (режиссер Михаил Ромм), «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» (режиссер Леонид Гайдай), «Первый учитель» (режиссер Андрей Кончаловский), «Тридцать три» (режиссер Георгий Данелия).

В прокате лидируют фильмы «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» (69,6 млн зрителей), «Верьте мне, люди» (40,3 млн зрителей) и индийская мелодрама «Цветок в пыли» (36,8 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Реабилитированы литератор Анна Баркова, художники Павел Стаховский (посмертно), Василий Толгский (посмертно); искусствовед Николай Сычев (посмертно).

1966

Январь

2 января. Гран-при VI Международного кинофестиваля для детей и юношества в Каннах присужден картине Арунаса Жебрюнаса «Девочка и эхо», Большая премия юношества – картине Михаила Богина «Двое».

4 января. Председатель КГБ В. Семичастный и Генеральный прокурор Р. Руденко подают в ЦК КПСС записку «о результатах расследования уголовного дела, возбужденного» после обыска у В. Л. Теуша. В записке, в частности, сказано:

Учитывая преклонный возраст и тяжелое состояние здоровья ТЕУША, его раскаяние в содеянном и ограниченную огласку упомянутых работ, принято решение ТЕУША к уголовной ответственности не привлекать и ограничиться проведением с ним работниками Комитета госбезопасности обстоятельной профилактической беседы по материалам следствия. <…>

Принимая во внимание, что произведения Солженицына в силу их враждебного содержания не могут быть изданы в СССР и не подлежат распространению, а также, имея в виду возможность передачи этих произведений за границу для опубликования, что может нанести ущерб международному престижу Советского Союза, нами принято решение об их конфискации и оставлении на хранение в архиве КГБ. В настоящее время с названными произведениями с согласия Секретариата ЦК КПСС, знакомятся некоторые писатели (по списку) (Кремлевский самосуд. С. 27–28).

В эфир Ленинградского телевидения выходит передача «Литературный вторник» (режиссер Роза Сирота)[808], которая на проходившем в течение двух дней (7 и 8 января) специальном заседании Госкомитета по радиовещанию и телевидению будет названа «диверсионной вылазкой, направленной против самих основ нашей идейно-политической жизни».

В Записке Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС от 16 февраля, подписанной заместителем заведующего этим отделом А. Н. Яковлевым, отмечено, что «участники передачи (писатели Л. Успенский, О. Волков, В. Солоухин, литературоведы и искусствоведы Б. Бахтин, В. Иванов, Д. Лихачев, Л. Емельянов) заняли в целом неправильную тенденциозную позицию». Они «в развязном тоне потребовали вернуть прежние наименования городам Куйбышеву, Кирову, Калинину, Горькому, высмеивали такие общепринятые сокращения, как РСФСР, ВЦСПС… Выступая за чистоту русского языка, они приводили в качестве его эталона произведения Пастернака, Белого, Мандельштама, Хлебникова, Булгакова, Солженицына, цитировали протопопа Аввакума, но при этом совершенно не упоминались имена Чехова, Горького, Маяковского, Шолохова». В записке одобрено решение Комитета по радиовещанию и телевидению «освободить от работы директора Ленинградской студии телевидения т. Фирсова и главного редактора литературно-драматических программ т. Никитина», а также поручено «подготовить передачу, отражающую марксистско-ленинские взгляды на развитие русского языка и русской культуры» (цит. по: Б. Фирсов. С. 505–506).

5 января. Л. И. Брежнев обсуждает вопрос об Андрее Синявском и Юлии Даниэле с председателем правления СП СССР К. А. Фединым.

Я, – вспоминает Евгений Евтушенко, – пошел на прием к секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву, просил его, чтобы не было уголовного процесса. Демичев, по его словам, лично тоже был против суда. Он сказал мне, что Брежнева поставили в известность об аресте постфактум и он принял решение спросить Федина – тогдашнего председателя Союза писателей, – решать ли этот вопрос уголовным судом либо товарищеским разбирательством внутри СП. Федин брезгливо замахал руками и сказал, что ниже достоинства Союза писателей заниматься подобной уголовщиной» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 459–460).

В максимально гротескной форме этот разговор в своем памфлете «Без меня» передает Аркадий Белинков:

Поговорив о том о сем – о западногерманском реваншизме да израильском экстремизме, о маоизме и подлом ревизионизме, Первый секретарь ЦК КПСС спросил у Первого секретаря Правления СП, что он думает о том о сем, да о предстоящем процессе над паразитами, ползавшими девять лет по здоровому и чистому телу советской литературы.

Константин Александрович, еще в какой-то мере сумевший сохранить спокойствие при обсуждении вопроса об империализме и даже нашедший в себе физические и моральные силы, чтобы сдержаться при обсуждении срочных мероприятий по резкому подъему народного антисемитизма, услышав имя отщепенца и клеветника, бывшего члена СП СССР, в ярости выскочил из собственных штанов и, со скрежетом выплевывая зубные протезы девичьего нежно-розово-белого цвета, стал кричать осатанелые слова, все больше повторяя такие, как «дыба», «костер», «колесование», «четвертование», «уксусная кислота» и «акулы империализма». <…>

И ничего не смекнувший секретарь долго, настойчиво и убедительно доказывал уже все смекнувшему секретарю острейшую необходимость в эпоху империализма, как высшей стадии капитализма, конца колониализма и наступления ревизионизма, когда особенно нетерпима дискредитация в его лице советской литературы, в которой партией и народом ему поручен трудный, но почетный пост классика, как можно более скорой и как можно более строгой расправы над двумя подлыми антисоветчиками и отщепенцами. И доказал (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 360–361).

В результате Секретариат ЦК КПСС одобрил предложение председателя КГБ В. Семичастного и Генерального прокурора СССР Р. Руденко о проведении открытого судебного процесса по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

6–7 января. На заседании президиума Союза кинематографистов СССР обсуждается фильм А. Алова и В. Наумова «Скверный анекдот».

В поддержку фильма высказываются С. Самсонов («На мой взгляд, в этой картине режиссеры достигли поразительной гармонии, перед нами целостное произведение, которое невозможно разъять. Это лучшая картина Алова и Наумова, потому что она выражает их поистине героическую позицию в вопросе о том, каким должно быть наше современное искусство…»), М. Швейцер («„Скверный анекдот“ – картина, которая своей художественной образностью, своей поэзией раздвигает горизонты нашего кинематографа и прокладывает для него новую дорогу. Это высокое искусство…»), А. Аникст («<…> После этой картины особенно вдохновляешься на борьбу со всем рабским и унизительным, что еще сохраняется в жизни. <…> Вот почему „Скверный анекдот“ – замечательно глубокий, очень нужный нашему времени фильм»), С. Герасимов («Я считаю, что сам факт появления такого фильма – факт глубоко прогрессивный в общем движении нашего отечественного кинематографа. И то, что Алов и Наумов взялись за это дело, честь им и хвала»), А. Турков («Когда-то А. Франс сказал, что самый главный урок истории состоит, к сожалению, в том, что никто не извлекает из нее урока. Давайте покончим с этой традицией и, вооруженные марксизмом, встанем на позиции широкой и смелой исторической правды, не закрывая глаза на мрачные моменты нашего прошлого, дабы не явились они в наше настоящее»), А. Белкин («Мне стыдно, что в 1966 году вновь звучат давние угрозы: кафкианец, достоевщик – короче, не наш человек»).

С резким осуждением «Скверного анекдота» выступают И. Пырьев («А я как раз являюсь противником, оппонентом этой картины. <…> Это было бы хорошо, но… но человека, пусть даже низкого, задавленного, оскорбленного, человека здесь нет. А есть конгломерат уродов, людей патологических, истеричных, уничтожающих одним фактом своего существования смысл картины – обличение низости, подлости, подхалимства»), А. Столпер («Фильм, на мой взгляд, страдает от одного главного режиссерского просчета – от чрезмерной сгущенности красок. На экране разворачивается какой-то свой экзальтированный мир, не имеющий к тебе, зрителю, никакого отношения и потому не вызывающий ни ассоциаций, ни желания примерить все происходящее на себя»), Е. Сурков («Я берусь утверждать, что в „Скверном анекдоте“ мы имеем дело с таким прочтением Достоевского, которое полностью противоречит идее рассказа. <…> Мы ищем в Достоевском Достоевского нам близкого и боремся с Достоевским, который для нас неприемлем, но который нравится кое-кому из тех, с кем в этом споре я не желаю иметь ничего общего…»).

В результате фильм был положен на полку и показан публике только в 1987 году.

10 января. Опубликовано постановление Совета министров СССР, предлагающее

не препятствовать зарегистрированным религиозным обществам проводить церковный колокольный звон в городах и селах, используя имеющиеся колокола; не препятствовать приобретению их, а также допустить призыв муэдзина с крыши или минарета мечети <…>.

12 января. Александр Твардовский записывает в дневнике, что конфискованные при обыске рукописи Александра Солженицына

уже в распоряжении мелентьевского отдела[809] и розданы на прочтение „крупнейшим“ (среди них, конечно, в первую очередь – Чаковский, Кожевников, Марков, Воронков, но есть и Федин, и Симонов), предлагали и мне, но я все читал, браковал или одобрял с необходимыми требованиями и сам предложил вниманию отдела протокол редколлегии и др[угие] материалы по роману „В круге первом“.

– Но вы не знаете еще его пьесы на военном материале.

– Но он ни мне, ни редакции не предлагал ее, и я не считаю возможным знакомиться с ней через посредство органов.

– А как же мы?

– Вы – другое дело, вы контролируете деятельность органов, это ваш служебный долг. А мне – это все равно, что читать письмо, которое не мне предназначалось.

– Вот и Симонов говорит, что он и роман будет читать лишь с согласия Солж[еницы]на, а наше положение… и т. д.

Симонов третьего дня сказал мне, что он готов прочесть роман и так. Я одобрил, т. к. роман был в редакции, был прочитан членами [редколлегии] и был передан на рецензии Сацу, Лифшицу. Мог быть передан и Симонову[810].

И тут же:

Ужасное вчерашнее признание Демента после его возвращения из горкома о его готовности, заявленной там инструктору, выступить в качестве общественного обвинителя на процессе Синявского. Правда, он оговорил эту готовность, согласие, нежеланием знакомиться с материалами следствия и «терцовскими» работами С[инявского], что, м[ожет] б[ыть], не позволит (дай бог!) воспользоваться суду его услугами, но то, что он дал согласие и обсуждал там другие возможные кандидатуры, – все это чудовищно. Нельзя отказать тем, кто решил, что грязь С[инявского] должен принять на себя «Н[овый] М[ир]», в сообразительности. А он хитрец и трус, хотя уже, казалось, и говорилось много и другими, что в последние годы, под воздействием разных факторов, в первую очередь – успехов «Н[ового] М[ира]», лестной причастности к этому «очагу», он решительно эволюционировал в добрую сторону.

Мы – я, Кондр[атович], Закс – в один голос выразили свои недоумение и потрясенность его сообщением. Он вздулся и отказался даже выпить с нами рюмку водки по случаю медалей, организованную по инициативе женской части редакции. Что будет – бог весть, но, может быть, тут-то и хрустнет наш хребет. Если он-таки будет выступать на суде, мы предложим ему уйти из редколлегии до этого, – если он не подает заявление, придется мне принимать некое решение (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 410, 411–412)[811].

Председатель Комитета по печати Н. Михайлов подает в ЦК КПСС докладную записку «о многочисленных случаях проявления буржуазных взглядов в литературе и искусстве, опасности, которую несут эти явления, особенно для молодежи».

Критике подвергнуты опубликованные в советских журналах мемуары Эдит Пиаф («они особенно поражены порнографией и не способны дать молодежи что-либо здоровое для воспитания»), произведения Агаты Кристи («ее творчество – это мир уголовщины, различных преступлений, уродливых явлений жизни буржуазного общества»), книга Франца Кафки («Но ведь в ней полно патологических извращений!»), «крайне тенденциозные» мемуары Ильи Эренбурга, «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына («По адресу этого произведения до сих пор не дезавуирована высокая оценка, данная ему в свое время Н. С. Хрущевым»), цикл стихотворений Ильи Сельвинского («разухабистый, неправильный, огульно охаивающий всех и все»), повесть Сергея Крутилина «Липяги», рассказы Василия Аксенова, ежегодник «День поэзии», пьесы Алексея Арбузова «Мой бедный Марат», Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь», Анатолия Гладилина «Товарищ Надежда по фамилии Чернова» и многие, многие другие (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 150–171).

13 января. Главлит СССР запрещает Московскому драматическому театру постановку пьес Михаила Рощина «Седьмой подвиг Геракла» («ввиду ее идейной порочности») и Владимира Войновича «Кем бы я мог стать» (так как автор, перерабатывая для сцены свою повесть «Хочу быть честным», не только не учел критику, но и «усилил акцент на безысходности положения героя в борьбе с отрицательными явлениями») (История советской политической цензуры. С. 555–556).

В «Известиях» статья Дм. Еремина «Перевертыши», обвиняющая А. Синявского и Ю. Даниэля в преступлении против советской власти, характеризуя их произведения как разжигающие «вражду между народами и государствами». 16 и 18 января газета в поддержку этой статьи опубликовала выступления трудящихся, в том числе и деятелей культуры и науки, с требованиями самой суровой кары предателям Родины.

Публикация статьи Дм. Еремина вызвала письма протеста со стороны математика Юрия Левина, искусствоведа Юрия Герчука, писателей Владимира Корнилова и Лидии Чуковской (Цена метафоры. С. 29–37).

Я уверена, – записывает в дневник Раиса Орлова, – что даже те, кому по тем или иным причинам были неприятны Синявский и Даниэль, после статей Еремина превратились в их защитников (Знамя. 2018. № 9. С. 161).

15 января. С грифом «Секретно» в ЦК КПСС поступает записка Комитета по печати, подписанная его председателем Н. Михайловым. Там, в частности, сказано:

По нашему мнению, необходимо строже подходить к отбору зарубежных кинофильмов. Кинокартину «Великолепная семерка» только за год просмотрело около 20 миллионов зрителей. В течение одного месяца демонстрации в трех кинотеатрах Москвы картины «Брак по-итальянски» ее просмотрело 20 000 зрителей. В течение двух месяцев в одном из кинотеатров Москвы непрерывно демонстрировалась картина «Безумный, безумный, безумный мир». Десять копий этого фильма направлены в республики.

Из-за рубежа к нам попадает некоторая часть литературы, писем, содержащих буржуазные взгляды.

Из США пытались заслать к нам первый том двухтомника Ахматовой. Он выпущен в 1965 году на русском языке американским издательством «Интер лэнгвидж литерари ассошиэйтс» под редакцией и со вступительными статьями эмигрантов Глеба Струве и Бориса Филиппова <…>

Уже говорилось о том, что у нас приобретает распространение слушание зарубежных передач. Очевидно, этому способствует и то, что за два последних года было выпущено, по данным учета, около девяти миллионов бытовых радиоприемников. В текущем году предполагается выпустить более шести миллионов радиоприемников, в том числе много транзисторных.

Некоторая часть молодежи увлекается магнитофонными записями. В нашей стране выпуск произведений в магнитофонной записи пока поставлен слабо. В значительной степени молодежь снабжается магнитофонными записями за счет взаимной переписи привезенных из‐за рубежа магнитофонных лент или модных зарубежных грампластинок. За два последних года было выпущено около 900 тысяч магнитофонов. Очевидно, что дело использования магнитофонов нам необходимо брать в свои руки» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. М., 2009. С. 165–166).

В этот же день и тоже с грифом «Секретно» в ЦК КПСС поступает и записка председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного, где сказано, что

12 января сего года[812] были получены сигналы о готовившейся демонстрации политического характера на площади Маяковского в Москве в защиту поэта Евтушенко, который, по мнению автора, якобы сослан в армию на Кавказ за стихотворение «Письмо Есенину». В этих целях от имени Общества Защиты Передовой Русской Литературы (ОЗПРЛ) были изготовлены и приняты меры к распространению свыше 400 листовок с призывом принять участие в демонстрации с требованием возвращения Е. Евтушенко в Москву. Принятыми мерами установлено, что автором текста упомянутых листовок, призывавших по существу к массовым беспорядкам, является Титков Ю. Н., 1943 года рождения, член ВЛКСМ, студент Ветеринарной Академии в Москве. Листовки изготовлялись на квартире Шорникова А. В., 1947 года рождения, члена ВЛКСМ, рабочего типографии МГУ им. Ломоносова. При обыске на квартире у Шорникова 13 января обнаружены и изъяты: 418 листовок, пишущая машинка, на которой они печатались, и краски, похищенные Шорниковым в типографии МГУ и предназначенные для изготовления листовок аналогичного содержания; 26 плакатов на ватманской бумаге со строчками Евтушенко: «Еще будут баррикады, а пока что эшафот», «Россию Пушкина, Россию Герцена не втопчут в грязь», «В мире есть палачи и жертвы, но и есть еще третьи – борцы!», «Проклятья черной прессе и цензуре!». При обыске также изъят текст речи, подготовленный Титковым для произнесения на собрании нелегального кружка «Защита литературы». В этой речи, в частности, говорится о ссылке «великого поэта» (Евтушенко), упоминается о том, что нельзя «молчать и прощать самодурство румяных вождей, желающих мять души великих людей». <…>

Титков и Шорников подвергнуты задержанию и по их делу ведется расследование, в отношении остальных участников проведены профилактические мероприятия. В зависимости от результатов расследования будет решен вопрос о привлечении Титкова и Шорникова к уголовной ответственности за приготовление к преступлению и за умышленные действия, направленные на организацию массовых беспорядков. ЦК ВЛКСМ проинформирован.

Текст листовки прилагается (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 674–676)[813].

16 января. Похороны Владимира Семеновича Лебедева, бывшего помощника Н. С. Хрущева по культуре. А. Твардовский записал в дневнике:

Всецело ему, вопреки многим невозможностям, предубеждениям, прямому сопротивлению мрачных сил, принадлежит честь и заслуга «пробития» «Ивана Денисовича», заключительных глав «Далей», а затем «Теркина на том свете» через посредство Н[икиты] С[ергеевича], который сам по себе вряд ли бы пошел, скорее всего, не пошел бы на такие «единоличные акции». Правда, под конец Вл[адимир] Сем[енович] оробел, начисто не принял «В круге первом», и даже у него сорвались слова о том, что он жалеет о своей причастности к открытию Солженицына, но это было уже тогда, когда Н[икита] С[ергеевич] отказался от Солженицына (с появлением в его, Н. С., отсутствие паршивой статейки в «Правде») и когда Вл. Сем. знал и видел больше других, куда дело клонится. Помнится, на эти его слова я сказал, что он пожалеет о них под старость, но что моя признательность за все, что он сделал для журнала, меня лично и всей нашей литературы остается неизменной (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 412–413).

По сведениям А. Солженицына,

на похороны бывшего всесильного советника не пришёл никто из ЦК, никто из партии, никто из литературы, – один Твардовский. Представляю себе его дюжую широкоспинную фигуру, понурившуюся над гробом маленького Лебедева (А. Солженицын. С. 110).

18 января. В «Известиях» под общей шапкой «Клеветники-перевертыши» письма народного поэта Азербайджана Сулеймана Рустама «Это предательство», народного артиста РСФСР А. Людмилина, писателя М. Подобедова, главного режиссера Театра имени Кольцова П. Монастырского «Таких не прощают», агронома З. Гулбиса «Их удел – презрение» с требованием сурово покарать Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

21 января. Из дневника Александра Яшина:

Долго разговаривали с Солоухиным о деревне. <…> Солоухин намекает, что мы расходимся в отношении к системе нашей: все основы для нынешнего тупика заложены Лениным, а я, де, этого не понимаю.

– Не допёр еще до этого! – говорю я.

– Допрёшь! (За Андангой райские земли: Дневниковые записи писателя А. Я. Яшина).

22 января. В «Литературной газете» статья «Наследники Смердякова» Зои Кедриной, будущего общественного обвинителя на процессе А. Синявского и Ю. Даниэля. В статье, в частности, говорится, что подсудимые «нагло паразитируют на литературном наследии», выступая в «одеждах самых разных литературных произведений».

С письмом протеста в связи со статьями Дм. Еремина и З. Кедриной в Президиум Верховного Совета СССР и редакцию «Литературной газеты» обратилась Ирина Роднянская.

В Центральном доме литераторов на заседании комиссии по работе с молодыми писателями обсуждается творчество поэтов СМОГа.

Как вспоминает Владимир Батшев,

жребия, кому читать в этот день, не бросали, но как-то само получилось, что выступали – Губанов, Батшев, Морозов, Дубин, Елизаров, Васютков, Реброва, Наталья Шмитько (или Катя Миловзорова? – не помню, кто из них), Алена Басилова. <…>

После чтения началось обсуждение.

В целом, присутствующим мы и наши стихи понравились. Слуцкий, Кирсанов, Либединская говорили взволнованно и искренне.

– Их надо печатать, печатать! – воскликнул Кирсанов.

– А я бы их не печатала, – вдруг заявила сидящая до того молча поэтесса Юнна Мориц, – а печатала бы Мандельштама, Пастернака, Ахматову.

– При жизни Мандельштаму и Ахматову советская власть достаточно печатала, – усмехнулся Александр Алшутов. – Что же, будем ждать, когда ребята умрут?

Мориц зло посмотрела на него и заявила:

– Или надо печатать таких поэтов, как Горбаневская.

При чем здесь Горбаневская, стихи которой мало кому были тогда известны, никто не понял (В. Батшев. С. 255, 257).

26 января. Умер народный артист СССР Николай Дмитриевич Мордвинов.

27 января. Лидия Чуковская и Владимир Корнилов направляют письмо в редакцию газеты «Известия», протестуя против публикации статьи Д. Еремина «Перевертыши»:

Статья Дм. Еремина – это и есть, на наш взгляд, попытка противозаконного воздействия на суд и на общественное мнение накануне процесса. <…> Мы протестуем против статьи Дм. Еремина как против замаскированного беззакония (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 176).

И параллельно дневниковая запись Л. Чуковской:

Меня по рукам и ногам связывает то, что я не в силах понять, кто, зачем и почему. Не верю, что Синявский = Терцу. Если он Терц, он мне мерзок. И зачем это дамское рукоделье печатать за рубежом? К чему? И чем оно там интересно? Здесь – ничем, если бы «Фантастические повести» продавались свободно, их никто бы не читал.

А сажать в тюрьму и отдавать под суд людей, чтобы они не писали – гнусно (Там же. С. 177).

Не поверила, что Терц – это псевдоним Синявского, и Анна Ахматова.

Она, – вспоминает Наталья Роскина, – сказала: «Мне в Париже приносили книги этого Терца. Я сказала: „Уберите от меня эту смрадную гадость!“ Никогда не поверю, что это писал Синявский. Он был у меня и очень мне понравился. Синявский – это само добро, а Абрам Терц – это само зло. Нет, нет, это вообще не мог написать москвич. Сразу видно, что этот господин давно не был в Москве. Знаете, это ведь угадывается по деталям. Ну, может быть, он кончил здесь гимназию. Но с тех пор он в Москве не бывал». Когда я спросила, почему же за границей его рекламировали именно как советского гражданина, она ответила: «Господи, да там такой на каждом углу сидит. Надо было объявить, что это не эмигрант, а советский гражданин, иначе его никто и читать бы не стал». А сидевшая рядом Надежда Яковлевна Мандельштам добавила: «Прекратите ваши рассказы, так как они повернуты на 180°. Эти слухи нарочно распространяют. Мы такое уже видели. Синявский тут ни при чем (Н. Роскина. С. 54–55)[814].

29 января. Как информирует Отдел культуры ЦК КПСС от 29 января 1966 года,

с изъятыми у некоего Теуша рукописями писателя А. Солженицына <…> уже ознакомились секретари правления Союза писателей СССР т. т. Бровка, Сурков, Грибачев, Кожевников, Чаковский, Воронков, секретарь правления Союза писателей РСФСР т. Алексеев, главный редактор журнала «Иностранная литература» т. Рюриков. Знакомятся с рукописями секретари правления СП СССР т. т. Федин, Тихонов, Марков, директор Института мировой литературы имени Горького т. Анисимов. Не взяли рукописи т. т. Леонов и Твардовский; последний – ссылаясь на то, что почти все эти произведения он читал, кроме пьесы «Пир победителей», которую, однако, также отказался прочитать. Тов. Симонов ознакомился только с романом «В круге первом», от чтения остальных произведений наотрез отказался (Кремлевский самосуд. С. 29–30).

К информации приложен отзыв т. Суркова, где, в частности, сказано:

…этот безусловно талантливый человек во всем, что я прочел, не только в силу своей справедливой обиды, но, мне кажется, органически противник всего нашего строя жизни. <…>

Вообще все, что я прочел, продиктовано какой-то совершенно зоологической ненавистью и презрением ко всему, во имя чего я прожил три четверти своей жизни, и не хочу я этого понять, и не могу я этого принять как литературу вообще и как советскую литературу в особенности. Какой бы ни был талант у Солженицына, эта его злоба и презрение заплющивают его глаза, и то, что я читал, – не литература всерьез, кто бы мне ни доказывал обратное (Там же. С. 30–31).

31 января. В «Таймс» открытое письмо писателей Франции, Германии, Италии, США и Великобритании в защиту Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Среди подписавших это письмо М. Бланшо, А. Бретон, М. Дюрас, П. Эмманюэль, Ф. Мориак, Г. Белль, Г. Грасс, Х. М. Энценсбергер, М. Вальзер, И. Кальвино, А. Моравиа, Дж. Вигорелли, Х. Арендт, С. Беллоу, А. Миллер, Ф. Рот, У. Стайрон, Д. Карвер, Г. Грин, Д. Лессинг, А. Мердок, М. Спарк и другие.

В Москве I Всесоюзный фестиваль студенческих эстрадных театров.

Январь. В Саратове выходит в свет первый номер журнала «Волга». Главный редактор – Николай Шундик.

Обсуждавшееся еще в 1958 году предложение об издании журнала с этим названием в Куйбышеве (ныне Самара) реализовано не было.

Начинается издание журнала «Детская литература».

Поэма Е. Евтушенко «Братская ГЭС» включена в «Рекомендательный список литературы для внеклассного чтения (IX–XI классы)» (Литература в школе. 1966. № 1).

Иосиф Бродский сдает в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» рукопись книги стихов «Зимняя почта»[815].

Как замечает Яков Гордин в личном письме составителю,

история с книгой Иосифа в «Сов. писателе» сюжет особый. Это не было его инициативой. Ему предложили сдать туда рукопись. Очевидно, вокруг его персоны шла борьба – изгонять или приручать.

По свидетельству Льва Лосева,

составить книгу помогал ее предполагаемый редактор А. И. Гитович (1909–1966), талантливый поэт поколения тридцатых годов, добрый знакомый и комаровский сосед Ахматовой.

Была соблюдена обычная процедура прохождения рукописи – после обсуждения на редакционном совете книгу послали на отзыв внутренним рецензентам, профессиональным литераторам. Пожалуй, только темпы были несколько заторможены по сравнению с обычными. Рукопись, сданную в начале года, редакционный совет обсудил только 26 июля. <…> Отзывы рецензентов, поэта В. А. Рождественского и критика В. Н. Альфонcова, датированы октябрем и ноябрем. Оба рецензента решительно поддерживают издание книги. <…> Ответ автору главный редактор Смирнов послал только 12 декабря 1966 года, то есть примерно через год после сдачи рукописи. Хотя мнение редакции и обоих рецензентов было положительным и сводилось к тому, что книгу надо, с некоторыми сокращениями, издать, главный редактор, видимо, ориентируясь на городское партийное руководство, вернул рукопись Бродскому. В письме поэту он требовал, по существу, чтобы половину книги составили стихи, в которых были бы «отчетливо выражены гражданские мотивы», «идейно-художественные позиции автора, его отношение к важным и злободневным вопросам современности». <…>

Стихов с предписанными «гражданскими мотивами» Бродский так и не сочинил, но борьба за книгу продолжалась. В издательском архиве сохранился второй раунд внутренних рецензий, датированных июнем-июлем 1967 года. Уважаемые ленинградские писатели Вера Панова, Леонид Рахманов, Вадим Шефнер и поэт Семен Ботвинник поддерживали издание книги. <…> Четырем положительным рецензиям противостояла одна резко отрицательная, написанная средней руки функционером Союза писателей, поэтом Ильей Авраменко. «В стихах И. Бродского нет национальных корней, – писал Авраменко, – <они> вне традиций русской поэзии». <…> Рукопись «не заслуживает внимания в целом, ибо в ней большинство таких стихов, где больше сумбура, чем смысла». Мнение Авраменко и возобладало[816]. Бродскому морочили голову еще год, после чего он рукопись из издательства забрал. Пару лет спустя, как он мне тогда же рассказывал, его вызвали в ленинградское управление КГБ, где два сотрудника предложили сделку: он будет информировать их об иностранцах, с которыми встречается, а они употребят свое влияние на то, чтобы сборник стихов Бродского был опубликован. После этого Бродский окончательно махнул рукой на идею издания книги на родине (Л. Лосев. Иосиф Бродский. С. 131–133).

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) рассказ Александра Солженицына «Захар-Калита», повесть Василя Быкова «Мертвым не больно» (окончание – № 2)[817].

В «Костре» (№ 1) стихотворение Иосифа Бродского «Среди зимы» (опубликовано под названием «Январь»).

В «Подъеме» (№ 1) подборка стихотворений Осипа Мандельштама.

В «Юности» (№ 1) пять стихотворений из итальянского цикла Евгения Евтушенко.

В «Севере» (№ 1) повесть Василия Белова «Привычное дело».

С большим удовольствием прочел «Привычное дело» в «Севере», – 9 июня написал Александр Твардовский Василию Белову. – Очень хорошо, густо и без обиняков в отношении жизненной правды. Порадовался за Вас искренне, – ведь и в том, что мы отклоняли, были «зерна», но эта вещь – решительный подъем по сравнению со всем прежним. <…> Очень хороша многодетная супружеская пара Африканыча и Катерины с ее бедами и трудностями, с подлинной человеческой любовью… О «Привычном деле» будет отклик на страницах «Нового мира» (А. Твардовский. Письма о литературе. С. 308)[818].

Откликнулся на эту повесть в письме Александру Борщаговскому от 8 августа 1967 года и Виктор Астафьев:

Вот эта вещь меня потрясла, хотя и проста она, как земля. Очень советую прочесть, а то ее непременно замолчат в критике и ничего о ней не узнают люди. «Север»-то читает совсем мало народу (В. Астафьев. Нет мне ответа… С. 122).

В «Ангаре» (№ 1) пьеса Александра Вампилова «Прощание в июне». В этом же году она будет также опубликована в журнале «Театр» (№ 8) и поставлена на сцене Драматического театра в Клайпеде (режиссер В. Допкюнас).

В «Неделе» (№ 1) круглый стол «Песня единая и многоликая», в котором своими произведениями представлены Михаил Анчаров, Юрий Визбор, Александр Галич, Юлий Ким и Людмила Иванова. По сообщению Виктора Юровского, «эта публикация была одной из первых, в которой прозвучал термин „авторская песня“».

Февраль

1 февраля. В ЦК КПСС отправлено письмо Константина Симонова «О романе А. Солженицына „В круге первом“». В письме, в частности, сказано:

Три дня я сидел в стенах ЦК и, выполняя данное мне, как члену партии, поручение, с тяжелым чувством в душе читал этот роман.

<…> я читал его с тяжелым чувством, потому что в этом новом романе Солженицын поставил перед собой задачу дать более или менее многостороннюю картину жизни нашего общества в первое послевоенное пятилетие, и картина этой жизни получилась у него предвзятой и несправедливой. <…>

Сам объект изображения не кажется мне запретным – к сожалению, это тоже часть истории нашего общества в период жизни Сталина, и, говоря всю историческую правду, хочешь – не хочешь, надо сказать правду и об этом.

Но когда Солженицын переходит от изображения этой стороны жизни общества к другим сторонам его жизни и к другим людям, то здесь обнаруживается, что он, за очень редкими исключениями, не видит в тогдашнем обществе в сущности никого, кроме людей, связанных родственными узами с теми, кто сидит в тюрьмах и лагерях, и тоже в силу этого, в той или иной мере, являющихся жертвами, и кроме людей, которым сложившееся положение в большей или меньшей мере удобно и выгодно и которые в конечном итоге являются или фактическими или моральными пособниками тюремщиков. <…>

Это было неправдой по отношению к людям той эпохи, которая изображена в романе, и оказалось исторической неправдой по отношению к нашему обществу. <…>

Таким образом, я не приемлю этот роман в самой главной его отправной точке, в его неверии во внутреннюю здоровую основу нашего общества, которая присутствовала в нем всегда, в том числе и в такие тягчайшие периоды его развития, как последние годы жизни Сталина.

И это для меня самое главное. <…> (Кремлевский самосуд. С. 32–35).

3 февраля. Вяч. Вс. Иванов по запросу юридической консультации Бауманского района Москвы представляет экспертное заключение с подробным анализом сочинений Абрама Терца (А. Д. Синявского) и выводом, что они не дают никаких оснований для судебного преследования.

Таким образом, помимо официальной экспертизы[819], заключений, оправдывающих или, напротив, обвинявших Синявского, судя по всему, было много[820].

В частности, – 3 февраля рассказывает Л. Чуковская, – написали прокурору обоснования для обвинения пятеро – Сергей Антонов (это мне ново), А. Барто, С. Михалков, Б. Сучков, Корнейчук (Л. Чуковская. «Дневник – большое подспорье…». С. 177).

И в записи уже от 10 февраля:

Лев Зиновьевич <Копелев>, по просьбе жены Даниэля, написал разбор книги «Говорит Москва» – для защитника[821]. Он прав, это надо. И Аржак кажется лучше Терца. Но почему-то – почему, сама не знаю – не лежит, не лежит у меня к этим людям душа.

Я против Еремина, но не за них… (Там же. С. 178).

Накануне суда, – рассказывает Владимир Войнович, – жены арестованных Марья (тогда она называлась Майя) Розанова и Лариса Богораз распространили среди писателей книги Синявского и Даниэля, что было по тем временам смелым поступком. Ведь книги признаны антисоветскими, то есть распространение их есть уголовное деяние, и одно только оно должно быть делом наказуемым. Ко мне тоже книги попали, я прочел, удивился. Они художественно были не очень высокого уровня и по остроте не превосходили того, что публиковалось в нормальной подцензурной печати. Некоторые опубликованные вещи были поострее (В. Войнович. С. 461).

В докладной записке, подписанной заведующим Отделом культуры ЦК КПСС В. Шауро, заместителем заведующего Отделом пропаганды и агитации А. Яковлевым и заместителем заведующего Отделом административных органов ЦК Н. Савинкиным, сообщается:

Открытый судебный процесс по делу Синявского и Даниэля состоится в период с 10 по 12 февраля в зале судебных заседаний Московского областного суда (зал вмещает 100 человек). Дело принято к производству Верховным судом РСФСР и будет рассмотрено под председательством т. Смирнова Л. Н. Государственное обвинение поддерживает т. Темушкин – зам. начальника отдела Прокуратуры СССР; защиту обвиняемых осуществляют адвокаты т. т. Коган и Кисенишский. Намечается выступление общественного обвинителя от Союза советских писателей.

Имеется в виду, что судебные заседания будут проходить в присутствии представителей трудящихся, партийно-советского актива, писателей и журналистов гор. Москвы; порядок их приглашения обеспечивает МГК КПСС.

В связи с предстоящим судебным процессом считаем необходимым доложить предложения об освещении этого процесса в печати и по радио:

1. Репортажи своих корреспондентов из зала суда, а также официальные сообщения ТАСС о ходе судебного процесса ежедневно публикуют газеты «Известия» и «Литературная газета». Редколлегии газет «Правда», «Комсомольская правда», «Советская культура» и «Советская Россия» по своему усмотрению могут публиковать заметки собственных корреспондентов из зала суда[822].

2. Все остальные газеты публикуют о судебном процессе лишь официальные сообщения ТАСС; по радио о ходе судебного процесса передаются отчеты ТАСС и отдельные корреспонденции из газет.

АПН совместно с КГБ при Совете министров СССР поручается подготовка соответствующих статей о процессе для опубликования за рубежом.

Корреспонденты указанных газет, ТАСС и АПН проходят в зал суда (без фотоаппаратов) по служебным пропускам, выдаваемым КГБ при Совете министров СССР (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 287–288).

Художники Николай Томский, Василий Ефанов, Федор Шурпин, Константин Финогенов, Павел Бондаренко, Андрей Лысенко, Николай Богданов докладывают Л. И. Брежневу, что

успешному развитию искусства социалистического реализма серьезно мешает возросшее за последнее время влияние на советских художников упадочного, модернистского искусства Запада <…>

Стоит, – говорят авторы письма, – вопрос о судьбах советского изобразительного искусства (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 187–188).

4 февраля

Выступление в эстрадном театре. Молодой поэт Феликс Чуев читает панегирик Сталину. Половина молодой аудитории ему сочувствует. Оформление «фрондерства» справа.

Страшное, темное время (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 2. М., 2002. С. 17).

Вот несколько строк из этого стихотворения:

Зачем срубили памятники Сталину?

Они б напоминали о былом

Могуществе, добытом и оставленном

Серьезным, уважаемым вождем.

А нас потомки не простят вовеки,

Хозяев им оставленной земли,

За то, что мы такого человека

Понять и оценить вот не смогли.

Михаил Шолохов, – как вспоминал Феликс Чуев, – сказал ему, прослушав это стихотворение: «Так и пиши. Только не блядуй! Слушай меня, старика» (Ф. Чуев. Солдаты империи. С. 410).

5 февраля. В ЦК КПСС с пометой «Секретно» поступает записка первого секретаря ЦК КП Узбекистана Ш. Р. Рашидова, где сказано:

Писатель А. И. Солженицын давно клевещет на советскую действительность. Его повесть «Один день Ивана Денисовича» под видом развенчания культа личности дала пищу буржуазным идеологам для антисоветской пропаганды. И в других своих произведениях Солженицын руководствуется не мыслью служения народу, родине, а чувством мести.

Его пьеса «Пир победителей» – от начала до конца антисоветское произведение. Она раскрывает его лицо как врага советского строя, как врага нашей замечательной действительности.

Назрел вопрос о строгом наказании таких писателей. Ведь даже до революции антипатриотический поступок интеллигента, в том числе и писателя, считался преступлением. До каких же пор такие люди, как Солженицын, будут чернить нашу советскую действительность, наносить вред делу коммунистического воспитания трудящихся? Считаю это в дальнейшем совершенно недопустимым.

Поэтому я просил бы ЦК КПСС определить для Солженицына меру наказания.

6 февраля. В Театре сатиры премьера спектакля «Теркин на том свете» по одноименной поэме Александра Твардовского. Постановка Валентина Плучека.

7 февраля. Власти предоставляют Валерию Тарсису право выезда в Великобританию, но уже 19 февраля «за поступки, порочащие гражданина СССР» лишают его советского гражданства и права на возвращение в СССР и одновременно объявляют его психически больным.

Как сообщает Б. Панкин в книге о К. Симонове,

в «Комсомолке» в те дни появилась статья Аркадия Сахнина о некоем Тарсисе. Тоже литератор и даже член Союза писателей, возомнивший себя на склоне лет правдолюбцем и забросавший зарубежные издательства своими, на грани шизофрении, рассказиками, по сравнению с которыми писания Терца и Аржака – просто шедевры.

Так вот нашел же Сахнин вместе с редакцией выход – предлагает не судить этого слабоумного, а просто взять и выслать его за границу, туда, где его согласятся принять… К. М.[823] даже черкнул Сахнину несколько строк: «Вы написали в „Комсомолке“ отличную, умную и верную статью. В самом деле – пусть едет…» (Б. Панкин. С. 254–255).

Но ведь его нельзя было лишать гражданства, – совсем иначе отозвался на эту акцию А. Твардовский. – Если он сумасшедший, о чем пишут, так надо его лечить, а не лишать гражданства (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 23).

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 февраля 1966 года «О лишении гражданства СССР Тарсиса В. Я.» будет отменен Указом Президента СССР от 15 августа 1990 года.

9 февраля. Анатолий Якобсон письмом в Московский городской суд заявляет о своей готовности стать общественным защитником или свидетелем защиты на процессе по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля. С заявлениями в защиту арестованных писателей выступают также экономист В. Меникер, искусствовед И. Голомшток, художник-реставратор И. Кишилов, физик А. Воронель, филолог Вяч. Вс. Иванов. Ни один из этих документов не был зачитан в суде (как, впрочем, и отзывы официальных рецензентов А. Барто, С. Антонова и др.), не был приобщен к делу (Цена метафоры. С. 152).

Из дневника Анатолия Жигулина – о «Захаре-калите» А. Солженицына: «Это чудо, а не рассказ!» (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 119).

10 февраля. В Театре «Современник» премьера спектакля «Обыкновенная история» – инсценировка Виктора Розова по роману Ивана Гончарова. Постановка Галины Волчек, в главных ролях Михаил Козаков и Олег Табаков.

В 1967 году за этот спектакль В. Розову, Г. Волчек, М. Козакову и О. Табакову будет присуждена Государственная премия СССР.

10–14 февраля. Судебный процесс А. Синявского и Ю. Даниэля в Верховном суде РСФСР[824]. Председательствует на процессе Л. Н. Смирнов – председатель Верховного суда[825]. Государственный обвинитель – помощник Генерального прокурора СССР О. П. Демушкин, общественные обвинители – писатели Аркадий Васильев и Зоя Кедрина. Адвокат Синявского Э. Коган представил председателю суда трех свидетелей защиты. Но Л. Н. Смирнов двух свидетелей отклонил, оставив одного – доцента филологического факультета МГУ В. Д. Дувакина.

В своем предсмертном интервью «Московским новостям» от 11 сентября 1988 года (№ 37)[826] Ю. Даниэль сказал:

Как ни странно, но запомнилось, что в зале было много доброжелателей, я ощущал теплую волну симпатии. Помню отчаянное лицо Евтушенко, другие лица, все они выражали сочувствие. Я понял тогда, что есть люди, которые считают все, происходящее с нами, большим несчастьем. Это очень помогло выдержать все.

А вот мемуар Василия Аксенова:

Я помню, во время процесса Синявского и Даниэля Ильин – такой был у нас секретарь Союза писателей… – он мне говорит: послушай, у меня есть билет для тебя на этот процесс. Возьми и посмотри, что там происходит. И ты сам тогда все поймешь. С его точки зрения, Синявский и Даниэль были крайними предателями. И я пошел. И увидел там что-то такое, отчего мне хотелось встать и перевернуть все столы <…> гнусная расправа власти над писателями. И я прямо оттуда пошел в Союз и встретил там Владимова и Гладилина. И говорю: «Ребята, это терпеть нельзя, нужно что-то делать, нужно какое-то письмо написать». И решили написать письмо и послать Арагону в Париж. Закрылись в кабинете Полевого в «Юности» и сочинили вот это первое письмо протеста[827]. Это было самое первое письмо протеста, где говорилось, что наступает сталинизм, расправа над писателями. И решили подписи собрать по друзьям. Это была зима 66‐го года. И как-то так наметили, к кому обратимся.

Среди этих намеченных лиц был и Рождественский. <…> Я помню, что было собрание Союза писателей, и мельтешили все эти писатели в ЦДЛ, а Роберт стоял так в вестибюле у окна… Подошел к нему и протянул ему лист. Может быть, говорю, ты подпишешь? Он прочел, вынул ручку и подписался. Это меня поразило. Я как-то не очень понимаю, почему так он сделал, даже не спрашивая ни слова. После этого дали текст Евтушенко, тот завертелся, как уж на сковородке. Не отказался подписывать, но начал вставлять какие-то фразы, какие-то амортизаторы, первым начал говорить, что никакому Арагону это нельзя отправлять, а надо отправить в ЦK партии. Ну, хорошо, давайте отправим в ЦK. Отправили в ЦK и больше никуда. Но через день это письмо передавали по каким-то «голосам». Вот это очень загадочная история[828]. Я не передавал точно никому. Владимов явно никому не передавал. Гладилин тоже никому не передавал. Может быть, Евтушенко передал. Может быть, из ЦK передали. Ответа никакого не было, но репрессии какие-то начались (Р. Рождественский. Удостоверение личности. С. 141–142).

Об этом же событии вспоминает и Георгий Владимов:

А дело было так. Ко мне подошел Василий Аксенов в клубе литераторов и спросил: «Как тебе все это нравится?» Тогда шел как раз этот суд. Я сказал, что мне это не очень нравится. Он сказал: «Надо выступить. Как ты думаешь?» Я сказал: «Конечно, надо выступить». Причем оба поняли «надо выступить» – конечно же, в защиту! И мы тут же с ходу пошли в редакцию «Юности», где никого не было, кроме Гладилина. И мы втроем быстренько состряпали письмо… Мы составили письмо, в котором просили вообще не судить Синявского и Даниэля, так как они – писатели. Нельзя судить писателя за слово – такова была наша просьба к Косыгину, Подгорному и Брежневу.

Мы изготовили три экземпляра и послали по адресам, не догадавшись оставить себе один экземпляр для прессы. Подписали двадцать человек: Вознесенский, Евтушенко, Рождественский, Василь Быков, Окуджава, Белла Ахмадулина, Гладилин, мы с Аксеновым, Муля Дмитриев[829] и другие.

За это письмо Шолохову было «стыдно». А за то письмо восьмидесяти трех писателей – «вдвойне стыдно», как он говорил потом на съезде (Л. Копелев, Г. Владимов // Знамя. 2019. № 7. С. 262).

Стоит внимания и свидетельство Анатолия Гладилина:

– Я помню, когда над Синявским и Даниэлем был суд, мы втроем написали письмо с протестом. Аксенов[830], Владимов и я. Начали думать, кому показать. Показали Евтушенко. Евтушенко посмотрел и без всяких разговоров подписался. Но так, чтобы подпись стояла первой, – Женя же не мог быть не первым. Мы старались собирать подписи людей «с именами» – они были менее уязвимы. Подписался, скажем, парень из редакции «Знамени» – на него потом в редакции накинулись: да кто ты такой, куда ты лезешь, там знаменитости, а ты кто? Хочешь, чтобы мы тебя уволили? В общем, старались давать письмо для подписи тем, кто мог рисковать.

Я был категорически против того, чтобы давать Андрею Вознесенскому – Андрей был выдвинут тогда на Ленинскую премию, и я считал, что это важно, это укрепит его позиции. Думали, как лучше, – не надо искушать, не дадим Андрею, будто этого письма нет… Но тайны не вышло, Андрей про письмо узнал и прибежал просто в ярости: как это так, почему вы не даете мне подписать? И подписал… (цит. по: И. Вирабов. Андрей Вознесенский. С. 368).

11 февраля. В «Известиях» репортаж Юрия Феофанова «Тут царит закон» о первом дне судебных заседаний по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

В «Советской России» статья М. Ильина «Клеветники».

В «Вашингтон Пост» статья Арта Бухвальда «Просьба о помиловании», завершающаяся словами:

Все те, кто имеет касательство к присуждению Даниэля и Синявского к заключению, будут справедливо наказаны. Однако я надеюсь, что моя просьба, как незаинтересованного лица, будет принята. Если судья будет осужден на 5 лет, прокурор – на 4 года, а свидетели Кедрина и Васильев исключены из Союза советских писателей, то, по моему мнению, цели советского судопроизводства восторжествуют (Цена метафоры. С. 467).

12 февраля. На судебном процессе А. Синявского и Ю. Даниэля слово предоставлено свидетелю защиты В. Дувакину, который, в частности, сказал:

Деловые и профессиональные качества Синявского – блестящие… Два года он читал лекции в МГУ, пользовался большой популярностью. Вначале первые лекции я просматривал, потом понял, что это уже не нужно. Я почувствовал, что пришел лектор сильнее меня. У меня было такое ощущение… ну вот в сказке есть такая ситуация: курица вывела на берег своих цыплят, и вот один из них, на вид нескладный, бросился в воду и поплыл, как утенок. Но, как помните, гадкий утенок потом развернулся в лебедя…

Лев Смирнов оборвал Дувакина злобно: «Хорош лебедь! Скорее гусь!» (Смех в зале.) Дувакин искренне настаивал на своем: «Конечно, можно острить по этому поводу, но я говорю о своем впечатлении о качествах Синявского. Это человек, ищущий истину, искренний и честный в своих исканиях».

В «Известиях» репортаж Юрия Феофанова «Изобличение» о втором дне судебных заседаний по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

В «Советской России» статья И. Котенко «Факты обличают».

В «Литературной газете» статья Б. Крымова «Суд продолжается».

13 февраля. В «Известиях» репортаж Юлия Феофанова «Пора отвечать» о третьем дне судебных заседаний по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

14 февраля. Верховный суд РСФСР приговаривает Андрея Синявского к 7 годам, а Юлия Даниэля к 5 годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Я помню, – рассказывает Нина Воронель, дружившая тогда с Синявским и Даниэлем, – его вынесли очень поздно вечером, мы стояли толпой у подъезда суда; вернее, было две толпы: одна – друзей, другая – гэбэшников, обряженных в одинаковые зимние шапки, выданные им в их ведомстве по случаю мороза. А мороз был воистине трескучий! Какие-то женщины, услыхав приговор, стали плакать в голос: «Ужас! – рыдали они. – Пять и семь лет лагерей!» А я не могла поверить: Боже, какое счастье, их не расстреляли! (Н. Воронель. С. 143).

В адрес свидетеля защиты В. Д. Дувакина суд выносит «частное определение», призвав применить к подобным лицам «административные или профилактические меры». Решением ученого совета филологического факультета МГУ Дувакин был лишен права преподавания[831]. И только, – как пишет Людмила Сергеева, —

после многочисленных писем на имя ректора МГУ, а также ходатайств некоторых преподавателей и студентов филологического факультета в защиту В. Д. Дувакина, после личной просьбы академиков П. С. Александрова и А. Д. Колмогорова, ректор МГУ, известный математик Иван Георгиевич Петровский принял, как мы теперь понимаем, гениальное решение. Он не мог по уставу университета отменить решение ученого совета филологического факультета. И. Г. Петровский предложил В. Д. Дувакину место старшего научного сотрудника на межфакультетской кафедре научной информации при ректоре, фактической главой которой была замечательная Нора Александровна Нерсесова. Это именно она быстро шепнула Дувакину перед тем, как его пригласили в кабинет ректора: «Вам будут предлагать место на кафедре научной информации. Соглашайтесь! У нас вам будет хорошо». И Виктору Дмитриевичу там действительно было хорошо в этой небольшой комнате, где стоял громоздкий магнитофон с бобинами, – началась новая творческая жизнь В. Д. Дувакина (Л. Сергеева. С. 322).

В «Вечерней Москве» статья А. Набокова «Люди с «двойным дном». Как записывает в дневнике А. Твардовский,

день вынесения приговора 14.II, оказывается, день десятилетия XX съезда (это помечено в настольном календаре, но в газетах ни звука). Любит история, между прочим, подкидывать такие неловкие совпадения. Прошло 10 лет – и еще один период нашей жизни отбыл в прошлое, и нужно считать, что его как бы и не было (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 428).

На десятилетие XX съезда откликнулся и Борис Слуцкий:

Десятилетие Двадцатого съезда,

ставшего личной моей судьбой,

праздную наедине с собой.

Все-таки был ты. Тебя провели.

Меж Девятнадцатым и Двадцать первым —

громом с неба, ударом по нервам,

восстановлением ленинских норм

и возвращеньем истории в книги,

съезд, возгласивший великие сдвиги!

Все-таки был ты. И я исходил

из твоих прений, докладов, решений

для своих личных побед и свершений.

Ныне, когда поняли все,

что из истории, словно из песни,

слово – не выкинь, хоть лопни и тресни,

я утверждаю: все же ты был,

в самом конце зимы, у истока,

в самом начале весеннего срока.

Все же ты был.

Л. И. Брежневу направлено т. наз. «Письмо 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина и необходимости предать гласности факты совершенных им преступлений».

На Сталине, – говорится в письме, – лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, но и за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм в партийной и государственной жизни.

Свои подписи под этим документом поставили академики АН СССР Лев Арцимович, Петр Капица, Михаил Леонтович, Иван Майский, Андрей Сахаров, Сергей Сказкин, Игорь Тамм, главный режиссер театра «Современник» Олег Ефремов, народные художники СССР Павел Корин, Семен Чуйков, художники Борис Неменский, Юрий Пименов, народная артистка СССР Майя Плисецкая, народные артисты СССР Андрей Попов, Михаил Ромм, Георгий Товстоногов, артист Иннокентий Смоктуновский, кинорежиссер Марлен Хуциев, писатели Валентин Катаев, Виктор Некрасов, Константин Паустовский, Эрнст Генри (С. Н. Ростовский)[832], Борис Слуцкий, Владимир Тендряков, Корней Чуковский (Кинематограф оттепели. 1998. С. 49–52).

«Рассказ В. Корнилова о том, как он собирал подписи под письмом против восстановления культа личности Сталина. Составил письмо Эрнст Генри, подписали Чуковский, Паустовский, Слуцкий, Тендряков, В. Некрасов, Катаев. Отказались Симонов, Алигер, Евтушенко, Аксенов. Евтушенко принял Генри лежа», – еще 1 февраля записывает в дневник Раиса Орлова (Знамя. 2018. № 9. С. 161).

15 февраля. В «Литературной газете» статья Б. Крымова «Удел клеветников». В этом же номере письмо «Нет нравственного оправдания», где, в частности, сказано:

Терц клевещет не только на советского человека, – он клевещет на человеческую природу, на все человечество. Абрам Терц осмелился осуждать наше общество, наш народ, нашу мораль с позиций лицемерия и низости.

Под письмом – подписи коллег А. Синявского по филологическому факультету МГУ: декана А. Г. Соколова, профессоров С. М. Бонди, А. И. Метченко, В. В. Ивашевой, В. И. Кулешова, О. С. Ахмановой, В. П. Неустроева, Н. А. Глаголева, Н. С. Чемоданова, Н. М. Гайденкова, доцентов Е. П. Любаревой, Л. Г. Андреева, П. А. Николаева, П. Ф. Юшина, К. В. Горшковой, старшего преподавателя В. Н. Турбина[833].

В университете, – 23 февраля заносит в дневник Раиса Орлова, – письмо против Синявского не подписали Якименко, Федоров, Поспелов. Дувакина за защиту прорабатывали, он не отказался. В ИМЛИ не подписали Тагер и Галя Белая[834]. В «Известия» кроме ЛК <Чуковской> и Володи <Корнилова> написали Лена Ржевская и Ирина Роднянская (Знамя. 2018. № 9. С. 162).

Откликом на приговор суда стала песня Владимира Высоцкого «Вот и кончился процесс…», где, в частности, сказано:

Если это, так сказать,

«Злобные пародии», —

Почему б не издавать

Их у нас на Родине?

И на том поставьте крест!

Ишь, умы колышутся!

В лагерях свободных мест

Поискать – отыщутся.

Л. И. Брежневу поступает письмо группы московских художников, обеспокоенных тем, что «модернистские тенденции в нашем искусстве, усиленно культивируемые из‐за рубежа, не находят должной принципиальной оценки со стороны Министерства культуры СССР». Особую тревогу авторов письма вызывает то, что экспозиция Третьяковской галереи постепенно заполняется «профессионально сомнительными и идейно невыразительными работами».

Среди 80 человек, подписавших это обращение, Лев Кербель, Александр Кибальников, Николай Жуков, Федор Решетников, Николай Ромадин и др.

16 февраля. В Институте Маркса—Энгельса—Ленина обсуждение книги историка Александра Некрича «1941, 22 июня».

Было, – 24 февраля пересказывает Л. Чуковская свидетельство Е. А. Гнедина, – человек 400. Нападал Деборин, т. е. пытался опровергнуть антисталинский материал. Ему отвечали бурно и дружно самые разные люди, в том числе и полковники (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 178–179).

Это обсуждение завершилось запрещением книги, частичным уничтожением ее экземпляров в библиотеках и исключением автора из КПСС.

Выразительно свидетельство Раисы Орловой, которая спустя полтора года в сентябре 1967‐го записала в дневник:

Сотрудники просто не стали его защищать. 22 года вместе. Конечно, есть такие соображения, как институт, сохранить партком, коллектив. Пропустили такой вопиющий прецедент. Все можно… Все с нами можно сделать.

Обратились к академику Сахарову. «Если бы он остался без работы, тогда можно было бы заступиться. А кто вступает (в партию), кого исключают, – это ваше дело». Сахаров – беспартийный (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 176).

В «Монд» заявление Элен Пельтье-Замойски, где сказано: Андрей Синявский и Юлий Даниэль

мои друзья. Понятно, что я от них не отрекусь. Я им помогала, это верно. Я принимаю полную и исключительную ответственность за эту помощь. Я всегда соблюдала полнейшую тайну в отношениях между моими французскими и русскими друзьями. Никого, кроме меня, нельзя обвинить (Цена метафоры. С. 493).

В «Юманите» статья Луи Арагона «По поводу одного процесса»:

Я не могу себе представить, чтобы коммунист отнесся с безразличием к приговору, вынесенному в Москве по делу Синявского—Даниэля. Это событие, тяжкое по своим последствиям, особенно – для Франции. <…>

В самом деле, есть основания опасаться, что могут подумать, будто подобного рода судебная процедура неотделима от самой сущности коммунизма, что приговор, вынесенный сегодня, есть прообраз того, чем станет правосудие в стране, уничтожившей эксплуатацию человека человеком. Наш долг заявить, что это не так и не будет так, по крайней мере во Франции, где ответственность лежит на нас. <…>

Каким бы ни был вес Коммунистической партии в нашей стране, коммунисты свидетельствуют о своей верности политической демократии – традиционным французским принципам, и, в частности, заявляют о том, что, насколько это будет зависеть от них, никакая судебная процедура в будущем не будет облечена полномочиями вести процессы о мнениях.

Ради блага нашего общего дела мы надеемся, что приговор будет обжалован. Не нам диктовать великой и дружественной стране ее поведение. Но мы чувствовали бы свою вину, если бы скрыли от нее свое мнение (Цена метафоры. С. 493–494).

17 февраля. Спустя три дня после вынесения приговора А. Синявскому и Ю. Даниэлю Александр Твардовский записывает в дневник:

В газетах уже сомкнулись волны над судьбой тех двоих, уже о них и «гав-не-брехав», а они где-то близко ли, далеко ли, но, конечно, порознь друг от друга, в разных партиях, эшелонах или вагонах, уже под командой людей, для которых они только арестанты, во власти людей, которые не читали их писаний, не слышали речей. Там они где-то со своими вещевыми мешочками, в которых все, что осталось для жизни, – все на тебе или под головой на нарах. А впереди – 7 и 5 (А. Твардовский. Новомирский дневник. Т. 1. С. 429–430).

И в этот же день на заседании секретариата правления Московской организации СП РСФСР Андрей Синявский был единодушно осужден и единогласно исключен из Союза писателей.

Президиум ЦК КПСС принимает решение о лишении Владимира Тарсиса гражданства СССР. Тарсис в это время находится в Лондоне по приглашению профессора Лестерского университета Хеммингса, где читает лекции о французском романе XIX века (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 69).

19 февраля. В «Литературной газете» открытое письмо секретариата правления СП СССР в поддержку приговора А. Синявскому и Ю. Даниэлю. Среди подписавших – К. А. Федин, Н. С. Тихонов, К. М. Симонов, К. В. Воронков, В. А. Смирнов, Л. С. Соболев, С. В. Михалков, А. А. Сурков. Свою подпись под этим письмом отказался поставить Александр Твардовский[835].

После 19 февраля. В самиздате распространяется «Письмо старому другу» Варлама Шаламова, где, в частности, сказано:

Процесс Синявского – первый открытый политический процесс при советской власти, когда обвиняемые от начала до конца – от предварительного следствия до последнего слова – не признавали себя виновными и приняли приговор как настоящие люди. <…>

Нужно помнить, что Синявский и Даниэль первыми принимают бой после чуть ли не пятидесятилетнего молчания. Их пример велик, их героизм бесспорен… <…>

Синявский и Даниэль сумели удержать процесс на литературоведческой грани, в лесах гротеска и научной фантастики, не признаваясь и не признавшись в антисоветской деятельности, требуя уважения к свободе творчества, к свободе совести. В этом великая принципиальность этого процесса. <…>

Подумай, старый товарищ! В мужестве Синявского и Даниэля, в их благородстве, в их победе есть капля и нашей с тобой крови, наших страданий, нашей борьбы против унижений, лжи, против убийц и предателей всех мастей. <…>

Синявский и Даниэль осуждены именно за то, что они писатели, ни за что другое. Нельзя судить человека, видевшего сталинское время и рассказавшего об этом, за клевету или антисоветскую агитацию. <…>

Как можно обвинять писателя в том, что он хочет печататься?

И если для этого нужны псевдонимы, пусть будут псевдонимы; в этом нет ничего зазорного. Какой же путь к печатанию?

Нет, Даниэль и Синявский не двурушники, а борцы за свободу творчества, за свободу слова (Цена метафоры. С. 516–525).

Распространяясь анонимно, этот документ и в «Белую книгу» был включен тоже без подписи. Более того, на следствии и на суде А. Гинзбург категорически заявлял, что «не знает» его автора. В своем последнем слове на суде он говорил:

Человек, переживший ужасы того страшного времени, не может не волноваться, когда ему вдруг кажется, что в теперешней жизни он видит рецидивы прошлого, и тогда выражение этого беспокойства в резкой форме вполне правомерно. Я утверждаю, что в «Письме старому другу» не содержится клеветы на советский строй и призыва к его свержению, и прошу суд не квалифицировать это произведение как антисоветское.

Авторство Шаламова было раскрыто А. Гинзбургом лишь в 1986 году в эмиграции, при публикации письма в парижской газете «Русская мысль»[836] (В. Есипов. Варлам Шаламов. С. 279).

21 февраля. Из письма Корнея Чуковского Мире Гинзбург:

Сейчас издательство «Искусство» готовит к печати мой рукописный альманах «Чукоккала», начатый мной в 1914 г. Здесь есть много записей Горького, Блока, Леонида Андреева, Мандельштама, Гумилева, Ходасевича, Куприна, – вплоть до автора «Ив Денисовича», Новеллы Матвеевой и мн. др. Изд-во «Искусство» издаст это альманах фотографическим способом – в нем больше 700 страниц!! Я пишу комментарии чуть не к каждой странице. Иные комментарии очень пространны. Вряд ли я доживу до выхода этого издания в свет – но успех будет несомненный, несмотря на купюры. Как жаль, что Вас нет в Переделкине, я показал бы Вам весь этот драгоценный альманах (К. Чуковский. Т. 15. С. 590).

В 1973 году набор, подготовленный к печати еще в 1966 году, был рассыпан. Впервые книга напечатана с купюрами в 1979 году, через 10 лет после смерти Чуковского. Бесцензурное издание в том виде, как это задумал Чуковский, осуществлено к его 125-летию, в 2006 году, в издательстве «Русский путь».

22 февраля. В Ленинградском театре комедии премьера дебютной комедии Аркадия Арканова и Григория Горина «Свадьба на всю Европу».

И уже через полтора года, – вспоминает А. Арканов, – эту пьесу играли 82 театра Советского Союза и три театра в странах народной демократии… (А. Арканов).

23–29 февраля. Советско-итальянский симпозиум и Неделя итальянского кино в Москве и в Ленинграде.

24 февраля. Из дневника Раисы Орловой:

На партбюро в ИМЛИ выступила Светлана Аллилуева и спросила: «А почему вообще суд? Почему не дали прочитать, подумать, разобраться самим?»

В тот же день на итало-советском симпозиуме Чухрай в середине длинной речи сказал: «Когда меня месяц тому назад в Риме спрашивали о Терце и Аржаке, я говорил, что презираю их. Потому что их метод – уход от борьбы. Потому что надо бороться здесь. Но в идеологической борьбе надо иметь голову на плечах. Этот суд – чистый проигрыш. Сделали им мировую рекламу, оттолкнули друзей».

Лена <Ленина Зонина> говорит, что если бы у нее был талант, она написала бы серию портретов «Русская интеллигенция в феврале 1966 года» (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 162).

26 февраля. В «Правде» статья Р. Лаврова «Выдающийся деятель партии», посвященная 70-летию со дня рождения А. А. Жданова.

По настоятельной просьбе Агентства печати «Новости» Константин Симонов пишет отклик на процесс по делу Синявского и Даниэля, предназначенный не советским, а зарубежным читателям:

Я никогда не видел в глаза ни Синявского, ни Даниэля, и поэтому мое представление о них связано только с чтением их опубликованных за границей произведений под псевдонимами Абрама Терца и Николая Аржака; а если говорить о Синявском, то и с чтением его критических и историко-литературных работ в нашей печати.

В дальнейшем я буду говорить только о Синявском, потому что, на мой взгляд, Даниэль не более чем его тень, или, если употребить более точное старое русское выражение, – пристяжная.

Статьи Синявского, которые он публиковал в советской печати, мне казались и кажутся до сих пор профессионально высококвалифицированными, и если судить только по ним, то можно составить себе представление, что он политически стоял все эти годы на платформе поддержки Советской власти и веры в идеи социализма. <…>

Беллетристика, которую Синявский под псевдонимом Абрама Терца печатал за границей в антисоветских изданиях, задолго до вступления в Союз писателей СССР, и продолжал печатать, состоя в Союзе, по своим литературным качествам ничтожна, но по своей политической направленности, очевидно, представляла известный интерес для политических противников нашей страны и ее социалистических идей. В этой беллетристике Абрам Терц стоял на платформе отрицания советского строя и неверия в идеи социализма, а критик Синявский в это же самое время в своих статьях, печатавшихся в Москве, продолжал высказываться в поддержку советского строя и идей социализма.

Таким образом, с профессиональной точки зрения мы имеем дело с квалифицированным литературным критиком и одновременно с малоспособным и безвкусным беллетристом.

А с политической точки зрения мы имеем дело с двурушником или, если опять-таки прибегнуть к другому старому русскому выражению, – политическим оборотнем. <…>

И мне, право, странно было читать некоторые из обращенных в Союз писателей СССР писем уважаемых зарубежных литераторов, настаивавших на том, чтобы Союз писателей выступил в защиту Синявского, как члена Союза. Довольно странная претензия! (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 289–290).

Февраль. Одна из первых ленинградских рок-групп «Авангард-66» получает постоянный ангажемент в кафе «Эврика».

Находилось оно, – пишет А. Бурлака, – в типовом торговом центре на проспекте Энергетиков, на самой окраине тогдашнего Питера, однако вскоре стало центром сосредоточения всей модной молодежи города: хотя зал «Эврики» был рассчитан на сто восемьдесят человек, в отдельные вечера туда набивалось по четыреста: ехали с Невского, из Университета и Военмеха.

Репертуар Авангарда-66 составляли песни the Beatles, the Rolling Stone, the Dave clark five, the searchers, the tremeloes, инструментальные пьесы the shadovs и мн. др. Если оригинальные слова были недоступны, их пели на птичьем языке, как тогда говорили, «из-под волос» (А. Бурлака. Т. 1. С. 20).

Комитет по Ленинским премиям объявляет, что в списке произведений, оставленных для дальнейшего обсуждения, есть и книга стихов Андрея Вознесенского «Антимиры». Информируя ЦК КПСС о ходе и итогах сессии Комитета, его руководители Н. Тихонов и И. Васильев сообщили:

Все выступавшие по книге «Антимиры» отмечали незаурядный талант автора, интенсивность его творческих поисков, стремление утвердить в своей поэзии нравственный идеал времени. Исключение составила речь А. Прокофьева, который считает творчество Вознесенского псевдоноваторским, двигающим поэзию «не вперед, а назад».

Большинство выступавших (не только противники книги, но и ее защитники) отмечали, наряду с несомненными достоинствами сборника, увлечение автора формальными поисками, подчас недостаток гражданской зрелости, свидетельствующие о том, что А. Вознесенский находится еще в стадии становления и не достиг той творческой высоты, которая дает право на получение высокой награды. Однако масштаб дарования поэта, яркая оригинальность поэтического лица, новая современная образность, обращение поэта к значительным общественным темам, как, например, в поэме «Лонжюмо», дают, по мнению сторонников кандидатуры, основание для оставления ее для дальнейшего участия в конкурсе с тем, чтобы продолжить в прессе заинтересованный разговор о плодотворных тенденциях и недостатках в молодой поэзии. Эта точки зрения была высказана в выступлениях Н. Грибачева, Л. Новиченко, А. Лупана и других, и получила поддержку большинства членов Комитета (цит. по: В. Огрызко. Держусь на одной идеологии. С. 623).

Рассказав в дневнике о процессе Синявского и Даниэля, Дмитрий Голубков добавляет:

Параллельно разбирается иное дело – скандальное, грязное: Эрастов, содержащий ряд подпольных притонов для писателей: туда ходили «пайщики» (кооператива «Советский писатель»): Грибачев, Бор. Привалов, Поповкин и Малышев (журнал «Москва»), Полянский (оттуда)…[837] Высокопоставленные клиенты были затушеваны на суде. Пострадал только Эрастов и еще несколько непосредственных «оргработников» (Д. Голубков. С. 355).

Олег Эрастов, впервые осужденный за сводничество в 1959 году, на этот раз действовал с размахом: в его деловой записной книжке было около 1400 номеров женщин и около 700 – мужчин. В отчете о процессе их имена скрыты под безликим наименованием «работники творческой и научной интеллигенции». Впрочем, этот пробел восполняется с помощью письма бывшей жены Эрастова – Н. Эрастовой – в Президиум XXIII съезда КПСС в марте 1966 года. Там упоминаются художники Яр-Кравченко и Литвинов, писатели Собко, Привалов, Карасев, Малышев, Куприянов. А зав. музыкальной частью ГАБТа Паппе присутствовал на процессе Эрастова в качестве свидетеля. 6 марта 1966 года Эрастов был осужден на 6 лет. Его клиенты остались на свободе (см. Московский комсомолец, 18 декабря 2001 года).

Журналы в феврале

В «Новом мире» (№ 2) статья В. Кардина «Легенды и факты». В «Сельской молодежи» (№ 2) стихотворение Варлама Шаламова «Первый снег». В «Москве» (№ 2) и в «Литературной Грузии» (№ 2) поэма Евгения Евтушенко «Пушкинский перевал».

Март

1 марта. А. Твардовский направляет письмо в Секретариат Союза писателей СССР:

Дорогие товарищи!

Как меня извещает генеральный секретарь Европейского сообщества писателей Джанкарло Вигорелли, 9.III в Париже созывается экстренное и конфиденциальное заседание президиума Сообщества, на котором я в качестве его вице-президента должен присутствовать. Заседание это очевидным образом вызвано теми разнообразными толками и кривотолками, которые продолжают занимать столь большое место на страницах зарубежной печати.

Я надеюсь, что мне нет необходимости специально останавливаться здесь на том, какую меру презрения и даже гадливости испытываю я вместе с вами в отношении этих двух литераторов, навсегда покрывших себя позором в глазах нашей общественности своим трусливым двоедушием и гражданской бесчестностью, позволившим им, называясь советскими писателями, печатать тайком за границей свою в сущности антисоветскую и антихудожественную стряпню, под псевдонимами Абрам Терц и Н. Аршак.

Но я должен сказать без обиняков, что я не мог бы взять на себя отстаивание на предстоящем парижском заседании всех тех положений, которые содержатся в опубликованном в «Литературной газете» заявлении Секретариата Союза писателей.

Мне кажется, что состоявшийся процесс и приговор придали этому делу неправомерные масштабы и принесли нам немало вреда и политических невыгод, причинили очевидный ущерб нашему престижу, порадовали наших врагов и огорчили наших друзей за границей, а также вызвали чувства недоумения в душах многих людей, в частности у молодежи. Этому в первую очередь способствовали отчеты «из зала суда» и «отклики», появлявшиеся в наших газетах и стилистикой своей часто напоминавшие ходовую фразеологию недобрых времен, бесповоротно осужденных партией и народом.

Я принадлежу к той части советских писателей (думаю, что самой большой и значительной части), которые считают, что Синявский и Даниэль должны были быть осуждены и преданы всяческому остракизму в общественном, а не уголовном порядке. Может быть, еще не поздно было бы и сейчас заменить этим людям уголовное наказание наказанием более страшным по существу, но более правомерным в данном случае, а именно – лишением их советского гражданства и выдворением за пределы СССР. Это, между прочим, сразу лишило бы их ореола «мучеников», «узников социализма» и удешевило бы их товар на антисоветском рынке, а также подчеркнуло бы полное внутренней силы и достоинства презрение нашей великой державы и общества к еще одной форме лая из подворотни.

Все вышеизложенное ставит меня на предстоящем заседании руководства КОМЕСа – в ложное положение. Я не мог бы, как уже сказал, отстаивать там официальное заявление Союза писателей, которое я не счел для себя возможным подписать при ознакомлении с его проектом. Прошу секретариат разрешить мне не выезжать на парижское заседание, если мне не будет подсказан иной выход из положения (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 433–434).

2 марта. Председатель Верховного суда РСФСР Л. Н. Смирнов встречается в Центральном доме литераторов с московскими писателями, чтобы объяснить им приговор, вынесенный А. Синявскому и Ю. Даниэлю.

Запись в дневнике А. Твардовского:

Около 60–70 записок-вопросов, – все до единой – выражение недоумения, неприятия процесса и приговора.

– Почему бы их, как Тарсиса, не лишить сов[етского] гражданства и не выдворить к их западным покровителям?

– Суд не располагает (с 58 г.) такой мерой наказания.

– Почему их судили в уголовном порядке, а не в общественном?

– Я судил таким судом, какому они были преданы.

– Знаете ли вы высказывания Дж[она] Голлона, Л[уи] Арагона?[838]

– Зная английский, я читал выск[азывания] Голлона, но франц[узского] я не знаю и Арагона не читал (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 436–437).

Я, – вспоминает об этой встрече В. Войнович, – от лица писательской общественности предложил взять их на поруки и послал судье записку, правда, анонимную, потому что боялся[839]. Таким образом, я придумал для власти выход из положения – мы признаем их преступниками, но раз вы, писатели, беретесь их перевоспитать, так уж и быть, не посадим. И скандал бы погас. И советская власть, может быть, продержалась бы еще лет на пять больше. Но случилось то, что случилось. Это был процесс, который подорвал власть, первый спиленный сук. И даже на него они не клюнули, и все завертелось дальше (Свободные люди. С. 59).

Кстати, во время этой встречи Смирнову были отправлены еще две записки, от Л. К. Чуковской – с утверждениями о неправомерности уголовного преследования за литературное творчество.

Этим же днем датированы сохранившиеся в домашнем архиве Владимира Тендрякова черновики его заявления, где, в частности, сказано:

Мне не удалось познакомиться с работами А. Терца и Н. Аржака, как и подавляющему большинству наших граждан. Статьи Еремина и Кедриной, газетные отчеты о судебном процессе – то анонимные с подписью «Корр. ТАСС», то подписанные совершенно неведомыми фамилиями – сводятся к одному: верь нам на слово, верь слепо, не задумываясь. <…> Волей-неволей я прихожу к выводу, что делается попытка вести идейную борьбу старыми способами тридцать седьмого года. <…>

И нужно ли говорить в заключение, что с письмом секретариата Союза писателей, по сути тоже анонимным, без подписей, с письмом, безответственно говорящим от лица всех писателей, я согласиться не могу, как не могу согласиться с редакционной статьей в «Правде».

5 марта. Умерла Анна Андреевна Ахматова (род. в 1889).

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. П. Павлов направляет в ЦК КПСС информацию «О политических настроениях в новосибирском Академгородке», где, в частности, сказано:

В 1965 г. здесь выступали, например, главный редактор журнала «Новый мир» т. Твардовский и зав. отделом критики этого журнала т. Лакшин. Накануне на встрече с читателями в Новосибирске т. Твардовский проводил параллель между «Новым миром» и «Современником», говоря, что «Современник» был в 1860‐е годы штабом революционной принципиальности и демократии. <…> Тенденциозным было выступление в Академгородке заведующего отделом критики журнала «Новый мир» т. Лакшина, который дал собственное толкование слов В. И. Ленина о правде. «Нам нужна всякая правда» – утверждал т. Лакшин. – Нельзя правду делить на нашу правду и на не нашу правду… Нельзя противопоставлять правду века правде факта. Есть тенденция не замечать недостатки нашей жизни… Некоторые сомневаются, надо ли говорить правду, потому что ведь есть недоброжелатели…»

Подобные выступления получают в Академгородке благотворную почву, распространяются, интерпретируются, обобщаются. Критичность часто превращается в несдержанность, фрондерство, очернительство политики партии (И. Кузнецов. Новосибирский академгородок в 1968 году: Письмо сорока шести. Ч. 1. http://modernproblems.org.ru/hisrory/162-.html?start=2).

Городской комсомольский отряд над подступах к Красной площади задерживает группу людей, которая «по предварительным данным, хотела устроить на Красной площади антисоветскую манифестацию».

Поскольку, – 6 марта доложил в ЦК ВЛКСМ секретарь Московского горкома В. Трушин, – члены указанной группы (в составе 6 человек) вели себя довольно демонстративно, давали какие-то указания различным людям, другим группкам молодых людей, собравшихся на Красной площади, и, не таясь, говорили «Сегодня нельзя ничего сделать, все равно ничего не дадут», «Полно всюду этой сволочи, стукачей», «Собираемся в то же время завтра» и т. д., то комсомольцы, члены отряда, сочли возможным выяснить, кто же эти люди. При беседе с ними в штабе городского комсомольского отряда выяснилось, что это были Василий Аксенов, Юнна Мориц, Анатолий Гладилин, Владимир Гнеушев, супруги Тоом, т. е. довольно известные литераторы. Выяснилось, что В. Аксенов был пьян.

В беседе указанные лица вначале отрицали какую-либо связь с другими людьми, которые были задержаны за вызывающее поведение на площади в этот вечер. Однако потом стало ясно (когда Аксенов, Гладилин и др. стали требовать освобождения других лиц, они называли их фамилии), что сбор этих людей на площади был обговорен заранее и что действительно готовилась провокация. Не случайно на площади оказались корреспонденты зарубежной прессы (в том числе «Нью-Йорк Таймс», «Унита», а также французских, бельгийских и др. газет) (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 291–292).

7 марта. В «Известиях» статья Александра Твардовского «Достоинство таланта» – памяти Анны Ахматовой.

9 марта. Из выступления Раисы Орловой на открытом партийном собрании в Союзе писателей:

Нам, критикам, всегда советуют и советуют справедливо, чтобы мы говорили о том, что есть в литературе, а не о том, чего в ней нет. Однако сегодня я поступлю как раз наоборот. Я буду говорить о тех книгах, которые не были изданы в 1965 году. Не украсили этот год, о рукописях, которые не стали книгами. Если бы рукописи, о которых я хочу сказать, были бы напечатаны, то, быть может, и нельзя было бы назвать прошедший литературный год «тихим».

Т. Росляков уже назвал среди них роман Бека «Новое назначение». Мы все ждем книг-открытий, книг-обобщений. Роман Бека принадлежит к таким книгам.

Как известно, этот роман обсуждался под стенограмму на московском правлении, товарищи горячо выступили на защиту важной книги. Кстати скажу, что именно такими делами и надо по-моему заниматься и правлению и партийному бюро. Однако битва за роман еще не выиграна. Надо продолжать борьбу, пока роман не напечатают.Другая рукопись, – точнее верстка, еще не ставшая книгой, – Катаев «Святой колодец». Это замечательное художественное произведение старого нашего писателя. Книга исповедальная. <…> Большие художники считают, что они в ответе за все то, что было при них, рядом с ними, Катаев беспощаден к самому себе, к своему опыту. Это очень честная книга. Ведь и культ, – это же не только Сталин, не только то, что шло сверху, это то, что было и в нас самих. По-моему, «Святой колодец» – лучшая книга Катаева.

Рукопись Л. Чуковской «Софья Петровна» рассказывает историю машинистки, обывательницы. Действие происходит зимой 1937/38 года в Ленинграде. Она не понимает того, что происходит вокруг нее и с ней, так же, как не понимали люди, гораздо более умные, образованные. По-моему эта повесть принадлежит к прекрасной русской прозе. Но это еще и уникальный исторический документ, потому что повесть была написана тогда, 24 года тому назад. <…> Но повесть-то до читателя не дошла, а между тем она необходима.

Представление об «идейном перекосе» меняется. Вот при жизни В. Гроссмана не издали его записки об Армении «Добро вам», вынули из журнала. А в 1966 году эти записки напечатали в журнале «Советская Армения». А где роман Гроссмана, труд многих лет? Ходили какие-то смутные слухи, что роман куда-то забрали. Неужели мы, члены той организации, в которой Гроссман состоял столько лет, не можем, не должны спросить: где роман Гроссмана? Кто считает этот роман вредным для советского читателя?

Я говорила до сих пор о произведениях известных писателей, членов нашего союза, которых вы все знаете по другим их книгам. А сейчас я скажу о человеке, которого, может, многие присутствующие совсем не знают, о Евгении Гинзбург-Аксеновой, о ее замечательной книге «Крутой маршрут». Ваши аплодисменты показывают, что многие знают эту книгу. Когда вышла повесть «Один день Ивана Денисовича», было много разговоров о том, что автор неправильно выбрал героя, о том, что не показана трагедия 1937 года, трагедия коммуниста. Я считала и считаю эти упреки Солженицыну совершенно неправомерными. У него – другая задача, у него сказана своя необыкновенно важная правда. Но по отношению ко всей литературе этот упрек верный. В литературе есть этот большой пробел. Мы не имеем права не сказать о том, что было и как было нашим детям и внукам. «Крутой маршрут» в известной мере восполняет этот пробел. Это автобиографический документ, но не только. Книга написана рукой большого писателя. Она должна быть издана, это дело чести. И это, – как это ни странно звучит, – оптимистическая книга в самом высоком смысле слова, книга о гордом, несгибаемом человеке.

Книги, о которых я говорю, не изданы по одной общей причине, – в них есть критика культа личности. Именно поэтому их обязательно надо издать как можно скорее, они нужны читателю. Но у нас, в писательской организации есть еще и особый долг перед авторами. Сейчас выходит много посмертных изданий. И это хорошо. Читаю превосходный однотомник Платонова и думаю, – кроме всего прочего, – как был бы счастлив Платонов, если бы эту книгу он увидел при жизни. Какой это позор, что великий поэт Анна Ахматова так и не увидела при жизни свой «Реквием» опубликованным в нашей стране.

Писатели, о которых я говорила, – люди не молодые. Книги, о которых я говорю, – книги жизни, главные книги. Я, конечно, желаю авторам долгой жизни, но все мы смертны, и потому надо торопиться издавать книги, чтобы писатели их успели увидеть при жизни (Знамя. 2018. № 9. С. 163–164).

Запись в дневнике Павла Антокольского:

Костя[840] сегодня встречается с Твардовским и с Сурковым. Все трое придерживаются одного взгляда на дело Синявского и Даниэля (Сурков тоже не подписал заявление от Секретариата СП)[841] и втроем писали письмо в ЦК. Это уже важное дело. Дай бог ему удачи, наконец.

В конце концов у настоящих людей, которые преданы правде, честно слушаются совести и готовы при этом не жалеть свои силы, добиваться, бороться, не отступать перед трудностями, и если при этом они еще пользуются нужным авторитетом, – короче, у таких людей всегда найдется возможность воздействовать на события, многое изменить – в лучшую сторону – даже в нашей косной, идиотической системе отношений, даже в этом пропащем социалистическом государстве, давно уже превратившемся в свою противоположность» (П. Антокольский. Дневник. С. 54).

В Москве прощание с Анной Ахматовой. Как вспоминает Наталья Белинкова,

в запущенном дворе больницы Склифосовского, в морг которой перевезли покойную, собралось несколько сот человек. Пришедшие сюда добровольно осуществили дарованное советской конституцией право на свободу собраний и свободу слова. Во дворе находился неизвестно для чего предназначенный помост. За ним стоял столб с нелепой перекладиной. Когда люди по одному стали подниматься на помост и говорить о своей скорби, каждый из них казался обреченным на виселицу. В стороне стояли какие-то ржавые бочки. Также в стороне топтались искусствоведы в штатском. Единственные ворота во двор были полуприкрыты. На улице перед воротами стоял автобус. К нам подошел Варлам Шаламов и прошептал: «Тут как раз та тысяча…» (По Москве ходила фраза председателя КГБ Семичастного о том, что, если ему дадут арестовать тысячу московских инакомыслящих, он обеспечит в стране порядок.) (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 227–228).

Выделив среди присутствовавших на траурном митинге «знакомые лица – Алигер, Нат. Ильина, А. Вознесенский», С. Наровчатов, – Дмитрий Голубков прибавляет:

Выступали Л. Озеров, А. Тарковский, Эткинд. Были Винокуров, Лев Смирнов, Липкин, А. Штейнберг, Г. Андреева, М. Петровых, Л. Кедрина, Левитанский, Окуджава… Из Ленинграда С. Орлов (Д. Голубков. С. 358).

Как пишет в дневнике Корней Чуковский,

Наши слабоумные устроили тайный вынос ее тела: ни в одной газете не сообщили ни звука о ее похоронах. Поэтому в Союзе собралась случайная кучка: Евтушенко, Вознесенский, Ардов, Марина, Таня, Тарковский и др.

Тарковский сказал:

– Жизнь для нее кончилась. Наступило бессмертие (К. Чуковский. Т. 13. С. 428).

10 марта. Вспоминая о похоронах Анны Ахматовой, Борис Друян рассказывает:

…в полдень у Никольского Морского собора колышется людское море. Внутрь собора, где идет отпевание Анны Андреевны, пробраться очень трудно. Стрекочут кинокамеры, щелкают фотоаппараты, поет церковный хор. Молодые крепкие парни с трудом сдерживают желающих пробиться поближе к гробу. <…>

А через два часа столь же громадная толпа у Дома писателей на улице Воинова. Здесь должна состояться гражданская панихида. Прорвались в здание с бокового входа чуть ли не по головам. С мясом оторваны пуговицы у пальто, шарфы остались где-то сзади, под ногами людей. <…> В большом лепном зале плотный людской поток медленно огибает постамент с гробом. Тихо звучит траурная мелодия. Неожиданно ее нарушает высокий голос. Оглядываемся. Это Сергей Михалков что-то говорит своему спутнику. Гневное женское шипение разом оборвало неуместно громкую речь.

Из выступивших на панихиде запомнились Михаил Дудин, Ольга Берггольц и Майя Борисова[842].

Потом были автобусы до Комаровского кладбища, последнего пристанища Ахматовой (Б. Друян. Неостывшая память. С. 46).

Первым у раскрытой могилы выступил Михалков. <…> Говорил еще Тарковский, тоже очень тихо. Наверное, он плакал, когда говорил, потому что потом, когда он оказался рядом со мной, он все еще плакал, и не так, как плачут взрослые мужчины, а горькими слезами, с лицом, как у ребенка, искаженным гримасой плача. <…> Последним говорил Макогоненко. Он сказал о несправедливости, об обиде, о том, что давно забыты имена ее гонителей, а она всегда будет жива. Все ораторы и в Доме писателей, и на кладбище почти не цитировали ее стихов.

Уже смеркалось. Могильный холм утопал в живых цветах. После похорон Лев Николаевич и все близкие пошли на дачу А. А., в ее «будку», и там отслужили еще одну панихиду (Е. Лившиц. С. 138–139).

На могиле поставили светлый деревянный крест, заказанный Алексеем Баталовым на «Ленфильме». А где еще можно было изготовить православный крест в 1966 году в советской стране?! (Л. Сергеева. С. 91).

К. Чуковский, В. Каверин, С. Рихтер, И. Эренбург, А. Арбузов, В. Асмус, Д. Журавлев, С. Щипачев обращаются в Президиум ЦК КПСС с просьбой о назначении пенсии З. Н. Пастернак[843], которая «осталась без средств к существованию», а также «об издании оригинальных произведений покойного писателя и его переводов (Шекспир, Гете), ставших классическими в советской литературе» («А за мною шум погони…». С. 293–294).

От 11 марта. Евгений Евтушенко и Анатолий Софронов принимают участие в трехнедельном Фестивале поэзии в Австралии.

14 марта. В московском кинотеатре «Россия» премьера первой серии фильма Сергея Бондарчука «Война и мир».

15 марта. В ЦК КПСС отправлена записка председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного «О распространении в Москве письма известных деятелей советской науки, литературы и искусства против реабилитации И. В. Сталина»[844], где, в частности, сказано:

Инициатором этого письма и основным автором является известный публицист Ростовский С. Н., член Союза советских писателей, печатающийся под псевдонимом Эрнст Генри, в свое время написавший также получившее широкое распространение так называемое «Открытое письмо И. Эренбургу», в котором он возражает против отдельных положительных моментов в освещении роли Сталина.

Сбор подписей под названным документом в настоящее время намерены продолжить, причем инициаторы этого дела стремятся привлечь к нему новых деятелей советской культуры: дал согласие подписать письмо композитор Д. Шостакович, должна была состояться беседа с И. Эренбургом по этому поводу, обсуждается вопрос, стоит ли обращаться за поддержкой к М. Шолохову и К. Федину, предполагается, что письмо будет подписано также некоторыми крупными учеными-медиками. <…>

Известно, что некоторые деятели культуры, а именно писатели С. Смирнов, Е. Евтушенко, режиссер С. Образцов и скульптор Коненков отказались подписать письмо.

Как видно, главной целью авторов указанного письма является не столько доведение до сведения ЦК партии своего мнения по вопросу о культе личности Сталина, сколько распространение этого документа среди интеллигенции и молодежи. Этим, по существу, усугубляются имеющие хождение слухи о намечающемся якобы повороте к «сталинизму» и усиливается неверное понимание отдельных выступлений и статей нашей печати, направленных на восстановление объективного, научного подхода к истории советского общества и государства, создается напряженное, нервозное настроение у интеллигенции перед съездом (Реабилитация. С. 485–486)[845].

16 марта. Из дневника Раисы Орловой:

После лекции в Военной академии мне задали вопрос о процессе (Синявского и Даниэля). Я ответила так, как думала. 15 марта все это повторила в Колонном зале на сборе библиотекарей, вечер вела Губина, которую я считала «товарищ Парамоновой». Громкие аплодисменты. На следующий день выступала на собрании комсоргов в Подлипках. На вопросы о Синявском и Даниэле опять отвечала то, что думала. (Через полчаса все уже было известно в Бюро пропаганды.) В путевке отметили: «Лекция прошла на высоком идейно-политическом уровне» (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 164).

16–25 марта. Ретроспективный показ фильмов Анджея Вайды в Москве.

17 марта. Из дневника Раисы Орловой:

Партсобрание в Фундаментальной библиотеке АН СССР приняло резолюцию, наказ XXIII съезду: отменить паспорта, упразднить во всех анкетах пятый пункт, ввести суд присяжных (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 164).

17, 18, 20 марта. В Вильнюсе на сцене Республиканского Дома профсоюзов премьерные показы спектакля «Чайка», поставленного Анатолием Эфросом с труппой Московского театра имени Ленинского комсомола.

19 марта. В «Литературной газете» реплика Александра Кривицкого «Факты и легенды», где резкой критике подвергнута статья В. Кардина «Легенды и факты» и сказано, в частности, что ее автор «бросает тень на одну из военно-патриотических святынь нашего народа».

Я, – вспоминает В. Кардин, – позвонил редактору «Литературки» и сказал, что хочу ответить. А. Чаковский поддержал: конечно, конечно, писательская газета – свободная трибуна. Моя статья ему не по душе, особенно тот холостой выстрел, но и статья А. К. тоже хороша. И далее в том же духе, присущем незабвенному Александру Борисовичу.

Когда через неделю мой ответ лег к нему на стол, телефонная трубка умалчивала о «свободной трибуне». Слегка гнусавя, она призналась, что в принципе дала бы мои возражения. Да вот зам категорически против, не ссориться же с ним. (Тогдашний зам ходит ныне в непримиримых демократах и с прежней энергией ратует на тусовках за свободу и реформы.)

Загвоздка, однако, была в другом. Чаковский знал: готовится нечто более сокрушительное, и это нечто вскоре появилось, потом было размножено многими газетами. Гневное коллективное послание за подписью представителей всех сословий вплоть до прославленного маршала. И непременный подписант, Ф. Петров, член КПСС с 1896 года, то есть еще до учреждения этой партии.

Кстати, Ф. Петров и маршал К. Рокоссовский изыскали способ передать мне, что «Легенды и факты» не читали. Рокоссовский просил извинить его – в моей статье воздавалось должное расстрелянному Борису Думенко, «первой шашке республики».

Пошли возмущенно-разгромные статьи в журналах, газетах. Не удержался и бывший редактор «Красной звезды» Д. Ортенберг (Вопросы литературы. 2000. № 6).

По свидетельству Ю. Буртина, редакция «Нового мира»

подготовила ответ А. Кривицкому и другим критикам статьи В. Кардина «Легенды и факты». Были тщательно проверены и подтверждены содержащиеся в ней сведения (обращались и в архив). Но редакционная статья «Еще раз о легендах и фактах», набранная для № 4, была запрещена цензурой (см.: А. Твардовский. Рабочие тетради 60‐х годов // Знамя. 2002. № 4).

20 марта. Как сообщил Владимир Лакшин Александру Твардовскому, а тот записал в дневнике,

Семичастный выступал в Академии обществ[енных] наук – 3 ч., из них не менее двух – о лит[ерату]ре и искусстве. И опять записка: до каких пор терпеть «Теркина» на сцене Театра сатиры? Ответ: да, мол, это верно, что спектакль безобразный, вредный. Но Твардовский – есть Твардовский (в смысле не то что это серьезный писатель, с кот[орым] нужно считаться, не то в том смысле, что, мол, все знают, что такое Твардовский и чего от него ждать). Нельзя только администрировать, здесь нужна помощь общественности, ваша помощь. Соберитесь, пойдите на спектакль, устройте обструкцию и т. п. Вот мы в свои молодые годы, бывало, так поступали (ой ли!) (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 446).

Резкой критике в этом выступлении была подвергнута также повесть В. Быкова «Мертвым не больно». Из дневника Раисы Орловой:

Рассказ АИ <Солженицына> о разговоре с Твардовским: «У нас с вами огромная разница. Я – вольный стрелок, отвечаю только перед своим творчеством. Вы же отвечаете за множество жизней, за множество рукописей. Вы должны идти на компромисс» (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 165).

После 22 марта [846]. С ходатайством об освобождении и передаче Андрея Синявского и Юлия Даниэля на поруки, подписав т. наз. «Письмо 62‐х»[847], выступают А. Н. Анастасьев, А. А. Аникст, Л. А. Аннинский, П. Г. Антокольский, Б. А. Ахмадулина, С. Э. Бабенышева, В. Д. Берестов, К. П. Богатырев, З. Б. Богуславская, Ю. Б. Борев, В. Н. Войнович, Ю. О. Домбровский, Е. Я. Дорош, А. В. Жигулин, А. Г. Зак, Л. А. Зонина, Л. Г. Зорин, Н. М. Зоркая, Т. В. Иванова, Л. Р. Кабо, В. А. Каверин, Ц. И. Кин, Л. З. Копелев, В. Н. Корнилов, И. Н. Крупник, И. К. Кузнецов, Ю. Д. Левитанский, Л. А. Левицкий, С. Л. Лунгин, Л. З. Лунгина, С. П. Маркиш, В. З. Масс, О. Н. Михайлов, Ю. П. Мориц, Ю. М. Нагибин, И. И. Нусинов, В. Ф. Огнев, Б. Ш. Окуджава, Р. Д. Орлова, Л. С. Осповат, Н. В. Панченко, М. А. Поповский, Л. Е. Пинский, С. Б. Рассадин, Н. В. Реформатская, В. М. Россельс, Д. С. Самойлов, Б. М. Сарнов, Ф. Г. Светов, А. Я. Сергеев, Р. С. Сеф, Л. И. Славин, И. Н. Соловьева, А. А. Тарковский, А. М. Турков, И. Ю. Тынянова, Г. С. Фиш, К. И. Чуковский, Л. К. Чуковская, М. Ф. Шатров, В. Б. Шкловский, И. Г. Эренбург[848].

Саша Галич звонил, очень сердитый, – почему его обошли, – записывает в дневник Раиса Орлова. – Объясняю, что это намеренно, его дело песни писать… Он польщен, но продолжает ворчать (Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. С. 203).

Отказались: Мотылева, Алигер, – 21 марта записывает в дневник Л. Чуковская. – Ну, разумеется. Я удивлена, что им предлагали (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 180).

И еще из дневниковой записи Раисы Орловой от 22 марта:

Как подписывали письмо. У Эренбурга – собачехвостизм 25-летней давности. По его счету Мартынов выше Корнилова, а по-моему наоборот. Напрасно мало возражала. Письмо составлено плохо, правили Эренбург и Аркадий. Еще 11 человек. Ц. Кин сразу, без вопросов. Фамилии переписала (покажу Грише). От нее – к Аниксту. Радость, активная помощь. Звонил Алешину, ходил к Берш – отказ. Спрашиваю о Тамаре. «Видимо – нет, но надо спросить». На многих столах лежит «Тынянов» Белинкова. Приходит Юра Борев с бритвой. «Хочу, это синица в руки, а то (антисталинское) – журавль». У Пинского добрая, радостная улыбка. «Так и знал, что будет такое, молодцы, и это нужно и обе демонстрации были нужны. Это победа, а не поражение».

Сопровождает звонки Левы. Огнев сначала отказывается. «Поруки – значит они виноваты». Я: это дело совести каждого. Нужна бы исповедальня, наедине с собой. Ухожу к Заку. Читают. Врываются Огневы, подписал. Зак звонит Розову, Шатрову, ищут Арбузова. Начинается еще игра авторских самолюбий (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 165).

«Письмо 62‐х» будет опубликовано в «Литературной газете» 19 ноября, то есть спустя 8 месяцев, в сопровождении ответного заявления секретариата правления СП СССР, подписанного К. А. Фединым, Н. С. Тихоновым, К. М. Симоновым, В. А. Смирновым, Л. С. Соболевым, С. В. Михалковым, А. А. Сурковым.

23 марта. Константин Симонов обратился к Л. И. Брежневу с письмом, где сказано:

Мне кажется, что нам необходимо сейчас четко и публично отделить в сознании людей те глубоко верные общие выводы, к которым в отношении И. В. Сталина пришли XX-й и XXI-й съезды, от ряда явных передержек и несправедливостей, вроде «руководства войной по глобусу», сказанных персонально Н. С. Хрущевым.

Нам нет нужды ни очернять, ни обелять Сталина. Нам просто нужно знать о нем всю историческую правду (Реабилитация. Т. 2. С. 490–491).

24 марта. Во МХАТе премьера спектакля «Утоление жажды». К инсценировке одноименного романа, написанной Ю. Трифоновым и А. Моровым, которая шла на сценах Свердловска и Ашхабада, привлечен еще и А. Галич.

25 марта. В адрес Президиума ЦК КПСС направлено т. н. «Письмо 13-ти», поддерживающее позицию авторов «Письма 25-ти» и направленное против «попыток частичной или косвенной реабилитации Сталина» на предстоящем XXIII съезде КПСС. В письме отмечается, что «реабилитация Сталина в какой бы то ни было форме явилась бы бедствием для нашей страны и для всего дела коммунизма».

Письмо подписали писатели С. С. Смирнов, И. Г. Эренбург, В. Д. Дудинцев, народный артист СССР И. В. Ильинский, кинорежиссер Г. Н. Чухрай, композитор В. И. Мурадели, академики АН СССР А. Н. Колмогоров[849], А. И. Алиханов, И. Л. Кнунянц, член-корреспондент АН СССР Б. Л. Астауров, действительные члены Академии медицинских наук СССР П. Ф. Здродовский, В. М. Жданов, член партии с 1904 года П. М. Никифоров.

27 марта. В Театре имени Ленинского комсомола официальная премьера спектакля «Чайка», поставленного Анатолием Эфросом.

28 марта. В московском кинотеатре «Нева» премьера фильма Александра Митты «Звонят, откройте дверь».

29 марта – 8 апреля. В Кремлевском Дворце съездов XXIII съезд КПСС, на который не были избраны делегатами ни В. Кочетов, ни А. Твардовский[850].

Съезд восстановил Политбюро ЦК КПСС и должность генерального секретаря, которую занял Л. И. Брежнев.

31 марта. На механико-математическом факультете МГУ вечер памяти Анны Ахматовой. Вечер открывает Арсений Тарковский, выступают Лев Копелев, Маргарита Алигер, Семен Липкин, Вяч. Вс. Иванов.

Март. Заручившись согласием Ленинградского обкома КПСС, Лениздат начинает работу по изданию однотомника Анны Ахматовой. Договор был первоначально заключен с Анной Каминской, падчерицей поэта, но в феврале 1967 года расторгнут в связи с отсутствием у нее «опыта текстологической подготовки». К подготовке текстов и примечаний к отделу поэзии однотомника была привлечена Лидия Чуковская, а к подготовке текстов и примечаний к отделу прозы – Эмма Герштейн. Предисловие написал Корней Чуковский.

В итоге многоступенчатой цензуры и изъятия многих фрагментов ахматовского текста вторая корректура-сверка книги появилась только 18 ноября 1969 года. Но и она не была отправлена в производство, пока в январе 1974 года Лидия Чуковская не была исключена из Союза писателей СССР и, как вспоминает редактор книги Борис Друян,

Лениздату пришлось официально расторгнуть с нею договорные отношения, выплатить полностью гонорар, вернуть расклейку стихов Ахматовой вместе с «Поэмой без героя», примечания, а также вступительную статью Корнея Ивановича Чуковского (Б. Друян. Неостывшая память. С. 52).

По словам Эммы Герштейн, новую

вступительную статью написал Д. Т. Хренков. Роль составителя основного отдела перешла к Борису Григорьевичу Друяну. В основу его текстологии была положена работа Л. К. Чуковской, дополненная открывшейся возможностью проверять тексты Ахматовой по ее рукописям. Когда в сомнительных случаях Борис Григорьевич советовался со мной, я не скрывала от него, что, в свою очередь, посоветуюсь с Чуковской… (Нева. 1988. № 4. С. 204).

Книга Ахматовой была подписана к печати только 20 февраля 1976 года, зато, изданная 200-тысячным тиражом, сразу же стала библиографической редкостью. О чем в 1977 году и написал Андрей Вознесенский в стихотворении «Книжный бум»:

Попробуйте купить Ахматову.

Вам букинисты объяснят,

что черный том ее агатовый

куда дороже, чем агат.

Кто некогда ее лягнули —

как к отпущению грехов —

стоят в почетном карауле

за томиком ее стихов.

«Прибавьте тиражи журналам, —

мы молимся книгобогам,

прибавьте тиражи желаньям

и журавлям!

Все реже в небесах бензинных

услышишь журавлиный зов.

Все монолитней в магазинах

сплошной Массивий Муравлев.

Страна поэтами богата,

но должен инженер копить

в размере месячной зарплаты,

чтобы Ахматову купить.

Страною заново открыты

те, кто писали «для элит».

Есть всенародная элита.

Она за книгами стоит.

Страна желает первородства.

И, может, в этом добрый знак —

Ахматова не продается,

не продается Пастернак.

В Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина персональная выставка Александра Тышлера. Рассказывает Ирина Антонова:

…на каком-то мероприятии в Колонном зале Дома союзов Екатерина Алексеевна Фурцева встретила меня в антракте и сразу набросилась на меня: «Что я слышу? У вас открылась выставка Тышлера? Разве вы не знаете, что его нигде не показывают?» Ну я, конечно, знала, но сказала, что нет.

А в это время подошел Иогансон, который тогда был первым секретарем правления Союза художников СССР, обнял Фурцеву за плечи и спрашивает: «Катя, что случилось, что вы там с Ириной Александровной не поделили?» Та возмущенно говорит: «Представляешь, Борис, у них открылась выставка Тышлера!» А Иогансон ей спокойно: «Тышлер – хороший художник». – «Да? А мне говорили…» (Г. Кизевальтер. С. 19).

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) повесть Чингиза Айтматова «Прощай, Гульсары».

Почти вся повесть, – 27 апреля пишет Дмитрий Шостакович Исааку Гликману, – произвела на меня огромное впечатление. Обязательно прочти.

Видимо, Ч. Айтматов обладает огромным талантом (Письма к другу. С. 213).

В «Октябре» (№ 3) статья «Скверное ремесло», где имя Андрея Синявского поставлено в один ряд с нацистским преступником Рудольфом Гессом. Кочетов заявил, что бывший советский критик совершал литературные убийства «во имя продления на земле владычества денежных мешков». Критику А. Синявским поэзии Е. Долматовского (Синявский А. Есть такие стихи // Новый мир. 1965. № 3) Кочетов расценил как диверсию против советской поэзии.

Апрель

2 апреля. С речью на XXIII съезде КПСС выступает Михаил Шолохов. Вот самый выразительный фрагмент этой речи:

Мы называем нашу советскую Родину матерью. Все мы – члены одной огромной семьи. Как же можем мы реагировать на поведение предателей, покусившихся на самое дорогое для нас? С горечью констатирует русская народная мудрость: «В семье не без урода». Но ведь уродство уродству рознь. Думаю, что любому понятно: ничего нет более кощунственного и омерзительного, чем оболгать свою мать, гнусно оскорбить ее, поднять на нее руку! (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. (Продолжительные аплодисменты.)

Вдвойне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осужденных отщепенцев. (Бурные аплодисменты.) <…>

Иные, прикрываясь словами о гуманизме, стенают о суровости приговора. Здесь я вижу делегатов от парторганизаций родной Советской Армии. Как бы они поступили, если бы в каком-либо из их подразделений появились предатели?! Им-то, нашим воинам, хорошо известно, что гуманизм – это отнюдь не слюнтяйство. (Продолжительные аплодисменты).

И еще я думаю об одном. Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием» (аплодисменты), ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты.) А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора[851].

Комментарий Александра Твардовского:

Речь Шолохова – ужасно, даже ее государственный план не спасает от впечатления позорно-угоднического, вурдалацкого смысла в части искусства (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 460).

Комментарий Корнея Чуковского:

Подлая речь Шолохова – в ответ на наше ходатайство взять на поруки Синявского так взволновала меня, что я, приняв утроенную порцию снотворного, не мог заснуть. <…> Черная сотня сплотилась и выработала программу избиения и удушения интеллигенции. Я представил себе, что после этой речи жизнь Синявского станет на каторге еще тяжелее (К. Чуковский. Т. 13. С. 429).

4 апреля. Выступая на XXIII съезде КПСС первый секретарь ЦК КП Молдавии И. И. Бодюл, в частности, заявляет, что некоторые произведения советских писателей «прямо искажают отдельные этапы жизни советских людей, вроде повести „Один день Ивана Денисовича“, оцененной, кстати, журналом „Новый мир“, как значительная веха в развитии советской литературы».

«Да, крепко, видно, стал кое-кому Солженицын поперек горла», – прокомментировал эту речь в своем дневнике бывший лагерник Анатолий Жигулин (В. Колобов. С. 108).

В Московском театре имени Ермоловой премьера спектакля Михаила Анчарова «Теория невероятности». Режиссеры В. Комиссаржевский и Я. Губенко.

5 апреля. М. Анчаров, В. Высоцкий, В. Берковский, А. Городницкий, Л. Иванова, Е. Клячкин, Ю. Кукин, Д. Межевич, А. Якушева и другие поющие авторы выступают в Политехническом музее на концерте «Так рождается песня».

6 апреля. Завершена работа XXIII съезда КПСС[852]. Членами ЦК КПСС избраны Александр Корнейчук и Михаил Шолохов, кандидатом в члены – Николай Грибачев, членами Центральной Ревизионной комиссии – Лев Кулиджанов, Георгий Марков, Владимир Серов, Тихон Хренников. А вот Александр Твардовский уже не избран кандидатом в члены ЦК КПСС, как, впрочем, и Всеволод Кочетов не избран членом Центральной Ревизионной комиссии.

Я выпал, – 9 апреля заметил Твардовский в дневнике, – но прихватил с собой и Кочетова. <…> Уже хорошо: на равных (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 464)[853].

10 апреля. Запись в дневнике Раисы Орловой:

Лекция в Колонном зале Дома Союзов, рассказываю московским библиотекарям о новинках зарубежной литературы в русских переводах. Потом, как обычно, вопросы, среди них: «Правда ли, что Арагон протестовал против суда над Синявским и Даниэлем?»

– Правда. И не только Арагон, но и Генрих Белль, а Грэм Грин потребовал, чтобы его гонорар за русские издания перевели женам осужденных.

– А как лично вы относитесь к этому суду?

– Считаю осуждение несправедливым.

Большинство долго хлопало.

Домой пришла счастливая (Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. С. 203).

11 апреля. Из дневника Раисы Орловой:

Рассказ Сильвы Капутикян о 50-летии резни. Москва разрешила отметить это только в театре. Стотысячная демонстрация, жаркий день, молодые все в черном. На лацканах – портрет Комитаса. Ни одной травинки не смято, идут медленно, торжественно. К Пантеону. Речь Сильвы. Семь парламентариев идут к зданию оперы. Их требования: освободить патриотов, арестованных за «национализм», уменьшить число русских школ, вернуть армянские земли (Нагорный Карабах, Нахичевань). Парламентариев арестовали, толпа ворвалась в оперу, разбили двери. Их стали поливать из шлангов. Католикос пытался выступить с успокоительной речью, ему кричали: «Заткнись, комсомолец!» На следующий день многих демонстрантов арестовали, держали 10–15 дней (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 165–166).

И тут же:

В Институте геологии выступал Дудинцев и сказал: «Не надо было никакого суда, надо было устроить им „темную“. Мы бы вместе с Солженицыным, Дорошем, Овечкиным устроили. Подвели они (Синявский с Даниэлем) прогрессивную интеллигенцию, подвели „Новый мир“» (Там же. С. 166).

14 апреля. В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Сергея Юткевича «Ленин в Польше».

Участники группы СМОГ – в последний, как оказалось, раз – пытаются провести поэтические чтения на площади Маяковского.

Из воспоминаний Владимира Батшева:

В апреле? в мае? кончатся

сонеты и сонаты,

и площадь Маяковского

станет нам Сенатскою, —

пижонски-пророчески писал я летом 65‐го, кокетничал, а оказался прав – на нас захлопнулась историческая дверь.

Оперативники налетели после первого же выступления (В. Батшев. С. 272).

15 апреля. Запись в дневнике Лидии Чуковской:

Вчера ко мне явились Поповский и Ваксберг и попросили написать письмо. Напишу» (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 182)[854].

20 апреля. На пленуме правления СП РСФСР со стихами, посвященными недавнему процессу Синявского и Даниэля, выступил Сергей В. Смирнов:

Я считаю личными врагами

Тех немногих, что у нас порой

По своей охоте и программе

Хают мой и наш советский строй…

И пока смердят сии натуры

И зовут на помощь вражью рать,

Дорогая наша диктатура,

Не спеши слабеть и отмирать…

Поэма «Свидетельствую сам», куда вошли эти строки, была в 1969 году отмечена Государственной премией РСФСР.

21 апреля. Арестован Владимир Батшев, один из организаторов неформального сообщества СМОГ, редактор журнала «Сфинксы», альманахов «Чу», «Рикошет», «Авангард».

25 апреля он был осужден на 5 лет «за тунеядство». Отбывал ссылку в селе Большой Улуй Красноярского края. Освобожден по амнистии в 1968 году. По словам Батшева, которые 31 мая 1968 года приводит в своем дневнике Юлия Нельская-Сидур, «за него ходатайствовали Слуцкий и Домбровский» (Ю. Нельская-Сидур. С. 118).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Сергей Герасимов за серию картин «Земля русская», Зара Долуханова за концертно-исполнительскую деятельность, Сергей Закариадзе за исполнение главной роли в кинофильме «Отец солдата», Аркадий Пластов за серию картин «Люди колхозной деревни», Михаил Ульянов за исполнение главной роли в кинофильме «Председатель»[855].

В Доме архитекторов проходит вечер – выставка работ Владимира Татлина.

В свет выходят первые номера еженедельного журнала «Радио и телевидение» («РТ») и еженедельной газеты «Книжное обозрение».

23 апреля. Начальник Главлита А. Охотников направляет председателю Госкомиздата Н. Михайлову записку, помеченную грифом «секретно», где подробно комментируется повесть В. Катаева «Святой колодец», уже сверстанная в «Новом мире»:

Исправления мало что меняют в содержании произведения. Обстановка в стране до 1953 г. и позже изображается как состояние кошмарного бреда больного, в котором преобладают тягостные настроения подавленности, оцепенения, патологизм восприятия всего окружающего. <…> Следует отметить и то, что в представленном редакцией «Нового мира» варианте произведения в одном из самых отвратительных его персонажей явно угадывается писатель С. Михалков. <…>

Обращает на себя внимание также и то, что в этом произведении высказан ряд сомнительных положений о назначении абстрактного искусства. <…> Касаясь национальных проблем США, В. Катаев, игнорируя классовый принцип, высказывает идею непримиримости интересов черных и белых и невозможности разрешения этих проблем. <…> Таким образом, несмотря на отдельные внесенные редакцией журнала поправки, в этом произведении все еще имеются ошибочные положения и искажение советской действительности. Полагаем, что публиковать памфлет В. Катаева в представленном «Новым миром» виде так же нецелесообразно, как и в варианте, подготовленном журналом «Москва» (Вопросы литературы. 1998. № 5).

25 апреля. Из дневника Раисы Орловой:

Самосожжение крымских татар. Письмо съезду со 100 тысячами подписей о возвращении в Крым. Угрозы «живых факелов». Реакция власти – не пустить ни одного татарина на Красную площадь. Того, кто пропустит, – снимать с работы, исключать из партии (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 166).

В прокат выходит фильм Михаила Швейцера «Время, вперед!» по одноименному роману Валентина Катаева.

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) повесть Николая Дубова «Беглец»[856]. Из «Звезды» (№ 4) по требованию Леноблгорлита, согласованному с обкомом КПСС, изъят рассказ Федора Абрамова «На задворках», «который, – сообщается в справке цензора А. Березиной от 27 мая, – построен исключительно на отрицательном материале» (цит. по: А. Блюм // Звезда. 2004. № 1. С. 157–158).

Май

4 мая. Постановлением Политбюро ЦК КПСС упразднена Идеологическая комиссия при ЦК КПСС.

15–30 мая. В Доме культуры Института атомной энергии имени Курчатова «выставка-представление кинетического искусства» группы «Движение». Написан «Манифест русских кинетистов».

16–20 мая. На XX Международном кинофестивале в Каннах приз за лучшую режиссуру присужден Сергею Юткевичу, постановщику фильма «Ленин в Польше».

17 мая. В Театре на Таганке премьера спектакля «Жизнь Галилея» по пьесе Бертольда Брехта в переводе Льва Копелева, перевод стихов Давида Самойлова, музыка Дмитрия Шостаковича, музыка к стихам Дмитрия Хмельницкого и Анатолия Васильева. В главной роли Владимир Высоцкий.

Страница из воспоминаний Василия Аксенова:

Начинается брехтовский «Галилей», на сцене молодой Высоцкий в роли диссидентствующего астронома, осмелившегося полагать, что идеи Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина устарели… то есть, простите, что Земля вертится. Он стоит вниз головой на руках и в этой позиции произносит первые реплики еретика. Я называю все это дело таганских карнавалом, потому что это и в самом деле был ежевечерний карнавал с участием публики (В. Аксенов. Театральная вешалка // Знамя. 2018. № 4. С. 120).

18 мая. Постановлением ЦК ВЛКСМ учреждены ежегодные премии Ленинского комсомола за лучшие произведения литературы и искусства.

25 мая. Лидия Чуковская отправляет в газеты и писательские организации[857] свое Открытое письмо к Михаилу Шолохову. В этом письме, в частности, сказано:

Речь Вашу на съезде воистину можно назвать исторической.

За все многовековое существование русской культуры я не могу припомнить другого писателя, который, подобно Вам, публично выразил бы сожаление не о том, что вынесенный судьями приговор слишком суров, а о том, что он слишком мягок.

Но огорчил Вас не один лишь приговор: Вам пришлась не по душе самая судебная процедура, которой были подвергнуты писатели Даниэль и Синявский. Вы нашли ее слишком педантичной, слишком строго законной. Вам хотелось бы, чтобы судьи судили советских граждан, не стесняя себя кодексом, чтобы руководствовались они не законами, а «правосознанием».

Этот призыв ошеломил меня, и я имею основание думать, не одну меня. Миллионами невинных жизней заплатил наш народ за сталинское попрание закона. Настойчивые попытки возвратиться к законности, к точному соблюдению духа и буквы советского законодательства, успешность этих попыток – самое драгоценное завоевание нашей страны, сделанное ею за последнее десятилетие. И именно это завоевание Вы хотите у народа отнять? <…>

И кого в первую очередь мечтаете Вы осудить этим особо суровым, не опирающимся на статьи кодекса судом, который осуществлялся в «памятные двадцатые годы»? Прежде всего, литераторов… <…>

Дело писателей не преследовать, а вступаться…

Вот чему учит нас великая русская литература в лице лучших своих представителей. Вот какую традицию нарушили Вы, громко сожалея о том, будто приговор суда был недостаточно суров! <…>

Суд над писателями Синявским и Даниэлем по внешности совершался с соблюдением всех формальностей, требуемых законом. С Вашей точки зрения, в этом его недостаток, с моей – достоинство. И, однако, я возражаю против приговора, вынесенного судом.

Почему?

Потому, что сама отдача под уголовный суд Синявского и Даниэля была противозаконной.

Потому, что книга – беллетристика, повесть, роман, рассказ – словом, литературное произведение, слабое или сильное, лживое или правдивое, талантливое или бездарное, есть явление общественной мысли и никакому суду, кроме общественного, литературного, ни уголовному, ни военно-полевому не подлежит. Писателя, как и всякого советского гражданина, можно и должно судить уголовным судом за любой проступок – только не за его книги. Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря.

Вот это Вы и должны были заявить своим слушателям, если бы Вы, в самом деле, поднялись на трибуну как представитель советской литературы.

Но Вы держали речь как отступник ее. Ваша позорная речь не будет забыта историей[858].

Секретариат правления Московского отделения СП РСФСР принимает постановление, осуждающее так называемое «Письмо 63‐х» писателей в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, выразив «глубокое сожаление, что группа московских писателей, в том числе и члены партии, сочли возможным поставить свои подписи под документом более чем сомнительного свойства».

Как вспоминает Вениамин Каверин,

каждый из «подписантов» – так стали называть авторов протестующих писем – был наказан: одни получили выговор, другие – строгий выговор, третьим (в том числе и мне) было поставлено «на вид» и т. д. Помню, как смеялись мы тогда над выговорами К. Чуковскому, В. Шкловскому и И. Эренбургу[859].

Но смех смехом, а многим из «подписантов» были возвращены из редакций их произведения[860], имена перестали упоминаться в печати, а у иных, в том числе и у меня, года на два замолчал (хотя и не был выключен) телефон (В. Каверин. Эпилог. С. 90).

В московских кинотеатрах «Художественный» и «Мир» премьера фильма Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля».

До 31 мая. Из письма Корнея Чуковского Лидии Чуковской:

Вчера я получил письмо из США, где сказано, что в тамошнем русском журнале напечатана «Софья Петровна» (первая часть) с примечанием от редакции, что повесть печатается без ведома и согласия автора. Очевидно, в то время как вещь была в какой-нибудь редакции или издательстве «Советский писатель», какой-нибудь ловкач снял с нее копию и послал за рубеж (К. Чуковский – Л. Чуковская. С. 424).

Май. В ЦК КПСС совещание руководителей партийных, научных учреждений и издательств, на котором многие ораторы требуют «вступиться за годы культа личности» и поставить заслон литературе, которая «вся пронизана духом нигилизма».

Еще более резко, – вспоминает Альберт Беляев, заведовавший тогда сектором художественной литературы Отдела культуры ЦК КПСС, – высказывались секретари ЦК компартий республик на семинаре-совещании, проходившем чуть позже. Секретарь ЦК КП Украины Скаба с негодованием говорил о докладе Хрущева с разоблачением культа личности на XX съезде партии: «Со Сталиным сильно перегнули палку в критике. В результате мы десять лет работали против себя на идейном фронте, подрывая доверие к себе. Отсюда – нигилизм, фрондерство молодежи. В сети партпроса мы не марксизм-ленинизм изучали, а субъективистские взгляды Хрущева».

Вслед за ним секретарь ЦК КП Грузии Стуруа поставил точки над «и»: «Издержки, допущенные в критике личности Сталина – это не просто издержки, это подрыв самих наших основ. В литературе писатели всячески стремятся принизить позитивное, положительное в деятельности Сталина, изображают его злодеем и монстром. Зачем это делается?!! В этой связи должен сказать, что сегодня линия журнала „Новый мир“ – это линия тех, кто недоволен политикой партии. На страницах журнала виден оскал врага».

В том же духе говорили и другие участники семинара (Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 250–251).

Журналы в мае

В «Новом мире» (№ 5) «Святой колодец» Валентина Катаева.

Цензура хотела опять стоп, а ей из ЦК: «Что у вас там? Не выдумывайте!» – весело рассказывал Катаев Самуилу Алешину. – И все в порядке, напечатали (цит. по: С. Шаргунов. Валентин Катаев. С. 574).

«Манерная, нерусская проза, и не катаевская», – откликнулся в дневнике на эту публикацию Александр Яшин (За Андангой райские земли: Дневниковые записи писателя А. Я. Яшина).

Июнь

4 июня. Первый секретарь Башкирского обкома КПСС З. Н. Нуриев направляет записку в Политбюро ЦК КПСС, где описывает «демагогические и аполитичные заявления» Ильи Эренбурга, в мае встречавшегося с избирателями в ходе кампании по выборам в Верховный Совет СССР. В записке, в частности, сказано:

Касаясь мер, принятых в отношении Синявского и Даниэля, И. Эренбург заявил, что он их не одобряет. По его мнению, репрессия Синявского и Даниэля была ошибкой и вызвала ненужный резонанс за рубежом, особенно среди французских и итальянских коммунистов (цит. по: Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 700).

И еще. Отвечая на вопрос: «Как вы относитесь к линии журнала „Новый мир“ и критике ваших произведений?», Эренбург, и этот ответ в секретной записке был назван «путанным», сказал:

После Октябрьской революции спросили у одного еврея, как он относится к советской власти. Он ответил: «Сочувствую, но помочь ничем не могу». То же самое я мог бы сказать о журнале «Новый мир». Что же касается моих ошибок, то ведь ошибался не я один. Ошибались и те, которые меня судили. А сейчас я уже не в том возрасте, чтобы менять свои взгляды (Там же. С. 355).

7 июня. В «Советской культуре» письмо группы артистов Театра сатиры «Положение стало нетерпимым» с жалобами на их главного режиссера В. Н. Плучека и требованием рассмотреть вопрос о его дальнейшем пребывании на своем посту.

8 июня. Председатель КГБ В. Семичастный докладывает в ЦК КПСС

о фактах распространения в гранках и рукописях некоторых литературных произведений и других материалов, переданных в редакции и издательства для опубликования.

В настоящее время, например, ходит по рукам макет сборника всех материалов судебного процесса по делу СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ, подготавливаемый к печати Издательством политической литературы[861].

Получил широкое распространение новый рассказ В. КАТАЕВА «Святой колодец», рукопись которого передана автором для рассмотрения в редакцию журнала «Москва»[862].

Роман Г. СЕРЕБРЯКОВОЙ «Смерч» в гранках, находившийся в еженедельнике «Литературная Россия», также сначала стал достоянием ряда творческих работников, а потом оказался переправленным за границу[863].

Указанные факты стали возможны в результате бесконтрольного хранения гранок и рукописей в издательствах и редакциях.

В этой связи заслуживает внимания бытующий среди некоторых литераторов тезис о том, что если хочешь пустить свои рукописи по рукам, сдай их в какую-либо редакцию (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 293).

8–9 июня. В Москве Учредительный съезд Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. С докладами выступили председатель Оргкомитета, заместитель председателя Совета министров РСФСР В. Кочемасов и министр культуры РСФСР Н. Кузнецов, в прениях приняли участие, в частности, академик Б. Рыбаков, художник П. Корин, писатели С. Михалков, И. Андроников, В. Захарченко, директор Эрмитажа Б. Пиотровский. Председателем президиума Центрального совета избран В. Кочемасов.

Вскоре состоялась встреча В. И. Кочемасова и его заместителя В. Н. Иванова с патриархом Алексием I, который согласился через ВООПИиК осуществлять финансирование работ по целевой реставрации некоторых храмов (например, Успенского собора во Владимире).

10 июня. Из дневника Раисы Орловой:

Разговор Кедриной и Дмитриева.

– А я бы их (Синявского и Даниэля) своими руками расстрелял. Я думал, что вы, Зоя Сергеевна, будете требовать смертной казни.

– Не беспокойтесь, они в таких условиях, что сами умрут… (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 166).

14 июня. В «Советской культуре» статья В. Ольшевского «Дорогая цена чечевичной похлебки», резко направленная против неофициальных художников.

Председатель Комитета по печати при Совете министров СССР Н. А. Михайлов направляет в ЦК КПСС записку, докладывая, что «в истекшем году Главлитом было проконтролировано 19 098 иностранных периодических изданий, большое количество книг, брошюр и мелкопечатных изданий на 30 языках», которые «засылаются в Советский Союз различного рода антисоветскими эмигрантскими, а также буржуазными организациями и частными лицами. Как правило, они адресованы районным библиотекам, редакциям местных газет и журналов, больницам, школам, институтам, отдельным гражданам республик Прибалтики, Средней Азии, западных областей Украины, некоторых областей РСФСР и Закавказья».

Всего «в 1965 году Главлитом задержано и не пропущено адресатам около 2000 названий книг и брошюр, поступивших в порядке массовой засылки, общим тиражом свыше 52 тыс. экземпляров» (Вопросы литературы. 1998. № 5).

17 июня. В «Литературной России» стихотворение Ярослава Смелякова «Анна Ахматова»:

Не позабылося покуда

и, надо думать, навсегда,

как мы встречали Вас оттуда

и провожали Вас туда.

Ведь с Вами связаны жестоко

людей ушедших имена:

от императора до Блока,

от Пушкина до Кузмина.

Мы ровно в полдень были в сборе

совсем не в клубе городском,

а в том Большом морском соборе,

построенном еще Петром.

И все стояли виновато

среди хоругвей, вдоль икон —

без полномочий делегаты

от старых питерских сторон.

По завещанью, как по визе,

гудя на весь лампадный зал,

сам протодьякон в светлой ризе

Вам отпущенье возглашал.

Он отпускал Вам перед Богом

все прегрешенья и грехи,

а было их не так уж много —

одни поэмы да стихи.

18 июня. В редакции «Нового мира» обсуждение первой части повести Александра Солженицына «Раковый корпус». Как вспоминает Солженицын,

мнения распались, даже резко. Только умягчительная профессиональная манера выражаться затирала эту трещину. Можно сказать, что «молодая» часть редакции или «низовая» по служебному положению была энергично за печатание, а «старая» или «верховая» (Дементьев – Закс – Кондратович) столь же решительно против. Только что вступивший в редакцию очень искренний Виноградов сказал: «Если этого не печатать, то неизвестно, для чего мы существуем». Берзер: «Неприкасаемый рак сделан законным объектом искусства». Марьямов: «Наш нравственный долг – довести до читателя». Лакшин: «Такого сборища положительных героев давно не встречал в нашей литературе. Держать эту повесть взаперти от читателя – такого греха на совесть не беру».

После поправок, внесенных по требованию Твардовского, Солженицын вновь представил «подстриженную» рукопись в редакцию, и на обсуждении, состоявшемся через неделю,

А. Т. объявил: редакция считает рукопись «в основном одобренной», тотчас же подписывает договор на 25%, а если я буду нуждаться, то потом переписывает на 60%. «Пишите 2-ю часть! Подождем, посмотрим» (А. Солженицын. С. 151, 155).

Такое решение редакции, – продолжает Солженицын, – искренно меня облегчило: все исправления можно было тотчас уничтожить, вещь восстановить – как она уже отстукивалась на машинках, передавалась из рук в руки. Отпадала забота: как выдержать новый взрыв А. Т., когда он узнает, что вещь ходит[864].

Но всего этого я не объявил драматически, потому что лагерное воспитание не велит объявлять вперёд свои намерения, а сразу и молча действовать. И я только то сказал, что договора пока не подпишу, а рукопись заберу.

Кажется, из сочетания этих двух действий могла бы редакция и понять! – но они ничего не поняли. Так и поняли, что я покорился, повинился, и вот буду работать дальше, считая себя недостойным даже договора. Я опять стал для них овечкой «Нового мира»! (Там же. С. 155).

20 июня. Отменен приговор народного суда о высылке Андрея Амальрика в Сибирь за тунеядство. 29 июля он вернулся в Москву.

21 июня. В докладной записке председателя КГБ В. Е. Семичастного, направленной в ЦК КПСС, приведена запись подслушанного разговора А. Твардовского:

Что такое СЕРОВ в среде художников? Дружно презираемый человек. Творчески – ничтожество, а по человеческим данным подонок. Но зато – рад стараться, стою на платформе (цит. по: В. Огрызко. Тайны советских классиков. С. 457).

Не позднее 22 июня. В Коммунистической аудитории МГУ вечер памяти поэтов, не вернувшихся с войны, в котором, судя по «Хронике университетской жизни», составленной по архивным источникам, принимают участие Юрий Левитанский, Булат Окуджава, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко (О. Герасимова. С. 542).

Первое и по сути единственное выступление Бродского перед большой аудиторией в Москве описано многократно, но описано по-разному.

Так, Валентина Полухина датирует это выступление сначала октябрем 1965 года (В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 118), хотя затем сообщает, что в июне 1966 года Бродский «был на квартире Евгения Евтушенко в районе Аэропорт вместе с Василием Аксеновым и Виктором Ерофеевым. Евтушенко пригласил Бродского читать стихи в МГУ вместе с ним, Беллой Ахмадулиной и Булатом Окуджавой» (Там же. С. 127).

Владимир Алейников, в свою очередь, переносит этот вечер на весну 1966 года и из Коммунистической аудитории в клуб МГУ:

Зал, конечно, был полон. На сцене председательствовал Евтушенко. Рядом с ним, за столом, сидели Окуджава и Ахмадулина. Вроде был еще и Рождественский. Ну а с краю, особняком, независимо сразу от всех выступающих шестидесятников и весьма угрюмо, сидел, весь взъерошенный, рыжий Бродский. Вечер вел Евтушенко. Со знанием своего привычного дела. <…>

Поначалу он слово дал не кому-нибудь там другому, а проверенному в боях за гражданственность, патриотичному и кристально честному, правильному до оскомины, до зевоты, до тоски зеленой, Рождественскому.

И железный Роберт доверие всех товарищей – оправдал. И стихи он читал – кондовые. Но зато уж – не придерешься. Потому что – насквозь советские. Даже в лирике – верный курс.

После Беллы Ахмадулиной и Булата Окуджавы

Евтушенко простер свою длинную руку туда, где сидел слегка ошалевший и весьма растерянный Бродский. И – представил его собравшимся. Со значением. И с подтекстом. И широким, приветливым жестом пригласил его к микрофону. Бродский, взмокший, побагровевший, стал читать. Все громче и громче. В раж войдя. Срываясь на крик.

Он читал тогда – «Мой народ». И, конечно, – «На смерть Элиота». И еще – «Одной поэтессе». И потом – «Ты поскачешь во мраке…»

Он картавил. Пот градом лил по лицу. Он стоял, уткнувшись в микрофон, весь в себе, в стихах, в их звучании, в ритмах, в речи, вырывающейся вперед, в зал, и дальше, куда-то вглубь выраставшего перед ним неизведанного пространства.

Он закончил читать. И зал аплодировал долго. Бродский, чуть кивнув головой, вернулся вновь за стол. И уселся – с краю. И тогда Евтушенко вышел к микрофону – и стал читать, адресуясь привычно к залу, артистично, – свои стихи. Он читал – разумеется, с пафосом. Так, что сразу было понятно: вот полпред советской поэзии. Продолжатель стойкой традиции Маяковского. Гражданин. А потом уж – поэт. Которым, как известно, мог и не быть. Но которым все-таки стал. По причинам разнообразным. Он читал так долго, что стало скучно всем. И плохими были все прочитанные стихи (http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer11-alejnikov1/)

Я был на этом вечере, – в письме составителю вспоминает Владимир Радзишевский. – Когда я уже сидел в зале, подошел кто-то из своих и сказал, что во дворике, у памятника Ломоносову, Евтушенко разговаривает с Бродским. (В афише Бродского не было.) Потом из боковой двери на эстраду гуськом вышли поэты. Евтушенко уже сидел на стуле, когда входила Ахмадулина, и он, демонстрируя восхищение, закатил глаза к потолку. Когда Бродский вышел к микрофону и начал читать, вместо человеческого голоса раздался оглушительный вой динамика. Очевидно, он слишком приблизился к микрофону. И Евтушенко, оказавшийся у него за спиной, не вставая со стула, сзади потянул его за пиджак. Бродский, не понимая, что от него хотят, несколько раз, будто огрызаясь, дернулся головой через левое плечо. В этом вое, который все время возобновлялся, усугубляя манеру чтения самого Бродского, ничего нельзя было расслышать.

И, наконец, предоставим слово самому Бродскому:

Как-то, во время одного памятного вечера, в июне 1966 года, на филологическом факультете МГУ Евтушенко даже вывел меня на сцену, чтобы читать стихи, вместе с Беллой Ахмадулиной и Булатом Окуджавой (это был вечер, посвященный Дню Победы, все читали стихотворения на военные темы, я таких никогда не писал и чувствовал себя не в своей тарелке). Евтушенко на свой страх и риск заставил меня выступить со стихами (И. Бродский. Книга интервью. С. 292).

Иосиф Бродский читает стихи на вечерах в общежитии МВТУ имени Баумана в Лефортове[865], Фундаментальной библиотеке общественных наук и на переводческой секции Союза писателей.

…в ФБОНе был настоящий триумф, – вспоминает Людмила Сергеева. – Там собралось много интеллигентов-гуманитариев, мест для сидения не хватило, некоторым пришлось стоять. Иосифу долго аплодировали, просили еще и еще почитать. После чтения люди бросались к Иосифу со словами восхищения и благодарности. Накануне устроители этого вечера звонили в дом Сергеевых и договаривались об этой встрече, попросив у Андрея разрешение написать на афише: «ВЫСТУПЛЕНИЕ ПЕРЕВОДЧИКОВ: АНДРЕЙ СЕРГЕЕВ и ИОСИФ БРОДСКИЙ». Такая вот конспирация. И к нам подходили, и нас благодарили (Л. Сергеева. С. 173).

А вот выступая на секции переводчиков, Бродский, по словам Андрея Сергеева,

споткнулся. Потому что встретил непонимание, отчуждение. Прошибить аудиторию не удалось. Кроме того, здесь сидели живые литературные оппоненты – СМОГи. Губанов, когда потом было обсуждение, пытался убивать Бродского совсем по-советски. <…> Иосиф после выступления <…> был в очень мрачном настроении. Лицо выражало всегдашнее брезгливое отношение к союзу писателей (А. Сергеев. Omnibus. С. 441).

Июнь. Принято постановление ЦК КПСС «О реорганизации „Литературной газеты“», согласно которому газета преобразовывается в 16-полосный еженедельник формата «Правды».

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6) «Три стихотворения» Евгения Евтушенко.

Июль

7 июля. В Архангельске открывается Всесоюзная конференция «Памятники культуры Русского Севера».

17 июля. На экраны выходит фильм Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля».

30 июля. В «Литературной газете» стихи Варлама Шаламова.

Очень неожиданно и тем более приятно, – 1 августа писал В. Шаламову А. Солженицын, – было увидать в «Литературке» ваши стихи! Рад! Нравится. А «О песне» – 1 и 4 – великолепны, очень значительны!.. (А. Солженицын. С Варламом Шаламовым // Новый мир. 1999. № 4).

Июль. «Золотой лев» XVIII Международного кинофестиваля для детей и юношества в Венеции присужден фильму Александра Митты «Звонят, откройте дверь».

Абраму Вулису, автору книги «Советский сатирический роман: Эволюция жанра в 20–30‐е годы» (Ташкент, 1965), где был впервые подробно проанализирован еще не опубликованный роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», поступает предложение от Евгения Поповкина, главного редактора журнала «Москва»:

Мы хотим печатать «Мастера и Маргариту». Не возьмете ли на себя труд сделать предисловие? С вашей книгой я познакомился. Считаю, что в романе вы разобрались (цит. по: М. Чудакова. С. 88).

По легенде, этому предложению предшествовал разговор между Константином Симоновым, председателем Комиссии по литературному наследию Булгакова, и его бывшей женой Евгенией Ласкиной, в ту пору заведующей отделом поэзии журнала «Москва»:

– Костя, Поповкин хочет поднять тираж журнала. Нужна ударная проза. Не можешь ли ты что-нибудь посоветовать?

– Женя, посоветовать я могу. Только вы все равно не напечатаете.

– Напечатаем. Переводная?

– Не напечатаете. Отечественная.

– Напечатаем. Тамошняя???

– Не напечатаете, хотя и тутошняя.

– Спорим, напечатаем!

– Спорим, не напечатаете! (А. Симонов. С. 148–149).

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) повесть Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина».

Ему удалось показать, как человек, вопреки идиотским ограничениям, бессмысленным препятствиям, постоянно воздвигаемым на его пути, все-таки живет, отстаивая себя. А с какой веселой балагурской интонацией рассказывается о злоключениях неугомонного Федора Кузькина. Если любознательные люди будущего станут спрашивать, как мы выжили, пусть почитают Можаева (Л. Левицкий. С. 95).

В «Просторе» (№ 7) документальная повесть Марка Поповского «Тысяча дней академика Николая Вавилова» (окончание – № 8).

«Читается с волнением и даже с ужасом», – 9 октября пишет Дмитрий Шостакович Исааку Гликману (Письма к другу. С. 220).

Август

3 августа. В письме к Александру Твардовскому Александр Солженицын объявляет себя свободным от всяких обязательств перед «Новым миром»[866], сообщая, что посылает повесть «Раковый корпус» «в другие редакции» и не возражает против ее распространения в самиздатских списках (А. Солженицын. С. 156). В своих мемуарах он назовет это освобождением от «туповатой опеки» Твардовского.

15 августа. В прокат выходит дебютный фильм Андрея Кончаловского «Первый учитель» по одноименной повести Чингиза Айтматова.

18 августа. Принято постановление Совета министров СССР о Главном управлении по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР. Начальником Главлита назначен П. К. Романов. Тем самым

Главлит СССР превращается из заурядного «министерства контроля за…» в аналитический центр, конечным результатом которого была объемная картина (хотя и искаженная догмами правящей идеологии) общественной и интеллектуальной жизни страны. ЦК КПСС получал, наряду с информацией КГБ, весьма точное представление о происходящем в среде интеллигенции (в стране и за рубежом), имея возможность вовремя реагировать на происходящее и принимать решения, которые, в свою очередь, приходилось реализовывать тому же Главлиту СССР (История советской политической цензуры. С. 634).

19 августа. В «Литературной России» (с. 18–19) статья Осипа Мандельштама «Армия поэтов» (публикация Александра Гладкова).

Август. Из мордовских лагерей освобожден Илья Бокштейн.

Лето. По предложению сотрудницы ЦГАЛИ Ирины Сиротинской Варлам Шаламов передает туда на хранение часть своих рукописей (машинописей), и в том числе первые сборники «Колымских рассказов».

До сентября. В воинские части и военные учебные заведения поступает подписанная начальником Главного политического управления армии (ГлавПУР) А. Епишевым директива об исключении «Нового мира» из рекомендательных списков для бюджетной подписки на 1967 г. Как следует из рабочих записей А. Т. Твардовского за этот год, в редакцию стали приходить десятки писем читателей. Одно из них – письмо полковника запаса и литератора С. С. Дорошенко – Твардовский отправляет секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву как «документальное подтверждение» сведений об «особых санкциях» в отношении «Нового мира».

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) повесть Фазиля Искандера «Созвездие Козлотура»[867] и вторая статья Владимира Лакшина «Писатель, читатель, критик», посвященная разбору и защите от нормативной критики рассказа А. Солженицына «Матренин двор» и повести В. Семина «Семеро в одном доме». В «Юности» (№ 8) роман Анатолия Кузнецова «Бабий Яр» (окончание – № 10), стихотворение Евгения Евтушенко «Памяти Ахматовой».

Сентябрь

4 сентября. В «Огоньке» (№ 36) семь стихотворений Евгения Евтушенко.

5 сентября. В московском кинотеатре «Художественный» премьера фильма Витаутаса Жалакявичюса «Никто не хотел умирать».

6 сентября. Наталья Аринбасарова за исполнение роли в фильме Андрея Кончаловского «Первый учитель» награждена Кубком Вольпи на XVII Международном кинофестивале в Венеции.

9 сентября. Постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР учреждены Государственные премии СССР по литературе, искусству и архитектуре.

13 сентября. В «Литературной газете» очерк Юрия Казакова «Соловецкие мечтания»:

Соловки нужно спасать! Потому что советскому человеку нужна история. Нам просто необходимо иметь постоянно перед глазами деяния наших предков, далеких и близких, потому что без гордости за своих отцов народ не может строить новую жизнь. Сыны отечества – это великий титул, и нам нужно всегда помнить об этом! Перед отъездом я опять бродил вокруг монастыря и мне думалось, что настанет когда-нибудь золотой век и для Соловков. Что Соловки восстановят во всей их первозданной красе. Что в обширных помещениях монастыря вновь заблистают фрески. Что из Казани, из Москвы и Ленинграда вернут монастырю-музею хоть часть его библиотеки. Что станут вновь работать био– и метеостанции, что дороги тут исправят, что в многочисленных пустых теперь кельях откроются пансионаты, гостиницы, рестораны, что будут на острове такси и автобусы, что забелеют в лугах фермы и много станет своего молока и масла, что освободят занятые сейчас причалы возле монастыря, и корабли из Архангельска и Кеми будут входить прямо в гавань Благополучия, а не отстаиваться целыми днями на рейде, что электричество проведут всюду, где только будет жилье, что между всеми островами архипелага будут курсировать катера, что будут здесь и заповедники, и подводная научная станция по примеру Кусто…

В общем, это были довольно скромные мечты, но и от них мне было как-то горячо на душе, потому что неотступно были передо мной ободранные исторические стены.

8 октября в этой же газете опубликованы отклики на призыв Ю. Казакова «сохранить памятники Соловков»: Д. С. Лихачева, члена-корреспондента Академии наук СССР, А. Н. Кирпичникова, кандидата наук, исследователя Соловецкой крепости, В. Монахова, полковника запаса.

14 сентября. Умер народный артист СССР Николай Константинович Черкасов (род. в 1903).

15 сентября. Политбюро ЦК КПСС одобряет три новые дополнительные статьи в УК РСФСР, в том числе статьи 190(1) («распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») и 190(3) («организация, а равно активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок или сопряженных с явным неповиновением законным требованиям представителей власти»), предусматривающие наказание до трех лет тюрьмы.

Это решение было оформлено Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 16 сентября, который был отменен соответствующим Указом Президиума Верховного Совета РСФСР только 11 сентября 1989 года.

Как вспоминает Петр Григоренко,

статьи эти обеспокоили всех настолько, что группа писателей, академиков и старых большевиков обратились в Верховный Совет с просьбой не принимать эту поправку к Уголовному кодексу. В числе подписавших это письмо были даже такие известные люди, как композитор Шостакович, академики Астауров, Энгельгард, Тамм, Леонтович, кинорежиссер Ромм, писатели Каверин и Войнович. Тогда же впервые появилась подпись А. Д. Сахарова[868] (Григоренко П. В подполье можно встретить только крыс. М.: Звенья, 1997).

18 сентября. Фильм Геннадия Шпаликова «Долгая счастливая жизнь» отмечен премией «Золотой щит» на I Международном фестивале авторского кино в Бергамо.

Как-то звонит мне Михаил Андреевич Суслов, который во главе всего стоял, – вспоминает Георгий Куницын, заведовавший сектором кино в Отделе культуры ЦК КПСС, – и говорит: «Вот от вас бумага пришла о том, чтобы выдвинуть на международный фестиваль фильм Геннадия Шпаликова „Долгая счастливая жизнь“. Это же мещанство, как вы пропускаете?» Я отвечаю: «Я вам скажу, Михаил Андреевич, что он обязательно получит приз на этом фестивале». Он недовольно хмыкнул, и мне неясно было, поддержал он или нет. Потом я узнал, что он все-таки согласился. И фильм Шпаликова поехал на этот фестиваль и получил там очень крупную премию (Кинематограф оттепели. 1996. С. 200).

19 сентября. Открытие Недели польских фильмов в московском кинотеатре «Ударник».

20 сентября. И. о. начальника Главлита А. Охотников сообщает в ЦК КПСС о том, что

редакцией журнала «Дружба народов» подготовлен для опубликования в сентябрьском номере роман В. Ажаева «Вагон».

Содержанием этого произведения является рассказ бывшего заключенного Дмитрия Промыслова, обвиненного в 1934 г. за «контрреволюционную агитацию» и сосланного в лагерь на Дальний Восток. <…>

В романе В. Ажаева, в отличие от повести А. Солженицына, случайно сложившийся коллектив «зеков» возглавляют бывшие крупные партийные и хозяйственные работники, коммунисты, негласная партийная ячейка. Они наводят порядок и защищают заключенных от террора уголовников в пути, а по прибытии в лагерь становятся организаторами трудового процесса на самых важных участках (инженерная, проектная, научно-исследовательская, организаторская работа). <…>

На наш взгляд, опубликование романа В. Ажаева на лагерную тему в канун 50-летия Советской власти не принесет пользы идеологической работе партии. Это произведение известного писателя, как нам кажется, перечеркнет его хороший, патриотический роман «Далеко от Москвы», на котором воспитывалось послевоенное поколение молодежи. Редакции рекомендовано временно отложить опубликование романа «Вагон», в связи с чем главный редактор тов. Баруздин С. А. снял его из сентябрьского номера (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 66–67).

Роман «Вагон» был опубликован в этом журнале спустя 20 лет после смерти автора (Дружба народов. 1988. № 6–8).

21 сентября. Остановив в производстве почти полностью уже отпечатанный № 10 «Нового мира», Главлит просит ЦК КПСС «рассмотреть вопрос о целесообразности публикации фронтовых записок К. Симонова и комментариев к ним в подготовленном журнальном виде»[869]. 20 октября тираж этого номера был уничтожен[870].

Протест А. Твардовского, направленный в ЦК КПСС 31 октября, оставлен без ответа.

10 ноября Л. И. Брежнев, выступая на заседании Политбюро ЦК КПСС, заявляет, что «в этом произведении Симонов заводит нас в какие-то дебри».

19 ноября в ЦК КПСС поступает и докладная записка начальника Главного политического управления Советской Армии и Флота генерала армии А. Епишева, где сказано, что «новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя».

И наконец, 24 ноября руководители отделов пропаганды и культуры докладывают, что они

не видят оснований для пересмотра решения Главлита по поводу публикации работы К. Симонова «100 дней войны». Редакции журнала «Новый мир» (Дементьеву – зам. главного редактора) об этом сообщено. С К. Симоновым в ЦК КПСС проведена беседа (Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 248–254).

Фронтовые дневники К. Симонова с новым авторским комментарием будут опубликованы журналом «Дружба народов» в 1973–1975 годах.

24 сентября. Дмитрий Шостакович удостоен звания Героя Социалистического Труда.

Мне говорили, – еще в 1958 году записала в дневник его секретарь Зинаида Гаямова, – что Д. Д. собираются присвоить звание Героя Соц. Труда. На что он с сарказмом мне ответил, что вряд ли, т. к. его настоящее поведение не позволит этого сделать (Документальная хроника – http://live.shostakovich.ru/chronicle/year-1958/).

25 сентября. В Большом зале Московской консерватории премьера Второго виолончельного концерта Дмитрия Шостаковича в день его рождения и в его присутствии. Солист – Мстислав Ростропович. Дирижер – Евгений Светланов.

29 сентября. В Бабьем Яру стихийный митинг, куда собираются тысячи людей, чтобы почтить 25-летие трагедии – массового расстрела фашистами многих десятков тысяч киевлян. Виктор Некрасов, пришедший на митинг вместе с друзьями Владимиром Войновичем, Феликсом Световым, Петром Якиром и другими, специально приехавшими из Москвы, произнес речь, в которой потребовал, чтобы на этом месте был наконец поставлен памятник жертвам геноцида. Украинский литературовед-диссидент Иван Дзюба заявил, что пора положить конец взаимной нелюбви украинцев и евреев.

Как рассказывает Владимир Войнович, принявший участие в митинге,

Бабий Яр был полузапретной темой. Если упоминался в каких-то газетах, то говорилось невнятно, что там были расстреляны советские люди разных национальностей. Хотя все знали, что там гитлеровцы массово расстреливали именно евреев. <…>

Когда мы пришли в Бабий Яр, там уже собрались тысячи людей. <…> Это был, наверное, редкий, а может быть, первый за многие годы советской власти действительно стихийный, не санкционированный властью митинг. <…>

Некрасов произнес речь. Он сказал, что 25 лет назад здесь были расстреляны десятки тысяч людей. «Это были евреи», – подчеркнул он.

Потом очень резко выступил украинский диссидент Иван Дзюба. После митинга Дзюбу стали таскать в КГБ, а Некрасова (он на войне вступил в партию) – на партбюро.

На митинге люди говорили и приняли резолюцию (опять-таки без санкции властей), что надо поставить памятник погибшим евреям. Власти, естественно, были всем этим очень недовольны, но с тем, что произошло, не смогли не посчитаться. Через две недели в Бабьем Яру появился камень с надписью, что здесь будет стоять памятник погибшим, а много позже возник и сам памятник. Теперь, говорят, там даже несколько памятников. И это заслуга Некрасова. Его поступок был рискованным, по тем временам даже вызывающим. Он не остался не замеченным и прощенным властью (В. Войнович. С. 464–466).

Через месяц рядом с шоссе, проложенным по замытому оврагу, поставили камень с надписью, что здесь будет сооружен памятник. Затем был объявлен конкурс на памятник жертвам фашизма в Бабьем Яре, и на открывшейся вскоре выставке в Доме архитектора было представлено более тридцати проектов. Некрасов активно участвовал в обсуждении проектов. В конкурсе принимали участие и друзья писателя – архитекторы Авраам Милецкий, Михаил Будиловский, художники Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко. О наиболее интересных трех проектах, понравившихся Некрасову, он написал в своей статье «Новые памятники» для журнала «Декоративное искусство» (№ 12, 1966). Как и следовало ожидать, никаких результатов этот конкурс не дал, премий никто не получил. И только в 1976 году, через десять лет после митинга и через два года после отъезда Некрасова в эмиграцию, памятник был возведен. На бронзовой плите у его подножия выбиты слова: «Здесь в 1941–1943 годах немецко-фашистскими захватчиками были расстреляны свыше ста тысяч граждан города Киева и военнопленных», хотя Некрасов неоднократно говорил и настаивал на простой истине: «Здесь расстреляны люди разных национальностей, но только евреи убиты за то, что они евреи…».

Сентябрь. Фильм Александра Алова и Владимира Наумова «Скверный анекдот» по одноименному рассказу Ф. М. Достоевского окончательно запрещен к показу, положив начало так называемым «полочным» фильмам брежневской эпохи.

В прокат он будет выпущен только в 1987 году.

Журналы в сентябре

В «Молодой гвардии» (№ 9) «Письма из Русского музея» Владимира Солоухина (окончание – № 10).

Это, – 7 декабря записывает в дневник Александр Гладков, – смело до наглости, во многом верно (хотя не во всем), но главное – то, что это напечатано черным по белому. В кулуарах говорят и смелее, но этот тон от типографского станка был далек. За этим угадывается какая-то идейная сила с очень резким национальным отпечатком. М. б. это единственная идейная сила в стране, кроме традиционной, партийной и, пожалуй, при известном стечении обстоятельств может прийти ей на смену. Я этому по существу симпатизировать не могу, но радуюсь гласности, потому что это говорится вслух. В статье есть пассажи невероятные, выпады против Стасова и Горького, революцию он зовет «катаклизмом», а разрушение Храма Христа Спасителя в Москве «преступлением».

И еще одна запись, от 9 декабря:

Дело не в ее искусствоведческом оснащении, которое наивно, а в том, что за ней видимо стоит уже несколько лет зреющая в умах программа националистического толка. Это так называемые «русситы», с одной стороны, Солженицын – с другой. По инерции партруководство видимо не считало их опасными (кроме Солженицына) и ждало неприятностей только от «западников», но кажется, перспектив больше у них и вероятно вскоре они все определятся и сговорятся. Пока еще идет то время, как в прошлом веке, когда Белинский еще дружил с Катковым, а Герцен с Хомяковым. Но впереди – размежевание. Лидеры здесь найдутся. М. б. тот же Солоухин. С «номенклатурой» их объединяет только инстинктивный антисемитизм, но м. б. они от него и откажутся: он все же морально сильно скомпрометирован. Плохо, что Илья Григорьевич стар и что у него была слишком запутанная жизнь, а то он мог бы быть лидером «западников», которые тоже вероятно начнут «кристаллизоваться» на другом полюсе. А «заклятым друзьям» Лифшицу и Дымшицу останется сражаться в арьергарде ортодоксальной критики в союзе с Лакшиным и И. Виноградовым и другими «новомирцами» (Новый мир. 2014. № 11).

Октябрь

4 октября. В актовом зале Московской духовной академии лекция-концерт пианистки и педагога М. В. Юдиной. Как вспоминает протоиерей Александр Мень,

ей очень хотелось провести цикл концертов «для Церкви», с пояснениями. Ее представления об официальном церковном мире были довольно наивными. Но я все же поговорил с нашим академическим секретарем о. Алексеем Остаповым, человеком широким, любящим искусство и очень влиятельным. Он умер сорока четырех лет. Он с готовностью согласился устроить концерт в Академии. Концерт прошел хорошо. Все были в восторге. Она говорила прекрасно, но в ее словах были уколы в адрес атеистов, что и привело к табу на дальнейшие выступления (Мария Юдина – великая пианистка. С. 8).

8 октября. В «Литературной газете» памфлет Михаила Лифшица «Почему я не модернист».

Статья, которую мог бы написать образованный хунвейбин, – 9 октября отмечает в дневнике Валерий Кирпотин. – Матисс и Пикассо названы предшественниками Гитлера. Остается только найти, что Мао Цзэдун где-нибудь в юности увлекался модернистами, – и все будет в ажуре (В. Кирпотин. С. 724).

9 октября. В «Огоньке» (№ 41) статья Александр Дымшица «Литературная критика и чувство жизни», обвиняющая журнал «Новый мир» в «дегероизации» советской действительности и «издевательстве над воспитательными образами литературы». Критики «Нового мира» названы «поборниками регресса», воспевающими «ущербность в психологии и сознании людей».

15 октября. Государственные премии РСФСР имени Горького присуждены Михаилу Алексееву за роман «Вишневый омут», Кайсыну Кулиеву за книгу стихов «Раненый камень», Леониду Мартынову за книгу стихов «Первородство».

Государственной премией РСФСР имени Репина отмечены художники Гелий Коржев, Евсей Моисеенко, скульптор Владимир Цигаль.

Государственной премии РСФСР имени Глинки удостоены Дмитрий Кабалевский за «Реквием», Юрий Шапорин за оперу «Декабристы» и ораторию «Доколе коршуну кружить», Лев Оборин за концертно-исполнительскую деятельность.

Лауреатами Государственной премии РСФСР имени Станиславского стали Юлия Борисова и Николай Симонов за актерские работы, Павел Марков за книги о театре.

Государственными премиями РСФСР имени братьев Васильевых награждены сценарист Даниил Храбровицкий, режиссер Михаил Ромм, оператор Герман Лавров, художник Георгий Колганов, актер Алексей Баталов за фильм «Девять дней одного года», сценарист Константин Симонов, режиссер Александр Столпер, оператор Николай Олоновский, актер Анатолий Папанов за фильм «Живые и мертвые», Федор Тяпкин, Герман Фрадкин, Алексей Консовский за научно-популярные фильмы «Рукописи Ленина», «Знамя партии», «Ленин. Последние страницы».

До 19 октября. В самиздат поступает «Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля», составленная Александром Гинзбургом.

…в итоге, – вспоминает Мария Розанова, – не КГБ обнаружил «Белую книгу», а сам Гинзбург, когда в один прекрасный день, в готовом виде, положил ее на стол КГБ, а также послал в Верховный Совет и передал для ознакомления ряду депутатов. Я советовала ему выпустить книгу анонимно. Но Гинзбург решил, что выступление в открытую окажется более действенным. Он, конечно, понимал, что его ждет (В. Орлов. Александр Гинзбург: русский роман: Три главы из книги // Волга. 2017. № 7–8)[871].

20 октября. Дмитрий Шостакович обращается к секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву с просьбой:

…я собираюсь сложить с себя обязанности первого секретаря Союза композиторов РСФСР. Состояние моего здоровья не позволяет мне уделять этим обязанностям время и энергию. В скором времени, после возвращения из больницы, где я сейчас нахожусь, я хочу этот вопрос поставить перед Секретариатом Союза композиторов РСФСР. А если с моим уходом с поста первого секретаря возникнут осложнения, то я очень прошу Вас меня поддержать в моем желании уйти с руководящей работы из Союза. Конечно, в меру моих сил, я буду работать в Союзе, выполнять отдельные поручения и т. п. Быть же руководителем Союза композиторов РСФСР я не могу.

Шлю Вам самые лучшие пожелания.

О том, как инстанции отнеслись к этой просьбе, говорит секретная докладная записка в ЦК КПСС от 27 июля 1967 года:

Секретариат Союза композиторов РСФСР рассмотрел просьбу т. Шостаковича Д. Д. об освобождении его от обязанностей первого секретаря Союза и счел возможным просить т. Шостаковича Д. Д. остаться во главе организации до очередного съезда, проведение которого намечено на I половину 1968 года. Секретариат Союза композиторов РСФСР заверил т. Шостаковича Д. Д. в том, что ему будут созданы максимально благоприятные условия для восстановления здоровья и творческой деятельности.

В настоящее время т. Шостакович Д. Д. на своей просьбе не настаивает (http://live.shostakovich.ru/chronicle/year-1966/).

И только в 1968 году пост председателя правления Союза композиторов РСФСР был передан Георгию Свиридову.

23–25 октября. Всесоюзное идеологическое совещание в Кремлевском Дворце съездов. Не присутствовавший на этом совещании Александр Твардовский 26 октября записывает в дневник:

Из информации Дементьева о речи Демичева: речь в целом пустоватая, из общих мест и диалектики типа «да, но это не значит, что да». Из вопросов главным был вопрос о «Н[овом] м[ире]», на который он отвечал обширно и в духе той же диалектики, имея, м[ожет] б[ыть], в виду прежде всего экстремистские настроения. «Просто снять редактора – это не просто». Но мы не против и оргвыводов. «Н[овый] м[ир]» напечатал много ошибочных вещей, но печатает и хорошие. Т[вардовский] большой поэт, его все знают – «Теркин», «Дали», – «Т[еркин] на т[ом] св[ете]» мне не нравится, я ему говорил, но он…» и т. п. Большой поэт, но противоречивый человек, имеет большие слабости личные (пьянство?). Был в составе ЦК, но в результате критики XXIII съездом его ошибок избран не был, – (это все бесподобно!), «был депутатом (?), но не стал им в нынешние выборы[872]». И далее: «мы не хотим администрировать, это дело Союза писателей, – съезда – пусть они решают». Не ясно ли (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 486–487).

24 октября. Александр Солженицын выступает с чтением отрывков из своих произведений в Институте атомной энергии им. Курчатова АН СССР.

Я прочёл несколько ударных глав из «Корпуса», акт из «Свечи на ветру» (о целях науки, зацепить научную аудиторию), а потом обнаглел и объявил чтение глав (свидания в Лефортове) из «Круга» – того самого «Круга», арестованного Лубянкой: если они дают его читать номенклатурной шпане – то почему же автор не может читать народу? (А. Солженицын. С. 159).

26 октября. Запланированное в Центральном Доме литераторов обсуждение рукописи Александра Солженицына «Раковый корпус» перенесено на 16 ноября.

29 октября. В Центральном Детском театре премьера спектакля «Сказки Пушкина» в постановке Леся Танюка.

Премиями Ленинского комсомола отмечены Николай Островский (посмертно), Нодар Думбадзе за повести «Я вижу солнце» и «Я, бабушка, Илико и Илларион», Витаутас Жалакявичюс за фильм «Никто не хотел умирать», Александра Пахмутова за цикл песен о молодежи и комсомоле, Владимир Чивилихин за повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову» и «Елки-моталки», Киевский ТЮЗ за спектакль «Молодая гвардия».

Фильм Григория Козинцева «Гамлет» отмечен премией «Золотой лавровый венок» имени Дэвида Селзника на X Международном кинофестивале в Сан-Франциско.

Журналы в октябре

В «Октябре» (№ 10) редакционная статья «Поверх барьеров», направленная против «линии журнала „Юность“, приносящей вред идейному воспитанию молодежи». Жалуясь в ЦК КПСС на эту публикацию, главный редактор «Юности» Борис Полевой спросил:

На каком же основании журнал «Октябрь» публично бросает в адрес редакции «Юности» подобные чудовищные по содержанию и глубоко оскорбительные по форме обвинения?

К сожалению, подобные «проклятья» не проходят бесследно: как-никак, кое-кто читает и журнал «Октябрь» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 294).

В «Костре» (№ 10) стихотворение Иосифа Бродского «Октябрь». В «Иностранной литературе» (№ 10) пьеса Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо». В нью-йоркском «Новом журнале» (№ 5) первая публикация «Колымских рассказов» Варлама Шаламова.

Ноябрь

3 ноября. В письме председателю Госкино СССР А. В. Романову Андрей Тарковский перечисляет 37 поправок, внесенных в фильм «Андрей Рублев», в результате которых картина была сокращена на 390 метров:

Нам кажется, что бесконечные обсуждения уже принятого в Комитете фильма сильно затрудняют работу над окончательным монтажом картины, ибо в последние дни многие замечания либо противоречат ранее высказанным, либо повторяются, несмотря на невозможность их выполнить без ущерба для художественного качества фильма, либо в полемическом задоре противоречат смыслу его построения и драматургии. <…> Закончив эти сокращения и редактирование фильма, мы считаем, что группа к перезаписи готова и что дальнейшие сокращения ничего, кроме ухудшения качества, картине не дадут (В. Филимонов. Андрей Тарковский. С. 162).

4 ноября – 20 декабря. Шестинедельное турне Евгения Евтушенко по США. Он посещает Аляску и Гавайские острова, читает стихи в Квинс-колледже, Центре поэзии Нью-Йорка, Еврейской ассоциации молодых людей, Библиотеке Конгресса США, Калифорнийском университете в Беркли, Мэдисон-сквер-гарден, Карнеги-холле, Линкольн-центре и др., встречается с Дж. Стейнбеком, Дж. Апдайком, А. Моравиа, А. Миллером, Робертом Лоуэллом, Игорем Стравинским, Артом Бухвальдом, Робертом и Жаклин Кеннеди, Генри Киссинджером, Робертом Макнамара, генеральным секретарем ООН У Таном.

10 ноября. Выступая на заседании Политбюро ЦК КПСС, Л. И. Брежнев заявляет, что

некоторые средства идеологической работы, такие, например, как некоторые научные труды, литературные произведения, искусство, кино, да и печать, нередко используются у нас, я бы сказал прямо, для развенчивания истории нашей партии и нашего народа. <…>

Вот на днях, например, меня познакомили с новым произведением Константина Симонова. Оно, кажется, называется «Сто дней войны». В этом произведении Симонов заводит нас в какие-то дебри. Подвергается критике в некоторых произведениях, в журналах и других наших изданиях то, что в сердцах нашего народа является самым святым, самым дорогим. Ведь договариваются же некоторые наши писатели (а их публикуют) до того, что якобы не было залпа «Авроры», что это, мол, был холостой выстрел и т. д., что не было 28 героев-панфиловцев, что их было меньше, чуть ли не выдуман этот факт, что не было Клочко[873] и не было его призыва, что «за нами Москва и отступать нам некуда». Договариваются прямо до клеветнических высказываний против Октябрьской революции и других исторических этапов в героической истории нашей партии и нашего советского народа.

Разве это не может вызывать серьезной тревоги у нас? <…>

Ведь на самом деле, товарищи, никто до сих пор не выступил с партийных позиций по поводу книги Ивана Денисовича[874], против некоторых концепций Симонова, против огромного количества мемуаров, издаваемых у нас, в которых допускаются серьезные ошибки.

Эти высказывания Л. И. Брежнева поддержаны и его коллегами.

ДЕМИЧЕВ: У нас после XX съезда партии образовалось три группы среди интеллигенции. Определенная группа интеллигенции стала группироваться вокруг журнала «Новый мир», другая группа стала формироваться вокруг журнала «Октябрь». Часть интеллигенции высказывает точку зрения о том, что XX, XXI и XXII съезды – сплошные ошибки. Действительно, наверное, есть у нас либерализм. Ну вот, например, высказывается товарищ о том, чтобы снять с работы Твардовского. Мы считаем, что если мы сейчас освободим его от работы, он уйдет героем. <…>

Очень слабый участок у нас – это кино. Я думаю, что настала пора освободить Романова от этой работы. Он очень умный и подготовленный человек, но большой либерал. <…> Я думаю, что мы сумеем поднять на новый уровень нашу идеологическую работу.

СУСЛОВ: Мне тоже непонятно, почему, например, Твардовский, если мы его освободим, уйдет сейчас героем? Что это за концепция? Если нельзя его освобождать, давайте мы туда дадим настоящего партийного товарища в качестве заместителя.

АНДРОПОВ: Мне не совсем ясно: говорят об администрировании. Но пока, во-первых, ничего в этой области не сделано, никакого администрирования нет, фактов таких никто не называет, а во-вторых, Твардовский – коммунист, Симонов – коммунист. <…> Имеем мы право, как с коммунистов, с них спросить ответственность? <…> Я думаю, есть партийные организации, и они должны спросить с этих деятелей.

ШЕЛЕПИН: Действительно, самое неблагополучное положение, на мой взгляд, в кино. Сколько у нас разных чепуховых фильмов создано за последнее время, а они ведь идут, их смотрят люди. Или, возьмите, например, такой вопрос, как концертная деятельность. Мне кажется, что в этом деле у нас никакого контроля не существует. С эстрады наших театров часто слышим всякую пошлость, а подчас прямо антисоветчину. <…>

О Твардовском, я считаю, мы много говорим. Его нужно просто освободить от работы. И это можно сделать не в ЦК, это может сделать Союз писателей.

КИРИЛЕНКО: Вот, например, мы говорим о Твардовском. Давно говорим о несостоятельности его произведений, о вредности, в частности, его произведения «Теркин на том свете». Но ведь они идут в театре и до сих пор, а там есть партийная организация, директор-коммунист, есть у нас Министерство, никто не спрашивает за это.

ПЕЛЬШЕ: <…> Мне кажется очень странным заявление т. Демичева о том, что у нас существуют какие-то три группировки интеллигенции, что вот одна группа вокруг журнала «Новый мир», другая группа – вокруг журнала «Октябрь», третья группа – я так и не слышал, вокруг кого она формируется, – что эти журналы, группируя неправильные взгляды интеллигенции, ведут из месяца в месяц, из года в год неправильную, не соответствующую духу партийности, духу времени, работу. Ну как же так происходит, товарищи? А где же мы находимся? Почему эти журналы группируются, ведут работу, а мы не принимаем мер?

ПОЛЯНСКИЙ: Замечание по журналу «Октябрь», что там формируется какая-то бездарь, я не согласен. У нас очень много интересных произведений опубликовано в этом журнале. Или вот возьмите, например, произведение «Бабий Яр», опубликованное в «Юности». Досадно только то, что вот это хорошее омрачается разного рода плохими произведениями.

БРЕЖНЕВ: Мы не говорим сегодня, кого снять, кого переместить – Твардовского ли, Симонова ли, других ли, не об этом речь идет. Речь идет о поднятии ответственности буквально на всех участках идеологической работы (Реабилитация. Т. 2. С. 505–516).

16 ноября. Бюро творческого объединения прозы Московской писательской организации совместно с писательским активом в количестве 52 человек под председательством Георгия Березко проводит обсуждение рукописи «Ракового корпуса» Александра Солженицына. По свидетельству Аркадия Белинкова,

рукопись «Ракового корпуса» хранилась у секретаря Правления Московской писательской организации по оргвопросам тов. Ильина В. Н. Тов. Ильин В. Н. в иные времена занимал иной пост: он был начальником Отдела культуры 7‐го следственного управления по особо важным делам МГБ СССР. И имел другой чин: он был генералом – [комиссаром] государственной безопасности 2‐го ранга.

Тов. Ильин В. Н. выдавал приглашенным рукопись под расписку. Читать разрешали только в специально отведенной комнате.

Обсуждение началось в два часа дня и кончилось в шесть часов вечера (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 261–262).

Как рассказывает Лев Левицкий,

перед входом в малый зал, где должно было состояться обсуждение, выстроились стражи в виде секретаря секции и его технического помощника. Они бдительно смотрели в список и пропускали по одному. Солженицыну пришлось сказать: я автор. И только после этого его пустили. Народу пришло много. Мне запомнились: Каверин, Арсений Тарковский, Бондарев, Бакланов, Юрий Трифонов, Некрасов, Войнович, Вознесенский, Волынский, Лена Ржевская, Славин, С. С. Смирнов, Дорош, Балтер, Светов, Можаев, Кузнецов, Турков, Белинков, Копелев, Осповат, Оттен – всех и не припомню. Первым выступил Борщаговский, высоко оценивший и «Раковый корпус», и его автора, но не умолчавший о слабостях повести. За ним выступил Каверин, говоривший о большой литературе и о том невыносимом положении, в какое она поставлена[875]. Он сказал о романе Бека, который не печатается потому, что против вдова Тевосяна: «На одной чаше весов были имена первоклассных литераторов, на другой мнение дамочки. И мнение дамочки перевесило». <…> Почти все были единодушны в том, что повесть надо печатать. В том числе даже такой человек, как Асанов, у которого дурная репутация. Хорошо говорили и Кабо, и Бакланов, и Сажин, и Турков. Самую политически ловкую речь произнес Карякин. Отмечая нравственное достоинство Солженицына, он сказал, что «Один день…» заслужил нам союзников во всем мире – особенно среди коммунистов. <…> Все настолько были единодушны в поддержке Солженицына, что даже Кедрина вынуждена была высказаться за публикацию «Ракового корпуса», хотя она и сделала множество оговорок и поучала автора. Сарнов сказал, что Асанов и Кедрина пытаются поучать Солженицына, как Булгарин в свое время поучал Пушкина. Георгий Березко, возмущенный этой аналогией, взорвался. Негоже сравнивать советских писателей с агентами Третьего отделения. Тем самым он приковал внимание присутствующих к этому сопоставлению. <…>

Не думаю, что это обсуждение принесет осязаемую пользу и повесть Солженицына будет скоро напечатана. Но помимо практической пользы, пользы сиюминутной, есть другая польза, польза дальнего прицела. И она обнаружилась тут с полной очевидностью. Обсуждение показало, сколько в Союзе умных и толковых людей.

<…> Это все знаки общественного мнения, которое пока существует как нечто подспудное. Но хорошо уже то, что оно есть. Кто знает, может лет через десять голос его будет звучать более громко и весомо (Л. Левицкий. С. 99–100).

И превратилось обсуждение, – суммирует А. Солженицын, – не в бой, как ждалось, а в триумф и провозвещение некой новой литературы – ещё никем не определённой, но жадно ожидаемой всеми. Она, как заявил Каверин в отличной смелой речи (да уж много лет им можно было смело, чего они ждали!) придёт на смену прежней рептильной литературе (А. Солженицын. С. 158).

На экраны выходит фильм Ларисы Шепитько «Крылья».

18 ноября. Лев Левицкий записывает в дневник:

Время, как и погода, пасмурное. Небо над журналом <«Новый мир»> по-прежнему в черных тучах. Долгая возня шла вокруг печатания Симонова. Те, кто читали его военные дневники и кому можно верить, говорят, что это интересно. <…> Но, вопреки ожиданиям, эти дневники, едва попав в официальное поле зрения, стали буксовать. Цензура жалась, не давала прямого ответа, и из девятого номера, в котором они должны были быть напечатаны, дневники перекочевали в десятый. Волынка продолжалась. Наконец цензура, получив благословение какого-то деятеля Цека, подписала дневники к печати. Казалось, дело в шляпе. И вдруг все снова застопорилось. После недели томительного ожидания последовал приказ: уничтожить отпечатанный тираж. Обошлось это в 100 тысяч рублей. Рачительного хозяина и государственного человека это смутило бы. Но не наше начальство, которое видит черта там, где его и в помине нет, и которое не останавливается ни перед какими расходами, когда надо соблюсти чистоту идеологии. Пронесся слух, что преемник Поликарпова (фамилия его, кажется, Шауро) схлопотал на Политбюро выговор за либерализм – разрешил печатать роман Бека и дневники Симонова. А по другим слухам, никакого заседания Политбюро на эту тему не было. Больше того. Редакция приготовила двадцать экземпляров для членов Политбюро и секретарей Цека, дабы они могли обсудить Симонова и окончательно решить его участь. Что и говорить, это самый насущный опрос, стоящий перед страной, и решить его можно исключительно на самом высоком государственном уровне. Батюшки светы! (Л. Левицкий. С. 98).

19 ноября. В «Литературной газете» опубликовано «Письмо 62‐х» с ходатайством о передаче Андрея Синявского и Юлия Даниэля на поруки и ответное заявление секретариата правления СП СССР.

В ЦК КПСС поступает докладная записка начальника Главного политического управления Советской Армии и Флота генерала армии А. Епишева, где о работе одного из самых титулованных советских писателей говорится:

Новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя. <…>

Если бы с такой недоброжелательностью и озлобленностью говорил о нашем обществе какой-нибудь буржуазный трубадур, тогда было бы понятно. Но слышать подобное от советского писателя – недопустимо!

Опубликование книги К. Симонова «100 суток войны» может нанести серьезный ущерб авторитету нашей страны, т. к. буржуазная пропаганда постарается использовать эту книгу в своих целях (Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 248–254).

20 ноября. В Клайпедском драматическом театре премьера спектакля по первой пьесе Александра Вампилова «Прощание в июне».

23 ноября. Откликаясь «внутренней» рецензией на «Очерки преступного мира» и рассказы, предоставленные Варламом Шаламовым в издательство «Советский писатель», Олег Михайлов, в частности, указывает, что

это своего рода событие, яркое явление в нашей современной литературе. Центр будущей книги, конечно, «Очерки преступного мира». Не только по объему, но и внутреннему «весу», значительности, важности, актуальности наконец. <…>

Все написанное в этих очерках надо бы довести до сознания каждого <разрядка О. Михайлова> человека. Тот личный, непосредственный опыт, годы страшного «контакта» с этими волками в человечьем облике придают исследованию Шаламова особую силу воздействия на читательские умы и сердца. Актуальность этой его работы сейчас, когда общество наше ведет борьбу за человека, действенно реагируя на вылазки преступного мира, переоценить невозможно. <…>

Рассказы и стихи В. Шаламова нечасто появляются на страницах журналов и газет. Но всякий раз привлекают внимание, заставляя впервые встретившегося с ним читателя запомнить это имя. До сих пор, однако, в силу случайностей и недоразумений не было издано ни одной книги этого автора.

Такая несправедливость должна быть устранена. Чем быстрее издательство «Советский писатель» опубликует сборник прозы В. Шаламова, тем раньше наш читатель получит духовно питательную, глубокую и поучительную в лучшем смысле этого слова книгу – педагогическое и художественное значение которой велико».

Столь же высоко рукопись В. Шаламова оценена и во «внутренней» рецензии Олега Волкова, также датированной ноябрем 1966 года. Подчеркивается, что представленные в издательство произведения

написаны опытным и одаренным литератором, отличным слогом, четко и коротко. Автор не оставляет места для редакторской правки и тем более сокращений: всякая фраза доносит до читателя частицу мысли или чувства писателя, им самим устранены длинноты и второстепенности. Можно, не преувеличивая, сказать, что рассказы Шаламова написаны мастерски, по лаконичности своей и емкости сравнимы с лучшими классическими образцами. <…>

Объединение рассказов В. Шаламова в один сборник представляется давно назревшей необходимостью. Читателю известно это имя как поэта – автора двух поэтических сборников, по достоинству оцененных критикой, отозвавшейся на их опубликование рядом положительных отзывов. Пора ознакомить читателя и с Варламом Шаламовым – прозаиком-писателем вдумчивым и серьезным, много видевшим и сумевшим воплотить свой жизненный опыт и глубокие размышления в циклы коротеньких, художественных рассказов, полных лирических ощущений и щедрой мысли. <…>

Талантливые, написанные на высоком художественном уровне, рассказы В. Шаламова безусловно заслуживают опубликования (Шаламовский сборник, вып. 5).

Эта рукопись будет возвращена В. Шаламову в 1967 году после негативного редакционного заключения, подписанного издательским редактором В. Солнцевой (см. 31 марта 1967 года) и еще одной, уже сугубо отрицательной, «внутренней» рецензии Юрия Лаптева, романиста и члена правления издательства «Советский писатель».

До 23 ноября. Как явствует из афиши, выпущенной Москонцертом тиражом 500 экземпляров, 23 и 24 ноября в помещении театра «Ромэн» и 28 ноября в Театре имени Пушкина состоятся вечера авторской песни Владимира Высоцкого и Инны Кашежевой, в концертах принимают участие артисты Мария Лукач и Алла Пугачева.

Однако, – рассказывает Виктор Бакин, —

накануне выступления все три концерта Высоцкому запретили. В «Ромэне» висело объявление, что «ввиду болезни артиста Высоцкого…». Публика отлично знала, что он здоров, – вчера в театре играл… Сдавать билеты стояла очередь. Кассирша в недоумении уговаривала всех: «Но ведь Кашежева же выступает». Однако зрители дружно заявляли, что «пришли на Высоцкого»… (В. Бакин. С. 182).

26 ноября. В Театре на Таганке начинаются репетиции спектакля «Живой» по повести Бориса Можаева. В главной роли Валерий Золотухин.

28 ноября. Выходит в свет журнал «Грани» (№ 62) с подборкой части документов, входящих в «Белую книгу по делу А. Синявского и Ю. Даниэля».

30 ноября. Александр Солженицын выступает с чтением отрывков из своих произведений в Институте востоковедения АН СССР.

Ничтожный зэк в прошлом и, может быть, в будущем, прежде новых одиночек и прежде нового закрытого суда – вот я получил аудиторию в полтысячи человек и свободу слова! (А. Солженицын. С. 161).

Ноябрь. В Московском институте гигиены труда АМН СССР выставка произведений московских художников Михаила Гробмана, Анатолия Зверева, Евгения Кропивницкого, Ольги Потаповой, Василия Ситникова и др.

Журналы в ноябре

В «Москве» (№ 11) роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» со вступительной статьей Константина Симонова и послесловием Абрама Вулиса[876] (окончание – 1967, № 1)[877].

Начал читать Булгакова, – 20–23 января 1967 года сообщает Виктор Астафьев в письме Александру Макарову. – Ну и ехидный же мужик! И талантище же! Ей-богу, обаятельнейший писатель. И такую силу, как Булгаков да Платонов, держали втуне, хотя одно время в литературе нашей было – шаром покати (В. Астафьев, А. Макаров. С. 149).

В «Молодой гвардии» (№ 11) повесть Василия Шукшина «Там, вдали» (окончание – № 12). В «Просторе» (№ 11) четыре стихотворения Осипа Мандельштама (публикация Надежды Мандельштам). В «Юности» (№ 11) статья Феликса Кузнецова «К зрелости: Конец „четвертого поколения“».

Декабрь

5 декабря. Из «Воспоминаний» Андрея Сахарова: «3 или 4 декабря 1966 года я нашел в своем почтовом ящике конверт без адреса – там были вложены два листка тонкой почтовой бумаги», где

сообщалось, что 5 декабря, в День Конституции, у памятника Пушкину состоится молчаливая демонстрация в защиту политзаключенных <…> В Обращении предлагалось прийти на площадь за пять-десять минут до 6 часов вечера и ровно в 6 часов снять, вместе с другими, шляпу в знак уважения к Конституции и стоять молча с непокрытой головой одну минуту. Много потом я узнал, что автором Обращения и самой идеи и формы демонстрации был Александр Есенин-Вольпин, автор и многих других очень оригинальных и плодотворных идей.

Я решил пойти <…> Около памятника стояло кучкой несколько десятков человек, все они были мне незнакомы. Некоторые обменивались тихими репликами. В 6 примерно половина из них сняли шляпы, я тоже, и, как было условлено, молчали (как я потом понял, другая половина были сотрудники КГБ). Надев шляпы, люди еще долго не расходились (А. Сахаров. Воспоминания. Т. 1. С. 593–595).

9 декабря. Умер Юрий Александрович Шапорин (род. в 1887).

12 декабря. Главный редактор Ленинградского отделения издательства «Советский писатель» Михаил Смирнов подписывает письмо Иосифу Бродскому с отказом от публикации книги «Зимняя почта».

16 декабря. В этот день, – как спустя три недели, 6 января 1967 года записано в дневнике Александра Твардовского, —

вызов к Шауре, предложение освободить Дем<ентьева> и Закса. Мой отказ, предложение подумать, вторичный отказ 20.XII по тел<ефону>, оформление вывода «этих двоих» «по собств<енному> желанию» (А. Твардовский. Новомирский дневник, 1967–1970. С. 10).

16–17 декабря. Сессия Верховного Совета РСФСР утверждает Указ «О внесении дополнений в Уголовный кодекс РСФСР» от 16 сентября.

Без ответа оставлено письмо «группы советских граждан», в котором сказано:

По нашему мнению, дополнение УК РСФСР статьями 1901, 1903 дает возможность субъективной оценки, произвольного квалифицирования чьих-либо высказываний как заведомо ложных, порочащих советский государственный и общественный строй.

Мы уверены, что статьи 1901 и 1903 противоречат ленинским принципам социалистической демократии и в случае утверждения их Сессией Верховного Совета РСФСР могут быть препятствием к осуществлению свобод, гарантированных Конституцией СССР.

Это обращение подписали трое старых большевиков, академики В. Л. Астауров, Б. Л. Гинзбург, Я. Б. Зельдович, И. Л. Кнунянц, М. А. Леонтович, А. Б. Мигдал, А. Д. Сахаров, А. Д. Сказкин, И. Е. Тамм, Б. А. Энгельгардт, писатели В. Войнович, Ю. Домбровский, В. Каверин, В. Некрасов, кинорежиссер М. И. Ромм, композитор Д. Д. Шостакович, доктор исторических наук В. М. Турок-Попов, историк П. И. Якир (Дело о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года).

19 декабря. Светлана Аллилуева вылетает в Индию, чтобы развеять над водами Ганга прах своего гражданского мужа Браджеша Сингха, скончавшегося в Москве.

21 декабря. Премьера маленькой кантаты Георгия Свиридова «Снег идет» на стихи Бориса Пастернака.

24 декабря. В «Вечерней Москве» статья о том, что на съемках некоего фильма (подразумевался «Андрей Рублев») в одной из сцен была заживо сожжена корова, а в другой зарезана лошадь.

Ни имя постановщика, ни название фильма в статье впрямую не называлось, однако 7 февраля 1967 года Андрей Тарковский в письме председателю Госкино СССР А. В. Романову назвал эту статью «инсинуацией», «чудовищной по своей несправедливой тенденциозности», а в одном из позднейших интервью отметил, что лошадь была взята со скотобойни и все равно вскоре была бы умерщвлена, а корова была накрыта тканью из асбеста и не пострадала.

25 декабря. В Большом драматическом театре премьера спектакля «Мещане», поставленного Георгием Товстоноговым по пьесе Максима Горького.

В 1968 году Георгий Товстоногов, Евгений Лебедев и Эмма Попова будут удостоены Государственной премии СССР, в 1971 году при участии Товстоногова создана телевизионная версия спектакля с «классическим» составом исполнителей.

26 декабря. Из письма Юлиана Оксмана Лидии Чуковской:

Я никак не могу согласиться с требованием Черноуцана и его товарищей о «покаянном» письме. Во-первых, мне не в чем каяться, во-вторых, я не сомневаюсь, что подобный документ будет использован против меня, а никак не обеспечит мне возможности печататься. Нет, уж лучше «умирать стоя», не говоря о всем прочем. Несмотря на то, что Корней Иванович рекомендует «покаянное» письмо, а другие мои друзья полагают, что я должен просить разрешения на выезд за границу, я не могу согласиться ни с первым, ни с вторым решением вопроса о дальнейшем своем существовании. <…>

В Горьком выясняли вопрос обо мне на высшем уровне. Результаты пока что таковы: преподавать я могу, а печататься – нет. Кстати, и на письмо вице-президента А<кадемии> Н<аук> акад<емика> Миллионщикова о необходимости выпустить в свет редактированный мною сборник статей Добролюбова (он подписан к печати полтора года назад) ответа нет уже около месяца (Л. Чуковская, Ю. Оксман // Знамя. 2009. № 6. С. 174).

Подписан к печати сборник «Молодой Ленинград», где, среди прочего, опубликованы стихотворения Иосифа Бродского «Я обнял эти плечи…» и «Обоз».

26 декабря – 2 января. На VII Международном кинофестивале для детей и юношества в Каннах первая премия присуждена фильму Вадима Дербенева «Последний месяц осени». Премии присуждены также фильмам «Меня зовут Кожа» Абдуллы Карсакбаева и «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Элема Климова.

27 декабря. Михаил Анчаров принят в Союз писателей СССР.

Декабрь. В Белом зале Союза кинематографистов СССР первая премьера фильма Андрея Тарковского «Андрей Рублев».

Вторая премьера этого фильма после перемонтирования и радикальных сокращений состоится 17 февраля 1969 года в Центральном Доме кино. В том же 1969 году «Андрей Рублев» получит приз ФИПРЕССИ Каннского кинофестиваля. В ограниченный прокат картина выйдет только 24 декабря 1971 года.

По мнению Ильи Глазунова,

Андрей Рублев представлен в фильме как современный мечущийся неврастеник, не видящий пути, путающийся в исканиях, тогда как он создал самые гармоничные, пронизанные духовным светом произведения… Создается впечатление, что авторы фильма ненавидят не только русскую историю, но и саму русскую землю, где идут дожди, где всегда грязь и слякоть… Словом, этот фильм глубоко антиисторичен и антипатриотичен (Советский экран. 1984. № 22).

Во Всесоюзном доме композиторов первый вечер-диспут, посвященный проблеме самодеятельной песни, на котором выступают Александр Дулов, Юлий Ким, Сергей Никитин и Юрий Кукин.

Мордовский университет выдвигает на соискание Государственной премии СССР книгу Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса».

Ученых Мордовии поддержал первый секретарь Московской писательской организации Сергей Михалков, отметивший, что книга Бахтина —

замечательный, оригинальный вклад в обширную литературу, созданную усилиями многих известных исследователей жизни и творчества знаменитого французского писателя. М. Бахтин ярко и убедительно раскрыл народные, демократические основы творчества Ф. Рабле, непреходящую ценность его сатирических произведений (цит. по: В. Огрызко. А судьи кто. С. 289).

В самиздате появляется альманах «Феникс-66», основное содержание которого составили литературная, философская и политическая публицистика (статья Андрея Синявского «Что такое социалистический реализм», статья Юрия Галанскова «Организационные проблемы движения за полное и всеобщее разоружение и мир во всем мире» и его же «Открытое письмо Михаилу Шолохову»).

Евгений Евтушенко и Василий Аксенов уговорили Бориса Полевого, редактора журнала «Юность», опубликовать восемь стихотворений Бродского, но Бродский не согласился выбросить из стихотворения «Народ»[878] одну строчку – «мой веселый, мой пьющий народ» (есть вариант: «пьющий, песни орущий народ») – или снять одно из восьми стихотворений, и публикация не состоялась (В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 131).

Комментарий Евгения Евтушенко:

«Я вот, например, не пью, – сказал Полевой, – так, значит, я – не народ?» Поправка была глупой, но непринципиальной. В конце концов можно было снять пару строк или все стихотворение и напечатать вместо восьми семь стихов – подборка была бы все равно внушительной. Но Бродский закатил скандал, пустив мат по адресу не только Полевого, но и меня, и Аксенова, который его тогда обожал. Впоследствии Бродский щедро отблагодарил за это обожание и Аксенова, «зарезав» его роман «Ожог» в американском издательстве. Аксенов, в свою очередь, обозвал Бродского «Джамбулом» (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 413).

А вот версия самого Бродского:

Евтушенко выразил готовность поспособствовать моей публикации в «Юности», что в тот момент давало поэту как бы «зеленую улицу». Евтушенко попросил, чтобы я принес ему стихи. И я принес стихотворений пятнадцать—двадцать, из которых он в итоге выбрал, по-моему, шесть или семь. Но поскольку я находился в это время в Ленинграде, то не знал, какие именно. Вдруг звонит мне из Москвы заведующий отделом поэзии «Юности» – как же его звали? А, черт с ним! Это неважно, потому что все равно пришлось бы сказать о нем, что подонок. Так зачем же человека по фамилии называть… Ну вот: звонит он и говорит, что, дескать, Женя Евтушенко выбрал для них шесть стихотворений. И перечисляет их. А я ему в ответ говорю: «Вы знаете, это все очень мило, но меня эта подборка не устраивает, потому что уж больно „овца“ получается». И попросил его вставить хотя бы еще одно стихотворение, – как сейчас помню, это было «Пророчество». Он чего-то там заверещал – дескать, мы не можем, это выбор Евгения Александровича. Я говорю: «Ну это же мои стихи, а не Евгения Александровича!» Но он уперся. Тогда я говорю: «А идите вы с Евгением Александровичем… по такому-то адресу». Тем дело и кончилось (С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 145).

Журналы в декабре

В «Новом мире» (№ 12) «Стихи из записной книжки» А. Твардовского. В «Костре» (№ 12) шуточное стихотворение Иосифа Бродского «Кто открыл Америку». В «Сибирских огнях» (№ 12) рассказы Василия Шукшина.

События года

Во Дворце культуры имени Ленсовета открывается Ленинградский мюзик-холл под художественным руководством Ильи Рахлина.

В Союз писателей СССР приняты Михаил Анчаров, Александр Вампилов, И. Грекова (Елена Вентцель), Михаил Рощин, Евгений Солонович, Майя Туровская, Юрий Черниченко, Борис Чичибабин (исключен в 1977, восстановлен с сохранением стажа в 1987), Феликс Чуев.

Книги в СССР

Василий Аксенов. На полпути к Луне: Книга рассказов (М.: Сов. Россия); Михаил Анчаров. Теория невероятности: Роман, повесть (М.: Молодая гвардия); Исаак Бабель. Избранное / Предисловие Л. Поляк (М.: Худож. лит.), Избранное / Предисловие И. Эренбурга (Кемерово); Андрей Вознесенский Ахиллесово сердце: Стихи / Послесловие Л. Скорино (М.: Худож. лит.); Юрий Домбровский. Хранитель древностей: Роман (М.: Сов. Россия); Евгений Евтушенко. Катер связи: Стихи (М.: Молодая гвардия), Со мною вот что происходит: Избранная лирика (М.: Правда); И. Грекова. Под фонарем: Повести и рассказы (М.: Сов. Россия); Юрий Кузнецов. Гроза: Стихи (Краснодар); Александр Кушнер. Ночной дозор: Вторая книга стихов (М.; Л.: Сов. писатель); Новелла Матвеева. Душа вещей: Книга стихов (М.: Сов. писатель); Алексей Прасолов. Лирика (М.: Молодая гвардия); Валентин Распутин. Край возле самого неба: Очерки и рассказы (Иркутск: Восточно-Сибирское изд-во);[879] Арсений Тарковский. Земле – земное: Стихи (М.: Сов. писатель); Александр Твардовский. Собрание сочинений в 5 томах. Т. 1, 2 (М.: Худож. лит.); Юрий Трифонов. Отблеск костра: Документальный очерк (М.: Сов. писатель); Лидия Чуковская. «Былое и думы» Герцена (М.: Худож. лит.).

Книги за рубежом

Юрий Анненков. Дневник моих встреч: Цикл трагедий (Нью-Йорк: Междунар. лит. сотрудничество); Андрей Вознесенский. Мой любовный дневник (Лондон: Flegon Press);[880] Евгения Гинзбург. Крутой маршрут (Милан); Евгений Евтушенко. Качка: Стихи (Лондон); Валерий Тарсис. Сказание о синей мухе (Франкфурт-на-Майне: Посев); Синявский и Даниэль на скамье подсудимых = At the Trial of A. Sinyavsky and Yu. Daniel / Вступ. статья Э. Замойской и Б. Филиппова (Нью-Йорк: Междунар. лит. содружество); София Прегель. Весна в Париже: 6-я кн. стихов (Париж: Новоселье); Синявский и Даниэль на скамье подсудимых = At the Trial of A. Sinyavsky and Yu. Daniel / Вступ. статья Э. Замойской и Б. Филиппова (Нью-Йорк: Междунар. лит. содружество); Александр Солженицын. Сочинения (Франкфурт-на-Майне: Посев); Александр Солженицын. Сочинения (Франкфурт-на-Майне: Посев); Абрам Терц. Мысли врасплох (Нью-Йорк: Раузен).

В 1966 году повесть Лидии Чуковской «Софья Петровна» напечатана под правильным названием в Нью-Йорке в «Новом журнале» (№№ 83 и 84).

Фильмы года: 16 из 125

«Айболит-66» (режиссер Ролан Быков), «Андрей Рублев» (режиссер Андрей Тарковский)[881], «Берегись автомобиля» (режиссер Эльдар Рязанов), «Вертикаль» (режиссеры Станислав Говорухин, Борис Дуров), «Дневные звезды» (режиссер Игорь Таланкин)[882], «Долгая счастливая жизнь» (режиссер Геннадий Шпаликов), «Зося» (режиссер Михаил Богин), «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» (режиссер Андрей Кончаловский)[883], «Июльский дождь» (режиссер Марлен Хуциев), «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» (режиссер Леонид Гайдай), «Крылья» (режиссер Лариса Шепитько), «Листопад» (режиссер Отар Иоселиани), «Неуловимые мстители» (режиссер Эдмонд Кеосаян), «Республика ШКИД» (режиссер Геннадий Полока), «Скверный анекдот» (режиссеры Александр Алов, Владимир Наумов)[884], «Старшая сестра» (режиссер Георгий Натансон).

В прокате лидирует американская комедия «В джазе только девушки» (77,9 млн зрителей), за нею советские картины «Война и мир» (58 млн зрителей) и «По тонкому льду» (42,5 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Из ссылки в Сибирь освобожден Андрей Амальрик; из мордовских лагерей освобожден Илья Бокштейн.

Реабилитированы поэт Алексей Ганин (посмертно); художники Федор Лавров, Александр Россошанский.

1967

Январь

1 января. «Литературная газета» превращена в 16-полосный еженедельник.

2 января. На экраны выпущен фильм Геннадия Полоки «Республика ШКИД».

5 января. Вместо уволенных «по собственному желанию» А. Дементьева и Б. Закса[885] секретариат правления СП СССР по предложению А. Твардовского ввел Е. Дороша, Ч. Айтматова и М. Хитрова в редколлегию журнала «Новый мир».

Третьего дня, – 8 января записывает в дневнике А. Твардовский, – вызывали Кондратовича – Беляев и Галанов[886].

– Как настроение?

– Нетрудно, мол, догадаться – хреновое.

– Надо признавать ошибки, делать выводы из критики.

– Какой критики?

– Это – форма критики (удаление Д[ементьева] и 3[акса]). Это относится не к ним лично, а к редакции в целом. Надо делать выводы, работать и т. д.

– Работать будем, если Т[вардовский] остается, а нет – ясно, что ничего из нас (т. е. его, К[ондратовича], и Лакшина) не получится.

– Он останется.

– Не знаю, по-моему, при нынешних условиях он не останется (здесь он говорит нечто о том, что для Тв[ардовского] – это работа по призванию, а не по необходимости заработка или чего подобного).

– Есть дисциплина… (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 12–13).

Административно, – говорит А. Солженицын, – это было, конечно, плевком в Твардовского и во всю редакцию, но по сути это был такой же переруб строп, высвобождение ко взлёту, ибо снятые и были два вернейших внутренних охранителя, ослаблявшие энергию Твардовского. Однако А. Т. так привык доверять Дементьеву, так верил в деловые и дипломатические качества Закса, так уже привычно был связан с ними, и ещё форма снятия так груба была даже и для всех сотрудников редакции, – что едва ли не коллективная отставка готовилась в виде протеста, сам же А. Т. никогда не был столь близок к отказу от редакторства. <…>

Я иначе принял отставку Дементьева и Закса: только очищение журнала. Но безполезно оказалось убеждать в этом Твардовского, да и сотрудников (А. Солженицын. С. 169).

8 января. Умер режиссер Николай Павлович Охлопков (род. в 1900).

10 января. По распоряжению Совета министров РСФСР открыт Соловецкий государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник.

11 января. Запись в дневнике Льва Левицкого:

Цензура свирепствует. Помимо Симонова из журнала вылетела повесть Николая Воронова[887]. <…> Говорят, цензура высадила из готовящихся номеров «Москвы» и «Октября» романы Бондарева и Елизара Мальцева. Поговаривают, что запрещен даже роман Бабаевского за слишком суровую критику хрущевского правления[888]. Поговаривают, что в редакции «Октября» раскол. Панферовцы (Бубеннов, Бабаевский и кто-то еще из этой компании) восстали на Кочетова и на тех, кого он привел с собой. Кто-то радуется этому. Разброд во враждебном стане. Не перестаю удивляться младенческой наивности этих либеральных олухов. Они никак уразуметь не могут, что запрещение романа Бабаевского открывает лазейку, да что там лазейку – широчайшую дорогу для других запретов. Нет уж, пусть печатают Бабаевского, пусть шествует охранительная графомания таких же, как он. Но пусть при этом публикуют Солженицына, Войновича, Бека – все, что томится в редакционных сейфах, письменных столах или разгуливает по белу свету в рукописных списках (Л. Левицкий. С. 102).

15 января. Запись в дневнике Раисы Орловой:

Лютует цензура. Лежат Симонов, Бек, Мальцев, Бондарев, Бабаевский, Пантелеев. Вырезан из календаря Раскольников. Задержаны Черниченко, Кардин, Почивалов (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 171).

16 января. В Ленинграде умер Юрий Павлович Герман (род. в 1910).

17 января. Проведены обыски у Александра Гинзбурга[889], Веры Лашковой, Юрия Галанскова и Алексея Добровольского.

Вера Лашкова арестована по обвинению в перепечатке материалов для «Белой книги» и альманаха «Феникс».

19 января. Юрий Галансков арестован по обвинению в связях с НТС, помощи в подготовке «Белой книги» и попытке незаконного обмена валюты.

Алексей Добровольский арестован по обвинению в связях с НТС, помощи в подготовке альманаха «Феникс», где была напечатана его статья «Взаимоотношение знания и веры».

21 января. Из дневника Раисы Орловой:

Театр «Современник». Светличный[890] – Ефремову:

– Зачем вы подписали письмо о Сталине?

– Считайте, что на всякий случай. О Синявском мне не предлагали, я подписал бы.

– Вы же не читали их книг.

– Я против арестов писателей (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 172).

22 января. На Пушкинской площади в Москве демонстрация с требованием освобождения Галанскова, Добровольского, Лашковой и Радзиевского. В демонстрации приняли участие около сорока человек. Всех задержанных доставили в штаб оперативного отряда Московского комитета комсомола. Их допросили, и через несколько часов двое из них, Габай и Делоне, были отпущены, а двое других, Кушев и Хаустов, отправлены в следственный изолятор КГБ – Лефортовскую тюрьму.

Для меня, – рассказывает Александр Гинзбург, – большим сюрпризом было активное участие смогистов, в первую очередь, Вадика Делоне, в демонстрации на Пушкинской площади сразу после того, как арестовали четверых моих друзей – Юру Галанскова, Веру Лашкову, Алешу Добровольского и Павла Радзиевского. Меня не тронули, хотя было совершенно ясно, поскольку уже прошли обыски, что я буду следующим. Больше всего мне не хотелось попасть не по любимой 70‐й статье (за антисоветскую пропаганду), а по 190‐й, с которой окажешься в уголовном лагере. И эту демонстрацию я наблюдал не так, чтоб издалека, – с другой стороны улицы Горького, и видел, как это все происходило. Арестовали меня на следующий день. Первое, что спросили, – почему вас вчера не было? (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 205).

В клубе «Дружба» на шоссе Энтузиастов в Москве открывается «выставка 12 художников», организованная коллекционером Александром Глезером. В ней принимают участие Н. Вечтомов, В. Воробьев, А. Зверев, В. Кропивницкая, Л. Кропивницкий, Л. Мастеркова, В. Немухин, Д. Плавинский, О. Потапова, О. Рабин, Э. Штейнберг. Как вспоминает Галина Маневич,

зал к моменту открытия заполнился до отказа, а народ все прибывал. Сейчас представляется фантастической оперативность дружеской информации, в морозный пасмурный день поднявшей такое количество народу на выставку 12 «подпольных художников. И пришедших не столько ее смотреть, ибо при таком столпотворении увидеть что-либо почти невозможно, сколько выразить солидарность с художниками. <…>

Неожиданно посетителей крайне бесцеремонно попросили разойтись, для чего даже отключили свет в зале. В атмосфере выставки стало нагнетаться напряжение. Из приглашенных остались поэты Евгений Евтушенко и Борис Слуцкий, которые пытались что-то разъяснить то ли партийным чиновникам, то ли сотрудникам КГБ, время от времени возникавшим на пороге. Слуцкий протягивал руку для знакомства с ними, неизменно повторяя одну и ту же фразу: «Коммунист, поэт». У меня и моей подруги <…> возникло твердое ощущение, что нашим мужьям не избежать ареста. <…>

Но где-то поздно вечером всех отпустили с условием, что на другой день виновники снова соберутся на месте преступления. На следующий день все явились вновь. <…> Минули вторые сутки. Всех снова выпустили, но картины не возвращали. На третий день в райкоме партии (или в КГБ) было выработано решение: уволить с работы директора клуба – доброго старого еврея, а художников с их порочными картинами развезти по домам (Г. Маневич. С. 119–120).

«Выставку прикрыли через два часа, и художников развезли по домам на казенном автобусе, что больше всего меня потрясло в этой авантюре», – не вдаваясь в подробности, подтверждает Валентин Воробьев (В. Воробьев. С. 333).

23 января. Ночью на московской улице арестован Александр Гинзбург.

Свидетельствует Арина Гинзбург:

Как он потом рассказывал, с улицы Димитрова вывернула машина, двое выскочили, заломили руки и запихнули на заднее сиденье. Опомниться не успел, как уже сидел промеж двух молодцов (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 206).

В «Правде» подборка стихотворений Александра Твардовского.

25–26 января. Арестованы Владимир Буковский, Илья Габай и Вадим Делоне. У всех арестованных и многих их знакомых произведены тщательные обыски, причем наибольший интерес у обыскивающих вызывали рукописи – так называемый самиздат – их, в основном, и изымали.

27 января. В «Правде» редакционная статья «Когда отстают от времени…», где «серьезные недостатки „Нового мира“» усматриваются в «зыбкости идейных позиций» и «подчеркивании теневых сторон жизни». Указано, что редакция «Нового мира» проходит мимо героики в советской действительности, выдвигая на первый план «персонажей, обиженных судьбой, людей с ущербной психологией и моралью, общественно пассивных».

Поскольку в этой статье осуждению был подвергнут и журнал «Октябрь», Владимир Лакшин отметил:

Еще прежде на разного рода совещаниях говорилось, что «Новый мир» и «Октябрь» – это две зловредные крайности. «Новый мир» пытается сделать далеко идущие выводы из критики «культа личности», «очерняет» действительность, замахивается на «легенды», а «Октябрь» вздыхает о прошлом, восстанавливает в правах фигуру Сталина и его идеологию. На принципе равновесия ударов – «направо» и «налево», принципе, отработанном в самые суровые годы борьбы с оппозициями, была основана теперь и критика двух журналов. «Христа тоже распинали вместе с разбойником», – невесело шутил по этому поводу Александр Трифонович (В. Лакшин. Твардовский в «Новом мире». С. 31).

В «Литературной России» рассказ Валентина Распутина «Василий и Василиса».

В этом рассказе, – подчеркнул Валентин Катаев, 29 ноября выступая на обсуждении в Союзе писателей, – «есть большая мысль. Это рассказ, который можно раздвинуть и тогда будет роман» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 342).

28 января. Председатель КГБ В. Семичастный и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко подают в ЦК КПСС секретную докладную записку, где сказано, что 22 января

на пл. Пушкина <…> собралась группа лиц в количестве 15–20 человек с плакатами, содержащими требование об отмене отдельных статей Уголовного кодекса и освобождении из-под стражи задержанных до этого органами КГБ наиболее активно проявивших себя распространителей антисоветских документов. Антиобщественные действия указанной группы сопровождались выкриками: «Долой диктатуру», «Отменить антиконституционный указ» и т. д. <…>

Действия участников сборищ не носят случайного характера. Они в известной мере инспирируются и подогреваются теми, кто в обстановке возросшей политической активности масс и принимаемых партией мер по укреплению и расширению социалистической демократии, прикрываясь фальшивыми лозунгами борьбы с «последствиями культа личности» и за «истинную демократию», встал на путь демагогии и по существу задался целью опорочить демократические завоевания советского строя.

К числу таких людей относятся: научный сотрудник Всесоюзного института научно-технической информации АН СССР А. Вольпин, сотрудник Института истории АН СССР П. Якир, рабочий Литературного музея А. Гинзбург и некоторые другие.

Неблаговидную роль в этом играют и политически двусмысленные выступления персонального пенсионера А. Снегова, писателей Э. Генри, Л. Чуковской, Б. Балтера, А. Костерина, историков А. Некрича, Л. Петровского, а также беспринципность некоторых видных ученых и деятелей культуры, подписавших некоторые политически сомнительные документы.

В результате сложилась группа лиц в количестве 35–40 человек, которые осуществляют свою политически вредную деятельность путем изготовления и распространения антисоветской литературы, а также организации различного рода манифестаций и сборищ. <…>

С учетом изложенного Прокуратурой СССР и Комитетом госбезопасности в целях пресечения враждебной деятельности за изготовление, распространение и передачу за границу антисоветской литературы, а также за организацию и активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок, арестованы и привлечены к уголовной ответственности: Гинзбург А. И., 1936 года рождения; рабочие Литературного музея Галансков Ю. Т., 1939 года рождения, и Добровольский А. А., 1938 года рождения; лаборантка МГУ Лашкова В. И., 1944 года рождения; техник Института по проектированию предприятий цветной металлургии Радзиевский П. А., 1947 года рождения; Кушев Е. И., 1947 года рождения, без определенных занятий, член ВЛКСМ; шофер Хаустов В. А., 1938 года рождения, Буковский В. К., 1942 года рождения, и Делоне В. Н., 1947 года рождения, оба без определенных занятий; и преподаватель средней школы Габай И. Я., 1935 года рождения. Следует отметить, что некоторые из этих лиц страдают психическими заболеваниями. <…>

Одновременно с этим представляется целесообразным подготовить в газету «Известия» развернутое сообщение с разъяснением принимаемых мер, а также поручить МИД СССР, КГБ и Прокуратуре информировать наши инопредставительства за рубежом (цит. по: https://ovdinfo.org/documents/2014/06/25/sborishcha-i-provokacionnye-vystupleniya).

30 января. В Театре имени Вахтангова премьера спектакля «Варшавская мелодия» по пьесе Леонида Зорина. Постановка Рубена Симонова, в ролях Юлия Борисова и Михаил Ульянов.

Январь. Выходит первый номер журнала «Журналист».

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) автобиографический очерк Бориса Пастернака «Люди и положения», повесть Владимира Войновича «Два товарища»[891], рассказы Василия Шукшина.

В «Литературной Грузии» (№ 1) стихи Осипа Мандельштама и обширная статья Георгия Маргвелашвили «Об Осипе Мандельштаме».

Февраль

7 февраля. Андрей Тарковский обращается к председателю Госкино СССР А. В. Романову с письмом, протестуя против чудовищной «по своей несправедливой тенденциозности» статьи в газете «Вечерняя Москва» от 24 декабря 1966 года и опровергая обвинения в антиисторизме и натуралистичности, которые служат поводом для невыпуска в прокат фильма «Андрей Рублев»:

Вся эта кампания со злобными и беспринципными выпадами воспринимается мной не более и не менее как травля. И только травля, которая, причем, началась еще со времени выхода моей первой полнометражной картины «Иваново детство».

Мне известно, конечно, что успех этого фильма среди советских зрителей был практически сорван намеренно и что до сих пор с постоянством, которое не может не вызвать недоумения, на фильм этот при каждом более или менее удобном случае Вы, Алексей Владимирович, приклеиваете ярлык – «пацифизм». И только ярлык, потому что ни аргументов, ни серьезных обоснований вслед за этим не следует. Я же смею Вас заверить, что «Иваново детство» не имеет ничего общего с пацифизмом. Я бы мог без труда доказать это в разговоре, если бы не был уверен, что моим собственным мнением, мнением автора фильма, никто не только не интересуется, но которым попросту пренебрегают <…>.

Я имею смелость назвать себя художником. Более того – советским художником. Мною руководит зависимость моих замыслов от самой жизни, что касается и проблем и формы. Я стараюсь искать. Это всегда трудно и чревато конфликтами и неприятностями. Это не дает возможности тихонько жить в тепленькой и уютной квартирке. Это требует от меня мужества. И я постараюсь не обмануть Ваших надежд в этом смысле. Но без Вашей помощи мне будет трудно. Дело приняло слишком неприятный оборот в том смысле, что дружественная полемика по поводу картины давно уже приняла форму – простите за повторение – организованной травли (Труды и дни Андрея Тарковского // http://textarchive.ru/c-1752219-p18.html).

8 февраля. Иосиф Бродский вновь представляет рукопись книги своих стихов в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель».

Заходил Бродский, – записывает в дневник главный редактор издательства Михаил Смирнов. – Принес рукопись и две книжки, изданных за рубежом. Наш прошлый разговор не пошел ему впрок. Рукопись осталась почти в том же виде, что и в первый раз. Странный он человек – пишет, будто живет вне времени и пространства. Лучше бы занимался переводами. Разговаривали с ним на разных языках. Но ведет себя прилично (цит. по: А. Клименко. С. 38).

12 февраля. В «Правде» стихи Евгения Евтушенко «Из американской тетради».

14 февраля. Министерство здравоохранения СССР утверждает «Инструкцию о порядке применения принудительного лечения и других мер медицинского характера в отношении психически больных, совершивших общественно опасные деяния» (А. Подрабинек. Карательная медицина. Нью-Йорк: Хроника, 1979 – http://www.belousenko.com/books/kgb/podrabinek_karat_med.htm).

Эта согласованная с Прокуратурой СССР, Верховным судом СССР и Министерством охраны общественного порядка СССР инструкция, обосновывающая применение «карательной психиатрии», будет отменена только 21 марта 1988 года.

15 февраля. В Отдел культуры ЦК КПСС отправлено донесение за подписью секретаря Ульяновского обкома КПСС А. Скочилова, где сообщается, что в целом содержание концерта, проведенного 29 января в Ульяновске Булатом Окуджавой, Марком Соболем, Евгением Храмовым и Александром Николаевым,

у многих слушателей вызвало чувство возмущения и негодования, о чем в своих письмах в обком КПСС сообщают многие присутствовавшие на концерте.

Особенно вызывающе вел себя Б. Окуджава, который всем своим поведением старался доказать, что он личность необыкновенная и даже В. Маяковский – не чета ему. <…>

В одном из ответов на записку из зала он заявил, что книгу «Доктор Живаго» Пастернака он бы издал у нас в СССР, что в ней ничего такого нет; что он не согласен с тем, что Даниэля и Синявского привлекли к уголовной ответственности, поэтому подписался под письмом в ЦК КПСС «вместе с другими видными деятелями литературы и искусства», где был выражен протест против их ареста. Но ни словом не осудил их поступка.

<…> Все выступление Б. Окуджава носило скандальный характер.

Слушатели концертов в своих отзывах пишут, что подобные выступления явно не служат делу коммунистического воспитания молодежи.

3 апреля А. Скочилову был направлен официальный ответ:

С т. Окуджавой состоялась беседа в Отделе культуры ЦК КПСС. Поэт признал ошибочность некоторых своих ответов на записки в г. Ульяновске.

Как сообщил секретарь правления Московского отделения СП РСФСР т. Ильин, поведение Б. Окуджавы будет обсуждено на парткоме Московской писательской организации (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 322–323).

16 февраля. Коллегия по уголовным делам Мосгорсуда приговаривает Виктора Хаустова, обвиняемого в организации демонстрации на Пушкинской площади 22 января, к трем годам лишения свободы с отбыванием этого срока в исправительно-трудовой колонии усиленного режима.

31 марта Верховный суд РСФСР, рассмотрев кассационную жалобу, оставил этот приговор без изменений.

18 февраля. В югославской газете «НИН» статья Льва Копелева «О реставраторах сталинизма», где сказано:

Реабилитация Сталина в настоящее время была бы равнозначна клевете на социализм. Защищать Сталина теперь могут или невероятно наивные глупцы из числа поседевших бюрократов-пенсионеров, или совершено бессовестные и циничные сторонники иезуитского принципа «цель оправдывает средства». Эти люди не в состоянии понять, что сталинские «средства» скрывают в себе отрицание той самой цели, которой оправдывались эти средства. <…>

Мы не должны мешать ни Деборину, ни Кочетову и им подобным писать и публиковать все, что им нравится. Но точно так же и они не должны чинить препятствия тем, которые хотят их критиковать. <…>

Исторический опыт учит, что идеологическая цензура наносит вред силам культурного и литературного развития. <…> Желательно <…> объективное, критическое изучение этих реставрационных тенденций <…> (цит. по: Е. Раскатова // Вестник Ивановского гос. химико-технологического университета. 2008. № 3. С. 52).

24 февраля. Звания Героев Социалистического Труда получают Михаил Шолохов, Константин Федин, Александр Корнейчук, Леонид Леонов, Мирзо Турсун-заде, Павло Тычина, Андрей Упит[892].

26 февраля. Снятый с репертуара спектакль «Чайка» (постановщик Анатолий Эфрос) в последний раз прошел на сцене Театра имени Ленинского комсомола.

Февраль. Андрей Сахаров обращается к Л. И. Брежневу с письмом в защиту арестованных Гинзбурга, Галанскова, Лашковой и Добровольского.

Оно было закрытым, т. е. я его не передавал для опубликования и распространения, и тем более иностранным корреспондентам – все это было для меня еще впереди. Это письмо тем не менее – очень важный этап в моей биографии. Оно было моим первым действием в защите конкретных людей – инакомыслящих <…> (А. Сахаров. Воспоминания. Т. 1. С. 597).

Февраль-март. Из 1‐го выпуска «Хроники текущих событий»:

По обвинению в принадлежности к Всероссийскому социал-христианскому союзу освобождения народа арестовано или задержано около 60 человек (не только в Ленинграде, но и в Томске, Иркутске, Петрозаводске и др.) (http://old.memo.ru/history/diss/chr/index.htm).

Март

1 марта. В газете «Ленинские искры» анонимно (в виде подписи под фотографиями Бориса Шварцмана) опубликовано стихотворение Иосифа Бродского «История одной двойки».

7 марта. Постановлением Совета министров СССР осуществлен переход на пятидневную рабочую неделю с двумя выходными днями.

Управление культуры исполкома Моссовета освобождает Анатолия Эфроса от должности главного режиссера Театра имени Ленинского комсомола[893] «как не обеспечившего правильного направления в формировании репертуара театра» (Эфрос А. Чайка. С. 494).

Как рассказывает Н. Егорычев, бывший тогда первым секретарем Московского горкома КПСС,

Театром Ленинского комсомола занимался ЦК ВЛКСМ, который все вопросы по этому театру решал напрямую с ЦК КПСС. У руководства ЦК ВЛКСМ не сложились нормальные отношения с Эфросом. Он был очень самостоятельным и не терпел ни малейшего давления со стороны. Дело дошло до того, что его вот-вот должны были освободить. В это время оказалась вакантной должность главного режиссера в Театре на Малой Бронной[894]. Я пригласил к себе Эфроса и предложил ему перейти в этот театр. Сказал, что мы высоко его ценим, но не в наших силах сохранить его в Ленкоме. Он был расстроен, но понимал, что отношения с ЦК ВЛКСМ и ЦК КПСС ему уже не поправить. Дал согласие на переход и попросил лишь, чтобы я помог ему взять из Ленкома несколько артистов для улучшения труппы Театра на Малой Бронной (Н. Егорычев. С. 104).

8 марта. Дочь И. В. Сталина Светлана Аллилуева, находящаяся в Индии, куда она приехала захоронить прах своего гражданского мужа Браджеша Сингха, явилась в посольство США в Дели с паспортом и багажом и попросила политического убежища. Позднее она скажет, что

невозвращение в 1967 году было основано не на политических, а на человеческих мотивах. Напомню здесь, что, уезжая тогда в Индию, чтобы отвезти туда прах близкого друга – индийца, я не собиралась стать дефектором, я надеялась тогда через месяц вернуться домой. Однако в те годы я отдала свою дань слепой идеализации так называемого «свободного мира», того мира, с которым мое поколение было совершенно незнакомо (Аллилуева С. Двадцать писем другу. М., 1990).

9 марта. Анатолий Эфрос назначен очередным режиссером Московского драматического театра (с 1968 года Театр на Малой Бронной) (Эфрос А. Чайка. С. 496). Разрешение уйти из Ленкома вместе со своим мастером получили десять артистов – Валентин Гафт, Антонина Дмитриева, Михаил Державин, Лев Дуров, Ирина Кириченко, Лев Круглый, Валентин Смирнитский, Геннадий Сайфулин, Александр Ширвиндт и Ольга Яковлева.

И начались длительные поиски главного режиссера в этот театр. Как 6 марта отмечено в дневнике Людмилы Зотовой,

новый зав. отделом горкома Верченко, бывший зам. заведующего отделом культуры ЦК ВЛКСМ, вызывал Эфроса и сказал, чтобы тот не рассчитывал быть главным режиссером, что главного ему подберут (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

От этой должности последовательно отказались Георгий Щербаков и Леонид Варпаховский («Эфрос ездил упрашивать Варпаховского – безрезультатно», – 22 марта записывает в дневник Л. Зотова), пока наконец 11 апреля – продолжаем цитировать дневник Л. Зотовой – был

сделан подлейший и тончайший ход: Дунаев прислан на Бронную главным режиссером по штатному расписанию без дополнительной единицы. Как хотите: хотите – увольняйте Эфроса, хотите – Фоменко или Судакову (Там же).

10 марта. На заседании Секретариата ЦК КПСС под председательством М. А. Суслова обсуждается вопрос «О писателе Солженицыне». Из рабочей записи:

СЕМИЧАСТНЫЙ. С этим писателем никто серьезно не говорил. Сейчас он разъезжает по различным учреждениям, по писательским организациям, читает отрывки из своих произведений, дал интервью японской газете. Журнал «Советская женщина» собирается опубликовать отрывок из его романа «Раковый корпус». Солженицын поднимает голову, чувствует себя героем.

АНДРОПОВ. Вопрос о Солженицыне не укладывается в рамки работы с писателями. Он написал конкретные вещи, такие, как «Пир победителей», «Раковый корпус», но эти произведения имеют антисоветскую направленность. Надо решительно воздействовать на Солженицына, который ведет антисоветскую работу.

СОЛОМЕНЦЕВ. Московские организации должны нести ответственность за действия Солженицына. Здесь организуются художественные выставки. Есть ли управа на этих людей? В Москве неблагополучно с творческими организациями.

СЕМИЧАСТНЫЙ. Партком Института имени Курчатова приглашал Солженицына читать отрывки из его романа.

ШАУРО. В последнее время Солженицын развил большую активность. Он живет в Рязани, но большую часть времени проводит в Москве. Ему помогают, кстати, крупные ученые, такие, как Капица, Сахаров. В Отделе культуры с Солженицыным беседовали два раза. Намечается еще одна беседа с участием ведущих писателей нашей страны, где будет обсуждаться творческая деятельность Солженицына.

ДЕМИЧЕВ. Солженицын – это свихнувшийся писатель, антисоветски настроенный. С ним надо повести решительную борьбу.

ГРИШИН. Он клевещет на все русское, на все наши кадры.

ДЕМИЧЕВ. Необходимо Отделу культуры разработать меры и доложить ЦК.

СЕМИЧАСТНЫЙ. Прежде всего нужно исключить Солженицына из Союза писателей. Это первая мера.

Решено ограничиться обсуждением на Секретариате данного вопроса» (Кремлевский самосуд. С. 40–41).

До 14 марта. В газетах сообщение ТАСС «О Светлане Аллилуевой»:

В иностранной печати появилось сообщение о том, что С. Аллилуева (дочь И. В. Сталина) находится в настоящее время за границей. В связи с запросами журналистов по этому вопросу ТАСС может подтвердить, что С. Аллилуевой в конце 1966 года была выдана виза на выезд из Советского Союза в Индию для захоронения останков ее мужа, гражданина Индии, умершего в Советском Союзе. Как долго пробудет С. Аллилуева за рубежом – это ее личное дело.

15 марта. Секретариат правления СП СССР на своем расширенном заседании обсуждает работу журнала «Новый мир». Из дневника Александра Твардовского:

Состоялось-таки обсуждение журнала, длившееся вчера с 12 до 5. Федин накануне прислал записку – заболел, м[ожет] б[ыть], и правда, заболел. Ни одной души из отдела – заняты, хотя более серьезного вопроса в последние месяцы у них, полагаю, не было. Но это уж тактика: не смотреть, не читать, не слушать самому, а лишь через посредство «системы». На всякий случай: мне так доложили.

Была серьезность и уважительность тона, было ощущение, что речь идет о серьезных делах. Критика сопровождалась густыми комплиментами журналу и главному. Но странным образом, на какой-нибудь рассказец «Дома»[895] тратилось едва ли не больше слов, чем на «целый ряд блестящих произведений».

Выделялись гнусавцы Чаковский (все пытавшийся дать понять, что «линия» «Н[ового] М[ира]» выходит за пределы собственно литературные) и Соболев, которого я оборвал при его попытках пришить мне Синявского. Он, прервав речь, направился к выходу, его одернул Марков и с мест, вернулся, продолжил, затем ушел и разревелся где-то там, откуда вызвал Маркова, который дал ему валидол и машину. Мразь. Вспомнилось, что свой высокий пост он получил, применив такой прием истерики в Семеновском, – Хрущеву понравилась горячность беспартийного большевика (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 19).

Стенограмма заседания опубликована в журнале «Октябрь» (1990, № 8. С. 174–198) и в книге Р. Романовой «Александр Твардовский: Труды и дни» (М., 2006. С. 669–684).

Из многостраничной справки с грифом «секретно», подписанной начальником Главлита СССР П. Романовым, явствует, что «свыше двадцати вмешательств и замечаний сделано при контроле журнала «Новый мир», так как «в ряде материалов большое внимание сосредотачивалось на фактах репрессий, произвола и беззакония в годы культа личности, необъективно изображалась коллективизация деревни, пересматривались некоторые вопросы теории и практики социалистического строительства» («памфлет» В. Катаева «Святой колодец», роман А. Бека «Новое назначение», записки К. Симонова «Сто дней войны», повесть Н. Воронова «Происшествие» и др.).

Из готовящихся к выпуску журнальных номеров сняты также роман В. Ажаева «Вагон» («Дружба народов»), рассказ В. Гроссмана «В большом кольце», вторая книга романа Е. Мальцева «Войди в каждый дом» («Москва»), роман С. Бабаевского «Белый свет» («Октябрь»), стихотворение Б. Слуцкого «Памяти товарищей» («Смена»). На доработку авторам возвращены и книги – исследование В. Кардина «Четыре плюс двадцать», «Полярные стихи» А. Жигулина, воспоминания Л. Либединской «Зеленая лампа», изъяты или по цензурным замечаниям исправлены десятки стихотворений, пьес (в том числе «Самоубийца» Н. Эрдмана), прозаических, литературно-критических и публицистических произведений (История советской политической цензуры. С. 556–569).

24 марта. В «Литературной России» подборка стихотворений Андрея Вознесенского, и в их числе «Я не знаю, как это сделать…» («Уберите Ленина с денег…»). Это же стихотворение было повторено в благотворительном мартовском номере журнала «Звезда Востока» и исполнялось со сцены Театра на Таганке в спектакле «Антимиры».

22 апреля председатель правления Госбанка СССР А. Посконов, обращаясь в ЦК КПСС, назвал публикацию «Литературной России» «грубой ошибкой», так как,

выступая по внешнему виду на защиту величия В. И. Ленина, автор употребляет при этом недостойные двусмысленные выражения, которые являются оскорбительными для памяти В. И. Ленина (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 331–322).

Спустя два с половиной месяца, 3 июля, заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Ю. Мелентьев и инструктор этого отдела Л. Лавлинский доложили секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву, что

нет никаких оснований относиться к лирическому стихотворению поэта как к конкретному деловому предложению об установлении новых денежных знаков. Считаем, что вмешательство ЦК КПСС не требуется (Там же. С. 322).

27 марта. Александр Солженицын пишет и, начиная с 16 мая, рассылает письмо IV съезду писателей СССР, предлагая обсудить «то нетерпимое дальше угнетение, которому наша художественная литература из десятилетия в десятилетие подвергается со стороны цензуры» и «четко сформулировать в пункте 22‐м Устава ССП все те гарантии защиты, которые представляет Союз членам своим, подвергшимся клевете и несправедливым преследованиям, – с тем, чтобы невозможно стало повторение беззакония»[896].

29 марта. В Центральном Доме литераторов вечер «Страницы истории советской поэзии. Блок, Есенин, Маяковский, Пастернак», на котором выступили Л. Кассиль, И. Зильберштейн, В. Катанян, З. Паперный, Н. Реформатская, Е. Пастернак, Б. Ахмадулина. В записке Отдела культуры ЦК КПСС указывается, что

основное внимание в выступлениях перечисленных литераторов заняли воспоминания о поэте Б. Пастернаке и восхваление всего его творчества. В выступлении сына Б. Пастернака ставилась под сомнение правомерность партийной критики поэта в 1957 г. и выдвигалось предложение об издании в СССР романа «Доктор Живаго», без которого якобы «трудно жить». <…>

Поэтесса Б. Ахмадулина прочитала два восторженных стихотворения, посвященных памяти Пастернака. <…>

Таким образом, вечер, организованный под маркой подготовки к 50-летию Октября, по существу целиком был посвящен памяти Б. Пастернака с безудержной апологетикой всего его творчества. Роль Маяковского, Блока, Есенина в становлении и развитии советской поэзии не была раскрыта («А за мною шум погони…». С. 333–335).

В «Правде» сообщение «В секретариате правления Союза писателей СССР», где, в частности, сказано:

Всеобщее резкое осуждение получила статья В. Кардина «Легенды и факты», проникнутая ложной тенденцией к необоснованному пересмотру и принижению революционных и героических традиций советского народа.

30 марта. Из дневника Анатолия Гребнева:

Не выпускают сразу три картины на «Мосфильме» – «Рублева», «Асю Клячину» и «Торпедоносцы». «Асю Клячину», как мне сказал Кончаловский, объявили антисоветской картиной, спрятали даже негатив.

Сняли Эфроса (говорят, он вел себя вызывающе).

Радзинский сказал мне, что его пьеса не получила разрешения.

Все снова.

Надолго ли? Говорят, до юбилея (А. Гребнев. С. 67).

31 марта. Редактором отдела русской советской прозы издательства «Советский писатель» В. Солнцевой подготовлено редакционное заключение на рукопись сборника прозы, поданную Варламом Шаламовым и уже получившую одобрительные «внутренние» рецензии Олега Михайлова и Олега Волкова (см. 27 ноября 1966 года).

Очень печально, – заявляет В. Солнцева, – но мне, как работнику редакции, т. е. человеку кровно заинтересованному в художественных произведениях духовно питательных и поучительных – утверждения рецензентов кажутся излишне восторженными. <…>

Натуралистические, очень верные по материалу «Очерки преступного мира» не являются очерками художественными. Не считаю я их и пищей духовно питательной, поучительной. Показано самое дно, ниже падать некуда: даны судьбы низменных, самых циничных, самых беспощадных фигур блатного мира, натравливаемого администрацией концлагерей на «политических», «троцкистов», что найдет здесь духовно поучительного наш молодой читатель? <…>

Второй раздел сборника – «Рассказы старые и поздние» написаны рукой опытного писателя-профессионала. Но отдельные рассказы говорят о зверствах в лагерях, о извращении человеческого существа в условиях концлагерей. Они тоже не могут быть включены в сборник. <…>

Не знаю, найдет ли редакция убедительными мои доводы по отводу ряда произведений В. Шаламова. При наличии двух абсолютно положительных рецензий необходимо послать сборник В. Шаламова на чтение члену редсовета (цит. по: Шаламовский сборник, вып. 5).

И рукопись В. Шаламова действительно была послана на такой отзыв (см. 22 мая 1967 года), после чего возвращена автору.

Журналы в марте

В «Новом мире» (№ 3) стихи Давида Самойлова, повесть Валентина Катаева «Трава забвения»[897]. Отрывки из повести были напечатаны в «Известиях» (25 января, 1 и 3 февраля) и в «Огоньке» (№№ 8–11), что вызвало ярость А. Твардовского.

Я был свидетелем тяжелейшей сцены, – вспоминает А. Кондратович. – Все главы о Бунине, без изъятия и даже с ошибками, которые мы к этому времени успели устранить из текста, – появились в «Огоньке». Это было полное неприличие. А. Т., и без того равнодушный к творчеству Катаева, возмутился и стал настаивать, что повесть надо снимать, пусть Катаев идет к чертовой матери. «Не будем же мы перепечатывать после Софронова!» С прозой у нас в то время было туговато, и мы стали уговаривать А. Т. не снимать повесть из номера. Пришлось пойти на редакционные и издательские осложнения: ставить всю повесть в один номер: не печатать же, в самом деле, одну первую часть – Бунина. А. Т. и тут сопротивлялся. Потом заявил, что он хочет видеть Катаева и поговорить с ним. Катаев пришел встревоженный, чувствовал, что кошка сало съела. А. Т. сказал все, что полагается говорить в таких случаях, без обиняков и дипломатии. И семидесятилетний Катаев стал вести себя, как наивный гимназистик: «Я дал им выбрать кусок и не думал, что они будут печатать всё», «Они подвели меня», «Они нахалы» и т. п. Будто он ничего не видел и не знал: журнал выходит как-никак через неделю, можно было бы и позвонить. Так врут в первом классе гимназии: дальше придумывали что-нибудь похитрее. Это было зрелище жалкое и противное (А. Кондратович. Новомирский дневник).

«Звезда Востока» (№ 3) – благотворительный (безгонорарный) номер в пользу жертв ташкентского землетрясения. В номере стихи Беллы Ахмадулиной, Константина Ваншенкина, Андрея Вознесенского, Расула Гамзатова, Евгения Евтушенко, Булата Окуджавы, Николая Панченко, Роберта Рождественского, главы из романа Всеволода Иванова, повесть Камила Икрамова, рассказы Юрия Казакова, Якова Кумока, публикации из наследия Исаака Бабеля[898], Михаила Булгакова, Осипа Мандельштама, Андрея Платонова, статьи Льва Кассиля, Дмитрия Сарабьянова, Константина Симонова и других авторов.

Александр Солженицын предложил в этот номер главу «Право лечить» из романа «Раковый корпус», но «ташкентский журнал не поместил ее даже в благотворительном безгонорарном номере» (А. Солженицын. С. 168).

Вскоре после выхода этого номера главный редактор журнала Вячеслав Костыря был освобожден от своей должности и назначен собкором «Огонька» по Средней Азии.

В «Москве» (№ 3) рассказы Василия Шукшина, стихи Евгения Евтушенко.

Апрель

1 апреля. В московском кинотеатре «Художественный» премьера фильма Леонида Гайдая «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика».

7 апреля. Отчитываясь на заседании секретариата правления СП СССР о работе советской делегации на заседании исполкома Европейского сообщества писателей в Риме, Александр Твардовский, в частности, говорит:

<…> дело Синявского – это гвоздь в сапоге. Он маленький, но может отравить существование. Ни в каких выражениях мы не можем торжествовать и утверждать, что это проявление высокого гуманизма. Когда я, впервые выступавший по вопросу о Синявском, хотел сказать, что морально-этическая сторона поведения этих людей не может вызывать сочувствия лично к ним, хотя я не сторонник суда и приговора, когда я сказал, что обольщение, будто бы речь идет о крупных писателях, ни на чем не основано, – это все парировалось: «Выходит, что если талант мал, можно сажать в тюрьму?» <…>

Надо будет нам подумать, стоит ли это дело того, чтобы из‐за него были такие результаты. В самом деле, два совершенно неизвестных нашему миру человека вдруг стали всемирно известными именами. Их история заслонила события во Вьетнаме, Ташкентскую встречу. Американцам было чрезвычайно выгодно, затмевая обстановку во Вьетнаме, обратить внимание на это событие. Один из итальянцев сказал, что если бы американцы знали, кто придумал эту историю, они отвалили бы ему большую сумму. Мы несем большие потери. Достаточно вам поехать за рубеж, и дуновение этого, недоумение, непонимание, осуждение – оно ощутимо. Я думаю, что если бы совершилось чудесное превращение, стало бы известно, что они <Синявский и Даниэль> подлежат освобождению, амнистии, то это облегчило бы жернова, висящие на отношениях с нашими зарубежными друзьями, со всеми без исключения (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 687–688).

10 апреля. Из дневника Раисы Орловой:

В Гослите подписана к печати моя книга о «Мартине Идене». Подписана дорогой ценой. «Лакирую действительность, исправляю стихи…» (Б. Слуцкий). Внесена цитата Ленина. Снята цитата Замятина. Дырка на том месте, где был Ницше (пришлось снять о ницшеанстве Дж. Лондона). И это ощущается (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 174).

19 апреля. Премьера фильма Ролана Быкова «Айболит-66».

20 апреля. В Большом театре премьера одноактного балета «Кармен-сюита» хореографа Альберто Алонсо, поставленного на основе оперы Жоржа Бизе «Кармен» и оркестрованного специально для этой постановки композитором Родионом Щедриным. В роли Кармен Майя Плисецкая.

«Музыка Бизе—Щедрина – прелестная. Майя – чудо!» – сообщает Лиля Брик своей сестре Эльзе Триоле (Л. Брик – Э. Триоле. С. 508).

21 апреля. Начальник Главлита П. К. Романов направляет в ЦК КПСС записку, в которой, в частности, говорится:

Несмотря на неоднократные разъяснения и рекомендации партийных органов, некоторые центральные издательства и журналы продолжают представлять в Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР материалы, в которых по-прежнему большое внимание уделяется вопросам, связанным с культом личности Сталина, репрессиям по отношению к деятелям литературы и искусства в 30–40‐х годах. В угоду определенным тенденциям печатаются и рекламируются малозначительные, а подчас и идейно ущербные произведения таких писателей и поэтов, как М. Булгаков, О. Мандельштам, Б. Пильняк, И. Бабель, А. Белый, Н. Гумилев, Б. Пастернак (Вопросы литературы. 1998. № 5).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Михаил Светлов (Шейнкман) за книгу «Стихи последних лет» (посмертно), Кара Караев за музыку балета «Тропою грома»[899], Игорь Моисеев за концертную программу, Юрий Пименов за серию картин «Новые кварталы», Рубен Симонов за постановки пьес в Московском академическом театре имени Е. Б. Вахтангова.

29 апреля. Из дневника Александра Гладкова:

Прочитал целую кипу рассказов Шаламова. Нет, мне нравится его манера. Встречаются повторения, но это неизбежно и их немного. Есть сильнее, есть слабее, но в целом это выразительно, умно, точно. Это как чудовищная фреска, внутренняя форма которой зависит не от сюжета, а от размера стены, на которой она написана, а стена эта колоссальна.

И я совершенно согласен с ним, где его точка зрения оспаривается, как, например, в вопросе о рецидиве. Так и я увидел этот отвратительный мир, так и я рассказывал о нем, еще не читав Шаламовских рассказов (А. Гладков // Новый мир. 2015. № 5).

В московском кинотеатре «Художественный» премьера фильма Эдмонда Кеосаяна «Неуловимые мстители».

Апрель

В апреле этого года молодой писатель Василий Аксенов должен был поехать в Англию, – 6 июля сообщает в ЦК КПСС начальник Главлита П. Романов. – Накануне поездки официальный представитель Союза писателей позвонил ему в Ялту, где он отдыхал, и сообщил, что они посылают телеграмму от его имени с извещением о его болезни и отмене поездки. Протесты Аксенова были полностью игнорированы (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 3. С. 122–123).

В издательстве «Художественная литература» выходит первый том 200-томной «Библиотеки всемирной литературы».

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) роман Сергея Залыгина «Соленая Падь» (окончание № 6).

Ну силен мужик! – 12 июня рассказывает о своих впечатлениях Виктор Астафьев в письме Александру Макарову. – Так о гражданской войне еще никто не писал. Ну мастер, собака! (В. Астафьев, А. Макаров. С. 211).

В альманахе «Ангара» (№ 4) повесть Валентина Распутина «Деньги для Марии».

Май

8 мая. В Александровском саду у Кремлевской стены торжественно открывается памятник «Могила Неизвестного солдата». Зажигается Вечный огонь.

13 мая. В Театре сатиры премьера спектакля «Интервенция» по пьесе Льва Славина. Режиссер-постановщик Валентин Плучек. В ролях Анатолий Папанов, Татьяна Пельтцер, Вера Васильева, Георгий Менглет, Андрей Миронов, Михаил Державин и др.

11–14 мая. В Таллине Международный джазовый фестиваль.

Из статьи Василия Аксенова «Простак в мире джаза, или Баллада о тридцати бегемотах»:

В 1967 году на фестиваль в Таллин приехало тридцать джазовых ансамблей. Здесь среди прочих – знаменитый Ленинградский диксиленд Королева—Усыскина, Ленинградский ансамбль пантомимы Григория Гуревича с аккомпанирующей группой Юрия Вихарева; квартет Евгения Малышева из Калинина, квартет «Медикус» из Львова; москвичи – квартет «Кресчендо», Квартет «КМ», трио Германа Лукьянова, биг-бэнд Олега Лундстрема, трио Бориса Рычкова; ансамбль молодых ученых из Новосибирска под управлением Владимира Виттиха, четверо солдат из Риги – квартет «Звездочка», таллинское трио Райво Таммика, тбилисское трио Мустафа-Заде; мастаки оружейники самоварщики из древней Тулы – квартет Анатолия Кролла; знаменитые варшавяне – квартет Збигнева Намысловского; застенчивые шведы из Гевле – квинтет Курта Иернберга, элегантные шведы из Стокгольма – септет Арне Домнеруса; развеселые финны – квартет Эрика Линдстрема и, наконец, всемирно известные американцы – квартет Чарльза Ллойда… (Юность. 1967. № 8).

Эстонское радио, – вспоминает Валерий Копман, – транслировало все концерты, телевидение вело прямые репортажи… Подключалось и Центральное телевидение. Концерты проходили в огромном спорт-холле «Калев» на три тысячи мест, и все четыре дня публика, прибывшая в Таллинн из разных городов и республик, заполняла его до отказа (В. Копман. Таллинн-67. Фестиваль, который забыть нельзя – http://jazzquad.ru/index.pl?act=PRODUCT&id=221).

16 мая. В Театре на Таганке спектакль «Послушайте!» по стихам Владимира Маяковского. Постановка Юрия Любимова, художник Энар Стенберг.

«У спектакля „Послушайте!“ необычайный успех, билеты достать невозможно», – 19 июня сообщает Лиля Брик своей сестре (Л. Брик – Э. Триоле. С. 516).

Александр Солженицын начинает распространять свое письмо IV съезду писателей СССР.

17 мая это подтверждено информацией председателя КГБ В. Семичастного, которая 25 мая была разослана членам, кандидатам в члены Политбюро ЦК и секретарям ЦК КПСС (Кремлевский самосуд. С. 41–42).

17 мая. В московском кинотеатре «Уран» премьера фильма Михаила Богина «Зося» по одноименной повести Владимира Богомолова.

18 мая. Председателем КГБ СССР вместо В. Е. Семичастного назначен Ю. В. Андропов.

19 мая. Давид Дар направляет открытое письмо к IV Всесоюзному съезду Союза писателей с требованием «назвать своим подлинным именем такое явление, как бюрократический реализм, которое у нас стыдливо и лицемерно называется социалистическим реализмом» (Слово пробивает себе дорогу. С. 218–219)[900].

20 мая. Союз писателей СССР награжден орденом Ленина.

В президиум IV съезда писателей СССР поступает письмо Виктора Конецкого, где сказано:

…я полностью присоединяю свой голос к выступлению А. И. Солженицына. Вопрос о цензуре должен быть включен в повестку дня съезда и обсужден. Я не согласен только с тем, что вопрос этот можно формулировать в такой максималистической форме, как это сделано А. И. Солженицыным: «упразднение всякой – явной или скрытой – цензуры на художественные произведения». Вероятно, формулировка должна быть выработана коллективно. Ибо во всех государствах, при всех режимах, во все века была и необходима еще будет и военная, и экономическая, и нравственная (порнография) цензура. Я предлагаю съезду добиться запрещения уродливой формы негласной цензуры, дать право личной встречи с цензором и право апелляции в высшие цензурные инстанции и в конечном счете к правительству. Я считаю также, что Союзу писателей должно быть гарантировано право вмешательства в цензурные тяжбы и он должен защищать произведения своих членов перед правительством. <…>

Все вопросы, поднятые А. И. Солженицыным в его письме на имя IV съезда советских писателей, есть корневые и главные вопросы нашей литературы, а значит, и нашего народа, нашей страны. Время их решения назрело с беспощадной исторической необходимостью. Никто никогда не простит делегатам съезда, если они опять уйдут от сложности этих вопросов в кусты (Слово пробивает себе дорогу. С. 220–221).

Из дневника Александра Гладкова:

Общее мнение: Синявского и Даниэля, а также арестованную за январскую демонстрацию молодежь тихо выпустят (А. Гладков // Новый мир. 2015. № 5).

20–25 мая. В охотхозяйстве «Костерево» недалеко от станции Петушки проходит Всесоюзная теоретическая конференция-семинар по проблемам самодеятельной песни. Как вспоминает Игорь Каримов,

доклад музыковеда Владимира Фрумкина впоследствии читали все, кто когда-нибудь серьезно интересовался авторской песней. Диспуты, разговоры – все было очень интересно. Социологи во главе с Юрием Карповым провели опрос на тему: как называть эту песню. Предложения были разные – студенческая, туристская, бардовская, любительская, самодеятельная… Помню, Галич по поводу названия «любительская» сказал, что это ему напоминает любительскую колбасу. В конечном итоге сошлись на названии «самодеятельная» как наиболее отражающем сущность – сам делаю, сам пою.

Позднее Дима Соколов резюмировал: «Теперь мы будем называться Клубом Самодеятельной Песни – на основании решения конференции». <…> Еще на конференции родилась идея создать Всесоюзный Совет КСП. Его президентом единогласно был избран Сергей Чесноков. Первым мероприятием, которое мы запланировали, был Всесоюзный фестиваль. Его проведение взял на себя клуб «Под интегралом» из Новосибирского Академгородка во главе с Валерой Меньшиковым. Наметили провести его осенью (И. Каримов. С. 55–56).

22 мая. Юрий Лаптев, лауреат Сталинской премии и член редакционного совета издательства «Советский писатель», подписывает «внутреннюю» рецензию на рукопись «Очерки преступного мира», поданную Варламом Шаламовым и уже положительно оцененную Олегом Волковым и Олегом Михайловым (см. 23 ноября 1966 и 31 марта 1967 года).

Отметив, что «почти все произведения, включенные в сборник, посвящены описанию и критике общественно-бытовой обстановки на Колыме, где, начиная с недоброй памяти 1937 года было сосредоточено большое количество мест заключения и исправительно-трудовых лагерей», Юрий Лаптев подчеркивает, что сборник Шаламова произвел на него «весьма неблагоприятное впечатление клеветнического описания массовой и бессмысленной жестокости, якобы присущей русским людям» и что ему, Ю. Лаптеву,

кажется ущербной общая его направленность.

Это, – продолжает рецензент, – обидно констатировать потому, что по целому ряду поэтических описаний, и в первую очередь природы края да и по некоторым зарисовкам в целом – «Тропа», «Стланик», «Огонь и вода», «Пава и древо», чувствуется рука вполне квалифицированного писателя.

Но, к сожалению, не они определяют идейно-художественную направленность всей рукописи (цит. по: Шаламовский сборник, вып. 5).

После этого отзыва рукопись была Варламу Шаламову возвращена.

22–27 мая. IV съезд писателей СССР.

С докладами выступили Георгий Марков («Современность и проблемы прозы»), Михаил Дудин («Слово о советской поэзии»), Афанасий Салынский («Современное развитие традиций советской драматургии»), Леонид Новиченко («Творческий опыт литературной критики и советского литературоведения»), Константин Воронков («Об организационно-творческой деятельности правления Союза писателей»)[901].

Комментарий Александра Твардовского от 2 июня:

Более бессодержательного спектакля, чем этот съезд, – не придумать, хотя были попытки сказать что-то: Симонов, Гончар, особенно Кетлинская, кот<орую> я слушал и дивился поведением президиума[902]. Старики – Федин, Тихонов, Соболев – «беспартийные, кот<орые> хуже партийных» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 36).

26 мая

Письмо А. И. Солженицына ставит перед съездом писателей и перед каждым из нас вопросы чрезвычайной важности. Мы считаем, что невозможно делать вид, будто этого письма нет, и просто отмолчаться. Позиция умолчания неизбежно нанесла бы серьезный ущерб авторитету нашей литературы и достоинству нашего общества.

Только открытое обсуждение письма, обеспеченное широкой гласностью, может явиться гарантией здорового будущего нашей литературы, призванной быть совестью народа, —

заявлено в письме, переданном в президиум писательского съезда и подписанном почти 90 литераторами. Вот их фамилии – К. Паустовский, В. Каверин, В. Тендряков, Г. Бакланов, В. Солоухин, Б. Балтер, Ф. Искандер, В. Аксенов, А. Гладков, Ю. Трифонов, К. Ваншенкин, Б. Сарнов, В. Войнович, Ю. Сотник, В. Корнилов, М. Поповский, С. Крутилин, С. Ермолинский, А. Смирнов-Черкезов, Н. Коржавин, В. Максимов, Б. Можаев, Ф. Светов, Ю. Кагарлицкий, Э. Герштейн, К. Богатырев, А. Аникст, Н. Адамян, А. Гладилин, Н. Ильина, Ю. Давыдов, Л. Лазарев, Г. Семенов, В. Огнев, Г. Садовников, Л. Пинский, Е. Старикова, Ю. Стрехнин, Ю. Мориц, А. Соснин, Н. Тарасенкова, Р. Облонская, Н. Долинина, Л. Тоом, И. Фрадкин, Б. Окуджава, Г. Свирский, В. Чешихина, И. Варламова, Ю. Вронский, В. Амлинский, Н. Жаркова, А. Ивич, Ю. Левитанский, Е. Голышева, В. Коростылев, А. Тарковский, Т. Литвинова, Л. Левицкий, Н. Оттен, А. Шаров, Н. Панченко, А. Рыбаков, А. Эфрон, М. Лорие, В. Бушин, Я. Волчек, С. Бондарин, В. Богомолов, Н. Ивантер, Н. Волжина, А. Берзер, Д. Николаев, М. Рощин, И. Борисова, А. Галич, М. Туровская, Н. Давыдова, Б. Слуцкий, В. Быков (Слово пробивает себе дорогу. С. 216–217)[903].

Личные письма и телеграммы с требованием открытого обсуждения солженицынского письма отправляют В. Войнович, В. Корнилов, Ф. Светов, В. Катаев, Д. Дар, В. Конецкий, Г. Владимов, П. Антокольский, С. Антонов, В. Соснора[904]. В самиздате будет широко распространена речь, не произнесенная на съезде В. Кавериным (Там же. С. 218–241).

Георгий Владимов написал открытое письмо к IV съезду писателей, где, в частности, сказано: литература

все-таки не может без свободы творчества, полной и безграничной свободы высказывать любое суждение в области социальной и нравственной жизни народа, – какими бы ругательствами мы не поносили это законное требование всякого мало-мальски честного, мыслящего художника. Без нее – он чиновник по ведомству изящной словесности, повторяющий зады газетных передовиц, с нею – он глашатай, пророк в своем отечестве, способный воздействовать духовно на своего читателя, развивать его общественное сознание, либо предупредить об опасности, пока она не надвинулась вплотную и не переросла в народную трагедию.

И я должен сказать – такая свобода существует. Она осуществляется, но только не в сфере официальных признаний, подцензурной литературы, в деятельности так называемого «самиздата», о которой вы все, вероятно, осведомлены. Из рук в руки, от читателя к читателю шествуют в машинописных седьмых и восьмых копиях неизданные вещи – Булгакова, Цветаевой, Мандельштама, Пильняка, Платонова и других, ныне живущих, чьих имен я не называю по вполне понятным соображениям. Могу лишь сказать, что и моя вещь «„усыновлена“ самиздатом», не найдя пристанища в печати. Время от времени она возвращается ко мне, и я поражаюсь не тем изменениям, какие привнес в нее очередной переписчик, а той бережности и точности, с которым все-таки сохраняется ее главное содержание и смысл.

С этим ничего не поделаешь, как ничего нельзя поделать с распространением магнитофонных записей наших менестрелей, трубадуров и шансонье, не узаконенных Радиокомитетом, но зато полюбившихся миллионам. Устройте повальный обыск, изымите все пленки, все копии, арестуйте авторов и распространителей, – и все же хоть одна копия да уцелеет, а оставшись размножится, и еще того обильней, ибо запретный плод сладок. Помимо неподцензурных писем и литературы есть неподцензурная живопись и скульптура, и я даже предвижу появление неподцензурного кинематографа – как только кинолюбительская техника станет доступной многим. Этот процесс освобождения нашего искусства от всяческих пут и «руководящих указаний» развивается, ширится, и противостоять этому так же глупо и бессмысленно, как пытаться запереть табак или спиртное.

Лучше подумайте вот о чем: явно обнаруживается два искусства. Одно свободное и непринужденное, каким ему и полагается быть, распространение и воздействие которого зависит лишь от его истинных достоинств, и другое – признанное и оплачиваемое, но только угнетенное в той или иной степени, но только стесненное, а подчас и изувеченное всяческими компрачикосами, среди которых первыми на пути автора становится его же собственный «внутренний редактор» – наверное, самый страшный, ибо он убивает дитя еще в утробе. Которое из этих двух искусств победит – предвидеть нетрудно. И волей-неволей, но приходится уже сейчас сделать выбор – на какую же сторону из них встанем, которое же из них мы поддержим и отстоим.

Потребовав немедленной публикации неизданных произведений А. Солженицына, писателя, «в котором сейчас больше всего нуждается Россия», Г. Владимов задается вопросом:

И вот я хочу спросить полномочный съезд – нация ли мы подонков, шептунов и стукачей или же мы великий народ, подаривший народу плеяду гениев? Солженицын свою задачу выполнит, я в это верю столь же твердо, как и он сам, но мы-то здесь при чем? Мы его защитим от обысков и конфискаций? Мы пробили его произведения в печать? Мы отвели от его лица липкую и зловонную руку клеветы? Мы хоть ответили ему вразумительно из наших редакций и правлений, когда он искал ответа? <…>

Письмо Солженицына стало уже документом, который обойти молчанием нельзя, недостойно для честных людей. Я предлагаю съезду обсудить это письмо в открытом заседании, вынести по нему ясное и недвусмысленное решение и представить это решение правительству страны» (Г. Владимов. Т. 4. С. 145–148).

31 мая. «Комсомольская правда» перепечатывает фельетон «Светлана и доллары», посвященный Светлане Аллилуевой, из парижского еженедельника «L’ Humanite Dimanche».

Письмо Александра Солженицына IV съезду писателей опубликовано в парижской газете «Монд».

И целую декаду – первую декаду июня, чередуя с накалёнными передачами о шестидневной арабо-израильской войне, – несколько мировых радиостанций цитировали, излагали, читали слово в слово и комментировали (иногда очень близоруко) моё письмо.

А боссы – молчали гробово.

И так у меня сложилось ощущение неожиданной и даже разгромной победы! (А. Солженицын. С. 177).

В Центральном Доме литераторов на вечере, посвященном 75-летию Константина Паустовского, выступают В. Каверин, Н. Атаров, В. Шкловский, А. Тарковский, А. Макаров, А. Яшин, И. Козловский, Ю. Бондарев, С. Михалков, А. Бек, Б. Балтер, М. Алигер.

Впоследствии этот вечер заслуженно называли «антисъездом», – вспоминает Вениамин Каверин. – <…> На вечере литература явилась как призвание, как чудо. А на съезде она выглядела службой, прислуживанием, выслуживанием, одним из факторов не общества, а государства. На вечере ничего не было предусмотрено заранее, он сложился естественно, непроизвольно, и даже не сложился, а взорвался, как правдивое отражение того, чем в действительности жила и дышала литература. А на съезде говорилось о том, как заставить ее дышать согласно постановлениям ЦК и Секретариата. Увы, даже не Устава Союза писателей (В. Каверин. Эпилог. С. 415–416).

Вечер Паустовского, – прибавляет Александр Макаров, —

был довольно с горчицей. Каверин, открывая, заявил, что в литературе у нас есть направления, и назвал Булгакова и лишь потом юбиляра. В зале запахло жареным. Так и пошло: каждый выступающий говорил тоже с намеками. Яшин, что Паустовский изменил его жизнь, напечатав в «Литературной Москве» «Рычаги», сделав его, Яшина, бедняком, но зато честным человеком. Балтер говорил – плел что-то о трагедии художника, который не может сказать, не знает, что сказать, хотя к Паустовскому это никакого отношения не имеет, это Балтер, десять лет назад написавший средненькую повестушку, не знает, что сказать. В общем, получился эдакий оппозиционный вечер, а сверху было сделано все, чтобы он был таким. Ведь это надо же было к 75-летию ничем не наградить старика. Ясно, что весь зал был настроен возбужденно и запретное падало на благодатную почву (В. Астафьев, А. Макаров. С. 214–215).

В Доме актера ВТО творческий вечер Владимира Высоцкого – его первое официальное выступление в Москве.

Ю. Любимов был болен, и открыл вечер А. Аникст – член худсовета театра. Он начал с того, что он – в трудном положении. Обычно все знают хорошо того, кто представляет, и хуже – того, кого представляют. А тут, наверное, мало кто знает его, но зато все знают Высоцкого. Аникст подчеркнул, что это первый вечер «Таганки» в ВТО. И сам Высоцкий, и его товарищи рассматривали этот вечер как отчет всего театра. И как это хорошо, что у входа такие толпы желающих, как и перед театром…[905] Вот и начали с опозданием, потому что он (Аникст) не мог войти. И только когда он сказал, что они и есть Высоцкий и без него не начнут, его пропустили. Зал развеселился. <…>

Вел вечер В. Золотухин.

Начали с «Антимиров», потом отрывки из «Павших…». Высоцкий пел и читал, и, чтобы дать ему чуть передохнуть, читали и пели другие актеры. Потом фрагмент из «10 дней…» с чередованием отрывков из фильмов «Я родом из детства» и «Штрафной удар». Затем финал «Галилея» и много песен – песен самых последних… (В. Бакин. С. 201–202).

Председатель Комитета по кинематографии А. В. Романов на заседании бюро художественного совета киностудии «Мосфильм» прочитывает отзыв о фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев», подготовленный в ЦК КПСС. В документе

отмечается особо, что идейная концепция фильма является ошибочной, носит антиисторический характер. История Руси конца XIV – начала XV веков показана как период страданий, народного молчания и терпения. <…> Между тем из любого учебника известно, что это был период массовых народных восстаний против монгольского ига, период острой борьбы, которая облегчала освобождение всех русских земель от власти монгольских феодалов и заложила основы их объединения в едином государстве. <…> Отмечается, что фильм унижает достоинство русского человека, превращает его в дикаря, чуть ли не в животное. <…>

Такая непроясненная во многом ошибочная идейная концепция фильма ведет к тому, что фильм оказывается неприемлемым, ибо работает против нас, против нашего народа и его истории, против партийной политики в области искусства.

Идейная порочность фильма не вызывает сомнений (Кинематограф оттепели. 1998. С. 146–147)[906].

Май. Валентин Катаев направляет в президиум съезда писателей телеграмму:

Дорогие товарищи, не имея возможности по тяжелым семейным обстоятельствам и состоянию здоровья присутствовать на съезде, довожу до вашего сведения, что считаю совершенно необходимым открытое обсуждение съездом известного письма Солженицына, с основными положениями которого я вполне согласен (Слово пробивает себе дорогу. С. 218).

В самиздате распространяется письмо Виктора Сосноры, где сказано:

Письмо <А. Солженицына>, которое должно было стать на съезде одним из программных, – скрыли. Чего этим добились? Письмо за две недели уже распространено в тысячах экземпляров <…> Еще через две недели не будет ни одного человека в России, и не только в России, кто его не прочитал бы. В мощной организации, состоящей из шести тысяч членов, мы, члены, не имеем даже права публично заявить о своем мнении. Мы, как графоманы-пенсионеры, пишем почти подпольные молитвы-письма, и куда же? В свой собственный Секретариат! Потеряна всякая литературная этика (Там же. С. 228–229).

Маем датировано и письмо Василия Аксенова IV съезду писателей:

Я хочу заявить, что солидарен с Солженицыным по вопросу о цензуре. Невероятное долголетнее непрекращающееся давление цензуры опустошает душу писателя, весьма серьезно ограничивает его творческие возможности. Самым отвратительным детищем цензуры является так называемый «внутренний цензор», который стоит за спиной писателя во время работы, дышит ему в затылок, предостерегает, ехидничает, хватает за руку. <…>

Мне кажется, что следует в значительной степени ограничить влияние цензуры на наш литературный процесс, воспретить ей вторгаться в художественную ткань произведений. Кроме того, я хочу сообщить Президиуму съезда следующее. То, что Солженицын сообщил об обстоятельствах своей жизни и работы в последние годы, поразило меня. Я, как должно быть и многие другие наши коллеги, испытываю глубокую тревогу за судьбу одного из самых талантливых советских писателей (В. Аксенов. Ловите голубиную почту… С. 397–398).

Валентин Распутин принят в СП СССР.

Юрий Соболев, назначенный главным художником журнала «Знание – сила», приглашает к постоянному сотрудничеству Илью Кабакова, Эрнста Неизвестного, Юло Соостера, Виктора Пивоварова, Владимира Янкилевского, Анатолия Брусиловского и других художников.

Впрочем, интерес к творчеству художников-нонконформистов этот журнал проявил гораздо раньше, по инициативе его художественных редакторов – сначала Бориса Алимова, затем Бориса Лаврова. Журнал, – как вспоминает Михаил Гробман, —

был известным рассадником свободомыслия. Один украинский художник позже рассказал мне, что они ждали каждый месяц выхода нового номера «Знания – сила» так, как будто это был журнал «Америка», «Польша» или что-то в этом роде. <…> Так что при советской власти первые работы многих известных художников были напечатаны в этом журнале (Г. Кизевальтер. С. 66–67).

В самиздате распространяется письмо Алексея Костерина «О малых и забытых», требующее реабилитации народов, репрессированных при Сталине.

Весна. Эстрадная студия МГУ ставит спектакль «Смех отцов (вечер советской сатиры).

Это не театральное представление в бытующем понимании слова. Но и не эстрадный спектакль, хотя «Наш дом» – эстрадная студия… Смех животворящ, беспощаден и очистителен, в нем сгорает все фальшивое, уродливое, мерзкое и укрепляется истинное, прекрасное, высокое. И еще одно, очень важное качество, объявленное, безусловно, открыто, составляющее пафос спектакля, – это смех коллективный. Смех здорового, перспективного организма. Представление жизненно правой силы, духа, морали. Смех самоироничный, ибо всё очерчено одним кругом. И смех направлен не вовне, а внутрь этого круга… Это смех революционный… Авторы – Маяковский, Кольцов, Ильф, Платонов. Люди, чье творчество самым непосредственным образом вырастает из революции и неотделимо от нее… Революционный смех возможен только в революционном театре. Поиск новых средств выражения, поиск своей театральной формы определяет направление «Нашего дома» (Московский комсомолец, 3 июня 1967 г.).

За этот спектакль студия «Наш дом» получила звание лауреата Всесоюзного фестиваля самодеятельного искусства в честь 50-летия Великого Октября.

До июня. В самиздате курсирует рукопись книги Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента: Юрий Олеша».

Мне, – 18 июня пишет М. Рипеллино в итальянской газете «Эспрессо», – довелось прочесть машинописную рукопись размером свыше 900 страниц Аркадия Белинкова. <…> Это – эссе о падении русской интеллигенции после революции, нечто вроде реквиема, сконцентрированного на личности и творчестве Юрия Олеши <…> Неумолимая фреска, посвященная поколению, которое, говоря словами Якобсона, потеряло своих поэтов, сага истории литературы о страданиях, и отказах, и унижениях, и компромиссах, и мученичестве русских писателей при коммунизме… (цит. по: Знамя. 2000. № 2).

Журналы в мае

В «Юности» (№ 5) повесть Евгения Евтушенко «Пирл-Харбор», стихи Александра Твардовского, Варлама Шаламова. В «Москве» (№ 5) повесть Михаила Анчарова «Этот синий апрель».

Июнь

7 июня. Из дневника Александра Твардовского:

Вчера у Шауры с 3 до 6.30. <…> Выяснилось из разных показаний, что <29 мая> на первом после съезда Секретариате возник вопрос о солженицынском письме и перепалка.

Салынский: Зачем же мы будем его отдавать врагам.

Грибачев: А он и есть враг, зачем он нам.

«Диверсия» Солж[еницы]на, конечно, острее всего, что случалось до сих пор (Пастернак, Синявский), но вряд ли, несмотря на мировой шум печати и радио, у нас дело пойдет по линии общемосковских митингов и т[ому] п[одобное].

М[ежду] пр[очим], я сказал, что есть два варианта решения вопроса:

1) Посадить Солж[еницы]на, а заодно и меня, как крестного отца его.

2) Немедленно напечатать отрывок из «Ракового корпуса» в «Л[итературной] Г[азете]» со сноской: печатается полностью в «Н[овом] М[ире]».

Шауро: Раньше я сам был за печатание «Р[акового] корпуса» (!?!), а теперь – не знаю.

Единственный его вопрос: как вы относитесь к поступку Солж[еницы]на?

– Я бы так не поступил (250 экз[емпляров] письма к делегатам съезда), но бросить в него камень не могу. Он доведен до отчаяния, терять ему нечего. Объявить человека власовцем и не давать ему возможности возразить, представить документы и т[ому] п[одобное]. Он был поставлен в условия вне закона. Хотим мы этого или не хотим, но речь идет об огромном таланте, по отношению к которому «мы» вели себя преступно (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 38–39).

10 июня. После начала Шестидневной войны Советский Союз разрывает дипломатические отношения с Израилем.

12 июня. Секретари правления СП СССР (Г. Марков, К. Воронков, С. Сартаков, Л. Соболев, А. Твардовский) рассматривают вопрос о письме Александра Солженицына съезду писателей.

Как вспоминает Солженицын,

они были мало сказать растеряны в этот день – они были нокаутированы: не встречей, а до неё, радиобомбёжкой. И самое неприятное в их состоянии было то, что, кажется, в этот раз им самим предложили выходить из положения (ЦК уклонился, письмо – не к нему!) – а вот этого они не умеют, за всю жизнь они ни одного вопроса никогда не решали сами. И пользуясь коснением их серости, всегда медлительный Твардовский завладел инициативой.

Марков и Воронков наперебой благодарили меня – за что же? За то, что я к ним пришел! <…>

В этот день впервые в жизни я ощутил то, что раньше понимал только со стороны: что значит проявить силу. И как хорошо они понимают этот язык! Только этот язык! Один этот язык – от самого дня своего рождения! (А. Солженицын. С. 185).

16 июня. Константин Паустовский награжден орденом Ленина.

Секретариат правления Союза писателей СССР признает «нецелесообразной» поездку Андрея Вознесенского на Фестиваль искусств в Нью-Йорке; приглашающей стороне отвечено, что поэт «болен». Узнав об этом, Вознесенский направляет возмущенное письмо главному редактору газеты «Правда» М. В. Зимянину:

Я – живой человек, из мяса, а не марионетка, которую дергают за ниточку. <…>

Зачем компрометировать советского поэта в глазах тысяч любителей советской поэзии? Зачем заставлять ждать выступления, которого не будет? <…> И вообще, зачем подогревать ажиотаж вокруг моего приезда-неприезда, и это в такой ответственный момент истории!

Дело не во мне, дело в судьбах советской литературы, в ее чести, в ее мировом престиже. До каких пор мы сами себя будем обливать помоями? До каких пор подобные методы будут продолжаться в Союзе писателей? <…>

Мне стыдно, что состою в одном союзе с такими людьми (А. Вознесенский. На виртуальном ветру. С. 267–268).

Письмо в газете не было опубликовано[907], а 5 июля секретариат правления СП СССР осудил

недружелюбный, нетоварищеский, построенный на предвзятости подход А. Вознесенского к деятельности Союза писателей в области международных писательских связей, а также ни на чем не основанный оскорбительный тон письма по адресу Союза писателей и его Правления (Там же. С. 269).

19 июня. На экраны выходит первый фильм Станислава Говорухина «Вертикаль». В главной роли Владимир Высоцкий.

30 июня. В «Комсомольской правде» статья Федора Бурлацкого и Лена Карпинского «На пути к премьере». По воспоминаниям Ольги Кучкиной,

появление Лена Карпинского и его соавтора Федора Бурлацкого со статьей «На пути к премьере» ошеломило. Решали не мы. Решал главный редактор Борис Дмитриевич Панкин. И весть о решении уже дошла: печатать, несмотря на то что «Правда», где работали оба публициста, тянула, хитрила, а потом и вовсе отказалась это сделать. Веяли ветры оттепели, они врывались и в непроветриваемые помещения, но не во все. <…>

Статья «На пути к премьере» внятно настаивала на отмене чиновной цензуры в театре, читай, партийной цензуры. Это было неслыханно. Все знали, что за неимением другой самая главная общественная трибуна – театр Эфроса, Ефремова, Любимова. Наравне с «Новым миром» Твардовского. Отпустить их на волю? Все читали между строк. Все владели эзоповым языком (Дружба народов. 2010. № 3).

Наша статья вышла в свет, – вспоминает Ф. Бурлацкий, – а на следующий день[908] в той же «Комсомолке» появился большой разгромный материал, где главная молодежная газета страны прилюдно извинялась, что недоглядела, не поняла, допустила непростительную ошибку, опубликовав статью Бурлацкого и Карпинского. «Комсомолка» клялась в любви и преданности родной партии.

То заседание редколлегии «Правды» никогда не забуду. Почти все выступавшие говорили о политической близорукости, недальновидности, так и стремились ткнуть нас во что-нибудь носом. Только два человека поддержали: ответственный секретарь Воронов и редактор отдела литературы Куницын. Последний сказал:

– Что, 1937‐й год возвращается?

Мы с Леном втайне надеялись, что в итоге все закончится строгим выговором по партийной линии, но ошиблись. В момент обсуждения Зимянина вызвали к «вертушке», и он отсутствовал почти час. Можно было только догадываться, что его «накачивали» по нашему вопросу. Скорее всего – помощник Брежнева.

Он вернулся сникший, с посеревшим лицом. Стал что-то судорожно говорить, а потом в конце:

– За допущенную политическую ошибку Бурлацкого и Карпинского снять с занимаемых постов и уволить из газеты «Правда» (Федор Бурлацкий: «Судьба дала мне шанс»).

Как комментирует В. Эггелинг,

примерно неделю спустя редакция «Комсомольской правды» в неподписанной статье дистанцировалась от выступления Бурлацкого и Карпинского, из‐за чего оно впоследствии предстало более «мужественным», чем было, собственно, по своему содержанию («Партийность художника» – «Комсомольская правда», 7 июля 1967 г.). Только после «введения», занимавшего около трех четвертей общего объема статьи, в котором подчеркивалось значение предстоящего юбилея и сохранение в силе решений IV съезда писателей, шла речь о вышеупомянутой статье двух авторов, в которой недопустимым образом обобщались отдельные случаи и тем самым «искажалось истинное положение вещей» <…> После обсуждения статьи ЦК комсомола признал ее публикацию «грубой политической ошибкой редколлегии «Комсомольской правды» (В. Эггелинг. С. 208).

Что касается обрушившихся кар, – вспоминает Борис Панкин, – то они отражали дух наступившего времени Брежнева, с его нелюбовью к крайностям. Из «Правды» Карпинского и Бурлацкого убрали. Но первого отправили при этом в «Известия», а второго во Всесоюзный институт социологии (ИКСИ АН СССР), созданный и руководимый академиком Алексеем Матвеичем Румянцевым, который годом раньше и сам пострадал, будучи уволен с поста главного редактора «Правды» за написанную им статью – опять же, о положении в литературе. Под доброй рукой Румянцева институт превращался в отстойник для проштрафившихся идеологически.

Щербаков был освобожден от должности редактора отдела литературы, но назначен на вновь созданную должность обозревателя «Комсомолки», равноценную той, что обрел в «Известиях» Карпинский.

Панкину, то есть автору этих строк, в последнюю минуту, благодаря маневрам тогдашнего главы отдела пропаганды ЦК КПСС Яковлева (А. Н., как его стали звать в эпоху перестройки), увольнение заменили строгим выговором (Б. Панкин. По обе стороны медали. М.: ПоРог, 2018).

Июль

2 июля. Умер Фридрих Маркович Эрмлер (род. в 1898).

В «Огоньке» (№ 27) поэма Евгения Евтушенко «Коррида».

4 июля. Из дневника Александра Твардовского:

Из кн<иги> 7-й задержаны <…> три материала (Герасимов, Рощин – обе вещицы невиннейшие и не блестящие) – все это замена изъятых из нашего портфеля четырех больших, готовых к печати работ (Солженицын, Бек, Драбкина, Симонов) – наконец, письмо в «Из ред<акционной> почты» по поводу генеральских нападок на записки Галлая. Нет, хватит. Ни пяди назад (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 45–46).

5 июля. В ЦК КПСС обсуждается вопрос «О поведении и взглядах А. Солженицына».

Открывается V Московский международный кинофестиваль. Большой приз разделен между советским фильмом «Журналист» (режиссер Сергей Герасимов) и венгерским фильмом «Отец» (режиссер Иштван Сабо).

6 июля. Во внутренней рецензии на рукопись Иосифа Бродского, представленную в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель», Вадим Шефнер указывает:

…это стихи, написанные на профессиональном уровне, и это стихи человека талантливого. <…> Книжка «Зимняя почта» нуждается не столько в оценке рецензента <…> сколько в оценке читателя. Ибо, по моему мнению, Бродский уже вошел в тот творческий возраст, когда поэту нужны не обнадеживающие рецензии, не поощрительные похлопывания по плечу, а вынесение его работы на читательский нелицеприятный суд. Я – за издание этой книги (цит. по: А. Клименко. С. 39).

13 июля. Премьера фильма Киры Муратовой «Короткие встречи». В одной из главных ролей Владимир Высоцкий.

17 июля. Рассмотрев предложение председателя КГБ СССР Ю. В. Андропова, Политбюро ЦК КПСС постановляет:

Создать в Комитете госбезопасности при Совете Министров СССР самостоятельное (пятое) Управление по организации контрразведывательной работы по борьбе с идеологическими диверсиями противника. В КГБ республик, УКГБ по краям и областям иметь соответственно пятые Управления-отделы-отделения…

В этот же день было принято и аналогичное постановление Совета министров СССР.

26 июля приказом Ю. В. Андропова начальником 5‐го управления назначен бывший секретарь по пропаганде Ставропольского крайкома КПСС В. Ф. Кадышев, его первым заместителем Ф. Д. Бобков.

18 июля. Секретариат ЦК КПСС вновь рассматривает вопрос «О поведении и взглядах А. Солженицына». Предложение Отдела культуры ЦК разослать информационную записку с осуждением Солженицына во все партийные организации страны, поддержанное П. Демичевым, З. Тумановой, М. Соломенцевым, наталкивается на возражения большинства секретарей ЦК.

Я против посылки письма в парторганизации, – говорит, в частности, Д. Ф. Устинов. – Не надо заострять внимание партийного актива на этом вопросе. Получится не так, как мы бы хотели. Может быть, Союзу писателей поручить это дело (Кремлевский самосуд. С. 54–55).

До 19 июля. В Ленинградском ТЮЗе премьера спектакля по пьесе Якова Гордина «Вашу голову, император!» (с подзаголовком «Трагикомедия с жандармским фарсом»). Постановщик Семен Димант.

Это великолепно, – 19 июля рассказывает Тамара Хмельницкая в письме Глебу Семенову, – остро, весело, с мальчишеским озорством и дальним, но точным прицелом. Не торжественно-декларативно-идеологическая пьеса на историко-революционную тему, а пронзительно злорадный и насмешливый памфлет типа Брехта, а еще вернее – очень чувствуется русская почва – напоминает скульптуру Трубецкого: памятник царю-пугалу. Жандармы, министры, охранники, провокаторы – мир дрожащих за власть, животный страх не умеющих думать, но любящих есть и выпивать – все это показано почти танцуя, в издевательском фарсе с куплетами. И все осмыслено куда шире и современнее, чем по первому слою (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 339).

Спектакль принимали три раза, а через полгода сняли со скандалом по прямому указанию первого секретаря обкома В. С. Толстикова. В интервью «Независимой газете» от 31.07.2008 Яков Гордин приводит слова тогдашнего начальника управления культуры:

Послушайте, как бы мы ни относились сегодня к корпусу жандармов, это было все же серьезное учреждение, а вы устроили какой-то балаган (Там же. С. 340).

31 июля. Председатель КГБ Ю. В. Андропов докладывает ЦК КПСС, что

по полученным данным, проживающие в г. Обнинске Калужской области кандидат биологических наук Института медицинской радиологии Медведев Жорес и его близкий знакомый Павленчук Валерий приступили к размножению на пишущих машинках неопубликованного романа А. Солженицына «В круге первом» с целью распространения его среди научных сотрудников г. Обнинска. Для этой же цели планирует свою поездку в Обнинск научный сотрудник Института истории АН СССР Якир Петр Ионович, который известен как участник ряда антиобщественных проявлений и выступающий с политически вредными заявлениями.

Учитывая, что роман А. Солженицына «В круге первом» является политически вредным произведением, в случае выезда Якира в Обнинск и получения им экземпляров романа считали бы необходимым Якира П. И. задержать и изъять у него эти рукописи, а в отношении Медведева Ж. поручить Обнинскому горкому КПСС принять меры к пресечению его антиобщественной деятельности (https://bukovsky-archives.net/pdfs/dis60/kgb67–6.pdf).

Июль. Алексей Костерин распространяет в самиздате «Открытое письмо Шолохову М. А.», которое завершается словами:

Подписываюсь под письмом Л. Чуковской и ее утверждением, что вы своими выступлениями вычеркнули себя из числа честных писателей и себе роете бесславную могилу.

27 сентября КГБ СССР с пометой «Секретно» переправил это письмо в Отдел культуры ЦК КПСС (Писатель-диссидент Костерин Алексей Евграфович по материалам КГБ —http://1917.ixbb.ru/viewtopic.php?id=168).

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) рассказ Виктора Астафьева «Ясным ли днем», повесть И. Грековой «На испытаниях»[909].

Там смешно: начальство Академии, где она профессорствует, в лице замполита, выразило свое неудовольствие по поводу ее прекрасной повести «На испытаниях»: почему она, прежде чем печатать, не согласовала (!) повесть с ними? Почему в повести нет героев, достойных подражания и пр. Ну, это все обыкновенно, а вот что меня удивило: эта смелая, сильная, умная женщина все приняла всерьез, огорчена, даже осунулась и т. д., – 27 октября записывает в дневник Л. Чуковская (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 206).

Осунулась И. Грекова (Е. С. Вентцель), как вскоре выяснилось, не зря. И 28 января 1968 года Л. Чуковская пишет об этом уже совсем по-другому:

Я была несправедлива к Ел. Серг. Вентцель, недооценивая ее беду. Беда большая. В Военной Академии ее травят. Она может лишиться профессорства. Собрали какую-то идеологическую Комиссию и там 40 мужиков на нее орали: и вещь, мол, клевета на офицерство и пр. Она заявила, что ведь это было во времена культа личности – потому изображен доносчик. Тогда кто-то сказал: – «Не было никакого культа, это все Никитка выдумал, это он вырыл пропасть между нашим прошлым и настоящим».

Не было. Нашей жизни не было (Там же. С. 212).

В альманахе Ангара (№ 4) повесть Валентина Распутина «Деньги для Марии»; републикация в журнале «Сибирские огни» (1967, № 9).

Август

7 августа. В прокат выходит фильм Марлена Хуциева «Июльский дождь».

29 августа газета «Советская культура» приветствовала его статьей Ростислава Юренева «Если говорить откровенно: Открытое письмо режиссеру М. Хуциеву», где «Июльский дождь» обвинялся в слабой драматургии, претенциозной режиссуре, затянутости, эстетизме и во вторичности по отношению к предыдущему фильму.

14 августа. Начальник Главлита П. Романов направляет в ЦК КПСС секретную докладную записку, где сказано:

Наряду с произведениями, правильно отражающими советскую действительность, создающими сильные, запоминающиеся образы наших современников, героев революции и пятилеток, строителей коммунизма, на контроль в Главное управление представлялись и пьесы, которые по своему содержанию не могли быть разрешены к исполнению. В этих произведениях преувеличивались недостатки и трудности в жизни советских людей, сосредоточивалось внимание на уродливых явлениях нашей действительности, делались попытки бросить тень на историческое прошлое нашей страны. В ряде пьес большое внимание уделялось фактам репрессий, произвола и беззакония в годы культа личности, в трагическом свете изображались судьбы людей 30–40 годов, преувеличивались разрушительные нравственные последствия культа личности на довоенное и послевоенное поколения людей (цит. по: А. Богданова. С. 105–106).

В качестве примеров П. Романов называет пьесы В. Розова, И. Штока, Л. Зорина, М. Рощина и других драматургов.

17 августа. В Театре «Современник» премьера спектакля «Декабристы» по пьесе Леонида Зорина. Постановка Олега Ефремова, режиссер-ассистент Владимир Салюк.

До 18 августа

<…> А. Т<вардовский> читал главу «Сын за отца не отвечает»[910] в «Юности». Полевой сказал ему, что пойдет куда угодно, но будет пробивать главу. Никуда не пойдет. В первом же кабинете получил от ворот поворот. Зачем А. Т. ездил читать? Неужели надеется, что эту главу можно напечатать?

Но, может быть, оттого сегодня так и всепонимающ, что таит про себя: зря ездил, зря читал, лежать главе до неизвестного срока… (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 88).

18 августа. В Московском Театре сатиры премьера спектакля «Доходное место» по пьесе Александра Островского. Постановка Марка Захарова, в главной роли Андрей Миронов.

Как 17 сентября записала в дневник сотрудник Управления театров Министерства культуры СССР Людмила Зотова,

на заседании коллегии Большов (главный редактор «Советской культуры») просил занести в протокол его возмущение тем, что в Москве, в Театре Сатиры идет антисоветский спектакль, что прием обращения в зрительный зал означает критику советской действительности. Все перепугались, и началась паника. В воскресенье 10 сентября утром на спектакль ходили замминистра Владыкин (он взял с собой Ревякина – специалиста по А. Островскому), наш Тарасов (начальник Управления), Черноуцан (из ЦК КПСС) и др.

После просмотра Ревякин сказал, что хотя отступления от канонического текста есть, но дух Островского сохранен. И тут Владыкин, кричавший после первого акта об искажении автора, сразу переменился, а после слов Черноуцана, что назвать этот спектакль антисоветским может только сумасшедший, «приобрел» почти положительное мнение. Тарасов пока – «за». И даже на мои слова, что за такие обвинения Большову надо «давать по зубам», благосклонно заметил, что вот надо собрать на обсуждение спектакля таких товарищей, которые бы «дали ему по зубам» (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221966–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

И еще одна запись в дневнике Л. Зотовой, уже от 1 января 1968 года:

А обстановка вокруг опять нервная и неприятная. Фурцева посмотрела «Доходное место» и обозвала его антисоветским спектаклем, сказала: «Те, кто не могут с нами расправиться при помощи советской драматургии, делают это руками классиков», и что она, мол, слышала, что «Три сестры»[911] еще хуже, так бойтесь, я вот, мол, приду (Там же).

Спектакль успели сыграть 40 раз, прежде чем был снят Е. А. Фурцевой из репертуара как «идейно порочный».

Заместитель председателя Госкино СССР В. Баскаков извещает генерального директора киностудии «Мосфильм» В. Сурина о том, что

фильм «История Аси Клячиной» режиссера А. Михалкова-Кончаловского может быть выпущен на экраны страны лишь в том случае, если из него будут исключены ряд натуралистических, эстетически неприемлемых и оскорбляющих достоинство тружеников современной советской деревни деталей <…> (В. Фомин. С. 15).

Прошел год, и, по мнению заместителя председателя КГБ СССР С. Цвигуна, 28 августа 1968 года также обратившегося в ЦК КПСС,

отдельные незначительные переделки <…> не могут изменить идейного звучания фильма, выпуск которого на экран может нанести политический ущерб (Там же. С. 91).

25 августа. Отдел культуры ЦК КПСС докладывает

о фактах вывоза из СССР за рубеж работ ряда советских художников без предъявления этих произведений таможне и органам Министерства культуры СССР в установленном порядке, об организации в зарубежных галереях выставок формалистических и модернистских работ этих художников и об использовании указанных выставок в целях антисоветской пропаганды.

Среди пойманных с поличным – О. Рабин, В. Янкилевский, Д. Плавинский, Б. Биргер, Э. Неизвестный, А. Зверев, А. Брусиловский, Ю. Соостер, Б. Жутовский, Л. Кропивницкий, чьи работы в последние годы выставлялись, а в отдельных случаях и продавались в Риме, Нью-Йорке, Лондоне, Париже и Праге (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 392–394).

27 августа. Булат Окуджава получает приз «Золотой венец» на международном поэтическом фестивале «Стружские вечера».

Анна Рудник в эфире «Радио Свобода» читает книгу Светланы Аллилуевой «Двадцать писем другу».

30 августа – 1 сентября. В Московском городском суде процесс по делу Владимира Буковского, Вадима Делоне и Евгения Кушева.

1 сентября Владимир Буковский завершает свое последнее слово так:

Вы обвиняете нас в том, что мы своими лозунгами пытались дискредитировать КГБ, но само КГБ уже настолько себя дискредитировало, что нам нечего добавить. <…> Состава преступления в нашем деле нет. Я абсолютно не раскаиваюсь в том, что организовал эту демонстрацию. Я считаю, что она сделала свое дело, и когда я окажусь на свободе, я опять буду организовывать демонстрации, конечно, опять с полным соблюдением законов. Я сказал все (Правосудие или расправа? : Дело о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года. С. 136).

Суд приговаривает В. Буковского к трем годам лишения свободы. В. Делоне и Е. Кушев осуждены условно на один год лишения свободы и в зале суда освобождены из-под стражи. 16 октября Верховный суд РСФСР, рассмотрев кассационную жалобу, оставил приговор в отношении В. Буковского без изменений.

31 августа. Умер Илья Григорьевич Эренбург (род. в 1891).

Август. В докладной записке «О современном состоянии советской кинематографии», подписанной заведующим Отделом культуры ЦК КПСС В. Шауро, сказано:

Во многих фильмах оказались утраченными традиции политически страстного, гражданственного кинематографа. <…> Настораживает и отметившаяся у отдельных кинематографистов тенденция к одностороннему показу жизни. <…> Неоправданно большое место занимают разного рода бытовые неурядицы, темные стороны жизни (цит. по: В. Фомин. С. 12).

Журналы в августе

В «Новом мире» (№ 8) стихи Маргариты Алигер[912], очерк Виктора Некрасова «Дом Турбиных»[913], статья Владимира Лакшина «Пути журнальные (Заметки о книгах по истории журналистики)».

Прочла, – 29 сентября комментирует в дневнике Раиса Орлова, – статьи Лакшина и Твардовского в «Новом мире». Когда кончала Лакшина, стало страшно. А ведь кромка тонкая, вот-вот закроют. Могут закрыть, все эти месяцы могли закрыть «Новый мир». ЭТОТ. И будет приходить чужая книжка когда-то долгожданного журнала (Знамя. 2018. № 9. С. 177).

Сентябрь

4 сентября. Похороны Ильи Эренбурга. Вспоминает Леонид Зорин:

Не было внятных оповещений, и все же с утра народное море хлынуло к Дому литераторов. Скорбная очередь начиналась с Поварской, заворачивала на Садовую, а уж оттуда – новым витком – она выходила на улицу Герцена. Последняя была перекрыта, движение было прекращено. Большой зал был набит до отказа, некуда было поставить ногу. <…> Была очевидна непритворность общего глубокого горя, лица в печали стали красивей, одухотворенней, значительней. <…> Если бы доступ не прекратили, этот поток не иссяк бы до вечера (Л. Зорин. С. 348–349).

Запись в дневнике Александра Гладкова от 5 сентября:

ЦДЛ был переполнен и тысячи москвичей прошли мимо гроба и еще тысячи не попали. До конца траурного митинга в ЦДЛ на улице Герцена стояла огромная толпа, остановившая уличное движение, которую тщетно милицейские машины с рупорами старались уговорить разойтись. <…> Блестящее отсутствие Федина, Леонова, Шолохова, Соболева. Не говоря уже о прямых противниках И. Г. (Кочетове, Грибачеве, Сафронове (так)), которые могли бы прийти из приличия, хотя бы. Кроме иностранных и речи Кассиля на кладбище, – ни одной достойной речи. Характерно, только иностранцы упоминали о горе близких И. Г., Любовь Михайловны и Ирины[914]. <…> Почему-то не говорил ходивший в толпе с потерянным лицом Каверин или Боря Слуцкий, который вместе с художником Биргером многое сделал в закулисной организации похорон (цит. по: М. Михеев. С. 195).

А вот свидетельство Лидии Чуковской:

Истинно народные похороны, массы людей у Дома Литераторов и на кладбище. Казенное бормотание над гробом – кратчайшее, скорей, скорей… Все – скорей. Чего-то боятся (чего?). На кладбище – скорей, скорей закопать гроб. Не пускали людей на кладбище, стояла цепь милиции: «Санитарный день, нельзя». Какой-то страх перед этими похоронами. Почему? (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 202).

6 сентября. «Правда» перепечатывает из американской коммунистической газеты «Уоркер» письмо-стихотворение «Оставайтесь дома, мой неустойчивый друг» – своего рода ответ на письмо Андрея Вознесенского в газету «Правда» от 16 июня.

Центр начальственной злобы – Вознесенский (его имя и стихи уже отовсюду снимают). Я терпеть не могу Вознесенского, но ведь в своем письме он прав, – 14 сентября записывает в дневник Лидия Чуковская (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 203).

В самиздате распространяется поддерживающее Вознесенского письмо группы студентов философского факультета МГУ, где, в частности, сказано:

Устарелые методы критики, избранные «Литературной газетой», вполне отвечают стилю партийного руководства литературой. Так называемый социалистический реализм давно уже стал символом предвзятого, тенденциозного подхода к действительности (цит. по: О. Герасимова. С. 190).

8 сентября. Из письма Михаила Шолохова в секретариат правления СП СССР:

У меня одно время сложилось впечатление о Солженицыне (в частности после его письма съезду писателей в мае этого года), что он – душевнобольной человек, страдающий манией величия. <…> Но если это так, то человеку нельзя доверять перо: злобный сумасшедший, потерявший контроль над разумом, помешавшийся на трагических событиях 37‐го года и последующих лет, принесет огромную опасность всем читателям и молодым особенно.

Если же Солженицын психически нормальный, то тогда он по существу открытый и злобный антисоветский человек. И в том и в другом случае Солженицыну не место в рядах ССП. Я безоговорочно за то, чтобы Солженицына из Союза советских писателей исключить (М. Шолохов. Письма. С. 389–390).

12 сентября. Александр Солженицын направляет всем секретарям правления СП СССР письмо, где указывает:

Моё письмо IV съезду Союза Писателей, хотя и поддержанное более чем ста писателями, осталось без оглашения и без ответа. <…>

Те же секретари Правления обещали «рассмотреть вопрос» по крайней мере о печатании моей последней повести «Раковый корпус». Но за три месяца сорок два секретаря Правления не оказались способны ни вынести оценку моей повести, ни принять рекомендацию о её печатании. В этом странном равновесии – без прямого запрета и без прямого дозволения – моя повесть существует уже более года, с лета 1966. Сейчас журнал «Новый мир» хочет печатать эту повесть, однако не имеет разрешения.

Думает ли Секретариат, что от такой бесконечной затяжки моя повесть тихо изникнет, перестанет существовать и не надо уже будет голосовать о включении или невключении её в отечественную литературу? А между тем, начиная с писателей, она охотно читается. По воле читателей она уже разошлась в сотнях машинописных экземпляров. При встрече 12 июня я предупредил Секретариат, что надо спешить её печатать, если мы хотим её появления сперва на русском языке, что в таких условиях мы не сможем остановить ее неконтролируемого появления на Западе.

После многомесячной бессмысленной затяжки приходит пора заявить: если так произойдёт, то по явной вине (а может быть, и по тайному желанию?) Секретариата Правления СП СССР.

Я настаиваю на опубликовании моей повести безотлагательно! (А. Солженицын. С. 629–630).

Первая половина сентября. Александр Галич сдает в издательство «Искусство» рукопись своего сборника «Сценарии – пьесы – песни», куда вошли киносценарии «Государственный преступник» и «Верные друзья», пьеса «Матросская тишина» (под названием «Моя большая земля»), а также 25 песен, преимущественно жанровых. Предисловие к сборнику написала И. Грекова, посвятившая первую часть Галичу-драматургу, а вторую – Галичу-барду:

Среди „поющих поэтов“ нашей страны (Б. Окуджава, Н. Матвеева, А. Городницкий и другие) Александр Галич занимает особое место. Особое – по жанровому разнообразию, напряженности и глубине содержания его песен. <…> Что и говорить – песни Галича лучше всего слушать в авторском исполнении. Но и прочесть их напечатанными – тоже большая радость. Потому что прежде всего это – хорошие стихи (цит. по: М. Аронов. Александр Галич. С. 234).

Этот сборник издан не был.

19 сентября. В Париже умерла Зинаида Евгеньевна Серебрякова (род. в 1884).

В филиале МХАТа на улице Москвина премьера спектакля «Будни и праздники» по пьесе Александра Галича и И. Грековой (Е. С. Вентцель). Постановка В. Н. Богомолова.

Однако, – говорит Михаил Аронов, – через полгода пьесу сняли с репертуара. Когда Елена Вентцель пыталась выяснить причины этого, ей издевательски отвечали: «Пьеса перестала пользоваться успехом». – «А как же до самого последнего времени нельзя было достать на нее билеты?» – «Зрительское заблуждение», – говорили ей, а иногда вообще ничего не говорили, сразу вешали трубку. Дело здесь в том, что к тому времени состоится знаменитый Новосибирский фестиваль бардовской песни, после которого власти начнут «прижимать» Галича уже вполне открыто (М. Аронов. Александр Галич. С. 231–232).

22 сентября. Вопрос о «Письме к съезду» и «Раковом корпусе» Александра Солженицына разбирается на заседании секретариата правления СП СССР.

Слово самому Солженицыну:

Я потом узнал: у них уже было расписано, кто за кем и как начнут меня клевать. Они уже стояли в боевых порядках. <…>

И вот она, чёрная гвардия! – Корнейчук (разъярённый скорпион на задних ножках)! Кожевников! И на белых конях – перемётная конница Суркова! И дальше, и дальше, из глубины – новые и новые твердолобые – Озеров, Рюриков, на хоккеиста смахивающий Баруздин. <…>

И потом – все национальные роты (Абдумомунов, Бровка, Кербабаев, Яшен, Шарипов), – у них в республиках осваиваются целинные земли, строятся плотины, – какой «Раковый корпус»? какой Солженицын? Зачем он пишет о страданиях, если мы пишем только о радостном?

И сколько их! Конца нет их перечню! Только прибалты молчат, головы опустив. <…>

Ропот и вой. Обманутый, разгневанный Федин закрывает обсуждение, длившееся пять часов[915]. Я корректно буркаю два «до свиданья» через два плеча и ухожу[916].

Поле битвы – за ними. Они не уступили нигде, нисколько.

Но чья победа? [917]

В тот день я не успел повидать А. Т<вардовского>. Он послал мне письмо:

«Я просто любовался Вами и был рад за Вас и нас… Очевидное превосходство правды над всяческими плутнями и „политикой“… <…> Практически мой вывод такой, что мы готовы заключать с Вами договор, а там видно будет» (А. Солженицын. С. 193–196).

23 сентября. В Театре на Малой Бронной премьера спектакля «Братская ГЭС» по поэме Евгения Евтушенко. Инсценировка и постановка Александра Поламишева.

В прокат выходит фильм Сергея Герасимова «Журналист».

26 сентября. В театре «Современник» премьера спектакля «Народовольцы» по пьесе Александра Свободина. Постановка Олега Ефремова, режиссер Евгений Шифферс.

Из дневника Алексея Кондратовича:

№ 9 почти весь под запретом. Даже у Гамзатова в его «Дагестане» нашли «происки», «анекдотцы» и т. п. (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 114).

Сентябрь. На сцене Ленинградского ТЮЗа премьера спектакля «Глоток свободы» по роману Булата Окуджавы в постановке Зиновия Корогодского.

На экраны небольшим количеством копий выходит фильм «Первороссияне», поставленный Александром Ивановым и Евгением Шифферсом.

Конечно, – говорит Игорь Ефимов, – советская кинематография не могла пропустить на экраны такой сгусток мейерхольдо-брехтовского сюрреализма. Фильм вышел изрезанный до неузнаваемости (И. Ефимов. Связь времен. С. 226).

Журналы в сентябре

В «Новом мире» (№ 9) рассказы Василия Шукшина[918], статьи Александра Твардовского и Бориса Полевого под общим названием «Памяти Ильи Григорьевича Эренбурга». В «Вопросах истории КПСС» (№ 9) статья Г. А. Деборина и Б. С. Тельпуховского «В идейном плену у фальсификаторов истории», где говорится, что книга «1941. 22 июня» Александра Некрича

оказалась находкой для идеологов империализма и принята ими на вооружение в целях враждебной пропаганды против Советского Союза и клеветы на него. Издательство «Наука» безответственно отнеслось к изданию этой политически вредной книжки (с. 140).

Октябрь

4 октября. Как рассказано в дневнике Людмилы Зотовой, инспектора Управления театров Министерства культуры СССР,

было заседание бюро горкома, на котором решено, что в дни юбилея Октябрьской революции не должны идти следующие пьесы: «Братская ГЭС», «Декабристы», «Традиционный сбор», «Аплодисменты», а также должно быть сокращено количество спектаклей «Тяжкого обвинения». Понять логику этого решения невозможно. Готовимся не как к празднику, а как к новой революции.

А вот ее же запись уже от 7 ноября:

И опять все до смешного, так, в «Современнике» «Традиционный сбор» Розова (секретаря Правления Союза писателей РСФСР, председателя секции по драматургии, внештатного члена Репертуарно-редакционной коллегии Министерства культуры СССР) заменяют 2 и 7 ноября на «Старшую сестру» Володина, который все время был бит и ходил в очернителях советской действительности и «мелкотемных» авторах. И вот – Володин, 7 ноября, в год 50-летия Октября. Действительно, неисповедимы пути твои, Господи! (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221966–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

5 октября. В ЦК КПСС с пометой «Секретно» поступает записка заместителя председателя КГБ СССР С. Г. Банникова, где сообщается, что

поэт Булат ОКУДЖАВА в период пребывания в Польской Народной Республике летом 1967 года встречался со многими польскими литераторами, известными своими ревизионистскими и сионистскими взглядами <…>

МОДЗЕЛЕВСКАЯ Наталия и СТАШЕВСКИЙ Стефан заявили, что Окуджава заслуживает особой заботы с их стороны, так как он принадлежит к группе так называемых молодых «гневных» советских писателей (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 408–409).

20, 27 и 28 октября, 4 ноября. Указами Президиума Верховного Совета СССР орденами и медалями награжден ряд деятелей советской культуры.

Среди отмеченных орденом Ленина Борис Александров, Михаил Аникушин, Борис Бабочкин, Алексей Баталов, Ольга Берггольц, Сергей Бондарчук, Елена Гоголева, Николай Грибачев, Алексей Грибов, Михаил Жаров, Игорь Ильинский, Михаил Исаковский, Кара Караев, Валентин Катаев, Вадим Кожевников, Павел Корин, Всеволод Кочетов, Анатолий Кторов, Вера Марецкая, Георгий Марков, Евгений Мравинский, Сергей Образцов, Майя Плисецкая, Борис Покровский, Борис Полевой, Александр Прокофьев, Юлий Райзман, Михаил Ромм, Борис Рюриков, Лев Свердлин, Николай Симонов, Рубен Симонов, Борис Смирнов, Леонид Соболев, Анатолий Софронов, Алексей Сурков, Алла Тарасова, Александр Твардовский, Георгий Товстоногов, Николай Томский, Константин Федин, Александр Чаковский, Михаил Шолохов, Степан Щипачев, Сергей Юткевич.

Орденом Трудового Красного Знамени награждены Чингиз Айтматов, Михаил Алексеев, Мария Бабанова, Александр Безыменский, Евгений Винокуров, Константин Воронков, Даниил Гранин, Ефим Дзиган, Виталий Закруткин, Вера Инбер, Николай Крючков, Михаил Луконин, Тамара Макарова, Сергей Михалков, Сергей Наровчатов, Павел Нилин, Сергей Орлов, Любовь Орлова, Александра Пахмутова, Фаина Раневская, Геннадий Рождественский, Борис Ручьев, Афанасий Салынский, Всеволод Санаев, Сергей Сартаков, Евгений Светланов, Илья Сельвинский, Ярослав Смеляков, Владимир Тендряков, Галина Уланова, Корней Чуковский, Борис Шергин, Василий Шукшин.

Ордена «Знак Почета» получили, среди прочих, Эдуард Асадов, Сергей Баруздин, Матвей Блантер, Владимир Богомолов, Юрий Бондарев, Элина Быстрицкая, Константин Ваншенкин, Аркадий Васильев, Сергей Викулов, Георгий Гулиа, Юлия Друнина, Евгений Евтушенко, Людмила Зыкина, Кирилл Лавров, Евгений Леонов, Елизар Мальцев, Роберт Рождественский, Николай Рыленков, Владимир Солоухин, Олег Табаков[919], Владимир Фирсов, Вадим Шефнер, Татьяна Шмыга, Родион Щедрин.

Медаль «За трудовую доблесть» – у Олега Шестинского.

25 октября. В «Литературной газете» отрывки из поэмы Андрея Вознесенского «Зарев».

Как рассказывает тогдашний сотрудник «Литературной газеты» Юрий Синяков, вопрос о публикации решался основательно и на высоком уровне.

Вознесенский приехал в 5 часов вечера вместе с сотрудником аппарата ЦК Альбертом Беляевым (кажется, зав. сектором, точно не помню). Всего час назад об этом визите звонили Сыру <В. А. Сырокомский, тогда первый заместитель главного редактора>. А вскоре о приезде Андрея уже знала вся редакция… И вот представители газеты, ЦК и Вознесенский сели за стол переговоров. Кажется, за бутылкой коньяка они сумели все-таки договориться, и вскоре Андрей пошел в машбюро перепечатывать поэму… В полночь набранные главы поэмы стояли в полосе…

Пока поэма правилась, мы прогуливались по коридору. Он говорил, как поэма утверждалась на секретариате Союза писателей. «Почти все были „за“, „против“ – только ваш Чаковский, – усмехнулся Вознесенский. – Он назвал ее потугами импотента. Я ответил: „Вам, Александр Борисович, видней…“» (цит. по: И. Вирабов. С. 414).

Подписан к печати ленинградский альманах «День поэзии», где, среди прочего, опубликованы стихотворения Иосифа Бродского «Памяти Т. С. Элиота» и «В деревне бог живет не по углам…».

29 октября. Премиями Ленинского комсомола отмечены актер Алексей Баталов, певец Дмитрий Гнатюк, скульптор Лев Головницкий, художник Гунар Кроллис, руководитель Ансамбля песни и пляски Алексей Локтев, поэт Олжас Сулейменов, композитор Микис Теодоракис, скрипач Виктор Третьяков, Мишель Филипп-Жерар и Жан Дрежак за песню «Октябрь», Брестский драмтеатр и узбекский ансамбль народного танца «Бахор».

Октябрь. Владимир Максимов становится членом редколлегии журнала «Октябрь». Позднейший комментарий Василия Аксенова:

В шестидесятые годы молодые писатели нашего поколения не чувствовали себя чужаками в советском обществе. Борясь со сталинизмом, мы ощущали себя не антисоветской, а даже как бы просоветской силой. С наивностью, достойной лучшего применения, мы тогда еще полагали сталинизм извращением социализма. Вражда была не окончательной, ибо общество ошибочно полагалось единым. С этой точки зрения пребывание Максимова в редколлегии «Октября» казалось хоть и странным, но не противоестественным (Чтобы помнили // http://chtoby-pomnili.net/2017/11/06/page/239/).

Ноябрь

3 ноября. Из письма Лили Брик Эльзе Триоле:

У нас такая неприятная новость: музей М<аяковско>го переносят в Лубянский проезд, освободив там 4 этажа «Дома Стахеева». Это постановление секретариата ЦК и обжалованию не подлежит… Сработали это – долго старались за нашей спиной – Людмила и те двое, которые схулиганили обо мне в «Известиях»[920]. Один из них работает у Суслова и все может. Друзья Гендриковского музея пытаются добиться, чтобы в Гендриковом остался музейный фонд, т. е. рукописи… Пока что решение оставить только две квартирных комнаты и библиотеку. Мне кажется, что никто не будет ездить в лифте из этажа в этаж в жилом доме в Лубянском проезде (Л. Брик – Э. Триоле. С. 527).

6 ноября. Премьера фильма Александра Зархи «Анна Каренина».

7 ноября. Учрежденной в этом году Государственной премией СССР отмечены Ираклий Андроников за книгу «Лермонтов. Исследования и находки», Мирдза Кемпе за книгу стихов «Вечность мгновений», Ярослав Смеляков за цикл стихов «День России», Евгений Габрилович и Сергей Юткевич за фильм «Ленин в Польше», Витаутас Жалакявичюс, Йонас Грицюс, Донатас Банионис и Бруно Оя за фильм «Никто не хотел умирать», Виктор Розов, Галина Волчек, Олег Табаков и Михаил Козаков за спектакль «Обыкновенная история», Каарел Ирд за театральные спектакли, Владимир Честноков за создание образа В. И. Ленина в кино и театре, Андрей Петров за песни 1964–1965 годов, Отар Тактакишвили за ораторию «По следам Руставели», Александр Юрлов за концертные хоровые программы, Екатерина Белашова за серию скульптур, Виталий Горяев за иллюстрации к «Петербургским повестям» Гоголя, Иззат Клычев за серию картин «Моя Туркмения», Авраам Милецкий, Эдуард Бильский, Леонид Линович, Алексей Печенов за архитектуру Дворца пионеров и школьников в Киеве, Анатолий Полянский, Дмитрий Витухин, Юлий Рацкевич за архитектуру пионерского лагеря «Прибрежный» в Артеке.

В театре «Современник» премьера спектакля «Большевики» по пьесе Михаила Шатрова «Тридцатое августа».

Кому-то, – 19 декабря записывает в дневник Раиса Орлова, – сегодня хочется изображать их, первых, кровожадными чудовищами с рогами и хвостами. Но ведь тогда все очень просто – шайка негодяев захватила власть. А было не так. Был процесс. И театр исследует этот процесс своими средствами (Знамя. 2018. № 9. С. 179).

А вот впечатления Георгия Елина, в ту пору старшеклассника:

Премьера «Большевиков» Михаила Шатрова в «Современнике». Гениальный Евстигнеев—Луначарский – только за ним и следишь. Часовые по краям сцены не столько создают атмосферу, сколько мешают. На поклоны Вертинская—Крупская выходит к рампе в мини-юбке (это называется: «свято чтим мхатовские традиции – не разрушаем целостность спектакля»). Вершина режиссуры Олега Ефремова – хором с залом петь «Интернационал» (рукопись).

15 ноября начальник Главлита П. Романов сообщил ЦК КПСС:

В московском театре «Современник» 7, 8 и 12 ноября с. г. была показана без оформления в Главном управлении по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР премьера спектакля «Большевики» (по пьесе М. Шатрова «Тридцатое августа»). Это – совершенно недопустимый и беспрецедентный случай нарушения установленного порядка, в соответствии с которым драматические произведения современных советских авторов могут показываться на сцене лишь после разрешения их текстов к постановке органами Главного управления по охране государственных тайн в печати.

Текст пьесы M. Шатрова «Тридцатое августа» не был подписан нами для исполнения, так как содержал ряд существенных недостатков идейно-политического характера… Пьеса получила отрицательное заключение Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС <…>

Главное управление не сочло возможным подписать пьесу к исполнению в представленном виде, о чем 5 ноября с. г. было сообщено заместителю министра культуры СССР т. Владыкину. Несмотря на это, 6 ноября в театре «Современник» состоялся официальный прием спектакля «Большевики» по пьесе М. Шатрова «Тридцатое августа». После просмотра спектакля руководство Министерства культуры дало согласие на постановку этой пьесы… (цит. по: Л. Млечин. Фурцева).

18 декабря Е. А. Фурцева, в свою очередь, обратилась в ЦК КПСС:

При решении вопроса о пьесе Шатрова «30 августа» Министерство культуры исходило из того, что спектакль «Современника», поставленный по этой пьесе, представляет собой в целом яркое и волнующее произведение театрального искусства на ленинскую тему <…> Революционно-патриотическое звучание спектакля вызывает волнующий интерес, большой эмоциональный подъем в зрительном зале <…>

Претензии т. Романова к пьесе построены на вырванных из контекста отдельных фразах. Записка Главного управления вообще искаженно, предвзято освещает как содержание произведения, не раскрывая его существа, так и вопросы прохождения пьесы в органах цензуры.

Кроме того, в этих претензиях, что вообще характерно для практики Главного управления, полностью игнорируется то обстоятельство, что речь идет о художественном произведении, где большое значение имеет эмоциональное воздействие, изображение действительности в живых образах, в индивидуальных характерах. <…>

Министерство культуры СССР считает необоснованным запрещение пьесы M. Шатрова органами цензуры и просит решить этот вопрос (Там же).

Окончательно спектакль был разрешен только в мае 1968 года при очной встрече Фурцевой и Романова с секретарем ЦК КПСС П. Н. Демичевым.

12 ноября. В Московском театре сатиры премьера спектакля «Баня» по пьесе Владимира Маяковского. Постановка Валентина Плучека.

Как записала в дневник 28 октября присутствовавшая на прогоне Людмила Зотова, инспектор Управления театров Министерства культуры СССР,

первая половина – довольно любопытно, расцвечено всякой буффонадой, хотя и грубоватой, но с выдумкой, а потом пошло на спад, довольно скучно. Но сам текст очень острый и звучит настолько современно, что наши победоносиковы, в частности Артемов (член Репертуарной коллегии), потребовали его усечения. <…> Театр, мол, прикрывается Маяковским как щитом, накось, мол, выкуси, залитовано, разрешено, классик советский. Что надо смягчить, что в тот период это звучало в духе времени, а теперь нет, и т. д. – весь набор нашей ахинеи (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221967–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

14 ноября. Заведующий Отделом пропаганды ЦК КПСС В. Степаков докладывает М. А. Суслову о том, что по просьбе Роя Медведева ознакомился с его рукописью «Перед судом истории». Резюме: «Ознакомление с содержанием этих глав показывает, что автор создает политически вредный труд», а его

оценки и выводы <…> носят тенденциозный, субъективистский характер, находятся в противоречии с исторической правдой. <…>

Особенно опасным является то, что некоторые разделы данного исследования, размноженные в копиях, уже ходят по рукам, цитируются в различных аудиториях, в частности в Ленинграде. <…>

Считали бы необходимым поручить Московскому горкому КПСС заняться вопросами научной деятельности Р. А. Медведева, с тем, чтобы предотвратить распространение его ошибочного и вредного исследования, и вместе с тем рассмотреть вопрос о партийности автора (Реабилитация. Т. 2. С. 518–520).

18 ноября. Из дневника Семена Ласкина:

Встретил Ваську <Василия Аксенова>… Жаловался – ничего не печатают, не ставят. Есть две пьесы, которые не идут… (С. Ласкин // Знамя. 2017. № 5. С. 180)

22 ноября. Умер Павел Дмитриевич Корин (род. в 1892).

Председатель КГБ и Генеральный прокурор СССР докладывают в ЦК КПСС о завершении подготовки к судебному процессу над А. Гинзбургом, Ю. Галансковым, А. Добровольским и В. Лашковой:

Учитывая политический характер процесса, а также то, что вокруг Гинзбурга и его сообщников ведется антисоветская кампания в зарубежной прессе, имеется в виду процесс провести закрытым. По каналам КГБ и АПН дать выгодную нам информацию в зарубежную прессу. О результатах процесса опубликовать хроникальное сообщение в газете «Вечерняя Москва» (Крамола. С. 385).

23 ноября. В Театре на Таганке официальная премьера спектакля «Пугачев» по драматической поэме Сергея Есенина, тексты интермедий Николая Эрдмана, постановка Юрия Любимова.

«„Пугачев“ – гениальный спектакль. Высоцкий первым номером», – еще в ходе репетиций 20 октября записал в дневник Валерий Золотухин (В. Золотухин. Знаю только я. С. 42).

25 ноября. В Театре на Малой Бронной премьера спектакля «Три сестры» в постановке Анатолия Эфроса.

«Мне кажется, что такое прекрасное современное истолкование Чехова давно уже не появлялось в наших театрах», – 25 февраля 1968 года написал Эфросу Дмитрий Шостакович (А. Эфрос. Три сестры. Т. 2. С. 149).

Спектакль прошел 33 раза и – после его просмотра Е. А. Фурцевой 14 мая 1968 года – был снят с репертуара.

Ноябрь. В Московском театре имени Станиславского премьера спектакля «Однажды в двадцатом» по пьесе Наума Коржавина. Постановка Бориса Львова-Анохина, в главной роли Евгений Леонов.

И даже уже на исходе оттепели, – говорит Ирина Зорина-Карякина, – когда Коржавина перестали печатать, после того как он выступил в защите Синявского и Даниэля, пьеса шла, и Эммочка, радостный и торжественный, ездил на поклоны. Надо было видеть эти сцены: выходит Мандель, маленький, смешной, лысый, плохо различая, где рампа, где зал, а на другой стороне сцены – Леонов, тоже маленький, круглый, лысый, копия автора, с полным почтением к нему – повторяет его обаятельные нелепые жесты. Зал в восторге. Долго не смолкающие аплодисменты. Эммочка счастлив (И. Зорина-Карякина. Наш Эмка. С. 172).

Из дневника Алексея Кондратовича:

А в это время Фурцева, отвечая корреспондентам на вопрос: «Будет ли издан в Советском Союзе „Доктор Живаго“?», говорила: «Нет. Эта книга направлена против нашего народа и революции», а на вопрос: «Собираются ли в Советском Союзе показать картины русских художников, живущих за границей?» – последовало тоже: «Нет. У нас 13 тысяч художников. Каждый из них хотел бы устроить себе выставку, но у нас не хватает для этого помещений…»

Я рассказал об этом А. Т<вардовскому>, заметив, что любой художник, за исключением людей типа Владимира Серова, уступил бы помещение Шагалу, – и А. Т. засмеялся: «Конечно!» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 125).

На Нобелевскую премию по предложению члена Шведской академии и впоследствии лауреата этой премии (1974) Эйвинда Юнсона был номинирован Константин Паустовский. Однако Нобелевский комитет отклонил его кандидатуру с формулировкой, которая стала известна только в 2017 году: «Комитет хотел бы подчеркнуть свой интерес к этому предложению по русскому писателю, однако по естественным причинам оно должно быть пока отложено в сторону». Вероятной причиной отказа стал анализ творчества Паустовского, выполненный литературным критиком Эриком Местертоном. Его резюме гласило:

В современной русской литературе Паустовский, бесспорно, занимает выдающееся место. Но он не является большим писателем, насколько я понимаю… Паустовский – писатель с большими заслугами, но также и с большими недостатками. Я не нахожу, что его заслуги могут перевесить недостатки настолько, чтобы можно было мотивировать присуждение ему Нобелевской премии (https://tass.ru/kultura/4855460).

В итоге премию 1967 года получил гватемальский писатель и дипломат Мигель Анхель Астуриас.

В Ленгорсуде процесс над четырьмя руководителями Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа.

3 декабря Игорь Огурцов приговорен к 15 годам лишения свободы, Михаил Садо – к 13 годам, Евгений Вагин – к 10 годам, Борис Аверичкин – к 8 годам.

Ноябрь 1967 года – январь 1968 года. В ленинградском кафе «Ровесник» проходит конкурс вокально-музыкальных групп, явившийся первым поп-фестивалем в СССР.

Осень. Владимир Войнович заключает с редакцией «Нового мира» договор на публикацию романа «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». И, – цитируем воспоминания Войновича, —

закончив первую часть, я дал прочесть написанное Асе Берзер, а потом Игорю Сацу. Тот хотел было показать рукопись Твардовскому, потом забоялся и собрался нести ее Кондратовичу. Я его остановил, понимая, что худшего адреса нет. Сказал, что сам отнесу Твардовскому. А. Т. встретил меня хмуро, но просьбе не удивился и не счел ее слишком наглой. Наоборот, сказал, что показать рукопись старшему товарищу можно без всякой субординации.

Через несколько дней его секретарша Софья Ханановна позвонила и сказала, что А. Т. готов меня принять. <…>

– Мой юный друх, – не глядя мне в глаза, начал Твардовский и дальше мог бы не продолжать. <…>

Он стоял, опершись на крышку стола, глаза отводил, но говорил раздельно и жестко:

– Я прочел ваше это… то, что вы мне дали. Ну, что можно сказать? Это написано плохо, неумно и неостроумно…

И пошел крошить. Что за жизнь изображена в повести? Солдат неумен, баба у него дура, председатель – алкоголик и…

– И, кроме того, что это за фамилия – Чонкин? Сколько уж было таких фамилий в литературе! Бровкин, Травкин, – он улыбнулся, – Теркин. Нет, мы это печатать не будем.

Я уже не робел перед ним и возразил:

– Вы это печатать не будете, но в оценке «Чонкина» ошибаетесь.

Он, похоже, засомневался.

– Ну, не знаю… Может быть (В. Войнович. С. 473).

В самиздате распространяется книга Анатолия Марченко «Мои показания».

Станислав Куняев читает на литературных вечерах стихотворение «Карл XII», написанное им во время туристической поездки в Швецию:

А все-таки нация чтит короля —

безумца, распутника, авантюриста,

за то, что во имя бесцельного риска

он вышел к Полтаве, тщеславьем горя.

За то, что он жизнь понимал, как игру,

за то, что он уровень жизни понизил,

за то, что он уровень славы повысил,

как равный, бросая перчатку Петру.

А все-таки нация чтит короля

за то, что оставил страну разоренной,

за то, что, рискуя фамильной короной,

привел гренадеров в чужие поля.

За то, что цвет нации он положил,

за то, что был в Швеции первою шпагой,

за то, что, весь мир изумляя отвагой,

погиб легкомысленно, так же, как жил.

За то, что для родины он ничего

не сделал, а может быть, и не старался.

За то, что на родине после него

два века никто на войну не собрался.

И уровень славы упал до нуля,

и уровень жизни взлетел до предела…

Разумные люди. У каждого – дело.

И все-таки нация чтит короля!

Декабрь

1 декабря. Запись в дневнике Лидии Чуковской:

Писала письмо к Алигер. <…>[921]

Два дня назад Саша отвез и вручил это письмо Маргарите Иосифовне. Другие экземпляры готовы, но я решила ждать еще дня 3, никому не показывая, чтобы дать ей возможность как-то поступить: позвонить мне, написать или еще что-нибудь через кого-нибудь. Пока – ни звука.

Этого своего письма я боюсь. Оно гораздо страшнее, чем Шолохову, потому что гораздо более по существу. Мне не хочется, чтобы оно широко распространялось, чтоб оно попало за границу. Быть ошельмованной на весь мир – этого Алигер не заслужила. Она, конечно, казенная душа, но не злодейка, не Книпович, не Кедрина. Это – размежевание внутри «либерального лагеря». Оно нужно – но может быть не столь звонко (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 208).

Отвечая на письмо секретариата правления СП СССР от 25 ноября, Александр Солженицын вновь повторяет вопросы, которые он 22 сентября уже задавал на заседании секретариата, посвященном обсуждению его «Письма съезду» и «Ракового корпуса»:

1) Намеревается ли Секретариат защитить меня от непрерывной трёхлетней (мягко было бы назвать её «недружественной») клеветы у меня на родине? <…>

2) Какие меры принял Секретариат, чтобы отменить незаконный запрет моих печатных произведений в библиотечном пользовании и цензурное распоряжение изымать мою фамилию из упоминания в критических статьях? <…>

3) Хочет ли Секретариат предотвратить бесконтрольное появление «Ракового корпуса» за границей или он остаётся равнодушным к этой опасности? Делаются ли какие-нибудь шаги для печатания отрывков из повести в «Литературной газете», а всей повести – в «Новом мире»?

4) Нет ли у Секретариата намерения ходатайствовать перед правительством о присоединении нашей страны к международной конвенции об авторском праве? <…>

5) За прошедшие полгода[922] от моего письма Съезду прекращено ли наконец распространение незаконного «издания» отрывков из моего архива и уничтожено ли это «издание»?

6) Какие меры принял Секретариат к возвращению мне изъятого архива и романа «В круге первом», кроме публичных заверений, что они уже якобы возвращены <…>? <…>

7) Принято или отвергнуто Секретариатом предложение К. М. Симонова издать сборник моих рассказов?

8) Почему я до сих пор не получил стенограммы заседания Секретариата от 22 сентября для её изучения? (А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. С. 646–647).

4 декабря 1967 – 30 апреля 1968 года. Серия зарубежных турне Евгения Евтушенко по Дании, Латинской Америке (Чили, Огненная земля, остров Пасхи, Таити, Уругвай, Колумбия, Бразилия, Перу, Мексика), США и Франции.

12 декабря. К. Воронков и С. Сартаков по поручению бюро секретариата правления СП СССР запрашивают у ЦК КПСС инструкции, как им теперь себя вести по отношению к Александру Солженицыну:

На наш взгляд, возможны два варианта решения этого вопроса.

Первый вариант: публикация сообщения о заседании Секретариата, осудившего позицию А. Солженицына. Проект, подготовленный бюро Секретариата, прилагается. <…>

Второй вариант возник в связи с некоторыми новыми обстоятельствами. Дело в том, что уже после обсуждения этого вопроса в Секретариате редакция «Нового мира» заключила с А. Солженицыным договор и считает повесть «Раковый корпус» подготовленной к печати <…>

Учитывая вышесказанное, быть может, следует еще раз попытаться добиться от А. Солженицына печатного осуждения фактов использования его имени зарубежной печатью в антисоветских целях. <…>

Поскольку вся эта проблема имеет ряд очень сложных аспектов и является не внутрилитературной, а общеполитической, государственной, мы крайне нуждаемся в советах о характере и тактике ее решения (Кремлевский самосуд. С. 64–65).

Из дневника Алексея Кондратовича:

Дочитал я роман Азольского «Степан Сергеич».

Еще один роман, который трудно будет напечатать. И не напечатать нельзя, поскольку роман отбрасывает далеко за черту реальной литературы все, что было написано Кочетовыми и Кетлинскими о рабочем классе и пр. В этой связи легко понять, почему писатели ненавидят Солженицына. Своим существованием он выводит остальных писателей за черту литературы. Так же, как при свете пятисотсвечовых ламп уже не замечаешь зажженной свечки. Или как при свете дня кажется ненужной и раздражающей сама пятисотсвечовая лампочка. То же и с Азольским. Еще не оформившийся, рыхлый, сырой роман, вывалянный в перьях лишних слов, он, очистившись, станет грозным для многих» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 144).

Этот роман Анатолия Азольского был анонсирован «Новым миром» на 1968 год, однако напечатан только спустя 20 лет (Новый мир. 1987. № 7–9).

В Картинной галерее новосибирского Академгородка открываются две персональные выставки: «Эль Лисицкого (1890–1941 гг.) – одного из создателей новых форм революционного искусства и Михаила Шемякина, молодого ленинградского живописца и графика» (За науку в Сибири, № 51, 12.12.1967).

13 декабря. Умерла народная артистка СССР Валерия Владимировна Барсова (род. в 1892).

18 декабря. И новая запись в дневнике Лидии Чуковской:

Мое письмо к Алигер кипит, бурлит, вызывает возмущение и споры. Алигер ходит по друзьям и ищет защиты – иногда удачно. «И какое Л. К. имеет право судить всех!» «Алигер не Шолохов!» Это верно. И я сама очень жалею, что мысли, необходимые, живые, заветные, пришлось высказать по поводу Алигер – а не Сурова или Софронова, например. Она просто овца, разновидность «Софьи». А стихи гнусные.

Ира Огородникова – приятельница Копелевых, деятель иностранной комиссии, сказала, что если мое письмо к Алигер появится в эфире – надо будет организовать ответ от имени В. Каверина и К. Паустовского… Надеюсь, оно в эфире не появится, я все сделала, чтобы НЕ появилось – но и не верю, чтобы Каверин и Паустовский выступили против меня.

И все-таки – все-таки – как у нас, оказывается, боятся Самиздата! Значит появилось общественное мнение. Боятся не Каверина и не Паустовского – а – Самиздата! (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 210).

18–19 декабря. Редакция «Нового мира» сдает в набор первые 128 страниц (6 глав) повести Александра Солженицына «Раковый корпус», публикация которой запланирована на январский номер 1968 года.

В конце декабря печатание романа остановлено.

20 декабря. На экраны выходит фильм Игоря Таланкина «Дневные звезды» по одноименной книге Ольги Берггольц.

26 декабря. В литчасти Московского театра имени Ермоловой зарегистрирована пьеса Александра Вампилова «Утиная охота». Впервые она будет опубликована в 1970 году (альманах «Ангара»), впервые поставлена в 1976 году (молдавский театр «Лучаферул», Рижский театр русской драмы).

После 26 декабря. В протоколе редакционного совещания от 26 декабря 1967 года в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» говорится: «По рукописи Бродского „Зимняя почта“ постановили в последнем составе прочитать по кругу». В итоге рукопись была передана на рецензию бывшему главному редактору издательства Илье Авраменко, который написал:

Рукопись не заслуживает внимания в целом, ибо в ней большинство таких стихов, где больше сумбура, чем смысла, где больше надуманности, чем жизни. А опыт этой жизни столь невелик, что автор то и дело возвращается к ошибочным дням своей биографии (цит. по: А. Клименко. С. 39).

27 декабря. Запись в дневнике Корнея Чуковского:

Шагинян рассказывает, как она нашла, что мать Ленина была дочерью еврея-выкреста Бланка, местечкового богача. Мариетта выследила этот род. Настоящее имя этого выкреста было Израиль. При крещении он получил имя Александр. Со своим открытием Шагинян поспешила к Поспелову. Тот пришел в ужас. «Я не смею доложить это в ЦК». Шагинянше запретили печатать об этом (К. Чуковский. Т. 13. С. 452).

Государственные премии РСФСР имени Горького присуждены Сергею Крутилину за роман «Липяги», Борису Ручьеву за поэму «Любава» и книги стихов «Красное солнышко» и «Проводы Валентины», Давиду Кугультинову за книгу стихов «Я твой ровесник».

Государственными премиями РСФСР имени Репина отмечены художник Владимир Мочальский, скульптор Андрей Файдыш (посмертно), а также Ольга Коновалова, Зоя Пенкина, Екатерина Кос-Деньшина и Евдокия Кошкина за создание образцов дымковской игрушки.

Государственной премии РСФСР имени Глинки удостоены Валерий Гаврилин за вокальный цикл «Русская тетрадь», Александр Свешников за концертные программы, Константин Вертков, Георгий Благодатов, Эльза Язовицкая за книгу «Атлас музыкальных инструментов народов СССР».

Лауреатами Государственной премии РСФСР имени Станиславского стали Мустай Карим, Галия Имашева, Зайтуна Бикбулатова за спектакль «В ночь лунного затмения» на сцене Башкирского театра драмы, Сергей Образцов за спектакли в Центральном театре кукол, Борис Равенских за спектакль «Поднятая целина» в Московском театре драмы имени Пушкина.

Государственной премией РСФСР имени братьев Васильевых награждены Василий Шукшин, Валерий Гинзбург и Всеволод Санаев за фильм «Ваш сын и брат», Ефим Учитель, Илья Котенко, Николай Блажков, Вячеслав Гулин, Николай Виноградский за документальное кино, Мария Клигман, Даниил Данин, Николай Жинкин, Евгений Мандельштам, Борис Лебедев за научно-популярный фильм «В глубины живого».

29 декабря. На заседании сценарной редакционной коллегии Госкино СССР обсуждается фильм Александра Аскольдова «Комиссар». Из выступлений:

В. Баскаков, заместитель председателя Госкино: «Фильм отступает от нашего понимания вопросов пролетарского интернационализма и гуманизма вообще…»

Ю. Егоров, начальник главка по выпуску художественных фильмов: «…Тема еврейского местечка… когда она дана в показе тонких, добрых, чистых, умных, человечных людей, – это совпадает с темой Гроссмана. Когда дается Магазанник <главный герой, которого играл Ролан Быков>, и все построено на еврейских анекдотах, – мне это оскорбительно, ибо это звучит как некий капустник по поводу еврейского народа».

А. Сазонов: «Когда Быков говорит: „Когда же наступит время, когда будет уничтожена черта оседлости?“ – это ведь реплика, брошенная в сегодняшний день, а не в царские времена еврейских погромов. <…> Меня лично это оскорбляет. Как будто я антисемит. Я им не являюсь, а меня подозревают в антисемитизме».

К. Симонов: «Никакого антисемитизма в этой картине я не ощущаю. Эта вещь сделана талантливым человеком. Надо эту вещь довести до конца. С ней стоит повозиться».

С. Герасимов (режиссер): «Я не думаю, что здесь что-то плохое задумано… Я не считаю, что это опасно».

И. Чекин, секретарь парткома Госкино: «Я, наверное, занимаю самую крайнюю позицию в данном совещании, потому что считаю, что дальнейшая работа над этой картиной ничего нам не даст, ибо концепция, на которой она построена, и убеждение Аскольдова в правильном решении этого вопроса столь сложны, что здесь частичными рекомендациями ничего нельзя исправить».

А. Романов, председатель Госкино: «В чем крупная ошибка этого фильма? В нигилистическом восприятии истории нашей революции… С такого рода очернительным отображением того времени мы сталкивались и сталкиваемся и в некоторых других фильмах, хотя и в не таких лошадиных дозах».

30 декабря. В Театре на Малой Бронной премьера спектакля «Обольститель Колобашкин» по пьесе Эдварда Радзинского. Постановка Анатолия Эфроса.

Декабрь. Редакция «Нового мира» выдвигает на соискание Государственной премии СССР повести Валентина Катаева «Трава забвения», Фазиля Искандера «Созвездие Козлотура» и стихи Ю. Марцинкявичюса.

Журналы в декабре

В «Юности» (№ 12) «Поэма о разных точках зрения» Роберта Рождественского[923]. В «Музыкальной жизни» (№ 24) статья Арнольда Волынцева «Страна Дельфиния: О творчестве наших менестрелей», где дается положительная оценка мастерам авторской песни:

Творчество поэтов-певцов включает в себя воспоминания военных лет Булата Окуджавы, сатирические зарисовки Александра Галича, романтические песни-сказки Новеллы Матвеевой, мудрые исповеди Юрия Кукина, песни-настроения Евгения Клячкина, гражданские песни Александра Дулова, антивоенные песни Владимира Высоцкого, лирику Ады Якушевой.

События года

В Студенческом театре МГУ премьера спектакля «Хочу быть честным» по повести Владимира Войновича. Режиссер-постановщик Марк Захаров.

Очень понравилось, – 13 января 1968 года записывает в дневник Людмила Зотова, – талантливо, правдиво, зло, без довесков лояльности и благополучного финала «торжества справедливости». Такой спектакль в профессиональном театре не разрешат (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

В Ленинграде конкурс туристской песни III Всесоюзного слета победителей походов по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа. В состав его жюри вошли Александр Галич, Ян Френкель, Михаил Танич и Михаил Крыжановский.

Среди участников были такие известные барды, как Юлий Ким, Евгений Клячкин и Александр Городницкий, но главным героем этого действа и центром внимания стал сам Галич, который не только «жюрил», но и пел свои песни (М. Аронов. Александр Галич. С. 192).

В издательстве «Искусство» начинает выходить серия путеводителей «Дороги к прекрасному» – так называемая «желтая серия». Многие выпуски серии посвящены памятникам церковной архитектуры, находящимся вдали от проторенных туристических маршрутов.

В Союз писателей СССР приняты Алексей Прасолов, Петр Палиевский, Валентин Распутин, Владимир Турбин.

В Союз кинематографистов СССР принят Владимир Тендряков.

Книги года в СССР

Андрей Вознесенский. Стихи (М.: Худож. лит.); Александр Городницкий. Атланты: Стихи и песни (Л.: Сов. писатель); Рид Грачев. Где твой дом: Рассказы (М.; Л.: Сов. писатель); Евгений Евтушенко. Братская ГЭС: Стихи и поэма (М.: Сов. писатель), Стихи (М.: Худож. лит.); Вениамин Каверин. Двойной портрет: Роман (М.: Молодая гвардия);[924] Валентин Катаев. Трава забвения: Повесть / Предисловие И. Андроникова (М.: Дет. лит.); Анатолий Кузнецов. Бабий Яр: Роман-документ (М.: Молодая гвардия); Семен Липкин. Очевидец: Стихотворения разных лет (М.: Сов. писатель); Дмитрий Лихачев. Поэтика древнерусской литературы (Л.: Наука); Осип Мандельштам. Разговор о Данте / Послесловие Л. Пинского, подготовка текста и примечания А. Морозова (М.: Искусство);[925] Александр Межиров. Подкова: Стихи (М.: Сов. писатель); Виктор Некрасов. Путешествия в разных измерениях (М.: Сов. писатель); Булат Окуджава. Март великодушный: Стихи (М.: Сов. писатель); Борис Пастернак. Стихи / Предисловие К. Чуковского, послесловие Н. Банникова (М.: Худож. лит.);[926] Валентин Распутин. Деньги для Марии (М.: Молодая гвардия); Владимир Солоухин. Письма из Русского музея (М.: Сов. Россия); Александр Твардовский. Из лирики этих лет. 1959–1967 (М.: Сов. писатель); Марина Цветаева. Мой Пушкин (М.: Сов. писатель);[927] Варлам Шаламов. Дорога и судьба (М.: Сов. писатель)[928].

Книги года за рубежом

Светлана Аллилуева. Двадцать писем другу (Нью-Йорк: Harper & Row); Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Составитель А. Гинзбург (Франкфурт-на-Майне: Посев); Иван Елагин. Косой полет: Стихи (Нью-Йорк: Новый журнал); Евгений Замятин. Лица (Нью-Йорк: Междунар. лит. содружество); Анатолий Краснов-Левитин. Диалог с церковной Россией (Франкфурт-на-Майне: Посев); Осип Мандельштам. Собрание сочинений в 3 томах / Вступительные статьи К. Брауна, Г. П. Струве, Б. А. Филиппова (Вашингтон: Междунар. лит. содружество); Николай Моршен. Двоеточие: Стихи (Вашингтон: Victor Kamkin Inc.); Владимир Набоков. Лолита: Роман / Перевод автора (Нью-Йорк: Phaedra); Ирина Одоевцева. На берегах Невы (Нью-Йорк: Изд-во Виктора Камкина); Андрей Синявский. Фантастический мир Абрама Терца (Нью-Йорк: Междунар. лит. содружество).

В 1967 году в Англии вышел неавторизованный сборник переводов «Joseph Brodsky. Elegy to John Donne and Other Poems / Tr. by Nicholas Bethell».

Фильмы года (16 из 177)

«Анна Каренина» (режиссер Александр Зархи), «Бабье царство» (режиссер Алексей Салтыков), «В огне брода нет» (режиссер Глеб Панфилов), «Война и мир» (режиссер Сергей Бондарчук), «Железный поток» (режиссер Ефим Дзиган), «Женя, Женечка и Катюша» (режиссер Владимир Мотыль), «Журналист» (режиссер Сергей Герасимов), «Комиссар» (режиссер Александр Аскольдов)[929], «Короткие встречи» (режиссер Кира Муратова), «Мольба» (режиссер Тенгиз Абуладзе), «Свадьба в Малиновке» (режиссер Андрей Тутышкин), «Таинственная стена» (режиссеры Ирина Поволоцкая, Михаил Садкович), «Твой современник» (режиссер Юлий Райзман), «Три дня Виктора Чернышева» (режиссер Марк Осепьян)[930], «Три тополя на Плющихе» (режиссер Татьяна Лиознова), «Фокусник» (режиссер Петр Тодоровский).

Чемпионами проката стали комедии «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» (76,5 млн зрителей), «Свадьба в Малиновке» (74,6 млн зрителей) и американский блокбастер «Спартак» (63 млн зрителей).

Освобождение и реабилитация

Реабилитированы литераторы Михаил Бахтин, Михаил Беляев (посмертно), Андрей Достоевский (посмертно), Петр Зиссерман (посмертно), Николай Измайлов, Григорий Ильинский (посмертно), Борис Коплан (посмертно), Татьяна Корвин-Круковская (посмертно), Николай Лихачев (посмертно), академик Сергей Платонов (посмертно), Сергей Фудель[931], художник Казимир Гертель (посмертно).

1968

Январь

4 января. Поскольку вопрос о публикации романа «Раковый корпус» передан на усмотрение руководства Союза писателей, А. Твардовский встречается с К. Воронковым, Г. Марковым и К. Фединым.

Вернулся около пяти взбешенный, весь не остывший от беседы <…>, – рассказывает А. Кондратович. – Садится.

– Ну что вам сказать? Дело наше плохо. Все свелось к Федину, и он, наверное, единственный камнем стоит поперек всего. Я сказал ему откровенно: «Константин Александрович! Сознаете ли вы, что принимаете на себя тяжелую ответственность? Вы останетесь с этим». <…> Я почувствовал, что остальные не против, скажи он хоть одно слово «за». Но он не говорит его. Он повторяет глупые слова: «Что же мы, станем перед ним на колени? (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 161).

6 января. В московском кинотеатре «Россия» премьера фильма Юлия Райзмана «Твой современник».

Между 7 и 15 января. Александр Твардовский пишет письмо Константину Федину в защиту Александра Солженицына:

Вряд ли кто возразит против того факта, что фигура А. Солженицына с особой резкостью вычерчивается на общем литературном фоне, что этот писатель вызывает к себе особо горячие симпатии – с одной, особо жесткую неприязнь – с другой стороны. <…>

Нельзя, Константин Александрович, уклоняться от того очевидного факта, что Солженицын – с его «Иваном Денисовичем» – это не частный случай литературной жизни, хотя бы и примечательный как явление редкого художественного дара. Это тот случай, когда небольшое по объему и как бы непритязательное по своим задачам произведение делает в литературе погоду, влечет за собой далеко идущие последствия. <…>

Вы также знаете, что я неоднократно высказывался и здесь, и в Секретариате это зафиксировано, и в ЦК в Вашем присутствии, например, по вопросу о цензуре, да и о том, что касается личной судьбы Солженицына, пожалуй, даже резче, чем он. <…>

И до крайности огорчает позиция, занятая Вами в последнее время в отношении всего этого «дела». Вы говорите: пусть, мол, Солженицын сперва даст отповедь «западу», поднявшему в связи с его «Письмом» «разнузданную антисоветскую шумиху» в печати и по радио. В противном случае не печатать его «Раковый корпус», не издавать книгу рассказов… не ограждать члена Союза писателей А. И. Солженицына от получивших широкое распространение клеветнических измышлений насчет его биографии. Иными словами, не только оставить без внимания все, о чем взывает «Письмо», но и предать самого Солженицына политическому остракизму, несмотря на никем не оспариваемую – ни в одном пункте – сущность его «крика души». <…>

Опубликование «Ракового корпуса», которое само по себе явилось бы событием в литературной жизни, рассосало бы образовавшуюся из задержанных рукописей «пробку», как это бывает на дороге, когда головная машина тронется. Это было бы бесспорным благом для советской литературы на нынешнем ее, скажу прямо, весьма невеселом этапе…

И это все теперь зависит целиком от Вас, Константин Александрович, – только от Вас. <…>

Ответственность, какую Вы, Константин Александрович, нынче берете на себя во всем этом деле, имеющем такие болезненные симптомы на будущее нашей литературы <…> очень велика, и не думаю, что она Вам легка. <…>

Надо кончать с этим делом, дорогой Константин Александрович (Слово пробивает себе дорогу. С. 299–311).

А дальше: дал двум-трём близким приятелям, – комментирует А. Солженицын, – и кто-то из них, соблазнясь, швырнул письмо в Самиздат. Твардовский только ахнул вослед (А. Солженицын. С. 210).

Уже 31 января об этом письме ЦК КПСС проинформировал новый председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов, приведя в своем донесении отрывки из него, «полученные, – как сказано, – оперативным путем» (Кремлевский самосуд. С. 72–75). А само письмо Твардовского, не предназначенное для публичного распространения и, уж тем более, для передачи за рубеж, было опубликовано мюнхенским журналом «Посев» (1968, № 10).

7–15 января. В Москве и Ленинграде гастроли Симфонического оркестра Би-би-си. Один из дирижеров – выдающийся французский композитор-авангардист Пьер Булез. На концертах, проходивших под его управлением, звучат фрагменты оперы Берга «Воццек», Шесть пьес и Вариации Веберна, Пять пьес Шёнберга, а также собственное сочинение Булеза «Взрыв» (Eclat), вызвавшее бурную реакцию публики – от возмущения до восхищения. Молодые советские композиторы встретились с Булезом в квартире Эдисона Денисова.

8–12 января. В Москве судебный процесс по делу Александра Гинзбурга, Юрия Галанскова, Алексея Добровольского и Веры Лашковой[932]. Всем четверым предъявлено обвинение по ст. 70 УК РСФСР (антисоветская пропаганда и агитация), а Галанскову дополнительно по ст. 88 ч. 1 УК РСФСР (незаконные валютные операции). Гинзбургу вменяется в вину составление и передача на Запад «Белой книги» по делу Синявского и Даниэля, Галанскову – составление самиздатского литературно-публицистического сборника «Феникс-66», Добровольскому и Лашковой – содействие Гинзбургу и Галанскову.

Павел Литвинов и Лариса Богораз еще во время процесса откликнулись на него открытым письмом «К мировой общественности», где, в частности, сказано:

Граждане нашей страны! Этот процесс – пятно на чести нашего государства и на совести каждого из нас. <…> Сегодня в опасности не только судьба подсудимых – процесс над ними ничуть не лучше знаменитых процессов тридцатых годов <…>»[933]

Процесс этот по форме действительно беззаконнее всех предыдущих, – 13 января записала в дневник Лидия Чуковская. – Судьи не давали говорить свидетелям защиты и адвокатам. Публика (подобранная по билетам) улюлюкала на подсудимых и свидетелей защиты. Когда одна свидетельница что-то говорила в защиту Алика, он сам ей крикнул: «Что ты пытаешься, Андропов в зале!» Мать Гинзбурга сначала не пускали, а пустив, почти не слушали… (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 211).

И, наконец, запись в дневнике Корнея Чуковского от 11 января:

Мне кажется, это – преддекабристское движение, начало жертвенных подвигов русской интеллигенции, которые превратят русскую историю в расширяющийся кровавый поток. Это только начало, только ручеек. Любопытен генерал Григоренко – типичный представитель 60‐х годов прошлого века. И тогда были свои генералы. Интересно, ширится ли армия протестантов, или их всего 12 человек: Таня, Павлик, Григоренко, Кома Иванов – и обчелся.

Павлик вручил иностранным корреспондентам вполне открыто свое заявление, что нужно судить судей, инсценировавших суд над четырьмя, что Добровольский – предатель, что все приговоры были предрешены, что весь зал был заполнен агентами ГПУ, – и это заявление вместе с ним подписала жена Даниэля (К. Чуковский. Т. 13. С. 454).

12 января. Мосгорсуд приговаривает А. Гинзбурга к пяти годам лишения свободы (по ст. 70 УК РСФСР), Ю. Галанскова – к семи, А. Добровольского – к двум, В. Лашкову – к одному[934]. Адвокаты всех четырех осужденных подали кассационные жалобы. После кассационного разбирательства в Верховном суде РСФСР которое состоялось 16 апреля 1968 года, приговор Мосгорсуда был оставлен в силе. В. Лашкова, отбыв полный срок наказания, освобождена 17 января 1968 года.

16 января. Григорий Свирский на отчетно-выборном партийном собрании Московской писательской организации в присутствии секретаря ЦК КПСС П. Н. Демичева резко выступает против сталинистского направления в советской словесности и против «власти цензуры»:

Наблюдается ли какая-нибудь закономерность в том, что разрешают и что запрещают? По каким целям ведется огонь? Порой огонь на уничтожение… Годами не печатается Солженицын – это известно. Не печатают произведения Аксеновой-Гинзбуpг и других коммунистов, вернувшихся из беpиевских застенков. Это недостойный и, как показало время, бессмысленный акт… (цит. по: Е. Раскатова // Вестник Ивановского гос. технологического университета. 2008. № 3. С. 53).

Текст этого выступления был самим автором направлен Л. И. Брежневу и широко разошелся в самиздате. По словам Ефима Эткинда, его «широко читали во всех концах Советского Союза и радовались не только мужеству оратора, но и победе справедливости». За это выступление Г. Свирский решением Фрунзенского райкома партии был 27 марта исключен из КПСС.

22 января. В издательстве «Детская литература» подписана в печать «Вавилонская башня и другие древние легенды». Над переработкой библейских текстов для детей работал коллектив авторов (несколько текстов пересказал Валентин Берестов; рассказ «Виноградник Навуфея» подготовил прот. Александр Мень, сдав его в печать под именем М. С. Агурского). Идея книги и общая редакция – К. Чуковского[935].

К. Чуковский: Здесь, в этой книге, мы попытались пересказать для детей несколько чудесных легенд древнего еврейского народа, которые вот уже тысячи лет волнуют миллионы сердец – так они прекрасны и мудры. Недаром в течение многих веков замечательные скульпторы, живописцы, поэты создали по этим легендам столько бессмертных произведений искусства.

В. Берестов: Книгу уже печатали, когда случилось неожиданное и малопонятное. Корней Иванович в интервью корреспонденту «Труда» упомянул и о «Вавилонской башне». Был самый разгар «великой культурной революции» в Китае. Хунвейбины заметили эту публикацию в «Труде» и громогласно потребовали размозжить собачью голову старому ревизионисту Чуковскому, засоряющему сознание советских детей религиозными бреднями[936].

Тираж книги был уничтожен.

24–30 января. В Москве Международный симпозиум, посвященный 70-летию со дня рождения Сергея Эйзенштейна.

25 января. Вениамин Каверин пишет письмо Константину Федину:

Мы знакомы сорок восемь лет, Костя. В молодости мы были друзьями. Мы вправе судить друг друга. Это больше, чем право, это долг.

Твои бывшие друзья не раз задумывались над тем, какие причины могли руководить твоим поведением в тех, навсегда запомнившихся, событиях нашей литературной жизни, которые одних выковали, а других превратили в послушных чиновников, далеких от подлинного искусства.

Кто не помнит, например, бессмысленной и трагической, принесшей много вреда нашей стране, истории с романом Пастернака? Твое участие в этой истории зашло так далеко, что ты вынужден был сделать вид, что не знаешь о смерти поэта, который был твоим другом и в течение 23 лет жил рядом с тобою. Может быть, из твоего окна не было видно, как его провожала тысячная толпа, как его на вытянутых руках пронесли мимо твоего дома?

Как случилось, что ты не только не поддержал, но затоптал «Литературную Москву», альманах, который был необходим нашей литературе? Ведь накануне полуторатысячного собрания в Доме киноактера ты поддержал это издание. С уже написанной, опасно-предательской речью в кармане ты хвалил нашу работу, не находя в ней ни тени политического неблагополучия. <…>

Не буду удивлен, если теперь, после того как по твоему настоянию запрещен уже набранный в «Новом мире» роман Солженицына «Раковый корпус», первое же твое появление перед широкой аудиторией писателей будет встречено свистом и топаньем ног. <…> Неужели ты не понимаешь, что самый факт опубликования «Ракового корпуса» разрядил бы неслыханное напряжение в литературе, подорвал бы незаслуженное недоверие к ней, открыл бы дорогу другим книгам, которые обогатили бы нашу литературу? Лежит в рукописи превосходный роман Бека, сперва разрешенный, потом запрещенный, безоговорочно одобренный лучшими писателями страны. Лежат военные дневники Симонова. Едва ли найдется хоть один серьезный писатель, у которого не лежала бы в столе рукопись, выношенная, обдуманная и запрещенная по необъяснимым, выходящим за пределы здравого смысла причинам. <…>

Но вернемся к роману Солженицына. Нет сейчас ни одной редакции, ни одного литературного дома, где не говорили бы, что Марков и Воронков были за опубликование романа и что набор рассыпан только потому, что ты решительно высказался против. <…>

Писатель, накидывающий петлю на шею другому писателю, – фигура, которая останется в истории литературы независимо от того, что написал первый, и в полной зависимости от того, что написал второй.

Ты становишься, может быть сам этого не подозревая, центром недоброжелательства, возмущения, недовольства в литературном кругу. Измениться это может только в одном случае – если ты найдешь в себе силу и мужество, чтобы отказаться от своего решения» (В. Каверин. Эпилог. С. 451–454)[937].

Председатель КГБ Ю. Андропов 6 марта направил копию этого письма в ЦК КПСС с комментарием, что «Твардовский, ознакомившись с указанным письмом, поблагодарил Каверина за честную позицию» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 465).

26 января. В Саратове умер Александр Павлович Скафтымов (род. в 1890).

27 января. В Ташкенте умер Валентин Владимирович Овечкин (род. в 1906).

30 января. Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Александр Городницкий, Татьяна Галушко, Елена Кумпан, Владимир Марамзин, Валерий Попов и Владимир Уфлянд принимают участие в вечере творческой молодежи в Белом зале Дома писателей в Ленинграде.

Как вспоминает Яков Гордин, который вел литературную часть вечера,

это было небывалое событие, и так оно и воспринималось слушателями. Чувствуя настроение зала, все выступающие и читали с радостным напором. Можно с уверенностью сказать, что Белый зал никогда не видел в своих стенах ничего подобного. Это был другой мир. Люди чувствовали, что в пределах этого помещения они могут плюнуть на власть. <…>

Все – и участники, и слушатели – расходились с ощущением победы.

Но 4 февраля сразу несколько властных инстанций – обком КПСС, обком комсомола, ленинградский КГБ, а скорее всего, и Москва – получили замечательное сочинение, подписанное тремя членами клуба «Россия» при Ленинградском обкоме ВЛКСМ. Главным был Валентин Щербаков, наш недавний товарищ и собутыльник.

В доносе говорилось, что состоялся «сионистский митинг», в котором участвовало 300 граждан еврейской национальности, – что была полная чушь! Сионизм нас волновал меньше всего, публика в зале была в национальном отношении абсолютно разнообразная. Но авторы доноса знали, на что клюнет власть.

О Бродском было сказано: «Заключил выступление известный по газетным фельетонам, выселявшийся из Ленинграда за тунеядство Иосиф Бродский. Он, как синагогальный еврей, творя молитву, воздевал руки к лицу, закрывая плачущие глаза ладонями. Почему ему было так скорбно? Да потому, как это следует из его же псалмов, что ему, видите ли, несправедливо исковеркали жизнь мы – русские люди, которых он иносказательно называет «собаками».

Последний псалом Иосифа Бродского прозвучал как призыв к кровной мести за все обиды и оскорбления, нанесенные русским народом еврейскому народу».

Абсолютная вздорность этого пассажа была ясна всякому, кто знаком со стихами Бродского, но партийное начальство и КГБ отнеслись к доносу с полной серьезностью. Правда, уголовного преследования, как того требовали Щербаков и его соратники, не последовало, но меры были приняты – был снят с должности зам. директора Дома писателя, разрешивший вечер. Вера Казимировна Кетлинская освобождена от поста руководителя Комиссии по работе с молодыми авторами СП. Ну а досье всех участников значительно пополнилось, что сыграло немалую роль в судьбе некоторых из них – Бродского, Довлатова, Марамзина… (Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 116–123).

Татьяне Галушко было отказано в публикации уже сданной в издательство книги и возвращены подборки стихов из альманахов и журналов, – добавляет Александр Городницкий. – Мне также была возвращена из издательства рукопись второй книжки стихотворений и отказано в приеме в Союз писателей (А. Городницкий. С. 277).

31 января. В «Литературной газете» неопубликованные главы из повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда».

В Большом зале Центрального Дома литераторов вечер, посвященный 70-летию со дня рождения Андрея Платонова. После вступительного слова Юрия Нагибина с докладом выступил Юрий Карякин, заявивший, в частности, о том, как «нерасчетливы, тщетны, смехотворны, хотя и очень опасны попытки тех, кто вопреки решению ХХ и XXII съездов хотели бы вернуть „вещество“ Сталина к „веществу“ Ленина. Убежден: черного кобеля не отмоешь добела».

За это выступление он по инициативе В. В. Гришина был заочно исключен из партии Московским горкомом КПСС.

Готовится письмо против исключения Карякина, – 13 марта записала в дневник Раиса Орлова. – Нас не хотят. Подписали Марьямов, Мотылева, Рудный, Б. Яковлев, Борщаговский, Бондарев, Бакланов, Болотин, И. Кузнецов, Л. Разгон, Е. Мальцев, А. Крон. Маргарита Алигер – отдельно Суслову (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 180).

Однако

в ноябре того же года, – вспоминал позднее Ю. Карякин, – мой вопрос решался на заседании КПК ЦК. Опять все члены комиссии выступали с гневным осуждением, требовали подтвердить решение горкома партии и исключить Карякина. И тут слово взял Пельше и спокойно, обведя взглядом всех собравшихся, сказал: «Я вот тут послушал вас. Дело посмотрел, с Карякиным поговорил. Думаю, следует восстановить его в партии. Он человек честный».

И тут же все как один признали истинно верным только что предложенное решение председателя КПК и проголосовали за мое восстановление в партии (Знамя. 2007. № 11).

Январь. Илья Габай, Юлий Ким и Петр Якир распространяют открытое письмо, вызванное тем, что «в течение нескольких лет в нашей общественной жизни намечаются зловещие симптомы реставрации сталинизма. Наиболее ярко проявляется это в повторении самых страшных деяний той эпохи – в организации жестоких процессов над людьми, которые посмели отстаивать свое достоинство и внутреннюю свободу, дерзнули думать и протестовать».

Мы, – говорится в письме, – еще очень не скоро сможем увидеть Андрея Синявского и Юлия Даниэля – людей, осужденных на долгие годы мучений только за то, что они посмели излагать вещи, которые считали истиной.

На три года оторваны от жизни совсем молодые люди – Виктор Хаустов и Владимир Буковский. Все их «преступление» заключалось в том, что они публично выразили свое несогласие с драконовскими законами и карательными мерами, пригвоздившими нашу страну в очередной раз к позорному столбу. Судебная расправа над ними – образец циничного беззакония и превратного толкования фактов.

Последний процесс над Галансковым, Гинзбургом, Добровольским и Лашковой вышел за всякие рамки в попрании человеческих прав. Организации этого процесса мог бы позавидовать и А. Вышинский: он хоть выбивал какие-то признания, свидетельские показания. Прокурору Терехову и судье Миронову не понадобились и пустые формальности сбора доказательств. <…>

Бесчеловечная расправа над интеллигентами – это логическое завершение атмосферы общественной жизни нескольких последних лет. Наивным надеждам на полное оздоровление общественной жизни, вселенным в нас решениями XX и XXII съездов, не удалось сбыться. Медленно, но неуклонно идет процесс реставрации сталинизма. Главный расчет при этом делается на нашу общественную инертность, короткую память, горькую нашу привычку к несвободе.

Мы еще раз напоминаем: молчаливое потворство сталинистам и бюрократам, обманывающим народ и руководство, глушащим любой сигнал, любую жалобу, любой протест, логически приводит к самому страшному: беззаконной расправе над людьми.

В этих условиях мы обращаемся к вам, людям творческого труда, людям, которым наш народ бесконечно верит: поднимите свой голос против надвигающейся опасности новых Сталиных и новых Ежовых. На вашей совести – судьба будущих Вавиловых и Мандельштамов. <…>

Помните: в тяжелых условиях лагерей строгого режима томятся люди, посмевшие думать. Каждый раз, когда вы молчите, возникает ступенька к новому судебному процессу. Исподволь, с вашего молчаливого согласия может наступить новый ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОД (см.: Процесс четырех, https://vtoraya-literatura.com/pdf/protsess_chetyrekh_1971__ocr.pdf).

Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) роман Федора Абрамова «Две зимы и три лета» (окончание – № 3)[938]. В «Иностранной литературе» (№ 1) эссе Андрея Вознесенского о переводах Бориса Пастернака, где впервые в России опубликовано стихотворение «Гамлет», что позволило Театру на Таганке вставить этот текст в качестве вступления к знаменитому спектаклю.

В «Байкале» (№ 1) «Поэт и толстяк» Аркадия Белинкова (продолжение – № 2, третий и последний фрагмент не опубликован), «Улитка на склоне» Аркадия и Бориса Стругацких (окончание – № 2). На публикацию А. Белинкова чрезвычайно резко откликнулась «Литературная газета» – статьей Ю. Андреева «Своевольные построения и научная объективность» (15 мая) и редакционной статьей «Еще раз о критическом своеволии» (5 июня).

Журнал громили. И за «Улитку на склоне», и за «Поэта и толстяка». Редакцию разогнали. Безработный Бальбуров[939] ходил по Москве и говорил, что очень доволен: ему удалось напечатать Белинкова. У Володи Бараева[940], по слухам, случился инфаркт (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 199).

В «Знамени» (№ 1) шестнадцать стихотворений «Из американской тетради» Евгения Евтушенко. В «Юности» (№ 1) стихотворение Олега Чухонцева «Повествование о Курбском»[941], стихи Евгения Евтушенко «Из Ленской тетради»[942]. В «Вопросах литературы» (№ 1) статья Бенедикта Сарнова «Угль пылающий и кимвал бряцающий», резко осуждающая позднюю прозу Валентина Катаева, «в которой поколеблены не только эмоциональные, но и нравственные устои». В «Науке и жизни» (№ 1) статья Александра Горбовского «Дубинка для самых умных».

Февраль

5 февраля. В. П. Друзин, В. П. Беляев и П. Н. Лукницкий направляют Генеральному прокурору СССР заявление с просьбой пересмотреть дело Николая Гумилева и реабилитировать его. Как указывает Вячеслав Огрызко,

прокуроры тогда ограничились лишь демонстрацией своих симпатий к творчеству расстрелянного в 1921 году поэта, а дальше пойти не рискнули (В. Огрызко. Создатели литературных репутаций. С. 276).

Из дневника Людмилы Зотовой, инспектора Управления театров Министерства культуры СССР:

С утра началась паника. <…> Позвонили «сверху», что надо срочно направить в Политбюро ЦК КПСС пьесы «Послушайте!», «Традиционный сбор», «Большевики». Оказывается, за подписью Гришина в Политбюро подана докладная записка под заглавием «О политической ущербности пьес и спектаклей „Послушайте!“, „Традиционный сбор“ и „Большевики“». На двух страницах дается характеристика этих произведений в таких выражениях, как «сломанные судьбы», «противопоставление одного всем», да и этот один, сам неопределенной, а может, такой же неустроенной судьбы (о «Традиционном сборе»); в центре – проблема террора, которая взята, чтобы возникли ассоциации с известным периодом, исторически же эта проблема никого не интересует (о «Большевиках»); вся послереволюционная творческая деятельность Маяковского показана пессимистически: поэт гибнет в конце, логически сломленный борьбой с государством и обществом (о «Послушайте!»). <…> К докладной Гришина прилагается проект решения Политбюро: «Указать Главлиту на либерализм. Указать Министру культуры СССР». Понятно, что такое «указать!» (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

7 февраля. Умер Иван Александрович Пырьев (род. в 1901).

Ивана Пырьева, – как сказано в дневнике Анатолия Гребнева, – оказывается, отпевали в Елоховской церкви. Это было сделано в глубокой тайне – так же, как и служба на 40‐й день. Двое друзей его, тоже коммунисты, ездили договариваться с церковным начальством. Идеи идеями, а Бог все-таки есть… (А. Гребнев. С. 73).

8 февраля. Прочитав по предложению А. С. Берзер рукопись воспоминаний Н. Я. Мандельштам («просьба или пожелание автора, не рассчитывающего, мол, ни в малой мере на опубликование»), Александр Твардовский записывает в дневник:

Еще до конца рукописи явилось ощущение, что это, в сущности, куда больше, чем сам Мандельштам со всей его поэзией и судьбой. Вернее, здесь и бедная судьба этого крайне ограниченного, хотя и подлинно талантливого поэта, – с крайне суженым диапазоном его лирики, бедного кузнечика, робкого (умершего, в сущности, от страха и еще задолго до самого конца) и предерзостного – приобретает (судьба эта) большое, неотъемлемое от судеб общества значение. <…>

Анне С<амойлов>не <Берзер> сказал, что «это больше самого Мандельштама», и она решительно согласилась, сказав, что она точно так же думает. Сказал ей, что я не считаю вовсе безнадежным делом опубликование этой вещи в перспективе, если суждено нам дождаться «подвижки льдов» (Солженицын и все с ним связанное и накопившееся) (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 125).

9–17 февраля. В Доме культуры Института атомной энергии имени Курчатова выставка произведений Павла Филонова.

14 февраля. Александр Есенин-Вольпин в ответ на заявление с просьбой указать, где будет можно 5 марта провести антисталинскую демонстрацию, по распоряжению главного психиатра Москвы принудительно помещен в спецпсихбольницу.

15 февраля. Как сообщено в 1-м выпуске «Хроники текущих событий», Наталья Горбаневская

без предупреждения и без ведома родных, была перевезена из 27‐го роддома, где она лежала на сохранении беременности, в 27‐е отделение больницы им. Кащенко. Решение о переводе было принято с участием дежурного психиатра Тимирязевского района, а основанием перевода были названы просьбы больной о выписке[943]. 23 февраля Горбаневская была выписана из больницы им. Кащенко, так как психиатры признали, что она не нуждается в лечении (http://old.memo.ru/history/diss/chr/index.htm).

Сотрудники Управления театров Министерства культуры СССР получают распоряжение «усилить контроль за московскими театрами, особенно за двумя – Драмы и комедии на Таганке и Драматическим театром на Малой Бронной. Чтобы без „лита“ не репетировали, за классикой надо следить – что делают, как делают», – рассказывает в дневнике инспектор этого Управления Людмила Зотова (http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

19 февраля. 46 сотрудников Новосибирского научного центра[944] подписывают письмо протеста против нарушений законности в ходе «процесса четырех». В нем говорится:

Чувство гражданской ответственности заставляет нас самым решительным образом заявить, что проведение фактически закрытых политических процессов мы считаем недопустимым.

Нас тревожит то, что за практически закрытыми дверями судебного зала могут совершаться незаконные дела, выноситься необоснованные приговоры по незаконным обвинениям.

Мы не можем допустить, чтобы судебный механизм нашего государства снова вышел из-под контроля широкой общественности и снова вверг нашу страну в атмосферу судебного произвола и беззакония.

Поэтому мы настаиваем на отмене судебного приговора Московского городского суда по делу Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой и требуем пересмотра этого дела в условиях полной гласности и скрупулезного соблюдения всех правовых норм, с обязательной публикацией материалов в печати» (см.: Кузнецов И.).

Письмо было адресовано Верховному суду РСФСР и Генеральному прокурору СССР, его копии были направлены Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР и Председателю Совета министров СССР, а также в редакцию газеты «Комсомольская правда».

Однако дальше – по причинам, непонятным до сих пор, – дело приняло непредвиденный оборот: 23 марта текст письма был опубликован в «Нью-Йорк Таймс», а 27 марта передан по «Голосу Америки» с подробным указанием фамилий и всех «регалий» подписантов. А среди них были известные ученые, ряд популярных неформальных лидеров Академгородка – словом, – говорит Иван Кузнецов, —

это был цвет академовской интеллигенции – люди не только яркие в своей профессиональной деятельности, но и исключительно общественно активные.

До сих пор участники событий и историки задаются вопросом: был ли данный поворот событий случайностью либо явился целенаправленной провокацией КГБ или партийных органов, стремившихся «поставить на место» гордых академовских интеллектуалов, нанести удар по «вотчине Лаврентьева» как гнезду относительной независимости и свободомыслия.

5 апреля в ответ на передачу «Голоса Америки» газета «Вечерний Новосибирск» публикует контрписьмо, подписанное академиками А. Александровым[945], С. Соболевым, членом-корреспондентом А. Окладниковым, где сказано:

Мы, ученые Сибирского отделения Академии наук СССР, с сожалением узнали, что нашлись отдельные люди в ряде институтов Академгородка, в НГУ, которые дали себя спровоцировать. Письмо по поводу этого процесса, подписанное ими и направленное прокурору СССР, попало в руки иностранных агентов и было использовано «Голосом Америки» и буржуазной прессой в целях антисоветской пропаганды.

Мы осуждаем легкомыслие и безответственность этих товарищей, которые, подписав предложенный им текст письма, объективно оказались орудием буржуазной пропаганды. <…>

Мы, советские ученые, в полной мере сознаем свою ответственность перед партией и Родиной, перед советским народом. Передовая советская наука служила, служит и будет служить великому делу строительства коммунизма (Там же).

Письма аналогичного содержания, принятые на собраниях в академических институтах, были напечатаны в газете «За науку в Сибири». После серии партийных собраний, конференций, «активов», заседаний бюро райкома, горкома и обкома КПСС «подписанты» – члены КПСС получили партийные взыскания, а трое из них были исключены из партии, многие «подписанты» были отстранены от преподавания в НГУ, уволены с прежнего места работы, некоторые встречали препятствия в публикациях, в защите диссертаций и т. п.

Как докладывает в ЦК КПСС начальник Главлита П. К. Романов,

в феврале 1968 г. издательством <«Просвещение»> была допущена серьезная ошибка при подготовке к печати и выпуске в свет сборника «Три века русской поэзии»[946]. В нем были опубликованы стихи участника контрреволюционного заговора Н. Гумилева, расстрелянного по приговору ВЧК, а также давалась положительная оценка его творчества. После вмешательства Отдела пропаганды ЦК КПСС издательство произвело изъятие трех и переверстку семи печатных листов в сорока тысячах экземпляров готового тиража (Вопросы литературы. 1998. № 5).

Фирма звукозаписи «Мелодия» выпускает первую и надолго (до 1973 года) единственную пластинку-миньон с четырьмя песнями Владимира Высоцкого из фильма «Вертикаль».

По свидетельству Юрия Энтина, работавшего тогда в «Мелодии» редактором,

тираж был огромный. Если не ошибаюсь, шесть миллионов. Гибкие пластинки часто издавались миллионными тиражами, но все равно шесть миллионов – это очень много (цит. по: В. Бакин. С. 180).

24 февраля. Алексей Костерин, Лариса Богораз, Павел Литвинов, Зампира Асанова, Петр Якир, Виктор Красин, Илья Габай, Борис Шрагин, Петр Левитин-Краснов, Юлий Ким, Юрий Глазов, Петр Григоренко, Феликс Светов (всего 24 человека) обращаются к Президиуму Консультативного совещания коммунистических партий в Будапеште с открытым письмом[947], где, в частности, сказано:

В последние годы в нашей стране проведен ряд политических процессов. Суть этих процессов в том, что людей в нарушение основных гражданских прав судили за убеждения. Именно поэтому процессы происходили с грубыми нарушениями законности, главное из которых – отсутствие гласности. <…>

Мы считаем своим долгом указать на то, что в лагерях и тюрьмах находятся несколько тысяч политзаключенных, о которых почти никто не знает. Они содержатся в бесчеловечных условиях принудительного труда, на полуголодном пайке, отданные на произвол администрации. Отбыв срок, они подвергаются внесудебным, а часто и противозаконным преследованиям: ограничениям в выборе места жительства, административному надзору, который ставит свободного человека в положение ссыльного.

Обращаем ваше внимание также на факты дискриминации малых наций и политическое преследование людей, борющихся за национальное равноправие, особенно ярко проявившееся в вопросе о крымских татарах.

Мы знаем, что многие коммунисты зарубежных стран и нашей страны неоднократно выражали свое неодобрение политическим репрессиям последних лет. Мы просим участников консультативной встречи взвесить ту опасность, которую порождает попрание прав человека в нашей стране (цит. по: Антология самиздата).

Как в письме составителю рассказывает Юлий Ким,

всех подписантов стали увольнять, меня тоже. Я тогда работал в ФизМат школе при МГУ. Ак. Колмогоров добился, чтобы меня до июня не трогали, чтоб я довел свои классы до лета (а хотели выгнать уже в марте). Затем я уволился «по собственному».

Журналы в феврале

В «Ангаре» (№ 2) пьеса Александра Вампилова «Предместье» («Старший сын»).

Март

2 марта. В Театре Советской Армии премьера спектакля «Два товарища» по одноименной повести Владимира Войновича. Режиссер-постановщик Михаил Буткевич.

5 марта. Проанализировав настроения в обществе, Давид Самойлов выделяет шесть противоборствующих меж собой групп («аппаратчики», «технократы», «сталинисты», «русситы», «либералы», «революционеры»), уделив особое внимание «русситам». Поэт считает, что из писателей среди «русситов» выдвинулись два лидера – Солженицын и Солоухин.

Казалось лет пять назад, – замечает Самойлов, – что Солженицын вновь открыл в литературе нравственность. Но его нравственность – разобщение. В разобщении нет поэзии. Поэтому фельетонное начало начинает преобладать в Солженицыне.

Он ближе к Солоухину, чем казалось раньше, а Солоухин – российский вариант китайского мировоззрения.

Солоухин и «русситы» – жажда общинного эгалитаризма (с барином, впрочем). Община невозможна без барина (Д. Самойлов. Памятные записки. Т. 2. С. 34–37).

6 марта. На заседании редсовета Ленинградского отделения издательства «Советский писатель» Леонид Рахманов поднимает вопрос о том, почему рукопись книги стихов Иосифа Бродского «Зимняя почта» выпала из плана 1969 года, но этот вопрос остается безответным (А. Клименко. С. 40).

7–12 марта. В Академгородке под Новосибирском проходит первый Новосибирский фестиваль авторской песни[948].

Это, – рассказывает Дмитрий Быков, – был замечательный фестиваль, последнее яркое событие советской оттепели, последняя симфония физиков и лириков, дискутировавших, выступавших и выпивавших в кафе «Под интегралом». Это было общение старших шестидесятников с новым поколением, уступавшим им, вероятно, по части оригинальности и выразительности (все-таки стояли на плечах гигантов, да и опыт у них был не столь яркий – не воевали, не пожили толком при диктатуре, детьми застали XX съезд), но зато и более бескомпромиссным, свободным от множества иллюзий. Этому поколению предстояло стать очередным «потерянным» – почти никто не успел реализоваться легально, одни уезжали, другие спивались. Новосибирск гудел. Реакция подоспела стремительно – именно после этого фестиваля у Галича, которого до той поры терпели, начались самые серьезные неприятности во всей бардовской среде. <…> ломились, при всем уважении к прочим, на Галича, чей сольный концерт – единственный легальный за всю советскую жизнь – стал в результате основным событием всего фестиваля (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 550–551).

После окончания заключительного концерта жюри назвало тройку лучших бардов фестиваля. Несмотря на запрет обкома, Гран-при был присужден Галичу. Второе место занял Кукин, третье – Дольский.

На закрытии, перед вручением призов, все барды вышли на сцену и хором спели знаменитую «Бригантину» на стихи Павла Когана, погибшего в 1942 году: «В флибустьерском дальнем синем море / Бригантина поднимает паруса» (М. Аронов. Александр Галич. С. 279).

Как указано 29 марта в докладной записке первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. Павлова, фестиваль

был организован без ведома партийных, советских и комсомольских органов <…>.

В большинстве своем выступления на концертах и на дискуссиях носили явно тенденциозный характер, были проникнуты духом безыдейности, аполитичности, клеветы на советскую действительность. Об этом свидетельствует репертуар А. Галича, который содержал такие песни, как «Памяти Б. Л. Пастернака», «Баллада о прибавочной стоимости», «Ошибка», «Песня про генеральскую дочь», «Закон природы», «Про товарища Парамонову» и другие. Жанр их, по определению самого автора, – «жанр пародийной песни», идейная направленность – «шагать не в ногу», их герои, как правило, руководящие работники, которых автор рисует лишь в черных тонах. <…>

В песне «Памяти Б. Л. Пастернака» звучат озлобленность и угроза: «Мы поименно вспомним всех, кто руку поднимал». <…>

В песенном цикле «Об Александрах» Галич откровенно издевается и над интернациональной политикой нашего государства, высмеивая помощь Советского Союза народам Африки. <…>

Информируя ЦК КПСС о сборище в Академгородке Новосибирска, ЦК ВЛКСМ считает, что тенденции в развитии так называемого «движения бардов» заслуживают внимания соответствующих государственных и общественных органов (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 470–474).

Отдел культуры ЦК КПСС, в свою очередь,

обратил внимание руководителей союзов писателей, композиторов, кинематографистов и Всероссийского театрального общества (т. т. Федина, Хренникова, Кулиджанова, Царева) на необходимость установления строгого контроля за содержанием публичных выступлений членов союзов. В творческих организациях было обсуждено поведение лиц, допустивших безответственные выступления с неутвержденным репертуаром (цит. по: А. Богданова. С. 131).

9 марта. Друзьями Александра Есенина-Вольпина собраны подписи под Открытым письмом властям в его защиту, которое стало известно как «Письмо 99-ти»[949]. Среди подписавших – Юрий Айхенвальд, Григорий Подъяпольский, Юрий Шиханович, Юлий Ильяшенко, академик Петр Новиков, члены-корреспонденты АН СССР Израиль Гельфанд, Лазарь Люстерник, Андрей Марков, Дмитрий Меньшов, Сергей Новиков, Игорь Шафаревич. Не подписали коллективное письмо, но направили аналогичные письма от собственного имени ведущие советские математики академики Андрей Колмогоров и Павел Александров.

Как рассказывает в одном из интервью профессор Юлий Ильяшенко, когда это письмо

принесли на подпись П. Капице, он спросил: «Вы что хотите? Устроить шум или освободить Есенина-Вольпина? Если освободить, то я его вам освобожу. Если устроить шум, то я не с вами». Тем не менее, письмо было подписано, отправлено, передавалось из рук в руки, потом попало на британскую BBC (см.: Ю. Ильяшенко).

12 мая Есенин-Вольпин был выписан из психиатрической больницы после трех месяцев принудительного лечения.

11 марта. Министр культуры СССР Е. А. Фурцева принимает артистов – участников спектакля «Три сестры», взволнованных, – как сказано в их обращении, – тем, что

вокруг спектакля и его постановщика режиссера А. В. Эфроса создана атмосфера, не совместимая ни с какими нормами отношения к художнику, атмосфера, граничащая с травлей.

Как сказано комментаторами этого обращения,

министр, однако, недвусмысленно намекнула, что решение вопроса о судьбе театра и Эфроса находится в ведении московских партийных властей (А. Эфрос. Три сестры. С. 180–181).

12 марта. Из дневника Раисы Орловой:

Открывали доску Мейерхольду. «Театральная» метель, снег. Кто-то из выступавших даже сказал: «Всеволод Эмильевич был бы рад такой погоде». Говорил Завадский (лучше всех), Юткевич, Марков и кто-то из Министерства культуры, отметивший «отдельные спорные моменты». Остальные, хоть и в беспомощных словах, пытались восхвалять, оправдываться за долгое позорное молчание, которое сменило поношения (изуродованный «Литературный критик» за март 1938 г.).

Нас человек сто. Милиции едва ли не столько же – переоценили «мятеж интеллигенции». Юрий Любимов с корзиной цветов. Гаррик, Тамара Владимировна, Таня, Кома[950], Крон с Лизой, Плятт, Костя Рудницкий с Таней. Света Борщаговская… А я-то думала – митинг… Тоже, конечно, митинг – «умеренный прогресс в рамках законности» (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 180).

13–15 марта. В Большом зале ВТО первая научная конференция, посвященная В. Мейерхольду.

Как записано в дневнике Л. Зотовой,

из творческих работников Москвы на конференции присутствовали: Завадский, Плятт, Голубовский, Плучек, Утесов, Раевский, Захава, Кнебель, Любимов, Велихова, Михайлова (из ЦК), весь Институт истории искусств и комиссия по наследию. Конференцию открыл П. Марков (http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

Когда я вступал в партию, – заявил Юрий Завадский, – то не для того вступал, чтобы перед людьми, которых я уважаю, говорить «чего изволите?!», потакать их интересам и вкусам. <…>

И когда сегодня происходит эта печальная история с Эфросом, – это невозможно, нельзя, чтобы так продолжалось, чтобы так было, и надо, чтобы знали те, кому надлежит знать, что это наше убеждение – что Эфрос, если он печален в иных случаях, – ну что же, разве это повод для того, чтобы считать его антисоветским? Я убежден, что Эфрос – глубоко советский человек. И если он говорит, что ему печально жить, если он видит, что кругом совсем не так <…> то и мы все это считаем (А. Эфрос. Три сестры. Т. 2. С. 188).

14 марта – 5 апреля. В Ленгорсуде продолжение процесса над 17 членами Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа. Всем обвиняемым предъявлены статьи 70 и 72 УК РСФСР.

Вячеслав Платонов приговорен к 7 годам лишения свободы, Николай Иванов, Леонид Бородин – к 6 годам, Михаил Коносов – к 4 годам, Сергей Устинович – к 3 годам 6 месяцам, Юрий Бузин, Валерий Нагорный, Александр Миклашевич, Юрий Баранов – к 3 годам, Георгий Бочеваров – к 2 годам 6 месяцам, Владимир Ивойлов, Александр Сударев, Анатолий Ивлев, Владимир Веретенов – к 2 годам, Ольгерт Забак, Олег Шувалов, Станислав Константинов – к 1 году 2 месяцам (по фактически отбытому сроку).

15–20 марта. Фильм Татьяны Лиозновой «Три тополя на Плющихе» отмечен первой премией Международного католического киноцентра на IX Международном кинофестивале в Мар-дель-Плата.

18 марта. В прокат выходит фильм Петра Тодоровского «Фокусник».

19 марта. Первый секретарь ЦК ПОРП Владислав Гомулка, выступая перед варшавским партийным активом, в частности, заявляет: «Евреи, которым Израиль дороже, чем Польша, должны покинуть нашу страну».

Эта речь («гнусная, провокаторская, сталинская, тошнотворная»[951]) широко обсуждается советской интеллигенцией, опасающейся, что массовая антисемитская кампания в Польше захватит и нашу страну.

20 марта. В Центральном Доме литераторов однодневная выставка Вадима Сидура.

22 марта. Умер Илья Львович Сельвинский (род. в 1899).

Сегодня, – 26 марта записал в дневник Александр Гладков, – в ЦДЛ гражданская панихида. Я не был с ним знаком и, когда мог познакомиться, избегал этого. Последние годы то, что он делал, производило впечатление деградации и величавой глупости. Впрочем, не только «последние»: таково почти все, им написанное с начала 30‐х годов. А в середине 20‐х он многое обещал и блестяще начал осуществлять. <…> Воспоминания Сельвинского о Мейерхольде тоже неумны и бестактны: он никогда не знал своего места – и тогда, когда надувался как индюк (большей частью), и тогда, когда приниженно льстил и кадил духу времени. Из троицы имен, названных Багрицким («А в походной сумке спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак»), как это показало время, только один был поэтом истинным. Два других умерли раньше, чем прекратилось их физическое существование. И конечно, праведник умер первым, а самый сомнительный – еще живет (Звезда. 2015. № 1. С. 168).

23 марта. В Доме художника на улице Жолтовского выставка Владимира Яковлева и Эдуарда Штейнберга.

К 6 ч. вечера, – записывает в дневник Михаил Гробман, – уже собралось прилично людей, а затем выставочный зал постепенно оказался заполненным до предела, на лестнице и в прихожей также толпились люди. Здесь вся Москва. Был Ник. Ив. Харджиев, были все московские левые художники, огромное число знакомых (Г. Кизевальтер. С. 257).

26 марта. Театр на Таганке получает цензурное разрешение на постановку спектакля «Живой».

27 марта. В «Литературной газете» статья Александра Чаковского «Ответ читателю», посвященная процессу над Александром Гинзбургом и его товарищами. В статье, в частности, сказано:

Эти четверо получали от НТС антисоветские материалы для подпольного распространения в нашей стране, участвовали в махинациях с иностранной валютой, доставляемой из зарубежа, и передавали на Запад клеветнические материалы. <…> В материалах, которые получал Галансков от этой организации, <…> содержались рекомендации и наставления о формах и методах борьбы с советским строем, в том числе вооруженной борьбы, призывы к совершению террористических актов, созданию ячеек НТС. <…> Вместо того, чтобы поить и кормить подобных людей за народный счет в тюрьме или исправительно-трудовых колониях, следует переложить заботу об их пропитании на американских, английских или западногерманских налогоплательщиков.

Возмущенным открытым письмом в редакцию «Литературной газеты» на эту статью в тот же день откликнулся Анатолий Марченко, рассказав правду о том, в каких чудовищных условиях содержатся заключенные советских тюрем и лагерей (А. Марченко. Т. 3. С. 103–105).

28 марта. В Кремлевском Дворце съездов Леонид Леонов произносит «Слово о Горьком» на торжественном заседании, посвященном 100-летию со дня рождения А. М. Горького. Как вспоминает Альберт Беляев, работавший в ту пору в Отделе культуры ЦК КПСС,

Леонова уговорили произнести доклад на торжественном заседании. Леонид Максимович написал текст и отдал его в Союз писателей. Там секретари его прочитали, и у каждого нашлись какие-то замечания. Но высказать их Леонову лично не решался никто. Марков говорил, что все они для Леонова не авторитеты и не нужно подвергать секретариат Союза писателей такому испытанию. Но на совещании у Демичева решили передать замечания Леонову в письменном виде. А накануне доклада Леонов все замечания отверг и отказался выступать. Марков ехать наотрез отказался. Сказал, что Леонов его и на порог не пустит. Уговаривать его направили меня. Леонид Максимович был в ярости. Взвинченно говорил о том, что его даже сам Горький не правил. А тут кучка литературных чиновников правит доклад, в котором выношено и продумано каждое слово. Ругаясь, он ни разу не упомянул никого из ЦК и руководителей партии. А секретарей Союза писателей разносил вовсю. Потом мы посидели за столом, он успокоился, стал рассказывать о встречах с Горьким. Видя, что он пришел в хорошее расположение духа, я предложил ему позвонить в ЦК и сказать Шауро и Маркову, что он будет выступать. То, что два руководителя сидели на протяжении нескольких часов и ждали его решения, доставило Леонову удовольствие (А. Беляев).

30 марта. Из дневника Льва Левицкого:

После Егорычева секретарем московского комитета стал Гришин. <…> По его команде людей, давших либеральную слабину, покуда только партийных, тягают в райкомы и горком. Требуют раскаяния. Кто не кается, того вон из партии. Исключили Свирского. Исключили двух сотрудников института истории искусств – Шрагина и Пажитнова[952]. Исключили адвоката Золотухина и художника Биргера (Л. Левицкий. С. 126).

Из дневника Юлии Нельской-Сидур:

Михалков выступил где-то с речью, осуждающей заключенных в тюрьму писателей и всех, кто хочет большей свободы. Михалков – известная сволочь, поэтому неудивительно (Ю. Нельская-Сидур. С. 64).

Конец марта. ЦК КПСС рассылает партийному активу закрытую информацию о положении в Чехословакии. В этом документе говорится:

…в последнее время события развиваются в отрицательном направлении. В Чехословакии ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать «официальную оппозицию», проявлять «терпимость» к различным антисоциалистическим взглядам и теориям. Неправильно освещается прошлый опыт социалистического строительства, выдвигаются предложения об особом чехословацком пути к социализму, который противопоставляется опыту других социалистических стран, делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения «самостоятельной» внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы «к полному отделению партии от государства», к возврату ЧССР к буржуазной республике Масарика и Бенеша, превращению ЧССР в «открытое общество» и другие…

Март. Алексей Костерин и Петр Григоренко пишут и распространяют в самиздате «Открытое письмо о ресталинизации».

Журналы в марте

В «Москве» (№ 3) стихи Варлама Шаламова. В «Юности» (№ 3) повесть Василия Аксенова «Затоваренная бочкотара». До этого она побывала в «Новом мире», но… Вот фрагмент из дневников Алексея Кондратовича:

Ася Берзер принесла рукопись Аксенова «Бочкотара».

– Это же плохой писатель, – пожал плечами А. Т. Мол, что я буду читать.

– Начинал он интересно.

– И начинал неинтересно (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 106).

В «Молодой гвардии» (№ 3) статья Виктора Чалмаева «Великие искания».

Апрель

1 апреля. Председатель КГБ и Генеральный прокурор СССР обращаются в ЦК КПСС с предложением

Габая И. Я. и Марченко А. Т. <…> лишить гражданства СССР и выдворить из Советского Союза.

Эти меры, – говорится в Докладной записке, – по нашему мнению, явятся конкретным серьезным предупреждением Якиру, Литвинову, Киму, Григоренко и другим, занимающимся антиобщественной деятельностью (Крамола. С. 390–391).

2 апреля. В «Московской правде» изложение речи, с которой народная артистка СССР, секретарь партийной организации МХАТа Ангелина Степанова выступила на XIX городской конференции КПСС.

Надо помнить, – заявляет А. Степанова, – что борьба в области театральных течений – борьба идеологическая. <…> Разумеется, ставить классические пьесы сегодня надо так, чтобы они были близки и понятны современным зрителям. Но при этом нельзя допускать искажения прогрессивных замыслов писателей прошлого. К сожалению, так получилось у режиссера Эфроса, поставившего «Трех сестер», и у режиссера Захарова, поставившего «Доходное место». В их спектаклях Чехов перестает быть Чеховым, а Островский – Островским.

А самое главное, объективно получается так, что спектакли приобретают неверное идейное звучание (А. Эфрос. Три сестры. Т. 2. С. 242–243).

3 апреля. В «Литературной газете» изложение выступления Сергея Михалкова на XIX конференции Московской городской организации КПСС, где, в частности, сказано:

Советский суд осудил двух политических клеветников и двурушников <А. Синявского и Ю. Даниэля>. Как ни странно, нашлись среди наших литераторов добровольные адвокаты, выступившие на защиту пособников враждебного нам лагеря… Спустя полтора года советский народный суд осудил трех уголовников <А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Добровольского>, на этот раз вообще не имеющих никакого касательства к литературе и провокационно произведенных в ранг писателей разными зарубежными «голосами» и «подголосками» <…>

Справедливости ради следует отметить, что если не считать трех-четырех известных писательских имен, большинство подписавших эти письма ничем не прославили нашу литературу <…> Уместно напомнить этим литераторам, что такое гуманизм в понимании Максима Горького. Великий сын великого народа считал, что подлинный гуманизм – это воинствующий гуманизм непримиримой борьбы против лицемерия и фальши тех, кто заботится о спасении старого мира.

4 апреля. Из дневника Георгия Елина:

Ночь простояли за подпиской на четырехтомник Хемингуэя. Весело: жгли во дворе магазина костер, травили анекдоты. Вчера вечером я был 313‐м, после утренней переклички стал 128‐м, и к полудню получил заветный квиточек. Кроме того, за восьмичасовое общение с книжниками набрался литературных новостей под завязку.

Когда уходил – у входа в магазин несколько парней продавали подписку за 100 рэ (рукопись).

6 апреля. О чем говорят в Москве, рассказывает в дневниковой записи Людмила Зотова:

Генерал Григоренко посажен в сумасшедший дом. В связи с этим протест подписали: Шостакович, Капица, Чуковский, Каверин, Ахмадулина, Нагибин – всего 62 подписи. Шолохов – противоположное.

Буковскому дали 3 года лагерей строгого режима. Литвинов передал материалы о суде над Буковским на Запад. Протесты 200 ученых, деятелей литературы и искусства. Телеграммы поддержки – Менухин, Скофилд, Стравинский… 28 марта состоялся митинг Пен-клуба о преследовании писателей в Греции и СССР. Митинг открылся приветственным посланием А. Миллера. Грасс заявил: «Надо активнее действовать». Грэм Грин попросил передать свои гонорары женам писателей Синявского и Даниэля, ему было отказано, тогда он попросил перевести гонорары Чаковского. («В ушах Чаковского не звонят никакие колокола».) (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

7 апреля

Отовсюду дурные вести. Говорят, на заводах были собрания рабочих, требовавших (разумеется, по подсказке) высылки из Москвы Литвинова, Даниэля, Якира. Затем «Черный список» – кого не печатать и не упоминать в печати – там многие: я запомнила Паустовского, Каверина, Копелева, себя, Оттена, Голышеву и пр. (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 215).

На сцене Эстрадного театра-студии МГУ «Наш дом» премьера эстрадно-музыкального балагана «Сказание про царя Макса-Емельяна» по поэме Семена Кирсанова. Режиссер-постановщик Марк Розовский.

Как вспоминает участник спектакля М. Кочин,

весной 68‐го показали спектаклей пять. Осенью его запретили. Нельзя было афиши выпускать. Мы объявляли один спектакль, а показывали другой – «Макса-Емельяна». Удалось сыграть его раз десять. И всё (см.: Н. Богатырева).

9 апреля. В «Огоньке» статья В. Воронцова и А. Колоскова «Любовь поэта» – «в высшей степени, – как характеризует эту публикацию Павел Антокольский, – наглый и грязный пасквиль о „любвях“ Маяковского», направленный «почти неприкрыто против Лили Брик» (П. Антокольский. Дневник. С. 93).

Авторы, – 15 апреля заносит в дневник Лев Левицкий, – хотят задним числом вымести Лилю Брик из жизни Маяковского. Доказать, что любовь к ней принесла Маяковскому только горе. Это еще как-то можно понять. И право исследователя, если он только не фальсифицирует факты, давать им любую трактовку. Но Колосков с Воронцовым идут дальше. Они тщатся доказать, что никакой особой роли Лиля Брик в жизни Маяковского не играла, что она самозванка. Маяковский был холостяком, а она выдает себя за его вдову. Пусть представит справку из ЗАГСа, а коли такой нет, пусть молчит себе в тряпочку (Л. Левицкий. С. 127).

Откликаясь на эту публикацию, А. Твардовский написал Л. Брик:

Авторы «разысканий» недостойны того, слишком велика была бы честь для них, чтобы опровергать их (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 704).

С протестами против статьи В. Воронцова и А. Колоскова попытались выступить К. Симонов (письмо в «Литературную газету» от 13 мая 1968 года), Семен Кирсанов (письмо в ЦК КПСС от 11 июня 1968 года) и Борис Слуцкий (письма в «Известия», «Литературную газету» и, наконец, Л. И. Брежневу от 28 июня 1968 года), однако им не было дано хода. В справке, 4 июня подготовленной Отделом пропаганды ЦК КПСС, говорится:

Тов. Слуцкому сообщено, что редакциям газет и журналов предоставлено право самим решать вопрос о целесообразности тех или иных статей, не имеющих официального характера (И. Фаликов. С. 202).

В Большом театре третья постановка балета Арама Хачатуряна «Спартак». Дирижер Г. Н. Рождественский, балетмейстер Ю. Н. Григорович, художник С. Б. Вирсаладзе. Партию Спартака исполняет Владимир Васильев, Красса – Марис Лиепа.

10 апреля. Из дневника Юлии Нельской-Сидур:

Би-би-си сообщило, что чехи отменили цензуру и разрешили практически всем гражданам выезжать, возвращаться или жить за границей (Ю. Нельская-Сидур. С. 74).

11 апреля. В «Правде» постановление пленума ЦК КПСС, где, в связи с положением в Чехословакии, сказано:

В этих условиях непримиримая борьба с вражеской идеологией, решительное разоблачение происков империализма, коммунистическое воспитание членов КПСС и всех трудящихся, усиление всей идеологической деятельности партии приобретает особое значение, является одной из главнейших обязанностей всех партийных организаций. Их долг состоит в том, чтобы вести наступательную борьбу против буржуазной идеологии, активно выступать против попыток протаскивания в отдельных произведениях литературы, искусства и других произведениях взглядов, чуждых социалистической идеологии советского общества.

12 апреля. «В Москве идет слух о готовящихся обысках с целью изъятия самоиздата (так! – С. Ч.)», – сказано в дневнике Александра Гладкова (А. Гладков // Звезда. 2015. № 1. С. 170).

15 апреля. Политбюро ЦК КПСС на своем заседании обсуждает и одобряет проект Указа Верховного Совета СССР о лишении Анатолия Марченко советского гражданства (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 479–480).

Тем не менее это решение не было выполнено, и Анатолий Тихонович Марченко, неоднократно в дальнейшем отказывавшийся от предложений об эмиграции, скончался 8 декабря 1986 года, спустя несколько дней после освобождения из очередного лагеря.

Середина апреля. Андрей Сахаров в основном завершает свои «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», и рукопись начинает распространяться в Москве.

Как повествуется в «Воспоминаниях» Сахарова, уже 18 мая состоялся его разговор с академиком Ю. Б. Харитоном, который сказал:

– Меня вызвал к себе Андропов. Он заявил, что его люди обнаруживают на столах и в вещах у некоторых лиц (т. е. при негласных обысках. – А. С.) рукопись Сахарова, нелегально распространяемую. Содержание ее таково, что в случае ее попадания за границу будет нанесен большой ущерб. <…> Андропов просил меня поговорить с вами. Вы должны изъять рукопись из распространения (А. Сахаров. Воспоминания. Т. 1. С. 621).

17 апреля

Г. Владимова вызывали на Лубянку и говорили с ним 4 часа о каких-то его знакомствах с американцами, но заодно и о прочем, браня С<олженицы>на и Синявского, – записал в дневник Александр Гладков (А. Гладков // Звезда. 2015. № 1. С. 171).

В редакции – атмосфера подавленности. Зловещая тишина. Говорят, что и посетителей нет уже два дня, а обычно – отбоя нет. И вообще: отсутствие всякого присутствия. Ни звонков, ни вызовов, ни знака жизни <…>.

Оно, оно, и – пусть! Еще немного терпения и выдержки (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 148).

18 апреля. Александр Солженицын направляет письмо в Секретариат СП СССР (копии: журнал «Новый мир», «Литературная газета», членам СП):

В редакции «Нового мира» меня ознакомили с телеграммой:

«НМ0177 Франкфурт-на-Майне Ч2 9 16.20

Твардовскому Новый мир

Ставим вас в известность, что комитет госбезопасности через Виктора Луи переслал на запад еще один экземпляр «Ракового корпуса», чтобы этим заблокировать его публикацию в «Новом мире». Поэтому мы решили это произведение публиковать сразу.

Редакция журнала «Грани».

Я хотел бы протестовать против публикации как в «Гранях», так и осуществляемой В. Луи, но мутный характер телеграммы требует прежде всего выяснить:

1) действительно ли она подана редакцией журнала «Грани» или подставным лицом <…>?

2) кто такой Виктор Луи, что за личность, чей он подданный? <…> И какое отношение имеет к этому Комитет Госбезопасности? <…>

Этот эпизод заставляет задуматься о темных и странных путях, какими могут попадать на Запад рукописи советских писателей. Он есть крайнее напоминание нам, что нельзя доводить литературу до такого положения, когда литературные произведения становятся выгодным товаром для любого дельца, имеющего проездную визу. Произведения наших авторов должны допускаться к печатанию на своей родине, а не отдаваться в добычу зарубежным издательствам (А. Солженицын. С. 649).

В газете «Вечерний Новосибирск» статья «Песня – это оружие» члена Союза журналистов, участника обороны Москвы Николая Мейсака, возмущенного концертом Александра Галича в Академгородке:

Галич клевещет на мертвых, а молодые люди в великолепном Доме ученых аплодируют. Чему аплодируете, ребята и девушки? Тому, что четверть века назад погибли отцы, если не ваши, то чьи-то другие? Он же подло врет, этот «бард»! <…> И не трогайте молодых! Кто знает: не придется ли им защищать Отечество, как нам четверть века назад? Зачем вы их морально разоружаете? <…>

– Да что ты, – говорили мне иные из слушавших Галича. – Это здорово! Он смелый! Он – за правду!

Галич – «певец правды»? Но ведь, говорят, и правда бывает разная. У Галича она с явным «заходом на цель» – с явной пропагандистской задачей. Знаем мы таких «страдальцев о российских печалях». Послушали их под Москвой по своим армейским рациям. Тогда остатки белогвардейской мрази учили нас «любить Россию», стоном стонали, расписывая «правду об ужасах большевизма», а потом откровенно советовали: «Господа сибиряки! Бросайте оружие! Германская армия все равно вступит в Москву».

Поведение Галича – не смелость, а, мягко выражаясь, гражданская безответственность. Он же прекрасно понимает, какие семена бросает в юные души! Так же стоило б назвать и поведение некоторых старших товарищей, которые, принимая гостей, в качестве «главного гвоздя» потчуют их пленками Галича. И сюсюкают: «Вот здорово! Вот режет правду!»

29 апреля секретарь Новосибирского обкома КПСС по идеологической работе Михаил Алферов обратился к секретарю правления СП СССР Георгию Маркову с письмом, где сказано:

В порядке информации направляем номер газеты «Вечерний Новосибирск» со статьей «Песня – это оружие», о выступлении Галича в Новосибирске.

Начальник управления культуры исполкома Моссовета Б. Родионов сообщает Е. Фурцевой «о нынешнем состоянии работы над спектаклями „Доходное место“ в Театре сатиры и „Три сестры“ в Московском драматическом театре».

Указано, что в свете критики «со стороны партийных и государственных учреждений, а также замечаний, сделанных делегатами XIX партийной конференции», в оба спектакля внесены значительные изменения. Однако «вопрос о целесообразности показа» обоих спектаклей оставлен открытым (А. Эфрос. Три сестры. Т. 2. С. 250–251).

19 апреля. Директор Театра на Таганке Николай Дупак по требованию властей пытается остановить открытую[953] репетицию спектакля «Живой».

Подошел момент сдачи, и тут приключилась история с Жаном Виларом.

Жан Вилар, знаменитый французский актер и режиссер, возглавлявший в свое время Национальный театр в Париже, прибыл в СССР по приглашению Министерства культуры. За обедом с ним я обмолвился, что спешу на репетицию «Живого». Гость выразил желание посмотреть ее. Как я мог отказать коллеге в такой естественной просьбе? Жан Вилар, не говоривший по-русски, пришел вместе с корреспондентом «Юманите» Максом Леоном. Вдруг в зале появляется взволнованный директор и требует вывести Вилара с репетиции. Унизительно и позорно! Репетицию я провел – Вилар смотрел (Ю. Любимов. С. 266).

21 апреля. Из дневника Александра Твардовского:

На глазах со всей очевидностью отменяются явочным порядком XX и XXII съезды – со всем их существеннейшим содержанием и духом. Отменяются без таких слов, конечно, что отменяются, мол, по причине их ошибочности, но так последовательно, как будто там где-то наверху есть уже и документ об отмене, только секретный, – все секретно, все безгласно. Все секретно, все безгласно, даже то, что ясным ясно. Делается это какой-то частью (немалой!) с упоением, а все опять, по возрождающейся инерции, одобряют, аплодируют – нет, даже не по инерции, а по глубокой усталости и безразличию: все встают, встану и я, чтобы не быть взятым на заметку (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 151).

22 апреля. Ленинской премии удостоены Гафур Гулям (посмертно) за стихи последних лет, Николай Тихонов за книгу «Шесть колонн», Сергей Михалков за стихи для детей, Юрий Григорович, Геннадий Рождественский, Симон Вирсаладзе, Владимир Васильев, Михаил Лавровский, Марис-Рудольф Лиепа за балетный спектакль «Спартак», поставленный на сцене Большого театра, Людмила Зыкина за концертные программы, Густав Эрнесакс за концертные программы, Гунарс Асарис, Олег Закаменный (посмертно), Олгертс Остенберг, Ивар Страутман, Ивар Арвидович, Лев Буковский, Ян Заринь, Олег Скарайн за мемориальный комплекс памяти жертв фашистского террора в Саласпилсе, Евгений Вучетич, Владимир Матросов, Анатолий Новиков, Александр Тюренков, Яков Белопольский, Вениамин Демин за памятник-ансамбль героям Сталинградской битвы в Волгограде, Юрий Градов, Валентин Занкович, Леонид Левин, Сергей Селиханов за мемориальный комплекс «Хатынь».

Комсомольцы Театра на Таганке по собственной инициативе проводят собрание, требуя опровержения слухов об ожидающемся снятии Юрия Любимова с поста главного режиссера (В. Золотухин. Знаю только я. С. 100).

А. Микоян:

Меня пригласили на репетицию и рассказали, что судьба ее предрешена партийными идеологами. Я решил вмешаться, и добился, что пьесу все-таки разрешили (А. Микоян. С. 633)[954].

23 апреля. Собрание актива работников московских театров, посвященное творческим и финансовым итогам за 1967 год и задачам на 1968 год. Докладчик – заместитель начальника московского управления культуры Н. Сапетов, – в частности, отмечает:

Драматический театр на Бронной в «Братской ГЭС» не сумел преодолеть недостатки самой пьесы и не создал светлый, оптимистический спектакль. Театр нас огорчил, наметились те же ошибки, что год назад были в театре Ленинского комсомола. <…>

Спектакль театра «Обольститель Колобашкин» – низкопробный спектакль, ему не место на сцене, правильно оценила его газета «Советская Россия». <…>

Не всегда главные проблемы века попадают в поле зрения драматургов. Взять «Живой» Можаева, «Дуэль» Байджиева, «Старый Новый год» Рощина – надо приложить много сил, чтобы сделать из них приемлемые произведения, а вот со «Счастливой деревней» Вахтина ничего сделать нельзя. В нашем обществе противоречий не существует, а в мире существует нищета, шовинизм, колониализм. Сейчас, когда обострилась классовая международная борьба, мы обнаружили у себя старые перепевы, их цель – опорочить наш строй, разложить молодежь, оторвать интеллигенцию. Эти попытки делаются уголовниками Гинзбургами и прочей мразью. Иногда говорят, что не дают ставить, что душа хочет. Хаосу не можем позволить развиваться. Театр – это не частное заведение, пусть и архиталантливого художника. Это государственное учреждение, и надо выполнять все его требования». <…>

Особого внимания стоит выступление заведующего отделом культуры Московского горкома КПСС Ю. Верченко, где сказано: «Враги наши хватаются за все, Гинзбург, Галансков – преступники, доказана их причастность к зарубежной пропаганде. Нам приятно, что творческие коллективы Москвы осудили их единогласно. Малый театр, МХАТ, Драматический театр, театр на Таганке просили о выселении из Москвы Литвинова, Якира – этот бродильный фермент, нам это приятно» (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

25 апреля. Александр Солженицын направляет письмо в редакции «Монд», «Унита», «Литгазеты»:

Из сообщения газеты «Монд» от 13 апреля мне стало известно, что на Западе в разных местах происходит печатание отрывков и частей из моей повести «Раковый корпус» <…>

Заявляю, что никто[955] из зарубежных издателей не получал от меня рукописи этой повести или доверенности печатать её. Поэтому ничью состоявшуюся или будущую (без моего разрешения) публикацию я не признаю законной, ни за кем не признаю издательских прав; всякое искажение текста (неизбежное при бесконтрольном размножении и распространении рукописи) наносит мне ущерб; всякую самовольную экранизацию и инсценировку решительно порицаю и запрещаю.

Я уже имею опыт, как во всех переводах был испорчен «Иван Денисович» из‐за спешки. Видимо, это же ждёт и «Раковый корпус». Но кроме денег существует литература (А. Солженицын. С. 650).

«Утиная охота» Вампилова – мрак и клевета», – говорит на открытом партийном собрании в Управлении театров Министерства культуры СССР начальник этого управления Н. Тарасов (Л. Зотова – http://prozhito.org/notes?date= %221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

Эта пьеса была впервые напечатана в 1970 году в журнале «Ангара», а впервые поставлена, уже после смерти автора, в 1976 году – молдавским театром «Лучаферул» (на молдавском языке) и Рижским театром русской драмы.

28 апреля. Из письма Лидии Чуковской Корнею Чуковскому:

Прочитала Белова. Замечательный писатель. Хороша повесть, и хороши некоторые рассказы: «Весна», «На излучине». Я думаю, в чем его сила? Он пишет о людях, преимущественно дурных – но всегда как о людях, т. е. о существах с духовной жизнью. Деревня у него такая или сякая, но одухотворенная. Потому его вещи, посвященные деревне, я хочу читать, а, напр<имер>, Абрамова – очень резкие и левые – не хочу (К. Чуковский – Л. Чуковская. С. 499).

29 апреля. В московском кинотеатре «Ударник» премьера фильма Татьяны Лиозновой «Три тополя на Плющихе».

Три члена секретариата правления Ленинградского отделения СП РСФСР Даниил Гранин, Олег Шестинский и Владимир Орлов, ознакомившись с рукописью сборника Иосифа Бродского «Зимняя почта», рекомендуют директору издательства «Советский писатель» Кондрашеву ее напечатать. Бродский предпринимает еще одну попытку переговорить с руководством издательства и получает окончательный отказ, о причинах которого говорит в своем заявлении от 11 июля:

…главный редактор по своей инициативе объяснил мне, что в настоящее время сильно обострилась идеологическая борьба, из какового сообщения я, по-видимому, должен был сделать вывод, что моя книга несвоевременна (цит. по: А. Клименко. С. 41).

30 апреля. Опубликован 1-й выпуск неподцензурного бюллетеня «Хроника текущих событий»[956]. Это издание выпускалось в течение 15 лет, с 1968 по 1983 год; за это время вышло 63 выпуска «Хроники». Выпускающим редактором первых десяти выпусков была Наталья Горбаневская.

По сведениям, собранным в «Хронике», к моменту ее выхода за подписи, поставленные под письмами протеста, из КПСС были исключены редактор издательства «Наука» Людмила Алексеева (по рекомендации райкома уволена с работы), научные сотрудники Института истории искусств Людмила Белова, Леонид Пажитнов (по рекомендации райкома уволен с работы) и Борис Шрагин (по рекомендации райкома уволен с работы), художник Борис Биргер, научные сотрудники Института международного рабочего движения Пиама Гайденко[957] и Александр Огурцов, заведующий отделом советской литературы в журнале «Вопросы литературы» Валентин Непомнящий, доктор биологических наук В. М. Родионов, критик Федот Сучков[958], кандидаты исторических наук Моисей Тульчинский[959] и Исаак Фильштинский, доктор физико-математических наук профессор МГУ Сергей Фомин, главный инженер домостроительного комбината Арон Хануков, химик Григорий Яблонский, председатель колхоза «Яуна Гварде» Иван Яхимович (снят с должности), физик Валерий Павлинчук (уволен «по сокращению штатов»).

Из партии исключены также адвокат, защитник А. Гинзбурга Борис Золотухин – «за непартийную, несоветскую линию защиты», писатели Юрий Карякин – за антисталинистское выступление на вечере памяти Андрея Платонова[960], Григорий Свирский – за речь на собрании Московской писательской организации.

В Малом зале Центрального Дома литераторов встреча председателя Московского городского суда Миронова с писателями, подписавшими письмо в защите Гинзбурга и Галанскова.

«Неподписавшие даже не были извещены об этой встрече, – свидетельствует Лев Левицкий. И дальше:

Посреди зала стоял огромный, во всю длину стол, покрытый зеленой материей. На нем графин с водой и листки бумаги. С обеих сторон стояли три ряда скамеек. Не сговариваясь, по одну сторону уселись подписавшие письма[961], Тендряков, Булат; по другую, во втором ряду – члены секретариата и приглашенные ими: Сахнин, Чепурин, Корольков, Карелин. Впритык к столу: Тельпугов, Книпович, чуть подальше Наровчатов, Миша Львов, Кассиль, Алигер, Феликс Кузнецов. В торце, во главе стола – Ильин. И судья Миронов. <…>

17 лет он работает судьей и не видит в прошедшем процессе ничего особенного и необычного. Он даже озадачен, что вокруг заурядного дела такой ажиотаж.

За что судили четверку? За преступную связь с НТС. <…>

Все они, говорил Миронов, не имеют никакого отношения к литературе. Не имеют способностей. Все они лоботрясы, спекулирующие на том, что в нашей стране якобы нет свободы. <…>

Меня нисколько не гложет совесть за этот приговор. <…>

Все присутствовавшие – и подписавшие письмо, и те, кто не имели к этому никакого отношения – были разочарованы до крайности. Доказательств вины подсудимых, ясных, точных, весомых, никто не получил. По мере того как судья талдычил одно и то же, по мере того как все яснее становилось, что ничего существенного сказано не будет, атмосфера накалялась. Булат крикнул, что мы не дети и нечего обращаться с нами, как с детьми. И правда ведь. Нельзя же взрослых людей, кое-что повидавших на белом свете, кормить такой манной кашкой вранья. Если вы без вранья не можете обойтись, то врите хоть умело (Л. Левицкий. С. 131–134).

Апрель. 139 деятелей культуры Украины направляют Л. И. Брежневу, Н. В. Подгорному и А. Н. Косыгину письмо, где сказано:

Проводимые в последние годы политические процессы становятся формой подавления инакомыслящих, формой подавления гражданской активности и социальной критики, совершенно необходимой для здоровья всякого общества. Они свидетельствуют об усилившейся реставрации сталинизма, от которой столь энергично и мужественно предостерегают И. Габай, Ю. Ким и П. Якир в своем обращении к деятелям науки, культуры и искусства в СССР. На Украине, где нарушения демократии дополняются и обостряются извращениями в национальном вопросе, симптомы сталинизма проявляются еще более явно и грубо.

Мы считаем своим долгом выразить глубокую тревогу по поводу происходящего. Мы призываем Вас использовать свой авторитет и свои полномочия в том направлении, чтобы органы суда и прокуратуры строго соблюдали советские законы и чтобы возникающие в нашей общественно-политической жизни трудности и разногласия разрешались в идейной сфере, а не отдавались компетенции органов прокуратуры и госбезопасности.

Среди подписавших это обращение – писатели Виктор Некрасов, Лина Костенко, Иван Драч, Василь Стус, Микола Винграновский, кинорежиссер Сергей Параджанов, художники Алла Горская, Иван Марчук, Виктор Залесский (цит. по: https://ru.wikipedia.org/wiki/Письмо-протест_139).

Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) рассказ Анатолия Кузнецова «Артист миманса». Из этого же номера цензурой изъяты «Деревенский дневник» Ефима Дороша, рассказ Виктора Некрасова «Дедушка и внучек»[962], заметка Корнея Чуковского о повести И. Грековой «На испытаниях» и письма читателей в защиту этой повести. Как указано в комментариях к дневнику Александра Твардовского, «заново сформированный № 4 подписан к печати 19 мая, рассылался подписчикам в июне» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 536).

В «Молодой гвардии» (№ 4) статья Михаила Лобанова «Просвещенное мещанство», где, в частности, сказано:

Нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного благополучия. Это равносильно параличу для творческого гения народа. <…>

Рано или поздно смертельно столкнутся между собой эти две непримиримые силы – нравственная самобытность и американизм духа.

Май

3 мая. Запись в дневнике Александра Гладкова:

В «Лит<ературной> газете» ругают Аксенова, но не слишком резко. Резко бранить сейчас нельзя: сразу же начнут переводить на все языки (А. Гладков // Звезда. 2015. № 1. С. 171).

6 мая. Выступая на партийном собрании в Министерстве культуры СССР, заместитель министра Кухарский заявляет:

Утвердились негативные явления, необходимо обострить наше отношение к ним. Денисов, Волконский, Сильверстов – эта авангардная группа композиторов не звучит в Москве, а в Ленинграде они постоянные гости. «Плачи» Денисова – я позвонил в Ленинград первому секретарю Попову, и он обещал, что этот концерт не состоится. (Реплика Фурцевой: «Надо пригласить на коллегию директора филармонии и снять с работы решением коллегии».) (Голоса: «Правильно». Аплодисменты.)

Заходит на собрании речь и о тревожном положении в Институте истории искусств. «Райком партии исключил Шрагина, Пажитнова, Белову за клеветнические измышления[963], – бьет тревогу Кухарский. – Райком ставит вопрос о роспуске партбюро, там оказался исключенный Шрагин». Требуется, по словам Кухарского, и «роспуск ученого совета Института истории искусств, с этим советом нужного конкурса не проведешь, до 11 мая представим Министру свои предложения. Предстоит провести подготовку к 100-летию Ленина» (Л. Зотова, http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

13 мая. Из дневника Юлии Нельской-Сидур:

Юра <Левитанский> рассказал, что всех писателей, подписавших письма, вызывают и беседуют, увещевают не подписывать впредь. Ахмадулина и Аксенов согласились и пообещали. Балтер вел себя очень прилично, ни с чем не согласился. Теперь очередь подходит к букве «Л», то есть скоро позовут Юру, так как они вызывают в алфавитном порядке. Юра весь в сомнениях, хотя и говорит, что не собирается ни с чем соглашаться.

И дальше, запись от 27 мая:

Юра сказал, что его не вызывали по поводу подписи в Союз, а просто всем подписавшим вынесли постановления. Юре и многим другим – «поставить на вид», Дэзику Самойлову – «выговор», Копелеву, ранее исключенному из партии – «строгий выговор». Санкции относительно мягкие (Ю. Нельская-Сидур. С. 103, 114).

14 мая. Запись в дневнике Людмилы Зотовой:

В 11 часов Фурцева смотрит с комиссией «Три сестры»[964]. В комиссии: Кедров, Р. Симонов, Е. Симонов, Абалкин, Зубков, Игнатова, Грибов и т. д. От нас[965] – Тарасов, Голдобин, Шумов, Назаров. Вернувшись, Шумов рассказал про обсуждение[966] – особенно «старались» мхатовцы. Запишу лишь смешное выступление Жарова: «Эфрос – рецидивист, давно говорят, что у него идейно не то, и вот это мне мешает смотреть, вижу что-то хорошее, а все мысль, что это Эфрос, а не другой!»

И еще одна запись, уже от 31 мая:

Вчера, 30 мая, в последний раз играли «Три сестры». В новом сезоне они не пойдут, решено на всех уровнях руководства твердо. Господи, как жаль, что больше никто их не увидит. <…> Не знаю, знали ли актеры, что они играют последний спектакль, ведь официально никто ничего не сказал. И каково Эфросу – это как похороны любимого ребенка (Л. Зотова, http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

20 мая. По сигналу из Новосибирского обкома КПСС секретариат правления Московского отделения СП РСФСР под председательством Сергея Михалкова обсуждает поведение Александра Галича на Фестивале бардовской песни в Академгородке. А. Галич представил письменное объяснение, в котором, в частности, сказано:

<…> Все решительно песни, исполнявшиеся мною на концерте в Доме Ученых, входят в сборник (однотомник) моих произведений, сданный мною еще осенью прошлого года в издательство «Искусство».

Я допускаю, что в целом ряде своих песен я оказываюсь небрежен и недостаточно точен в формулировках, применяю порою излишние вульгаризмы и грубости – что (особенно на слух) позволяет истолковать содержание и смысл моих песен превратно. Здесь, разумеется, необходима, перед опубликованием, еще очень и очень серьезная и кропотливая авторская работа – и вынесение произведений, еще не завершенных, на суд широкого слушателя, было также, бесспорно, моей ошибкой. <…>

Изображать из меня этакого «униженного и оскорбленного», как это делают авторы письма – это значит, вольно или невольно играть на руку нашим недругам, всегда готовым взять на вооружение этакие «трагические» измышления.

Я прошу поверить, что в своей литературной работе – и в кино, и в театре, и в песне – я всегда руководствовался единственным стремлением – быть полезным нашей советской литературе, нашему советскому обществу (цит. по: В. Огрызко. Одним – пряник, другим – кнут).

Илья Вергасов, Михаил Алексеев, Лев Кассиль, Виктор Тельпугов, Виктор Розов и оргсекретарь Московской писательской организации В. Ильин, принявшие участие в обсуждении, ограничились критическими, однако вполне миролюбивыми замечаниями и советами А. Галичу. Снисходителен был и Сергей Наровчатов:

Вы – член Союза писателей, уже немолодой человек, вы в одном лице представляете и автора и исполнителя и цензора. И если исполнитель и автор, может быть, счастливо сочетаются в вашем лице, то вряд ли сочетаются редактор и цензор. А судя по этой статье, на которую я опираться не хочу, потому что здесь явные передержки, вам же предъявляются политические обвинения. А это уже не шутка, особенно в той тревожной обстановке, в которой мы сейчас находимся.

Это должно вам послужить уроком. Вы должны смотреть на это и с политической стороны, а не только как на остроумную вещицу, которую бесспорно поймут ваши товарищи, даже сравнительно узкий круг, но которая будет полным диссонансом в аудитории, не знающей вашего настроения.

Общий итог подвел Сергей Михалков:

Вы поберегите себя. Вот этот вечер – как это выглядит со стороны? Взрослый, уже пожилой человек, полулысый, с усами, с гитарой, выходит на сцену и начинает петь. Да, это талантливо! Но это стилек с душком, с политическим душком. Он воспринимается как политический душок, даже если вы его и не вкладываете. Вы пишете песни от имени обывателя, сукина сына и мещанина. Но когда вы подаете это слушателю, то забываешь, о том, что ты должен критиковать этого мещанина и смеяться над этим обывателем, и только слышишь остроумно подобранные слова по поводу Карла Маркса, «Капитала» и прибавочной стоимости. <…>

Вы потеряли чувство политического такта в очень сложной обстановке, когда на писателей вообще смотрят пристально, к писателю сейчас присматриваются через лупу – с этими подписчиками, с этими паразитами, которые провоцируют честных людей на подписи, когда Паустовскому дают подписывать то, чего не было, а потом получается то, что было.

На такие вещи мы должны реагировать. Если бы вы сидели на этом месте, вы бы тоже реагировали и сказали – как ни неприятно, тов. Михалков, но мы должны разобраться, почему вы вышли в полупьяном виде на эстраду и допустили такую басню – о советской власти или еще о чем-то.

Есть поэзия застольная, есть подпольная. Нельзя назвать ваш жанр подпольным, потому что он выходит на широкую аудиторию, но то, что он застольный – это факт. Причем знаете в каком кругу? Я бы еще посмотрел, кто сидит за столом, и не спел бы, потому что соберут ваши песни, издадут, дадут предисловие… и вам будет так нехорошо, что вы схватите четвертый инфаркт. А вы знаете, что они так хотели бы все это получить и издать. И потом вы будете объяснять – я не думал, что так получится.

Поэтому от имени Секретариата, относясь к вам с уважением, любя вас как хорошего писателя, мы должны вас строго предупредить, чтобы вы себе дали зарок. Не портите себе биографию. Вы не знаете, кто сидит в зале, не ублажайте вы всякую сволочь.

На основании вышеизложенного, – как сказано в постановлении, – Секретариат считает нужным строго предупредить тов. Галича А. А. и обязать его более требовательно подходить к отбору произведений, намечаемых им для публичных исполнений, имея при этом в виду их художественную и идейно-политическую направленность (Там же).

Гораздо строже на этом же заседании были осуждены члены СП СССР, подписавшие письма в защиту Ю. Галанскова и других осужденных антисоветчиков[967].

«За политическую безответственность, выразившуюся в подписании заявлений и писем в различные адреса, по своей форме и содержанию дискредитирующих советские правопорядки и авторитет советских судебных органов, а также за игнорирование факта использования этих документов буржуазной пропагандой в целях враждебных Советскому Союзу и советской литературе» строгий выговор с предупреждением и занесением в личное дело объявлен Л. Копелеву, выговоры с занесением в личное дело вынесены В. Аксенову, Д. Самойлову, Б. Балтеру, В. Войновичу, Л. Чуковской[968] и А. Штейнбергу. «На вид» было поставлено Б. Ахмадулиной, И. Соловьевой, Н. Коржавину, Ф. Светову, В. Шитовой, К. Икрамову, Б. Сарнову, Ф. Искандеру, Г. Поженяну, Л. Пинскому, Ю. Левитанскому, Э. Адамян, Е. Голышевой, Н. Оттену-Поташинскому. «Строго предупреждены» К. Богатырев, В. Корнилов, Н. Наумов, Ю. Домбровский, Л. Левицкий, В. Максимов и просто «предупреждены» В. Хинкис, Л. Рудницкий, Н. Матвеева, В. Каверин, М. Лорие, Ю. Казаков, Ю. Эдлис, М. Рощин.

21 мая. Издательство «Искусство» расторгает договор на книгу Аркадия Белинкова «Юрий Олеша», первоначально заключенный в 1963 году и перезаключавшийся в 1964 и 1967 годах.

Книга «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» будет впервые выпущена только в 1976 году в Мадриде, уже после смерти автора.

Слово Наталье Белинковой:

Спрашивают: «Почему в Испании?» Отвечаю: «Там находилась типография с русским шрифтом Алексея Владимировича Ставровского – самая дешевая на Западе».

С помощью радиостанции «Свобода» удалось найти грант, которого хватило всего лишь на тысячу экземпляров. Четыреста экземпляров дополнительного тиража были оплачены мной. <…>

Часть тиража осела в университетских библиотеках на Западе. Остальную – удалось просунуть под «железный занавес». Она попала в отделы специального хранения крупнейших библиотек, где ее выдавали литературоведам по особому разрешению. Книга пользовалась успехом на черном рынке (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 201).

22 мая. Принято секретное постановление Политбюро ЦК КПСС «Об организации Института конкретных социальных исследований Академии наук СССР». Директором назначен академик А. М. Румянцев.

Запись в дневнике Александра Гладкова:

Вчера было закрытое партсобрание <ССП>, где Жаров, Мдивани, А. Васильев, Поздняев и еще кто-то требовали суровых репрессий по отн<ошени>ю к провинившимся. Войновичу, Галичу – выговоры, Сарнову, Леве и большинству – «на вид» (А. Гладков // Звезда. 2015. № 1. С. 172).

И вот, – вспоминает Владимир Войнович, – в Союзе писателей мне объявлен строгий выговор, в издательстве «Советский писатель» остановлен сборник повестей и рассказов, на «Мосфильме» прекращена работа над сценариями «Два товарища» и «Владычица». Одновременно идет закрытие моих спектаклей по всей стране[969].

Началось с того же Театра Советской Армии. Оказывается, закрыть спектакль даже при советской власти не всегда просто. В каждом спектакле участвуют десятки людей, им всем надо объяснить, что к чему, и желательно объяснить причинами, отличными от настоящих.

В ЦТСА на закрытом партийном собрании сказали, что спектакль «Два товарища» сам по себе очень хороший и правильный (а как же, он же был одобрен ГлавПУРом!), но автор (это я!) пытался перевезти через границу бриллианты, находится под следствием, и поэтому спектакль придется закрыть. (К тому времени советскую границу туда и сюда я пересекал дважды в жизни: один раз солдатом, другой раз – когда ездил в Чехословакию, а бриллианта от граненой пластмассы не отличил бы.) В Новосибирске газета «Вечерний Новосибирск» напечатала огромную, на два «подвала», заказную и насквозь лживую статью Анатолия Иванова «На что тратите таланты?» о спектакле в театре «Красный Факел». В статье этот патриот – в то время очень советский, а в девяностые годы с фашистским уклоном, – корил директора, главного режиссера, режиссера-постановщика Арсения Сагальчика за то, что они взялись ставить спектакль по повести, как он утверждал, антисоциалистической и порнографической. Обкомовское начальство спектакль немедленно запретило. Но как ни странно, жители города, где было много интеллигенции, проявили по поводу закрытия спектакля недовольство, и оно оказалось настолько очевидным, что начальство решило смягчить ситуацию. Театру разрешено было сыграть еще пять спектаклей. На последнее представление явились и члены обкома во главе с первым секретарем. После спектакля были нескончаемые аплодисменты, актеры много раз выходили на сцену, а потом остались на ней и застыли в скорбных позах, понурив головы и заложив руки за спину. Аплодисменты продолжались пять, десять минут. Наконец на сцену выскочил директор и, бегая за спинами актеров, стал шептать, чтобы те немедленно прекратили «это безобразие» и ушли за кулисы. Исполнитель главной роли, не меняя позы, за спиной свернул директору фигу.

На своей статье Анатолий Иванов сделал карьеру. Я видел этот памфлет, с подчеркнутыми красным карандашом главными положениями, на столах разных московских идеологических начальников. Статья воспринималась ими как глас народа (ими же организованный) из глубинки. После этой публикации Иванов сразу «пошел наверх», его перевели в Москву и сделали главным редактором «Молодой гвардии», кем он и оставался до самой своей смерти (В. Войнович. С. 484–485).

23 мая. В «Советской России» статья Василия Коркина «Рыжий зверь во мне сидит», где утверждается, что стихотворный сборник Глеба Горбовского «Тишина», 50-тысячным тиражом выпущенный в партийном издательстве «Лениздат»,

находится в вопиющем противоречии с идейными, моральными и художественными критериями нашего общества. <…> В целом сборник «Тишина» является патологическим явлением в литературе. В нем содержится низкопробная пошлость и клевета на советскую действительность.

Борис Друян, бывший редактором этой книги, вспоминает, что

поводом послужил «сигнал», оперативно поступивший в ЦК КПСС: книга Горбовского, выпущенная в партийном издательстве <…> – вредная, идейно порочная. <…>

«Сигнал» пришелся как нельзя кстати: только что было принято очередное постановление ЦК об усилении идейно-воспитательной работы и т. д. То, что здорово пахнет «жареным», мы почувствовали сразу же. «Тишину» Горбовского срочно изъяли со складов, из бибколлекторов, из магазинов (то немногое, что не успели распродать) и пустили в типографии им. Володарского под нож, «в лапшу». Мне удалось из приговоренного к уничтожению тиража забрать почти сотню экземпляров. <…>

Тут же провели партийное собрание издательства. Многие из моих коллег искренне сочувствовали мне, но на собрании или молчали, или, мягко покритиковав за «Тишину», твердо выступали за минимальное наказание. Но были и такие, кто столь же искренне клеймил меня за утрату политического чутья. А заодно – по общепринятой тогда схеме – и себя: мол, вовремя не разглядели, не поправили работающего рядом молодого товарища, возомнившего, что ему все можно, все сойдет ему с рук. Естественно, влепили мне выговор. Затем выяснилось, что отложено решение очень болезненного для меня вопроса об улучшении жилья. В общем, все шло как и полагалось по тем временам. Следовало ожидать увольнения с работы (Б. Друян. С. 42–44).

В итоге ошибка издательства была рассмотрена на специально созванном заседании коллегии Госкомиздата РСФСР в Москве, вынесшем строгие выговоры руководителям Лениздата.

27 мая. В «Правде» передовая статья «Коммунистическая убежденность», где, в частности, сказано:

Наши идейные принципы не позволяют снисходительно относиться к выходкам отщепенцев, попавшихся на удочку буржуазной пропаганды, которая пытается использовать их для клеветы на социалистический строй, фальсификации целей Коммунистической партии. Всякие действия, льющие воду на мельницу наших недругов и вызывающие их похвалы, несовместимы с честью и достоинством советского гражданина. Мы не можем мириться в борьбе против вражеской идеологии и с позицией невмешательства, занимаемой иными людьми…

Май. Алексей Костерин пишет и распространяет в самиздате открытое письмо «Раздумье на больничной койке», посвященное судьбе коммунистической партии.

Журналы в мае

В «Искусстве кино» (№ 5) сценарий Василия Шукшина «Я пришел дать вам волю» (окончание – № 6).

Майская книжка журнала <«Новый мир»> была получена подписчиками с четырехмесячным опозданием. Она была сдана в набор 25 марта, подписана в печать 25 июля. Из номера сняли повесть Василя Быкова[970], в типографии были уничтожены уже отпечатанные листы с разоблачительной биографией Гитлера – статья Д. Мельникова и Л. Черной «Преступник № 1 Адольф Гитлер и его хозяева». <…>

Кроме того, пятый номер вышел необычайно «тощим»: он потерял почти треть объема и содержал 208 страниц вместо обычных 288. Шестой номер хоть и опоздал на три месяца, но, по настоянию редакции, оказался «толстяком»: 368 страниц как бы восполняли недобор предыдущей книжки (Т. Тазеева-Гриценко).

Июнь

1 июня. Премьера фильма Глеба Панфилова «В огне брода нет». В главной роли Инна Чурикова.

Из дневника Юлии Нельской-Сидур:

У Юры Левитанского зарубили книжку в «Советском писателе, у Дэзика <Давида Самойлова> тоже, причин не объяснили (Ю. Нельская-Сидур. С. 119).

Книги и у Левитанского («Кинематограф»), и у Самойлова («Дни») выйдут в издательстве «Советский писатель» только в 1970 году.

3 июня. Премьера фильма Марка Осепьяна «Три дня Виктора Чернышева».

8 июня. Пленки с рукописью Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» переправлены на Запад.

9 июня. В «Советской России» статья Г. Мушта и А. Боднарюка «О чем поет Высоцкий», где, в частности, сказано:

Вот имя чего поет Высоцкий? Он поет от имени и во имя алкоголиков, штрафников, преступников, людей порочных и неполноценных. Это распоясавшиеся хулиганы, похваляющиеся своей безнаказанностью. <…> У него, например, не находится добрых слов о миллионах советских людей, отдавших свои жизни за Родину. Странно, но факт остается фактом: герои Отечественной войны, судя по одной из песен Высоцкого, – бывшие преступники, которые «не кричали „Ура“», но явились чуть ли не главной силой и не будь их – нам не удалось бы победить врага. <…>

Все это совсем не так наивно, как может показаться на первый взгляд: ржавчина не вдруг поражает металл, а исподволь, незаметно. И человек не вдруг начинает воспринимать и высказывать чуждые взгляды. Сначала это просто сочувствие преступникам, на том основании, что они тоже люди. Сначала – вроде шутя о милиции, которая «заламывает руки» и «с размаху бросает болезного», а потом возникает недовольство законом, правосудием.

Письмом в Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС отвечая на эту статью, а также на публикации «Советской России» (31 мая) и «Комсомольской правды» (16 июня), Владимир Высоцкий заявил:

Мне кажется, что эти статьи создают нездоровый ажиотаж вокруг моей фамилии и в них подчас – тенденциозность и необъективность, а также частый вымысел. Убедительно прошу не оставить без ответа это письмо и дать мне возможность выступить на страницах печати (http://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/pisma/letter-5.htm).

Такой возможности ему предоставлено не было.

10 июня. Первый секретарь правления СП СССР Константин Федин запрашивает согласие ЦК КПСС на публикацию уже подготовленной статьи «Идейная борьба. Ответственность писателя», которая на примере А. Солженицына

помогла бы читателям составить верное представление о ведущихся из‐за рубежа идеологических атаках на литературном фронте, о подлинной роли советских писателей в этой борьбе, о позитивной работе Союза писателей СССР, на фоне которой недостойные поступки отдельных литераторов выглядели бы как нечто совершенно чуждое общей атмосфере нашей творческой и политической жизни.

14 июня на заседании секретариата ЦК КПСС принято решение: «Согласиться с предложением т. К. Федина, изложенным в его письме в ЦК КПСС от 10 июня т. г.».

Через год после разрыва отношений с Израилем в ЦК КПСС поступает совместное письмо руководства МИД СССР и КГБ СССР за подписями Громыко и Андропова с предложением разрешить евреям эмигрировать.

В 1968 году выехал 231 человек. С 1969 по 1975 год в Израиль прибыло около 100 тысяч репатриантов из СССР.

На XVI Международном кинофестивале в Карловых Варах специальным призом отмечен фильм Юлия Карасика «Шестое июля». Премию за лучшую мужскую роль получил Борис Плотников, игравший в фильме «Твой современник».

11 июня. Секретари правления СП СССР Георгий Марков и Константин Воронков приезжают на переговоры в редакцию журнала «Новый мир». И вот как Александр Кондратович в дневнике пересказывает слова Александра Твардовского во время этой встречи:

Я должен прямо сказать, что идет удушение журнала. Любой ценой хотят разделаться с журналом. Но вы-то должны понять, и я думаю – понимаете, что другого такого журнала не будет. Может быть, журнал с такой же синей обложкой, такой же по виду, но это будет другой журнал. И потому вопрос сейчас, именно сейчас, стоит только так: либо – либо. Либо мы все-таки разберем эту плотину, либо будем дальше запруживать литературный поток. Но мы в этом уже не будем участвовать. <…>

Я уже много раз думал об уходе из журнала, но мои товарищи каждый раз отговаривали меня, и я понимаю, что они правы. И я оставался. Но теперь и они уже поняли, что так дальше жить нельзя. Нельзя жить видимостью существования – и я уже не слышу от них горячих слов, что надо продолжать работать. Либо – либо. Иначе никак нельзя (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 444–445).

17 июня. Александр Твардовский обращается в ЦК КПСС с письмом, где сказано:

В № 5 (майском) «Нового мира», уже опоздавшем по независящим от редакции причинам на два месяца, <…> задержаны следующие материалы:

1. Повесть Василя Быкова «Атака с ходу».

2. Статьи, посвященные 150-летию со дня рождения К. Маркса: «П. Л. Лавров о Марксе и Интернационале» (публикация), «Ирония истории (Из политического словаря К. Маркса)» Л. Фризмана.

3. «Преступник № 1. Адольф Гитлер и его хозяева» Д. Мельникова и Л. Черной.

При этом 6 листов названной публицистики, подписанные Главлитом, уже отпечатаны в полном тираже. <…>

Мы считаем эту последнюю акцию в отношении журнала «Новый мир» крайним выражением предвзятости и политического недоверия к редакции, тем более что она завершает собой целый ряд изъятий из последних номеров журнала произведений видных советских писателей (Е. Дороша, В. Некрасова, Ф. Искандера, К. Чуковского, И. Эренбурга), подготовленных к опубликованию, не говоря уже о запрещении публикации материала из литературного наследия А. М. Горького (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 521–522).

В справке, 2 июля подготовленной Отделами культуры и пропаганды ЦК КПСС, сообщается, что «ознакомление с материалами показало, что по своей идейной направленности они вызывают серьезное возражение» и «что они ведут к неправомерным параллелям и двусмысленным аналогиям».

Поэтому задержанный майский (№ 5) номер разрешено выпустить «в сокращенном объеме», а «Союзу писателей СССР (т. Марков) рекомендовано рассмотреть вопрос об укреплении руководства журналом «Новый мир» (Там же. С. 523–525)[971].

Умер Алексей Елисеевич Крученых (род. в 1986).

В свое время он был Рембо русского футуризма. Создатель заумного языка, автор «Дыр бул щыл», поэт божьей милостью, он внезапно бросил писать вообще, не сумев или не желая приспособиться к наступившей поре классицизма (А. Вознесенский. На виртуальном ветру. С. 27).

Трудно сказать, сколько процентов шарлатанства было в его сочинениях, – может быть, 99%, – записал в дневник Александр Гладков. – Но к нему же иногда недурно относились такие люди, как Маяковский и Пастернак. <…> Мир его праху! Это была по-своему яркая и занятная фигура (А. Гладков // Звезда. 2015. № 1).

И еще одна запись в дневнике, на этот раз Корнея Чуковского:

…с ним кончилась вся плеяда Маяковского окружения. Остался Кирсанов, но он уже давно получеловек (К. Чуковский. Дневник. С. 448).

20 июня

В четверг, – 23 июня заносит в дневник Лев Левицкий, – исключили из партии Борю Балтера. Ему предложили назвать тех, кто написал письмо, и покаяться. Он категорически отказался сделать это. Держится молодцом. Апелляции подавать не собирается[972] (Л. Левицкий. С. 142).

Как указывает Вячеслав Огрызко,

сначала дело Балтера разбирала партийная организация журнала «Юность», где писатель состоял на партучете. Борис Полевой, понимая, что совсем замять историю с письмом вряд ли уже удастся, очень хотел отделаться малой кровью и предложил ограничиться одним выговором. Но Балтер эту уступку не принял. На партийном собрании он заявил: «Я подписывал письмо товарищам Брежневу, Косыгину, Подгорному и Руденко по поводу суда над Гинзбургом, Галансковым не для того, чтобы бросить тень на советское правосудие, а для того, чтобы обратить внимание руководителей страны на факты, которые вновь подрывают авторитет советского суда. Мне кажется странным, что предметом осуждения стали письма и выступления, а не факты, которые в этих письмах и выступлениях осуждаются. Я думаю, по-настоящему должно волновать то, что за открытые и бескорыстные гражданские поступки исключили из партии Свирского, Непомнящего, Карякина и Биргера, а также многих других неизвестных мне коммунистов. Это стало возможным только потому, что кому-то просто необходимо похоронить решения XX и XXII съездов партии, вытравить их из памяти народа. Это то, что относится к самому факту подписания письма. Я считаю, что, подписав письмо, я поступил согласно со своей партийной и гражданской совестью <…>».

Во Фрунзенском райкоме КПСС это выступление расценили как вызов системе и вместо выговора единогласно проголосовали за исключение писателя из партии. Естественно, после случившегося перед ним сразу закрылись двери всех издательств и журналов» (цит. по: В. Огрызко // Литературная Россия, 26.03.2010).

Аркадий Белинков, уже став «невозвращенцем», завершает начатую еще в 1965 году работу над Открытым письмом в СП СССР «Без меня», где сказано:

Я возвращаю вам билет члена Союза писателей СССР, потому что считаю недостойным честного человека пребывание в организации, с собачьей преданностью служащей самому жестокому, бесчеловечному и беспощадному политическому режиму всех веков человеческой истории.

Художники и ученые этой замученной, задерганной страны, все, кто сохранил достоинство и порядочность, придите в себя, вспомните, что вы писатели великой литературы, а не официанты сгнившего режима, бросьте в лицо им свои писательские билеты, возьмите свои рукописи из их издательств, перестаньте участвовать в планомерном и злонамеренном разрушении личности, презирайте их, презирайте их, презирайте их бездарное и шумное, бьющее в неумолимый барабан побед и успехов бесплодное и беспощадное государство (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 362).

Это письмо было разослано во многие западные СМИ, но, как свидетельствует Наталья Белинкова,

отрицательной реакции не было. Никакой реакции не было. Западная пресса просто молчала.

В английском переводе оказались опубликованными всего лишь несколько цитат из открытого письма.

Полный текст документа появился под разными названиями только в русской зарубежной прессе.

При желании западные советологи и специалисты по русской литературе могли с открытым письмом ознакомиться, но широкому читателю на Западе оно осталось неизвестным (Там же. С. 372).

24 июня. На экраны выходит первый фильм Отара Иоселиани «Листопад».

Юрий Любимов обращается к Л. И. Брежневу с письмом[973], в котором, в частности, сказано:

Театр на Таганке – политический театр. Таким он был задуман. Таким он и стал. И я, как художественный руководитель театра, и весь актерский коллектив видим свою главную задачу в том, чтобы средствами искусства активно, целенаправленно утверждать в жизни, в сознании людей светлые идеалы коммунизма, отстаивать политическую линию нашей партии, беспощадно бороться против всего, что мешает развитию советского общества. <…>

Однако в последнее время события приняли иной оборот – началась подлинная травля Театра на Таганке.

Практически меня лишают возможности нормально работать. <…>

Мы гордимся тем, что в ряде спектаклей подняли такую острую, партийную тему, как борьба с вредными последствиями «культа личности». А нам говорят, что это – не актуально, что XX съезд – далекое прошлое, что все проблемы здесь давно решены. Мы считаем своим партийным долгом выступать против всякой «китайщины», против догматического мышления, за ленинский стиль, ленинские традиции. А нам говорят, что это – не актуально, что не в свое, мол, дело суетесь. Мы воюем с чинушами и бюрократами, отстаиваем большевистскую принципиальность, мы думаем на сцене и хотим, чтобы думал весь зрительный зал. А нам говорят, что это «сползание» с партийных позиций. Складывается впечатление, что Театр на Таганке «критикуют» с позиций, которые трудно увязать с Программой КПСС, с решениями XXIII съезда партии. <…>

По-моему, тот характер, который ныне приняла критика Театра на Таганке, свидетельствует о живучести и активности тех, кто пытается вернуть советских людей к старым порядкам (цит. по: Е. Абелюк, Е. Леенсон. С. 192–194).

26 июня. Запись в дневнике Людмилы Зотовой:

Недели три назад состоялось заседание бюро Кировского райкома партии, на котором обсуждался Театр на Таганке, и было принято решение «Об укреплении руководства театра», то есть о замене Любимова. И вот московское Управление подбирает замену – вроде решили Эрина, Толмазов[974] отказался (http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

Однако, – как 31 июня рассказывает в дневнике Владимир Золотухин, —

телеграмма главам правительства – Брежневу, Косыгину, Подгорному – возымела действие. Параллельно Петрович[975] написал письмо Брежневу, в котором изложил позицию театра и несогласие с тенденциозной критикой линии театра. Брежнев отнесся к письму благосклонно, выразил, вроде того, что согласен с ним, просил передать коллективу, чтобы все работали спокойно, нормально, извиняется, что не может принять Петровича сейчас – занят сессией – а дней через пять его обязательно примет[976].

Тут же состоялось заседание райкома, на котором принято решение вычеркнуть пункт о снятии Любимова из решения прошлого парткома. Потеха. О чем нам было доложено на общем собрании (В. Золотухин. С. 155).

В «Литературной газете» редакционная статья «Идейная борьба. Ответственность писателя», где сказано:

В общественной жизни Союза писателей А. Солженицын участия не принимал. Он предпочел другой путь – путь атак на основные принципы, которыми руководствуется советская литература <…>. Хотелось надеяться, что А. Солженицын наконец осознает необходимость выступить против действий зарубежных издательств, отмежуется от непрошеных «опекунов», во всеуслышание заявит о нежелании иметь что-либо общее с провокаторами-недругами нашей страны. Но Солженицын этого не сделал. <…> Писатель А. Солженицын мог бы свои литературные способности целиком отдать Родине, а не ее злопыхателям. Мог бы, но не пожелал. Такова горькая истина.

Ответом на эту передовицу стала статья Лидии Чуковской «Ответственность писателя и безответственность „Литературной газеты“», распространенная в самиздате (см.: Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 277).

28 июня. Аркадий Белинков вместе с женой Натальей, запросив политическое убежище, прибывает в США.

29 июня. В «Огоньке» (№ 27) стихи Евгения Евтушенко.

Из дневника Юлии Нельской-Сидур:

Би-би-си сообщило, что наши устраивают митинги на заводах и фабриках против процесса демократизации в Чехословакии (Ю. Нельская-Сидур. С. 139).

30 июня. Выходит 2-й выпуск «Хроники текущих событий», составленный Натальей Горбаневской.

В выпуске продолжен перечень лиц, подвергшихся репрессиям за участие в протестном движении. В их числе – художники Николай Андронов (строгий партийный выговор), Борис Биргер (исключен из партии), писатели Павел Антокольский, Борис Балтер, Юрий Пиляр, Михаил Рощин, Константин Рудницкий, Борис Ямпольский (строгие партийные выговоры), Юлий Ким, Михайлина Коцюбинская (уволены с работы), Лев Копелев (исключен из партии и уволен с работы), Сергей Ларин (исключен из Союза журналистов), Николай Наумов, Валентин Непомнящий, Григорий Свирский, Федот Сучков (исключены из партии), искусствоведы Юрий Герчук (исключен из МОСХ заочно), Игорь Голомшток (заочно переведен из членов МОСХ в кандидаты на 6 месяцев), филологи Юрий Глазов, Феликс Дрейзин, Александр Морозов, Дмитрий Муравьев, Майя Черемисина (уволены с работы), бывший генерал-майор Петр Григоренко (уволен с работы «по сокращению штатов»), философы Юрий Давыдов, Владимир Конев (строгие партийные выговоры), Леонид Пажитнов, Борис Шрагин (исключены из партии и уволены с работы), Александр Пятигорский (уволен с работы), Георгий Щедровицкий (исключен из партии) (http://old.memo.ru/history/diss/chr/index.htm)

Июнь. КГБ СССР докладывает в ЦК КПСС о распространении среди творческих работников Москвы так называемой речи Вениамина Каверина, «не произнесенной им на IV съезде писателей». В этой речи, в частности, сказано:

Но как быть с третьей литературой, представляющей собой еще не виданный феномен как с исторической, так и с художественной точки зрения? Как быть с литературой машинописной, ходящей по рукам и увеличивающейся с каждым годом, несмотря на запретные меры, воплотившиеся ныне в форму закона? <…> Она увеличивается и будет увеличиваться потому, что страна вступила в новый период – в период вглядывания в себя, в то, что случилось с нею в прежние годы. Отражение этого народного «вглядывания» – вот что породило так называемый «Самиздат», подвергающийся преследованиям и запретам. <…>

Что же делать с этой новой, не желающей лгать и притворяться литературой? Что делать с писателями, отказывающимися признавать ошибки, которых они не совершали? Что делать с писателями, которые перестали бояться, которые заняли нравственную позицию в жизни и в литературе – позицию, которая дороже для них, чем сама жизнь? С ними ничего нельзя сделать. Они работают и будут работать – в безвестности, в одиночестве, в безмолвии, лишенные поддержки и воодушевленные лишь сочувствием интеллигентного круга, которые становится все шире и глубже (Слово пробивает себе дорогу. С. 239–240).

Журналы в июне

В «Новом мире» (№ 6) статья Владимира Лакшина «Роман М. Булгакова „Мастер и Маргарита“»[977].

Из этого номера по требованию цензуры изъят цикл стихотворений Александра Твардовского «По праву памяти». Как сказано в докладной записке начальника Главлита П. Романова от 13 июня,

переходя от своих личных переживаний к характеристике периода 30–40‐х годов, А. Твардовский оценивает советское общество этих лет, все поколение того периода как искалеченное и развращенное идеологией культа личности, пассивно относящееся к массовым репрессиям, способное на любое предательство ради достижения «высшей цели» и бездумного возвеличивания вождя <…> автор открыто выступает против какого-либо контроля в области идеологии, который он называет «опекой» над мыслями (Вопросы литературы. 1998. № 5).

Поэма «По праву памяти» впервые была опубликована только в 1987 году в журнале «Знамя» (№ 1).

Июль

1 июля. Из дневника Юлии Нельской-Сидур:

<Наталья Столярова> сказала, что сейчас обсуждается вопрос в ЦК о применении мер против тех, кто хранит, читает и незаконно передает самиздатовские рукописи, а также тех, кто слушает зарубежное радио. Кроме того, ходят слухи, что Шелепин в правительстве якобы придерживается крайне левых взглядов и хочет идти по чехословацкому пути (Ю. Нельская-Сидур. С. 140–141).

Из дневника Людмилы Зотовой:

Сегодня состоялась Коллегия Министерства, на которой «разбирали» журнал «Театр». Даже Шумов[978] был удручен тем, как это происходило, как распоясалась «черная сотня».

Выступали: Рыбаков (докладчик), Владыкин (доклад от Министерства), Г. Марков (секретарь Союза писателей), Кузнецов (Министр культуры РСФСР), Михалков, Софронов, Пименов, Салынский, Товстоногов, Абалкин, Фурцева.

Михалков говорил, что авторы у журнала случайные, что пьесы он печатал случайные (его не печатали – вот весь принцип). Софронов, по выражению Шумова, вел себя как бандит, садист: топит, потом вытащит, даст глотнуть воздуха и опять топит. Огорчительнее всего, что Салынский повернул на 180 градусов (до неприличия), назвал статью Крымовой о «Пугачеве» хамской. Вообще, «именинниками» были Крымова и Аникст. Аникст – за «Современник», за то, что написал, что это театр, который сказал слово правды, что с его появлением МХАТ перестал быть единственным властителем дум. Лейтмотивом всего «обсуждения» было, что это все ложь, что и при «культе» (хотя это слово, естественно, не произносилось) были достижения, что как раз на этот период приходится расцвет Охлопкова, творчество Таирова и Мейерхольда. Особенно казуистически выступал Абалкин, надергавший «компрометирующих» цитат и приводивший «достижения» тех лет, конечно, не «Зеленую улицу», а «поприличнее». Да, Салынский обвинил журнал в групповщине, что примером тому юбилейный номер (к 50-летию Октября), где даже не упомянуты имена ведущих драматургов – Софронова, Мдивани, Штока и т. д. <…>

Самым приличным был Товстоногов, который «удивил» Фурцеву, она все пожимала плечами. Он говорил: «Да, в журнале печатаются и слабые пьесы, но они и впредь будут печататься, никто от этого не застрахован». (Реплика Фурцевой: «Ну а где партийная совесть?») Товстоногов: «Партийную совесть не взвесишь на весах, она – понятие, которое меняется от обстоятельств». Но вообще обстановка была такая, что и он скис. <…>

Фурцева сказала, что надо назначить опытного, зрелого главного редактора, а Рыбакова оставить замом, что он, мол, молодой, он еще возглавит и не такой журнал. И еще у нее был удар ниже пояса: она сказала, что неумеренное захваливание загубило такого художника, как Эфрос, которого надо было направлять на правильный путь. <…>

Разговоры о кандидатурах на главного редактора журнала «Театр» – Громов, Тарасов, который уже сказал, что он не пойдет; вроде Салынский, кажется, Зубков[979] (Л. Зотова, http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

4 июля. Запись в дневнике Льва Левицкого:

Любимов, говорят, остался. Евтушенко написал письмо. Вознесенский написал. И Шостакович. Одно из них попало Брежневу. Любимов добился встречи с ним. Он рассказал о работе театра, о планах. О том, что собирается поставить спектакль к ленинским дням. И Брежнев дал команду прекратить возню вокруг Любимова. Зато обсуждали журнал «Театр» на коллегии Министерства культуры. Всыпали ему. Сняли редактора, державшегося с достоинством»[980] (Л. Левицкий. С. 145).

8 июля. На экраны выходит фильм Михаила Швейцера «Золотой теленок».

10 июля. В беседе с корреспондентом «Литературной газеты» Ириной Ришиной «Необходимое слово – сжато…» Андрей Вознесенский говорит о том, что им владеет «мечта о создании лабораторного творческого журнала „Лестница“ (как „Вопросы литературы“, только не теоретический, а практический, малолитражный экспериментальный журнал)».

11 июля. Умер Александр Яковлевич Яшин (Попов) (род. в 1913).

Бюро райкома КПСС, рассмотрев персональное дело научного сотрудника Института истории искусств, киноведа Неи Зоркой, подписавшей два письма с протестом против политических репрессий, исключает ее из партии. В сентябре «за совершение идеологических ошибок» Зоркая приказом по институту переведена в младшие научные сотрудники сроком на один год (Новый мир. 2008. № 8).

Иосиф Бродский направляет заявление в секретариат правления СП СССР в связи с отказом издательства «Советский писатель» издать его книгу.

…Я хочу напомнить, что своей репутацией человека подозрительного образа мыслей я обязан людям и обстоятельствам; к литературе отношения не имеющим. И продолжающееся положение, при котором мои произведения, не будучи опубликованными, подвергаются за-глазному охаиванию, а сам я – публичным поношениям, считаю и вредным, и оскорбительным. Мои книги выходят во многих странах мира, а в отечестве разнообразные лица и инстанции, преследуя неведомые мне цели, превращают меня в литературное пугало. Появление своих произведений за рубежом поэтому считать идеологической диверсией врагов моей родины я <нрзб> отказываюсь. Гораздо более вредным и нетерпимым является искусственное замалчивание чьего-либо творчества, ибо это создает удушливую обстановку подпольщины и скандала. <…> Я не знаю и не желаю знать, какие именно эмоции вызывает мое имя у руководства Лен. отд. издательства Советский писатель – мистический или просто шкурный страх; но во имя здравого смысла, во имя той пользы, которую, я уверен, принесут читателю поэзии мои произведения, во имя, наконец, добрых нравов литературы, я настаиваю на том, чтобы с существующим положением было покончено (цит. по: А. Клименко. С. 41).

В «Правде» статья И. Александрова «Атака против социалистических устоев», вызванная появлением 27 июня в чехословацкой печати воззвания «Две тысячи слов»:

Авторы документа клевещут на КПЧ и социалистический строй. <…> Сейчас очевиднее, чем когда бы то ни было, что появление «Двух тысяч слов» – это отнюдь не изолированное явление, а свидетельство активизации правых и прямо контрреволюционных сил в Чехословакии, которые очевидно связаны и с империалистической реакцией. Они перешли к ожесточенным атакам против КПЧ в целом, против основ социалистической государственности.

13 июля. На экраны выходит первый фильм Киры Муратовой «Короткие встречи».

Радиостанция «Свобода» сообщает о том, что Аркадий Белинков, воспользовавшись туристической поездкой в Югославию, вместе с женой Натальей Белинковой (ур. Дергачевой) попросил политического убежища на Западе.

Известие это меня огорошило, – 16 июля записывает в дневник Лев Левицкий. – Зная Аркадия, а я его недурно знал, можно было не сомневаться, что он сделает нечто подобное, как только для этого представится хоть слабый шанс. Литератор такой продуктивности, как он, не может нормально чувствовать себя, если лишен возможности печататься. <…> Если бы люди не отрывались от дома и не делали того, что считают позарез нужным, человечество до сих пор пребывало бы в первобытном состоянии (Л. Левицкий. С. 146–147).

14 июля. Умер Константин Георгиевич Паустовский (род. в 1892). На похоронах, – 19 июля записал в дневник Александр Гладков, —

«искусствоведы в штатском» – так их зовут в Москве. Они здесь на случай импровизированной демонстрации-скандала, которого, как и на похоронах И<льи> Г<ригорьевича>, опасается начальство. <…> Хотя К. Г. заступался за Синявского и Даниэля и подписывал разные письма-протесты, за что был в некоторой опале, видимо главари ССП решили присвоить его наследство и пришли на траурный митинг прославлять его. Говорили речи М. Алексеев и Сартаков и Кербабаев, назвавший его «Константином Павловичем». Вечная история! Поминальные речи говорят именно те, кого К. Г. терпеть не мог. Из друзей дали слово старому паяцу Шкловскому и он прокричал нечто высокопарное и псевдофилософическое (Звезда. 2015. № 1. С. 173–174).

18 июля. Александр Дубчек, выступая по чехословацкому телевидению, призвал проводить «такую политику, чтобы социализм не утратил свое человеческое лицо». Эта фраза тут же стала крылатой.

22 июля. Откликаясь на события, происходящие в Чехословакии, Михаил Шолохов пишет Л. И. Брежневу:

Дорогой Леонид Ильич!

Знаю, как тебе сейчас тяжело и трудно, а потому дружески обнимаю и от души желаю бодрости, здоровья и успехов в решении этого муторного дела.

Твой полковник М. Шолохов (М. Шолохов. Письма. С. 393).

Анатолий Марченко направляет в газеты «Руде право», «Литерарни листы», «Праце», «Юманите», «Унита», «Морнинг стар», «Известия» и редакцию радио Би-би-си открытое письмо, где, в частности, сказано:

Я внимательно (насколько это возможно в нашей стране) слежу за событиями в Чехословакии и не могу спокойно и равнодушно относиться к той реакции, которую вызывают эти события в нашей печати. <…>

Основываясь на статьях в чехословацкой прессе, на сообщениях по западному радио и немногочисленных фактах, приводимых в нашей печати, я думаю, что в ЧССР происходит естественное развитие здорового общества: борьба идей и мнений, свобода критики, попытка воплотить на практике декларированные идеалы социализма, до сих пор существующие повсюду в виде лозунгов и отдаленных перспектив. <…>

Я не верю ни в мифические заговоры империализма против ЧССР, ни в наступление «сил внутренней реакции» <…>

Мне стыдно за свою страну, которая снова выступает в позорной роли жандарма Европы.

Мне было бы стыдно и за мой народ, если бы я верил, что он действительно единодушно поддерживает политику ЦК КПСС и правительства по отношению к Чехословакии. Но я уверен, что на самом деле это не так, что мое письмо – не единственное, только такие письма не публикуются у нас. Единодушие наших граждан и в этом случае фикция, создаваемая искусственно, путем нарушения той самой свободы слова, которая осуществляется в ЧССР.

Но если бы даже я оказался один с этим своим мнением, я и тогда не отказался бы от него. Потому что мне его подсказала моя совесть. А совесть, по-моему, надежнее, чем постоянно испытывающая перегибы линия ЦК и чем решения различных сессий, принимаемые в соответствии с колебаниями этой генеральной линии.

Прошу вас принять мое уважение и сочувствие процессу демократизации в вашей стране (А. Марченко. Т. 2. С. 110–115).

В «Нью-Йорк таймс» опубликованы «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» академика А. Д. Сахарова. Это вторая публикация статьи после уже появившейся 6 июля в вечерней голландской газете.

25 июля. В ЦК КПСС с грифом «Секретно» поступает записка председателя КГБ Ю. А. Андропова «О высказываниях интеллигенции в связи со статьей в „Литературной газете“ о А. Солженицыне».

Отметив, что «подавляющая часть творческих работников встретила статью с одобрением», авторы записки в качестве примера приводят высказывания поэта И. Харабарова, критика С. Трегуба, а также скульптора Э. Неизвестного, который будто бы заявил:

Наконец заговорили о личности Солженицына, деятельность которого нуждается в официальной оценке. До сего времени все, что исходило непосредственно от него, принималось в литературных кругах за должное и правдивое. Взять хотя бы его заявление о незаконном изъятии официальными органами его личного архива. Этому верила значительная часть московской интеллигенции и только конкретное разъяснение по этому вопросу дает статья в «Литературной газете».

Вместе с тем, как сказано в записке,

у отдельных творческих работников статья вызвала отрицательную реакцию.

Писатель Ю. БОНДАРЕВ: «Статья написана неубедительно. Как можно сейчас, два года спустя, вскользь упоминать о письме Солженицына в адрес съезда писателей, когда все из заграничного радио знают его содержание. Меня не удовлетворяет и бездоказательность вины Солженицына в том, что зарубежная пропаганда использует его имя и сочинения». <…>

В разных формах отрицательно отозвались о статье писатели Ю. Яковлев, Г. Бакланов, М. Матусовский, кинорежиссер Э. Рязанов, критик З. Богуславская, литературовед А. Дементьев.

В определенной степени негативное восприятие статьи некоторыми литераторами обусловлено их сочувствием Каверину. Они считают, что Каверин не напечатал ни строчки политически сомнительного характера и потому не заслужил такого отношения к себе. А. Рыбаков, Е. Евтушенко, А. Вознесенский выразили Каверину поддержку, желая подбодрить его. Сам Каверин, хотя и пытается бравировать на людях, переживает случившееся, душевно подавлен и через Чуковского, Твардовского, других лиц, которым передавал на ознакомление свое письмо Федину, пытается выяснить, каким образом оно попало на Запад. <…>

Что касается Солженицына, то его позиция по поводу статьи открыто не проявилась. В настоящее время, по полученным данным, Солженицын заканчивает работу над новой рукописью объемом около 1 500 машинописных листов о важнейших этапах развития нашего государства в 1917–1960 годах под названием «Архипелаг Гулаг» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 528–530).

26 июля. Заместитель председателя КГБ С. Цвигун сообщает в ЦК КПСС, что

По поступившим в Комитет госбезопасности оперативным данным, Е. Евтушенко, будучи у поэта Р. Рождественского в связи с днем его рождения, допускал безответственные выходки. В частности, он заявил, что «будет кричать о необходимости свергнуть существующую власть», а когда у власти встанет он сам, то «даст своему народу все, что ему нужно».

При этом Евтушенко призывал последовать его примеру литератора В. Аксенова, находившегося среди гостей вместе с французской актрисой М. Влади. Аксенов отнесся к этому призыву иронически. Присутствовавший кинодраматург В. Ежов был возмущен поведением Е. Евтушенко и высказывал опасения, что по возвращении М. Влади во Францию этот случай может получить широкую огласку (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 567).

28 июля. Приказ председателя Комитета по кинематографии А. В. Романова, в котором сказано:

1. Фильм «Комиссар» <сценарий по рассказу В. Гроссмана и постановка А. Аскольдова>, содержащий серьезные идейные и художественные ошибки, на экраны не выпускать, разрешение на его переработку отменить.

2. Затраты на производство фильма «Комиссар» списать на убытки Центральной киностудии детских и юношеских фильмов имени М. Горького.

3. <…> все материалы по фильму «Комиссар» (негатив, позитив, фонограммы, срезки негатива и позитива и др.) передать на хранение в Госфильмофонд (Кинематограф оттепели. 1998. С. 280–281).

Впервые фильм был представлен в США на Международном кинофестивале в Сан-Франциско в 1988 году. Тогда же он вышел в прокат и в нашей стране, а в 1989 году был отмечен премией «Ника», получил несколько призов международных кинофестивалей, имел официальный показ в Конгрессе США и признан «самым успешным русским фильмом на экранах ФРГ после Второй мировой войны».

Из дневника Раисы Орловой:

С ЛК <Чуковской> говорим о Чехословакии.

– Опять ложь, гнусная, подлая. И массовый психоз. Рентгенолог, у которого я была: «Мы не можем потерять Чехословакию».

– А она что, ваша?

Фактов не знают, не видят.

– А если танки?

– Мы с вами ничего не сделаем. А лица мужского пола будут стрелять. И солдат жалко (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 184).

29 июля. Алексей Костерин передает в Посольство Чехословакии в Москве письмо в поддержку Пражской весны.

Председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов докладывает ЦК КПСС:

29 июля сего года органами милиции по просьбе Комитета госбезопасности за нарушение паспортных правил (ст. 198 УК РСФСР) задержан МАРЧЕНКО А. Т., близкий знакомый БОГОРАЗ-БРУХМАН Л. И., автор и распространитель ряда клеветнических материалов, используемых на Западе в антисоветской пропаганде. При задержании у МАРЧЕНКО изъято письмо, направленное в поддержку антисоциалистических элементов в Чехословакии и содержащее заведомо ложные измышления о политике КПСС и Советского правительства.

Оперативным путем установлено, что в обсуждении текста этого письма принимали участие: ГРИГОРЕНКО, БОГОРАЗ-БРУХМАН, ее сын Александр, ЛИТВИНОВ, ГОРБАНЕВСКАЯ и ЯКОБСОН (бывший преподаватель литературы средней школы г. Москвы). Участники обсуждения приняли решение направить письмо за границу и нелегально распространить письмо среди советских граждан.

Копия письма прилагается» (А. Марченко. Т. 2. С. 430–431).

31 июля. Комитет по кинематографии СССР издает приказ «О закупке и прокате зарубежных фильмов», ставящий задачу исключить проникновение буржуазной пропаганды на советский экран.

Из дневника Людмилы Зотовой:

Вчера горком собирал секретарей райкомов, а сегодня райкомы – секретарей парткомов, а парткомы – секретарей партбюро. Суть совещаний в том, что если будут чрезвычайные меры – ввод войск в Чехословакию, чтобы приняли как должное (Л. Зотова, http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

Июль. КГБ СССР направляет в ЦК КПСС копию письма Лидии Чуковской «Ответственность писателя и безответственность „Литературной газеты“», «распространяемого среди отдельных лиц города Москвы». В этом письме Л. Чуковская не скрывает возмущения публикацией в журнале «Москва» сталинистских произведений Сергея В. Смирнова, тогда как «гениальный „Реквием“ Анны Ахматовой, этот плач обо всех замученных и убиенных до сих пор не напечатан».

Журналы в июле

В «Новом мире» (№ 7) «Плотницкие рассказы» Василия Белова, роман Роберта Пена Уоррена «Вся королевская рать» (окончание – № 11).

Это, – как 15 декабря Л. Пантелеев пишет Лидии Чуковской, – верный слепок с сегодняшней деревни (и не только деревни). Все знакомо: типы, ситуация.

Но на меня рассказ произвел впечатление гнетущее. Такого осадка не оставляют и не могут оставить ни «Записки из Мертвого дома», ни «Иван Денисович», ни «Иван Африканыч» того же Белова. Здесь (т. е. в «Плотницких рассказах») слишком густо то, что я называю «передвижничеством» (а его вообще много в современной прозе), и это передвижничество побеждает, затирает искусство чистое в лучшем значении этого затрепанного и обесславленного слова (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 279).

Август

1 августа. В Колонном зале Дома союзов на концерте Государственного оркестра СССР, помимо Прокофьева и Скрябина, звучит музыка Пярта и Бриттена (в его Концерте солирует Мстислав Ростропович).

5 августа. Главным редактором журнала «Наш современник» назначен Сергей Викулов.

6 августа. В «Московской правде» статья «Высокий долг театра», подписанная А. Гусевым, бригадиром монтажников домостроительного комбината № 1 Главмосстроя.

Этакий псевдонародный стиль и потрясающая осведомленность, – 8 августа в дневнике комментирует эту статью Людмила Зотова. – «Критикует» Театр Сатиры, даже читал статью Крымовой о «Пугачеве» и вовсю «разделывает» ее, что ее намеки о программировании драматургии, о тяжелом пути русской поэзии и т. д. – все это клевета (Л. Зотова, http://prozhito.org/notes?date=%221968-01-01%22&diaries=%5B564%5D).

10 августа. В «Огоньке» статья Н. Толченовой «На эзоповом языке», громящая публикации и редакционную политику журнала «Театр».

Как рассказывает Людмила Зотова,

было обсуждение журнала в Свердловском райкоме партии, где председателем комиссии был Зубков, членом – Толченова и разные представители из нетворческих организаций. Был такой разнос, что страшно! Дали выговор Рыбакову и секретарю парторганизации. А когда Голдобин, по его словам, попытался очень мягко возразить, что в статье Толченовой есть некоторый перебор, на него «насыпались», особенно «нетворческие» члены бюро, пошла демагогия, что советская печать самая правдивая и т. д. (Там же).

14 августа. В «Литературной газете» фельетон Вл. Жукова «Васисуалий Белинков избирает „Воронью слободку“», где с опорой на цитаты из романа «Черновик чувств», арестованного КГБ, доказывается, что Аркадий Белинков всегда был внутренним эмигрантом, что он заслуженно предстал перед советским судом во время Великой Отечественной войны, а освободившись, не исправился, продолжил свои клеветнические выпады против родины в книге об Олеше.

15 августа. Начальник 10‐го отдела КГБ СССР Прокопенко докладывает в ЦК КПСС:

Солоухин Владимир Алексеевич, по имеющимся сведениям, в своих публичных выступлениях и частных беседах допускает политически вредные высказывания. Так, он считает, что мерилом искренности и честности в литературе являются произведения Солженицына, а одним из самых плодотворных направлений в нашей литературе – это представленное Солженицыным, Дьяковым, Шелестом, Алдан-Семеновым «разоблачительное направление», и говорит о «жестокости» революции, приводя в пример бесчеловечное, по его мнению, уничтожение царской семьи. Также высказывался, что «не может без слез смотреть» на то место в фильме «Чапаев», где «безграмотная баба» из пулемета расстреливает «цвет русской интеллигенции».

На вечере в Доме студентов МГУ в 1966 году Солоухин заявил о Солженицыне, что это «подлинно революционный писатель» и «после него нельзя писать по-прежнему», а затем прочел свое стихотворение «Волки и собаки», воспринятое иносказательно и вызвавшее нездоровые толки в среде студентов. Последние работы Солоухина, «Письма из русского музея» и «Осенние листья», позволили антисоветской эмиграции за рубежом поднять на щит его имя как «протестанта» и «борца» против официальной линии за чистоту русской литературы и ее сохранность.

В 1967 году Солоухин и Ю. Казаков по приглашению Л. Арагона выезжали во Францию, где, по непроверенным данным, с ними установили контакт представители эмигрантских кругов и вручили им эмигрантскую литературу.

Солоухин поддерживает письменную связь дружеского характера с несколькими лицами, проживающими в США, Англии и Франции, в его адрес иногда направлялись книжные посылки с эмигрантской литературой (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 580–581).

16 августа. На заседании Политбюро ЦК КПСС принято решение о вводе в Чехословакию войск стран Варшавского договора.

Председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов докладывает в ЦК КПСС, что «по полученным от болгарских друзей данным» Олег Ефремов и Михаил Шатров, прибывшие для постановки спектакля «Большевики» на софийской сцене, «допустили идеологически вредные высказывания». Так,

выступая перед артистами театра, Шатров говорил, что «некоторые сочинения Ленина в нынешних их изданиях являются грубой фальсификацией истории революционного движения в России, так как все основные труды Ленина были подвергнуты переработке Сталиным… Сталин, – утверждал далее Шатров, – после смерти Ленина направил развитие социализма в СССР совсем по иному пути – пути больших жертв и лишений». Много лестных слов Шатровым было сказано в адрес Троцкого. Ефремов, давая оценку пьесе, сказал, что «предлагаемая пьеса – современна и против нее могут выступать только те, кто сейчас у власти… Пьеса раскрывает правду истории» (цит. по: Л. Млечин. Фурцева).

В ответ на эту записку министру культуры СССР Е. А. Фурцевой было поручено провести беседу с О. Ефремовым и М. Шатровым и разъяснить им «необходимость более ответственного поведения за рубежом».

18 августа. В «Комсомольской правде» четыре стихотворения Евгения Евтушенко.

21 августа. В Чехословакию введены войска стран Варшавского договора.

В целом численность введенных в Чехословакию войск составила:

СССР – 18 мотострелковых, танковых и воздушно-десантных дивизий, 22 авиационных и вертолетных полка, около 170 000 человек;

Польша – 5 пехотных дивизий, до 40 000 человек;

ГДР – мотострелковая и танковая дивизии, всего до 15 000 человек (по публикациям в прессе, от ввода частей ГДР в Чехословакию в последний момент было решено отказаться, они играли роль резерва на границе, а в Чехословакии находилась оперативная группа ННА ГДР из нескольких десятков военнослужащих);

Венгрия – 8-я мотострелковая дивизия, отдельные части, всего 12 500 человек;

Болгария – 12‐й и 22‐й болгарские мотострелковые полки, общей численностью 2164 человека и один болгарский танковый батальон, имевший на вооружении 26 машин Т-34.

Вот и ожидаемое мною августовское несчастье: мы оккупировали Чехословакию, – в тот же день записывает в дневник Лидия Чуковская. – Несчастье для чехов, несчастье для нашей интеллигенции, а пуще всего для нашего оболваненного народа, который опять верит в газетные кровавые пошлости (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 222).

И еще одна запись того же дня – в дневнике Раисы Орловой:

Дубна. Советские танки вошли в Прагу. Вот когда надо бояться – умирать со страху. А я не боюсь. Я только не знаю, что делать… Интервенция. Обрыв. Вот, значит, и суждено нашим жизням оборваться в горе и сраме (Знамя. 2018. № 9. С. 185).

Управление КГБ по Москве и Московской области возбуждает в отношении Аркадия Белинкова и его жены Натальи уголовное «Дело № 299» по статье 64а (измена родине). Как рассказывает Наталья Белинкова,

следственное дело проходило заочно. На допросы вызывали наших родителей и наших друзей, проживавших в России. Все допрошенные подписывали обязательство о неразглашении. <…>

В 1999 году «Дело № 299» было «прекращено за отсутствием состава преступления». В Уголовном кодексе РСФСР, действующем с 97‐го года, этот состав был исключен из статьи «Государственная измена» (А. Белинков, Н. Белинкова. С. 371).

Анатолий Марченко по обвинению в нарушении паспортного режима приговорен к лишению свободы сроком на один год (А. Марченко. Т. 3. С. 210–211).

22 августа. Из дневника Анатолия Гребнева:

Сегодня ночью – Чехословакия. Ждем газет. По радио – безымянное обращение «группы членов ЦК КПЧ».

В Ленинграде – длинные молчаливые очереди у газетных киосков.

Вечером – Би-Би-Си. Начали глушить. «Мы дали указание нашим дикторам читать медленнее и четче» (А. Гребнев. С. 74).

Собравшись на экстренное заседание, секретариат правления Союза кинематографистов СССР единодушно поддерживает ввод советских войск в Чехословакию.

23 августа. Как вспоминает Евгений Евтушенко, он в этот день из Коктебеля отправил Л. И. Брежневу и А. Н. Косыгину телеграмму протеста в связи с вводом советских войск в Чехословакию[981].

Александр Галич завершает работу над песней «Петербургский романс» с посвящением Н. Рязанцевой и эпиграфом из Н. М. Карамзина «Жалеть о нем не должно: Он сам виновник всех своих злосчастных бед, Терпя, чего терпеть без подлости – не можно»:[982]

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас:

Можешь выйти на площадь?

Смеешь выйти на площадь?

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?!

24 августа. Евгений Евтушенко пишет стихотворение:

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Танки идут по соблазнам

жить не во власти штампов.

Танки идут по солдатам,

сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!

Боже – какое паденье!

Танки – по Яну Гусу,

Пушкину и Петефи.

Страх – это хамства основа.

Охотнорядские хари,

вы – это помесь Ноздрева

и человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.

Чудищем едет брюхастым

в танках-футлярах по Праге

страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах

моторизованной плетки?

Чуешь, наивный Манилов,

хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,

по тем, что еще не родились.

Четки чиновничьих скрепок

в гусеницы превратились.

Разве я враг России?

Разве не я счастливым

в танки другие, родные

тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,

если, как будто рубанки,

танки идут по надежде,

что это – родные танки?

Прежде, чем я подохну,

как – мне не важно – прозван,

я обращаюсь к потомству

только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий —

просто напишут, по правде:

«Русский писатель. Раздавлен

русскими танками в Праге».

Примерно тогда же было написано и оставшееся в черновиках стихотворение Иосифа Бродского:

За Саву, Драву и Мораву,

За Лабу, за Дунай, за Влтаву,

За реки – символы свободы,

За то, что пришлым эти воды

Не вычерпать солдатской каской,

За то, что не впадают в Каспий

И вспять бежать им не по нраву.

За Саву, Драву и Мораву,

За Лабу, за Дунай, за Влтаву,

За то, что русскому удаву

Не поддается чешский кролик,

За то, что в Праге крутят ролик

Опять времен протектората,

За то, что Каин вспомнил брата

И в ночь сварганил переправу.

За Саву, Драву и Мораву,

За Лабу, за Дунай, за Влтаву,

За то, что к чистому составу

Дерьмо примешивать не внове:

Мочу татар к славянской крови.

За то, что как на святотатство

Ни чех, ни чешка не польстятся

На эту мутную отраву.

За Саву, Драву и Мораву,

За Лабу, за Дунай, за Влтаву.

Скрести со сталью вороненой

Хрусталь Богемии граненой.

Как ни страшно мне тогда было, – вспоминает Олег Табаков, – прямо из больницы я послал телеграмму Брежневу, протестующую против ввода войск в Чехословакию. Не один я решился тогда на подобное – и Евтушенко, и Вознесенский, и Окуджава, и многие другие выражали свое несогласие[983] (Табаков О.).

Из дневника Раисы Орловой:

Дубна. Молодые физики: «Если бы можно было выйти на демонстрацию, как-то проявить свое отношение», «А почему вы говорите о позоре? Я с НИМИ не вместе».

Я – ему: «Пока не отмежевались – вместе» (Знамя. 2018. № 9. С. 185).

25 августа. Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Константин Бабицкий, Владимир Дремлюга, Вадим Делоне, Павел Литвинов, Виктор Файнберг ровно в полдень у Лобного места на Красной площади в Москве подняли плакаты: «Свободу Дубчеку!», «Руки прочь от Чехословакии!», «За нашу и вашу свободу!».

В течение нескольких минут демонстранты были арестованы патрулировавшими Красную площадь сотрудниками милиции и КГБ в штатском, избиты и доставлены в отделение милиции.

Книги в СССР

Виктор Астафьев. Кража. Где-то гремит война: Повести (М.: Молодая гвардия), Последний поклон: Повесть (Пермь), «Синие сумерки: Рассказы» (М.: Сов. писатель); Василий Белов. Плотницкие рассказы (Архангельск); Андрей Битов. Аптекарский остров (Л.: Сов. писатель); Павел Васильев. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья Сергея Залыгина (Л.: Сов. писатель, Большая серия «Библиотеки поэта»); Владимир Дудинцев. Не хлебом единым: Роман (М.: Худож. лит.); Мастера русского стихотворного перевода / Вступ. статья Ефима Эткинда (Л.: Сов. писатель, Большая серия «Библиотеки поэта»);[984] Валентин Распутин. Деньги для Марии: Повесть / Послесл. Феликса Кузнецова (М.: Молодая гвардия); Игорь Шкляревский. Фортуна: Стихи (М.: Сов. писатель); Василий Шукшин. Там, вдали: Рассказы (М.: Сов. писатель).

Книги за рубежом

Процесс четырех: Сборник документов о суде над А. Гинзбургом, Ю. Галансковым, А. Добровольским, В. Лашковой / Сост. П. М. Литвинов (Франкфурт-на-Майне: Посев).

Фильмы года (15 из 132)

«Братья Карамазовы» (режиссеры Иван Пырьев, Михаил Ульянов, Кирилл Лавров), «Бриллиантовая рука» (режиссер Леонид Гайдай), «Вечер накануне Ивана Купалы» (режиссер Юрий Ильенко), «Деревенский детектив» (режиссер Иван Лукинский), «Доживем до понедельника» (режиссер Станислав Ростоцкий), «Еще раз про любовь» (режиссер Георгий Натансон), «Зигзаг удачи» (режиссеры Эльдар Рязанов, Федор Хитрук), «Золотой теленок» (режиссер Михаил Швейцер), «Интервенция» (режиссер Геннадий Полока), «Мертвый сезон» (режиссер Савва Кулиш), «Не горюй» (режиссер Георгий Данелия), «Освобождение» (режиссер Юрий Озеров), «Служили два товарища» (режиссер Евгений Карелов), «Цвет граната» (режиссер Сергей Параджанов), «Шестое июля» (режиссер Юлий Карасик).

Наивысшие прокатные показатели у фильмов «Щит и меч» (68,3 млн зрителей), «Новые приключения неуловимых» (66,2 млн зрителей) и «Трембита» (51,2 млн зрителей).

События года

В Союз писателей СССР приняты Григорий Горин, Илья Зильберштейн, Станислав Лесневский, Анатолий Передреев.

Всесоюзная фирма грампластинок «Мелодия» делает записи богослужебных песнопений в исполнении хора Скорбященского храма на Ордынке под управлением Н. В. Матвеева и хора Троице-Сергиевой Лавры под управлением иеромонаха Матфея (Мормыля).

Хор под управлением Н. В. Матвеева был хорошо известен церковной и музыкальной Москве. Ежегодно 8 ноября в Скорбященском храме исполнялась «Литургия Иоанна Златоуста», написанная П. И. Чайковским, услышать которую где-либо еще было невозможно.

Из ссылки в Красноярский край освобожден по амнистии Владимир Батшев.

Позднее 1968 года реабилитированы:

1969 – литератор Павел Шукайло (посмертно)

1971 – художник Владимир Гагенмейстер (посмертно)

1974 – художник Борис Курликов

1975 – художник Александра Смоленцева

1976 – художник Кость Кржеминский (посмертно)

1980 – художник Иван Гутырь (посмертно), искусствовед Юрий Олсуфьев (посмертно)

1983 – артист Петр Вельяминов

1986 – художник Владимир Голицын (посмертно)

1987 – литераторы Осип Мандельштам (посмертно)[985], Александр Чаянов (посмертно)

1988 – литератор Виталий Волков (посмертно), художники Глеб Кун (посмертно), Софья Налепинская-Бойчук (посмертно)

1989 – литераторы Аркадий Белинков[986], Борис Брик (посмертно), Надежда Брюллова-Шаскольска (посмертно)[987], Юрий Вейнерт (посмертно), Илья Весеньев-Лерский (Лерский; посмертно), Александр Вознесенский (посмертно), Евгений Давыдов (посмертно), Георгий Денисов (посмертно), Лев Карсавин (посмертно), Дмитрий Крючков (посмертно), Абрам Кунин (посмертно), Леонид Мартынов (посмертно), Владимир Свешников (посмертно), Николай Стрельцов (посмертно), Дмитрий Усов (посмертно), Николай Эрдман (посмертно),

артист Дмитрий Консовский (посмертно),

художники Альберт Берзин (посмертно), Николай Балашов (иеромонах Нестор) (посмертно), Иосиф Букович (посмертно), Василий Воротников (посмертно), Лев Гальперин (посмертно)[988], Василий Гельмерсен (посмертно), Эрих Густавсон (посмертно), Владимир Дурново (посмертно), Вера Ермолаева (посмертно), Анатолий Жураковский (о. Анатолий; посмертно)[989], Сергей Заев (посмертно), Михаил Каменский (посмертно), Михаил Коварский (посмертно), Иван Коломинов, Трифон Леонов (посмертно), Франц Лешанц (посмертно), Виктор Маркус (посмертно), Вальтер Масман (посмертно), Василий Мельников (посмертно), Александр Минаев (посмертно), Римма Николаева (посмертно), Дмитрий Оводов (посмертно), Николай Падалицын (посмертно), реставраторы Александр Анисимов (посмертно), Софья Олсуфьева (посмертно), Пак Тень Ю (посмертно), Аурэль Полади-Поляк (посмертно), Ипполит Претро (посмертно), Эдуард Раценайс (посмертно), Эрнесто Ригутини (посмертно), Николай Сатуров (посмертно), Болеслав Сборомирский (посмертно), Иван Семенов (посмертно), Николай Семенов (посмертно), Николай Сенкевич (посмертно), Николай Соловьев-Волынский (посмертно), Владимир Стерлигов (посмертно), Александр Трепке (посмертно), Антон Турский (Шапиро; посмертно), Гавриил Файланд (посмертно), Владимир Хван (посмертно), Болеслав Черниевский (посмертно), Михаил Чирко-Бельский (посмертно), Семен Шевцов (посмертно), Лев Шимоняк (посмертно), Сергей Щекин (посмертно)

1990 – литераторы Яков Бельский (Бельский-Беленкин; посмертно), Юлий Берзин (посмертно)[990], Елена Дрезен-Сазонова (посмертно), Герасим Левин (посмертно), Николай Минаев (посмертно), Валентин Соколов (Валентин З/К; посмертно), Валентин Стенич (Сметанич; посмертно), Франц Шиллер (посмертно), академик Михаил Сперанский (посмертно), художники Михаил Дистергефт, Виктор Никохристо (посмертно), Иван Перцев (посмертно), Иосиф Туркевич (посмертно), Баки Урманче

1991 – литераторы Андрей Амальрик (посмертно), Александр Гизетти (посмертно), Виктор Дворяшин (посмертно), Николай Конрад (посмертно), Платон Набоков, артист Александр Румнев (Зякин) (посмертно), художники Виталий Коптев (посмертно), Сергей Цивинский (посмертно), Дмитрий Шамарин (посмертно)

1992 – литераторы Николай Гумилев (посмертно), Василий Князев (посмертно), Иосиф Велькович (посмертно), Александр Горский (посмертно), академик Дмитрий Лихачев, Серго Ломинадзе, Николай Мацокин (посмертно), Наталья Султан-Гирей, артист Вацлав Дворжецкий, художники Александр Браусов (посмертно), Алексей Гревцев (посмертно), Мечислав Дельпес (посмертно), Иван Дидык (посмертно), Владимир Комаровский (посмертно), Михаил Орлов (посмертно), Петр Черкасов (посмертно), искусствовед Геннадий Жидков.

1993 – литераторы Исайя Лежнев (посмертно), художники Георгий Добродеев (посмертно), Лев Гальперин (посмертно)[991], Галина Карклинь, Михаил Меньшиков (посмертно), Герман Мисевич (посмертно)

1994 – литераторы Виталий Бианки (посмертно), Алексей Лосев (посмертно), художник Виктор Дворяшин (посмертно), Григорий Фурсей (посмертно)

1995 – литераторы Кирилл Косцинский (Успенский) (посмертно), Евгений Пяткин-Венский (посмертно), художник Александр Ложкин (посмертно)

1996 – художник Эмиль Грюнштам (посмертно)

1997 – литераторы Константин Богуславский (посмертно), Михаил Нарица (посмертно)

1998 – литератор Владимир Шкловский (посмертно)

1999 – переводчик Леонид Некора (посмертно), художник Павел Булычев (посмертно), искусствовед Вадим Брюллов (посмертно)

2000 – литератор Варлам Шаламов [992]

2001 – художник Юрий Купреянов (посмертно)

2005 – артист Леонид Оболенский (посмертно)

2006 – литератор Михаил Глушков (посмертно)

БИБЛИОГРАФИЯ

Документы

XX съезд КПСС. 14–25 февраля 1956 г.: Стенографический отчет. В 2 т. М.: Госполитиздат, 1956.

XXII съезд КПСС. 17–31 октября 1961 г.: Стенографический отчет. В 3 т. М.: Госполитиздат, 1962.

XXIII съезд КПСС. 29 марта – 8 апреля 1966 г.: Стенографический отчет. В 2 т. М.: Госполитиздат, 1966.

«А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть: Документы. 1956–1972. М.: РОССПЭН, 2001.

Антология самиздата: Неподцензурная литература в СССР: 1950–1980‐е: В 3 т. М.: Междунар. ин-т гуманитарно-политических исследований, 2005.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: Документы. М: РОССПЭН, 2001.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2005.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972: Документы. М.: РОССПЭН, 2009.

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. М.: МФ «Демократия»; Материк, 2005.

Вторая выставка произведений молодых художников Москвы и Московской области: Каталог. М., 1956.

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1956.

Главлит и литература в период «литературно-политического брожения в Советском Союзе» / Вступ. заметка, примеч. и публ. Т. М. Горяевой // Вопросы литературы. 1998. № 5.

Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС: Документы. М.: РОССПЭН, 2002.

Документы из архива ЦК КПСС по Нобелевскому делу М. А. Шолохова // Континент. 1993. № 76.

Документы об участии церковных организаций в VI Всемирном фестивале молодежи и студентов 1957 г. в Москве // Россия. XX век: Альманах. Архив Александра Н. Яковлева. 2013.

Документы свидетельствуют…: Как партия руководила литературой: «Хартия Пенклубов содержит неприемлемые для советских литераторов положения…» // Вопросы литературы. 1995. № 1.

«Едва раскрылись первые цветы…»: «Новый мир» и общественные умонастроения в 1954 году // Дружба народов. 1993. № 11.

Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2000.

Из рабочих записей Политбюро // Источник. 1996. № 2.

История одной фальшивки: (Эпизод борьбы вокруг «Теркина на том свете»): Стенограмма обсуждения // Вопросы литературы. 2007. № 1.

История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М.: РОССПЭН, 1997.

Кинематограф оттепели: кн. первая. М.: Материк, 1996.

Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства. М.: Материк, 1998.

Кинематограф оттепели: кн. вторая. М.: Материк, 2002.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 8. 1946–1955. М.: Политиздат, 1985.

Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953–1982 гг. Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР. М.: Материк, 2005.

Кремлевский самосуд. Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне. М.: Родина, 1994.

Лаврентий Берия. 1953: Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФ «Демократия», 1999.

Летопись российского кино. 1946–1965 / Сост. П. В. Фионов, В. И. Фомин и др. М.: Канон+; РООИ «Реабилитация», 2010.

Летопись российского кино. 1966–1980. М.: Канон+; РООИ «Реабилитация», 2010.

Материалы Первого Всесоюзного съезда советских художников. 28 февраля – 7 марта 1957 года. М.: Сов. художник, 1958.

Молотов. Маленков. Каганович. 1957: Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФ «Демократия», 1998.

Музыка вместо сумбура: Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991 / Сост. Л. В. Максименков. М.: МФ «Демократия», 2013.

Никита Сергеевич Хрущев: Два цвета времени: Документы из личного фонда Н. С. Хрущева: В 2 т. Т. 2. М.: МФ «Демократия», 2009.

Оттепель: Страницы русской советской литературы: В 3 т. / Сост. С. И. Чупринин. М.: Моск. рабочий, 1989–1990.

Оттепель. М.: Гос. Третьяковская галерея, 2017.

Правосудие или расправа? Дело о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года: Сб. документов под ред. П. Литвинова. Лондон, 1968 – https://vtoraya-literatura.com/pdf/delo_o_demonstratsii_na_pushkinskoj_ploshhadi_22.01.1967_1968_text.pdf.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Черновые протокольные записи заседаний, стенограммы, постановления: В 3 т. 3-е изд. М.: РОССПЭН, 2015.

Реабилитация: Как это было: Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: В 3 т. Т. 1. Март 1953 – февраль 1956; Т. 2. Февраль 1956 – начало 80‐х годов. М.: МФ «Демократия», 2000.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: Сб. документов за 50 лет: В 5 т. Т. 4. 1953–1961 годы. М.: Политиздат, 1968.

Российская социология 1960‐х годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Рус. христианский гуманитарный ин-т, 1999.

Сталинские премии: Две стороны одной медали: Сб. документов и художественно-публицистических материалов. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2007.

Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9.

Третий съезд писателей СССР. 18–23 мая 1959 г.: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1959.

Хроника текущих событий. Вып. 1–3. – http://old.memo.ru/history/diss/chr/index.htm

Хрущев Н. Высокое призвание литературы и искусства. М.: Правда, 1963.

Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989.

Цензура в Советском Союзе. 1917–1991: Документы. М.: РОССПЭН, 2004.

Четвертый съезд писателей СССР. 22–27 мая 1967 г.: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1968.

Свидетельства

Абрамов Ф. Собрание сочинений в 6 томах. Т. 5. Публицистика; Литературные портреты и статьи; Из записных книжек. 1954–1983; Один Бог для всех: Пьеса; Т. 6. Повести и рассказы; Путевые заметки; Об Александре Твардовском; Письма. СПб.: Худож. лит., 1993.

Абрамов Ф. Так что же нам делать?: Из дневников, записных книжек, писем: Размышления, сомнения, предостережения, итоги. СПб.: Ж-л «Нева», 1995.

Агапов Б. Поездка в Брюссель // Новый мир. 1959. № 1.

Аджубей А. Те десять лет. М.: Сов. Россия, 1989.

Азадовский М., Оксман Ю. Переписка. 1944–1954. М.: Новое лит. обозрение, 1998.

Аксенов В. Одно сплошное Карузо. М.: ЭКСМО, 2014.

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма 1940–1990 гг. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Аксенов В. Театральная вешалка // Знамя. 2018. № 4.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006.

Алексин А. Перелистывая годы: Книга воспоминаний. М.: Терра – Книжный клуб, 1998.

Алешин С. Встречи на грешной земле: Воспоминания. М.: Захаров, 2001.

Амальрик А. Записки диссидента. М.: Слово / Slovo, 1991.

Андреев Д. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. Роза Мира. М.: Русский путь, 2006.

Антокольский П. Дневник 1964–1968. СПб.: Пушкинский фонд, 2002.

Арбатов Г. Человек Системы. М.: Вагриус, 2002.

Арбузов К. Разговоры с отцом. М.: Зебра Е, 2013.

Ардов М. Исподтишка меняются портреты… М.: Б. С. Г-Пресс, 2013.

Арканов А. Вперед, в прошлое. М.: Литагент «ЭКСМО», 2011.

Архипова И. Музыка жизни. М.: Вагриус, 1997.

Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох: Переписка 1962–1967 годов. Иркутск: Издатель Сапронов, 2005.

Астафьев В. Нет мне ответа…: Эпистолярный дневник 1952–2001. Иркутск: Издатель Сапронов, 2009.

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999.

Баранович-Поливанова А. Оглядываясь назад. М.: Водолей, 2001.

Бегунов Ю. Правда о суде над Бродским. СПб.: Изд-во им. А. С. Суворина, 1996.

Бек А. Собрание сочинений. Т. 4. М.: Худож. лит.; Русский ПЕН-центр, 1993.

Белая Г. Я родом из шестидесятых… // Новое лит. обозрение. 2004. № 70.

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком (в два голоса). М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Белютин Э. Хрущев и Манеж // Дружба народов. 1990. № 1.

Беляев А. На Старой площади // Вопросы литературы. 2002. № 3.

Беляев А. Литература и лабиринты власти: От «оттепели» до перестройки. М., 2009.

Беляев А. «Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет» / Интервью Е. Жирнову // Коммерсантъ-Власть, 28 сентября 2009.

Берлин И. История свободы. Россия. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире»: Воспоминания. М.: Виоланта, 1999.

Б. Л. Пастернак: Pro et contra: Б. Л. Пастернак в советской, эмигрантской, российской литературной критике. Антология. Т. 2. СПб.: Ин-т богословии и философии, 2013.

Бобков Ф. КГБ и власть. М.: Ветеран МП, 1995.

Бобков Ф. Как готовили предателей: Начальник политической контрразведки свидетельствует… М.: Алгоритм, 2016.

Бобышев Д. Я здесь: (Человекотекст). М.: Вагриус, 2003.

Борин А. Проскочившее поколение. М.: Аграф, 2006.

Борис Пастернак: Переписка с американским издателем «Доктора Живаго» // Знамя. 2005. № 3.

Борис Слуцкий: Воспоминания современников. СПб.: Ж-л «Нева», 2005.

Борщаговский А. Записки баловня судьбы. М.: Сов. писатель, 1991.

Борщаговский А., Курбатов В. Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. Иркутск: Издатель Сопронов, 2005.

Брик Л. – Триоле Э. Неизданная переписка. (1921–1970). М.: Эллис Лак, 2000.

Британишский В. Похищение Прозерпины Плутоном // Нева. 2003. № 2.

Бродский И. Книга интервью. М.: Захаров, 2007.

Булгакова Е. Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990.

Бурлацкий Ф. Вожди и советники: О Хрущеве, Андропове и не только о них. М.: Политиздат, 1990.

Бурлацкий Ф. Судьба дала мне шанс. Беседа главного редактора журнала «Российский адвокат» Р. А. Звягельского с Ф. М. Бурлацким. – https://kpss-ru.livejournal.com/94045.html

Буртин Ю. Власть против литературы // Вопросы литературы. 1994. № 2.

Буртин Ю. Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003.

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?..»: Из дневников // Знамя. 2018. № 8.

Ваншенкин К. Писательский Клуб. М.: Вагриус, 1998.

Василий Аксенов – одинокий бегун на длинные дистанции. М.: Астрель, 2012.

Вегин П. Опрокинутый Олимп: Записки шестидесятника. Роман-воспоминание. М.: Центрполиграф, 2001.

Вигдорова Ф. Право записывать. М.: АСТ, 2017.

Викулов С. На русском направлении. М.: Медсервис, 2002.

Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. Ростов-н/Д.: Орбита, Ковчег, 2007.

Вишневская Г. Галина: История жизни. М.: Согласие, 1996.

Владимиров Л. Россия без прикрас и умолчаний. Франкфурт-н/М., 1969.

Владимиров С. К истории режиссуры. Ч. 1. Исторические предпосылки возникновения режиссуры; Театральные дневники. 1956–1965. СПб.: Рос. ин-т истории искусств, 2012.

Владимов Г. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1998.

Вознесенский А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998.

Вознесенский А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Вагриус, 2000–2009.

Войнович В. Автопортрет: Роман моей жизни. М.: ЭКСМО, 2010.

Волгин И. Возвращение билета: Парадоксы национального самосознания. М.: Грантъ, 2004.

Волков О. Погружение во тьму: Из пережитого. М.: Братство святого апостола Иоанна Богослова, 2018.

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: ЭКСМО, 2012.

Волков С. (при участии А. Нельсон). Диалоги с Евгением Евтушенко. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2018.

Воробьев В. Враг народа: Воспоминания художника. М.: Новое лит. обозрение, 2005.

Воронель Н. Содом тех лет. Ростов-н/Д.: Феникс, 2006.

Воспоминания о Борисе Пастернаке. М.: Слово, 1993.

Высоцкий В. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. Песни и стихи. 1960–1967. Тула: Тулица, 1993.

Гаевский В. Флейта Гамлета. М.: Союзтеатр, 1990.

Гаевский В. Книга встреч. М.: РГГУ, 2012.

Галич А. Генеральная репетиция. М.: Сов. писатель, 1991.

Гальцева Р. «Это был наш маленький крестовый поход»: К 25-летию завершения «Философской энциклопедии» // Знамя. 1997. № 2.

Герасимова В. Беглые записи // Вопросы литературы. 1989. № 6.

Герман М. Сложное прошедшее. СПб.: Искусство—СПб, 2000.

Герман М. Воспоминания о XX веке. Кн. первая. Давно прошедшее: Plus – que – parfait. СПб.: Азбука-Аттикус, 2018.

Герштейн Э. Мемуары. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998.

Герштейн Э. Вблизи поэтов. Мемуары: Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Лев Гумилев. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Гинзбург Л. Записные книжки; Воспоминания; Эссе. СПб.: Искусство—СПб, 2011.

Гинкас К., Яновская Г. Что это было?: Разговоры с Натальей Казьминой и без нее. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2014.

Гладилин А. Улица генералов: Попытка мемуаров. М.: Вагриус, 2008.

Гладилин А. Хроника времен Анатолия Гладилина / Беседа с В. Дымарским // Российская газета, 20.08.2010.

Гладков А. Не так давно: Пять лет с Мейерхольдом; Встречи с Пастернаком и другие воспоминания. М.: Вагриус, 2006.

Гладков А. Дневник // Новый мир, 2014, №№ 1–3, 10–11; 2015, № 5–6.

Глазунов И. Россия распятая. В 2 т. Т. 2. Кн. 1. 2-е изд. М.: Голос-Пресс, 2008.

Глазунов И. Россия распятая. М.: АСТ, 2017.

Глезер А. Человек с двойным дном. М.: Моск. рабочий; Третья волна, 1994.

Глёкин Г. В. Что мне дано было…: Об Анне Ахматовой. М.: Азбуковник, 2015.

Голомшток И. Занятие для старого городового: Мемуары пессимиста. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Голубков Д. Это было совсем не в Италии…: In Italia non c’era…: Изборник. М.: Maska, 2013.

Горбовский Г. Остывшие следы: Записки литератора. Л.: Лениздат, 1991.

Гордин Я. Дело Бродского // Нева. 1989. № 2.

Гордин Я. Перекличка во мраке: Иосиф Бродский и его собеседники. СПб.: Пушкинский фонд, 2000.

Гордин Я. Память и совесть, или Осторожно, мемуары! // Знамя. 2005. № 11.

Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. 3-е изд., испр. М.: Время, 2018.

Горнунг Л. «Свидетель терпеливый…»: дневники, мемуары. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Городницкий А. След в океане. Петрозаводск: Карелия, 1993.

Городницкий А. Атланты: Моя кругосветная жизнь. М.: Яуза; ЭКСМО, 2013.

Городницкий А. Стихи и песни. 2-е изд., испр. и доп. М.: ЭКСМО; Яуза; Якорь, 2016.

Гранин Д. Причуды моей памяти. М.; СПб.: Центрполиграф; М и М Дельта, 2009.

Гранин Д. Всё было не совсем так. 2-е изд. М.: Олма Медиа Групп, 2013.

Гребнев А. Дневник последнего сценариста. 1945–2002. М.: Русский импульс, 2006.

Григоренко П. В подполье можно встретить только крыс. М.: Звенья, 1997.

Гробман М. Второй русский авангард // Зеркало. 2007. № 29–30.

Гробман М. Левиафан: Дневники 1963–1970 годов. М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Гроссман В. Все течет // Он же. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. Повесть; Рассказы; Очерки. М.: Вагриус; Аграф, 1998.

Гроссман В. Письма Семену Липкину (1949–1963) // Знамя. 2016. № 6.

Д’Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца. М.: Новое лит. обозрение, 2007.

Данин Д. Бремя стыда: Книга без жанра. [М.]: Раритет-537, 1997.

Данин Д. Дневник одного года, или Монолог-67 // Звезда. 1997. № 4–6.

Даниэль Ю. Говорит Москва: Проза, поэзия, переводы. М.: Моск. рабочий, 1991.

Даниэль Ю. Я все сбиваюсь на литературу: Письма из заключения. Стихи. М., 2000.

Дедков И. Дневник 1953–1994. М.: Прогресс-Плеяда, 2005.

Дедков И. Наше живое время: Книга воспоминаний, статей и интервью. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2013.

Дело Бродского по дневнику Лидии Чуковской // Знамя. 1999. № 7.

Дитрих М. Азбука моей жизни. М.: Вагриус, 1997.

Дмитриев С. Из дневников // Отечественная история. 1999. № 3–6; 2000, № 1–3; 2001, № 1.

Дмитрий Шостакович в письмах и документах. М.: Гос. центральный музей музыкальной культуры им. М. И. Глинки; РИФ «Антиква», 2000.

Довженко А. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков: Фолио, 2013.

Долматовский Е. Очевидец: Книга документальных рассказов о жизни автора и его современников в XX веке, в советское время. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2014.

Друян Б. Неостывшая память. СПб.: Геликон-Пресс, 2013.

Дудинцев В. Между двумя романами. СПб.: Ж-л «Нева», 2000.

Дупак Н. Любимов брать Высоцкого не хотел! // Экспресс-газета, 13 мая 2009.

Евнина Е. <под псевд. Н. Яневич>. Институт мировой литературы в 1930–1970‐е годы // Память: Исторический сборник, вып. 5. М., 1981 – Париж, 1982.

Евтушенко Е. Первое собрание сочинений: В 9 т. М.: NEVA group; RA; АСТ; Астрель, 1997–2012.

Евтушенко Е. Сам себе назначил пятый пенальти / Записала А. Яковлева // Новая газета, 23 мая 2002.

Евтушенко Е. Выдержанное вино из гроздьев гнева // Огонек, 18 августа 2002.

Евтушенко Е. Я пришел к тебе, Бабий Яр… М.: ИД Куприянова, 2006.

Евтушенко Е. Весь Евтушенко: Стихи и поэмы. Стихи и поэмы. 1937–2007. М.: Слово/Slovo, 2007, 2010.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015.

Егоров Б. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2004.

Егоров Б. Воспоминания-2. СПб.: Росток, 2013.

Н. Г. Егорычев – политик и дипломат. М.: Книга и бизнес, 2006.

Елин Г. Книжка с картинками. М.: Парад, 2008.

Емельянова И. Пастернак и Ивинская. М.: Вагриус, 2006.

Ефимов И. Нобелевский тунеядец. М.: Захаров, 2005.

Ефимов И. Связь времен: Записки благодарного. В Старом Свете. М.: Захаров, 2011.

Жигулин А. Черные камни: Автобиографическая повесть // Знамя. 1988. № 8.

Жутовский Б. Я болен временем // Огонек. 1989. № 15.

Жутовский Б. Последние люди империи. М., 2004.

За алтари и очаги / Сост. и предисл. М. Любомудрова. М.: Сов. Россия, 1989.

Закс Б. Заметки очевидца // Минувшее: Исторический альманах. 5. М.: Прогресс; Феникс, 1991.

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М.; Torino: Giulio Einaudi editore, 1996.

Захаров М. Контакты на разных уровнях. М.: Центрполиграф, 2000.

Зелинский К. В июне 1954 года // Минувшее: Исторический альманах. 5. М.: Прогресс; Феникс, 1991.

Злобин А. Прыжки в высоту без разбега со связанными руками: За них Юрию Трифонову пришлось заплатить собственной жизнью // Лит. новости. № 38–39. Июль 1993.

Золотухин В. Таганский дневник. М.: ОЛМА-Пресс; Авантитул, 2003.

Золотухин В. Знаю только я. М.: Вагриус, 2007.

Зорин Л. Авансцена: Мемуарный роман. Дюссельдорф: Za-Za, 2014.

Зорина-Карякина И. Наш Эмка // Знамя. 2016. № 6.

Зоркая Н. Шесть високосных месяцев: В диалогах, протоколах, арабесках и заметках // Новый мир. 2008. № 8.

Зотова Л. Дневник театрального чиновника. 1966–1970. М., 2003.

Иванов Вс. Дневники. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2001.

Иванов Вяч. Вс. О Романе Якобсоне: (Главы из воспоминаний) // Звезда. 1999. № 7.

Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания; Исследования; Статьи. М.: Азбуковник, 2015.

Иванова Н. Такова литературная жизнь: Роман-комментарий с ненаучными приложениями. М.: ОГИ, 2017.

Иванова Т. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Сов. писатель, 1987.

Ивинская О., Емельянова И. «Свеча горела…»: Годы с Борисом Пастернаком. М.: Этерна, 2016.

Ивинская О., Емельянова И. Годы с Пастернаком и без него. М.: Плюс-Минус, 2007.

Из переписки М. М. Бахтина и В. В. Кожинова (1961–1966) // Диалог; Карнавал; Хронотоп. 2000. № 3–4.

Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962–1966) // Знамя. 2005. №№ 7–8.

Ильинский И. Сам о себе. М.: Зебра Е: АСТ; Владимир: ВКТ, 2008.

Ильяшенко Ю. «Черное 20-летие» мехмата МГУ / Беседовала Н. Демина // Полит.ру. 28.07.2009 – http://polit.ru/article/2009/07/28/ilyashenko2/

Кабаков А., Попов Е. Аксенов. М.: Астрель, 2012.

Кабаков И. 60–70‐е: Записки о неофициальной жизни в Москве. М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Аграф, 1997.

Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско‐государственного работника. М.: Вагриус, 2003.

Казакевич Э. Слушая время: Дневники; Записные книжки; Письма. М.: Сов. писатель, 1990.

Как было и как вспомнилось: Шесть вечеров с Игорем Шайтановым. СПб.: Алетейя, 2017.

Кардин В. «Легенды и факты»: Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6.

Карякин Ю. Перемена убеждений: (От ослепления к прозрению). М.: Радуга, 2007.

Катанян В. В. Лоскутное одеяло. М.: Вагриус, 2001.

Катанян В. В. Прикосновение к идолам: Воспоминания. М.: Захаров, 2003.

Кваша И. Точка возврата. М.: Новое лит. обозрение, 2007.

Ким Ю. И я там был. М.: Время, 2016.

Кирилл Кондрашин рассказывает. М.: Сов. композитор, 1989.

Кирпотин В. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М.: Захаров. 2006.

К истории неофициальной культуры и современного русского зарубежья: 1950–1990‐е. Автобиографии. Авторское чтение. СПб.: Контраст, 2015.

Кобзон И. Как перед Богом: (Воспоминания и размышления): В 2 т. / Автор лит. записи и оригинальных текстов Н. А. Добрюха. М.: Известия, 2006.

Кожинов В. «Помогал нам добывать Отчизну нашу» // Наш современник. 2015. № 8.

Козаков М. Актерская книга. М.: Вагриус, 1999.

Козинцев Г. Черное, лихое время…: Из рабочих тетрадей. М.: Артист; Режиссер; Театр, 1994.

Козлов А. «Козел на саксе» – и так всю жизнь… М.: Вагриус, 1998.

Кондратович А. Новомирский дневник 1967–1970. М.: Собрание, 2011.

Конецкий В. В Париж без праздника. Непутёвые заметки, письма // Нева. 1989. № 1.

Константинов В. Несколько уточнений // Дружба народов. 1989. № 3.

Константин Федин и его современники: Из литературного наследия XX века. Кн. 1; Кн. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2016; 2018.

Копелев Л., Владимов Г. «Литература существует, как двуконь»: Беседа Льва Копелева с Георгием Владимовым 23 декабря 1983 года // Знамя. 2019. № 7.

Копман В. Таллинн-67. Фестиваль, который забыть нельзя – http://jazzquad.ru/index.pl?act= PRODUCT&id=221.

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи: Воспоминания: В 2 кн. М.: Захаров, 2007.

Коржавин Н. К себе: Стихотворения. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000.

Косарева Н. Как Бродского уговаривали устроиться на работу… // Город 812. 19 июня 2015.

Косолапов В. Столетие на ладони: Воспоминания. М.: Худож. лит., 2010.

Костаки Г. Коллекционер. М.: Искусство – XXI век, 2015.

Костин В. Недавнее прошлое: Воспоминания о художественной жизни Москвы 1960–1970 годов // Искусство. 1989. № 6.

Красухин Г. Стежки-дорожки: Литературные нравы недалекого прошлого. М.: Языки славянской культуры, 2005.

Красухин Г. Комментарий: Не только литературные нравы. М.: Языки славянской культуры, 2008.

Красухин Г. Тем более что жизнь короткая такая… М.: Языки славянской культуры, 2016.

Крашенинникова Е. Крупицы о Пастернаке // Новый мир. 1997. № 1.

Кузнецова С. «Основанием для ареста послужило тяжкое преступление» // Коммерсантъ-Власть, 27 июня 2011.

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб.: Ж-л «Звезда», 2016.

Куняев С. Поэзия; Судьба; Россия: В 2 т. М.: Наш современник, 2001.

Куняев С. Мои печальные победы. М.: Алгоритм, 2007.

Кучкина О. Косой дождь, или Передислокация пигалицы: Записки соотечественницы // Дружба народов. 2010. № 3–4.

Лазарев Л. Шестой этаж, или Перебирая наши даты. М.: Книжный сад, 1999.

Лазарев Л. Записки пожилого человека: Книга воспоминаний. М.: Время, 2005.

Лакшин В. Открытая дверь. М.: Моск. рабочий, 1989.

Лакшин В. Твардовский в «Новом мире». М.: Правда, 1989.

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное (1953–1964). М.: Книжная палата, 1991.

Лакшин В. Солженицын и колесо истории. М.: Алгоритм-Книга, 2008.

Ласкин С. «Да, старик, тебе повезло как надо…»: Василий Аксенов в дневниках 1956–1989 годов // Знамя. 2017. № 5.

Латынина А. Ученик истины // Взгляд, 13 декабря 2007 – https://vz.ru/columns/2007/12/13/131533.html).

Лашина Н. С. Дневник русской женщины: В 2 т. Т. 2. 1945–1967. М.: Преображение, 2011.

Лебедева Л. Люди уходят – книги остаются // Новое лит. обозрение. 2003. № 63.

Левин Ф. Записки в стол: Из неопубликованной книги воспоминаний // Наше наследие. 2015. № 12.

Левицкий Л. Утешение цирюльника: Дневник. 1963–1977. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2005.

Лившиц Е. «Я с мертвыми не развожусь!..»: Воспоминания. Дневники. Письма. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана; Берзер А. Прощание. М.: Книга, 1990.

Липкин С. Образ и давление времени: Открытое письмо // Апрель. 1991. № 3.

Литвинова Ф. Вспоминая Шостаковича // Знамя. 1996. № 12.

Лобанов М. В сражении и любви: Опыт духовной биографии. М.: Трифонов Печенгский монастырь; Ковчег, 2013.

Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М.: Новое издательство, 2010.

Лурье Э. Дальний архив. 1922–1959: Семейная история в документах, дневниках, письмах. СПб.: Нестор-история, 2007.

Любимов Н. Неувядаемый цвет: Книга воспоминаний: В 3 т. М.: Языки русской культуры, 2000.

Любимов Ю. Рассказы старого трепача. М.: Новости, 2001.

Маневич Г. Опыт благодарения. М.: Аграф, 2009.

Манн Ю. «Память – счастье, как и память – боль…»: Воспоминания, документы, письма. М.: РГГУ, 2014.

Мария Юдина – великая пианистка, духовная дочь протоиерея Александра Меня. Сергиев Посад, 2015.

Марченко А. Мы здесь живем: В 3 т. М.: Новое издательство, 2018.

Масленникова З. Борис Пастернак. М.: Захаров, 2001.

Медведев А. Только о кино // Искусство кино. 1999. № 1–5, 7–9.

Медведев Р. Они окружали Сталина // Юность. 1989. № 3.

Медведев Р. 33 года спустя: О докладе Н. С. Хрущева на XX съезде // Неделя. 1989. № 17.

Менглет Г. Амплуа – первый любовник. М.: Зебра Е, 2010.

Мень А. О себе…: Воспоминания, интервью, беседы, письма. М.: Жизнь с Богом, 2007.

Микоян А. Так было: Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.

Михайлов О. Вещая мелодия судьбы. М.: ИД Н. Михалкова «Сибирский цирюльник», 2008.

Михалков С. Я был советским писателем: Приметы времени. М.: Центполиграф, 1994.

Молева Н. Манеж. Год 1962: Хроника-размышление. М.: Сов. писатель, 1989.

Молева Н. Баланс столетия: Мемуары. М.: Молодая гвардия, 2004.

Монсенжон Б. Рихтер: Диалоги; Дневники. М.: Классика—XXI, 2010.

Мориц Ю. «…все корни тянутся к свободе…» / Беседовала Е. Михайлова // Даугава. 1987. № 7.

Мравинский Е. Записки на память: Дневники. 1918–1987. СПб.: Искусство—СПб., 2004.

Нагибин Ю. Дневник. М.: Книжный сад, 1996.

Надежда Кожевникова: «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом» // Алеф. 2003. № 924.

Назиров Р. Г. <Дневниковые записи>: [1966: 24 февраля; 4 июня; 5 июня] // Назировский архив. 2015. № 1.

Назиров Р. Г. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2.

Назиров Р. Г. Из дневника 1958 года // Назировский архив. 2016. № 3.

На идеологическом посту: 60‐е: Воспоминания сотрудников ЦК КПСС // Неприкосновенный запас. 2008. № 4.

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Азбука, 2016.

Найман А. Рассказы о. М.: АСТ, 2017.

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный: [Сб.]. М.: Рос. философское общ-во, 1992.

Некрасов В. Записки зеваки. М.: Вагриус, 1991.

Нельская-Сидур Ю. «Время, когда не пишут дневников и писем…»: Хроника одного подвала: Дневники 1968–1973. М.: АИРО—XXI, 2018.

Нилин А. Станция Переделкино: Поверх заборов: Роман частной жизни. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Новиков С. Мои истории. Новосибирск: Физики и письмо 46-ти – http://www.mi-ras.ru/~snovikov/Wed.pdf.

Нота: Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме Олега Дормана. М.: АСТ: Corpus, 2013.

Огнев В. Амнистия таланту: Блики памяти. М.: Слово/Slovo, 2001.

Огнев В. Фигуры уходящей эпохи. М., 2008.

Оксман Ю. Г. – Чуковский К. И. Переписка. 1949–1969. М.: Языки славянской культуры, 2001.

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово/Slovo, 1993.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990.

Орлова Р. «Родину не выбирают…»: Из дневников и писем 1964–1968 годов // Знамя. 2018. № 9.

Осипов В. Площадь Маяковского, статья 70-ая // Грани. 1971. № 80.

Павленок Б. Кино: Легенды и быль: Воспоминания; Размышления. М.: Галерия, 2004.

Панкин Б. Та самая эпоха. М.: Собрание, 2008.

Пантелеев Л. – Чуковская Л. Переписка. 1929–1987. М.: Новое лит. обозрение, 2011.

Пастернак Б. Полное собрание сочинений с приложениями: В 11 т. М.: Слово / Slovo, 2003–2005; Т. 2. Спекторский; Стихотворения 1930–1959. М., 2004; Т. 10. Письма 1954–1960. М., 2005; Т. 11. Борис Пастернак в воспоминаниях современников. М., 2005.

Пастернак Б. Второе рождение: [книга стихов]; Письма к З. Н. Пастернак; Пастернак З. Н. Воспоминания. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.

Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. М.: Цитадель, 1997.

Пастернак Е. Хроника прошедших лет // Знамя. 2008. № 12.

Паустовский К. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. Письма. 1915–1968. М.: Худож. лит., 1986.

Пекуровская А. Когда случилось петь С. Д. и мне. СПб.: Symposium, 2001.

Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. М.: МИК, 1998.

Переписка Бориса Пастернака. М.: Худож. лит., 1990.

Переписка Бориса Пастернака с Элен Пельтье-Замойской // Знамя. 1997. № 1.

Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта»: изменение советского литературного поля // Новое лит. обозрение. 2005. № 71.

Переписка Виктора Сосноры с Лилей Брик // Звезда. 2012. № 1.

Переписка Б. Ф. Егорова с Н. Я. Мандельштам // Звезда. 2015. № 11.

Переписка Н. Я. Мандельштам с Л. Я. Гинзбург (1959–1968) – http://sites.utoronto.ca/tsq/64/Rubinchik64.pdf

Пирожкова А. Я пытаюсь восстановить черты: О Бабеле – и не только о нем: Воспоминания. М.: АСТ, 2014.

Письма Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Борису Тищенко с комментариями и воспоминаниями адресата. СПб.: Композитор, 1997.

Письма к другу: Дмитрий Шостакович – Исааку Гликману. М.: DSCH; СПб.: Композитор, 1993.

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7.

Плисецкая М. Я, Майя Плисецкая… М.: Новости, 1994.

Подрабинек А. Карательная медицина. Нью-Йорк: Хроника, 1979.

Поздняев К. История одного автографа // Нева. 2002. № 1.

Поликовская Л. Мы предчувствие… предтеча…: Площадь Маяковского 1958–1965. М.: Звенья, 1997.

Померанц Г. Записки гадкого утенка. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015.

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Пришвин М. М. Дневники. 1952–1954. СПб.: Росток, 2017.

Пузиков А. И. «Небожитель» / Ново-Басманная, 19. М.: Худож. лит., 1990.

«Пусть Наступающий не будет слишком злым!»: К истории письма А. И. Солженицына к А. Я. Яшину // Солженицынские тетради: Материалы и исследования: [альманах]. Вып. 3. М.: Русский путь, 2014.

Рабичев Л. Манеж 1962, до и после // Знамя. 2001. № 9.

Разгон Л. Плен в своем отечестве. М.: Книжный сад, 1994.

Рассадин С. Книга прощаний: Воспоминания. М.: Текст, 2009.

Реальный Оскар: Беседа Кирилла Привалова с Оскаром Рабиным // Итоги, 2 февраля 2012.

Рейн Е. Заметки марафонца: Неканонические мемуары. Екатеринбург: У-Фактория, 2003.

Решетовская Н. Александр Солженицын и читающая Россия. М.: Сов. Россия, 1990.

Рождественский Р. Удостоверение личности. М.: ЭКСМО, 2007.

Розов В. Путешествие в разные стороны: Автобиографическая проза. М.: Сов. писатель, 1987.

Ромм М. Как в кино: Устные рассказы. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2003.

Роскина Н. Четыре главы: Из литературных воспоминаний. Paris: YMCA-Press, 1980.

Русский Гамлет: Историк театра, шекспировед Алексей Бартошевич о судьбе главного героя мировой драматургии в России в XX веке: [Интервью] // Коммерсантъ Weekend, 25 апреля 2014.

Рыбаков А. Роман-воспоминание. СПб.: Азбука, 2016.

Рязанов Э. Неподведенные итоги. М.: Вагриус, 1997.

Рязанцева Н. «Не говори маме» и другие рассказы о романах, своих и чужих, а также воспоминания, статьи, интервью. М.: Время, 2005.

Самойлов Д. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002.

Самойлов Д. Памятные записки. М.: Время, 2014.

Сапгир Г. Лианозово и другие // Арион. 1997. № 3.

Сапгир Г. Рисовать надо уметь, или В искусстве всегда есть что делать // Вопросы литературы. 1999. № 4.

Сарнов Б. Скуки не было: Книга первая воспоминаний. [1937–1953]. М.: Аграф, 2004.

Сахаров А. Воспоминания: В 3 т. М.: Время, 2006.

Свенцицкий А. Они были последними? М.: Грааль, 1997.

Светов Ф. Опыт биографии. М.: Мемориал; Звенья, 2006.

Свиридов Г. Музыка как судьба. М.: Молодая гвардия, 2017.

Свободные люди: Диссидентское движение в рассказах участников. М.: Время, 2018.

Сегень А. «Русский писатель не может не быть православным»: Беседа с писателем Валерием Ганичевым. 2014. 1 августа – http://www.pravoslavie.ru/72660.html.

Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову: Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий. М.: Рутения, 2018.

Семенов Г., Хмельницкая Т. Говорить друг с другом, как с собой: Переписка 1960–1970‐х годов. СПб.: Ж-л «Звезда», 2014.

Семенов Ю. Умру я ненадолго…: Письма, дневники, путевые заметки. М.: Вече, 2008.

Семичастный В. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002.

Сергеев А. Omnibus. М.: Новое лит. обозрение, 1997.

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Cильман Т., Адмони В. Мы вспоминаем: Роман. СПб.: Композитор, 1993.

Симонов А. Частная коллекция. Н. Новгород: ДЕКОМ, 1999.

Симонов К. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 12 (доп.). Письма 1943–1979. М.: Худож. лит., 1987.

Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М.: Правда, 1990.

Симонов К. Избранное: Стихотворения. Размышления. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.

Слуцкий Б. О других и о себе. М.: Вагриус, 2005.

Смелянский А. Так победим: Без восклицательного знака // Известия, 14 августа 2001.

Смелянский Анатолий. Междометия времени. М.: Искусство, 2002.

Смехов В. Театр моей памяти. М.: Вагриус, 2001.

Смехов В. Та Таганка. М.: Время, 2008.

Солженицын А. Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни // Собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. М.: Время, 2018.

Старшинов Н. Лица, лики и личины: Литературные мемуары. М.: РИФ «Рой»; ИРИС-пресс, 1996.

Старшинов Н. Что было, то было…: На литературной сцене и за кулисами: Веселые и грустные истории о гениях, мастерах и окололитературных людях. М.: Звонница-МГ, 1998.

Стенограмма общемосковского собрания писателей // Б. Л. Пастернак: Pro et contra. Т. 2. СПб., 2013; Горизонт. 1988. № 9.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. СПб.: Амфора, 2003.

Сырокомский В. Загадка патриарха: Воспоминания старого газетчика // Знамя. 2001. № 4.

Табаков О. Моя настоящая жизнь. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000.

Так это было: Тихон Хренников о времени и о себе / Диалоги вела и тексты обработала В. Рубцова. М.: Музыка, 1994.

Твардовский А. Т. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. Письма. (1932–1970). М.: Худож. лит., 1983.

Твардовский А. Письма о литературе. 1930–1970. М.: Сов. писатель, 1985.

Твардовский А. Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009.

А. Твардовский в жизни и литературе: (Письма 1950–1959). Смоленск: Маджента, 2013.

Твардовский А. Дневник. 1950–1959. М.: ПРОЗАиК, 2013.

Тендряков В. На блаженном острове коммунизма // Новый мир. 1988. № 9.

Терц А. (Синявский А.). Спокойной ночи: [Роман]. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Трифонов Ю. Опрокинутый дом // Новый мир. 1981. № 7.

Тулякова-Хикмет В. Последний разговор с Назымом. М.: Время, 2009.

Турков А. Что было на веку…: Странички воспоминаний. М.: МИК, 2009.

Фадеев А. Письма и документы из фондов РГАЛИ. М.: Изд-во Литературного ин‐та им. А. М. Горького, 2001.

Федин К. Собрание сочинений в 12 т. Т. 12. Дневники и записные книжки. 1928–1968. М.: Худож. лит., 1986.

Федин К. Распахнуть все окна… Из дневников 1953–1955 гг. // Литературное обозрение. 1986. № 2, 4, 5.

Фрумкина Р. О нас – наискосок. М.: Русские словари, 1997.

Холин И. Дневники // Зеркало. 2013. № 41.

Хромов В. Вулкан Парнас: Самография // Зеркало. 2016. №№ 47–48; 2017. №№ 49–50.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть: Воспоминания: В 4 кн. Кн. 4. М.: Моск. новости, 1999.

Н. С. Хрущев вспоминает… // Аргументы и факты. № 13–14. 1–7 и 8–14 апреля 1989.

Чарный С. Творческие оргии: Скабрезные истории советских времен скрывают под грифом «секретно» // Моск. комсомолец, 18 декабря 2001.

Черноуцан И. Искусство принадлежать народу // Время новостей, 1 марта 2005.

Черняев А. Моя жизнь и мое время. М.: Междунар. отношения, 1995.

Чивилихин В. Дневники, письма; Воспоминания современников. М.: Алгоритм, 2009.

Чуев Ф. Солдаты империи: Беседы, воспоминания, документы. М.: Ковчег, 1998.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Т. 2. 1952–1962; Т. 3. 1963–1966. 3-е изд., испр. и доп. М.: Согласие, 1997.

Чуковская Л., Оксман Ю. «Так как вольность от нас не зависит, то остается покой…»: Из переписки (1948–1970) // Знамя. 2009. № 6.

Чуковская Л. «Дневник – большое подспорье…» (1938–1994). М.: Время, 2015.

Чуковская Л. К. Из дневника. Воспоминания. 2-е изд. М.: Время, 2014.

Чуковский К. Собрание сочинений. В 15 т. Т. 14, 15. Письма. 1903–1969. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2008, 2009.

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. 1912–1969. М.: Новое лит. обозрение, 2003.

Чухрай Г. Мое кино. М.: Алгоритм, 2002.

Шаламов В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: ЭКСМО, 2004.

Шаламов В. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. Автобиографическая проза; Т. 6. Письма. М.: Терра – Книжный клуб, 2005.

Шаламов В. Письма А. И. Солженицыну // Шаламовский сборник. Вып. 1. Вологда, 1994.

Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. Т. 2. Дневник 1946–1967. М.: Новое лит. обозрение, 2011.

Шароев И. Многоликая эстрада: За кулисами кремлевских концертов. М.: Вагриус, 1995.

Шахназаров Г. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001.

Шварц Е. Живу беспокойно…: Из дневников. Л.: Сов. писатель, 1990.

Шварц Е. Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997.

Шварц Е. Превратности судьбы: Воспоминания об эпохе из дневников писателя. М.: АСТ, 2013.

Шелковский И. С. Памяти Владимира Слепяна // Игорь Шелковский. Воспитание чувств: Сб. статей. М.: Грин Принт, 2018.

Шилов Л. Голоса, зазвучавшие вновь: Записки звукоархивиста-шестидесятника. М.: Альдаон, 2004.

Шкерин М. Штрихи трагедии: Вспоминая Александра Фадеева // Литературная газета, 12 апреля 1989.

Шнейдерман Э. Круги на воде // Звезда. 1998. № 5.

Шолохов М. А. Письма. М.: ИМЛИ РАН, 2003.

Шостакович Д. Документальная хроника – http://dsch.shostakovich.ru/chronicle/year-1960/

Шостакович Д. Из писем к Кара Караеву // Караев К. Статьи; Письма; Высказывания. М.: Сов. композитор, 1978.

Штерн Л. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. М.: Независимая газета, 2001.

Шульц С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах // Звезда. 2000. № 5.

Щедрин Р. Автобиографические записи. М.: Новости, 2008.

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М.: Материк, 2003.

Энценсбергер Х. М. Большая смута: Главы из книги // Иностранная литература. 2018. № 6.

Эренбург И. На цоколе историй…: Письма. 1931–1967. М.: Аграф, 2004.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: В 3 т. М.: АСТ, 2018.

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Эткинд Е. Записки незаговорщика; Барселонская проза. СПб.: Академический проект, 2001.

Юдина М. Лучи Божественной любви: Литературное наследие. М.; СПб.: Университетская книга, 1999.

Юдина М. Вы спасетесь через музыку: Литературное наследие. М.: Классика – XXI, 2005.

Юдина М. Обреченная абстракции, символике и бесплотности музыки: Переписка 1946–1955 гг. М.: РОССПЭН, 2008.

Юдина Мария. Жизнь полна Смысла: Переписка 1956–1959 гг. М.: РОССПЭН, 2008.

Юдина М. В искусстве радостно быть вместе: Переписка 1959–1961 гг. М.: РОССПЭН, 2009.

Юдина М. Дух дышит, где хочет: Переписка 1962–1963 гг. М.: РОССПЭН, 2010.

Юдина М. Нереальность зла: Переписка 1964–1966 гг. М.: РОССПЭН, 2011.

Юдина М. Пред лицом Вечности: Переписка 1967–1970 гг. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013.

Яковлев А. Омут памяти: От Столыпина до Путина: В 2 кн. М.: Вагриус, 2001.

«Я слышу всё…»: Почта Ильи Эренбурга. 1916–1967. М.: Аграф, 2006.

323 эпиграммы. Париж: Syntaxis, 1988.

Исследования

Абелюк Е., Леенсон Е. при участии Ю. Любимова. Таганка: Личное дело одного театра. М.: Новое лит. обозрение, 2007.

Айги А., Алешина Н. Игорь Ворошилов: «Синий пусть будет небом без конца…» // Русское искусство. 2005. № 2.

Аймермахер К. От единства к многообразию: Разыскания в области «другого» искусства 1950–1980‐х годов. М.: РГГУ, 2004.

Аксютин Ю. Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. 2-е изд. М.: РОССПЭН, 2010.

Александр Гинзбург: русский роман / Автор-сост. В. И. Орлов. М.: Русский путь, 2017.

Ансимов Г. Звездные годы Большого. М.: ГИТИС, 2001.

Антипина В. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–1950‐е годы. М.: Молодая гвардия, 2005.

Аронов А. «Оттепель» в отечественной культуре: (50‐е—60‐е гг. XX в.). М.: Экон-Информ, 2008.

Аронов М. Александр Галич: Полная биография. 2-е изд. М.: Новое лит. обозрение, 2012.

Бабореко А. Дороги и звоны. М.: Скифы, 1993.

Баззана К. Очарованный странник: Жизнь и искусство Глена Гульда. М.: Классика – XXI, 2007.

Бакин В. Владимир Высоцкий без мифов и легенд. М.: Алгоритм, 2010.

Бар-Селла З. Литературный котлован: Проект «Писатель Шолохов». М.: РГГУ, 2005.

Белая Г. Случай Фадеева // Вопросы литературы. 2005. № 2.

Белоненко А. Шостакович и Свиридов: К истории взаимоотношений // Наш современник, 2016, №№ 5–6.

Бердинских В., Веремьев В. Краткая история Гулага: Главы из книги // Новый мир. 2018. № 11.

Бит-Юнан Ю. Г., Фельдман Д. М. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. М.: Неолит, 2016.

Бит-Юнан Ю. Г. Фельдман Д. М. Василий Гроссман: Литературная биография в историко-политическом контексте. М.: Неолит, 2016.

Биуль-Зедгинидзе Н. Литературная критика журнала «Новый мир» А. Т. Твардовского (1958–1970). М.: Первопечатник, 1996.

Блох А. М. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий: Факты; Документы; Размышления; Комментарии. СПб.: Гуманистика, 2001.

Блох А. На пути: 1946–1957 // Знамя. 2008. № 12.

Блюм А. «Звезда» после августа 1946‐го: Хроника цензурных репрессий 1940–1960‐х годов // Звезда. 2004. № 1.

Блюм А. «Нева» в годы оттепели и застоя: Хроника цензурных репрессий // Нева. 2005. № 4.

Блюм А. Как это делалось в Ленинграде: Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки. 1953–1991. СПб.: Академический проект, 2005.

Богатырева Н. Окна «Нашего дома»: История Эстрадной студии МГУ «Наш дом»: (1958–1969). М., 2006.

Богданова А. В. Музыка и власть: (Постсталинский период). М.: Наследие, 1995.

Бородай А. Н. С. Хрущев и молодое поколение художественной интеллигенции: Страницы истории. М.: Нац. институт бизнеса, 1999.

Бородай А. Формирование молодой художественной интеллигенции: Тенденции и противоречия культурной политики советского государства: (1950–80‐е гг.). М.: Социум, 2000.

Булкина И. «Время стихов» и поэт на фоне времени // Знамя. 2018. № 8.

Бурлака А. Рок-энциклопедия: Популярная музыка в Ленинграде-Петербурге. 1965–2005: В 2 т. СПб.: Амфора, 2007.

Быков Д. Булат Окуджава. 4-е изд. М.: Молодая гвардия, 2011. (Жизнь замечательных людей.)

Вайль П., Генис А. 60‐е: Мир советского человека. М.: Новое лит. обозрение, 2001.

Варламов А. Шукшин. М.: Молодая гвардия, 2015. (Жизнь замечательных людей.)

Власть и оппозиция: Российский политический процесс XX столетия. М.: РОССПЭН, 1995.

Воловников В. Г. О необыкновенном годе необыкновенной эпохи: Неизвестная история выставки Пабло Пикассо в СССР в 1956 г. М.: АИРО, 2007.

Восленский М. Номенклатура. М.: Захаров, 2005.

Герчук Ю. «Кровоизлияние в МОСХ», или Хрущев в Манеже [1 декабря 1962 года]. М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Герчук Ю. Эффект присутствия. М.: Арт-Волхонка, 2016.

Горелик П., Елисеев Н. По теченью и против теченья…: Борис Слуцкий: жизнь и творчество. М.: Новое лит. обозрение, 2009.

Горяева Т. Политическая цензура в СССР. 1917–1991. М.: РОССПЭН, 2002.

Громова Н. Распад: Судьба советского критика: 40–50‐е годы. М.: Эллис Лак, 2009.

Гронская С. «Здесь я рассадил свои тополя…»: Документальная повесть о Елене Вяловой и поэте Павле Васильеве; Письма. М.: Флинта, 2005.

Гудкова В. Инерция страха и попытки прорыва: Второй съезд советских писателей // Новое лит. обозрение. 2017. № 145.

Гуревич Г. «Внутренние эмигранты» в ленинградской поэзии второй половины XX века: Эссе // Исследования в области прикладных наук – 2015: Сб. трудов. Арад (Израиль): Изд-во Ин-та прогрессивных исследований, 2915.

Даниэль А. 1968‐й в Москве: Начало // Неприкосновенный запас. 2008. № 4.

Даниэль А. Утраченный шанс // Знамя. 2018. № 8.

Долинин В., Северюхин Д. Преодоление немоты: Ленинградский самиздат в контексте независимого культурного движения. 1953–1991. СПб.: Изд-во им. Н. И. Новикова, 2003.

«Другое искусство»: Москва. 1956–1988 / Сост. И. Алпатова. М.: Галарт; ГЦСИ, 2005.

Дубинец Е. Князь Андрей Волконский: Партитура жизни. М.: Рипол классик, 2010.

Емельянов Ю. В. Хрущев: Смутьян в Кремле. М.: Вече, 2005.

Есипов Валерий. Варлам Шаламов и его современники. Вологда: Книжное наследие, 2004.

Есипов Валерий. Варлам Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2007. (Жизнь замечательных людей.)

Есипов Виктор. Об утраченном времени. М.: ЭКСМО, 2012.

Жуков Ю. Сталин: Тайны власти. М.: Концептуал, 2017.

Зезина М. Р. Шоковая терапия: От 1953‐го к 1956 году // Отечественная история. 1995. № 2.

Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950‐е – 1960‐е годы. М.: Диалог—МГУ, 1999.

Золотоносов М. Праздник на станции Кочетовка // Литературная Россия, 22 июня 2012, № 25.

Золотоносов М. Н. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями: (Из советского литературного быта 1940–1960‐х годов). М.: Новое лит. обозрение, 2013.

Золотоносов М. Судили двух товарищей: Как с ареста Синявского и Даниэля началось диссидентское движение в СССР и какую роль в этом играл КГБ // Город 812. 2015. № 30.

Золотоносов М. Как КГБ работало с Бондарчуком, Михалковым и другими деятелями // Город 812, 18 октября 2017.

Золотоносов М. За что уволили директора Эрмитажа: Протоколы партийных дураков // Город 812. 2018. № 3.

Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб.: Мiръ, 2018.

Золотусский И. Федор Абрамов: Личность, книги, судьба. М.: Сов. Россия, 1986.

Зубкова Е. Общество и реформы 1945–1964. М.: ИЦ «Россия молодая», 1993.

Зубок В. Дмитрий Лихачев: Жизнь и век. СПб.: Вита Нова, 2016.

«Ивану Денисовичу» – полвека: Юбилейный сб. 1962–2012: К 50-летию публикации рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». М.: Русский путь, 2012.

Казак В. Лексикон русской литературы XX века. М.: РИК «Культура», 1996.

Каменский А. А. Романтический монтаж. М.: Сов. художник, 1989.

Каримов И. История московского КСП: Люди, факты, события, даты, субъективный взгляд на объективную реальность. М.: Янус-К, 2004.

Карпова О. История с орфографией: Неудавшиеся реформы русского правописания второй половины ХХ века // Неприкосновенный запас. 2010. № 3.

Каспэ И. «Мы живем в эпоху осмысления жизни»: Конструирование поколения «шестидесятников» в журнале «Юность» // Новое лит. обозрение. 2016. № 137.

Кизевальтер Г. Время надежд, время иллюзий. Проблемы истории советского неофициального искусства. 1950–1960 годы: Статьи и материалы. М.: Новое лит. обозрение, 2018.

Клименко А. Поэтическое наследие И. А. Бродского: История публикации и проблемы текстологии: Дисс. … канд. филол. наук. СПб.: ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, 2017.

Колобов В. В. О личных и творческих отношениях Анатолия Жигулина и Александра Солженицына // Вестник Воронежского ун-та. Серия «Филология; Журналистика». 2016. № 1.

Колобов В. В. Дневник А. В. Жигулина как документ эпохи. Воронеж: Научная книга, 2017.

Колобов В. В. Уроки «Нового мира» А. Т. Твардовского (на материале дневника А. В. Жигулина). Воронеж: ВГУ, 2017.

Комин В. В., Прищепа В. П. По ступеням лет: Хроника жизни и творчества Е. А. Евтушенко. Кн. 1–4. Иркутск, 2015–2018.

Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр: История создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР: «Иваново детство», «Андрей Рублев»: [Сб. документов]. М.: Канон+; РООИ «Реабилитиция», 2016.

Костырченко Г. В. Тайная политика Хрущева: Власть, интеллигенция, еврейский вопрос. М.: Междунар. отношения, 2012.

Кузнецов И. Новосибирский Академгородок в 1968 году: Письмо сорока шести. – http://modernproblems.org.ru/hisrory/162-.html?showall=1

Кутейникова А. Не солгать перед жизнью // Москва. 2012. № 12.

Левченко Т. Не стоит село на праведниках // Наше наследие. 2015. № 115.

Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. 5-е изд. М.: Молодая гвардия, 2006. (Жизнь замечательных людей.)

Лукьянин В. «Урал»: Журнал и судьбы. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2018.

Лурье Л,, Малярова И. 1956 год: Середина века: [Сенсационные свидетельства очевидцев: Сергей Хрущев, Рада Аджубей, Эдуард Шеварднадзе, Леонид Шейнис, Юрий Черниченко, Бела Кирай, Даниил Гранин, Николай Рыжков, Галина Вишневская, Рой Медведев и др.]. СПб.: ИД «Нева», 2007.

Майофис М. Общество по борьбе с ханжеством: Об одной незамеченной тенденции в литературе 1950‐х годов // Новое лит. обозрение. 2017. № 1 (143).

Макаров А. Люди октября 1956 года. – http://www.cogita.ru/analitka/issledovaniya/lyudi-oktyabrya-1956-goda

Максименков Л. ЦК КПСС и «балетное дело»: Побег Рудольфа Нуриева в партийных документах // Огонек, 11 декабря 2017.

Маленков А. Георгий Маленков. Оренбург: Оренбургское изд-во им. Г. П. Донковцева, 2019.

Мархасев Л. XX век в легком жанре: Взгляд из Петербурга – Петрограда – Ленинграда: Хронограф музыкальной эстрады. 1900–1980: С приложением хит-парадов конца XX века. СПб.: Композитор-СПб, 2006.

Матизен В. Между заморозками // Знамя. 2018. № 8.

Машковцева Л. Иосиф Бродский: формирование литературной репутации: Дисс. … канд. филол. наук. М.: МГУ, 2012 – https://www.dissercat.com/download/cc30a316–6191–4cff-b754-d0e04a577943/pdf

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы. М.: Новое лит. обозрение, 2003.

Михеев М. Ю. Александр Гладков о поэтах-современниках – и о себе…: Из дневников и записных книжек. М.: ИД ЯСК, 2018.

Млечин Л. Железный Шурик. М.: ЭКСМО; Яуза, 2004.

Млечин Л. Шелепин. Молодая гвардия, 2009. (Жизнь замечательных людей.)

Млечин Л. Фурцева. М.: Молодая гвардия, 2011. (Жизнь замечательных людей.)

Новиков Вл. Высоцкий. 8-е изд. М.: Молодая гвардия, 2018. (Жизнь замечательных людей.)

Новое о Пастернаках: Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде. М.: Азбуковник, 2017.

Огрызко В. Диссидент поневоле // Литературная Россия, 26 марта 2010.

Огрызко В. Охранители и либералы: В затянувшемся поиске компромисса: Историко-литературное исследование: В 2 кн. М.: Лит. Россия, 2015.

Огрызко В. Будет добиваться правды: Василий Гроссман // Литературная Россия, 23 февраля 2015.

Огрызко В. Кто и почему противился восстановлению Михаила Зощенко в Союзе писателей // Литературная Россия, 30 октября 2015.

Огрызко В. Каменная пышность оказалась сильней трезвых расчетов // Литературная Россия, 25 ноября 2015.

Огрызко В. Держусь одной идеологии: Драматическая судьба советского критика Александра Дымшица как отражение литературных борений самого кровавого века. М.: Лит. Россия, 2016.

Огрызко В. Тайны советских классиков. М.: Лит. Россия, 2016.

Огрызко В. А судьи кто?: Русские критики и литературоведы XX века: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2017.

Огрызко В. Создатели литературных репутаций: Русские критики и литературоведы XX века: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2017.

Огрызко В. Зарекомендовала себя аморальными поступками (Отвергнутое: запоздалое возвращение долгов) // Литературная Россия, 23 марта 2018.

Огрызко В. Одним – пряник, другим – кнут: Как в мае 1968 года литфункционеры раздавали своим коллегам серьги // Литературная Россия, 26 октября 2018.

Огрызко В. Так захотели партия и российские литераторы: 60 лет назад был создан Союз писателей России // Литературная Россия, 30 ноября – 6 декабря 2018.

Огрызко В. Советский литературный генералитет: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2018.

Осипов В. Шолохов. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2010. (Жизнь замечательных людей.)

Пастернак Е. Б., Пастернак Е. В. Жизнь Бориса Пастернака: Документальное повествование. СПб.: Ж-л «Звезда», 2004.

Пинский А. Значение искренности: Федор Абрамов и первая «оттепель», 1952–1954 гг. // Человек и личность в истории России: Конец XIX – XX век: Материалы междунар. коллоквиума. Санкт-Петербург, 7–10 июня 2010 года. СПб.: Нестор-История, 2013.

Писатели-диссиденты: Биобиблиографические статьи // Новое лит. обозрение. 2004. № 66.

Пихоя Р. Москва; Кремль; Власть: Сорок лет после войны. 1945–1985. М.: Русь-Олимп; АСТ: Астрель, 2007.

Полухина В. Бродский глазами современников. Кн. первая (1987–1992). 2-е изд. СПб.: Ж-л «Звезда», 2006.

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников (1996–2005). 2-е изд. СПб.: Ж-л «Звезда», 2010.

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. (2006–2009). СПб.: Ж-л «Звезда», 2010.

Полухина В. Иосиф Бродский: Жизнь, труды, эпоха. СПб.: Ж-л «Звезда», 2008.

Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск: ИД СК-С, 2012.

Поюровский Б. Что осталось на трубе…: Хроники театральной жизни второй половины XX века. М.: Центрполиграф, 2000.

Прилепин З. Леонид Леонов: «Игра его была огромна». М.: Молодая гвардия, 2010. (Жизнь замечательных людей.)

Пыжиков А. Оттепель: Идеологические новации и проекты. (1953–64 гг.). М.: Социум, 1998.

Пыжиков А. Хрущевская «оттепель». 1953–1964. М.: ОЛМА-Пресс, 2002.

Радзишевский В. Евгений Евтушенко: «Я ей-богу же лирический поэт. А почему-то не могу не писать на политические темы, будь они прокляты» // Знамя. 2018. № 8.

Раскатова Е. 1968 год и проблема исторического самоопределения советской художественной интеллигенции // Вестник Ивановского гос. химико-технол. ун-та. 2008. № 3.

Раскатова Е. Советская власть и художественная интеллигенция: Логика конфликта: (Конец 1960‐х – начало 1980‐х гг.). Иваново: Ивановский гос. ун-т, 2009.

Ретюнских А. Журнал «Новый мир» и власть в 1968–1969 гг. // Вестник Тамбовского ун-та: Серия «Гуманитарные науки», 2010.

Розенблюм О. Тунеядцы Дзержинского района Ленинграда в письме Натальи Горбаневской: Дело Бродского и «выставка такелажников» // Знамя. 2018. № 8

Розенблюм О. Создать «публицистику в настоящем смысле слова» (1956): Запись обсуждения романа В. Дудинцева как газетный отчет и документ самиздата // Acta samizdatica / Записки о самиздате. Вып. 4. М: ГПИБ России; Междунар. «Мемориал», 2018.

Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше поколение богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…»: Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7.

Романова Р. Союз писателей СССР перед своим вторым съездом // Вопросы литературы. 1993. № 3.

Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей Publishers, 2006.

Рябцев Ю. С. Хрестоматия по истории русской культуры: Вторая половина ХХ в. М.: Владос, 2004.

Савицкий С. Андеграунд: История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое лит. обозрение, 2002.

Сараскина Л. Александр Солженицын. М.: Молодая гвардия, 2009. (Жизнь замечательных людей.)

Сарнов Б. Как это было: К истории публикации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» // Вопросы литературы. 2012. № 6.

Свирский Г. Избранное. Т. 4. На лобном месте. М.: Пик, 2006.

Сергеева-Клятис А. Международная провокация: Вокруг Нобелевской премии Б. Пастернака // Вопросы литературы. 2010. № 6.

Скарлыгина Е. Ю. Неподцензурная культура 1960–1980‐х годов и «третья волна» русской эмиграции: Учеб. пособие для студентов. М.: Московский гос. ун-т им. М. В. Ломоносова: Ф-т журналистики, 2002.

Слово пробивает себе дорогу: Сб. статей и документов об А. И. Солженицыне. 1962–1974 / Вступ. Л. Чуковской, сост. В. Глоцер и Е. Чуковская. М.: Русский путь, 1998.

Смелянский А. Предлагаемые обстоятельства: Из жизни русского театра второй половины XX века. М.: Артист; Режиссер; Театр, 1999.

Смыкалин А. С. Идеологический контроль и Пятое управление КГБ СССР в 1967–1989 гг. // Вопросы истории. 2011. № 8.

Соколов К. Б. Художественная культура и власть в постсталинской России: Союз и борьба (1953–1985 гг.). СПб.: Нестор-История, 2007.

Соловьев С. Олег Волков – первый рецензент «Колымских рассказов» // Знамя. 2015. № 2.

Соловьев С. Первые рецензии на «Колымские рассказы» и «Очерки преступного мира» // Шаламовский сборник. Вып. 5. Вологда / Новосибирск: Common place, 2017.

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств: Культурный фронт холодной войны. 2-е изд. М.: Кучково поле, 2014.

Сосковец Л. Положение Русской православной церкви в период «хрущевской оттепели» // Вестник Томского гос. университета. История. 2011. № 4.

Социокультурный феномен шестидесятых: [Сб. статей]. М.: РГГУ, 2008.

Старосельская Н. Товстоногов. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2018. (Жизнь замечательных людей.)

Стилистические разногласия: Эпизод из советского прошлого // Наука; Общество; Человек: Вестник Уральского отделения РАН. 2011. № 3 (37).

Сульман М. Номинация 1957 года // Знамя. 2008. № 12.

Тазеева-Гриценко Т. Журнал «Новый мир» сквозь призму его тиража. (1960‐е гг.). // Вестник РГГУ: Серия «История; Филология; Культурология; Востоковедение». 2008. № 11.

Таубман У. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2008. (Жизнь замечательных людей.)

Терехов Д. Рихтер и его время: Неоконченная биография: (Факты, комментарии, новеллы и эссе). М.: Согласие, 2002.

Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 2. Сноски и выноски. 2-е изд. Иерусалим: Гешарим; М.: Мосты культуры, 2014.

Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009.

Толстой И. Новые факты и находки в Нобелевском архиве. Прага: Human Rights Publishers, 2010.

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика»: Вокруг первой книги Иосифа Бродского // Звезда. 2018. № 5.

Турков А. Александр Твардовский. М.: Молодая гвардия, 2010. (Жизнь замечательных людей.)

Тюрин А. Ленинградское отделение Союза писателей СССР в годы хрущевских реформ (1953–1964 гг.): Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2016. – https://disser.spbu.ru/disser2/disser/Turin_diss.pdf

Уральский М. Немухинские монологи: Портрет художника в интерьере андеграунда. СПб.: Алетейя, 2011.

Уральский М. Избранные, но незванные: Историография «независимого» художественного движения. СПб.: Алетейя, 2012.

Файман Г. Уголовная история советской литературы и театра. М.: Аграф, 2003.

Фаликов И. Евтушенко: Love story. М.: Молодая гвардия, 2017. (Жизнь замечательных людей.)

Фаликов И. Борис Слуцкий: Майор и муза: Главы из книги // Дружба народов. 2018. № 7.

Филимонов В. Андрей Тарковский. М.: Молодая гвардия, 2011. (Жизнь замечательных людей.)

Финн П., Куве П. Дело Живаго: Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу. М.: Центрполиграф, 2015.

Фирсов Б. Разномыслие в СССР. 1940–1960‐е годы: История, теория и практика. СПб.: Изд‐во Европейского ун-та, 2008.

Флейшман Л. Борис Пастернак и Нобелевская премия. М.: Лексрус, 2015.

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies 1 (1987).

Фомин В. Кино и власть: Советское кино: 1965–1985 годы: Документы, свидетельства, размышления. М.: Материк, 1996.

Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге: Книги, люди, страны: [избр. статьи и публикации]. М.: Новое лит. обозрение, 2013.

Фрезинский Б. Илья Эренбург и «Иностранная литература» // Иностранная литература. 2016. № 10.

Хентова С. Шостакович: Жизнь и творчество: В 2 кн. Кн. 2. Л.: Сов. композитор, 1986.

Холопов Ю. Н., Ценова В. С. Эдисон Денисов: [Композитор]. М.: Композитор, 1993.

Цыпин В. А., прот. История Русской Православной Церкви. 1917–1990: Учебник для православных духовных семинарий. М.: ИД «Хроника», 1994.

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. М.: Азбуковникк, 2016.

Чудакова М. О «закатном романе» Михаила Булгакова: История создания и первой публикации романа «Мастер и Маргарита». М.: ЭКСМО, 2019.

Шаргунов С. Катаев: Погоня за вечной весной. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2018. (Жизнь замечательных людей.)

Шитов А. Время Юрия Трифонова: Человек в истории и история в человеке. М.: Новый хронограф, 2011.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве: (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1954 годах). М.: Изд-во Крутицкого подворья; Общество любителей церковной истории, 2005.

Шульгин Д. Годы неизвестности Альфреда Шнитке: Беседы с композитором. М.: Композитор, 2004.

Эггелинг В. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953–1970 гг. М.: АИРО-ХХ, 1999.

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1.

Эпштейн А. Художник Оскар Рабин: Запечатленная судьба. М.: Новое лит. обозрение, 2015.

Эфрос А. Чайка. СПб.: Балтийские сезоны, 2010.

Анатолий Эфрос: «Чайка»: киносценарий; Статьи; Записи репетиций; Документы; Из дневников и книг: [Сб.: К 150-летию А. П. Чехова и 85-летию А. В. Эфроса]. СПб.: Балтийские сезоны, 2010.

Анатолий Эфрос: «Три сестры»: В 2 т. [Сб. материалов и документов, связанных с созданием спектакля в Московском драматическом театре на Малой Бронной 1967 г.]. СПб.: Балтийские сезоны, 2011.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. 3-е изд. М.: Новое лит. обозрение, 2017.

1

Совместное заседание длилось всего 40 минут – с 20.00 до 20.40. «А через час с небольшим – в 21 час 50 минут – врачи констатировали, что Сталин умер» (Р. Пихоя. С. 222).

2

Николай Патрикеев – полковник госбезопасности, начальник отдела, в котором служил Бобков.

3

Румынский фильм 1952 года по роману М. Садовяну о крестьянине, который становится сознательным строителем социалистического общества.

4

Однако же не всех. «Эта смерть, – вспоминает Зинаида Николаевна, жена Б. Пастернака, – его потрясла, но, когда я попросила его написать стихи на смерть Сталина, он наотрез отказался, сославшись на то, что умер очень жестокий человек, погубивший всю интеллигенцию» (Б. Пастернак. Второе рождение. С. 403).

5

«Над нами, – рассказывает Святослав Рихтер, – стоял гроб, его не очень хорошо было видно, да я и не старался смотреть. <…> когда я начал играть, обнаружилось, что правая педаль этого дрянного инструмента не действует. <…> Я собрал партитуры и попросил кого-то из оркестра помочь мне подсунуть их под педаль, чтобы она хоть как-то действовала. Мне нужно было играть медленную часть ре-минорного концерта Баха. Пока возился с педалью, я заметил, что люди на галерее вдруг засуетились. Верно, решили, что я подкладываю бомбу!» (Б. Монсенжон. Рихтер: Диалоги; Дневники. С. 28).

6

«Я не плакал, – вспоминает Рудольф Баршай. – Я с удовольствием смотрел на Давида Ойстраха, который в перерывах между выступлениями своего трио спокойно играл в шахматы, и думал: какой умница» (Нота. С. 127).

7

«И я помню, – говорит Владимир Огнев, – как плакали сотрудники „Литературной газеты“ в зябкий день траурного митинга, когда Симонов читал стихотворение на смерть вождя <…>» (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 119).

8

«Все были подавлены, растеряны, говорили сбивчиво, как будто это не опытные литераторы, а математики или землекопы, впервые выступающие на собрании, – вспоминает Илья Эренбург. – Ораторов было много. Я тоже говорил, не помню что, наверное, то, что и другие: «выиграл войну… отстаивал мир… ушел… скорбим… клянемся…» (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 313).

9

«– Разве тогда о нем плакали? – сказал Л. – О себе плакали. Одни плакали от страха; другие – думая о прошлом или, о будущем. Все – иногда сами того не зная – о том плакали, что прошлого не исправить» (Л. Гинзбург. С. 209).

10

«Передовая статья была подготовлена по стенограмме выступления Константина Симонова на траурном митинге писателей в Центральном доме литераторов» (В. Косолапов. С. 72).

11

Самому Косолапову эта историческая фраза запомнилась так: «Разве правильно все задачи, стоящие перед советской литературой, сводить к воссозданию образа товарища Сталина?»

Стоит внимания, что одновременно с Косолаповым нагоняй от секретаря ЦК КПСС П. Н. Поспелова получил и К. А. Губин, главный редактор газеты «Известия», где появилась передовица под названием «Забота о благе народа – высшая цель партии Ленина–Сталина», ибо, – цитирует Косолапов Поспелова, – «наша партия – это не партия усопших вождей, она – партия живая, развивающаяся, активно действующая» (В. Косолапов. С. 73, 72).

12

Как рассказывает Федор Левин, «Фадеев долго крепился, отмалчивался. Но в конце концов ему пришлось заговорить. Уже был, помнится, объявлен процесс врачей – „убийцы в белых халатах“. И Фадеев выступил, под самый занавес. Это была ужасная речь. Он осуждал роман В. Гроссмана, тут же неизвестно для чего громил Лукача и М. Лифшица.

Произнеся эту речь, он, ни на кого не глядя, прямой, высокий, прошел через зал и скрылся в какой-то задней комнате.

Сейфуллина, взволнованная, пошла за ним. У двери ее остановила секретарша. – Александр Александрович велел никого не пускать.

Сейфуллина отстранила ее и вошла. Фадеев ходил по комнате взад и вперед.

– Саша, как ты мог! – воскликнула она. Фадеев остановился.

– Лида, уходи. Мы поссоримся. Уходи! Я член партии, я хочу им остаться. <…>

Это было уже после смерти Сталина. Через несколько дней процесс врачей „лопнул“, как вонючий пузырь. Речь Фадеева, опубликованная в „Литературной газете“, нигде больше им не перепечатывалась. В сборник „За тридцать лет“ он ее, конечно, не включил.

Потом он позвонил в Воениздат, который еще до статьи М. Бубеннова заключил договор с Гроссманом, но романа не издавал и даже пытался получить с него обратно выплаченные деньги. Фадеев сказал, что роман надо издавать. На II съезде Союза писателей Фадеев в речи заявил, что его ввела в заблуждение печать и что Гроссман сделал поправки в романе. И то и другое – неправда» (Наше наследие. 2015. № 112. С. 108).

По дневниковому свидетельству Корнея Чуковского от 20 февраля 1954 года, Фадеев «сам повел откровенный разговор о себе: „какой я подлец, что напал на чудесный, великолепный роман Гроссмана. Из-за этого у меня бессонные ночи. Все это Поспелов, он потребовал у меня этого выступления. И за что я напал на почтенного, милого Гудзия?“» (К. Чуковский. Т. 13. С. 166).

13

Правильно: Джойнта.

14

Нина Сергеевна Лашина (Покровская; 1906–1990) в ту пору заведовала отделом писем в журнале «Крокодил».

15

На самом деле, в прокат был выпущен 41 фильм.

16

По разу упомянуты победа «великого дела Ленина – Сталина» и «знамя Ленина – Сталина».

17

Этому заявлению предшествовали приглашения со стороны руководителей Союза писателей. См. письмо Зощенко Константину Федину от 3 мая:

«В середине апреля вернулась из Москвы В. Кетлинская, которая сказала мне, чтобы я срочно послал заявление в ССП на предмет восстановления меня в Союзе. Об этом с ней говорил А. Софронов. Несколько дней спустя В. Саянов передал мне аналогичное предложение, исходящее от А. Суркова и А. Софронова. По этой причине 22 апреля с/г я послал в Москву заявление на адрес секретариата ССП» (Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 359).

18

Анна Ахматова, исключенная вместе с Михаилом Зощенко, была восстановлена в ССП еще 19 января 1951 года.

19

«В статье не хватало только сказать, что куда тут Франциску Ассизскому до Сталина» (М. Пришвин. С. 337).

20

Задумав «внеочередную» главу о Сталине в поэме «За далью – даль», 11 июля Твардовский записывает в дневник: «О нем я не могу не писать, и писать что-то безотносительное или обходящее его стороной сейчас было бы то же, что писать о нем, только о нем, когда это было почти обязательно. Даже если представить, что его ошибки в 100 раз больше, чем покамест говорят, он – всё равно он, он огромная, главная, может быть, половина нашей жизни» (А. Твардовский. Дневник. С. 84).

21

Первая кампания политической травли этого дирижера была развязана еще во второй половине 1920‐х годов. По мнению партийной, комсомольской и профсоюзной организаций ГАБТ Голованов стремился «перенести в советский театр старые, буржуазные нравы и методы работы» и был чересчур «консервативным» (Комсомольская правда, 5 апреля 1928. С. 4). В действительности – противился постановкам советского оперного «новодела». «Нужно открыть окна и двери Большого театра, иначе мы задохнемся в атмосфере головановщины. Театр должен стать нашим, рабочим, не на словах, а на деле. Без нашего контроля над производством не бывать театру советским. Нас упрекают в том, что мы ведем кампанию против одного лица. Но мы знаем, что если нужно что-нибудь уничтожить, следует бить по самому чувствительному месту. Руби голову, и только тогда отвратительное явление будет сметено с лица земли. Вождем, идейным руководителем интриганства, подхалимства является одно лицо – Голованов» (Комсомольская правда, 2 июня 1928. С. 5). Результатом явились увольнение дирижера в 1928 году, в 1930‐м он восстановлен, в 1936‐м вновь уволен, в 1948‐м вновь восстановлен.

22

Как утверждает Альберт Беляев, секретари ЦК «незадолго до самоубийства Фадеева» договорились не принимать его (Коммерсантъ-Власть, 28 сентября 2009. С. 59). Позднее так же поступили с А. Твардовским.

23

В. Д. Кульбакин – историк, директор Центральной комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ.

24

О том, как готовилось это предложение, рассказывает Константин Федин в дневниковой записи от 19 мая: на совещании в ЦК КПСС «<…> обнаружилось, что существует единодушие в одном пункте у значительной и сплоченной группы секр<етариа>та. Пункт этот – требование „отставки“ Ф<адее>ва. Значит, он был прав, говоря мне о таком замысле..! Конечно, мотивируется требование отставки болезнью Ф<адее>ва, и конечно, не было при этом недостатка в жалких словах сочувствия несчастному больному и в высоких словах признания его „невозместимости“. <…> С уходом Ф<адее>ва может стать только тяжелее и хуже в Союзе, чем было при нем. И мы еще горько поплачем о нем… К удовольствию тех, кто его заменит» (Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 362).

25

«Последние вести о „Декабристах“ знаю от Вс. Рождественского, – еще 29 апреля занесла в дневник Любовь Шапорина. – Они с Юрием Александровичем были у нового министра культуры Пономаренко. Мнение министра об опере, что такой музыки за всё советское время еще не было, прекрасной, человечной и благородной. Опера могла бы идти и так, но ввести Пестеля желал тот, кого уже нет среди нас! „Декабристы“ должны пойти еще в этом сезоне. <…>

Пономаренко еще сказал: „Когда я слушал оперу, у меня сердце щемило. И не у меня одного, а у многих из нас!“ (Политбюро)» (Л. Шапорина. С. 233).

26

Как говорит А. Н. Яковлев, работавший тогда инструктором ЦК КПСС, «Хрущев и тут обманул своих соратников. Он поведал им о своих конечных замыслах по Берии лишь в последние дни перед заседанием Президиума.

Маленков в своих тезисах предстоящей речи на пленуме собирался сказать только о том, что Берия сосредоточил слишком большую власть, поэтому его надо передвинуть на одно из министерств. Будучи руководителем правительства, и он не знал, что у Хрущева совсем другие планы относительно их общего друга» (А. Яковлев. Т. 1. С. 171).

27

По свидетельству генерала П. Судоплатова, портреты Берии в тот же день были сняты со стен в здании МВД на Лубянке, «к удивлению многих сотрудников этого учреждения, еще ничего не знавших о том, что произошло в Кремле». На следующий день его произведения и изображения стали изымать повсюду. Как вспоминает журналист Виталий Сырокомский, «портрет Л. Берия, висевший на стадионе во Владимире среди других портретов вождей, снимали прямо во время футбольного матча на глазах у сотен удивленных болельщиков» (Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 372).

28

«Сначала, – вспоминает А. И. Микоян, – он не понял серьезности дела и нагло сказал: „Что вы у меня блох в штанах ищете?“ Но потом до него дошло» (А. Микоян. С. 588).

29

«Почему мы привлекли к этому делу военных? – уже оказавшись в отставке, объясняет Н. С. Хрущев. – Высказывались соображения, что если мы решим задержать Берию и провести следствие, то не вызовет ли Берия чекистов, нашу охрану, которая была подчинена ему, и не прикажет ли нас самих изолировать? Мы совершенно были бы бессильны, потому что в Кремле находилось довольно большое количество вооруженных и подготовленных людей. Поэтому и решено было привлечь военных» (цит. по: Лаврентий Берия. С. 9).

«В эти часы в Москву входили танки Таманской дивизии – по Киевскому шоссе, Дорогомиловской улице, через Бородинский мост. На Смоленской площади они свернули налево, на Садовое кольцо, и далее – к центру. К стратегическим точкам города» (Ю. Жуков. С. 491).

30

Обращает на себя внимание последовательность, с какой на следующий день после ареста Л. П. Берии расположены фамилии в этом перечне.

31

2–7 июня.

32

А. А. Фадеев.

33

Слова Фадеева: «Слишком много денег. У писателей слишком много денег. Я об этом написал записку в ЦК. Надо умерить и подрезать доходы», – вызвали негодование Леонида Леонова, председательствовавшего в то время в Литфонде: «У кого много денег? У тебя – да. Но если они тебя мучают – отдай их в какой-нибудь детдом или, наконец, просто в Литфонд на ссуды писателям. Но ведь другие-то – я это знаю по Литфонду – писатели живут, еле-еле сводя концы с концами. Сколько у нас еще нищеты? Что это за жест? По Толстому получается, Алексею Константиновичу: «мы вчера осетра с трудом съели».

Пересказывая этот заочный диалог двух классиков, Корнелий Зелинский не удержался, впрочем, от язвительного реального комментария: «А ты, брат, как председатель Литфонда, вымахал себе двухэтажную собственную дачу из фондовых материалов по казенной цене и на участке Литфонда. Вот какой был ты председатель. Да что себе. Еще и дочери на том же участке отдельную дачу построил. Дочерям квартиру отдал, а новую, пятикомнатную, получил для себя, с женой» (К. Зелинский // Минувшее, 5. С. 99–100).

См. также рассказ А. Беляева о жалобах Л. Леонова (22–27 мая 1967 года) на свое скудное материальное положение (Коммерсантъ-Власть, 28 сентября 2009).

34

См. письма А. Фадеева от 23 мая (в соавторстве с А. Сурковым), 25 августа, 11 сентября, 14 сентября, 19 октября. «В связи с этими записками, – рассказывает Фадеев в письме Владимиру Ермилову от 4 мая 1956 года, – я просился тогда на прием к тт. Хрущеву и Маленкову. Но мне на это не ответили, и я не был принят. Тов. Поспелов – со слов Суркова – был „обеспокоен“ тем, „не показываю“ ли я эти записки писателям и не объединяю ли их таким образом на платформе, вызванной моей „депрессией“ в связи с моим, известным тебе заболеванием» (А. Фадеев. Письма и документы. С. 212).

35

Как вспоминает Л. М. Каганович, «во время сентябрьского Пленума ЦК в перерыве между заседаниями Пленума, в комнате отдыха, где обычно происходил обмен мнениями членов Президиума по тем или иным вопросам, Маленков неожиданно для всех сказал: „Я предлагаю избрать на этом Пленуме Хрущева Первым секретарем ЦК“.

Я говорю „неожиданно“, потому что о постановке такого важного вопроса обычно предварительно осведомляли. Когда я потом спросил Маленкова, почему он не сказал никому об этом предложении, он мне сказал: перед самым открытием Пленума ЦК к нему подошел Булганин и настойчиво предложил ему внести на Пленуме предложение об избрании Хрущева Первым секретарем ЦК. „Иначе, – сказал Булганин, – я сам внесу это предложение“. „Подумав, что Булганин тут действует не в одиночку, я, – сказал Маленков, – решил внести это предложение“. На совещании Булганин первый с энтузиазмом воскликнул: „Давайте решать!“ Остальные сдержанно согласились и не потому, конечно, что, как нынче могут сказать, боялись возразить, а просто потому, что если выбирать Первого секретаря, то тогда другой кандидатуры не было – так сложилось» (Л. Каганович. С. 564).

36

Как видим, Анатолия Софронова, возглавлявшего «русскую партию», в списке «рабочих» секретарей правления ССП уже нет. См. 16 октября.

37

«Роман Леонова „Русский лес“ оказался тусклым, витиеватым и безжизненным», – записывает в дневник Корней Чуковский (К. Чуковский. Т. 13. С. 156).

38

Речь идет о танцевальной программе «Мир и Дружба» по мотивам произведений разных народов.

39

Михаил Кедров в 1946–1955 годы – главный режиссер МХАТа, Алла Тарасова в 1951–1955 годы – директор этого театра.

40

Дневниковая запись Александра Довженко от 2 февраля 1954 года:

«Всё, что я узнал о суде над ним, о его уничтожении и о содержании обвинительного заключения, <…> всё настолько отвратительно и мерзостно, настолько преступно и так патологически-мерзко, что дальше уже некуда. <…>

Как же так случилось, что на самом наивысшем этаже нашего здания нового мира завелась аморальная, недопустимая гадость? Что же тогда мы собой представляем? Кто мы? Почему это стало возможным? Что делать? Стыдиться, возмущаться, презирать? Саркастически качать головами? И т. д. и т. п.? Правая рука большого <человека> на протяжении почти двух десятков лет была рукой мелкого мерзавца, садиста и хама. Вот трагедия! Вот что заводится за высокими непроветриваемыми стенами. Тысячи агентов-дармоедов, расставленных по улицам и везде, где надо и не надо, на протяжении двадцати лет охраняли предателя родины, партии… Что это? Кому же теперь клясться в верности?

<…> Будьте вы прокляты, предатели жестокие, авантюристы» (А. Довженко. С. 709; пер. с укр.).

41

«<…> Настоящее название, уничтоженное редакцией, „Гнилой зуб“ <…>» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 625). Одновременность этих публикаций в «Литературной газете» дала повод Александру Раскину для эпиграммы:

Не день сегодня, а феерия!

Ликует публика московская.

Открылся ГУМ, закрылся Берия,

И напечатана Чуковская (Там же).

42

Узнав об этом в декабре 1962 года, Александр Твардовский, – как записывает в дневник Владимир Лакшин, – «был очень раздражен <…> ему кажется, что это помешает „Теркину на том свете“, скомпрометирует его.

Дементьев склонил Александра Трифоновича на публичный ответ С. Юрасову, но я уговорил его не без труда – воздержаться от печатания ответа в журнале. Пусть идет где-то в собрании сочинений, а нам не следует терять лицо и выступать в духе мелких пропагандистов» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 96).

43

Это письмо было написано и отправлено после многоступенчатых согласований с правлением ССП СССР, Секретариатом и Президиумом ЦК КПСС.

44

Высшая мера наказания, т. е. смертная казнь.

45

«Шолохов вышел из редколлегии „Нового мира“ и в сущности только потому, что предложил куски из 2-ой книги „Поднятой целины“, а А. Т., прочитав их, сказал ему: „Да-а, первая книга была получше…“» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 45).

46

И. В. Мейерхольд (1905–1981) – дочь и ученица репрессированного и к тому времени еще не реабилитированного В. Э. Мейерхольда, жена Меркурьева.

47

Лауреатом Нобелевской премии в 1954 году стал американский прозаик Эрнест Хемингуэй, в 1955 году – исландский прозаик, поэт и драматург Халлдор Лакснесс, в 1956 году – испанский поэт Хуан Хименес.

48

Правильно: М. Лифшиц.

49

Это письмо, – 24 марта сказано в докладной записке Отдела науки и культуры ЦК КПСС, – «дезориентирует молодежь – читателей газеты» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 211).

50

Решением Государственной закупочной комиссии, – вспоминает Биргер, – «<…> с выставки купили две работы. Один пейзаж и этот самый мой портрет. <…>

Потом с этого портрета репродукцию выпустили, потом он поехал на международную выставку в Бухарест, и я сразу, прямо с выставки был принят в члены Союза. Вдруг я как-то оказался подающим надежды молодым художником» (М. Киселев, Б. Шумяцкий. С. 66).

51

В Ленинграде.

52

Теперь их имена напрочь забыты. Произведения Ц. Галсанова, Л. Коробова и даже четырежды лауреата Сталинской премии Н. Вирты не переиздаются. Что же касается А. Сурова, то он памятен разве лишь по сонету-эпиграмме Эммануила Казакевича:

Суровый Суров не любил евреев,

Где только мог, их всюду обижал.

За что его не уважал Фадеев,

Который тоже их не обожал.

Но вышло так: сей главный из злодеев

Однажды в чем-то где-то не дожал,

И Бубеннов, насилие содеяв,

За ним вдогонку с вилкой побежал.

Певец «Березы» в жопу драматургу,

Как будто иудею Эренбургу,

Фамильное вонзает серебро…

Но, следуя традициям привычным,

Лишь как конфликт хорошего с отличным

Все это расценило партбюро…

(Вариант см.: 323 эпиграммы. С. 68).

53

Н. Вирта восстановлен в СП СССР в 1956 г., А. Суров – только в 1982 г.

54

«<…> Любопытные страницы, где лени и стали <т. е. ритуальных упоминаний Ленина и Сталина> нет и в помине», – 21 апреля комментирует в письме Ольге Фрейденберг эту публикацию автор (Б. Пастернак. Т. 10. С. 38).

55

Сомневаясь в возможности прижизненной публикации романа, Б. Пастернак 16 апреля особо отмечает в письме сестре О. М. Фрейденберг, что «слова „Доктор Живаго“ оттиснуты на современной странице, запятнаны им!» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 25).

56

«Разумеется, – защищая эту публикацию от нападок В. Ермилова, 3 июня высказывается в своем дневнике Сергей Дмитриев, – стихи последние Пастернака довольно слабые, и есть в них образы поэзии субъективной. Но почему же Пастернак должен писать и думать, как Сурков или Твардовский? Ответа нет. Стереть всякую поэтическую индивидуальность, что ли, нужно? Поэзия Суркова и Твардовского действительно ближе одна другой, нежели поэзии Пастернака. Но почему ближе? Потому что Сурков и Твардовский в меньшей мере поэты, нежели стихотворные публицисты. А Пастернак – поэт: он чувствует мир, природу, людей, переживания по-своему и по-своему их в определенной своей системе образов дает. Ермилову и ему подобным поэзии не нужно. Нужна политическая публицистика в стихотворной форме. Могут быть поэты, удовлетворяющие такой нужде. И великие поэты. Например, Маяковский. Но почему все поэты должны быть Маяковскими, да и могут ли они им стать?» (Отечественная история. 1999. № 6. С. 124).

Сам же Б. Пастернак 2 сентября написал М. Баранович: «<…> То, что написал обо мне весной Ермилов, ни капли не обидело меня. Со своей точки зрения он совершенно прав, становясь на его место, я с ним согласен» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 49).

57

Стихотворение «Рассвет» будет впервые опубликовано в московском альманахе «День поэзии 1956».

58

На самом деле все десять («Весенняя распутица», «Белая ночь», «Март», «Лето в городе», «Ветер», «Хмель», «Бабье лето», «Разлука», «Свиданье», «Свадьба»). Ошибка памяти Огнева объясняется, по-видимому, тем, что восемь других стихотворений Пастернака были напечатаны тоже в «Знамени», но в сентябрьском номере за 1956 год.

59

Андрей Турков в биографии Твардовского пересказывает отклики первых слушателей и читателей поэмы: «Читала я, – вспоминала С. Караганова, заведовавшая в журнале отделом поэзии, – чувствуя холодок по спине, невольно оглядываясь на запертую дверь комнаты. Мне было страшно… Сталин умер меньше года назад».

«„Интересно – оторвут ему за это голову?“ – бормотал Николай Асеев, слушая, как автор читает поэму собравшимся в редакции, хотя и сам подтвердил: „Что до того света, то всё совершенно верно – я давно на нем живу“» (А. Турков. Твардовский. С. 199).

60

«<…> средне беллетристическое, газетно-злободневное произведение, давшее название целому периоду нашей истории» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 13).

61

См., например, реплику Хрущева на заседании Президиума ЦК КПСС 25 апреля 1963 года: «<…> понятие о какой-то оттепели – это ловко этот „жулик“ подбросил, Эренбург <…>».

62

Полуслучайно встретившись с Анной Ахматовой 7 июля, Константин Федин излагает в дневнике ее осмотрительную трактовку ленинградских событий:

«Все это рисуется ею совсем не так, как передается сплетниками: беда, конечно, в том, что негодники английские студенты, перед к<о>т<о>рыми Зощенко сказал свое неуклюжее слово, по приезде в Лондон расписали в газетах и раздули его выступление как бог знает что… <Зощ>енко затем выступил на собрании ленинград<ских> писателей, желая, по-видимому, оправдаться, и с ним случилась истерика… Вряд ли он избудет теперь свое несчастье…» (Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 49–50).

63

Уйдя в запой, А. Твардовский на этом заседании отсутствовал. И, как подчеркнул Александр Фадеев в процитированном выше письме М. И. Твардовской, «никакие формальные отговорки не могут снять нехорошего впечатления, произведенного отсутствием Саши. Если бы он был в больнице, все-таки было бы понятней, почему он не может быть на секретариате. Но надо сказать, что на эту сторону дела никто не педалировал, если не считать того, что один из секретарей поставил вопрос Сергею Сергеевичу <Смирнову>, во время речи последнего, почему же отсутствует редактор, и когда С. С. ответил, что „болен“, потребовал расшифровать, чем болен. Потом уже никто к этой теме не возвращался. Первый секретарь сказал: „Не пришел, потому что в результате общественной критики понял, что ему либо придется отступать, либо встать против мнения такой инстанции, которой он обязан подчиняться“» (А. Фадеев. Письма и документы. С. 331).

64

Как отмечено в докладной записке Отдела науки и культуры ЦК КПСС от 21 ноября, «с резким осуждением поэмы Твардовского выступили писатели Катаев, Сурков, Федин, Симонов и секретари ЦК КПСС» (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 436). Их-то годы спустя Твардовский и винил: «<…> не будь квалифицированной интерпретации Суркова и др. – эта штука могла быть опубликована, ее бы читали и похваливали те же идейно-выдержанные вурдалаки, которые запретили ее (предварительно сняв для себя копийку). Распространенность вещи в списках, по-видимому, огромная: письма из разных мест, изустные свидетельства и т. п.» (А. Твардовский. Дневник. С. 239).

65

По сведениям В. Огрызко, первоначально секретарь ЦК КПСС П. Н. Поспелов рекомендовал назначить на этот пост Владимира Ермилова. См. об этом же дневниковую запись К. Чуковского от 13 июня.

Стоит внимания, что кандидатура Ермилова как преемника Твардовского возникнет еще один раз спустя 9 лет (см. 23 марта 1963 г.).

66

«В „Новом мире“ («Отречемся от „Нового мира“»), – 7 августа пишет Марку Азадовскому Юлиан Оксман, – остается Дементьев, кот<ор>ый, наконец, поднял веки и отмежевался от Твардовского. Главным редактором намечался Друзин <…>» (М. Азадовский – Ю. Оксман. Переписка. С. 362).

67

Исаак Эммануилович Бабель расстрелян в Бутырской тюрьме в ночь на 27 января 1940 года.

68

Л. Ю. Брик.

69

Н. Петров – постановщик, А. Тышлер – художник, Р. Щедрин – автор музыки к этому спектаклю.

70

Запись в дневнике Корнея Чуковского от 15 декабря: «Весь город говорит о столкновении Эренбурга и Шолохова, говорившего в черносотенном духе» (К. Чуковский. Дневник. С. 179).

71

Позже радиостанция изменила свое название на «Радио „Свобода“».

72

Свои пожелания делегатам съезда по «Радио „Освобождение“» направили также Джон Дос Пассос, Торнтон Уайлдер и Эптон Синклер.

73

Владимир Померанцев и Михаил Лифшиц не названы прямо, но именно они прежде всего имелись в виду.

74

«Только что вернулся со Съезда, – записывает в дневник Корней Чуковский 15 декабря. – Впечатление – ужасное. Это не литературный Съезд, но антилитературный съезд» (К. Чуковский. Дневник. С. 179).

Ср. с дневниковой записью Юрия Нагибина:

«И само действо съезда, от которого хочется отмыться. Ужасающая ложь почти тысячи человек, которые вовсе не сговаривались между собой. Благородная седина, устало-бурый лик, грудной голос и низкая (за такое секут публично) ложь Федина. А серебряно-седой, чуть гипертонизированный, ровно румяный Фадеев – и ложь, утратившая у него даже способность самообновления; страшный петрушка Шолохов, гангстер Симонов и бледно-потный уголовник Грибачев. Вот уж вспомнишь гоголевское: ни одного лица, кругом какие-то страшные свиные рыла» (Ю. Нагибин. С. 86–87).

75

«Скучные мертвые доклады, особенно духовно лысого Герасимова по кинодраматургии», – комментирует Александр Довженко (А. Довженко. С. 725).

76

«Съезд, – в тот же день записал в дневник Евгений Шварц, – встал, встречая его, – и не без основания. Он чуть ли не лучший писатель из всех, что собрались на съезд. Да попросту говоря – лучший» (Е. Шварц. Живу беспокойно… С. 426).

Представим, однако, точку зрения Вениамина Каверина: «Это – ложь. Встали – не все. Оставшиеся сидеть и были те, кто впоследствии основал «Литературную Москву» и поддержал Солженицына, когда он обратился со своим знаменитым письмом к Четвертому съезду» (В. Каверин. Эпилог, 343).

77

«Грубовато, но довольно здраво прозвучал выпад Шолохова против Симонова – мне особенно приятный, ибо я Симонова в его любой ипостаси считаю бездарным», – сообщил Варлам Шаламов в письме к Аркадию Добровольскому от 23 января 1953 года (В. Шаламов. Собрание сочинений. Т. 6. С. 105).

78

«<…> Почти все выступавшие осуждали речь Шолохова – и Ф. В. Гладков, и М. Турсун-Заде, и В. Ермилов, и С. Антонов, и К. А. Федин, и А. А. Фадеев, и Б. С. Рюриков, и К. М. Симонов, и А. А. Сурков. Для меня было непонятно такое единодушие, не понимаю его и теперь» (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 365).

79

Елена Благинина тогда же откликнулась на речь Шолохова эпиграммой:

Тебе в молчании влюбленном

Внимал народ, дохнуть не смел.

Но ты на этот раз не Доном,

А мелкой речкой прошумел (Книжное обозрение, 20 октября 1989 года).

80

Предысторию выступления Федора Гладкова раскрывает запись в дневнике Корнея Чуковского от 29 апреля 1957 года: «Он, по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем. Но позвонил Суслов: „вы должны дать Шолохову отпор“. Он выступил, страшно волнуясь. На следующее утро ему позвонили: „вашим выступлением вполне удовлетворены, вы должны провести последнее заседание…“

– И сказать речь?

– Непременно.

Это его и доконало, по его словам. После его выступления против Шолохова он стал получать десятки анонимных писем – ругательных и угрожающих. – „Ты против Шолохова, значит, ты – за жидов, и мы тебя уничтожим!“

Говоря это, Гладков весь дрожит, по щекам текут у него слезы – и кажется, что он в предсмертной прострации.

– После съезда я потерял всякую охоту (и способность) писать. Ну его к черту» (К. Чуковский. Дневник. С. 262).

«Поздней ночью на 28 декабря, – в тот же день Гладков пожаловался заведующему Отделом науки и культуры ЦК КПСС А. М. Румянцеву, – писатель Бубеннов М. позвонил мне по телефону и грубо бросил мне фразу, что я возглавляю борьбу космополитов против русских писателей, что русские писатели не простят мне выступления на съезде против Шолохова. Я не придал бы значения выходке Бубеннова (кстати пьяного), но перед этим звонил неизвестный человек с таким же черносотенным (антисемитским) наскоком. Очень прошу обратить внимание на этот симптоматический факт» (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 535).

81

«Перед съездом и во время съезда писателей, – вспоминает Александр Фадеев в письме Владимиру Ермилову от 4 мая 1956 года, – нас несколько раз вызывали с партийными членами секретариата, которые перед лицом тт. Суслова и Поспелова всячески дискредитировали и осуждали меня – при поддержке со стороны секретарей ЦК.

Меня старался защищать – не в смысле позиции моей, а лично, так сказать, – один лишь Поликарпов. На этих встречах сказали, что никаких председателей не будет, что первым секретарем будет Сурков, который, по словам т. Суслова, „зря скромничает“ и „недооценивает“ свои силы. Меня фактически не поняли, изнасиловали в смысле вхождения в новое руководство и связали дисциплиной» (А. Фадеев. Письма и документы. С. 213–214).

82

«Единственное, что приятно: не будет во главе пропитого Горького с малой буквы – Фадеева, – комментирует Александр Довженко. – Второе – возвращается в правление Поликарпов, человек честный, умный и морально чистый» (А. Довженко. С. 725).

83

Имеется в виду Георгий Максимилианович Маленков. Робеспьера звали Максимилиан.

84

Л. Сергеева. С. 49.

85

«Леня Чертков был главным заводилой и стержнем этой поэтической компании, – подтверждает Людмила Сергеева. – Он учился в Библиотечном институте, но больше всего времени проводил в Ленинке, в ее спецхране, в архивах, в походах по букинистам. Борис Слуцкий называл Черткова „архивным юношей“. Леня вместе с Андреем Сергеевым почти ежедневно обходили центральные букинистические магазины – выискивали там дореволюционные поэтические сокровища. Андрей Сергеев вспоминал о Черткове: „Благодаря ему мансарда оперировала такими редкостями, как Нарбут, Ходасевич, Вагинов, Оцуп, Нельдихен, Леонид Лавров, Заболоцкий, протообэриут Аким Нахимов, ботаник Х (Чертков быстро раскрыл псевдоним: Чаянов“)» (Л. Сергеева. С. 52).

86

Эта книга будет подвергнута разносной критике на совещании молодых литераторов Ленинграда 27 ноября 1955 года. «Тут недалеко и до „Нового мира“, и до той померанцевской линии, которая естественно потерпела полное осуждение. Нельзя сбиваться на сплошное отрицание всего положительного», – заметил А. Решетов. А Ю. Помозов обратил внимание на то, что «тягостное впечатление создается после прочтения его книги. Его герои живут мелкими страстишками, в рассказах почти не чувствуется примет нашего времени – времени великих свершений нашего народа, которое, собственно, и породило володинских героев» (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 368).

87

Восстановлен в Союзе писателей СССР в 1959 году.

88

Посмертно восстановлен в СП СССР в 1956 году.

89

Посмертно восстановлен в СП СССР в 1956 году.

90

Выделено К. Чуковским.

91

Речь о Г. М. Маленкове.

92

Т. е. государственного переворота, по аналогии с тем, какой привел к власти Наполеона Бонапарта.

93

«Когда я слушала эти письма, – вспоминает Раиса Орлова, – мне было страшно и стыдно. Стыдно за партию и за себя, ведь прежде я считала это клеветническими слухами, отмахивалась от них или пыталась опровергать. Но после каждого письма уходила я с чувством облегчения и надежды: это партия сама очищалась от скверны» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 23–24).

94

В. С. Кружков – заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС.

95

См. о нем в дневниковой записи Корнея Чуковского от 8 мая 1959 года: «Умер Еголин – законченный негодяй, подхалим и – при этом бездарный дурак. Находясь на руководящей работе в ЦК, он, пользуясь своим служебным положением, пролез в редакторы Чехова, Ушинского, Некрасова – и эта синекура давала ему огромные деньги, – редактируя (номинально!) Чехова, он заработал на его сочинениях больше, чем заработал на них Чехов. Он преследовал меня с упорством идиота. Он сопровождал Жданова во время его позорного похода против Ахматовой и Зощенко – и выступал в Питере в роли младшего палача – и все это я понял не сразу, мне даже мерещилось в нем что-то добродушное, только года два назад я постиг, что он беспросветная сволочь» (К. Чуковский. Т. 13. С. 288).

96

Музыковед, пианист и композитор Александр Семенович Розанов.

97

В тексте документа здесь оставлено место для фамилии.

98

Физик Никита Алексеевич Толстой, сын А. Н. Толстого и Н. В. Крандиевской-Толстой.

99

На XX съезде КПСС А. Фадеев будет избран уже только кандидатом в члены, а не членом ЦК, как прежде. А. Твардовский, бывший в 1952–1956 годах членом Центральной ревизионной комиссии, кандидатом в члены ЦК станет только в 1961 году.

100

Роман «Тучи на рассвете» был под именем Аркадия Сахнина опубликован в журнале «Знамя» (1954, № 2, 3), вышел отдельными изданиями в «Роман-газете», в Детгизе и в Гослитиздате. Суд, в который обратилась Раиса Левина, привлек к разбору этой жалобы комиссию Союза писателей, которую возглавил В. А. Рудный. После того, как вина Сахнина была установлена, суд обязал его выплатить Левиной часть гонорара и, так как текст романа был все же переработан, ставить ее имя как соавтора при последующих переизданиях.

Тем не менее «Тучи на рассвете» были переизданы в 1957, 1965, 1968 и 1975 годах без какого-либо указания на имя Левиной.

Достойно внимания, что именно Сахнину будет доверено написать «Малую Землю» – первую часть трилогии, изданной под именем Л. И. Брежнева.

101

На первых порах, разумеется, еще только инициативную группу.

102

«Вся работа происходила у нас в Лаврушинском или на даче», – подтверждает Лариса Казакевич, дочь писателя (http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&id=5299&in=view).

103

«Вы, может быть, и сами не знаете, что Вы написали классическую книгу, которая рано или поздно создаст Вам всемирное имя, – 23 ноября письмом к Вере Пановой откликнулся на эту повесть Корней Чуковский. – Не сомневаюсь, что ее переведут на все языки. Дело не только в том, что впервые в истории русской литературы центральным героем повести поставлен шестилетний ребенок, но и в том, что самая эта повесть классически стройна, гармонична, выдержана во всех своих – очень строгих! – (подлинно классических) пропорциях» (К. Чуковский. Собрание сочинений. Т. 15. С. 417).

104

Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate (Оставь надежду, всяк сюда входящий).

105

5 июня 1956 года восстановлен в членах СП СССР.

106

Правильно: «От всего сердца».

107

Опера Дмитрия Кабалевского по повести и пьесе Всеволода Иванова «Бронепоезд 14–69». Премьера в Большом театре прошла 26 ноября 1955 г.

108

Романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» были, после долгого перерыва, выпущены Гослитиздатом с предисловием Константина Симонова в 1956 г.

109

Е. Б. Пастернак датирует передачу в «Новый мир» и «Знамя» полной рукописи романа «ранней весной 1956 года», указывая, что «потом» она поступила в издательство «Художественная литература».

Сколько можно судить по докладной записке председателя КГБ И. Серова от 24 августа, рукопись была передана в «Новый мир» только в апреле.

«Его роман лежал в редакции примерно два месяца в ожидании возвращения Симонова из отпуска», – сказано в дневниковой записи Константина Федина от 14 августа (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 160).

110

«<…> у тебя в журнале, у тов. Кожевникова <и> в Гослитиздате несколько месяцев лежала эта рукопись, и ни у кого не вызвало это чувства протеста», – 7 декабря 1956 года выговаривает Симонову Поликарпов на совещании в ЦК КПСС по вопросам литературы (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12). «Время шло, а роман все еще не был опубликован. И отрицательных отзывов не было никаких» (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 187). «Посланные в журналы экземпляры романа лежали там мертвым грузом, предложенный в альманах «Литературная Москва» вернулся к автору с отказом», – подтверждают Е. Б. и Е. В. Пастернак (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 4. С. 655).

111

В начале 30‐х годов, – сообщает Надежда Кожевникова, – «у них с папой был роман, я думаю, это был первый роман в ее жизни» (Алеф. 2003. № 924. С. 37). «<…> Человеком, которому небезразлична моя собственная судьба» называет Кожевникова и сама Ивинская (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 197).

112

Об этом разговоре («Я сейчас же позвонил ему <…>») Кожевников 7 декабря 1956 года напоминает и на совещании в ЦК (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12). Следует, однако, принять во внимание, что телефона на даче Пастернака тогда еще не было.

113

Этой информации противоречат воспоминания Л. М. Кагановича о том, что решение прочесть доклад было принято спонтанно, уже когда «XX съезд подошел к концу» (Л. Каганович. С. 570). См. 25 февраля.

114

«Но в один из первых дней после открытия съезда, – вспоминает Наум Коржавин, – кто-то из моих друзей, к чьим словам я относился серьезно, встретил меня словами: „Выступление Микояна на съезде читал? Нет? А ты прочти!“

И я прочел. Впечатление было оглушающим. Это была резкая, откровенно антисталинская речь, первая такая в открытой советской печати. Потом пошли такие же речи других руководителей. Именно руководителей. Отчасти потому, что так, видимо, было договорено, но был и элемент искренности» (Н. Коржавин. Т. 2. С. 703–704).

«Окажутся ли слова Микояна подхваченными другими? – 16 февраля задается вопросами в своем дневнике Сергей Дмитриев. – Найдут ли они развитие и последуют ли за ними реальные действия? Или эти слова окажутся чем-то вроде „Оттепели“ Эренбурга? Не подлежит сомнению, что слова эти прежде всего произнесены для нужд и потребностей внешнеполитической пропаганды (вот, мол, мы какие самокритики; вот мы как далеки от политики главы двадцатилетнего периода культа личности!)» (Отечественная история. 2000. № 1. С. 165).

115

«Первый том, – 4 июня написал Эммануил Казакевич Константину Федину, – был пробой наших сил и разведкой в стане праздно болтающих и обагряющих руки. Второй, надеюсь, будет более решительным и определенным» (Э. Казакевич. Слушая время. С. 374).

116

Сам факт этой публикации вызвал раздраженную реакцию Анны Ахматовой: «Совсем дикие люди. Казакевич поместил 400 страниц собственного романа. Редактор не должен так делать. Это против добрых нравов литературы» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 86).

Следует, однако, иметь в виду, что роман «Дом на площади» был ранее принят к печати журналом «Знамя». Но Эммануил Казакевич вынужден был забрать его оттуда, чтобы в срочном порядке заменить своим произведением роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» – его рукопись столь долго лежала в журнале «Новый мир» без движения, что автор, потеряв надежду, передал ее в «Литературную Москву». Однако, узнав об этом, редколлегия «Нового мира» прислала категорический протест против напечатания романа в сборнике, ссылаясь на договор, ранее заключенный с Дудинцевым, и Казакевичу как одному из составителей сборника пришлось вернуть роман «Не хлебом единым» обратно в «Новый мир». См. об этом письма Казакевича Дудинцеву и в редакцию журнала «Знамя» (Э. Казакевич. С. 372–373).

117

«Я <…> принялся читать стихи Твардовского, – записал Чуковский 28 февраля 1956 года, – и вдруг дошел до „Встречи с другом“ <…> и заревел» (К. Чуковский. Дневник. С. 211). И совсем по-другому отозвался бывший лагерник Аркадий Добровольский в письме от 18 августа к другому бывшему лагернику Варламу Шаламову: «Конечно, кусок из поэмы Твардовского „Друг детства“ – хорош. Но он и радует и возмущает одновременно. В начале поэмы ляпнуть этакий домостроевский реквием на смерть Великого Хлебореза и блядски вилять задом, оправдывая это „крутое самовластье“, а через пару сотен строк строить из себя хризантему и задавать риторические вопросы: „Винить в беде его безгласной страну? При чем же тут страна?.. Винить в своей судьбе жестокой народ? Какой же тут народ!..“ Талант „применительно к подлости“ и больше ничего!» (В. Шаламов. Т. 6. С. 144–145).

118

См. позднейшую запись Евгения Пастернака: «Боря рассказывал, как весной 1956 года к нему приходили два человека. Это были Каверин и Казакевич, но папа не назвал их имена, только сказал, что одного из них даже считают талантливым. Они предлагали ему печататься в „Литературной Москве“, и он дал им „Замечания к переводам Шекспира“. Но вообще он не понимает этих, якобы свободных, писательских журналов. Лучше уж государственные, в них всё ясно, что можно говорить, а что нет. А тут вроде всё можно, тогда как из чувства взятой на себя ответственности они боятся вообще что-либо сказать. Он предлагал им напечатать роман, но они отказались, хотя Всеволод Иванов готов был его отредактировать» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 698).

119

18 р. 50 к.

120

С. 794–809.

121

В «Литературной газете» 28 февраля появилось «Письмо в редакцию» члена партии с 1918 года А. Гиндина, который, прочитав выступление Шолохова, обвинил его в снижении творческой активности и отметил демагогию в высказываниях о писательских дачах и отдыхе на курортах (с. 8). Критические замечания в адрес Шолохова содержались и в подборке читательских писем, которые были напечатаны в «Литературной газете» 5 апреля (с. 2).

А вот мнение Варлама Шаламова:

«Шолоховская речь произвела и на Вас, и на Валю впечатление, – 30 марта пишет он в Магадан Аркадию Добровольскому. – А мне было стыдно ее читать – как может писатель, большой писатель понимать свое дело таким удивительным образом. Как странно, если искренне, определены болезни писательского мира. Какие бесподобные рецепты тут предлагаются. Горький – во многом великий пошляк, но он все-таки был работником искусства, он был обучен как-то понимать искусство, а этот ведь не дал себе труда заглянуть в свое собственное дело» (В. Шаламов. Т. 6. С. 138).

122

«Был, – вспоминает А. И. Микоян, – небольшой спор по этому вопросу. Молотов, Каганович и Ворошилов сделали попытку, чтобы этого доклада вообще не делать. Хрущев и больше всего я активно выступили за то, чтобы этот доклад состоялся. Маленков молчал. Первухин, Булганин и Сабуров поддержали нас. Правда, Первухин и Сабуров не имели такого влияния, как все остальные члены Президиума.

<…> Было принято решение, что в конце съезда, на закрытом заседании, после выборов в ЦК (что для Молотова и Кагановича казалось очень важным) такой доклад сделать» (А. Микоян. С. 594).

Живописные подробности добавляют воспоминания Л. М. Кагановича:

«XX съезд подошел к концу. Но вдруг устраивается перерыв. Члены Президиума созываются в задней комнате, предназначенной для отдыха. Хрущев ставит вопрос о заслушивании на съезде его доклада о культе личности Сталина и его последствиях. Тут же была роздана нам напечатанная в типографии красная книжечка – проект текста доклада.

Заседание проходило в ненормальных условиях – в тесноте, кто сидел, кто стоял. Трудно было за короткое время прочесть эту объемистую тетрадь и обдумать ее содержание, чтобы по нормам внутрипартийной демократии принять решение. Все это за полчаса, ибо делегаты сидят в зале и ждут чего-неизвестного для них, ведь порядок дня съезда был исчерпан. <…>

Именно об этом и говорили товарищи Каганович, Молотов, Ворошилов и другие, высказывая свои возражения. Кроме того, товарищи говорили, что мы просто не можем редактировать доклад и вносить нужные поправки, которые необходимы. Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с этой стороны, необходимо более объективное освещение всех его положительных дел, чтобы трудящиеся поняли и давали отпор спекуляции врагов нашей партии и страны на этом.

Заседание затянулось, делегаты волновались, и поэтому без какого-либо голосования заседание завершилось и пошли на съезд. Там было объявлено о дополнении к повестке дня: заслушать доклад Хрущева о культе личности Сталина» (Л. Каганович. С. 570, 571).

123

В книжных изданиях эта повесть получила название «Тугой узел».

124

Но вот мнение Вениамина Каверина: «Эренбург, привычно оценив альманах с политической точки зрения, сказал мне, что он мало отличается от хорошего номера „Нового мира“. Он был не прав. Правда, Казакевич, которому не нравился собственный „Дом на площади“, сказал: „Что же делать, нам все равно не обойтись без социалистического реализма“. И действительно, этот роман как бы подтверждал ту благополучную мысль, что альманах ничем не отличается от других изданий подобного рода» (В. Каверин. Эпилог. С. 353).

«Пока я его <роман> писал, время перепрыгнуло через меня. <…> Во всяком случае я „Домов на площади“ строить больше не буду!» – вспоминает Владимир Тендряков слова Казакевича, сказанные весной 1956 года (М. Тендрякова, О. Розенблюм // Знамя. 2019. № 7. С. 153).

125

«Доклад, – 9 апреля записывает для памяти Сергей Дмитриев, – напечатан типографским путем, состоит из 38 стр., сброшюрованных в красной обложке. Надпись на нем гласит: „Секретно. Подлежит возвращению в течение трех месяцев и последующему уничтожению“» (Отечественная история. 2000. № 1. С. 170).

126

В некоторых случаях писателей (видимо, все-таки только известных) знакомили с этим документом и в индивидуальном порядке. См. письмо Вяч. Вс. Иванова Л. К. Чуковской от 24 апреля 1969 года: «<…> отцу <Вс. Иванову> с курьером прислали из Союза Писателей напечатанный типографским способом доклад Хрущева. Текст был снабжен грифом: „Совершенно секретно. Не подлежит распространению“. Вернуть просили через 2 или 3 часа; за это время отец и вся наша семья прочли текст» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 655).

127

Курсив С. Дмитриева.

128

Имеются в виду Всеволод Вячеславович Иванов и его сын Вячеслав Всеволодович.

129

Здесь и выше выделено К. Чуковским.

130

Как, выступая в Москве 15 июня, заявила Ольга Берггольц, «у нас, в Ленинграде, на читку этого доклада не допустили одного из зачинателей советской литературы – М. М. Зощенко, несмотря на то что большая группа товарищей была возмущена этим и дошла вплоть до обкома партии с требованием допустить Зощенко на читку» (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 229).

131

На пару с «поздним реабилитансом» появился в речевом обиходе «ранний репрессионизм».

132

Сортировочная станция Харьковского железнодорожного узла.

133

«В мои обязанности, – вспоминает Д’Анджело, – входила также роль литературного агента и „разведчика талантов“ для Фельтринелли, богатого и молодого коммунистического издателя в Милане, которого я должен был извещать об интересных явлениях в советской прозе и поэзии. <…> Одним из моих первых сообщений было известие, услышанное мной по московскому радио: „Скоро будет опубликован „Доктор Живаго“ Бориса Пастернака. Это роман, написанный в форме дневника, охватывающий первые три четверти века и оканчивающийся Второй мировой войной“» (Континент. 2001. № 7).

134

По утверждению издателя журнала «Культура» Ежи Гедройца в письме переводчику Ежи Стемповскому от 19 января 1959 года, «<…> машинописная рукопись, а также ряд копий находятся там <в Польше> с 1955 года» (Новое о Пастернаках. С. 530). И вот еще одна цитата, на этот раз из письма Гедройца тому же адресату от 1 декабря 1958 года: «PIW <Государственный издательский институт – Państwowy Instytut Wydawniczy> намеревался в 1957 году издать роман, однако позиция ряда знатоков во главе с Федецким, считавших роман графоманией, серьезно задержала развитие всей истории» (Там же. С. 525).

135

26 сентября в Записке отдела ЦК КПСС, ввиду «порочности» этой пьесы, было предложено запретить ее постановку в театрах. И хотя тем не менее 11 мая 1957 года состоялась премьера в Московском театре сатиры, уже 14 мая того же года заведующий отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС Н. Д. Казьмин письменно потребовал запретить спектакль. «Так и случилось, – вспоминал Георгий Менглет. – Закрытое партийное собрание постановило изъять из репертуара спектакль <…> для его доработки. Он прошел всего пять раз и „дорабатывается“ до сих пор» (Г. Менглет. С. 284–285).

136

См. запись от 28 апреля в дневнике Василия В. Катаняна: «История его приезда такова: он написал Л. Брик, что хочет посетить СССР, но у него денег только на билет в одну сторону. Тогда по инициативе Лили Юрьевны Н. Асеев, С. Кирсанов и отец обратились в Союз писателей за разрешением пригласить Бурлюка за свой счет. Союз обратился в Мининдел, и те постановили, чтобы Союз писателей пригласил Бурлюка за свой счет. И вот он приехал. Л. Ю. мне сказала: „Никакими тысячами не оплатить тех полтинников, которые Давид давал Володе, чтобы тот писал, не голодая“» (В. Катанян. Лоскутное одеяло. С. 135–136).

«Нью-Йорк только усилил его природное делячество. Но мне он мил и дорог – словно я читал о нем у Диккенса», – написал Корней Чуковский, с которым Давид Бурлюк тоже встретился (К. Чуковский. Дневник. С. 215). А вот что рассказал Борис Пастернак Варламу Шаламову: «Я отказался видеться с Бурлюком. Лиля Юрьевна Брик подготовляла эту встречу. Сослался на экзему. Да и в самом деле экзема тогда разыгралась. Что у меня общего с Бурлюком: нарисуют женщину с одной рукой и объявляют свое произведение гениальным. Я давно, слава богу, избавился от этого бреда. Так мы и не повидались» (В. Шаламов. Пастернак // Он же. Собрание сочинений. Т. 4. С. 609).

137

Курсив С. Дмитриева.

138

В «Проекте о создании издательства московских писателей „Современник“», видимо, предшествовавшем этому решению, именно она значится председателем инициативной группы.

139

Недатированные «Проэкт <так!> о создании издательства московских писателей „Современник“», «Положение» о его работе и его «Устав», представленные тоже в проектах, находятся в фонде Зои Никитиной. И там же – черновик обращения в ЦК КПСС, заканчивающегося словами: «Мы просим Центральный Комитет утвердить издательство „Современник“» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. № 467).

140

Так!

141

«Рядом на столике, возле широкой кровати, Фадеев поставил портрет Сталина», – добавляет Корнелий Зелинский (Минувшее, вып. 5. С. 103).

142

«Запомнился мне день самоубийства Фадеева, – свидетельствует Владимир Огнев. – Лев Субоцкий встретил меня во дворе Союза возбужденный:

– Вы слышали? Саша, Саша, какой молодец! Я всегда верил в него! Он сразу смыл с себя кровь… Теперь ему все простится» (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 121).

143

Как 16 мая записывает в дневник Александр Гладков, «сначала было решенье объявить, что это инфаркт и будто бы такое объявление в тот же вечер было вывешено в Союзе, но слух о самоубийстве моментально разнесся по Москве и была объявлена правда» (цит. по: М. Михеев. С. 370).

144

Вот свидетельство самого Фадеева:

«Я приложился к самогону еще в 16 лет, и после, когда был в партизанском отряде на Дальнем Востоке. Сначала не хотел отставать от взрослых мужиков. Я мог тогда много выпить. Потом я к этому привык. Приходилось. Когда люди поднимаются очень высоко, там холодно и нужно выпить. Хотя бы после. Спросите об этом стратосферников, летчиков или испытателей вроде Чкалова. И когда люди опускаются ниже той общей черты, на которой мы видим всех, тогда тоже хочется выпить» (К. Зелинский. С. 78).

«Жалости нет, алкоголиков не жалеют, – прокомментировал в дневнике этот диагноз Геннадий Шпаликов. – Какими же руками он писал, как мог говорить о светлом, чистом и высоком – пьяница по существу. <…> Оправдать его нечем. Ни тяжелой жизнью, ни непониманием современников. Его понимали, заочно – любили, благ жизни вполне хватало лауреату Сталинской премии, книжки которого переиздавались повсеместно. Фадеев – дезертир. Иначе его назвать трудно. Словом, очень неприятный осадок в душе. С портретов спокойно глядит седой человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех, а внизу, рядом с перечислением заслуг его и достоинств – одно стыдное и грязное слово – алкоголик» (Кинематограф оттепели, 1998. С. 33).

145

«Был ли еще такой случай в истории, чтобы официальное сообщение провозглашало: причина смерти достойного человека – пьянство?» – спустя годы задавал вопрос Владимир Тендряков (Знамя. 1988. № 9. С. 188).

146

Об этом телефонном звонке Шолохова Ворошилову вспоминает и Игорь Черноуцан. Отрывки из его мемуарных записок напечатаны под названием «Искусство принадлежать народу» (Время новостей, 1 марта 2005. С. 6).

147

Так в тексте.

148

Несколько иначе этот разговор изложен в статье С. Д’Анджело «Роман романа», опубликованной к десятилетию событий, связанных с публикацией романа «Доктор Живаго»: «Когда я подошел к цели моего визита, он казался пораженным (до этого времени он, очевидно, никогда не думал о том, чтобы иметь дело с иностранным издательством) <…> Я дал понять <…>, что политический климат изменился и что его недоверие кажется мне совсем неосновательным. Наконец он поддался моему натиску. Он извинился, на минуту скрылся в доме и вернулся с рукописью. Когда он, прощаясь, провожал меня до садовой калитки, он вновь как бы шутя высказал свое опасение: „Вы пригласили меня на собственную казнь“» (цит. по: О. Ивинская, И. Емельянова. С. 192).

149

Известие о передаче рукописи С. Д’Анджело распространилось мгновенно. Так, по воспоминаниям Ольги Ивинской, уже через несколько дней она обсуждала эту новость с гослитиздатовскими редакторами М. Виташевской («один из непереплетенных экземпляров был у этой особы») и Н. Банниковым (О. Ивинская, И. Емельянова. С. 195). И уже в начале лета, как рассказывает Вяч. Вс. Иванов, работавшая тогда в Военном институте иностранных языков Наталья Трауберг стала его «расспрашивать, верно ли, что Пастернак передал роман для публикации за рубеж. Я ничего не знал об этом, хотя и помнил (но не стал упоминать в тот раз) его замечание в разговоре перед приходом Якобсона и во время встречи с ним. До Наташи дошли слухи и о людях из Италии, которым роман был передан. Вспоминая об этом теперь, можно строить разные предположения о причинах ее любопытства и осведомленности» (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 136–137).

150

Договор с Пастернаком будет заключен только 21 января 1957 года.

151

По словам Константина Симонова в письме Виталию Виленкину от 9 ноября 1976 г., «заботу о том, чтобы поставить в нормальное положение Ахматову, взял на себя Алексей Александрович Сурков. И при тех очень ограниченных возможностях, которые тогда у него были, сделал, к его чести, очень многое; занимался этим на протяжении ряда лет, не отступая и не забывая об этом. Не знаю, имела ли полное представление об этом сама Ахматова – может быть, и не имела <…>» (К. Симонов. Т. 12. С. 436).

152

Книга А. Ахматовой «Стихотворения» под редакцией А. Суркова была издана только в 1958 г.

153

Сплошное глушение передач Би-би-си началось 13 апреля 1948 года и с тех пор то ослабевало, то усиливалось сообразно колебаниям политического курса в стране.

154

Курсив здесь и выше С. Дмитриева.

155

«Кавказская повесть» издана в 1958 году.

156

«Литературно-критические статьи» Щеглова выйдут в 1958 году, избранные работы Оксмана не изданы до сих пор.

157

«Избранное» Эрдмана будет издано только в 1990 году.

158

Издана с купюрами в 1979 году, без купюр – только в 2008 году.

159

Полный вариант этого романа был издан только в 1999 году.

160

Ранние произведения Эренбурга были изданы только в первом томе его собрания сочинений (1962).

161

Статья Эренбурга была опубликована, когда главный редактор «Литературной газеты» Кочетов находился в отпуске; 14 августа, после возвращения Кочетова, была опубликована заметка учителя физики Н. Вербицкого «На пользу или во вред?: По поводу статьи И. Эренбурга», где утверждалось: «Вполне возможно, Б. Слуцкий в будущем будет писать хорошие произведения (в это хочется верить), но подавляющее большинство из того, что вы приводите в качестве образца, по-моему, очень мало похоже на поэзию» (с. 3).

162

Этот так и не изданный сборник получит название «Прибой».

163

В то время первый заместитель председателя правления Московской писательской организации, то есть Федина.

164

Оказывается, первым посредником, которого с этим поручением направляли к Пастернаку, был Павел Антокольский, «и, – записывает в дневник Федин, – надо было бы у него узнать – выгнал его за дверь П<астернак> или только над ним посмеялся» (Там же).

Выгнать не выгнал, но… «Слышал я, – рассказывает Николай Любимов, – что Павел Антокольский приезжал к нему уговаривать его взять „Живаго“ из итальянского издательства, на что Пастернак ответил:

– Павлик! Мы с тобой старики. Нам с тобой поздно подлости делать.

– Смотри! Не сделай рокового шага. Не упади в пропасть! – с актерско-любительским пафосом прохрипел Антокольский. – Возьми рукопись назад. Помни, что ты продаешь советскую литературу.

– Да что там продавать? – возразил Пастернак. – Там уж и продавать-то нечего. Вы сами давно все продали – и оптом, и в розницу» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 642).

165

Премии с этим названием с 1926 по 1935 год присуждались за научные труды «в целях поощрения научной деятельности в направлении, наиболее близком идеям В. И. Ленина, а именно в направлении тесной связи науки и жизни».

166

Ее первоначальное название «Иннокентий Дудоров: Мальчики и девочки».

167

На самом деле Пастернак переписывался с обеими сестрами, которые жили в Англии, но не в Лондоне, а в Оксфорде. Никаких связей с сотрудниками посольства он не поддерживал, исключение составлял Исайя Берлин, личный знакомый его сестер, который приезжал в Переделкино к Пастернаку в середине августа 1956 года.

168

См. 27 декабря 1960 года.

169

С этой женщиной Андрея Синявского связывали давние и близкие отношения, о которых подробно рассказано в его романе «Спокойной ночи»:

«К нам, на третий курс филфака, в 47‐м году пришла француженка. Первая живая француженка и, вообще, единственная по Советскому Союзу в те далекие времена иностранка, зачисленная в Высшее Учебное Заведение. Говорили, ее отцу, военно-морскому атташе, стоило немалых усилий пробить, через Мининдел, дойдя до самого Молотова, чтобы дочери предоставили исключительное право учиться наравне со всеми, посещать лекции, сдавать экзамены <…>» (Абрам Терц. С. 354).

170

Двухнедельник ЦК КПСС «Партийная жизнь» в 17‐м, сентябрьском номере откликнулся на этот рассказ письмом полковника П. Стародубцева «Рассказ, вызывающий недоумение», где было сказано, что перед нами «антихудожественное, безыдейное и, по существу, вредное произведение» (с. 78).

171

«Общество ждало открытого слова – слова правды. И, видно, мне выпало такое счастье – сказать его, да еще быть понятым» (В. Дудинцев. С. 9).

«В художественно-литературном отношении вещь обыденная для советской литературы, – дочитав роман, 26 октября пишет в дневнике Сергей Дмитриев. – Но по содержанию, по общественно-политическому настроению и тенденции очень интересная. <…>

Разумеется, такой роман всех заденет. Недовольных будет очень много: все морально-политически единое общество будет недовольно. Слышал, что готовится разнос романа в „Партийной жизни“, что Союз советских писателей уже подготовил проработку романа на „свободной дискуссии“, заранее подготовленной, понятно. Однако, толпы собравшейся у Дома Союзов писателей молодежи, настроенной в пользу романа и его автора, заставили братьев-писателей призадуматься. Подумав, они отложили дискуссию-проработку» (Отечественная история. 2000. № 2. С. 147, 148).

172

Реакция редакторов «Литературной Москвы» на роман Бориса Пастернака по-иному представлена в воспоминаниях В. Каверина:

«В „Докторе Живаго“ около сорока печатных листов – уже поэтому он не мог появиться в нашем сборнике, для которого мы с трудом выбивали из Гослита в лучшем случае пятьдесят. Но была и более серьезная причина: роман не понравился Казакевичу, который отозвался о нем очень резко.

– Вы можете представить себе Пастернака, который пишет о колхозах? – с раздражением спросил он меня.

– Не без труда.

– Ну вот. А он пишет – и очень плохо. Беспомощно. Есть прекрасные главы, но он не отдаст их нам.

– Как вы думаете, почему он встретил нас так сурово?

– Потому что „Литературная Москва“ для него – компромисс. Ему хочется, чтобы завтра же была объявлена свобода печати» (В. Каверин. Эпилог. С. 382–383).

173

«Люди и положения».

174

Федин, которого Пастернак еще в 1942 году называл своей «старейшей привязанностью», и в последующем принимал самое активное участие в травле поэта. Тем не менее, 23 апреля 1958 года Корней Чуковский в дневнике пересказал слова Пастернака о том, что тот «встретился на дорожке у дома с Фединым – и пожал ему руку – и что, в самом деле! начать разбирать, этак никому руку подавать невозможно!» (К. Чуковский. Дневник. С. 284). Та же снисходительность по отношению к Федину проявлена Пастернаком и в письме Жаклин де Пруайяр от 22 декабря 1959 года: «Мы прервали отношения, но это несерьезно. Они когда-нибудь возобновятся, когда всё изменится в более широких кругах, чем Союз писателей» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 553).

175

Имеется в виду «драматическая повесть» «Иван Грозный» (1941–1943).

176

Из поэмы Максимилиана Волошина «Россия» (1924): «Великий Петр был первый большевик…».

177

Его собственно туристические наблюдения вошли в очерки «Географические записи» (Вокруг света. 1957. № 12), «Толпа на набережной» (Москва. 1958. № 3) и «Мимолетный Париж» (Октябрь. 1960. № 3).

178

Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Председателем секции друзей науки и культуры Франции в этом обществе был Илья Эренбург.

179

См. запись в дневнике Федина от 17 августа 1957 года:

«Когда в „Новом мире“ редколлегия признала роман П<астерна>ка неприемлемым, я подписал письмо Борису, отклоняющее роман, и сделал это по совести, потому что в романе, в сущности, содержится признание бесполезности всей нашей революции и бессмыслицы гражданской войны. Я действовал по убеждению своему, как писатель, по долгу, как редактор: автор дал мне рукопись, я не мог ее принять и сказал автору – почему» (Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 578).

180

По свидетельству Бориса Панкина, именно Симонов «<…> подготовил набросок письма. То есть это он так называл – набросок, когда поставил роман на обсуждение редколлегии. По существу же это был готовый документ, даже статья.

Написать эти страницы было все равно что – сходить на исповедь. <…>

Свои небольшие поправки внесли и соавторы» (Б. Панкин. С. 182–183).

181

Не ясно, почему в этом перечне отсутствуют С. Голубов, М. Луконин, А. Марьямов и Е. Успенская, тоже состоявшие тогда в редколлегии. И только ошибкой памяти можно объяснить фразу Наталии Бианки о том, что будто бы «Катаев <он не был членом редколлегии> подписал письмо с маху, ему, как всегда, было все равно» (Н. Бианки. С. 31).

182

Можно предположить, что о существовании этого письма и о его отправке Пастернаку не знали не только московские литераторы, но и сотрудники журнала «Новый мир». Во всяком случае, Георгий Владимов, с августа 1956 года работавший в отделе прозы, вспоминает, что «начальство колебалось: печатать – не печатать, давайте подождем». А затем добавляет: «В 1957 году, когда в Москве проходил IV Всемирный фестиваль молодежи и студентов, пришел член редколлегии Борис Лавренев и стал рассказывать, что Борис Пастернак передал рукопись своего романа некому Фельтринелли, итальянскому коммунисту, издателю. Тот снял копию и уже объявляет о том, что он будет печатать по-русски. Почему-то Борис Лавренев – человек добрый (не злой, по крайней мере) – говорил очень зло и язвительно. Помнится такая фраза: „Если Пастернак не понимает, что это не шуточки, то не будет больше Бориса Пастернака“. Все настроились сразу против Пастернака – такая была реакция» (Л. Копелев, Г. Владимов // Знамя. 2019. № 7. С. 161).

183

Наталия Бианки, которой К. Симонов поручил собрать в Переделкине подписи членов редколлегии под этим письмом, рассказывает, что она разыскала там Ольгу Ивинскую: «Я тут же усадила ее в машину и дала переписать письмо» (Н. Бианки. С. 32). Таким образом, его содержание могло стать известным Б. Пастернаку гораздо раньше 26 сентября.

184

Официальный ответ из «Нового мира» («Какая-то отрицательная – внутренняя – рецензия на его роман за подписью двадцати человек!» – упоминает в дневниковой записи от 14 сентября и Л. Чуковская (Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 230). И раз так, то нужно, видимо, признать неосновательной версию, изложенную в воспоминаниях В. Каверина:

«Отмечу, кстати, что под письмом „Нового мира“ стоит, без всякого сомнения, ложная дата. Оно было написано не в сентябре 1956 года, а значительно позже, когда роман появился в печати» (В. Каверин. Эпилог. С. 389).

185

Это намерение не было осуществлено.

186

Вместо намеченной публикации подборки стихов еще и в сентябрьском номере «Нового мира», о которой Б. Пастернак 4 августа сообщил в письме М. Баранович (Б. Пастернак. Т. 10. С. 153), в 10‐м номере появилось только одно стихотворение – «Хлеб». «В № 12 планировался автобиографический очерк и четыре отрывка о Блоке, но в последнюю минуту они были вынуты из номера. Журнал отказывался „предоставлять трибуну Пастернаку“» (Е. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. С. 682).

187

«Я сказал, что я решил, что Пастернака надо публиковать почему? Потому что Пастернак ходит как бы в терновом венце мученика и тем более за рубежом, что его непубликация неправильно расценивается за рубежом против нас» (Там же).

188

СССР и РСФСР.

189

Пьеса Назыма Хикмета.

190

См. 18 сентября.

191

В составленном, по-видимому, тогда же «Проэкте о создании издательства московских писателей „Современник“» указывалось, что в издательстве «могли бы выходить:

а) Литературно-художественный журнал московских писателей „Красная Новь“.

б) Журнал современных рассказов, новелл и очерков „30 дней“» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

192

Поэма «Теркин на том свете» будет напечатана через семь лет – «Известия» (17 августа 1963) и «Новый мир» (1963, № 8).

193

«Меня, вспоминает главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков, – вызвали к высокому начальству.

– Говорят, что у вас хорошие отношения с Борисом Пастернаком. Попробуйте уговорить его написать письмо Фельтринелли с просьбой задержать издание романа.

Я ответил:

– У нас нет договора на роман. Как мотивировать Пастернаку свою просьбу?

– Заключите договор, начните с ним работу» (Ново-Басманная, 19. С. 489).

194

Роман «Мастер и Маргарита» будет опубликован через десять лет (Москва. 1966. № 11; 1967, № 1).

195

Владимир Дудинцев в книге «Между двумя романами» ошибочно датирует это событие 25 октября (с. 9).

196

Как вспоминает Раиса Орлова, «билеты на обсуждение в клубе писателей распределял партком по строгим „номенклатурным“ спискам.

<…> Мы остались после обеда и заблаговременно уселись на балконе. Зал заполнился задолго до назначенного часа, не одни мы ухитрились забраться досрочно. Долго не начинали. Снаружи шумела толпа, висели на окнах. Наконец, сквозь толчею пробрались Владимир Дудинцев, руководитель обсуждения Всеволод Иванов, редактор „Нового мира“ Константин Симонов. Они не могли войти в здание из‐за толпы, их провели через подвал» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 38).

В номере «Московского литератора» от 3 ноября, где опубликован отчет об обсуждении, помещена и эпиграмма А. Раскина:

Не удержать трем милиционерам

Толпу, что рвется, клуб наш окружив…

Да, видно, не единым «Кавалером»

Читатель жив.

197

И еще одна цитата из речи С. Михалкова: «<…> писателю начинают приписывать чуть ли не выступление против наших порядков, когда даже невооруженным глазом видно, что он выступает не против порядков, а против беспорядков, о которых смело и открыто говорят руководители партии и правительства».

198

«За все это Симонов простился с креслом главного редактора „Нового мира“ и был отправлен в „почетную ссылку“ – на два года в Ташкент. А что означало для Симонова это место? Прежде всего он потерял возможность влиять на развитие общественной мысли, которую имел как главный редактор» (В. Дудинцев. С. 12–13).

199

Он, – рассказывает Илья Эренбург, – «огласил послание художника: „Я давно сказал, что пришел к коммунизму как к роднику и что все мое творчество привело меня к этому. Я рад, что выставку, включающую мои последние работы, увидит в Москве широкая публика. Я часто получал письма из Москвы, в том числе письма от художников. Пользуюсь случаем, чтобы выразить им свою любовь…“» (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 411).

200

«Был ли это смелый, искренний, решительный шаг? – задается вопросом Вениамин Каверин. – Не знаю. Вероятнее всего, это была ставка, и, надо полагать, поддержанная кем-то в высших сферах. Там ведь и тогда не было полного согласия. Симонов – игрок и человек не робкого десятка. Он рискнул – и в ответ услышал оглушительные аплодисменты, в которых чувствовалось даже какое-то праздничное изумление. <…>

В Отделе культуры ЦК под руководством Д. Поликарпова состоялось совещание, на котором была принята резолюция, осуждавшая наши выступления. Дудинцева корить было не за что, меня как беспартийного тоже можно было наказать только вербально, а Симонову, кажется, основательно влетело» (Там же. С. 350–351).

201

Эти же свои слова Илья Эренбург приводит и в письме Пабло Пикассо от 3 ноября, рассказывая, что на вернисаже «была огромная толпа, она давила, чтобы прорваться в залы.

<…> Во время открытия я вынужден был обратиться к толпе, ломившейся в двери, чтобы попасть на выставку; попросив успокоиться, я сказал: „Вы ждали 25 лет, можете ли вы подождать еще несколько минут?“» (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 416–417).

202

А вот как, – по воспоминаниям Флоры Литвиновой, – отнесся к этой выставке Дмитрий Шостакович: „Не говорите мне ничего о нем, он сволочь!.. – воскликнул Шостакович. Мы поражены. – Он сволочь: приветствует Советскую власть и наш коммунизм в то время, как его последователей, художников, в Советском Союзе преследуют, не дают им работать, травят…“

Я все-таки встряла:

– Но и ваших последователей преследуют.

– Да, и я сволочь, трус, и прочее, но я в тюрьме. Вы-то понимаете, что я в тюрьме, и я за боюсь за детей и за себя, а он – на свободе, он может не лгать! Меня вот сейчас все страны приглашают приехать, а я не еду и не поеду до тех пор, пока не смогу говорить правду, ответить на вопрос, как мне нравится постановление ЦК о музыке, о моих произведениях. А он? Кто его за язык тянет? Все они – Хьюлет Джонсон, Жолио-Кюри, Пикассо – все гады. Живут в мире, где пусть и не очень просто жить, но можно говорить правду и работать, делать то, что считаешь нужным. А он – голубь мира! Ненавижу его, голубя! Ненавижу рабство мысли не меньше, чем физическое рабство» (Ф. Литвинова. С. 174–175).

203

В статье сотрудника Международного Мемориала Алексея Макарова «Люди октября 1956 года» сведен воедино и проаннотирован список людей, протестовавших против оккупации Венгрии и привлеченных за это к уголовной ответственности. В нем 141 человек.

«Социальный состав протестующих был разнородным – рабочие, интеллигенция (школьные учителя и журналисты), заключенные… Школьник Анатолий Латышев и философ Эрик Юдин. 8 из 141 человека были узниками сталинских лагерей по политическим статьям.

Почти все протестующие – мужчины, довольно много молодежи – школьники (11 человек, в т. ч. большая группа школьников в Тбилиси), студенты и молодежь (половина списка – люди в возрасте до 35 лет).

Среди регионов, в которых протесты были наиболее активными, можно выделить Ленинград, в котором действовало несколько молодежных кружков, выпускавших листовки, и Закарпатскую область (благодаря своей близости к Венгрии).

В целом протесты зафиксированы в 11 республиках и 43 регионах.

Формы протеста были разнообразными – листовки, стихи, публицистические статьи (распространявшиеся в молодежных кружках и еще не ставшие самиздатом), записи в дневниках, частные письма и письма в советские государственные и партийные органы (и, разумеется, в редакции газет). <…>

Самой распространенной формой протеста были устные высказывания. В разговорах (как и в письменных текстах) люди осуждали вмешательство СССР во внутренние дела Венгрии, считали произошедшее революцией (а не „контрреволюционным мятежом“), подавлением восстания рабочих» (http://www.cogita.ru/analitka/issledovaniya/lyudi-oktyabrya-1956-goda).

204

Ошибка памяти: К. Паустовский подписал предыдущее письмо от 22 ноября.

205

Видимо, не только легенды. Ирина Емельянова вспоминает, как в Потаповский переулок, где жила Ольга Ивинская, «<…> явился неожиданный гость. <…> Это был В. Рудный, литератор, член редколлегии гонимого альманаха „Литературная Москва“» с просьбою уговорить Пастернака поставить свою подпись под текстом «<…> обращения советских писателей к писателям Венгрии, появившемся на другое утро в газетах».

Вместе с Ивинской Рудный отправился в Переделкино, но «увы, план не осуществился. <…> Когда требовалось, Б. Л., надо сказать, умел быть резким, „жестоким“, как говорила мама. И мне до сих пор очень интересно, как, какими словами он выпроводил делегата? Для него, в отличие от меня, здесь не было даже поводов для размышлений» (О. Ивинская, И. Емельянова. Годы с Пастернаком и без него. С. 266–267).

206

Описка. Имеется в виду Наталья Гончарова.

207

«<…> Спасибо за драгоценный подарок, – 17 января 1957 г. благодарит Л. Пантелеев Лидию Чуковскую. – Читаю второй выпуск „Литературной Москвы“ – как чистую воду пью. Читаю с каким-то трепетным (простите) ощущением, что являюсь свидетелем очень большого события. А ведь выход этих книг – действительно, событие. Обе они войдут в историю нашей литературы – или как предвестие нового подъема ее, или, в худшем (к сожалению, очень и очень возможном) случае, как короткий просвет, „светлый луч в темном царстве“» (Л. Пантелеев, Л. Чуковская. С. 86).

208

В. Каверин приводит в воспоминаниях слова Александра Яшина: «Два года тому назад я послал этот рассказ в „Новый мир“. Кривицкий вызвал меня и сказал: „Ты, – говорит, – возьми его и либо сожги, либо положи в письменный стол, запри на замок, а ключ спрячь куда-нибудь подальше“. Я спрашиваю: „почему?“ – а он отвечает: „Потому что тебе иначе 25 лет обеспечены“» (В. Каверин. Эпилог. С. 357).

Надо отметить, что само возникновение этого рассказа в творческой биографии А. Яшина, известного ранее по преимуществу своей сталинистской поэмой «Алена Фомина», стало для читателей большой неожиданностью. Появилась даже эпиграмма:

Прошли былые времена,

Была Алена Фомина.

Встал поэт с другой ноги

И нажал на рычаги.

(Как было и как вспомнилось. С. 21)

«Воистину, велик и значителен рассказ Яшина „Рычаги“, – 15 июня 1957 г., т. е. уже после „проработки“, записывает в дневник Сергей Дмитриев. – Значителен и велик не как явление художественно-литературное, а как явление самостоятельного движения мысли. Автор, вероятно, и не подозревает, какую страшную и всем известную правду, всеми замалчиваемую правду, он выговорил, выразил. С авторами так бывает» (Отечественная история. 2000. № 3. С. 155).

«Автор „Рычагов“ навсегда останется в русской литературе, те рычаги кое-что повернули», – сказано в письме, которое Александр Солженицын 11 июля 1968 г. написал в коридоре перед больничной палатой, где в этот день умирал Яшин («Пусть Наступающий не будет слишком злым!». С. 246). («За Андангой райские земли…»).

209

Принимая эту статью к печати, Эммануил Казакевич написал Марку Щеглову:

«При чтении я испытывал чувство восхищения, давно уже не испытанное мной над критическими статьями. Думаю, что в Вашем лице наша советская литература – может быть, впервые – приобретает выдающегося критика» (Э. Казакевич. Слушая время. С. 384).

210

«Самая умная статья в „Лит. Москве“ – Александра Крона: о театре. Острая, полная неотразимых силлогизмов», – записал в дневник Корней Чуковский (К. Чуковский. Дневник. С. 225).

211

Борис Пастернак, безуспешно предлагавший в «Литературную Москву» сначала отрывки из «Доктора Живаго», затем автобиографический очерк «Люди и положения» и стихи, отнесся к самой идее этого сборника – судя по июльскому письму Ольге Ивинской – без всякого энтузиазма: «<…> я теперь предпочитаю „казенные“ журналы и редакции этим новым „писательским“, „кооперативным“ начинаниям, так мало они себе позволяют, так ничем не отличаются от официальных. Это давно известная подмена якобы „свободного слова“ тем, что требуется, в виде вдвойне противного подлога» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 146).

212

«Определить отправной пункт разгрома трудно», – говорит Вениамин Каверин, со ссылкой на Николая Погодина утверждавший, что «кампанию начал А. Корнейчук», оскорбленный жестким разбором его пьесы «Крылья» в статье Марка Щеглова «Реализм современной драмы». Этот «литературный вельможа» был членом ЦК КПСС и «своим человеком в „высших сферах“ и, в частности, на даче Хрущева. Там-то и состоялся разговор, который слышал Н. Погодин. Помянув недавнее венгерское сопротивление, Корнейчук сравнил „Литературную Москву“ – ни много ни мало – с „кружком Петефи“. Как известно, так называлась группа венгерских литераторов, принявших самое деятельное участие в восстании 1956 года» (В. Каверин. Эпилог. С. 360, 361).

213

Эта оценка вполне совпадает с позднейшим замечанием Ильи Глазунова, что «та выставка в Эрмитаже не показала нам ничего, кроме свободы выдумки и пустого трюкачества», хотя «некоторые, исполненные естественного чувства протеста, приветствовали выставку Пикассо, видя в ней вызов лакировочному искусству периода „культа личности“» (И. Глазунов. С. 646).

214

«Зал заседаний был переполнен. На заседаниях участвовало не менее четырехсот человек. Многие лица, желающие присутствовать на обсуждении, толпились перед зданием» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 582).

215

Судя по стенограмме, присутствовали также Л. И. Брежнев, М. А. Суслов и Е. А. Фурцева.

216

Полемизируя с Михаилом Шолоховым, выступившим на XX съезде КПСС, он, в частности, сказал: «Речь Шолохова, по моему твердому убеждению, нанесла существенный вред, и в этом надо отдавать себе отчет».

217

Правильно: Златверов.

218

Э. В. Лотяну (Loteanu).

219

Ю. В. Перов.

220

Т. Г. Мелиава.

221

«Причем, – вспоминает Наталия Рязанцева, учившаяся в ту пору во ВГИКе, – одного из этих студентов, собственно, никто не любил, как-то подозрительно все к нему относились, но все равно – защищали. А вот другого – Кафарова – наоборот, все любили и, как выяснилось позже, посадили его всего лишь за анекдоты. Он потом, когда уже отсидел, вернулся во ВГИК доучиваться…» (Кинематограф оттепели, 1998. С. 217).

222

Так у Н. Клеймана.

223

«В то утро, – вспоминает Ефим Эткинд, – я понял, что рецензия Дымшица поставила точку под нашим сотрудничеством и даже нашими добрыми отношениями. Выслушав меня до конца, он произнес длинную защитительную речь. „Поглядите на те два фонаря, – сказал он, показывая в окно. – На одном из них будете висеть вы, на другом я – если мы будем раскачивать стихию. Дудинцев этого не понимает, ему хочется вызвать бурю. А те, кто хвалит его роман, дураки и самоубийцы. Только твердая власть может защитить нас от ярости народных масс“. В этот раз он впервые произнес слово, запавшее мне в память: „Жлобократия“. И добавил: „Это и есть то самое, что построено в этой стране и что они называют социализмом“» (Е. Эткинд. С. 395).

224

Разрядка здесь и выше Р. Назирова.

225

Василий Смирнов, в те годы секретарь правления СП СССР.

226

И еще одна цитата, на этот раз из письма И. Шевцова от 20 мая 1957 г.: «Уверен, что в Тель-Авиве, Нью-Йорке и Париже встретили с радостью решение о запрещении „Желтого металла“. Симонисты тут одержали победу. Правда, сейчас „Желтый металл“ с любопытством читают люди, которые вообще редко что-либо из литературы читают (запретный плод). Это хорошо, пусть читают. И все-таки „в общем и целом“ происходит у нас что-то непонятное, странное, показывая нам то одну, то другую, совершенно противоположную, сторону» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 447).

227

«Публикация статьи К. Симонова „Литературные заметки“ является серьезной принципиальной ошибкой журнала. <…> Статья К. Симонова способствует возбуждению нездоровых настроений среди литераторов, разжигает реваншистские настроения и групповые страсти и может быть использована для дискредитации партийного руководства литературой и искусством» – сказано в справке Отдела культуры ЦК КПСС (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 1. С. 411).

228

Эта книга вышла – «после полутора лет редактирования, после долгих раздумий над ней издательского аппарата „Московского рабочего“, после того, как это изд-во твердо обещало издать книгу ко Дню поэзии», и только после того, как 19 сентября Евтушенко пожаловался в секретариат Союза писателей и на издательство, и лично на своего редактора Владимира Фирсова (Литературная Россия, 27 апреля 2017 года).

229

Единственный стихотворный сборник будущего прозаика, редактора журнала «Континент».

230

«И вышла, – вспоминает Булат Окуджава, – наконец, маленькая книжечка очень плохих стихов, потому что я писал – ну о чем я мог? – я писал стихи в газету к праздникам и ко всем временам года. Значит: весна – стихотворение, зима – стихотворение, по известным шаблонам» (цит. по: М. Гизатулин. С. 214–215).

231

На Х Международном кинофестивале в Канне (1957) фильму присужден Специальный приз жюри «За оригинальный сценарий, гуманизм и романтику».

232

«После XX съезда КПСС, – как указывают Виктор Бердинских и Владимир Веремьев, – освобождено подавляющее большинство заключенных, арестованных по политическим статьям. Если в 1954–1955 годах лишь менее 90 тысяч человек из них были выпущены на свободу, то в 1956–1957 годах Гулаг покинуло уже около 310 тысяч „контрреволюционеров“. На 1 января 1959 года в лагерях оставались 11 тысяч политических заключенных. Чтобы ускорить процедуру их освобождения, в ИТЛ направили более 200 специальных ревизионных комиссий, амнистировавших большое количество узников. Однако освобождение пока еще не означало реабилитации. За два года (1956–1957) реабилитировано менее 60 тысяч человек. Подавляющему же большинству пришлось ждать многие годы, а иным и десятилетия, чтобы получить желанную справку. Тем не менее, 1956 год остался в памяти людей как год „возвращения“» (В. Бердинских, В. Веремьев. С. 117).

233

Вновь арестована и осуждена в 1957 г. См. 1965 г.

234

По делам 1937 и 1941 гг. По делу 1929 г. будет реабилитирован (посмертно) только в 2000 г.

235

В 1957 г. посмертно восстановлен в Союзе писателей СССР.

236

В этом же году восстановлен в СП СССР

237

В этом же году восстановлен в СП СССР.

238

«Они хотели сделать из меня врага народа, но не смогли. Партия, ЦК КПСС пришли ко мне на помощь и вернули в жизнь, разоблачив негодяев! Как хорошо, что есть на свете справедливость», – 15 февраля комментирует в дневнике эту новость сам Жигулин (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 193).

239

В этом же году посмертно восстановлен в Союзе писателей СССР.

240

По делу 1938 г.

241

В этом же году посмертно восстановлен в Союзе писателей СССР.

242

Членство в Союзе писателей СССР восстановлено в 1957 г.

243

Членство в КПСС и в Союзе писателей СССР восстановлено в 1956 г.

244

Луиджи Лонго – заместитель генерального секретаря ЦК Итальянской компартии.

245

Договор за № 8818 находится в фондах РГАЛИ (Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728), что позволяет оспорить идущую от Е. Б. Пастернака датировку этого события 7 января.

246

Как рассказывает Олег Табаков, снимавшийся в этой ленте, «незадолго до окончания монтажно-тонировочного периода фильма „Саша вступает в жизнь“ (другой вариант названия „Саша выходит в люди“), были опубликованы роман Владимира Дудинцева „Не хлебом единым“ и рассказ Александра Яшина „Рычаги“. Тогдашние клевреты из идеологических холуев Никиты Сергеевича Хрущева не только быстро разнюхали эти „очаги инакомыслия“ в литературе, но и стали шарить по другим видам искусства. <…> В отношении кинематографа был намечен объект главного удара – фильм Швейцера по сценарию Тендрякова.

Молотили Швейцера дружно и настойчиво» (О. Табаков. Т. 1. С. 159).

После многочисленных пересъемок картина вышла в ограниченный прокат, но практически была положена на полку. В 1988 году фильм был выпущен в изначальном виде под авторским названием «Тугой узел».

247

«Характерно, что на московском собрании художников в декабре 1956 г. не были избраны делегатами Первого Всесоюзного съезда советских художников такие мастера, как А. М. Герасимов, Е. В. Вучетич, М. Г. Манизер, С. М. Орлов, А. И. Лактионов, В. П. Ефанов, Н. В. Томский, Г. И. Мотовилов, Ф. П. Решетников, А. М. Грицай, П. П. Соколов-Скаля, П. А. Кривоногов, Н. Н. Жуков.

Б. В. Иогансон, хотя и был избран делегатом, но по числу полученных голосов занял одно из самых последних мест (157 место из 173)» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 606).

Поэтому Оргкомитету Союза советских художников СССР было предложено «обеспечить избрание в качестве делегатов съезда выдающихся живописцев и скульпторов Москвы, Ленинграда и Киева на собраниях художников в союзных республиках. Предоставить для этого республиканским союзам художников право провести дополнительные выборы делегатов в связи с увеличением численного состава этих союзов» (Там же. С. 610).

248

А. Гиневский докатился «в конце концов до критики и подрыва основы основ советского искусства», – 5 января 1957 года указала газета «Советская культура» в фельетоне «Дешевая слава» (с. 2), автором которого значится анонимный «Журналист».

249

По рассказу И. С. Черноуцана, в 1984 году записанному Натаном Эйдельманом, эти постановления «Никита хотел отменить, но Суслов предложил повременить; приказано их не переиздавать и не ссылаться…» (с. 296).

250

Появление этой статьи, как вспоминал В. Каверин, в газете, которой руководил тогда «В. Кочетов, убежденный сталинист, один из злобных губителей нашей литературы, человек с маниакальной направленностью ума», вызвало активные протесты. Так, Вс. Иванов направил в «Литературную газету» письмо, в котором заявил о своем выходе из редколлегии в связи с тем, что В. Кочетов «не желает считаться с мнением отдельных членов редколлегии» (В. Каверин. Эпилог. С. 371) и что «ни тов. Еремин, ни кто другой не имеет права, критикуя, становиться в позу судьи и бездоказательно бросать политические обвинения!» (Там же. С. 372).

«Наша писательская общественность, – писал Вс. Иванов, – остро нуждается в атмосфере доверия и взаимного уважения, и редколлегия „Литературной Москвы“ за свою редакторскую работу вполне заслуживает поощрения и помощи от писателей» (Там же).

251

«Был у Казакевича, – 30 июня записывает в дневник К. Чуковский. – Остроумен, éдок по-прежнему. Говорили о Федине – и о его выступлении на пленуме. Федин с огромным сочувствием к „Лит. Москве“ и говорил (мне), что если есть заслуга у руководимого им Московского отделения ССП, она заключается в том, что это отделение выпустило два тома „Лит. Москвы“. А потом на Пленуме вдруг изругал „Лит. Москву“ и сказал, будто он предупреждал Казакевича, увещевал его, но тот не послушался и т. д. Я склонен объяснять это благородством Федина (не думал ли он таким путем отвратить от „Лит. Москвы“ более тяжелые удары), но Казакевич говорит, что это не благородство, а животный страх. Тотчас же после того, как Федин произнес свою „постыдную“ речь – он говорил Зое Никитиной в покаянном порыве: „порву с Союзом“, „уйду“, „меня заставили“ и готов был рыдать. А потом выдумал, будто своим отречением от „Лит. Москвы“, Алигер и Казакевича, он тем самым выручал их, спасал – и совесть его успокоилась» (К. Чуковский. Дневник. С. 235).

252

Как рассказал В. Каверин, «работой пленума руководил прятавшийся где-то за сценой (и так не появившийся в зале) А. Сурков. Без сомнения, именно он определил все дальнейшее направление дискуссии. Редкий оратор обошел мою речь. Н. Чертова утверждала, что я не понял Еремина. П. Бляхин сказал, что тон моего выступления „не делает мне чести“. Б. Галин заявил, что ему „было обидно слышать здесь речь Каверина“, а Б. Бялик утверждал, что я „возобновляю нравы, мешающие свободному выражению мыслей“. Эти нападки были немедленно перенесены в широкую прессу <…>» (В. Каверин. Эпилог. С. 365–366).

253

«Она, – вспоминает В. Дудинцев, – прямо плясала на трибуне, рвала гипюр на груди и кричала, что этот Дудинцев…! Вот я, говорит, я была там! Вот у меня здесь, смотрите, следы, что они там со мной делали! А я все время думала: спасибо дорогому товарищу Сталину, спасибо партии, что послала меня на эти страшные испытания, дала мне возможность проверить свои убеждения!» (В. Дудинцев. Между двумя романами. С. 98).

254

Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР в докладной записке, разосланной членам и кандидатам в члены Президиума, секретарям ЦК КПСС, признал это выступление В. Дудинцева «политически вредным». С осуждением позиции В. Дудинцева было рекомендовано выступить К. Симонову, опубликовавшему роман Дудинцева «Не хлебом единым» в «Новом мире», «поскольку Симонов является членом Центральной Ревизионной Комиссии Коммунистической партии Советского Союза» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 626, 629).

255

В этом полуподвальном помещении С. Эрьзя прожил до своей смерти в 1959 году.

256

Вот как об этой «новости» в разговоре с Виктором Астафьевым вспоминал Александр Макаров, бывший в то время главным редактором «Молодой гвардии»:

«Собрались однажды обсуждать номера журнала, вышедшего за год, ну, не бог весть что в них было, но было, и вместо обсуждения прозы, поэзии, публицистики давай чихвостить редактора. Из ЦК комсомола мальчики орут: „Он такой разэтакий!“, из секретариата Союза им поддакивают: „Да, да, рассякой и разэтакий“, – и кто-то из ораторов подает здоровую мысль: „Снять его, выгнать в шею, а Шолохова попросить возглавить журнал…“ – „Вот э-то да-а! Вот это здорово! Как раньше-то не додумались?!“ „Шолохова! Шолохова!“ И все это в моем присутствии, – горестно качая головой, рассказывал Александр Николаевич. – Не посоветовавшись ни с кем, в том числе и с самим Михаилом Александровичем. А они ведь поорут, подергаются, заранее зная, что Шолохов не пойдет, не поедет в Москву добивать последнее здоровье на этом журналишке, и уйдут, разбредутся по своим уютным кабинетам, а мне ведь завтра в котле кипеть, журнал выпускать, с людьми, в присутствии которых меня с г…м смешали, работать» (цит. по: А. Кутейникова // Москва. 2012. № 12).

257

Б. С. Рюриков в 1955–1963 годах занимал пост заместителя заведующего Отделом культуры ЦК КПСС.

258

См. оценку, которую 25 апреля 1963 года Н. С. Хрущев дал этому произведению на заседании Президиума ЦК КПСС: «<…> Слушайте, нуднейшая вещь. Когда я читал, я весь покрыл себя синяками, и то мог только первую книгу прочесть, вторую взял – ну никак не идет, никакие возбудительные средства не действуют» (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 710).

259

«Я горячо люблю Вас как великого артиста и человека и поэтому не могу Вам не высказать несколько мыслей по поводу голосования в комитете по Ленинским премиям, происшедшего вчера. <…> – еще 10 апреля написал Дмитрий Шостакович Давиду Ойстраху. – <…> К моему великому удивлению и огорчению, Вы „не прошли“. Ваша кандидатура собрала мало голосов. Требуется набрать более трех четвертей. Не собрали до нужного числа голосов три кандидатуры, в том числе и Вы. Первоначально музыкальная секция решила выдвинуть только одну кандидатуру (7-ю симфонию Прокофьева). После небольшой истерики, которую я учинил, решили выдвинуть и Вас. Вернее, решили включить Вас в бюллетень для тайного голосования. При последнем обсуждении бюллетеня некоторые члены комиссии, в том числе и „певица“ Чебан, высказали мысль, что Ваше искусство недостаточно понятно народу, что многие люди Вашей скрипке предпочитают „что-нибудь другое“, „более понятное, ясное“ и тому подобное.

Не слишком горячо поддержал Вас Т. Н. Хренников. Я покричал, и Вас включили в бюллетень. Однако должного количества голосов Вы не собрали.

Знайте, дорогой Додик, что лучшие музыканты всего мира, весь наш народ и все народы мира присудили Вам все премии.

Признание, которого Вы удостоились, должно быть Вам дороже всего» (Дмитрий Шостакович в письмах и документах. С. 340).

Давид Ойстрах станет лауреатом Ленинской премии в 1960 году.

260

В. М. Озеров.

261

В 1961 году, и с предисловием, но не И. Г. Эренбурга, а В. Н. Орлова.

262

Ее он в своей речи все-таки упомянул, назвав «грязной и вредной брошюркой», из чего, – говорит инструктор Отдела культуры ЦК Игорь Черноуцан, – стало ясно, что альманаха Хрущев «в глаза не видел» (Цит. по: У. Таубман. С. 339).

263

«Хотя, – вспоминает Лазарь Каганович, – эта речь была потом в печати изложена довольно гладко, но это была „запись“, хотя стенограммы за столом не вели (а если она и была, то вряд ли нашлась бы хоть одна стенографистка, которая сумела бы записать сказанное). И на обычной трибуне, когда он выступал без заранее написанной речи, речь его была не всегда в ладах с логикой и, естественно, с оборотами речи, а тут не обычная трибуна, а столы, украшенные архитектурными „ордерами“ в изделиях стекольной и иной промышленности, для „дикции“ заполненные возбуждающим содержанием. Можно себе представить, какие „культурные“ плоды дало такое гибридное сочетание содержимого на столе с содержимым в голове и на языке Хрущева. Это был непревзойденный „шедевр ораторского искусства“» (Л. Каганович. С. 577).

Несдержанность Хрущева и резкость, с какою он выступал, произвела столь сильное впечатление на его товарищей по Президиуму ЦК, что нашла отражение даже в материалах июньского пленума ЦК КПСС. Вот фрагмент стенограммы:

«Молотов. Когда советским писателям говорят, что „сотрем в порошок“, – это не воспитание.

Хрущев. Я говорил о тех людях, которые поднимут руку на партию, а не о всех писателях.

Молотов. Если же оказывать какое-либо воспитательное воздействие на писателей, нужны соответствующие методы. Этих методов в данном случае не оказалось.

Поспелов. Это был замечательный метод – метод прямоты, доверия, острой товарищеской критики (Молотов, Маленков, Каганович. С. 105).

264

На эту ошибку памяти обратил внимание М. Золотоносов, отметив, что речь шла наверняка о романе «Искатели», так как роман «Иду на грозу» был издан через пять лет (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 481).

265

«В Москве, – вспоминает Шаламов, – есть человек, который является как бы дважды моей крестной матерью – Людмила Ивановна Скорино, рекомендовавшая когда-то самый первый мой рассказ „Три смерти доктора Аустино“ – в „Октябрь“ в 1936 в № 1 Панферову, Ильенкову и Огневу и в 1957 году в „Знамени“ напечатавшая впервые мои стихи – „Стихи о Севере“» (В. Шаламов. Т. 4. С. 308).

266

«По существу, первая моя публикация» (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 286).

267

Оно, – как вспоминает Владимир Тендряков, – «<> для вящего устрашения было собрано не в Доме литераторов на Воровского, а в Краснопресненском райкоме партии. <…> Председательствует Сергей Сергеевич Смирнов <…>» (Знамя. 2019. № 7. С. 154).

268

Как вспоминает Вениамин Каверин, «накануне его выступления, 11 июня 1957 года, К. Паустовский и В. Рудный были у него – в поисках защиты, и он сказал с запомнившейся твердостью: „‘Литературную Москву’ я в обиду не дам“.

На другой день он не только воспользовался личным разговором между ним и Казакевичем, но и бессовестно солгал, утверждая, что на пленуме не нашлось защитников критикуемой книги альманаха.

Можно ли сомневаться в том, что он думал одно, а говорил и писал другое? Нет. „Мы потеряли Федина“, – сказал мне Казакевич, когда после собрания поздним вечером мы возвращались домой. Этого не случилось бы, если бы он сам не потерял себя, решившись на прямое предательство, в котором не было ничего загадочного (как это кое-кому казалось) и которое было неизбежным следствием его литературной смерти» (В. Каверин. Эпилог. С. 366–367).

269

«Только два члена редколлегии – Паустовский и я – не покаялись, – говорит В. Каверин. – Паустовский отказался, а мне как неисправимо порочному это даже не предложили» (В. Каверин. Эпилог. С. 368).

270

«Доктор Живаго».

271

«Все противники Хрущева, – свидетельствует Леонид Млечин, – были выброшены из политики. Маленкова отправили директором гидроэлектростанции в Усть-Каменогорск на Алтае, Кагановича – управляющим трестом „Союзасбест“ в город Асбест Свердловской области. Они находились под наблюдением местных органов КГБ. Молотова вывели из состава ЦК, 29 июля 1957 года освободили от должности министра государственного контроля, 3 августа утвердили послом в Монголии» (Л. Млечин. Фурцева. С. 228).

272

Восторженным письмом от 7 августа откликнулась на эту публикацию Светлана Сталина (Аллилуева), в ту пору научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (см.: «Я слышу всё…». С. 347–355).

273

Запись в дневнике А. Твардовского: «Очередное закрытое письмо и предшествовавшие ему изустные новости не особенно задели на этот раз = жить нужно и должно и можно, могло быть, м. б., хуже. Жаль только, что без лжицы, фальши и актерства у нас ничто такое не обходится: Сурков и др. наготове. Не мне одному показалось на собрании 3.VII, что ораторов не пришлось бы менять в случае другого содержания документов» (А. Твардовский. Дневник. С. 277).

274

«В рамках фестиваля был организован небольшой джазовый конкурс, который проходил в нынешнем Театре киноактера (тогда он еще назвался „Первый кинотеатр“). В нем принимали участие коллективы, имеющие статус любительских, непрофессиональных. <…> От Советского Союза выступал оркестр ЦДРИ – биг-бэнд под руководством Юрия Саульского. Игравшие в нем студенты московских вузов в дальнейшем бросили свои как бы основные профессии и стали настоящими классиками отечественного джаза – Георгий Гаранян, Алексей Зубов, Константин Бахолдин, Борис Рычков, Александр Гореткин, Игорь Берукштис, Николай Капустин, а также многие блестящие „сайдмены“, составившие впоследствии основу ряда известных биг-бэндов, которыми руководили Олег Лундстрем, Эдди Рознер, Вадим Людвиковский. Выступление оркестра ЦДРИ на этом конкурсе прошло весьма успешно и принесло большую пользу для „официализации“ джаза в СССР» (А. Козлов. С. 112).

275

«<…> Произошло необычайное, – вспоминает Генрих Сапгир. – Отщепенец, недоучка, маляр, пьяница в своей смятой тирольской шляпе Толя Зверев в несколько мазков завоевал Золотую медаль – правда, председателем жюри был Сикейрос. Это тоже была победа!» (Г. Сапгир // Арион. 1997. № 3. С. 85).

Не исключено, однако, что история с Золотой медалью Анатолия Зверева либо вымышлена, либо изложена неточно. Во всяком случае, известно, что Давид Сикейрос на фестиваль вообще не приезжал, а в списке медалистов имени Зверева нет.

276

По официальным данным, жюри возглавлял Сергей Коненков, а его заместителем был Павел Соколов-Скаля. Золотые медали были присуждены художникам из Бельгии, ГДР, Китая, Англии и советскому скульптору Федору Фивейскому. Серебряные и бронзовые медали и почетные дипломы получили Э. Неизвестный, П. Никонов, А. Ткачев, Б. Домашников, П. Смолин, Ю. Васильев, О. Рабин и др. (Другое искусство. С. 26–27).

277

Получив после июньского пленума ЦК КПСС строгий выговор с занесением в учетную карточку, Каганович, повторимся, был направлен в Асбест Свердловской области директором крупнейшего в стране горно-обогатительного комбината. В 1961 году после XXII съезда освобожден от этой должности и исключен из КПСС.

278

«Встречу (по словам Маргариты Алигер) расстроили работники аппарата СП (К. В. Воронков). Под предлогом загруженности телефона („вертушки“) ей не дали связаться с ЦК и договориться о времени встречи», – сообщает М. И. Твардовская (Знамя. 1989. № 8. С. 135). Впоследствии М. Алигер пришлось все-таки признать свои ошибки и покаяться на партийном собрании 1 октября 1957 года (см.).

279

На самом деле, конечно, в Милане.

280

И вот как истолковал эти события Константин Федин в дневниковой записи от 20 августа:

«И вдруг Сурков сообщает, что П<астерна>к ездил вчера в ЦК, говорил с Поликарповым и обещал „отозвать“ рукопись романа из Италии…

Поистине – вот те фунт! Одна из „неожиданностей“ Бориса, так ему свойственных. Значит, если теперь итальянцы все-таки роман напечатают, то П<астерна>к будет, так сказать, только „полувиноват“!!

А я почему-то призван его… спасать! При всей видимости его прямодушия, он петлит кривыми тропами. Но беда-то сейчас не в его характере, а в том, что ведь защитить его романа нельзя!..» (Константин Федин и его современники. Кн. 1. С. 578).

281

Съезд был проведен только 7–13 декабря 1958 года.

282

Стоит внимания, что именно так – под общим заголовком «Из цикла „Старые мастера“» – стихотворения Бориса Пастернака «Магдалина», «Рождественская звезда», «Гефсиманский сад» и «Гамлет», предваренные статьей Андрея Вознесенского «Четыре осенние песни», впервые в СССР появились на страницах московского альманаха «День поэзии 1980» (М.: Сов. писатель, 1980). Публикация Е. Б. Пастернака.

283

Согласно дневниковой записи Лидии Чуковской, датированной еще 3 января, «Ахматова передала в третий сборник альманаха – на выбор редакции – около десяти стихотворений». А в записи от 30 сентября пересказан ее разговор с Маргаритой Алигер: «„Пока меня не было <…> тут многое вынули“. – „Что же именно?“ – „Да вот стихи Ахматовой, хотя бы“. – „А почему?“– „Видите ли, она ведь не москвичка“… <…>

„– Вы посоветуйте Анне Андреевне отдать свои стихи в другое место“, – сказала мне на прощание Алигер.

Закрывают их, что ли?» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 236, 267).

284

«К сожалению, – замечает Валерий Есипов, – ее состава не сохранилось, но нельзя не отметить, что поначалу она имела другое название – „Лиловый мед“, по одноименному стихотворению из „Колымских тетрадей“. В итоге и название сборника, и само стихотворение были отвергнуты издательством, и решающую роль здесь сыграл, несомненно, В. Боков <…>» (Валерий Осипов // Знамя. 2018. № 9. С. 191).

285

То есть в будущем Театра «Современник».

286

«Литературная газета» опубликовала изложение этого выступления Катаева под названием «Мы благодарны партии».

287

Стоит внимания позднейшая запись Евгения Пастернака:

«Продолжая наш многолетний спор по поводу Эренбурга, папа сказал, что ему и Федину он предпочитает Суркова, чья позиция логически понятна и проста.

– Его откровенное непризнание всего того, что я собой представляю, требует непрестанной борьбы. Это – советский черт, его выпускают, чтобы одернуть, обругать, окоротить, вернуть рукопись „Живаго“ из Италии. Но я его понимаю: это искренне и неизменно в течение всей жизни. Он так и родился с барабаном на пупке. А Эренбург – советский ангел. Дело в самом спектакле – все роли в нем распределены. Эренбург ездит в Европу, разговаривает со всеми и показывает, какая у нас свобода, как всё прекрасно. И убежден в том, что знает, по каким правилам надо играть, что где говорить. И все в восхищении от того, что он себе позволяет. Такие люди мне непонятны и неприятны неестественностью положения и двойственностью своей роли» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 698).

288

«По поводу писем Пастернака Фельтринелли заявил: „Я знаю, как такие письма делаются“, – говорится в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС. – В газете „Корреспонденца сочиалиста“, издаваемой ренегатом Реалса, была напечатана крикливая статья о „русском давлении на Фельтринелли“, в которой во враждебных тонах рассказывалось о встрече Суркова с Фельтринелли. Очевидно, эта статья была инспирирована Фельтринелли» («А за мною шум погони…». С. 86).

289

Опубликовано также в сборнике «День поэзии – 1957».

290

Уже на пенсии Хрущев вспоминал: «Члены президиума ЦК не раз высказывали мнение, что Жуков движется в направлении военного переворота, захвата им личной власти. Такие сведения мы получали и от ряда военных, которые говорили о бонапартистских устремлениях Жукова. Постепенно накопились факты, которые нельзя было игнорировать без опасения подвергнуть страну перевороту типа тех, которые совершаются в Латинской Америке. Мы вынуждены были пойти на отстранение Жукова от его постов. Мне это решение далось с трудом, но деваться было некуда» (цит. по: Л. Млечин. Фурцева. С. 234).

291

Номер подписан к печати 2 октября.

292

Как вспоминает Лариса Лебедева, работавшая тогда в редакции, «во главе журнала стоял человек „выше критики“ – А. А. Сурков. В редакции он появлялся редко, в самых необходимых случаях, но „крыша“, как говорят теперь, была надежная» (НЛО. 2003. № 63. С. 218).

293

Как сообщил исполнительный директор Нобелевского фонда Микаэль Сульман, Борис Пастернак был в этом году так же, как и Альбер Камю, выдвинут на соискание Нобелевской премии. Его кандидатуру в последний день перед истечением срока, определенного для выдвижения кандидатур, предложил, пользуясь правом т. н. «комитетской номинации», шведский писатель, член Нобелевского комитета по литературе и будущий лауреат Нобелевской премии (1974) Харри Мартинсон.

И, хотя Пастернак в 1957 году премию не получил, секретарь Комитета Андерс Эстерлинг в докладе полному собранию Академии счел необходимым особо мотивировать перенос его кандидатуры на будущее:

«Борис Пастернак, в свою очередь, несомненно, внес оригинальный вклад, оплодотворивший поэтическое творчество России. Он, в частности, развил современный язык образов, что ставит его наравне с экспериментальными новаторами Западной Европы и Америки. Хотя Пастернак в целом несколько менее труднодоступен, чем Хименес <испанский поэт, получивший награду в 1956 году>, он все же не принадлежит к тем поэтам, которые могут рассчитывать на широкий народный резонанс, и если награждать его теперь, непосредственно после Хименеса, то мировой общественности это наверняка может показаться слишком односторонним выбором. И, разумеется, было бы желательно, чтобы номинация была выдвинута из страны писателя» (М. Сульман. С. 127).

294

«Кругом, как папиросный дым, разговоры о погромных статьях Софронова», – 10 декабря заносит в дневник Лидия Чуковская (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 272).

295

Забавляясь, Дмитрий Шостакович здесь поменял инициалы А. П. Кириленко и А. И. Кириченко.

296

П. Н. Поспелову Шостакович присвоил здесь и в следующем перечне перевернутые инициалы А. П. Кириленко.

297

Это издание вызвало особую докладную записку заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова и инструкторов Отдела В. Е. Баскакова и И. С. Черноуцана, где сказано, что вступительная статья И. Эренбурга «написана с групповых позиций и не дает читателю объективного представления о писателе, о масштабе его дарования и месте в литературе. И. Эренбург искусственно возвышает и по существу противопоставляет И. Бабеля всем советским писателям, подчеркивая его „особый талант“, „особое восприятие мира“, рассматривая его творчество вне литературного процесса эпохи. В статье ни слова не сказано о противоречивости творчества писателя, о его ошибках и заблуждениях» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 727). Выполняя поручение ЦК КПСС, журналы «Вопросы литературы» и «Знамя», а также «Литературная газета» подвергли это предисловие «серьезной, обоснованной критике».

298

В справке «От издательства» сообщалось: «Настоящая книга написана в 1948 году и представляет собой вторую часть работы покойного историка русской литературы Г. А. Гуковского „Очерки по истории русского реализма“. Автором было задумано большое исследование о становлении реализма как литературного стиля на материале творчества великих русских писателей XIX–XX веков, но он успел написать лишь книги, посвященные Пушкину и Гоголю» (с. 3). Г. А. Гуковский был арестован в июле 1949 года; умер в следственной тюрьме Лефортово 2 апреля 1950 года. В 1959 году была издана неоконченная из‐за ареста книга «Реализм Гоголя», в 1965 году переиздана первая часть «Очерков…» – «Пушкин и русские романтики» (первое издание – Саратов, 1946).

299

Из письма Корнея Чуковского, отправленного Николаю Заболоцкому 5 июня: «Пишу Вам с той почтительной робостью, с какой писал бы Тютчеву или Державину. Для меня нет никакого сомнения, что автор „Журавлей“, „Лебедя“, „Уступи мне, скворец, уголок“, „Неудачника“, „Актрисы“, „Человеческих лиц“, „Утра“, „Лесного озера“, „Слепого“, „В кино“, „Ходоков“, „Некрасивой девочки“, „Я не ищу гармонии в природе“ – подлинно великий поэт, творчеством которого рано или поздно советской культуре (может быть даже против воли) придется гордиться, как одним из высочайших своих достижений» (К. Чуковский. Т. 15. С. 439).

300

Это издание вызвало протест Ариадны Цветаевой, опасающейся, что оно помешает публикациям Марины Цветаевой в СССР, и в письме Илье Эренбургу от 3 июля 1958 года задающейся вопросом: «На каком основании базельский университет нарушил принципиальную волю Цветаевой, никогда не хотевшей обнародовать „Лебединый стан?“» («Я слышу всё…». С. 366).

301

Юлий Райзман получил почетный диплом на Международном кинофестивале в Венеции (1958).

302

Единственный советский фильм, удостоенный Золотой пальмовой ветви на Международном кинофестивале в Каннах.

303

По делу 1938 года.

304

По делу 1937 года.

305

В этом же году восстановлен посмертно в Союзе писателей.

306

В этом же году восстановлен посмертно в Союзе писателей.

307

В августе 2000 года Русской Православной Церковью причислен к лику новомучеников и исповедников.

308

«Так первоначально назывались „Дети Арбата“» (А. Рыбаков. Роман-воспоминание. С. 233).

309

Эта повесть была опубликована в сильно изуродованном редакторами и цензорами виде. «И самое мерзкое, – вспоминает Г. Бакланов, – что в последний момент без моего ведома, тайно было снято посвящение моим погибшим в войну братьям, родному и двоюродному: Юрию Фридману и Юрию Зелкинду. Оба добровольцами пошли на фронт, оба пали смертью храбрых, артиллерист и пехотинец, но внедрялось убеждение, что евреи не воевали, евреи, мол, спасались от войны в Ташкенте» (Г. Бакланов. С. 122).

310

Имеется в виду заведующий Протокольным отделом МИД СССР Ф. Ф. Молочков.

311

Этому предложению, надо полагать, предшествовала встреча Константина Симонова с Н. С. Хрущевым, во время которой Симонов сказал о своем намерении уйти из «Нового мира» и уехать в Ташкент, а «<…> Хрущев, словно бы он именно этого и ожидал, ободряюще кивнул. Тут же спросил, кого К. М. предлагает на свое место, и, услышав, что Твардовского, снова согласно кивнул, как показалось Симонову, с облегчением. <…>

Визит Симонова к Хрущеву не остался в секрете.

Вскоре на дачу в Красную Пахру заглянул, вроде бы ненароком, Твардовский и поведал, что ему официально предложили журнал» (Б. Панкин. С. 201).

312

Вторая серия этого фильма была закончена в 1945 году, но не выпущена на экран.

313

М. А. Шолохов был избран действительным членом АН СССР еще в 1939 году.

314

«Едва урвал время, – 3 августа записывает в дневник Александр Твардовский, – ознакомиться с „боевиком“ – сплетней и ябедой в лицах – „Ершовыми“ Кочетова (к слову – потрясен этой штукой, вернее, возможностью такого „явления“ в лит<ерату>ре. – Если это литература, то мне там делать нечего, как и всем добрым людям)» (А. Твардовский. Дневник. С. 365).

И еще, из письма Василия Гроссмана Семену Липкину от 2 октября:

«Прочел роман Кочетова „Братья Ершовы“. Подлое, ничтожное произведение, построенное по схеме столь привлекательной, что она может возникнуть в голове петуха, судака, лягушки. <…> Одно утешение – бездарно. Знаешь, ведь, особенно больно, когда имеешь дело с Гамсуном, – тогда возникает сложность. А здесь этой сложности нет, – все просто и ясно. Как в пословице о пчелах и меде» (В. Гроссман. Письма Семену Липкину. С. 141).

В негативном отношении к этому роману сошлись многие литераторы. Вот выдержка из справки, которую в ЦК КПСС направил начальник одного из отделов 4‐го управления КГБ Ф. Д. Бобков:

«Драматург А. Штейн рассказал мне, что и в Коктебеле, откуда он недавно приехал, и в Переделкине, где он отдыхает на даче, все почти без исключения писатели резко отрицательно относятся к роману: „Гуляют по Переделкину Федин с Леоновым, Вс. Иванов с К. Чуковским, Ираклий Андроников с Катаевым и издеваются над Кочетовым, рассказывают друг другу самые вопиющие эпизоды, приводят цитаты, а выступать никто из них не хочет, все боятся неприятностей, берегут нервы“» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 116–117).

315

«Народу, – свидетельствует Даниил Гранин, – собралось великое множество, вокруг Дома писателей стояла толпа, и было много милиции, внутри Дома сновали молодые решительные незнакомцы, они требовали прекратить доступ людей к гробу, пропускать только членов Союза писателей, обстановка становилась все более нервозной, несколько женщин рыдали в голос, внизу, у входа в Дом, шумели не попавшие» (Д. Гранин. Всё было не совсем так. С. 341).

316

«<…> после Михаила Леонидовича Слонимского, – процитируем еще раз Даниила Гранина, – к центру прорвался писатель Леонид Борисов. Надрывный, высокий голос его нарушил благочинность процедуры: „Миша, дорогой, – кричал он, – прости нас, дураков, мы тебя не защитили, отдали тебя убийцам, виноваты мы, виноваты! Виноваты мы перед тобой, не защитили тебя, смирились“. <…> Наступило потрясенное молчание. Оно продолжалось длинную-длинную секунду, и, конечно, если бы не похороны, Борисову бы аплодировали. Александр Прокофьев вышел вперед, он весь раздулся багровой налитой тяжелой кровью. „Я протестую, – прохрипел он. – Это недопустимо, устраивать тут митинг“. Его было жаль, он вынужден был как-то загладить сказанное, дать отпор, оберечь Союз писателей от попреков и не знал, как это сделать потактичнее» (Д. Гранин. Всё было не совсем так. С. 343).

317

А. С. Пушкина отпевали в Конюшенной церкви, а гроб с телом А. П. Чехова перевезли в Россию в вагоне с надписью «Для устриц».

318

«Первый же сформированный и подписанный новым главным редактором седьмой номер в известной мере выглядел программным» (А. Турков. Твардовский. С. 232).

319

Эти командировки вошли в обычай у так называемых «эстрадных» поэтов: Евгений Евтушенко в разгар очередных проработок обычно уезжал за вдохновением в Сибирь или на Север, а Андрей Вознесенский после скандала с альманахом «Метрополь» (1979) заслужил прощение стихами, написанными на Северном полюсе.

320

«Прошел слух, – 17 сентября написал Борис Пастернак Жаклин де Пруайяр, – что роман вышел в оригинале, продается и читается. Как это произошло? Правда ли это? Тогда даже приглашая вас на мое грядущее четвертование, я не могу найти слов, чтобы высказать вам мою благодарность и радость» (Е. Пастернак. С. 142).

321

В ролях были заняты все ведущие актеры студии, главную роль исполнял Олег Ефремов.

322

«Книги, упакованные в оберточную бумагу и датированные 6 сентября, погрузили в большой американский автомобиль с кузовом „универсал“ и перевезли домой к Уолтеру Чини, резиденту ЦРУ в Гааге. Двести экземпляров отправили в Вашингтон. Почти все оставшиеся книги разослали в резидентуры ЦРУ в Западной Европе – 200 во Франкфурт, 100 в Берлин, 100 в Мюнхен, 25 в Лондон и 10 – в Париж. Самая большая посылка, 365 экземпляров, ушла в Брюссель» (П. Финн, П. Куве. С. 148).

323

«Кроме евангелия и молитвенника, – поведал советским читателям Борис Агапов, – вы можете получить в „граде божием“ всякие-разные брошюрки и буклеты, в которых найдете черт знает что о нас, о нашей стране, о коммунизме, о Советской власти, хотя такого рода „пропаганда“ и противоречит статусу выставки. Вопли оголтелых черносотенцев мешаются в них с шипением „филозофов“, угрозы – с проклятиями. Всё это мирно лежит рядом со „священными“ книжками и научно-божественными альбомами. И дамы с вострыми носами продают и раздают это, благостно улыбаясь» (Б. Агапов. С. 159).

324

В их числе опубликованная в «Литературной газете» (14 августа) статья пианиста, народного артиста РСФСР Льва Оборина «Главное – человек», где сказано:

«<…> кроме романа „Братья Ершовы“, не могу назвать произведения, которое взволновало бы меня, доставило эстетическое наслаждение, дало возможность глубже познать своих соотечественников, а через них и какую-то сторону действительности» (с. 3).

325

По данным П. Финна и П. Куве, уже в октябре антипастернаковская «кампания вызвала резкий рост продаж <…> „Доктор Живаго“ оказался в верхней строчке списка бестселлеров „Нью-Йорк таймс“, потеснив „Лолиту“. За первые шесть недель после выхода книги в США было продано 70 тысяч экземпляров. <…>

В марте 1959 года в США было продано 850 тысяч экземпляров романа» (П. Финн, П. Куве. С. 199, 216).

326

Об этом же Борис Пастернак писал 6 октября и сестрам – Жозефине Пастернак и Лидии Слейтер: «Если в этом году мне будет присуждена Н<обелевская> премия (как иногда доходят слухи), и у меня появится необходимость и можно будет поехать за границу (все это для меня в полной тени), я не вижу возможности и не стану пытаться брать с собою в поездку О<льгу>, если я получу разрешение, речь будет только о моей собственной поездке. Но ввиду сложностей, связанных с Н<обелевской> пр<емией>, надеюсь, что ее присудят другому кандидату, скорее всего А. Моравия» (Б. Пастернак. Т. 10. С. 394).

327

«23 октября 1958 года в 15.20 Эстерлинг вошел в гостиную Нобелевской библиотеки в Стокгольме и объявил ожидавшим его журналистам: „Это Пастернак“» (П. Финн, П. Куве. С. 171).

328

Отметим, что состоявшееся тогда же присуждение Нобелевской премии физикам П. А. Черенкову, И. Е. Тамму и И. М. Франку агрессивной реакции властей не вызвало.

329

ЦК КПСС, конечно.

330

Анатолий Ёлкин, критик, сотрудник газеты «Комсомольская правда».

331

«Ленинградская».

332

Достоверность этого рассказа, записанного явно со слов А. С. Ёлкина, не подтверждена другими свидетельствами.

333

«Понятно, почему автора-клеветника предпочли писателю, посвятившему свое творчество изображению людей, вышедших из гущи народной» (авторы статьи намекают на Шолохова, проигравшего Пастернаку в соперничестве за Нобелевскую премию).

334

По воспоминаниям Владимира Лакшина, Твардовский «впоследствии всегда сокрушался, что принял участие в травле Пастернака тем, что опубликовал письмо симоновской редколлегии о „Докторе Живаго“ и публично, хоть и чисто формально, к нему присоединился» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 30).

335

11 мая 1959 года газета «Нью-Йорк таймс» посвятила ему статью, где сказано: «Одним из результатов советско-американского обмена студентами является то, что в студенческий совет Школы журналистики Колумбийского университета теперь входит советский гражданин, избранный его одноклассниками. Это 24-летний Олег Данилович Калугин из Ленинграда. „Выдающийся“ и „парень с настоящей индивидуальностью“ – типичные выражения, которыми преподаватели и студенты Колумбийского университета характеризуют г-на Калугина». «На следующее утро, – вспоминает О. Калугин в книге „Прощай, Лубянка!“, – я проснулся знаменитым. На улице меня останавливали люди, жали руки, желали всего доброго» (цит. по: М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 252).

336

Запротоколированное отсутствие Твардовского на этом заседании ставит под сомнение достоверность рассказа К. Ваншенкина о том, как в разгар обсуждения несколько писателей вышли покурить, «и вдруг из зала вышел Поликарпов. Вид у него был хмурый, озабоченный. <…> увидев нас, подошел и решительно попросил пройти с ним вместе <…>

Он пошел впереди нас по узкому коридору, прямо в кабинет, который всё еще называли фадеевским. Мы вошли, он притворил дверь и тут же, не приглашая садиться, спросил у Твардовского:

– Так нужно исключать или нет?

– Я уже сказал, – ответил Твардовский.

– Вы? – к Сергею Сергеевичу <Смирнову>

– Я того же мнения.

– Вы? – к Рыленкову.

– Дмитрий Алексеевич, он такой лирик! – завосхищался тот…

– Спасибо, – Поликарпов направился к столу, и мы вышли.

Твардовский много времени спустя объяснил мне как-то, что Поликарпов приехал в Союз контролировать исключение. Однако, как человек опытный, в какой-то момент засомневался в целесообразности этого акта. Сам он, разумеется, не мог хотя бы приостановить события и отправился звонить Суслову, пославшему его, а по дороге для большей уверенности поинтересовался мнением еще нескольких писателей.

Суслова на месте не оказалось, и Поликарпов вернулся в зал, где дело шло к концу.

А дозвонись он, может быть, сюжет бы изменился? Не знаю, но что-то не верится» (К. Ваншенкин. С. 369–370).

337

Как указывает Вяч. Вс. Иванов, «<…> только это письмо, письмо Фурцевой, отданное загадочному фотографу, и посланная потом Нобелевскому комитету телеграмма с отказом от премии написаны самим Пастернаком и выражают его чувства в начале гонений. А во многих собраниях сочинений (кроме самых последних) и других изданиях чаще повторялись позднее написанные или переписанные другими людьми (в том числе и мной) тексты, лишь отредактированные и подписанные Пастернаком» (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 165).

338

Тем не менее, проголосовал он правильно: «Конечно, за исключение» (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 170).

339

Как сказано в докладной записке Д. А. Поликарпова, «беспартийная писательница Г. Николаева, характеризуя предательские действия Пастернака, заявила: „Я считаю, что перед нами – власовец“. Касаясь вопроса о мерах по отношению к Пастернаку, она сказала: „Для меня мало исключить его из Союза, – этот человек не должен жить на советской земле“» («А за мною шум погони…». С. 158).

340

По свидетельству Константина Ваншенкина, среди прочих «выступала писательница, уважаемая, увенчанная. Она говорила резко, прямолинейно, неприязненно. Я не верил своим ушам. Впоследствии А. К. Гладков, человек поистине замечательный, спросил ее – как она могла так поступить? И зачем? Она ответила, что испугалась. Решила, что начинается новый тридцать седьмой год, а она знает, что это такое. И что у нее большая семья, и всех их она очень любит. Вот так» (К. Ваншенкин. С. 367).

341

Как отмечено в упомянутой выше докладной записке, «в очень резких тонах говорил беспартийный писатель Николай Чуковский о враждебной сущности Пастернака, о его провокационных поступках: „Во всей этой подлой истории, – сказал Н. Чуковский, – есть все-таки одна хорошая сторона – он сорвал с себя забрало и открыто признал себя нашим врагом. Так поступим же с ним так, как мы поступаем с врагами“» («А за мною шум погони…». С. 158).

По словам Лидии Чуковской, ее брат «Н. Чуковский, Н. Тренева, М. Алигер (как и многие из литераторов, любивших и ценивших Пастернака) считали, что издавать свои книги на Западе – это для советского писателя поступок безусловно недопустимый. А раз так, стало быть, осужден Пастернак „в общем правильно“. Брат мой в разговоре со мной высказал в эти дни еще и такую мысль: „Пастернак – гений, его поэзии суждено бессмертие, он это знает, а мы обыкновенные смертные люди, и не нам позволять себе вольничать. Мы должны вести себя так, как требует власть“. Он понимал величие поэта, признавал наш долг перед властью, но не понимал нашего долга перед поэтом – это поразило меня» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 711).

342

«На семейном совете долго обсуждали, как поступить, – вспоминает Зинаида Пастернак. – Все были за то, чтобы написать в правительство просьбу никуда его не высылать, – он родился в России, хотел бы до самой смерти тут жить и сможет еще принести пользу русскому государству. Одна я была за то, чтобы он выехал за границу. Он был удивлен и спросил меня: „С тобой и с Леней?“ Я ответила: „Ни в коем случае, я желаю тебе добра и хочу, чтобы последние годы жизни ты провел в покое и почете. Нам с Леней придется отречься от тебя, ты понимаешь, конечно, что это будет только официально“. Я взвешивала всё. За тридцать лет нашей совместной жизни я постоянно чувствовала несправедливое отношение к нему государства, а теперь тем более нельзя было ждать ничего хорошего. Мне было его смертельно жалко, а что будет со мной и Леней, мне было всё равно. Он отвечал: „Если вы отказываетесь ехать со мной за границу, я ни в коем случае не уеду“» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 233).

343

Правильно, конечно, Андреевичем.

344

Как вспоминает Галина Вишневская, «на собрании деятелей культуры Москвы в Центральном Доме работников искусств, где должны были поносить Пастернака, намечалось выступление Славы <Ростроповича>, о чем его и поставил в известность секретарь парторганизации Московской консерватории.

Слава возмутился:

– Но я не читал книги! Как я могу ее критиковать?

– Да чего ее читать? Никто не читал!.. Скажи пару слов, ты такой остроумный…

К счастью, у Славы был объявлен концерт в Иванове, и он уехал из Москвы. На следующий день после концерта – в субботу – он объявил директору Ивановской филармонии, что давно мечтал осмотреть их город и потому останется и на воскресенье. В понедельник же изумленный директор филармонии узнал, что Ростропович так потрясен увиденным, что решил остаться еще на один день. А в это время в московском ЦДРИ шло позорище, и многие видные деятели культуры выступили на нем» (Г. Вишневская. С. 244).

«Я с гордостью вспоминаю, что не пришел на собрание деятелей культуры в ЦДРИ, где поносили Б. Пастернака и намечалось мое выступление, где мне „поручили“ критиковать „Доктор Живаго“, в то время мной еще не читанный», – сказано М. В. Ростроповичем в открытом письме от 30 октября 1970 года главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета» и «Советская культура», развернувших кампанию травли Александра Солженицына в связи с присуждением ему Нобелевской премии (Там же. С. 478).

345

На собрании выступили М. Чулаки, А. Мелик-Пашаев, В. Кригер, А. Эйзен и др.

346

«Собрали и нас, – вспоминает Галина Белая. – И мое поколение, которое только что открыло для себя Пастернака, в очередной раз раскололось. Вызвали тогда на трибуну критика Кожинова, и он сказал, что, в общем, Пастернак – трудный поэт, не для народа. И вызвали Андрея Донатовича Синявского, который вышел на трибуну, у него была борода, он что-то пожевал, пожевал в эту бороду и сошел с трибуны. Владимир Родионович Щербина, замдиректора, встал и сказал: „Мы ничего не поняли“, – на что Андрей Донатович сыграл роль убогого и пожал плечами: „Ну, не поняли, что я могу сделать?“» (Г. Белая. С. 213).

А вот та же сцена в пересказе Дмитрия Голубкова: «Во время травли Б. П<астернака> Синявский, только что написавший положительную статью о нем, был спрошен – не то отдельно на ученом совете, не то на партсобрании – Какого мнения вы о поступке Б. П.? – Я писал о нем, не читая романа. Когда я прочту роман, видимо, мнение мое изменится. – Но сейчас, когда наши газеты уже четыре дня пишут об этом – должно же быть у вас хоть предварительное мнение? (вопрос Щербины). Синявский (на ходу, сухо): – Именно потому, что оно только предварительное, я его и не стану высказывать» (Д. Голубков. С. 348–349).

347

«В Тбилиси против Пастернака выступили в числе прочих „грузинские лирики“ Г. Н. Леонидзе и С. И. Чиковани, стихи которых Пастернак переводил, и Б. Жгенти, с которым Пастернак был хорошо знаком» (М. Золотоносов. Гадюшник. С. 528–529). Согласно одной версии, когда Б. Пастернак в феврале 1959 года приезжал в Грузию, он с ними уже не встречался. Впрочем, есть и другая версия: в дом Нины Табидзе, где остановились Пастернак и его жена, «пришли, – как рассказывает Зинаида Николаевна, – Леонидзе и Чиковани с женами и многие другие. Говорили речи, подымали тосты. По их рассказам, на них вся эта буча не произвела никакого впечатления, в Грузии было очень тихо. Состоялось, правда, какое-то общее собрание в Союзе, но выступавшие избегали резких выражений и все кончали речи на одном: Пастернак очень много сделал для Грузии, переводы его гениальны» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 236).

348

В отчете узбекской газеты «Правда Востока» (30 октября. С. 4) список писателей, выступавших на собрании в Ташкенте со словами осуждения, открывает Константин Симонов.

349

Как вспоминает Наталия Рязанцева, «во ВГИКе, кстати, практически все мастера отказались в этом участвовать. Ромм отказался объяснять своим студентам, какую гадость-де написал Пастернак, сославшись на то, что он не читал роман. Габрилович наш отказался. Да почти все отказались или слиняли» (Кинематограф оттепели. 1998. С. 220).

Впрочем, на заседании президиума Оргкомитета Союза работников кинематографии, состоявшемся 30 октября, за осуждение Пастернака все-таки проголосовали и Е. Габрилович, и М. Ромм, и другие мастера.

350

В ответной телеграмме сказано: «Шведская Академия получила ваш отказ с глубоким сожалением, симпатией и уважением» (Reuter, 30 October 1958) (цит. по: Е. Пастернак. С. 151). Андерс Эстерлинг телеграмму Пастернака прокомментировал так: «За этим чувствуется человеческая трагедия, которая всех нас волнует. Когда члены жюри остановили свой выбор на Пастернаке, они руководились только соображениями литературного порядка. Происходящее в настоящее время не может повлиять на вынесенное нами решение, поэтому принципиальная ценность награды останется неизменной» (Там же. С. 153).

351

См. комментарий Евгения Пастернака:

«Через несколько лет, вернувшись из заключения, в котором после смерти Пастернака она провела три года по незаконному обвинению в получении денег за „Доктора Живаго“, Ольга Ивинская рассказала нам, что в тот день она обрушилась на Пастернака с упреками в легкомыслии и эгоизме. „Тебе ничего не будет, а от меня костей не соберешь“. Ее тогда очень напугал отказ в издательстве дать ей обещанный перевод. Она увидела в этом следствие шантажа со стороны КГБ. Упреки переполнили чашу терпения Пастернака, и всё перестало его интересовать. Рассказывая нам этот эпизод, Ивинская видела в нем лишь глубокое проявление любви к ней. Ее друг французский славист Жорж Нива в своих воспоминаниях, сохранившихся в архиве Сент Энтони колледжа в Оксфорде, тоже писал, что Пастернак отказался от Нобелевской премии ради спасения Ивинской» (Там же. С. 151).

352

Когда Н. С. Хрущеву позвонил премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, советским посольствам были даны распоряжения «разослать официальные заверения в том, что жизнь, свобода и имущество Пастернака вне опасности» (Там же. С. 154).

353

«В конце концов собрали сто десять подписей, а студентов у нас было около трехсот!» – уточняет Ирина Емельянова, учившаяся тогда в Литературном институте (О. Ивинская, И. Емельянова. «Свеча горела…». С. 437).

354

В «Постановлении расширенного заседания партбюро Литературного института им. А. М. Горького об исключении Б. Л. Пастернака из членов Союза писателей СССР» от 30 октября отмечено, что «партбюро и актив возмущены поведением некоторых студентов нашего института (Панкратова, Харабарова, Ахмадулиной), которые поддерживали связь с Пастернаком, разделяя его взгляды на наше общество и литературу и пытались распространять их среди студентов. Несмотря на критику и неоднократные предупреждения и предоставленную им в течение двух лет возможность исправиться, они на деле остаются до сих пор на прежних позициях, что наглядно выявилось в период общего возмущения присуждением политическому ренегату и эмигранту Пастернаку Нобелевской премии» («А за мною шум погони…». С. 162).

355

«Меня принудили написать письмо с объяснениями – как это я осмелился поздравить „преступника“!» – 3 декабря записал Корней Чуковский (К. Чуковский. Т. 13. С. 270).

356

Это событие в Летописи ошибочно датировано 30 сентября.

357

«Помню, – рассказывал Ефим Эткинд, – как в Ленинград приезжал Сергей Михалков, один из руководителей Союза писателей, и, грозно осматривая собравшихся писателей, которым он сообщал о деле Пастернака, многозначительно сказал: „Сколько здесь среди вас Пастернаков?“ – подразумевая: „предателей“» (Е. Эткинд. Процесс Иосифа Бродского. С. 79).

358

«Наверное, те, кто любит Пастернака, просто на это собрание не пойдут, – еще 29 октября занесла в дневник Лидия Чуковская. – Заболеют. Уедут из города. (Как делали когда-то в тридцатые годы мы, когда узнавали наперед, что собрание будет принимать резолюцию о необходимости расстрела).

Но в те времена „против“ – значило обречь себя на смерть. И семью на истребление.

А теперь?» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 326).

«Вечером, – рассказывает Анатолий Злобин, – <Юрий> Трифонов позвонил ко мне:

– Ты был?

– Духа не хватило. А ты?

– Я тоже не был. А что было, знаешь?

– Говорят, единогласно. И заставляли выступать самых близких к нему людей.

– А ну их… – он выругался. – У них одна цель: планку понизить» (А. Злобин. С. 17).

«Ко мне, – вспоминает Вяч. Вс. Иванов, – подошел вечно улыбчивый и ироничный Давид Самойлов, один из самых близких друзей. Он сказал, что уедет из Москвы, чтобы не участвовать в готовившемся на этих днях собрании всех московских писателей по поводу Пастернака. А на случай, если его перехватят и нужно будет участвовать в голосовании, он перевяжет руку: не могу, мол, ее поднять. Все это говорилось с усмешкой. Но становилось жутко – это была реакция одного из самых достойных молодых писателей и человека взглядов, мне достаточно близких» (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 171–172).

359

В ту пору первый заместитель председателя правления Московской писательской организации, т. е. К. А. Федина. «Ах, Сергей Сергеевич, Сергей Сергеевич! – вспоминает его Владимир Тендряков. – В общем-то, добрый и честный человек, больше того, доказавший даже свою доброту делом. Но как часто вы, верно, морщитесь, вспоминая свою общественную активность, в частности председательские обязанности на собраниях. Вы председательствовали, когда громили «Литературную Москву», вы председательствовали и тогда, когда уничтожали Пастернака…» (Знамя. 2019. № 7. С. 154).

360

«Меня, – вспоминает Евгений Евтушенко, – вызвал к себе тогдашний секретарь парткома московских писателей Виктор Сытин и предложил на предстоящем собрании осудить Пастернака от имени молодежи. Я отказался. Секретарь парткома заставил меня поехать к секретарю Московского комитета комсомола Мосину. Надо отдать должное Мосину, он меня не пытался переубедить, и в его глазах было не бюрократическое негодование, а удивленное пытливое уважение. Когда я прямо спросил его: „Скажите честно – а вы сами читали роман?“ – он опустил глаза и жестом остановил возмущенные излияния Сытина по моему адресу:

– Товарищ Евтушенко изложил нам свою точку зрения. Вопрос закрыт. <…>

В. Солоухин через много лет после своего выступления против Пастернака утверждал, что отказаться тогда было невозможно. Неправда – отказаться от предательства всегда возможно» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 507).

361

Объясняя этот поступок, К. Зелинский 12 февраля 1961 года направил письмо Степану Щипачеву, бывшему тогда председателем Московской писательской организации. «Я выступил на собрании по поводу „Доктора Живаго“, – сказано в письме, – по прямому поручению нашего партийного руководства и руководства Московской организации. <…> За 40 лет своей работы в литературе я никогда ни на кого не доносил, и на моей совести нет не только ни одной человеческой жизни, но и ни одной исковерканной судьбы. Я не занимался передергиванием цитат. Я не цитировал неправленных стенограмм, не занимался ничьим уничтожением. И если выступил о „Докторе Живаго“, то не с чужих слов, а внимательно прочитав и изучив этот неудачный роман большого поэта» (цит. по: В. Огрызко. Создатели литературных репутаций. С. 496–497).

«Разве я был агентом Берия, когда выполнял партийное поручение?» – переспрашивал К. Зелинский и в письме секретарю Московской писательской организации Дмитрию Еремину и ее парторгу Варткесу Тевекеляну от 27 августа 1963 года (Там же. С. 497).

Тем не менее его репутация была испорчена непоправимо. Ср. запись в дневнике Корнея Чуковского от 6 декабря 1965 года:

«Карьерий Поллюцианович Вазелинский.

Паустовский рассказывает, как в Союзе Писателей Вазелинский подошел к нему (после своего выступления против Пастернака) и Паустовский сказал ему:

– Я не могу подать вам руку.

Вазелинский прислал Паустовскому письмо на машинке: „вы нанесли мне тяжкое оскорбление“ и т. д., а пером приписал:

„Может быть вы и правы“» (К. Чуковский. Дневник. С. 424).

362

«После выступления Слуцкий вышел в холл, – рассказывает Владимир Огнев. – <…> Тут повалили люди из зала, перерыв. Евгений Евтушенко широким легким шагом подошел к нам и громко, на весь холл Дома кино сказал:

– Борис Абрамович! Я должен вам большую сумму. Отдаю часть. Тридцать сребреников, – и протянул две монеты по пятнадцать копеек в покорно протянутую Слуцким руку.

В холле стало тихо.

Слуцкий повернулся на каблуках и пошел к выходу» (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 207).

Несколько по-иному излагает эту сцену Дмитрий Голубков: «Евтушенко бросил ему в лицо 100-рублевку:

– Вот, я вам должен был, Борис Абрамыч!» (Д. Голубков. С. 332).

Пересказывая свой, состоявшийся вечером того же дня разговор со Слуцким, Вяч. Вс. Иванов вспоминает: «<…> он стал мне объяснять, как Пастернак подвел всю нашу молодую литературу. Они только-только начали писать и печатать свои вещи совсем в новом духе, а он возьми да опубликуй роман за границей» (Вяч. Вс. Иванов. Пастернак. С. 174).

По словам В. Каверина, «Б. Слуцкий всю жизнь терзался своим коротким и сдержанным выступлением на этом собрании. В случае отказа ему грозило исключение из партии и, как неизбежное следствие, литературное небытие. В. В. Иванов, случайно встретивший его накануне собрания, рассказал мне, что Слуцкий был не в силах справиться с охватившим его мучительным страхом. Смелый человек, показавший себя мужественным офицером в годы войны, он был раздавлен, уничтожен, без сомнения, невозможностью отказа от выступления на этом собрании. В. В. убежден, что психическая неустойчивость, сопровождавшая Слуцкого всю жизнь, началась именно в эти дни» (В. Каверин. Эпилог. С. 392).

А вот точка зрения Дмитрия Сухарева:

«Мне представляется, что хронически бездомный Слуцкий имел основания считать неэтичным поступок обласканного советским государством переделкинского дачника, который передал рукопись своего романа зарубежному издателю, спровоцировав тем самым неприятный для страны международный скандал» («Иерусалимский журнал». 2017. № 57–58. С. 19).

363

Вспоминая спустя 30 лет об этом выступлении, Владимир Солоухин написал:

«Удивлю, но скажу, что острого желания каяться и „отмываться“ я никогда не испытывал, не потому, что я тогда, выступая, был уж очень умен и хорош, а потому, что не чувствую за собой особенного греха» (Вл. Солоухин. Пора объясниться // Советская культура, 6 октября 1988 г. С. 5).

364

По словам Бориса Слуцкого в пересказе Семена Липкина, «кандидатура Мартынова нравилась парткому потому, что Мартынов был беспартийным, талантливым и негосударственным. Было известно, что Пастернак его ценил. Мартынов нехотя согласился, но за полчаса до начала собрания сказал Слуцкому: „А почему вы не берете слова? Я выступлю только в том случае, если выступите вы“.

Растерявшись, Слуцкий повел Мартынова в партком. Секретарь парткома (забыл его фамилию) обратился к Слуцкому: „В самом деле, почему тебе не выступить? Леонид Николаевич прав“. Слуцкий вынужден был согласиться» (Борис Слуцкий: воспоминания современников. С. 214).

365

«<…> Те, у кого не подымалась рука за изгнание, – вспоминает Владимир Огнев, – стояли у открытых дверей зала толпой, не переступая порога, как бы – почти в зале и в то же время – в фойе старого Дома кино» (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 118).

366

«Почему? Самое ужасное, что я уже не помню, – без ссылок на источник цитаты приводят П. Финн и П. Куве позднейшее признание Шкловского. – Время? Конечно, но мы время, я, миллионы таких, как я. Однажды всё выплывет на свет: протоколы заседаний, письма тех лет, протоколы допросов, обвинения… всё. И всю эту грязь пропитает запах страха» (П. Финн, П. Куве. С. 182).

367

Вопреки распространенному мнению, что эти письма в большинстве своем были сочинены штатными журналистами непосредственно в редакции, П. Финн и П. Куве указывают: «Письма буквально наводнили газету; с 25 октября по 1 декабря их пришло 423, и в большинстве отражалась непосредственная реакция советских читателей» (П. Финн, П. Куве. С. 207).

368

«Всего 119 из 300 с лишним студентов Литературного института подписали письмо, осуждающее Пастернака» (П. Финн, П. Куве. С. 178).

369

Сославшись на то, что текст этого письма возник благодаря соавторским усилиям О. Ивинской, И. Емельяновой, А. Эфрон и Вяч. Вс. Иванова, а сам Б. Пастернак принимал в его составлении лишь минимальное редакторское участие, Е. Б. Пастернак подчеркивает:

«Включать этот текст в собрания сочинений, как это сделали в Америке и во Франции, и публиковать его в сборниках как „письмо Пастернака“ абсолютно недопустимо. В его лексике несомненно использованы отдельные выражения Пастернака, в частности взятые из его письма к Фурцевой, написанного 24 октября, и вставлена вписанная им фраза, но этим его участие ограничивается. Машинописная копия письма с подписью Пастернака имеется в архиве ЦК, но это такая же вынужденная подпись, как и под письмами к Фельтринелли или Галлимару, которые рассылались в августе 1957 года Отделом культуры» (Е. Пастернак. С. 154).

Эти слова подтверждаются и сообщением О. Ивинской, что «черновик письма к Хрущеву» был сочинен предложившим свои услуги молодым адвокатом («У него было нежное девическое лицо, невинные глаза, словом, вполне подкупающая внешность. Звали его Зоренька»), обсуждался ею с детьми – Ириной и Дмитрием, а также Ариадной Эфрон и Вяч. Вс. Ивановым и «Б. Л. подписал письмо, внес одну лишь поправку» (О. Ивинская. В плену времени. С. 283).

370

Текст Заявления утвержден постановлением Президиума ЦК КПСС от 1 ноября (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Л. 17, 72).

371

«Моя красненькая книжка, – говорила Ахматова Георгию Глёкину, – обязана своим существованием Суркову. Он сам приезжал ко мне в Ленинград. И, знаете, меня поразило, что он знает почти все мои стихи наизусть. Мы отбирали стихи, а он читал, читал… Я все пыталась сделать вид, что не замечаю, а он все читал и читал…» (Г. Глёкин. С. 51).

372

«Время больших ожиданий» будет опубликовано в журнале «Октябрь» (1959, № 3–5).

373

Эта открытка была перехвачена и не дошла до адресата, но упоминается в докладной записке председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина от 16 февраля 1989 года.

374

Впрочем, судя по книге «Открытки из Вьетнама» (М.: Молодая гвардия), подписанной к печати уже 5 августа 1961 года, на Юго-Восток Солоухин все-таки съездил.

375

«Вся гнусь нашего времени, все литературные вывихи, всё шкурничество и дешевое игранье в народность и партийность сосредоточились в этом человеке, как в сточной яме, беспросветной, вонючей, но сверху прикрытой зелененькой травкой», – так 23 октября 1965 года охарактеризовал его Виктор Астафьев в письме Александру Борщаговскому (В. Астафьев. Нет мне ответа… С. 73).

376

«Ефремов продемонстрировал нам, молодым тогда еще щенкам, какой может быть советская фантастика – даже во времена немцовых, сапариных и охотниковых – вопреки им и им в поношение» (Б. Стругацкий. С. 18).

377

За сценарий этого фильма Александр Довженко посмертно удостоен Ленинской премии в 1959 году.

378

По приговору 1933 года.

379

Имеется в виду фраза из письма в «Правду»: «Я верю, что найду в себе силы восстановить свое доброе имя и подорванное доверие товарищей» (Правда, 6 ноября 1958 года).

380

Вероятно, ошибка памяти, и речь все-таки идет либо о конце 1958 года, либо о январе 1959 года, до скандала со стихотворением «Нобелевская премия».

381

«Посмеемся, посмеемся (над историей забавной)…»: Джерард Макберни о Шостаковиче, времени и о себе / Беседовал С. Элькин // operanews.ru. 20.02.2011. https://www.operanews.ru/history60.html

382

Как сообщил в ЦК КПСС, опираясь на агентурные донесения, председатель КГБ А. Н. Шелепин, «попытка находившегося в Ялте писателя Рыбакова высмеять выступление Твардовского получила резкий отпор со стороны Алигер и Казакевича. „Хватит иронизировать и зубоскалить по всякому поводу, – заявил Казакевич Рыбакову. – Интересно, что бы вы сказали, какие вопросы поставили бы вы, если бы вас пустили на высокую трибуну. Хорошо, что писателю, и именно Твардовскому, дали слово на съезде, и очень хорошо, что он выступил и как член партии, и как писатель сдержанно, умно и гордо за советскую литературу“. К речи Твардовского неодобрительно отнесся лишь один Паустовский» (цит. по: В. Огрызко. Все решала партия. С. 177).

383

«В начале февраля, – вспоминает Ольга Ивинская, – меня снова вызвал Поликарпов. Он сказал, что в Москву приедет премьер-министр Великобритании Макмиллан со свитой и что встреча Б. Л. с кем-нибудь из англичан нежелательна. Он может дать какое-то опрометчивое интервью, которое ему-де самому потом и повредит. Было бы хорошо, если бы Б. Л. на это время куда-нибудь уехал» (О. Ивинская, И. Емельянова. «Свеча горела…» С. 278).

384

«Совсем недавно, – сказал на III съезде писателей СССР Валентин Катаев, – уже достаточно известный и, по-моему, выдающийся молодой поэт Евгений Евтушенко выступил у нас со своим первым рассказом „Четвертая Мещанская“ – рассказ на редкость хорош как по форме, так и по содержанию. Всего несколько страничек, а такое впечатление, что прочел повесть, даже небольшой роман с целой галереей молодежных характеров и чудеснейшими пейзажами» (Литературная газета, 22 мая 1959 года).

385

Эти и некоторые другие официальные документы, проясняющие судьбу тома, его редакторов, авторов и составителей, а главное – «Литературного наследства», цитируются по тексту их первой публикации: Пушкарева Л. Документы свидетельствуют.: Из фондов Центра хранения современной документации (ЦХСД): Вокруг творческого наследия Маяковского // Вопросы литературы. 1994. Вып. 2. С. 197–215; см. также более поздние издания: Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964: Документы / Сост. Е. С. Афанасьева, В. Ю. Афиани, Л. А. Величанская, З. К. Водопьянова, Е. В. Кочубей. М.: РОССПЭН, 1998. С. 142; Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964: Документы / Сост. В. Ю. Афиани, З. К. Водопьянова, Т. В. Домрачева и др. М.: РОССПЭН, 2005. С. 182, 194, 198–202.

386

«Надо сказать, – замечает в своих воспоминаниях Михаил Левин, – что к этому времени нобелевская истерика полностью сошла на нет, и это стихотворение было не голосом из хора, а сольным выступлением некогда знаменитого поэта, тридцать лет тому назад находившегося вместе с Пастернаком и Тихоновым в походной сумке военспеца Эдуарда Багрицкого <…>

Не знаю, жалел ли потом Сельвинский об огоньковской публикации. Во всяком случае, во время похорон Пастернака он, по свидетельству Т. Глушковой, не прервал занятий своего учебного литинститутского семинара, проходивших на переделкинской даче» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 375, 377).

387

На эту публикацию, вынеся в эпиграф давние строчки Сельвинского:

…всех учителей моих —

От Пушкина до Пастернака… и

Человечье упустил я счастье —

Не забил ни одного гвоздя,

Михаил Левин откликнулся эпиграммой:

Все позади —

и слава и опала.

Остались зависть и тупая злость…

Когда толпа Учителя распяла,

Пришли и вы

забить ваш первый гвоздь (Б. Пастернак. Т. 11. С. 376).

388

На счетах в Швейцарии и Норвегии, которые Фельтринелли специально открыл для Пастернака, накопилось 800 тысяч долларов («А за мною шум погони…». С. 251–253).

389

См. 30 октября 1958 года.

390

Как утверждает биограф Ахмадулиной Олег Грушников, «выйти из глубокого душевного кризиса помог тогдашний главный редактор „Литературной газеты“ писатель С. С. Смирнов, включивший Б. А. в состав „писательского десанта“, принимавшего участие в очередной пропагандистской акции под названием „Литературная газета“ в Сибири“ (июль-август 1959 г.)» (Б. Ахмадулина. Миг бытия. С. 274–275).

391

Вадим Васильевич Трунин (1935–1992), автор сценариев многих кинофильмов, в том числе и такого известного, как «Белорусский вокзал» (1970).

392

О том, что Ахмадулину и Маркиша исключают из Литинститута «за выпивку», 11 июня сообщил и Вс. Иванов в письме Константину Федину. Такого рода решения в то время подлежали утверждению на секретариате Московской писательской организации, и Федин в тот же день ответил Иванову, что он тоже заступится за «проштрафившихся» студентов (см.: Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 320).

393

Вероятно, ошибка памяти. Ректором Литинститута был в 1959 году А. А. Мигунов, тоже, впрочем, не оставивший заметного следа в литературе.

394

На самом деле, к Генеральному прокурору СССР Р. Руденко. См. 14 марта.

395

Луи Арагон, незадолго до этого удостоенный Ленинской премии «За укрепление мира и дружбы между народами», был женат на Эльзе Триоле – родной сестре Лили Брик.

396

Выделено К. Чуковским.

397

«…Сначала, – вспоминает В. Дудинцев, – он высказал по моему адресу несколько эпитетов, так сказать, „ароматических“: мол, у этого автора есть, конечно, точка зрения, вернее, кочка зрения, а еще вернее – кучка зрения. Ну как не запомнить!

– Я читал роман без булавки, – продолжал Никита Сергеевич, – мне Анастас Иванович посоветовал: почитай, говорит. А я, когда читаю книгу, беру булавку: как засыпать начнешь, уколешься – и проснешься. А этот роман я читал без булавки! – аплодисменты…

Аплодисменты его подзадорили. И он, помолчав выразительно, веско произнес: „Так что, товарищи, лежачего не бьют…“ Тут он достал из кармана огромный клетчатый носовой платок, видимо, заранее, для экспромта, припасенный, вытягивает его и великолепным жестом, достойным Цицерона, ораторов античных, завязывает на этом платке, на глазах всего зала, узел и повторяет: „Лежачего не бьют, но узелок на память завяжем!“ – и кладет обратно в карман таким широким жестом. Аплодисменты…» (В. Дудинцев. С. 104–105).

398

23 июня, ко дню 70-летия поэта, в «Литературной газете» была напечатана положительная рецензия Льва Озерова «Стихотворения Анны Ахматовой».

399

По уточнению Михаила Золотоносова, имеется в виду, разумеется, не главный хранитель ГМИИ имени Пушкина Андрей Александрович Губер, который тоже был, впрочем, только кандидатом искусствоведения, а Алексей Александрович Губер, работавший на этой выставке заведующим секцией культуры.

400

«Книги и альбомы на выставке были на металлических жгутах, чтобы не украсть – как кружка на цепи при баке с водой, – подтвердил в частном письме составителю Михаил Золотоносов. – Но все равно ухитрялись перекусывать».

Так, – по воспоминаниям Оскара Рабина, – «Лев <Кропивницкий>, пока я его прикрывал, ухитрился стащить том по абстрактному искусству. Он тут же отнес его домой и перефотографировал все иллюстрации, которые раздал друзьям и знакомым» (цит. по: А. Эпштейн. С. 58).

401

По утверждению Алека Эпштейна, «память немного подвела художника: как следует из списка экспонировавшихся работ, произведений Роберта Раушенберга (1925–2008) на этой выставке не было» (А. Эпштейн. С. 58). Стоит также упомянуть, что на выставке было представлено всего по одной работе Джексона Поллока («Собор») и Марка Ротко («Старое золото над белым»).

402

Михаил Кулаков.

403

По легенде, при обсуждении в редакции первых рассказов В. Аксенова Валентин Катаев сказал: «Он станет настоящим писателем. Замечательным. Дальше читать не буду. Мне ясно. Он – писатель, умеет видеть, умеет блестяще выражать увиденное. Перечитайте одну эту фразу, она говорит о многом: „Стоячая вода канала похожа на запыленную крышку рояля“».

404

Вообще-то В. Аксенов дебютировал стихотворением «Навстречу труду», опубликованным 24 декабря 1952 года под рубрикой «Литературное творчество студентов» в газете «Комсомолец Татарии».

405

«Слепая красавица», оставшаяся незаконченной. «Я успел полюбить работу над пьесой и в нее поверить, – 17 октября сообщил Пастернак Нине Табидзе. – Если я доживу и не помешает что-нибудь непредвиденное, это будет вещь не хуже и не меньше романа» (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 539).

406

Комментарий Владимира Орлова к этой записи: «Хочется напомнить, что в это время Александр Ильич Гинзбург (1936–2002) готовил первый номер самиздатского журнала „Синтаксис“, за который в 1960 году получит два года лагерей» (Знамя. 2018. № 8. С. 75).

407

«После слов о том, что оба произведения не известны советским слушателям, из правительственной ложи раздался крик министра культуры Михайлова: „Это ложь!“», – подтверждает в своих воспоминаниях Е. Б. Пастернак (Б. Пастернак. Т. 11. С. 705).

408

Как свидетельствует Е. Б. Пастернак, пересказывая разговор между Борисом Леонидовичем и Бернстайном на даче 11 сентября, «Бернстайн кинулся в редакцию с требованием опубликовать письменное опровержение, поскольку он хотел сказать всего лишь, что сидящие в зале не знакомы с музыкой, которую он привез. Но газета отказалась его печатать, и он был взбешен.

– Как вы можете жить с такими министрами! – воскликнул он.

Папа улыбнулся и порывисто возразил:

– Что вы говорите, при чем тут министры. Художник разговаривает с Господом Богом и для него пишет свои вещи. А тот ставит ему спектакли с разными персонажами, которые исполняют разные роли, чтобы художнику было что писать. Это может быть трагедия, может быть фарс – как в нашем случае. Но это уже второстепенно.

Бернстайн был в восторге» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 705).

409

Любопытна в этой связи дневниковая запись А. Твардовского от 1 сентября:

«За два-три дня звонит Лукин: необычная просьба: не напишу ли я статью о Шолохове. – Написал бы, но такую, что вы не напечатаете. Ведь вы хвалить хотите еще и еще? – Да. – Не нужно этого, не на пользу это ни нашей литературе, ни самому Шолохову, пишущему все хуже и хуже, ни престижу „Правды“. Если уж нельзя сказать правду, то хоть промолчать благородной будет. – Все это сказал одним духом, так, мол, и начальству передайте. А начальство-то было уже на пути в Вешенскую» (А. Твардовский. Дневник. С. 412).

410

Стоит внимания реакция Б. Л. Пастернака на это событие. «На конторке, – рассказывает Е. Б. Пастернак, – лежали газеты, в которых в холуйски-восторженных тонах сообщалось о поездке Хрущева к Шолохову: фотографии, текст речей. Встреча была посвящена тому, что Хрущев стремился убедить Шолохова переписать конец «Поднятой целины».

– Что с тобой? – спросил я папу.

Он был чернее тучи и смотрел на меня с гневом и негодованием.

– Почему это так огорчает тебя, ведь это совершенно тебя не касается.

– Что? – почти закричал он на меня. – Глава государства едет к этому мерзавцу, чтобы уговорить его написать еще одну ложь. Какое неприличие, разнесенное на весь мир! Раньше расстреливали, лилась кровь и слезы, но публично снимать штаны было все-таки не принято».

Е. Б. Пастернак постарался успокоить отца. Однако, когда они уже прощались, Борис Леонидович добавил:

«– Но им придется еще сильно потратиться, чтобы ему дали Нобелевскую премию» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 707).

411

См. 25 августа.

412

Ср. его стихотворение «Ракеты и телеги» того же 1959 года:

Телегу обижать не надо.

Телега сделала свое.

Но часто – будь она неладна —

в искусстве вижу я ее.

Гляжу я с грустью на коллегу

и на его роман —

телегу.

Мы лунник в небо запустили,

а оперы —

в тележном стиле.

О, дух дегтярный,

дух рутины!

Висят телеги —

не картины,

и, грохоча как бы таран,

телеги лезут на экран.

О вы, кто так телегам рады, —

у вас тележный интеллект.

Вам не ракет в искусстве надо —

телег вам хочется,

телег.

Искусство ваше и прилежно,

и в звания облачено,

но все равно оно тележно

и в век ракет обречено!

413

«Впервые меня пригласили на Всесоюзное совещание поэтов в Ленинграде. Возглавляли его вельможные Леонид Соболев и наш ругатель Прокофьев. Совещание пило страшно. В мой номер набивались поклонники и молодые поэты. Они облевали весь номер. Меня, как рассадника, решили выгнать с совещания» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 137).

414

«Осенью 1954 года я был на Иркутской ГЭС и, приглядываясь к работе шагающего экскаватора, узнал одну человеческую историю, – 14 февраля записал драматург в свою рабочую тетрадь. – Три года незаметно для себя думал я о ней и только теперь, когда уже и сам не помню, что было на самом деле, а что я домыслил, только теперь решаюсь приступить к работе.

Некоторым толчком к началу было и мое желание увидеть в роли героини Юлию Борисову» (цит. по: К. Арбузов. Разговоры с отцом. С. 28).

415

По свидетельству Людмилы Сергеевой, «это именно Марии Васильевне <Розановой-Синявской> пришла в голову идея пустить ищеек по ложному следу – передавая рукописи за границу, Синявские просили Элен Замойскую, она же Элен Пельтье, не отдавать тексты ни в какие русские эмигрантские журналы. И Элен придумала: впервые Абрам Терц был напечатан в польском эмигрантском журнале Kultura, этот выпуск журнала поляки сделали целиком на русском языке» (Л. Сергеева. С. 299).

416

«И вот, – рассказывает Галина Белая, работавшая тогда вместе с Андреем Синявским в Институте мировой литературы, – нас вызывает директор <И. И. Анисимов> и говорит: «Знаете, на Западе вышла статья „Что такое социалистический реализм“. Написал эту статью филолог, эта статья против социалистического реализма, и вы должны знать об этом. Это профессионал, это кто-то среди нас, и вы должны признаться, кто это среди вас есть». Мы очень смеялись: ну кто среди нас может написать статью на Запад и вообще быть против советской литературы? (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 111–112).

417

«Прочел книгу Юрия Давыдова „Март“ – о народовольцах. Прочти ее непременно, – советует Василий Гроссман Семену Липкину в письме от 24 октября. – Что-то в ней есть очень хорошее. Хотя автор не крепкий, а в книге много хорошего. Там интересно и много о Плеханове, без „но“. Впервые, пожалуй, так у нас о Плеханове написано – без „но“» (Знамя. 2016. № 6. С. 145).

418

Как говорит Борис Стругацкий, «Страна…» получилась типичной повестью переходного периода – обремененная суконной назидательностью и идеологическими благоглупостями Фантастики Ближнего Прицела и в то же время не лишенная занимательности, выдумки, подлинной искренности и наивного желания немедленно, прямо сейчас создать нечто, достойное пера Уэллса или хотя бы Беляева» (Б. Стругацкий. Комментарии к пройденному. С. 40–41).

419

Фильм отмечен несколькими международными кинопризами и Ленинской премией 1961 года.

420

Фильм отмечен призами на ряде международных кинофестивалей.

421

По приговору 1937 года.

422

Выразительна запись в дневнике А. Твардовского от 29 сентября 1959 года: «Вчера говорил по телефону с Ахматовой (о новых ее стихах для „Нового мира“), которую лет 30 назад, по Антологии Ежова и Шамшурина, может быть, считал покойницей, как Блока, Брюсова, Гумилева. Только потом уж узнал, что она жива, правда, знал уже задолго до ее стихов в „Правде“ в войну и прочих.

Голос, после старушечьего, слабого, в коем я и предположил было ее, – голос, по которому можно было себе представить походку, какой она подошла к телефону, – сильный, уверенный, не старый – с готовностью в нем, исключающей разговор с ней, как со старушенцией. Назвался. – „Здравствуйте, тов. Твардовский“. Мне показалось, что она не поняла, зачем мне ее стихи. Это – редактор „Нового мира“. – „Ну, боже мой, Вы мне это сообщаете“» (А. Твардовский. Дневник. С. 426).

Начальник Главлита СССР П. Романов в своей докладной записке назвал эти стихи «безыдейными» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 356).

423

Первая после скандала с романом «Не хлебом единым» журнальная публикация В. Дудинцева проходила с немалыми трудностями, о чем свидетельствует запись в дневнике А. Твардовского от 28 декабря 1959 года: «Неприятность: звонил Демент – Поликарпов умывает руки, посылает Дудинцева „наверх“ с отрицательным сопровождением. Это архинехорошо. Вещь объявлена, непоявление ее хуже самого худшего появления. Как этого не понять! Да где нам – из Пастернака мы сделали „мученика“ – лауреата Нобелевской премии, сами сделали, своей высокомудрой глупостью» (Знамя. 1989. № 9. С. 168).

В докладной записке начальника Главлита СССР П. Романова от 25 февраля этот рассказ квалифицирован как «ошибочное и надуманное произведение» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 356).

424

«Сталинградский подвиг был самым громадным событием войны – это бесспорно.

Но вовсе не обязательно самый громадный подвиг увенчивать самым громадным по размерам памятником», – писал, в частности, К. Симонов. «И вот сейчас, – возмущался Некрасов, – я смотрю на нечто громадное, болтливое, гранитное, многоступенчатое, позлащенное и с ужасом думаю – неужели этой громоздкой безвкусице суждено символизировать суровый, лишенный трескучих фраз труд и подвиг солдат Сталинграда?» Виктору Некрасову вторил поэт Михаил Луконин. Он писал: «Нет, не таким должен быть этот памятник, нет, неправильно поняли свою задачу авторы проекта – Е. Вучетич, Я. Белопольский, А. Горенко. Хочется сказать: если не поздно, – остановитесь! Опять – гранитная лестница, опять скульптурная гигантомания, опять – каменная пышность, вся эмоциональная сила которой состоит только в ее дороговизне. <…> Зачем продолжать это бетонирование земли, почему эта „мраморная слизь“ стала у нас такой модной?»

425

Из сообщения Якова Гордина составителю: «Насколько я помню – по составу участников, входивших в разные объединения, в том числе и в самое знаменитое объединение Глеба Семенова при Дворце культуры им. Первой Пятилетки, – турнир проходил под эгидой обкома комсомола, чьи представители сидели в президиуме, и Комиссии СП по работе с молодыми литераторами. Наталья Иосифовна Грудинина вела вечер как активный член этой комиссии».

426

«Какая сильная, славная, добрая вещь!» – откликнулся Эммануил Казакевич в письме к Тендрякову от 12 марта (Э. Казакевич. Слушая время. С. 476).

427

Однако в августе 1966 года после бесчисленных переделок редакция «Библиотеки поэта» расторгла договор с Македоновым. В сентябре вступительная статья к однотомнику была заказана Л. Я. Гинзбург. В декабре того же года статья была принята – и, казалось бы, наконец: «КНИГА ПРОИЗВОДСТВЕ ВЫЧИТЫВАЕТСЯ ЦЕЛУЮ = ГИНЗБУРГ», – 11 февраля 1967 года телеграфирует она Надежде Мандельштам (Переписка Н. Я. Мандельштам с Л. Я. Гинзбург).

428

После «телеграммы в 300 слов», которую Э. Казакевич направил лично Н. С. Хрущеву, эта повесть под названием «Синяя тетрадь» была опубликована в 4-м номере «Октября» за 1961 год.

429

По словам Евгения Пастернака, «эту исповедь она потом сообщила священнику, своему духовнику <о. Николаю Голубцову>, и он дал разрешительную молитву.

– Так делали в лагерях, – закончила она свой рассказ» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 710).

430

«За неделю до смерти, – вспоминает З. Н. Пастернак, – Боря хотел попросить Катю Крашенинникову устроить отпевание на дому. Но я сказала, что обойдусь без Кати, и обещала ему позвать хоть самого патриарха» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 239).

431

Как заметил Владимир Войнович, выступая в 2017 году на «Эхе Москвы», «самым лучшим министром культуры была все-таки Фурцева. В ней было что-то человеческое…»

432

Характерна запись в дневнике Л. Чуковской от 31 мая:

«Вера Васильевна <Смирнова> пересказала мне слух <…>: будто из Союза к Зинаиде Николаевне приезжал Воронков, предлагал ей, что Союз возьмет похороны на себя, если она разрешит поставить гроб в ЦДЛ.

(„Союз Профессиональных Убийц“ – так называл Союз писателей Булгаков.)

Зинаида Николаевна, к чести ее, отказалась» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 394).

Тем не менее, – как свидетельствует З. Н. Пастернак, – «из Литфонда мне прислали двух распорядителей по похоронам» и «прислали венок с надписью „Члену Литфонда Б. Л. Пастернаку от товарищей“» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 239, 240).

433

«Все было окружено тайной, будто совершалось недозволенное, – вспоминает З. Масленникова. – Отпевание скрывали и от своих, а пуще всего от иностранных корреспондентов, шнырявших вокруг дачи» (З. Масленникова. С. 270).

434

«Кроме родни, присутствовали жены грузинских писателей Чиковани, Леонидзе, Абашидзе, которых прислали на похороны слишком официальные мужья, Н. А. Табидзе, Вильмонты, Асмусы, Ивановы, кажется, Ливанов, Нейгаузы <…>» (Там же. С. 285).

435

«Ярче всего, – вспоминает Е. Б. Пастернак, – звучит в моей памяти ее голос на отпевании моего отца ночью 1 июня 1960 года, в той маленькой темной комнате, где мы теснились. Она была живым воплощением горя, превозмогаемого усилием веры» (Новый мир. 1998. № 4).

436

«Говорят, – процитируем воспоминания З. Н. Пастернак, – что какие-то корреспонденты стояли у выхода и считали людей – насчитали около четырех тысяч» (Б. Пастернак. Т. 11. С. 240). «<…> Собралось около полутора тысяч человек» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 495). «Было не 500 человек, как пишет Черноуцан, а более 2000 <…>», – свидетельствует Е. Б. Пастернак («А за мною шум погони…». С. 55).

437

«Иностранцы жадно следят за Паустовским, – отмечает Александр Гладков. – Когда он подошел к нам, они сразу же стали нас снимать и прислушиваться к разговору, и это было так противно, что я даже отошел» (цит. по: М. Михеев. С. 394).

438

Как записал в дневник Корней Чуковский, «<…> Асмуса вызвали в Университет и допрашивали: как смел он назвать Пастернака крупным писателем.

Он ответил:

– Я сам писатель, член Союза Писателей и, полагаю, имею возможность без указки разобраться, кто крупный писатель, кто некрупный» (К. Чуковский. Т. 13. С. 294).

439

На похоронах, – уточняет В. Каверин, – присутствовала Любовь Михайловна Эренбург; «Илья Григорьевич был в это время за границей» (В. Каверин. Эпилог. С. 398).

440

А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 7. С. 374–375. Несколько иная версия воспоминаний – в эссе «Улисс улиц», вошедшем в книгу: А. Вознесенский. На виртуальном ветру.

441

Впрочем, спустя годы Пашнев вспомнил лишь то, «как на длинной дороге от дачи до места погребения на холме между кривыми соснами подбегали к процессии некоторые молодые поэты, подставляли свои руки не для того, чтобы нести (для этого у гроба уже не оставалось места), а чтобы через головы несущих прикоснуться к доскам гроба, попасть в историю, на фотографию иностранных корреспондентов. Неприятна была истерика на могиле Пастернака. Какие-то кликуши выкрикивали стихи поэта, а их снимали на кинопленку, фотографировали, тянули микрофоны, чтобы записать диссидентскую истерику. Из похорон великого поэта, не признанного властью, устроили демонстрацию. Это была не скорбь, а пропаганда диссидентского движения» (Цит. по: В. Огрызко // Литературная Россия, № 52, 26 декабря 2008 года).

442

«Похожий на Достоевского периода петрашевцев, А. Д. Синявский», – запомнился и А. Реформатскому (цит. по рукописи).

443

«Межиров и Майя Луговская ожидали меня до конца похорон у „Голубого Дуная“, пивного ларька на подъезде к Переделкину», – вспоминает Андрей Вознесенский (А. Вознесенский. На виртуальном ветру. С. 67).

444

«Воронков составил, говорят, списки членов Союза, побывавших у гроба. Он разделил их на две группы: 1) писатели беспартийные; 2) писатели – члены партии… Интересно, станут ли взыскивать с партийных!» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 418).

445

«Все, кто побоялся пойти на похороны Б. Л., откровенно жалеют, – 15 июня добавляет в дневнике Александр Гладков. – Я слышал это от Трифонова, Штока, Арбузова: правда, двое первых прямо признаются, что „побоялись“ и Воронков (секретарь ССП) пугал, а Арбузов врет, что не знал, хотя в это время был в Переделкине. Паустовский сказал, что не простит этого Арбузову» (цит. по: М. Михеев. С. 398).

446

Как свидетельствует дневниковая запись Федина, он действительно был болен и узнал о смерти Пастернака только 9 июня, а 11 июня отправил З. Н. Пастернак письмо, где сказано: «Это невероятно, что, живя больше двадцати лет почти стена об стену нашими домами, я говорю о своем сочувствии Вам спустя чуть ли не две недели после того, как горе пришло. Невероятно не то, почему так случилось, не то, что от меня скрывали происшедшее, а то, что моим домашним удалось все скрыть. <…>

Только вчера – пораженный – я все вдруг узнал» (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 209, 210; подчеркнуто Фединым).

447

Как говорит Михаил Аронов, «первые строчки песни „Памяти Пастернака“ пришли Галичу 4 декабря 1966 года как раз в Переделкине, на загородной платформе, в ожидании электрички. В тот же день была создана вся песня до конца. <…>

Первое и единственное официальное исполнение песни произошло в марте 1968 года в Академгородке Новосибирска во время фестиваля авторской песни, проводимой клубом „Под интегралом“. Именно тогда состоялся единственный публичный концерт Александра Галича в СССР» (М. Аронов. Александр Галич, 2012).

448

Цитируем: «Американский писатель Александр Маршак, пользуясь нашим гостеприимством, шарил по кладовым и чуланам, разыскивая следы абстракционизма в России и выслеживая молодых художников, которые могли оказаться ему полезными в его походе против советского искусства» (цит. по: М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 68). См. 28 марта.

449

Как рассказывает Владимир Орлов, «весной 1960 года Гинзбург взялся помочь своему приятелю Александру Юдину сдать экстерном школьный курс по математике и другим предметам. Для этого он подготовил липовую характеристику и переклеил фотографию на паспорте, который было необходимо предъявлять в школе, где проходили экзамены. Такой поступок не был чем-то из ряда вон выходящим <…> Как правило, особыми последствиями это бичуемым не грозило – аттестата, конечно, лишали, иногда давали срок – но условный и не более полугода» (В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 86).

В данном случае подделка документов, послужив формальным поводом для ареста, сначала тоже будет упоминаться походя, в ряду более существенных, на взгляд компетентных органов, проступков. И только убедившись, что «пришить» Гинзбургу антисоветскую пропаганду не удастся, следствие вернется к первоначальному обвинению как основному (Там же).

450

А. Твардовский, лаконично комментируя это событие в дневнике (запись от 21 июля), почувствовал в речи Суслова полемику и с принципами «Нового мира», и со своими собственными размышлениями о том, что «актуальность», «идейность», «важность темы» не оправдывают художественную беспомощность произведения.

«Водосвятие в Семеновском. <…> Бесстыдство Соболевых и т. п. – Шолохов, провозглашающий тост за руководителей партии и правительства. Речь Суслова «в части критики» («это не значит» как раз и значит), открывающая путь Панферову. Адрес – «Новый мир» (Знамя. 1989. № 9. С. 188–189).

451

«Безоблачный июльский день. День, полный цветения, голубизны и зелени, теплых летних красок… В стране сейчас действительно хорошая погода… Чувство боевого товарищества особенно остро проявилось в замечательно яркой речи Н. С. Хрущева, в глубоком выступлении М. А. Суслова».

452

На самом деле – Валентин Фердинандович.

453

Откликаясь на появившиеся в газетах очередные критические замечания в адрес Евтушенко, Л. Чуковская в дневниковой записи от 1 июля 1961 года привела фрагмент своего разговора с А. Ахматовой:

«– Начальство их недолюбливает, – сказала я.

– Вздор! Их посылают на Кубу! И каждый день делают им рекламу в газетах. Так ли у нас поступают с поэтами, когда начальство не жалует их в самом деле!» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 470).

454

«Я не сказал бы, что А. Т. был в восторге от этих воспоминаний, – вспоминает А. Кондратович. – Многое в них раздражало его, но он сразу же почувствовал значение мемуаров – и в творческой биографии самого Эренбурга, и вообще в нашей литературе» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 107–108).

Как указывает Б. Фрезинский, «сразу после публикации в „Новом мире“ первая книга мемуаров Эренбурга была переведена на многие иностранные языки» (Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 324).

455

«Помню, в начале 70‐х милейший Роман Александрович признался мне, что материал был заказан ему Лубянкой», – сообщил Оскару Рабину интервьюировавший его Кирилл Привалов (Итоги, 2 февраля 2012).

456

Этот разговор запомнил и Евтушенко: «Анна Андреевна охладила своей снисходительной королевской высокомерностью мои неумеренные восторги: „Ну что вы, право, теряете ваше драгоценное время, отрывая себя от ваших столь популярных выступлений и даря внимание старой одинокой женщине…“. Что-то в этом роде незлобиво язвительное, а точнее говоря, вежливо уничтожающее. Но я на нее не обиделся – мне было довольно и того, что я говорил с Ахматовой. Георгий Адамович мне впоследствии рассказал, что, когда он спросил в Париже мнение Ахматовой о моих стихах, она слегка поморщилась: „А, это что-то связанное со стадионами…“. Тогда Адамович ее попытался смягчить: „Анна Андреевна, но он же все-таки талантлив…“. Королева русской поэзии резко бросила: „Ну если бы совсем не был талантлив, неужели вы думаете, что я бы помнила его имя…“» (цит. по: И. Фаликов. Евтушенко. С. 188).

457

«И все начали говорить символами, – вспоминает Василий Аксенов, – <…> Все поэты тогда носили свои эти фиги в кармане. Поэтам уже неудобно было выходить на эстраду, не припася несколько таких фиг. Поженян говорил о какой-то елке рождественской, которую срубили… Окуджава пел про кота… Не говоря уже о Евтушенко, который вечно предлагал шарады. Когда умер Пастернак, Евтушенко написал стихотворение о трех соснах над могилой, и это был явный адрес к Пастернаку, а Пастернака тогда нельзя было упоминать совсем, поэтому он посвятил это стихотворение недавно умершему Луговскому. Посвящение Луговскому, а стихи написаны Пастернаку» (Р. Рождественский. Удостоверение личности. С. 142–143).

458

И пребывали в ней почти все 60‐е годы, пока в первой половине 1969 года, – как вспоминает Василий Аксенов, – «вдруг, нежданно-негаданно Евтушенко и меня исключили из редколлегии. В официальных письмах и его, и меня известили, что это произошло из‐за того, что мы небрежно относились к нашим обязанностям. Большая ложь лучше всего себя чувствует на фундаменте из маленькой правды. Все, разумеется, понимали, что за этой акцией стоит что-то другое. Несколько лет спустя один из руководителей журнала признавался за рюмочкой:

– Мы старались вас отстоять, но те… – он красноречиво провел ладонью над своим плечом, как бы очерчивая невидимый погон, – они давили на нас со страшной силой.

Истина, впрочем, раскрылась задолго до этого признания.

Вместо нас в редколлегию были введены писатели Владимир Амлинский и Анатолий Кузнецов. Прошло несколько месяцев. Однажды летом я сидел в маленьком кафе в литовском местечке Нида. Вошел знакомый московский писатель. Слышали, сказал он, Анатолий Кузнецов попросил политического убежища в Лондоне. Он выступает сейчас по Би-би-си и говорит невероятные вещи.

Должен признаться, что первой реакцией моей на это сообщение был неудержимый хохот. Я воображал себе физиономии Полевого и других наших боссов и не мог удержаться от смеха. Засим – рывок к транзистору. Мой бывший приятель и в самом деле своими признаниями поражал даже тренированное воображение. Он сказал Анатолию Максимовичу Гольдбергу, что в начале этого года написал донос в КГБ на группу деятелей культуры, в том числе на Аксенова, Евтушенко, Гладилина и почему-то Аркадия Райкина и Олега Ефремова, якобы организовавших подпольную группу с целью демонтажа социализма. Сделал он это для того, чтобы заслужить доверие органов, чтобы его выпустили на Запад, то есть в конечном счете для того, чтобы сбежать и освободиться от угнетавшей его многолетней опеки этой организации.

Вот почему они нас выперли, а его ввели! Кузнецов говорил, что подбор имен этой «подпольной группы» специально был сделан им самым абсурдным образом, чтобы никто не пострадал, однако товарищам отнюдь не хотелось вникать в тонкости, они ухватились за донос, как за неожиданную бонанзу. Логика хаоса и абсурда направляла всю эту историю» (В. Аксенов. Одно сплошное Карузо. С. 334–335).

459

«Приговор вступил в силу, – рассказывает И. Емельянова. – Полная конфискация имущества. Арестованы были даже мои стипендии, гонорары за переведенных мамой якутов и узбеков… Два стула, две кровати оставили. Но нашу домработницу, нашего родного человека, бабу Полю, прописанную в Москве, увы, временно, постановили выселить. У оставшегося на воле брата (он только что окончил школу) грозили отнять квартиру. В конце концов две маленькие смежные комнаты ему и бабе Поле оставили. И два стула» (И. Емельянова. Пастернак и Ивинская. С. 301–302).

460

Узнав о приговоре, Дж. Фельтринелли распространил коммюнике, в котором сказано, что «Ольга Ивинская не ответственна ни за ввоз денежных сумм, ни за их назначение. Потому что, во-первых, требование доставить эти деньги исходило только от Пастернака и, во-вторых, именно Пастернак хотел, чтобы эта сумма в рублях была передана – безразлично, в его руки или руки Ивинской» (К. Фельтринелли. С. 181).

461

В действительности дело Ивинской и Емельяновой слушалось в закрытом заседании.

462

С такими же ходатайствами выступили Английский центр Международного ПЕН-клуба, Общество писателей Лондона, другие европейские писатели и журналисты, получив от А. Суркова ответы аналогичного содержания («А за мною шум погони…». С. 311–326).

463

«Хорошо помню, – рассказывает Борис Закс, – как, прочитав рукопись, А. Т<вардовский> с болью говорил: „Неужели у него нет ни одного друга, который бы сказал ему, что нельзя такой роман носить к Кожевникову?“» (Минувшее, вып. 5. С. 381).

464

«<…> у Кожевникова, – в дневниковой записи от 10 января 1961 года уточняет Александр Гладков, – полезли глаза на лоб и он сам отправил роман в ЦК, решительно отказав автору и употребив сравнение с романом Дудинцева и „Доктором Живаго“. В ЦК прочитав (кто – неизвестно), сказали, что это „трагическая ошибка большого художника“, и предупредили Гроссмана, чтобы он следил за тем, чтоб роман не попал за границу. О напечатании его и речи быть не может, так же как о переделках» (цит. по: М. Михеев. С. 403).

465

Сын Корнея Ивановича писатель Николай Чуковский.

466

Эта телеграмма завершалась риторическим пассажем, на который, как предполагал Казакевич, партийные власти не могли не откликнуться:

«Никита Сергеевич, я Вас спрашиваю как твердого и убежденного ленинца: как быть? Повторяю еще и еще раз – моя повесть не просто художественное произведение, плод многолетнего труда, но и весьма нужное нашей партии и зарубежным коммунистическим партиям оружие в борьбе за умы и сердца людей» (Э. Казакевич. Слушая время. С. 488).

467

Повесть «Синяя тетрадь» должна была появиться в «Новом мире» еще в 4-м номере за 1959 год, но появилась – и то только после вмешательства Н. С. Хрущева – в 4-м номере «Октября» за 1961 год.

468

«Напечатать это стихотворение даже без посвящения было невозможно, ибо образ Пастернака просвечивал столь явственно. В это время умер поэт В. Луговской. Я испросил у его вдовы Е. Быковой милостивое разрешение временно перепосвятить мои стихи о Пастернаке Луговскому, чтобы удалось пробить цензуру. Все читатели прекрасно поняли, о ком идет речь, а вдова Луговского, печально улыбнувшись, сказала: „Володя не обидится. Он это поймет“» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 289).

469

«Однако, – как напоминает И. Каспэ, – уже в 1955‐м – за пять лет и до статьи Рассадина, и до начала собственно шестидесятых – Руфь Зернова, постоянный автор рубрики „Разговор по душам“, пишет очерк <По праву друга // Юность. 1955. № 6>, персонажи которого, старшеклассники, вдруг начинают переживать свою специфическую причастность временам Некрасова, Добролюбова и Чернышевского:

„Мы тоже будем шестидесятниками! Нам в шестидесятом исполнится 20 лет, мы начнем работать и про нас потом скажут: люди шестидесятых годов. И с нас спросится… очень много спросится…“» (НЛО. 2016. № 137).

470

7 февраля 1961 года бюро Владимирского обкома КПСС «за игнорирование указания отдела пропаганды и агитации обкома КПСС о недопущении к печати отдельных стихотворений А. Вознесенского» объявило выговор с записью в учетную карточку директору издательства Л. М. Мацкевичу. Выговор получил также начальник обллита В. В. Нильский, главный редактор К. Л. Афанасьева была уволена (В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 309).

8 июня 1961 года к оценке этой книги вернулись и руководители Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР, в докладной записке «О серьезных недостатках в идейном содержании книг, выпущенных некоторыми местными издательствами» уличившие А. Вознесенского в идейной порочности и пропаганде порнографии (Там же).

471

По требованию руководителей Академии художеств СССР, поддержанному секретарем ЦК КПСС Л. Ф. Ильичевым, продажа тиража была приостановлена до тех пор, пока И. Эренбург 4 июня 1961 года не обратился лично к М. А. Суслову с письмом: «В этом году французская компартия и прогрессивные французские, да и не только французские организации будут отмечать 80-летие Пикассо. Было бы очень неприятно, если бы сообщения об уничтожении большей части напечатанной у нас книги просочились на Запад, а теперь такие вещи обычно туда проникают» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 448). «И наконец, – как рассказывает Игорь Голомшток, – было принято соломоново решение: „Из отпечатанного тиража (100 тысяч экземпляров) передать для продажи не более 30 тыс. экземпляров; продажу брошюры ограничить несколькими книжными киосками в Москве и Ленинграде. Остальную часть тиража не распространять“. Что стало с остальными семьюдесятью тысячами, я не знаю» (И. Голомшток. С. 101). См. 1–5 июня 1961 года.

472

«Прочел вчера подряд книжечку „Яблоко“, – 3 июня 1961 года записывает в дневник А. Твардовский. – Что говорить, парень одаренный, бойкий и попал „на струю“. В „Яблоке“ есть и „самокритика“, и переоценка своих „слабых побед“, и апелляция напрокудившего и „усталого“ лир<ического> героя к „маме“, что довольно противно, но в целом книжка стоящая, не спутаешь с кем-нибудь другим, отличишь от иных скорее, чем, скажем, В. Васильева» (А. Твардовский. Новомирский дневник, 1961–1966. С. 33).

473

«Несколько лет спустя, – вспоминает Копелев, – я уже стыдился иных страниц – доктринерских пошлостей о Беккете, о Кафке, схоластических умозрений о соцреализме и др. Но эта книга сразу же вызвала нападки бдительных критиков-староверов; сосредоточились они все на одной странице. В статье о романе Г. Грина „Тихий американец“ я доказывал, что понятие „гуманизм“ не требует прилагательных, что определения вроде „буржуазный“, „пролетарский“, „aбстрактный“ и т. п. несостоятельны, что гуманизм – то есть человечность, человеколюбие – либо реально существует и независим от идеологий, либо симулируется и тогда прилагательные тоже ни к чему. За эту идеологическую ересь меня ругали в „Литгазете“, в „Иностранной литературе“, в журнале „Коммунист“ и др. А я удивлялся больше, чем огорчался. Ведь мне казалось, что я лучше моих критиков отстаивал социалистический реализм» (Р. Орлова, Л. Копелев. С. 46–47).

474

Награжден призом за лучшую режиссуру на Международном кинофестивале в Каннах (1961).

475

Поскольку цензура не пропускала в печать главу, посвященную Пастернаку, Эренбург 19 января вынужден был написать помощнику Хрущева В. С. Лебедеву: «Опубликование главы будет, по-моему, скорее политически целесообразным, нежели „преступным“. Такой же точки зрения придерживается А. Т. Твардовский и вся редакционная коллегия журнала „Новый мир“. Однако редакция не может преодолеть возникшие затруднения, и я решил попросить Вас, если найдете это возможным, спросить мнение Никиты Сергеевича Хрущева» (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 495–496).

«Об этом мнении, – комментирует Б. Фрезинский, – можно судить по тому, что в № 2 „Нового мира“ глава о Пастернаке была напечатана <…> Отметим попутно, что критические слова Эренбурга о романе „Доктор Живаго“ были продиктованы его личным взглядом на книгу; при всех поворотах событий он неизменно говорил о „чудесных стихах“, приложенных к роману» (Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 326–327).

476

Как вспоминает Войнович, «январский номер „Нового мира“ 1961 года вышел в марте. Тогда уже начались долгие задержки номеров из‐за проблем, возникавших в цензуре. <…>

Неожиданностью для меня было обилие телефонных звонков, писем и рецензий в газетах, восторженная телеграмма от Ивана Александровича Пырьева. Пырьев писал, что повесть ему очень понравилась и он предлагает мне немедленно заключить договор на сценарий. Позвонил театральный режиссер Леонид Варпаховский, предложил написать пьесу: „Поверьте мне, вы прирожденный драматург“. <…> Скажу сразу, что дело ничем не кончилось. <…> Первым печатным откликом на мою повесть стала статья Владимира Тендрякова „Свежий голос есть!“ в „Литературной газете“. Затем последовали рецензии В. Кардина, Феликса Светова, Станислава Рассадина и других либеральных критиков того времени. Я вошел в обойму молодых писателей, то есть в обязательный список, приводимый почти во всех статьях о состоянии современной литературы. <…> О моей первой повести „Мы здесь живем“ было написано столько, сколько ни о какой моей книге, включая „Чонкина“, ни в советской, ни в российской печати никогда не писали» (В. Войнович. С. 357–359).

477

«День, когда роман Гроссмана был арестован, можно считать началом новой литературной жизни, новой эры самиздата. Писатели поняли, что нельзя свои сочинения держать в одном месте, в одном письменном столе. Читатели поняли, что если они будут дожидаться только очередного номера журнала, они мало что прочитают. Писатели поняли, что редактор журнала, ЦК, КГБ – все это сообщающиеся сосуды. Читатели поняли, что надо и им потрудиться для сохранения литературы, для свободы книгопечатания» (Н. Роскина. С. 118).

478

Как 2 марта заметил в дневнике А. Твардовский, «говоря по-серьезному, в нынешнем предстоящем присуждении достойных премии вещей – одна, да и то с оговорками, – это „Дали“» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 23). Денежное вознаграждение, положенное лауреату, Твардовский передал на строительство Дома культуры на своей родине – в селе Сельцо Починковского района Смоленской обл.

479

Как вспоминает Владимир Баскаков, работавший тогда заведующим сектором кино в Отделе культуры ЦК КПСС, «выпуск „Баллады о солдате“ на экран проходил довольно сложно. Министр культуры Михайлов <…> посмотрев картину, сказал: „Чудная какая-то история. Мальчишка-солдат струсил, от страха подбил танк и уехал в отпуск. А где же здесь подвиг? Просто дегероизация какая-то“. И еще кому-то пришлось по душе это словечко – „дегероизация“. Начались обсуждения на редколлегиях и худсоветах. Но Ромм, Пырьев, Райзман, Герасимов заняли бескомпромиссную позицию в поддержку картины. Не вызвал фильм возражений и в „самих верхах“. Михайлову пришлось отступить – фильм не только вышел на экран, но и был послан на кинофестиваль в Канн и получил там престижный приз, а позже и Ленинскую премию» (Кинематограф оттепели. С. 182).

480

И – редчайший случай! – «Новый мир» на публикацию враждебного ему «Октября» откликнулся рецензией В. Сурвилло «Вместе с народом» (1961, № 10).

481

Из письма И. Эренбурга М. А. Суслову от 4 июня: «Недавно издательство сообщило мне, что оно предполагает уничтожить свыше двух третей тиража. Я сейчас не касаюсь вопроса, удачен ли текст или подбор иллюстраций. Я пишу Вам не как человек, любящий искусство Пикассо, а как один из участников Движения сторонников мира. <…> Было бы очень неприятно, если бы сообщения об уничтожении большей части тиража отпечатанной у нас книги просочились бы на Запад, а теперь такие вещи обычно туда проникают» (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 502–503).

482

Правильно: Кропивницкий.

483

Рудольф Нуриев (фамилия по паспорту Нуреев) входил в состав труппы Ленинградского академического театра оперы и балета им. Кирова, которая с 7 мая 1961 года находилась в Париже на гастролях.

484

Как замечает Ю. Буртин в комментариях к дневникам А. Твардовского, «написанная в 1959 г., она явилась первым в советской литературе произведением о человеке, вернувшемся из лагеря, о его разрушенной жизни. <…> А. Т. считал ее недооцененной» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 555). Варлам Шаламов в письме А. Солженицыну, датированном ноябрем 1962 года, назвал эту повесть «фальшивой и недостойной Некрасова» (Знамя. 2000. № 7. С. 67).

485

«Отличная, мне кажется, вещь», – 26 октября написала Лидия Чуковская Л. Пантелееву (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 187).

486

Интересно, что одновременно на роль сценариста пробовался Эммануил Казакевич. «Шейнин, начальник кино, предложил ему создать вместе с кубинским писателем фильм о Кубе – через неделю поехать на Кубу и построить кинокартину. Между тем он начал роман, и если он поедет на Кубу, ему придется скомкать роман.

– Ни за что! – закричал я. – Да сгинут все кинокартины, и да здравствует роман» (К. Чуковский. Т. 13. С. 312–313; запись от 30 июля 1961 года).

487

Комментируя удивительную для нас сговорчивость великого композитора, Рудольф Баршай говорит: «Шостакович, например, решил подписывать все без разбора, в надежде обессмыслить этот поступок, сделать так, чтобы его подпись абсолютно ничего не стоила, не значила. Он подписывал сотни писем, сотни всяких характеристик, отзывов. Однажды, говорит, пришел к нему пианист и попросил написать записку, что Шостакович считает его лучшим исполнителем своих произведений. «Я, Рудольф Борисович, даже обрадовался – и подписал. Потому что кто же сочтет серьезной такую подпись?» (Нота. С. 208–209).

488

«Посмеемся, посмеемся (над историей забавной)…»: Джерард Макберни о Шостаковиче, времени и о себе / Беседовал С. Элькин // operanews.ru. 20.02.2011. https://www.operanews.ru/history60.html.

489

Повесть «Будь здоров, школяр!». Как рассказывает Дмитрий Быков, «на пикнике у Паустовского, когда все радостно ощупывали первые экземпляры сборника и не верили своим глазам, – Надежда Мандельштам (ее мемуарный очерк был опубликован в „Страницах“ под псевдонимом „Н. Яковлева“) подошла к Окуджаве и строго сказала:

– Мне очень понравилась ваша повесть. Боюсь, ничего лучше вы не напишете.

Окуджава вспоминал, что этот отзыв пугал его еще долго» (Д. Быков. Булат Окуджава. С. 390–391).

490

«Не забывайте, что это было первое стихотворение против антисемитизма, напечатанное в советской прессе после стольких антисемитских кампаний сталинского времени», – уже на склоне дней напоминал поэт (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 541). Поэтому неудивительно, что именно «этому стихотворению Евтушенко обязан своей мировой славой. „Бабий Яр“ был моментально переведен на все языки мира. Крупнейшие газеты мира дали сообщение о „Бабьем Яре“ на первых страницах – „Нью-Йорк таймс“, „Монд“, „Таймс“… Западный мир, в котором отношение к евреям стало пробным камнем цивилизации, пришел в восторг. Буквально в один день Евтушенко стал всемирной знаменитостью. Хотя за год до этого поэт объездил множество стран, читал стихи в США, Франции, Англии, Африке, только скромная публикация в „Литературной газете“ 19 сентября 1961 года сделала Евтушенко суперзвездой» (П. Вайль, А. Генис. С. 33).

491

В оригинале: «насилует лабазник мать мою».

492

«Есть, правда, люди, которые считают „Бабий Яр“ неудачей Евтушенко, – уже 19 июня 1962 года пишет Шостакович певцу Борису Гмыре. – С ними я не могу согласиться. Никак не могу. Его высокий патриотизм, его горячая любовь к русскому народу, его подлинный интернационализм захватили меня целиком, и я „воплотил“ или, как говорят сейчас, „пытался воплотить“ все эти чувства в музыкальном сочинении. Поэтому мне очень хочется, чтобы „Бабий Яр“ прозвучал и чтобы прозвучал в самом лучшем исполнении» (цит. по: С. Хентова. Шостакович. Т. 2. С. 426).

493

Здесь и далее в официальных документах указывается паспортное имя Гроссмана – Иосиф Соломонович. «Я однажды написал в какой-то своей статье, что „Василий Гроссман“ – это псевдоним и что псевдонимом этим писатель хотел особо подчеркнуть, что он – русский писатель. На самом же деле, как рассказал мне потом ближайший друг Василия Семеновича Семен Израилевич Липкин, дело обстояло несколько иначе. Родители окликали мальчика подлинным, еврейским его именем: Йося. А няньке послышалось – Вася. Так и стала она его звать. И так – с ее легкой руки – он и для родителей, и для всех домашних стал Васей» (Б. Сарнов. Скуки не было. Т. 1. С. 368).

494

В авторском оригинале эта строка звучит иначе: «Хотя б один такой пиит».

495

15 октября Константин Поздняев, работавший тогда заместителем главного редактора «Литературы и жизни», пишет Александру Дымшицу: «Поток ругательных писем не прекращается (уже есть около трехсот). Многие из них начинаются обращением: „Господин Полторацкий и господин Стариков“. Дм. Викт. <Старикова> кроют и в хвост и в гриву, а Ал. М<аркова> тем более. Вопрос был предметом обсуждения в очень высоких кругах. Сказано, что В. Ал. <Косолапов> проявил политическую незрелость, что выступление Е. Е. <Евтушенко> носило явно провокационный характер. В. Ал. схлопотал выговор. Но и нам брошен упрек за Ал. М. и вообще сказано: „Надо в таких случаях советоваться“» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. С. 246).

Из письма Льва Кассиля Илье Эренбургу от 8 октября: «Еще 23 сентября, на другой же день после напечатания отвратительнейших стихов Маркова „Мой ответ“, я официально, в письменной форме, заявил руководству Союза писателей РСФСР и редакции „Лит. и жизнь“, что не считаю себя больше членом редколлегии газеты и прошу снять мою фамилию из списка ее членов». Откликаясь на это письмо, 23 октября Эренбург ответил: «Я всецело понимаю ваш поступок и думаю, что так должен был поступить любой национальности любой советский человек, не имеющий ничего общего с неочерносотенцами» (И. Эренбург. На цоколе историй… С. 508).

496

Илья Эренбург, чьи высказывания были в статье Старикова извращены, 3 октября отправил письмо протеста в «Литературную газету», а после того как Отдел культуры ЦК КПСС предложил «Литературной газете» его не печатать, 9 октября обратился с письмом лично к Н. С. Хрущеву, но и это не привело к желаемому результату (см.: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 470–473).

497

Эпизод с чтением «Облака в штанах» вспоминал и Е. Евтушенко, выступая на заседании Идеологической комиссии ЦК КПСС 24 декабря 1962 года: «Я никогда не забуду, как один суворовец, с такими яблочно-красными щеками, читал трагическую поэму Маяковского „Облако в штанах“. Он старался придать себе трагический вид, но у него ничего не получалось, так как настолько он был краснощек, настолько лицо его было детским» (Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964. С. 314).

498

Как в письме составителю вспоминает Владимир Радзишевский, его «сосед по общежитию в высотке МГУ казах Амангельды залез на фонарный столб и оттуда, сверху, видел, как сквозь толпу к Евгению Евтушенко подползла милицейская машина и его втянули внутрь, чтобы эвакуировать с площади. Не зная, что его уже нет, толпа дружно скандировала, снова вызывая его на помост: „Ев-ту-шен-ко!“ Не видя результата, следом попробовали прокричать: „Рож-дест-вен-ско‐го!“ Всего на один слог больше, а хватило азарта лишь на 2–3 повтора. В ходу была ироническая фраза: „Рождественский – это наш, советский Евгений Евтушенко“».

499

По сведениям Павла Нерлера, «альманах „Тарусские страницы“ выходил дважды – впервые в августе 1961 года: первый завод – это всего 1000 экземпляров. Основной же завод (тираж 75 тыс. экз.) вышел только в конце того же года» («Посмотрим, кто кого переупрямит…». С. 204).

500

«<…> Как раз перед открытием XXII съезда, – вспоминает в дневнике (запись от 9 апреля 1963 года) Юлиан Семенов, – <…> в Москве носились обывательские разговорчики о том, что съезд будет „объединительным“ и что в ЦК снова войдут Молотов, Каганович и Маленков» (Ю. Семенов. С. 295).

501

«Сталина, – в тот же день записывает в дневник Лидия Чуковская, – вынесли из мавзолея „в другое место“. И сразу несмотря на Кочетова, Маркова, Старикова, Грибачева, Софронова – сразу стало легче дышать.

Сталинская эпоха кончилась не в день его смерти и не в 56 г., а вот теперь. Конечно, искоренять то, что он насадил в душах, придется еще десятилетия… Но все-таки мы до этого дожили: он назван убийцей. И детей не будут водить кланяться его гробу» (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 133).

Стоит, впрочем, давая оценку этому знаковому событию, держать в памяти и будничный эпизод из воспоминаний Анатолия Смелянского: «Возбужденные решением о выносе Сталина из Мавзолея, Лакшин и сотоварищи пришли в кабинет зам. главного редактора <„Литературной газеты“> Барабаша с предложением немедленно сделать то-то и то, чтобы развить решение съезда. Барабаш выслушал их и тихо сказал (он всегда говорил тихо): „Надо подождать. Дело не в том, каково решение съезда партии. Важно, какую передовую статью ‘Правда’ напечатает через пару недель после съезда партии“» (А. Смелянский. Уходящая натура. С. 366).

502

«Когда услышал по алфавиту фамилию Грибачева, уже знал, что и я буду здесь, – заметил в дневнике Твардовский. – Так соблюдается приравнение для равновесия. Все равно – то, что Грибачеву как „автоматчику“, мне – как „незрелому“ и „трудновоспитуемому“» (А. Твардовский. Новомирский дневник, 1961–1966. С. 65).

503

Имеется в виду повесть «Софья Петровна», написанная Л. Чуковской зимой 1939/1940 года.

504

А. Твардовский, познакомившись с рукописью, высказался о ней так (запись в дневнике Л. Чуковской от 30 января 1962 года): «Автору явно не под силу такой матерьял, как события 38 года. В повести до крайности обужен сектор обзора в историческом и политическом смысле. События даны глазами интеллигентной машинистки из „бывших“. Ей нет дела до того, что к чему и отчего, ее точка зрения на события наивна. Они не заставляют ее ни на одну минуту задуматься над чем-нибудь, лежащим за пределами ее маленького обывательского мирка вне всякого фона общенародной жизни. Читатель во много раз больше, острее и шире знает и размышляет обо всем, что связано с этим материалом. Ему скучно читать это литературное сочинение на острую тему, п. ч. сочинительство тут ничего не стоит. В повести никого не жалко, ничего не страшно, т. к. все пострадавшие (директор, парторг, сын героини, друг сына и др.) – все это не живые люди, чем-то успевшие стать нам близкими, а всего лишь условные литературные обозначения, персонажи. Подробнее говорить об идейно-художественной несостоятельности повести нет необходимости. Автор не новичок, не начинающий, нуждающийся в лит. консультации, а многоопытный литератор и редактор, только взявшийся по-моему не за свое дело. Для „Нового мира“ повесть, во всяком случае, совершенно непригодна» (Новый мир. 2014. № 6).

Растянувшиеся на 1963–1964 годы попытки напечатать «Софью Петровну» в журналах «Знамя», «Москва», «Сибирские огни» и опубликовать ее отдельной книгой в издательстве «Советский писатель» оказались столь же безуспешными. Эта повесть вышла в журнале «Нева» только в 1988 году.

505

Ее следующий концерт в Ленинграде состоится только в 1966 году.

506

«Сильнейшее впечатление последних дней – рукопись А. Рязанского (Солонжицына), с которым встречусь сегодня» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 68).

507

«<…> Сборник 1961 года, – в 1963 году писала Ахматова своему брату А. А. Горенко, – какие-то сумасшедшие раскупили в несколько минут, и у меня даже нет экземпляра» (А. Ахматова. Т. 2. С. 237).

508

Из дневника К. Чуковского от 28 июня 1964 года: «Он написал книгу о Тынянове, она имела успех, – и он хочет продолжать ту же линию, то есть при помощи литературоведческих книг привести читателя к лозунгу: долой советскую власть. Только для этого он написал об Олеше, об Анне Ахматовой» (К. Чуковский. Т. 13. С. 391).

«Из прогляда вижу, что Вам удается высказать невысказываемое – рад этой Вашей способности и Вашему мужеству», – 6 апреля 1966 года откликнулся на второе издание этой книги Александр Солженицын.

509

В предисловии к этой книге Солоухина Л. Леонов назвал автора «одним из интереснейших современных наших писателей второго поколения» и выразил надежду, что он «еще не раз впереди одарит нас умнейшей зрелой прозой, глубокой и звонкой стихотворной строкой» (Лирические повести. М., 1961. С. 3–4).

510

Фильм отмечен Большой премией «Хрустальный глобус» на Международном кинофестивале в Карловых Варах (1962) и Государственной премией РСФСР им. братьев Васильевых (1966).

511

«Дискутировались, – вспоминает Юлиан Семенов, – кандидатуры Михалкова, как это ни странно – Баруздина и Полевого» (Ю. Семенов. С. 295).

512

«Сережа Шульц (человек глубоко замечательный) ошибается. Слежка, о которой он говорит, происходила в последние месяцы перед арестом, т. е. в конце 1963 – начале 1964 гг.», – в письме составителю прокомментировал этот эпизод Яков Гордин.

513

«Номинально редактором тогда числился Катаев, хотя он уже – после эпизода со „Звездным билетом“ – в редакции не появлялся» (Ю. Семенов. С. 295).

514

Этот том 26 января был уже подписан к печати. Упоминаний о Постановлении «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» в нем нет.

515

Биография и репутация Я. И. Эльсберга таковы, что статья о нем в «Краткой литературной энциклопедии» подписана красноречиво: Г. П. Уткин (М., 1975. Т. 8. С. 883). Наиболее подробно об этой его деятельности рассказано в воспоминаниях Елены Евниной (см. Е. Евнина. С. 118–124).

516

«<…> когда дело дошло до правления Союза писателей РСФСР, Эльсберг, как рассказывали очевидцы, явившись туда, довольно нагло заявил: „За что вы меня судите? Меня просили записывать все политические разговоры моих коллег, что я и делал. Я служил советскому народу. (!) А кроме того, почему же я отвечаю за все это один? А вот сидит среди вас товарищ такой-то, который, насколько мне известно, выполнял те же функции, что и я, и вот, и вот тоже… Почему же вы не судите также и их?“

Высокопоставленные товарищи из эрэсэфэсеровского правления смолкли и… отпустили Эльсберга с миром» (Там же. С. 123).

517

Третья часть романа будет под названием «Двое» опубликована в 1964 году.

518

«<…> моя победа знаменательна, т. к. это победа интеллигенции над Кочетовыми, Архиповыми, Юговым, Лидией Феликсовной Кон и другими сплоченными черносотенцами» (К. Чуковский. Т. 13. С. 327).

Как указано в комментариях к письмам К. Чуковского, «Елена Стасова и группа старых большевиков обратились в Комитет по Ленинским премиям с требованием не давать Чуковскому премии. Зав. отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпов поддержал мнение старых большевиков <см. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 514–516>, но в результате голосования в Комитете премия за книгу „Мастерство Некрасова“ все же была присуждена Чуковскому» (К. Чуковский. Т. 15. С. 505).

Чуковский «<…> и не подозревает, что не будь моего, т. е. одного еще, сверх 70, голоса, он бы остался без нее» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 84).

519

Это решение было принято вопреки протестам секции строительства и архитектуры Комитета по Ленинским премиям и Института истории и теории искусств (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 514).

520

«Читательский успех мемуаров был огромным, – вспоминает А. Кондратович. – Номера в киосках раскупались тотчас же. Мы получали множество писем, но и мытарств с этими мемуарами мы хватили тоже сверх головы» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 108).

521

«Костя Кузьминский, – в письме к составителю комментирует эти высказывания Яков Гордин, – ненадежный источник. Я был на чтении, о котором он пишет. Куклин действительно вел себя по-хамски, смеялся, но никаких антисемитских выкриков не было и быть не могло, поскольку сам Лева Куклин, насколько помню, был полукровкой, и уже во время перестройки, когда возникла „Память“ и др., он жаловался мне на разгул шовинизма».

522

И еще одна цитата, на этот раз из статьи Я. Гордина: «Разумеется, сильный элемент антисемитизма в „деле Бродского“ был. Но это было, так сказать, дополнительное удовольствие для власти. И уж совсем не главным было это для тех, кто пытался Бродского защитить» (Знамя. 2005. № 11. С. 205).

523

Эти издания не были в то время осуществлены.

524

«Не то что Сурков, <…> который держал рукопись две недели, да так ничего путного и не сказал», – записывает в мае Лакшин слова Твардовского (В. Лакшин. Новый мир во времена Хрущева. С. 56).

Отзыв Чуковского «Литературное чудо», датированный апрелем, см. в книге: «Ивану Денисовичу» полвека (с. 20–21).

525

Отзыв С. Маршака позднее был трансформирован с дополнениями в статью «Правдивая повесть», 30 января 1964 года опубликованную в «Правде» и републикованную в книге: «Ивану Денисовичу» полвека. С. 22–25).

526

Его отзыв завершается словами: «Было бы преступлением оставить эту повесть ненапечатанной. Она поднимает уровень нашего сознания. Советская власть от этого не пострадает, а только выиграет» («Ивану Денисовичу» полвека. С. 26).

527

Можно предположить, что на основе этого отзыва написана статья Симонова «О прошлом во имя будущего», напечатанная в «Известиях» 17 ноября, то есть на следующий день после выхода в свет сигнального экземпляра 11‐го номера «Нового мира» с повестью Солженицына.

528

Его отзыв либо не был написан, либо не сохранился.

529

Как записал В. Лакшин 6 июня 1962 года, Федин, член редколлегии «Нового мира», «очень хвалил Солженицына. „Вы сами не знаете настоящей художественной цены этой повести Солженицына“. Но написать на бумаге отзыв боится. „Ну, вот только не знаю, как вы это напечатаете? – сказал еще Федин. – А папе (то есть Хрущеву) показывали? – спросил он трусовато» (Там же. С. 61).

530

«И. Эренбург, – еще раз процитируем дневник Лакшина, – тоже в этой повести мало что понял: сказал „неплохо, но ничего особенного, форма традиционна, а сцена кладки стены, труда Шухова – прямо в традициях социалистического реализма“» (Там же. С. 56).

531

Его первый альбом был издан в Италии в 1959 году.

532

«Включая меня в ряд наимоднейших пиитов, Н. Н., очевидно, подразумевал только какую-то видимую общность некоторых приемов, но не внутреннюю суть, по которой почти все они мне – не по пути, и даже не по боковой тропинке», – 11 августа написал Виктор Соснора Александру Дымшицу (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. С. 213).

533

«<…> поэтический вечер снимался пять дней по восемь часов – поэты выступали не по сценарию» (В. Кулаков. «Выпустили свет на свежий воздух». Поэзия оттепели // Оттепель. С. 147).

534

«Смотреть мне сейчас на эти кадры чуть смешновато, – вспоминает Роберт Рождественский. – Уж больно мы там стараемся. Поэтому выглядим этакими «трибунными петушками», самодеятельными актерами, которые (чего уж скрывать!) почему-то шибко нравятся самим себе!» (Р. Рождественский. Удостоверение личности. С. 170).

535

По рассказу Булата Окуджавы, «был набитый битком зал. И пришла записка на сцену среди прочих записок: как вы можете выпускать на сцену этого пошляка Окуджаву? А тогда пресса со мной боролась. Я сижу, удрученный немного, держу в руках эту записку. Женька Евтушенко спрашивает: „Что случилось?“ Я говорю: „Вот“. Он прочитал, потом встал, вышел к микрофону и сказал: „Вот пришла такая записка“. И прочитал. В зале стали топать ногами. Он говорит: „Я понимаю ваше возмущение, но должен вам сказать, что я только что приехал сюда после встречи с космонавтами“. Зал замер, потому что космонавты тогда были божеством. И он говорит: „И когда я спросил, кто их любимый поэт, они сказали: Окуджава“. Зал захлопал. Я в полуобморочном состоянии… А когда мы уходили, я спросил: „Женя, ты правда был у космонавтов?“ – „Да ничего этого не было“. Выручил» (Р. Рождественский. Удостоверение личности. С. 184).

536

По сообщению Степана Богданова в Фейсбуке, первоначально «ММ <Хуциев> начал съемки эпизода в Большом актовом зале МЭИ. Снимали дня три, не меньше. Снимала Маргарита Пилихина с ассистентами. Материал этот вряд ли сохранился, во всяком случае, ММ ничего мне про это сказать не мог. А уже летом 62‐го всё переснимали по новой в Политехническом…» Таким образом, сцена на фоне плаката «Коммунизм – это молодость мира и его возводить молодым» снималась в Большом актовом зале МЭИ, а вторая, где аудитория лесенкой, – в Политехническом музее.

537

«У нас, – говорил Л. Копелев, – его принимали необычайно почетно. Когда он заболел в Пицунде, Хрущев навещал его в номере гостиницы, сидел у постели, развлекал анекдотами (Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. С. 277).

538

На самом деле среди встречавших Фроста были также Алексей Сурков, Михаил Зенкевич и переводчик Иван Кашкин.

539

Любопытно, что при передаче рукописи Хрущеву «В. С. Лебедев решительно отсоветовал изготовлять набор и тискать «для удобства чтения» – перепуг Черноуцана отразился и на нем» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 98).

540

Как записал в дневнике А. Твардовский, «на всякий случай я заказал не 20, а 25, хотя знаю, что Поликарпов может устроить мне по этому поводу сцену. Заготовил ему пример, как крымское рыб<ное> управление издало приказ о том, чтобы рыбаки не ели рыбы, не варили ухи во время лова, и что из этого вышло» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 117).

541

Речь идет о повести «Все течет…».

542

Выражая благодарность Александру Дымшицу, работавшему тогда заместителем главного редактора журнала «Октябрь», за эту публикацию, Виктор Соснора еще 11 августа написал: «…в Ленинграде интеллектуальная часть интеллигенции, а также подонки, славящие меня поначалу <…> смотрят на меня с подозрением – прослышали, что буду напечатан в «Октябре», который для их анархических воз-воз-воз-вышенных душ нелицеприятен. И не только косятся, но начинают потихоньку распускать сплетни всех видов и жанров. Впрочем, все это (простите!) дерьмо не стоит даже упоминания, но я теперь окончательно понял (и раньше не очень обольщался) – мое место среди людей, стучащих молотком по зубилу. Их мир – это мой мир» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. С. 213–214).

«Самое интересное, – вспоминает Игорь Волгин, – что я тогда совершенно не понимал разницы между „Октябрем“ и „Новым миром“. Принес подборку и в „Новый мир“, и в „Октябрь“. Приняли и там, и там. Но „Октябрь“ набрал месяца на три раньше – стихи в „Новом мире“, естественно, полетели. Только через несколько лет <1967, № 12> Твардовский напечатал мою подборку» (И. Волгин. С. 623).

543

«Это, – говорит Солженицын, – была не знаю первая ли, но последняя их неторопливая беседа голова к голове. <…>

В то свидание с Твардовским Хрущёв был мягок, задумчив, даже философичен. Можно этому поверить. Уже кинжальным клином сошлись против него враждебные звёзды. Уже наверно имел он телеграмму от Громыки, что накануне в Белом Доме тот спрошен был: „Скажите честно, господин Громыко, держите вы ракеты на Кубе?“ И, как всегда честно и уверенно, ответил Громыко: „Нет“. Не знал, конечно, Хрущёв, мирно разговаривая с Твардовским о художественной литературе, что уже готовятся в Вашингтоне щиты с увеличенными фотоснимками советских ракет на Кубе, что в понедельник они будут предъявлены делегатам американских государств и Кеннеди получит согласие на свой беспримерно-смелый шаг: досматривать советские суда. Всего только одно воскресенье отделяло Хрущёва от его недели позора, страха и сдачи. И как раз в эту последнюю субботу довелось ему дать визу на „Ивана Денисовича“» (А. Солженицын. С. 41–42).

544

«День перед Карибским кризисом, – говорит Евгений Евтушенко, – был, пожалуй, последним днем, когда „Наследники Сталина“ могли быть напечатаны при Хрущеве» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 297).

545

Беседуя 20 октября с Твардовским, Хрущев высказался и об этом стихотворении:

«– Вот мне прислал письмо и свои запрещенные к печати стихи этот, как его? – Евтушенко? – Евтушенко. Я прочел: ничего там нет против советской власти или против партии. Ну что такого, если он говорит об Энвере Ходжа…

…Энвер Ходжа не понимает, но я-то понимаю, почему он не понимает. Он пересажал всех вокруг себя – ему трудно понять, что сталинские времена миновали» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 125).

546

В 1967 году, то есть спустя пять лет после первой публикации.

547

Имеется в виду, разумеется, Гелий Коржев.

548

«Сегодня прочел Солженицына в „Новом мире“, – осенью 1962 года из Перми пишет Виктор Астафьев Александру Макарову. – Потрясен. Радуюсь. За литературу нашу радуюсь, за народ наш талантливый и терпеливый» (В. Астафьев, А. Макаров. С. 32).

549

М. М. Зощенко.

550

Ср., впрочем, еще две записи.

От 5 декабря: «Насчет того, будто ждановщина отменена – это еще бабушка надвое сказала. То есть не бабушка, а Хрущев. А может быть, он этого вовсе и не говорил, а Твардовский просто принял желаемое за действительное?» (Там же. С. 559).

И от 15 декабря: «Лев Адольфович Озеров утверждает, будто слухи об отмене постановления 46 г. – всего лишь слухи, Хрущев его вовсе не отменял. В самом деле, ведь все постановления ЦК для партии и правительства нечто вроде Священного Писания. Отмене они не подлежат. Но в запасе у руководителей существуют три удобных словца: „на данном этапе“ и „на прежнем этапе“. Таким образом партия всегда остается права. Кажется, это у них называется диалектикой. „На прежнем этапе“ надо было так, а на новом – этак. Тогда было правильно одно, сегодня – противоположное, которое, хоть оно и противоположно, вовсе не зачеркивает предыдущее… А на самом деле как красиво было бы отменить постановление 46 года, спихнув этот плод маразма на тот же попираемый ныне „культ личности“!» (Там же. С. 566).

551

«Поразил Солженицын еще и тем, – сказано в дневнике Владимира Лакшина, – что, когда он был у Твардовского, принесли газету со статьей Симонова о нем. Он глянул мельком и говорит: „Ну, это я потом прочту, давайте лучше поговорим“. Александр Трифонович удивился: „Но как же? Это же впервые о вас пишут в газете, а вас вроде бы даже не интересует? (Твардовский даже род кокетства углядел в этом.) А Солженицын: „Нет, обо мне и раньше писали, в рязанской газете, когда моя команда завоевала первенство по велосипеду“» (В. Лакшин. Новый мир во времена Хрущева. С. 90).

А вот как запомнился этот сюжет самому Солженицыну: «Первую рецензию обо мне – большую симоновскую в „Известиях“, А. Т. положил передо мной с торжеством (она только что вышла, я не видел), а мне с первых абзацев показалось скучно-казённо, я отложил её не читая и просил продолжать редакторский разговор о „Кречетовке“. А. Т. был просто возмущён, то ли счёл за манерность. Он не видел, какой длинный-длинный-грозный путь был впереди и какие тараканьи силенки у всех этих непрошеных рецензий» (А. Солженицын. С. 54).

552

Рассказ А. Солженицына «Не стоит село без праведника» был опубликован под названием «Матренин двор».

553

См. позднейший комментарий: «„Правда“ „не заметит“ и не напечатает эту фразу» (Л. Сараскина. Александр Солженицын. С. 498). Уместно вслед за В. Лакшиным вспомнить слова Ю. Барабаша, бывшего в ту пору заместителем главного редактора «Литературной газеты»: «Важно не то, какие речи раздавались на съезде, важно то, что через неделю напишет в своей передовой статье „Правда“» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 49).

554

«Истинным же ответом художника по „затронутому вопросу“ стал „Обыкновенный фашизм“», – пишет, комментируя эту историю, В. Фомин (Кинематограф оттепели. С. 335).

555

Очерк Гроссмана был опубликован посмертно в журнале «Литературная Армения». 1965. № 6–7.

556

«О Гроссмане Александр Трифонович говорит: „Буду просить его переделать конец очерка. Не только потому, что цензор не пускает, но и сам думаю: ни одному народу, в том числе и еврейскому, нельзя давать привилегию страдания“» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 91).

557

«Заочные овации Евтушенке» 5 декабря отмечает в дневнике А. Твардовский, находившийся тогда в Пицунде (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 137).

558

А. Солженицын, однако, был настойчив. Уже после 8 марта 1963 года он позвонил помощнику Хрущева В. С. Лебедеву, с сообщением, что его «литературный отец» Александр Трифонович Твардовский, «прочитав эту пьесу, не рекомендовал <…> передавать ее театру», и тем самым он, Солженицын, полностью полагается теперь на мнение Лебедева и Хрущева: «…сознавая свою ответственность, я хотел бы посоветоваться с Вами – стоит ли мне и театру дальше работать над этой пьесой».

Лебедев запиской от 22 марта 1963 года проинформировал Хрущева: «…по моему глубокому убеждению эта пьеса в ее теперешнем виде для постановки в театре не подходит» (Кремлевский самосуд. С. 5–7).

559

В 1966 году Владимир Лакшин записал в дневнике: «1962 г. – дата рождения у нас новой литературы. „Иван Денисович“ подвел черту под прежним и начал новое. Можно бранить Солженицына, поставить его вне литературы, но дело это обречено. Он теперь единственный романист, который дает уверенность, что реализм не умер, что он и теперь, как прежде, единственно жизнеспособная ветвь искусства. Все другие – ветки высохшие, и голые, омертвелые… В 1962 году кончилась „молодежная литература“, „4-е поколение“ со „Звездным билетом“ и пр. Появление Солженицына быстро уничтожило их легкий и скорый успех – сейчас они кажутся эпигонами самих себя, их никто не принимает всерьез. Вот последствия выхода XI номера „Нового мира“ 1962 года… Журнал будто ждал появления Солженицына, и когда он явился – этим оправдано всё – теории, декларации, компромиссы – и под будущие векселя мы получили золотое обеспечение» (цит. по: Л. Сараскина. Александр Солженицын. С. 507).

«Повесть Солженицына – явление, равное по масштабу выходу „Шинели“, – сказано в рабочих записях Григория Козинцева. – Установление новых мер, прежде всего нравственных» (Г. Козинцев. С. 91).

560

Главным редактором «Костра» в 1960–1971 годах был Владимир Торопыгин. См. запись от 17 декабря 1963 года.

561

«Хорошо помню, – рассказывает Ф. Бурлацкий, работавший в ту пору в аппарате ЦК КПСС, – что посещение им художественной выставки в Манеже было спровоцировано специально подготовленной справкой. В ней мало говорилось о проблемах искусства, зато цитировались подлинные или придуманные высказывания литераторов, художников о Хрущеве, где его называли „Иваном-дураком на троне“, „кукурузником“, „болтуном“. Заведенный до предела Хрущев и отправился в Манеж, чтобы устроить разнос художникам» (Никита Сергеевич Хрущев. С. 19–20).

562

«У меня, – вспоминает Н. Егорычев, бывший тогда первым секретарем МГК КПСС, – вызвало некоторое удивление, когда я не увидел в этой представительной группе Л. Ф. Ильичева – секретаря ЦК по идеологии. <…> После того, как они осмотрели работы на первом этаже, Хрущева – неожиданно для меня – повели на второй этаж. Я недоуменно спрашиваю: „Куда всех ведут?“» (Н. Г. Егорычев. С. 101–102).

«Как потом выяснилось, „отсутствующий“ Ильичев за ночь (!) до посещения выставки руководителями ЦК распорядился собрать по квартирам работы молодых абстракционистов и следил за их размещением на втором этаже вне выставки МОСХ. Он и авторов пригласил. Те вначале были очень довольны, что их работы хотят показать. Но оказалось, что кому-то очень хотелось столкнуть их с Н. С. Хрущевым. Провокация удалась. Хрущев, как только увидел эти работы, стал кричать…» (цит. по: Л. Млечин. Фурцева. С. 322).

Впрочем, как утверждает Нина Молева, долгое время работавшая консультантом ЦК по вопросам искусства, скандал спровоцировал не Ильичев, а Суслов: «Уверена. Все срежиссировал Суслов. Ильичев был всего лишь послушным исполнителем.

Я вам больше скажу: Ильичев в скандале тогда никак не был заинтересован. Его сын Валентин в это же время учился живописи у моего мужа Элия Белютина. Он любил авангард и, кстати, неплохо рисовал. В Манеже были выставлены и его работы. <…>

После этого скажите: зачем Ильичеву было подставлять и себя, и своего сына? Он ведь не производил впечатление сумасшедшего человека» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. С. 351).

563

Действие рассказа «На станции Кречетовка» происходит никак не «в эти дни», а 1 ноября 1941 года.

564

Комментируя в дневниковой записи от 13 марта 1963 года «выборы, вернее, назначенье президентом Акад<емии> худож<еств> худ<ожника> Серова», Лев Горнунг привел появившуюся тогда же эпиграмму:

Жаль, что мамаша Раппопорта

Не сделала себе аборта, —

и снабдил ее пояснением: «Художник Вл<адимир> Ал<ександрович> Раппопорт взял себе фамилию Серов. Подписывая свои картины, Раппопорт забыл, что великий Серов писал свою фамилию через „Ѣ“. Профаны покупали Серова-Раппопорта, думая, что это настоящий Серов» (Л. Горнунг. С. 526).

565

«Н. С. Хрущев пришел на выставку в Манеж и матерно изругал скульптора Неизвестного и группу молодых мастеров, – 1 декабря записывает в дневник Корней Чуковский. – Метал громы и молнии против Фалька.

Пришла ко мне Тамара Вл. Иванова с Мишей (выставившим в Манеже свои пейзажи), принесла бумагу, сочиненную и подписанную Всеволодом Ивановым, – протест против выступления вождя. Я подписал. Говорят, что подпишет Фаворский, который уже послал телеграмму с просьбой не убирать из Манежа обруганных картин – и с похвалами Фальку» (К. Чуковский. Т. 13. С. 355).

566

А. Солженицын. С. 63. И здесь, вероятно, уместно вспомнить, что, по воспоминаниям Веры Пановой, пересказанным Еленой Кумпан, Солженицын «один-единственный не принимал участия в этом валтасаровом пире, хотя и занял место за столом. Он даже, по словам Веры Федоровны, сидел несколько отодвинувшись от стола и, в отличие от своих собратьев по перу, не притронулся ни к еде, ни к питью (ни крошки со стола Валтасара!..), и лицо его выражало жесточайшее отчаяние, муку и праведный гнев!» (Е. Кумпан. С. 128).

567

«Запомнилось несколько выступлений, – рассказывал позднее М. Ромм. – В одном назвали меня провокатором, политическим недоумком, клеветником, а заодно разносили Щипачева… Суть другого выступления сводилась к тому, что коменданты лагерей были прекрасные коммунисты…

А реплики Хрущева были крутыми, в особенности когда выступали Эренбург, Евтушенко и Щипачев, которые говорили очень хорошо. <…>

Вначале он вел себя как добрый, мягкий хозяин крупного предприятия: вот угощаю вас, кушайте, пейте. <…>

А потом постепенно как-то взвинчивался, взвинчивался и обрушился раньше всего на Эрнста Неизвестного. <…> Долго он искал, как бы это пообиднее, пояснее объяснить, что такое Эрнст Неизвестный. И наконец нашел, нашел и очень обрадовался этому; говорит: «Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет. <…> Вот что такое ваше искусство. И вот ваша позиция, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите».

Говорит он это под хохот и одобрение интеллигенции творческой, постарше которая, – художников, скульпторов, да писателей некоторых» (Никита Сергеевич Хрущев. С. 139–140).

568

«На приеме, – заносит Владимир Лакшин в дневник, – Хрущев поднял Солженицына из‐за стола и представил присутствующим. Суслов тряс его руку» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 95).

Как вспоминает Евгений Евтушенко, «в самом начале дискуссии Хрущев сказал:

„Я хочу поприветствовать нашего современного Толстого – Александра Солженицына!“

Весь зал аплодировал стоя, и в том числе автор просталинского гимна СССР Сергей Михалков, который через несколько лет с неменьшим энтузиазмом исключал Солженицына из Союза писателей» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 551).

Солженицыну же запомнилось, что Хрущев, «настороженно перебивая Ильичёва, забубнил:

– Это не значит, что вся литература должна быть о лагере. Что это будет за литература! Но как Иван Денисович раствор сохранял – это меня тронуло. Да вот меня Твардовский познакомил сегодня. Посмотреть бы на него.

А уже просмотрен я был чутким залом, как прошёл с Твардовским, – и теперь стали сюда оборачиваться и аплодировать – самые угодливые раньше Хрущёва, а после Хрущёва совсем густо.

Я встал – ни на тень не обманутый этими аплодисментами. Встал – безо всякой и минутной надежды с этим обществом жить. <…>

Поклонился холодно в одну сторону, в другую, и тут же сел, обрывая аплодисменты, предупреждая, что я – не ихний» (А. Солженицын. С. 67).

569

Как рассказывает Галина Вишневская, от исполнения этой партии вынуждены были один за другим отказаться солисты Большого театра Ведерников и В. Нечипайло (Г. Вишневская. С. 242–245).

«<…> Знаменитый Гмыря, лучший тогда бас, колебался, – добавляет подробностей Рудольф Баршай, – но Шостакович заверил его, что если симфонию будут критиковать, то только автора, а не исполнителей. Потом возникло некоторое затишье. Затем Гмыря прислал Дмитрию Дмитриевичу письмо: он сходил в ЦК украинской компартии „посоветоваться“, и ему сказали, что категорически возражают против исполнения „Бабьего Яра“, так что петь он не будет» (Р. Баршай. С. 211).

570

«Ситуация была такой, что певцы и дирижеры бежали с Тринадцатой симфонии, как крысы с тонущего корабля, – вспоминает Евгений Евтушенко. – В последний момент отказался петь украинский певец Борис Гмыря – ему пригрозили антисемиты. Отказался ленинградский дирижер Евгений Мравинский, выбранный Шостаковичем. <…> На репетициях в консерватории собиралось множество людей – все были уверены, что официальную премьеру запретят» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 540).

«Мравинский не был антисемитом, – уточняет Рудольф Баршай. – Я знаю, что в годы „космополитизма“ он не позволил уволить евреев из своего оркестра. Но тут было другое. Думаю, он испугался темы, испугался этих слов „Мне кажется, сейчас я иудей…“. Думаю, что он в конце концов боялся антисемитов.

Только благодаря смелости Кирилла Кондрашина Тринадцатая симфония увидела свет. Солисты отказывались один за другим – он находил новых. Премьеру пытались сорвать до последнего дня, певцу внезапно назначили спектакль в Большом на день концерта, Кондрашин заменил его дублером» (Нота. С. 211–212).

571

Вот как этот вечер вспоминает Е. Евтушенко: «И вдруг он <…> ступил на самый край сцены и кому-то зааплодировал сам, а вот кому – я не мог сначала понять. Люди в первых рядах обернулись, тоже аплодируя. Обернулся и я, ища глазами того, кому эти аплодисменты могли быть адресованы. Но меня кто-то тронул за плечо – это был директор Консерватории Марк Борисович Векслер, сияющий и одновременно сердитый: „Ну что же вы не идете на сцену?! Это же вас вызывают…“. Хотите – верьте, хотите – нет, но, слушая симфонию, я почти забыл, что слова были мои – настолько меня захватила мощь оркестра и хора, да и действительно, главное в этой симфонии – конечно, музыка.

А когда я оказался на сцене рядом с гением и Шостакович взял мою руку в свою – сухую, горячую – я все еще не мог осознать, что это реальность…».

572

«Сила симфонии была такова, – говорит Р. Баршай, – что через год ее все-таки запретили, негласно, просто перестали исполнять. Но потом снова пришлось допустить: весь мир о ней знал, просто так замолчать не получалось» (Р. Баршай. С. 213).

573

А. Есенин-Вольпин. Весенний лист. Нью-Йорк: Изд-во Фредерик А. Прегер, 1961. В сборник вошли стихи, переводы из Бодлера и «Свободный философский трактат», вышучивающий, в частности, расхожие постулаты марксизма и заканчивающийся фразой: «В России нет свободы печати – но кто скажет, что в ней нет и свободы мысли?» (с. 170).

574

Выступление полностью опубликовано в книге Ильи Глазунова «Россия распятая». Т. 2. С. 667–677.

575

Как записывает в дневник В. Лакшин, «в перерыве, в курилке, ко мне подошел В. Чивилихин. <…> „Что творится…“ – сказал я. Он горячо поддержал меня: „Да, что творится…“. „Надо выступать“, – сказал я. „Да, пожалуй, надо выступать“, – ответил он. И мы разошлись по местам.

В конце заседания, когда Ильичев объявил, что заканчивает прения, Чивилихин выскочил с поднятой рукой, требуя слова. „Дать, дать!“ – закричал я. „Только 5 минут“, – вынужден был согласиться перед гудящим залом Ильичев.

И Чивилихин понес: „Наши духовные отцы – Кочетов, Грибачев, Софронов, им стреляют в спину…“ <…>

Я рот раскрыл от изумления: почему-то я полагал, что он думает так же, как я. И как мило мы поговорили в курилке: „Надо выступать… Надо выступать…“

Моему благодушию был дан урок» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 95–96).

576

Требующиеся в наборе приемных документов автобиография Солженицына и собственноручно заполненный им «Личный листок по учету кадров», датированные 18 декабря, находятся сейчас в РГАЛИ и уже опубликованы (Литературная Россия, № 14, 10.04.2018).

577

Позднее потребность в московской квартире все-таки возникла, и в конце 1965 года Константин Паустовский, Дмитрий Шостакович, Корней Чуковский, Петр Капица и Сергей Смирнов обратились к секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву с письмом, где о Солженицыне, в частности, сказано: «После реабилитации он поселился в Рязани и живет с семьей в 4 человека в очень плохой квартире в ветхом здании барачного типа. <…>

Условия здоровья и литературной работы А. И. Солженицына диктуют неотложную необходимость его переезда в Москву. <…>

Мы считаем необходимым и совершенно справедливым предоставить ему в Москве квартиру и тем положить конец его житейским невзгодам, не дающим ему возможности всецело отдаться литературной работе» (Литературная Россия, № 14, 10.04.2018).

Это просьба была оставлена без удовлетворения.

578

Как вспоминает М. Захаров, «трудно сейчас судить, насколько хорош был тот спектакль, поставленный в 1962 году, но он запомнился московским зрителям. На одну из многочисленных генеральных репетиций потянулись авторитетные деятели театра, среди них Олег Ефремов, Валентин Плучек, Назым Хикмет, Афанасий Салынский. Они создали определенное давление, и спектакль был принят строгой цензурной комиссией. Он просуществовал несколько месяцев до знаменитой выставки „абстракционистов“ в московском Манеже и, разумеется, после провозглашения Хрущевым термина „пидарасы“ был немедленно запрещен».

579

«Несмотря на вопиющие пропуски и ошибки, – 21 декабря писал Юлиан Оксман Глебу Струве, – это в наших условиях очень передовое издание. Недаром оно встречено в штыки всей черной сотней – протесты в ЦК написали Бабаевский, Софронов, Лесючевский, Кочетов, Дымшиц, редакция «Литер<атуры> и жизни», Акад. Общественных наук, Самарин, несколько педагогич. институтов и т. д. Особенно негодуют за «прославление» Бабеля, Артема Веселого, Ахматовой, М. Волошина, за включение в энциклопедию «молодых» – Аксенова, Вознесенского, за глумление над Бабаевским и Волковым, за недооценку Ажаева, Вирты и других бездарных сталинистов. Второй том делается в очень нервной обстановке – Ильичев может разогнать редакцию» (цит. по: В. Огрызко. Держусь на одной идеологии. С. 591).

580

Редактором книги был Павел Антокольский, чье отношение к Ахмадулиной вполне передают строки посвященного ей стихотворения 1974 года: «Здравствуй, Чудо по имени Белла / Ахмадулина, птенчик орла!» (П. Антокольский. Стихотворения и поэмы. С. 336).

См., однако, и отклик Анны Ахматовой на эту книгу: «Полное разочарование. Полный провал. Стихи пахнут хорошим кафе – было бы гораздо лучше, если бы они пахли пивнухой. Стихи плохие, нигде ни единого взлета, ни во что не веришь, все выдумки. И мало того, стихи противные» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 496).

581

В справке, помещенной в книге, впервые упоминается о существовании романа «Мастер и Маргарита», где «невероятные события происходят в каждой главе».

582

Рассказывая о своих отношениях с Лилей Брик, Андрей Вознесенский напомнил: «После выхода «Треугольной груши» она позвонила мне. Я стал бывать в ее салоне. Искусство салона забыто ныне, его заменили «парти» и «тусовки». На карий ее свет собирались Слуцкий, Глазков, Соснора, Плисецкая, Щедрин, Зархи, Плучеки, Клод Фриу с золотым венчиком. Прилетал Арагон. У нее был уникальный талант вкуса, она была камертоном нескольких поколений поэтов. Ты шел в ее салон не галстук показывать, а читать свое новое, волнуясь – примет или не примет» (А. Вознесенский. Собр. соч. в 5 т. Т. 5. С. 106).

583

«Первое издание поэта за всю историю мировой поэзии, вышедшее стотысячным тиражом» (И. Фаликов. Евтушенко. С. 178).

584

Как вспоминает Нина Воронель, рукопись повести Даниэль читал своим близким друзьям еще в 1961 году. «Он тогда был в творческом восторге, и ему хотелось поделиться – не только повестью, но и тем, что ее собираются опубликовать за границей. А месяца через два-три он уже показывал нам вышедшую за границей книгу» (Н. Воронель. С. 133).

585

Фильм отмечен главными призами на Международных кинофестивалях в Венеции (1962) и Акапулько (1963), а также стал первой кинокартиной, выдвинутой Советским Союзом на премию «Оскар» в категории «Лучший фильм на иностранном языке», однако в окончательный список номинантов он не попал.

586

Как пишет Т. Тазеева-Гриценко, «первый номер за 1963 г., по сути, становится последним на ближайшие 7 лет номером журнала, подписание которого происходит в срок, а рассылка читателям – по графику. <…> Начиная со второго номера, журнал начинает выходить с запозданием. Цензура все чаще применяет практику полного вычеркивания заявленных материалов из текущей книжки «Нового мира». <…> Четвертый номер «Нового мира» за 1963 г. стал едва ли не первым в истории советской печати журналом, запрещенным цензурой почти полностью» (Тазеева-Гриценко Т. Журнал «Новый мир» сквозь призму его тиража (1960‐е гг.)).

587

«Прочитал в № 1 «Нового мира» два рассказа Солженицына, – 22 января заносит в дневник Александр Яшин. – Слава Богу: Русская литература жива. Будет жить и Россия» («За Андангой райские земли…»).

«Прочитал в 1-м номере «Нового мира» рассказ А. Солженицына „Случай на станции Кречетовка“, – 23 января пишет в дневнике Анатолий Жигулин. – Вещь огромной силы. Прочитал – и словно мне сердце насквозь прострелили! Не могу не думать о рассказе этом. Люди – такие живые, такие выпуклые! И сердце болит от этой живой правды» (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 100).

«Это никакая не заслуга, – 12 марта написал Солженицыну Корней Чуковский, – прочесть великое произведение искусства и обрадоваться ему как долгожданному счастью. „Иван Денисович“ поразил меня раньше всего своей могучей поэтической (а не публицистической) силой. Силой, уверенной в себе: ни одной крикливой, лживой краски, и такая власть над материалом; и такой абсолютный вкус. А когда я прочитал „Два рассказа“, я понял, что у Льва Толстого и Чехова есть достойный продолжатель» (К. Чуковский. Т. 15. С. 525).

588

«<…> вскоре приехала ко мне представительница „Ленфильма“ с четырьмя экземплярами договора на „Кречетовку“, уже подписанного со стороны „Ленфильма“, мне оставалось только поставить подпись и получить небывалые для меня деньги – и „Кречетовка“ появится на советских экранах. Я – сразу же отказался: отдать им права, а они испортят, покажут нечто осовеченное, фальшивое? – а я не смогу исправить…» (А. Солженицын. С. 53).

589

«Недавно, – 4 марта записывает в дневник Владимир Лакшин, – я дал ему <Твардовскому> для чтения номер „Невы“ с очерком Ф. Абрамова „Вокруг да около“. Александр Трифонович очень воодушевился, но сказал с печалью: „Я не мог бы это напечатать“» (Знамя. 2000. № 6. С. 99).

590

Это эссе известно также под названием «Автобиография рано созревшего человека». «Преждевременная автобиография» – так обычно называл его сам автор.

591

«Рассказы имели несомненный и однозначный успех, – вспоминает Войнович. – Меня хвалили при встречах, по телефону и в письмах. Со мной захотели познакомиться Гроссман, Эренбург, Симонов, Маршак, Каверин, Ромм, Райзман, а Иван Пырьев опять прислал восторженную телеграмму.

Большинство из этих людей говорили о „Хочу быть честным“ и только некоторые упоминали при этом „Расстояние в полкилометра“. Я получил через „Новый мир“ массу читательских писем – все до единого хвалебные» (В. Войнович. С. 380–381).

592

2 февраля эта публикация была задержана Главлитом, на что 13 февраля Эренбург пожаловался Н. С. Хрущеву, указывая, что такого рода запрещение «не только вызовет удивление читателей, но будет использовано антисоветскими кругами за границей». После внесения в текст поправок, «приемлемых» с точки зрения Идеологического отдела ЦК КПСС в свете указаний секретарей ЦК Ф. Р. Козлова и М. А. Суслова, 18 февраля было «дано указание номер выпустить» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 573–574, 576–579).

593

«<…> мне, – вспоминает Юнна Мориц, – тогда же позвонила Анна Андреевна Ахматова и сказала, что она в Москве и хотела бы со мной повидаться… произнесла замечательные слова об этом стихотворении. А я сказала ей… что не могу с ней встретиться, потому что ее стихи значат для меня столь много, что встреча с ней будет для меня потрясением, которого я физически не переживу. А дня через два-три мне позвонила Мария Сергеевна Петровых и сказала, что просит меня зайти, так как она редактирует переводную книгу, где есть и мои переводы, и она хочет, чтобы их вместе посмотрели. Я пришла к ней, она сказала: „Сейчас поставлю кофе“… пошла на кухню… В это время вышла Анна Андреевна и сказала: „Ну, ловко мы вас обманули?“ Для меня это был страшный миг! Казалось, у меня разорвется сердце…» (Даугава. 1987. № 7. С. 78).

594

В книге «Бодался теленок с дубом» Александр Солженицын, присутствовавший на встрече, по старинке называет этот зал Екатерининским. Здесь проводились Пленумы ЦК КПСС, происходило вручение правительственных наград, Ленинских и Государственных премий.

595

17 декабря 1962 года, в правительственном Доме приемов на Ленинских горах.

596

«Товарищ Эренбург совершает грубую идеологическую ошибку, и наша обязанность помочь ему это понять» (Новый мир. 1963. № 3. С. 21).

597

«Почему этот яркий, талантливый фильм стал предметом политических обвинений? – задается вопросом В. Баскаков, работавший тогда заместителем министра культуры СССР по вопросам кино. – <…> Мне вся эта история представляется странной. <…> Я не уверен, что он видел „Заставу Ильича“. Хрущев вообще редко смотрел картины, кинематографом интересовался мало. По рассказам его „окруженцев“, новинки литературы ему читал вслух Аджубей.

Полагаю, что казус с „Заставой Ильича“ – это отзвук какой-то политической игры „в верхах“. Именно тогда на первые роли в идеологии выдвинулся Л. Ф. Ильичев, несколько потеснив М. А. Суслова. Он стал проявлять бешеную активность. Здесь было и „усиление“ антирелигиозной пропаганды, что означало в переводе на нормальный язык закрытие церквей, и борьба с „излишествами“ в реставрации памятников, и „упорядочение“ журналов и газет, и многое другое. Так что „Застава Ильича“ была звеном мероприятий нового идеологического руководства, но было тут и такое обстоятельство – надо было указать и Е. А. Фурцевой, и заведующему Отделом культуры ЦК Д. А. Поликарпову на недостаточную бдительность. Поликарпов был вскоре понижен в должности, у Фурцевой „отобрали“ кино» (Кинематограф оттепели. С. 184–185).

598

Спустя годы Хрущев, уже отставленный от высших постов в государстве, вдруг заявил в своих устных воспоминаниях: «Я теперь сожалею о многом, что было сказано мною на том совещании. Критикуя Неизвестного, я даже допустил грубость, сказав, что он взял себе такую фамилию неспроста. Его фамилия вызывала у меня какое-то раздражение. Во всяком случае, с моей стороны проявилась грубость, и если бы я встретил его сейчас, то попросил бы прощения. Тем более что я занимал тогда высокий государственный пост и обязан был сдерживаться» (Н. Хрущев. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 283–284).

599

«Правило, которому Эренбург, – по словам Бориса Фрезинского, – постоянно следовал еще с тридцатых годов, было простым: договариваться надо не с клерками, а с первыми лицами. Если первое лицо проникнется мыслью, что твоя работа полезна, то его подчиненные будут лояльны автоматически. Во всяком случае, хорошо подумают, прежде чем решат нарушить лояльность, и уж точно – их всегда можно будет осадить».

600

Имеется в виду публикация пятой книги воспоминаний И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» в «Новом мире».

601

Известная, впрочем, и в другом варианте:

Гниют на полках фильмы снова

И снова рубят все сплеча,

И у «Заставы» Ильичева

Окончен путь «Заставы Ильича».

602

«Степан Щипачев – в общем, вполне приличный господин», – так еще 28 декабря 1962 года в разговоре с Г. Глёкиным охарактеризовала его А. Ахматова (Г. Глёкин. С. 206).

603

Последствия этой встречи запомнились Вознесенскому так: «Я год скитался по стране. Где только не скрывался! До меня доносились гулы собраний, на которых меня прорабатывали, требовали покаяться, разносные статьи. <…> Сознание отупело. Пришла депрессия. Впрочем, я был молод тогда – оклемался. Остались стихи. <…> По Москве пошел слух, что я покончил с собой. Матери моей, полгода не знавшей, где я и что со мной, позвонил Генри Шапиро, журналист «ЮП»: «Правда, что ваш сын покончил с собой?» Мама с трубкой в руках сползла на пол без чувств.

Через год, будучи на пенсии, Н. С. Хрущев передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала, что его дезинформировали. Я ответил, что не держу на него зла. Ведь главное, что после 56‐го года были освобождены люди» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 178).

604

«…меня, – вспоминает Виктор Конецкий, – вызвали к начальству и приказали покаяться прилюдно, с трибуны… И я весьма невнятно, но каялся… Самое интересное – перед богом клянусь – я знать не знал, в чем и за какие грехи мне следовало каяться. Кажется, в „Леттр Франсез“ было напечатано какое-то мое противокультовое интервью» (В. Конецкий // Нева. 1989. № 1. С. 84).

605

Руководитель секции прозы Московской организации СП РСФСР С. Злобин выразил в связи с этим заявлением свое удивление и негодование в письме к Н. С. Хрущеву.

606

«Александр Трифонович в ярости, – говорится в дневнике В. Лакшина. – Звонил Поликарпову, ругал последними словами «зарвавшегося, невежественного мальчишку» и требовал, чтобы статья была дезавуирована в партийной печати, иначе он снимет с себя полномочия редактора. Поликарпов крутил, просил успокоиться, предлагал ехать на грандиозное зрелище перекрытия Енисея. Дементьев сказал мне сегодня, что Твардовский настроен непримиримо: готов уходить, но не согласен каяться, лукавить и т. п.» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 111–112).

607

В первый раз кандидатура Ермилова на этот пост рассматривалась еще в июле 1954 года.

608

Предполагалась командировка А. Твардовского на перекрытие Енисея, в которую он, разумеется, не поехал, не рискнув в трудный час оставить своих товарищей по редакции.

609

Находясь по статусу за столом президиума, А. Твардовский, как рассказывает он в дневнике, «высидел, удержался от какой-либо формы ответа на огонь, как иная батарея не отвечает на огонь по ней по необходимости. <…> оставляя позади эти трехдневные взвизгивания и урчания, испытывал нечто вроде чувства удовлетворения, что не поддался на провокацию, удержался. Это было единственное, чем я еще располагал и чего у меня не могли отнять, – мое молчание» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 169–170).

610

«Перегарный зал требовал покаяния, уничтожения, – вспоминает Андрей Вознесенский. – Я сказал только несколько слов, две фразы, что не буду каяться и никогда не забуду слов Хрущева.

„Правда“ наврала потом, написав „не забуду добрых слов Никиты Сергеевича“. Это еще более издевательски прозвучало – все знали, какой „добрый“ это был ор.

„Нью-Йорк таймс“ назвала выступление „образцом непослушания“. На следующий день Эренбург мне сказал: „Вы на трибуне казались подавлены, но это была речь героя“.

Увы, ничего геройского я тогда не чувствовал. Был шок безысходности» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 122–123).

611

По устному сообщению В. Радзишевского, Евтушенко ценил то, что Панкин впоследствии перед ним извинился.

612

«Позвонил Сартаков, – записывает А. Твардовский в дневник, – повеяло чем-то жутко знакомым: ты не хочешь, но ты должен выступить и должен сказать не то, что ты думаешь, а то, что мы хотим, и выступишь, и скажешь, но что бы ты ни сказал, мы назовем это „попыткой уклониться“, и чем более ты будешь готов „признать“ и „заверить“, тем беспощаднее мы тебя растопчем, отплатим тебе и [за] речь на XXII съезде, и за Солженицына, и за строптивость, и за твои удачи, и за все, но, пожалуй, более всего за Солженицына… – Удержался и здесь, уже повернув душевный рычаг на „так тому и быть“, т. е. на уход из „НМ“ и т. п.» (А. Твардовский, Новомирский дневник, 1961–1966. С. 170).

613

Как отмечено 8 июня в докладной записке Идеологического отдела ЦК КПСС, это письмо в «Правду» В. Аксенов принес «„по своей инициативе“. <…> С подобными заявлениями выступили в „Правде“ Р. Рождественский, А. Васнецов, Э. Неизвестный» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 635).

614

«Это было странное время, – вспоминает Евтушенко. – Никогда меня так не громили в печати и на собраниях, как тогда. И никогда я не чувствовал такой народной любви, как в те недели и месяцы. У меня тогда появилась строчка: „Как нежен гнев народа моего…“ – но стихотворения об этом я так и не написал. Я получил массу писем, люди присылали деньги, думая, что я нуждаюсь. Это были в основном рабочие. Одна четырнадцатилетняя девочка прислала три рубля, сэкономленные на мороженом. Это было очень трогательно. Деньги я, разумеется, отправил обратно, а девочке послал книжку с надписью».

615

«Судя по передовой, – докладывал в ЦК КПСС начальник Главлита П. К. Романов, – журнал намерен по-прежнему акцентировать внимание своих читателей на произведениях, в которых критическое начало в изображении отрицательных сторон советской действительности будет преобладающим» (Аппарат ЦК КПСС и культура. С. 607).

616

Первую попытку напечатать этот роман А. Твардовский предпринял еще в 1960 году. В этом же случае, как вспоминал В. Лакшин, «мы мечтали напечатать роман А. Камю (в переводе дочери Бальмонта) и натерпелись с ним. Цензура отослала его в ЦК, а там стали консультироваться с редактором „Иностранной литературы“ Б. С. Рюриковым. Он и погубил дело, сказав, что не стал печатать роман у себя как сомнительное сочинение.

Потом еще более подвел нас Арагон. Его запросили, стоит ли печатать Камю, и он, по-видимому, из вздорной профессиональной ревности, заявил, что не надо этого делать. Мол, Камю всегда был оппонентом французской компартии. Так роман и погиб для журнала» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 123).

«Чума» была опубликована только в 1969 году в составе «Избранного» А. Камю.

617

В итоге это письмо «по поручению редколлегии журнала «Юность» было подписано Б. Полевым и С. Преображенским.

618

Как явствует из дневниковой записи В. Лакшина от 22 апреля, «Твардовский возмущен статьей в „Октябре“ против повести Солженицына. Как они себе это позволяют? Не может быть, чтобы вещь, одобренную Президиумом ЦК и Хрущевым, так спроста стали бы разносить. И кроме того, какая степень низости, гадости – упрекать несчастного, голодного, полуумирающего человека (Ивана Денисовича), что он на еду с жадностью набрасывается» (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 124).

619

«На первой полосе – начало публикации, на 2-й полосе – подвал. И вся третья полоса занята письмами читателей» (И. Фаликов. Евтушенко. С. 207).

620

«Сейчас я бы это назвала „Кафе «У Гинзбургов»“, – вспоминает Арина Гинзбург. – Часто приходили без звонка, и это воспринималось совершенно нормально. Но почти всегда не с пустыми руками: кто приносил какие-то книги, кто бутылку, кто еще что-нибудь. <…>

Самое оживление наступало по вечерам. Много спорили, читали стихи. Писатели, поэты и диссиденты Андрей Амальрик, Боря Шрагин, Наташа Горбаневская, Саша Аронов, Померанц, Есенин-Вольпин и многие другие приходили регулярно. Юлик Ким и Алеша Хвостенко пели песни» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 148).

621

Полковник Генштаба Олег Владимирович Пеньковский (1919–1963) был обвинен в шпионаже в пользу США и Великобритании и после проведения открытого судебного процесса, который широко освещался в центральной прессе, расстрелян 16 мая 1963 года.

622

«Здесь (мать и другие) считали, что меня уже посадили, и оплакивали меня, настолько нагло вели себя всякие газетчики и фотографы, приезжавшие сюда за организацией материала и «сбором сведений», – рассказывает Яшин в письме к Федору Абрамову. – Родственников буквально допрашивали. У матери требовали даже сведения (почтовые квитанции) о том, часто ли и сколько я перевожу ей денег и перевожу ли вообще. И это какие-то говнюки, которые раньше не посмели бы зайти ко мне. Значит, им дали волю, хамству развязали руки. И это в литературной среде называется идеологическим наступлением! А районные вожди, которые раньше и мою водку пили, постарались сделать все, чтобы я больше не захотел сюда съездить. Оказывается это мне «стыдно показываться в Никольске» (я туда еще не ездил), а не им стыдно меня. <…>

Вам со стороны может показаться, что все это мелочи. А у меня обидное ощущение полной беззащитности. Абсолютный произвол, хамство и бесстыжая несправедливость коснулись и меня в полной мере» (Из письма А. Яшина Ф. Абрамову от 10.08.1963; http://www.voskres.ru/literature/raritet/yashin.htm#_ftn11).

623

«Щит и меч» (М., 1965).

624

Получив в декабре 1962 года письмо от Пименова, Твардовский был, – по словам В. Лакшина, – сильно взволнован. «Как это – „Ивана Денисовича“ печатаем, а людей все равно сажаем? Александр Трифонович говорил об этом с Лебедевым, и тот обещал узнать и, если возможно, помочь» (В. Лакшин. «Новый мир» времен Хрущева. С. 96–87).

625

Совсем по-иному Эренбург этот разговор пересказал критику Владимиру Огневу: «И. Г. все сворачивал на главное: атмосфера в Союзе писателей, отношение к творческой интеллигенции. Н. С. хитро уходил от заявленной Эренбургом темы. Время таяло, а Н. С. добродушно рассказывал о своем детстве, отце, о воспитании в нем, Хрущеве, интернационалиста. С детской непосредственностью – об антисемитизме: „На всю жизнь я запомнил слова отца: ‘Никита, евреи – тоже люди’“.

Илья Григорьевич опустил края губ вниз и посмотрел на меня смеющимися глазами: „Ну что тут скажешь! Так и ушел я ни с чем, кроме признания в том, что я тоже человек… Правда, о „мирном сосуществовании“ двух систем в Н. С., кажется, что-то запало…» (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 232).

626

Правильно: Энценсбергером.

627

«Следует, – комментирует Х. М. Энценсбергер, – речь на пятьдесят минут, лишенная всякой логической связи. Он начинает спокойно, чуть запинаясь, потом расходится, приплетает анекдоты и байки, говорит все быстрее, делает какое-то неожиданное заключение и вдруг замолкает. Кажется, он и сам удивлен тому, что сказал» (Иностранная литература. 2018. № 6. С. 15).

628

А. А. Сурков – тогда первый секретарь правления СП СССР и секретарь партгруппы правления – был одним из инициаторов запрещения первого варианта поэмы в 1954 году как «идейно вредной» (Аппарат ЦК КПСС и культура. С. 292).

629

«Прозвучали последние строки, – вспоминал об этом событии А. Аджубей. – Хрущев обратился к газетчикам: „Ну, кто смелый, кто напечатает?“ Пауза затягивалась, и я не выдержал: «Известия» берут с охотой» (Знамя. 1988. № 7. С. 99).

630

«Театральный роман» был опубликован только в 8-м номере «Нового мира» за 1965 год.

631

Имеются в виду участники сессии Европейского сообщества писателей, состоявшейся в Ленинграде.

632

Оценив эту публикацию как «событие огромного значения», Александр Яшин тогда же написал: «Не все для меня, конечно, понятно: как это получилось? Что это такое?» (А. Яшин. Сочинения. Т. 3. М., 1986. С. 356).

633

Издание сборника рассказов А. Солженицына не было осуществлено. Том Б. Пастернака в Большой серии «Библиотеки поэта» издан в 1965 году.

634

Повесть «Верный Руслан» была в нашей стране напечатана только в 1989 году (Знамя, № 2).

635

В 1972 году его вновь номинировал Александр Солженицын.

636

«Жив человек» (1962, № 10).

637

Этот роман опубликован не был.

638

Из письма Александра Гладкова Надежде Мандельштам от 3 декабря: «Про И. Бродского в «Веч<ернем> Ленинграде» написали страшно: не только про его стишки, которые мне лично не нравятся, – тут и связи с уголовниками и спекулянтами, и встречи с иностранцами, и подготовка побега за границу. В иные времена за это давали полный набор: 25 и 5 и 5. А сейчас статья оканчивается требованием выслать его из Ленинграда. Я его никогда не видел, а описан он красочно» (М. Михеев. С. 161).

«Как сказал на суде сам Бродский, в фельетоне только его имя и фамилия правильны. Все остальное – ложь» (Я. Гордин. Дело Бродского // Нева. 1989. № 2).

639

Небезосновательно предположение, что такой медийный успех, предшествовавший скорым переменам в будущем Театре драмы и комедии на Таганке, был вызван одобрением посетившего спектакль А. И. Микояна, который опекал жену своего покойного друга архитектора Каро Алабяна – Людмилу Целиковскую, бывшую в то время гражданской женой Юрия Любимова.

Стоит отметить, что свое благорасположение Микоян сохранил и в более поздние годы. «Из театров, – пишет он в воспоминаниях, – особенно любил „Таганку“, ходил туда с внуками и внучками. И подружился с Любимовым. Он рассказывал мне о гонениях практически на каждую его постановку. Я посмотрел несколько спектаклей и так и не понял, чего партийные чиновники от него хотят: хорошие актеры, прекрасный режиссер, работают с энтузиазмом, поднимают важные социальные темы. <…> Мне было обидно, что эти люди имеют основания видеть в партийных идеологах своих врагов. Но они были правы – под влиянием Суслова чиновники из ЦК и МК партии стали просто держимордами» (А. Микоян. С. 633).

640

Ф. Вигдорова.

641

Яков Гордин утверждает, впрочем, что «рассказ Косаревой о встрече с Бродским – сплошное вранье. <…>

Никакие писатели к ней не приходили, Бродского она не приглашала и ничего ему не предлагала. Этой встречи добился Борис Вахтин, который и присутствовал на встрече. Судя по его рассказу, Косарева отказалась в дело вмешиваться. Оно и понятно. Она знала, что дело „комитетское“ и все решено».

642

Как указывает Яков Гордин, «организаторы „дела“ решили заручиться поддержкой Александра Прокофьева, первого секретаря Правления ленинградской писательской организации. Речь, все же, шла о поэте, и без санкции Прокофьева арестовать Бродского не решались. И тут тоже пустили в ход очередную фальсификацию – Прокофьеву показали очень обидную эпиграмму на него, написанную якобы Бродским. Он совершенно взбесился и одобрил любые действия. Между тем, я могу поручиться, что никаких эпиграмм Иосиф на Александра Андреевича не писал. Прокофьев, честно говоря, интересовал его весьма мало. (Более того, чья это эпиграмма – было известно и тогда.)» (Нева. 1989. № 2).

643

«Присутствовали, – как сказано в протоколе собрания, – тт. Прокофьев, Браун, Чепуров, Гранин, Шестинский, Ходза, Сергеев, Федоренко, Бейлин, Абрамкин, Капица, Дмитриевский, Азаров, Новиков, Воеводин, Миллер, Подзелинский, Шейнин, Кукушкин, командир оперативного отряда дружины „Гипрошахта“ Я. М. Лернер».

644

Именно он представит в суд изготовленную без ведома других членов «справку», где, в частности, сказано: «И. Бродский неизвестен в Союзе писателей, т. к. не является профессионально пишущим и не имеет опубликованных работ. Также не является он и профессиональным литератором, для которого литературная, творческая работа не только потребность, но и средство существования. Таким образом, речь идет не о поэте в обычном и общепринятом смысле этого слова, а о человеке, предпринявшем попытку писать стихи. <…>

Распространяя свои сочинения среди узкой группки „почитателей“, Бродский растлевал души этих людей, иначе говоря, практически занимался антинародным делом, поступал как человек антисоветский, сознательно отвлекая отдельных молодых людей от активного участия в строительстве коммунизма, отравляя их мозг неверием, пессимизмом, призывая к бездействию. Бродский активен в своей антинародности. И все-таки, к счастью, не существует никакой „опасности Бродского“: общество само ограничило его, закрыв доступ его стихам в издательствах и редакциях, не предоставив ему возможности выступлений перед широкой аудиторией».

645

Ее авторство приписывается многим авторам, но чаще всего Михаилу Дудину.

646

См. также: М. Ардов. С. 236–237. В записях, сделанных Ф. Вигдоровой на судебном процессе, указано, что И. Бродский был выписан из МГПБ им. Кащенко 5 января. Однако, судя по помете в записных книжках А. Ахматовой, он вышел из клиники 2 января 1964 года.

647

См. также: М. Ардов. С. 236–237.

«Кстати, – 8 марта 1964 года пишет Надежда Мандельштам Александру Гладкову, – я этого мальчишку знаю, и хорошего о нем мнения. Трагично, что он уехал в Ленинград, хотя знал, что его там ждет. Я уговаривала его не уезжать. Он это сделал вполне сознательно» (рукопись).

648

«В 1962 году, – рассказывает Андрей Битов, – в план „Советского писателя“ попали две наши книжки – Рида <Грачева> и моя. Я пошел на то, чтобы в книжку вошло то, что можно было тогда напечатать. Рид же стоял на том, чтобы выпустить книгу на реальном собственном уровне, либо никак. У меня книжка вышла, у него – нет».

Тем не менее «эта первая книжка автора, – продолжает вспоминать Битов, – легла на прилавок весной 1963 года, ровно в день открытия знаменитого хрущевского пленума по идеологии (явившегося результатом посещения выставки в декабре 62‐го). Помноженная на провинциальный, обкомовский коэффициент, кампания развернулась и в Ленинграде. <…> „Большой шар“ подвернулся кстати. <…> Редактора книги лишили прогрессивки и премии, автора – какой-либо возможности печататься» (А. Битов. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., 1991. С. 566, 567).

649

«Нет в его живописных рассказах ощущения эпохи, ее трагизма. Должно быть, он сознательно уходит от всего», – 26 февраля 1964 года записывает в дневник Александр Яшин. И еще одна запись, уже от 29 февраля: «Дочитываю Ю. Казакова „Голубое и зеленое“ – сборник рассказов. Художник великолепный, но трагизм времени нашего почти не проникает в книгу» (http://www.voskres.ru/literature/raritet/yashin.htm#_ftn2).

Ср. позднейшее высказывание Александра Солженицына: «И какой же сильный и добротный был бы Юрий Казаков, если бы не прятался от главной правды».

650

«Еще должно быть, помимо, конечно, отдельного издания, издание Теркиных под одной крышкой, – записал Твардовский в дневник. – На переплете „Василий Теркин“, на титуле – оба».

«Издать такую книгу А. Т. не дали, – комментировал Ю. Буртин. – После 1963 г. поэма перепечатывалась только в пятитомном собрании сочинений (М., 1967) и посмертном шеститомном (М., 1978). А. Т. не удалось включить ее ни в одно из изданий своих избранных произведений. Редколлегия „Библиотеки поэта“ (Н. М. Грибачев, Н. С. Тихонов, А. А. Сурков, Е. Исаев, Р. Гамзатов и др.) отказалась печатать „Теркина на том свете“ в томе, подготовленном к 70-летию поэта М. И. Твардовской, хотя она представила доказательства того, что А. Т. видел эту поэму в числе наиболее значительных своих работ. <…> Замысел А. Т. впервые осуществлен издательством „Раритет“, подготовившим благотворительное издание к 55-летию Победы в Великой Отечественной войне для ее ветеранов» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 187, 577–578).

651

Николаю Черкасову за исполнение главной роли в этом фильме будет в 1964 году присуждена Ленинская премия.

652

Фильм отмечен главной премией на Международном кинофестивале в Карловых Варах (1964).

653

На XVI Каннском кинофестивале 1963 года фильм удостоен приза «За наилучшее воплощение революционной эпопеи».

654

По делу 1944 года.

655

Освобожден в 1944 году, восстановлен в Союзе писателей в 1946 году.

656

По делу 1933 года. См. 1967 год.

657

Кинофильм, поставленный Владимиром Басовым по одноименному роману Юрия Бондарева.

658

А. К. Плотников, главный режиссер Московского театра драмы и комедии в 1946–1963 годах.

659

«Несмотря на то, что практически все номера журнала (за исключением первого) в 1963 г. выходили с опозданием, число желающих получать журнал в 1964 г. увеличивается более чем на 50 тыс. В среднем в выходных данных журнала за 1963 г. указывался тираж от 113 до 120 тыс. Уже в первом номере за 1964 г. он составлял 167 тыс.» (Тазеева-Гриценко Т. Журнал «Новый мир» сквозь призму его тиража (1960‐е гг.)).

660

«От подобной статьи чувствуешь – как бы и сам умнеешь», – откликнулся Солженицын в письме Лакшину от 4 февраля 1964 года.

661

См.: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 603–605.

662

Стоит отметить, что, анонсируя в 12‐м номере за 1963 год предстоящую публикацию, редакция беды явно не ожидала: «Отлично написанные характеры, выразительный язык, идейная глубина и целеустремленность повести – все это, по мнению редакции журнала „Звезда“, делает повесть М. Алексеева достойной высокой награды – Ленинской премии».

663

«Успел, – как говорит В. Фомин, комментируя эту переписку, – проскочить Столпер с экранизацией „Живых и мертвых“, Чухрай с „Чистым небом“» (Кинематограф оттепели. С. 38).

664

«Меня, – говорит сам И. Бродский, – попутали на улице и отвезли в отделение милиции. Там держали, кажется, около недели» (С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 71).

665

Давая объяснение надзорной комиссии из Москвы, судья Савельева вспоминала: «Судебное рассмотрение дела Бродского проходило при полном зале клуба. Мне было ясно, что разбор дела Бродского привлек большое общественное внимание и интерес. И хотя мне со сцены не были видны лица присутствующих в зале, но я чувствовала, что большинство людей с одобрением относятся к процессу. Это было заметно по репликам, аплодисментам; в то же время часть людей, сидевших в другой стороне, вели себя беспокойно, из их среды был выкрик „Наших судят“. Чувствовалась некоторая напряженность. Но в целом весь процесс проходил в нормальной, обычной для выездной сессии суда обстановке. <…> Сам Бродский вел себя в процессе свободно, с артистической рисовкой, самовлюбленно. Каких-либо замечаний по порядку ведения процесса не делалось. В зале заседания присутствующими соблюдался порядок, с моей стороны каких-либо замечаний отдельным лицам сделано не было». Однако в беседе с членами комиссии Савельева сказала: «Много в зале было людей с блокнотами, и все писали, я им сказала: „Почему здесь ведутся записи, я рекомендую не вести записи“. Это было 18/II-64 г. в зале суда, но на это никаких определений не выносили <…> Викторову <т. е. Вигдорову> – писательницу я не видела и ей никаких замечаний не делала» (Эдельман О. // Новый мир. 2007. № 1. С. 158).

666

Трудно не доверять свидетельству поэта. Однако же его ближайший друг Яков Гордин в письме составителю усомнился «в том, что в психушке Бродский подвергался издевательским экспериментам. Первое время об этом разговора не было. Этот сюжет возник позже».

667

«В деле Бродского принимали участие многие люди, многие литераторы, – вспоминает Р. Орлова. – Этот список возглавляется именами старейшин – Ахматова, Чуковский, Паустовский, Маршак, Шостакович. А далее свидетели защиты – Н. Грудинина, В. Адмони, Е. Эткинд; те, кто писали письма, выступали на собраниях, уговаривали знакомых им власть имущих, писали характеристики Бродского, ходили по инстанциям, собирали отклики иностранной печати… Л. Чуковская, Е. Гнедин, Н. Долинина, Ю. Мориц, С. Наровчатов, Л. Копелев, Д. Гранин, В. Ардов (он, как и некоторые другие, вел себя непоследовательно – то защищал, то ругал Бродского), Л. Зонина, Вяч. Иванов, Д. Дар, И. Огородникова, Н. Оттен, Е. Голышева, А. Сурков, М. Бажан, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, Р. Гамзатов, Я. Козловский, З. Богуславская… Это люди известные мне. А было и много других, более молодых литераторов Ленинграда – А. Битов, Р. Грачев, И. Ефимов, Б. Вахтин» (Р. Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 306).

«От себя добавлю по памяти: Я. Гордин, А. Найман, М. Мейлах, А. Бабенышев», – сообщает Л. Чуковская (Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 406).

Впрочем, – напоминает Р. Орлова, – «некоторые отказались – А. Твардовский, А. Солженицын, И. Эренбург, полагали, что это дело вовсе не заслуживает таких усилий, такого шума» (Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. С. 104).

668

См. 24 января.

669

В декабре 1963 года в Москве появился убийца, который проникал в квартиры, выдавая себя за служащего «Мосгаза». Если ему открывали, он топором убивал свою жертву. 13 января 1964 года газеты сообщили о поимке этого убийцы. Им оказался Владимир Ионесян, актер Оренбургского театра музыкальной комедии. 1 февраля 1964 года он был расстрелян.

670

См. запись в дневнике Александра Яшина от 28 марта: «Поэта И. Бродского судили за тунеядство. Гранин и Панова его не поддержали» (За Андангой райские земли: Дневниковые записи писателя А. Я. Яшина).

В том же дневнике (21 апреля) Яшин цитирует обращенное к нему письмо Федора Абрамова: «Какое же отношение я имею к Бродскому. Почему мое имя связывают с этим подонком? Где, какую „позицию“ я высказывал? Все это гнуснейшая дичь. Нет, мой друг, к этому делу меня примазывать нечего. Абрамов – рядовой член СП, к тому же опальный, и решать ему судьбы других не положено <…> В глаза я его не видел, стихов не читал. А то, что меня это дело не волнует, так что тут особенного? Разве первого тунеядца высылают из Ленинграда? Почему же Ваши Маршаки и Чуковские за других-то не вступились, раз уж они такие принципиальные? А где они были, когда громили Яшина с Абрамовым? Почему у них тогда-то не возмутилась гражданская совесть? Нет, Гранин (Данила), видимо, прав: нехорошим душком попахивает от их заступничества. Одним словом, плевать мне на московских „принципиалов“. Сволочи! Нашли вой из‐за кого подымать. Небось их Ваньки да Маньки не волнуют. Ладно, хватит об этом» (За Андангой райские земли: Дневниковые записи писателя А. Я. Яшина).

671

Имеются в виду Н. Грудинина, Е. Эткинд, В. Адмони.

672

«Происшедшее объединило – правда, ненадолго – самых разных людей в нашем поколении», – говорит Яков Гордин, приводя в своей книге текст «письма 49-ти», где выражены и надежда на то, что «справедливость по отношению к И. Бродскому будет восстановлена в законном порядке», и требование изгнать Е. Воеводина из состава Комиссии по работе с молодыми литераторами:

«Мы, молодые литераторы Ленинграда, не можем, не желаем и не будем поддерживать никаких отношений с этим морально нечистоплотным человеком, порочащим организацию ленинградских писателей, дискредитирующим в глазах литературной молодежи деятельность Союза писателей».

Письмо подписали Я. Гордин, А. Александров, И. Ефимов, М. Рачко, Б. Иванов, В. Марамзин, Б. Ручкан, В. Губин, А. Шевелев, В. Халупович, Я. Длуголенский, Е. Калмановский, М. Данини, Г. Шеф, В. Соловьев, С. Вольф, А. Кушнер, М. Гордин, А. Битов, И. Петкевич, В. Бакинский, В. Воскобойников, Т. Галушко, Г. Глозман, О. Тарутин, Э. Зеленин, Г. Горбовский, Г. Плисецкий, Е. Кумпан, Л. Глебова, Л. Агеев, Е. Кучинский, Н. Королева, А. Городницкий, М. Земская, Е. Рейн, В. Щербаков, Р. Грачев, А. Зырин, Т. Калецкая, А. Леонов, Л. Штакельберг, Д. Бобышев, Н. Столинская, А. Вилин, А. Ставиская, И. Комарова.

«Быть может, самое интересное в этом письме – подписи, – комментирует Я. Гордин. – Потом эти люди разошлись – и как! Эмигранты, члены правления СП, черносотенцы, даже один убийца, хладнокровно зарезавший человека за то, что он еврей…

Собственно, этим письмом было начато движение „подписантов“ – людей, подписывавших коллективные петиции в защиту жертв незаконных процессов <…>» (Я. Гордин. Рыцарь и смерть. С. 93–95).

673

Зинаида Круглова, секретарь Ленинградского горкома КПСС.

674

«Его воспоминания, – написал Варлам Шаламов Александру Солженицыну, – самое правдивое, самое честное о Колыме, что я читал» (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 207). Эта же оценка повторена и в его письме Борису Лесняку от 26 апреля: «Это – первая вещь о Колыме, в которой есть дыхание лагеря (и истина), хотя в уменьшенном «масштабе».

675

Впрочем, – как утверждает Владимир Огнев, ссылаясь на Якова Козловского, присутствовавшего при встрече, – этот рассказ «неточен. В защиту Бродского Твардовский как раз отказался выступить. <…> Порядочно выпив, они <Твардовский и Прокофьев> сцепились на почве отношения к советской власти, раскулачивания в частности. Тема больная для А. Т.

„Мой отец погиб за эту власть!“ А. Т. в ответ: „А мой – от этой власти!“ Бродского привязали потом к этой ссоре, так как у всех на слуху было тогда дело „тунеядца“, а роль Прокофьева была в этом деле вполне паскудной.

Придумывать бóльшую прогрессивность Твардовскому незачем. Она была и без случая Бродского» (В. Огнев. Амнистия таланту. С. 156–157).

676

Как вспоминает С. Павлов, ему «показалась нелепой сама мысль присудить премию имени Ленина за книгу, в которой рассказывалось о подробностях лагерного быта». Причем, – уверяет Павлов, – «Хрущев все это понял, принял и, по-моему, не обиделся, по крайней мере никаких изменений в его отношении ко мне не почувствовал». «Однако вряд ли с этим замечанием можно согласиться, – комментирует историк Ю. Емельянов. – Скорее всего, Хрущев решил скрыть свои подлинные чувства. Хрущев прекрасно понимал, что Павлов не решился бы на такое выступление, если бы не ощущал поддержки со стороны более влиятельных лиц, а потому он и не стал срывать свое раздражение на Павлове. На самом деле Хрущев прекрасно понял, что отказ Комитета присудить Солженицыну Ленинскую премию – это было небольшое, но реальное поражение Хрущева» (Ю. Емельянов. Смутьян в Кремле).

677

В. Е. Баскаков, первый заместитель председателя Госкино СССР.

678

«Братская ГЭС».

679

Вместе с самим Твардовским.

680

Ср. приведенный Твардовским в дневнике от 15 апреля рассказ В. С. Лебедева о его разговоре с Хрущевым: «Из всего явствует, что Н. С. действительно не хотел, чтобы Солженицыну была присуждена премия, считая, что это кем-нибудь (многими) будет понято как следствие его «прямых указаний», поскольку широко известно его участие и благословение на выход в свет этой вещи и последующие высказывания (при наличии в «кругах» иного отношения к ней). Этому можно верить, и это, как я и сказал, делает честь ему, его скромности и осторожности, но может свидетельствовать и об опасливости, нежелании раздражать кого-то» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 259).

681

В. Высоцкий будет принят во вспомогательный состав Театра на Таганке только 9 сентября 1964 года, а роль в «Добром человеке из Сезуана» получит и того позже.

682

Разрядка авторов высказывания.

683

«За него, – сказала А. Ахматова, – хлопочут так, как не хлопотали ни за одного человека изо всех восемнадцати миллионов репрессированных! И Фрида, и я, и вы, и Твардовский, и Шостакович, и Корней Иванович, и Самуил Яковлевич. И Копелевы. Это на моих глазах, а сколькие еще, именитые и неименитые, в Ленинграде!» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 207).

684

Весь ход обсуждения подробно изложен в книге А. Солженицына «Бодался теленок с дубом» (с. 104–109).

685

«Когда я пришел, – вспоминает Валерий Ганичев, работавший тогда заместителем главного редактора журнала „Молодая гвардия“, – в Манеж уже было не пробиться. Стояла конная милиция, десятка два иностранных корреспондентов и сотни три разъяренных зрителей. „Выставка закрыта. Расходитесь!“. Пользуюсь своим журналистским удостоверением, проникаю в Манеж. „В чем дело, Илья?“ – „Не разрешают! Не соответствует принципам“. „И не позволим! Не позволим осквернять социалистическое искусство!“ – перебивает его какая-то руководящая дама, соответствующего типа. Ну, на каждую даму есть другая дама. Тихо подхожу к телефону, дозваниваюсь до первого секретаря ЦК комсомола Павлова, говорю, что собрались сотни людей, иностранцы (это, знаю, действует магически). Павлов говорит: „Стой у телефона. Звоню Фурцевой!“ Через три минуты: „Все, выехал ее зам Кузнецов. Выставку откроют“. Еще через пять минут (Ну и темп!) появляется запыхавшийся Кузнецов, зло посмотрел на даму, бросил в пространство: „Третью и пятую картину убрать. Выставку открыть!“ Толпа ввалилась в салон. Илья тихо пожал руку: „Спасибо. Так вот всегда с моими картинами“» (И. Глазунов. Россия распятая).

По данным Министерства культуры, за шесть дней выставку посетили 27 275 зрителей, главным образом молодежь.

686

«Этот номер, как и соседствующие с ним, был сильно разорен цензурой, – вспоминал В. Лакшин. – Из номера сняли очерки Виктора Некрасова „Месяц во Франции“. Несколько ранее цензура отказалась подписать в печать „Театральный роман“ Мих. Булгакова» (Знамя. 2000. № 7. С. 130).

687

«Мы, – 3 марта 2015 года в устной беседе с Екатериной Голицыной рассказывает Игорь Виноградов, – смеялись, что повторяется ситуация, которая была когда-то в „Современнике“, когда Добролюбов написал статью „Когда же придет настоящий день?“, и Тургенев так испугался, что просил Некрасова убрать эту статью и не печатать. Овечкин, то же самое, написал письмо Твардовскому, что ему будет стыдно, ему невозможно будет смотреть в глаза и так далее, если появится эта статья. Был какой-то испуг, видимо, хотя Овечкин, вообще говоря, человек храбрый… Там не было критики, обидной для него, но там было как бы обнажение его кардинального фундаментального противостояния всей нашей сельскохозяйственной политике. Очевидно, такая откровенность, такая прямолинейность ему показались опасными» (http://oralhistory.ru/talks/orh-1874.pdf).

688

Правильно: Шарлем Азнавуром.

689

Так в тексте. Правильно: Цанев Стефан.

690

С 1956 по 1977 годы гимн исполнялся без слов, пока новая редакция текста, написанная Сергеем Михалковым, не была утверждена указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 мая 1977 года.

691

Так!

692

«…повесть Домбровского превосходна, – откликнулся в дневнике на эту публикацию Александр Гладков. – Она достоверна, как документ – это то время, умна, прекрасно написана, хоть и без каких бы то ни было усилий казаться оригинальным, и так как она естественна и искренна, то ни на что не похожа. Ее не с чем сравнить – рядом с ней и Солженицын кажется слишком литературным: хотя внешне – это, казалось бы, насквозь интеллигентская вещь, а тот «народен». <…> Читал с наслаждением, горечью, волнением. <…> Вот вам и «новая волна» в прозе! <…> Бурного успеха не будет: это слишком умно и тонко для «массового читателя», но успех будет настоящий и прочный (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2, c. 146–147).

693

Неточно: А. И. Микоян занимал пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. См. 27 июля.

694

Речь идет о распространяющейся в самиздате первой части книги Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», которая была отклонена журналами «Юность» и «Новый мир».

695

Из письма Ф. Вигдорой Л. Чуковской от 5 ноября: «Любопытно: когда мне передали совет уехать из Москвы – поскорее и подальше, – я ответила: „Я не заяц, я не побегу“. <…> Впрочем, сейчас, кажется, и оснований нет волноваться. Утихло» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 487).

696

«Кстати, Аксенова и других молодых модных писателей (Казакова и др.) на похоронах не было, – 18 сентября замечает в дневнике Александр Гладков. – Больше всего, пожалуй, было критиков (из молодых). Из драматургов: Л. Зорин и я…» (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 149).

697

«Комитет государственной безопасности занимался с вами как с воспитанником детского сада, – заявил на заседании секретариата Сергей Баруздин. – Так ласково, так нежно. А ведь это же предательство» (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 233).

698

Как 30 октября записал в дневник В. Лакшин, «на Твардовского большое впечатление произвел чей-то рассказ об остроумной эпитафии Черчилля на уход Хрущева: „Он хотел перепрыгнуть пропасть в два приема“» (Знамя. 2000. № 7. С. 137).

699

А. И. Микоян вспоминает: «Уже когда обсуждение шло без присутствия Хрущева, видя, что вопрос о его освобождении с поста Первого секретаря окончательно решен, я предложил сохранить его на посту Председателя Совета Министров хотя бы на год, а там видно будет. Я имел в виду, что можно использовать его политический капитал во всем мире, его положительные качества и правильное отношение к десталинизации, но лишив возможности быть почти что полным диктатором, и таким образом иметь возможность противостоять его страсти к неоправданной административной чехарде.

Между прочим, Брежнев сказал, что это предложение он понимает и его можно было бы принять, если бы не характер Никиты Сергеевича. Его поддержали: очень уж они боялись его решительности и неуемности. Только жизнь Хрущева дома и на даче, да еще под надзором КГБ, их устраивала» (А. Микоян. С. 616).

700

Запись от 17 октября в дневнике Александра Гладкова: «Общее настроение (наблюдал это и днем в Литфонде, и в Доме литераторов) – подавленность и чувство оскорбления от заговорщи[че]ско-закулисного характера реорганизации прав[ительст]ва.

Индифферентизм, с цинической ухмылкой, населения. Это самое опасное в происшедшем» (Новый мир. 2014. № 2. С. 152–153).

Похожую запись 3 ноября делает в дневнике и Любовь Шапорина: «Произошел государственный переворот; молча, нелепо, и „народ безмолвствует“. Вот это безмолвие народное угнетает меня до мучительной тоски. Что мы такое? Быдло?» (Л. Шапорина. Т. 2. С. 402).

«Меня просто мутит до тошноты от этой катавасии, – добавляет Павел Антокольский. – Который уже раз в жизни нашего поколения мы свидетели вторжения этих недоброкачественных, нечистых сил, фигурирующих на авансцене нашей истории.

Почему же думать, что на этот раз они доброкачественнее и чище?

Да господи боже мой, вся политика от века была и остается проклятым, гиблым болотом, в котором барахтаются, тонут и всплывают вверх самые недостойные экземпляры… О них не стоит думать, их не стоит жалеть, а меньше всего стоит приветствовать их, если не хочешь замараться… к черту, к черту, к черту!!!» (П. Антокольский. С. 24).

701

Как записывает в дневник Л. Чуковская, «М. П. Маляров обещал освободить И. Бродского в течение нескольких дней, если за него поручатся „известные люди“» (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 483).

702

В докладной записке цензора А. Березиной на имя начальника Леноблгорлита, датируемой маем 1966 года, отмечено: «Серьезной переработке были подвергнуты главы романа Германа „Я отвечаю за всё“ (№№ 5–6, 1965 г.), в которых речь шла о деятельности органов КГБ в годы культа личности Сталина, о многочисленных репрессиях, о тех зверствах и истязаниях, которым подвергались заключенные старые большевики со стороны работников КГБ. Эти главы были посланы в органы КГБ, по указанию которых текст был переработан» (цит. по: А. Блюм // Звезда. 2004. № 1).

703

Имеются в виду записи, сделанные на процессе Ф. Вигдоровой.

704

Из дневника А. Твардовского: «Аджубей – дерьмо, как это было известно и раньше, жаловался на свою нелегкую жизнь «в зятьях», говорил, что он не злоупотреблял своими семейными связями, что жена – судьба, а он женат 15 лет, у него трое детей и т. п., и т. д.» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 297).

705

«Какая драматичная судьба! – написал журналист-известинец Анатолий Друзенко. – Пять лет в „Известиях“ – беспрецедентное могущество, ничего невозможного, заслуженная слава, поклонение, зависть. Последующие двадцать пять (!) – забвение и безмолвие…» (Цит. по: Л. Млечин. Шелепин. С. 311).

706

Он, – судя по материалам комиссии, – «высказал мнение, что Бродский должен работать, что он тунеядец, что выслан он правильно. Если Союз писателей г. Ленинграда возьмет Бродского на поруки, то он и обком не возражает отдать его на поруки и вернуть в г. Ленинград».

707

На этот «антинигилистический» роман, направленный против засилья евреев – космополитов и формалистов в советском искусстве, к тому времени откликнулись М. Синельников в «Литературной газете» («Правде вопреки», 12 ноября), Гр. Огнев в «Комсомольской правде» («Кривое зеркало пошлости», 12 ноября) и Ник. Николаев в «Крокодиле» («Салопница пишет роман», № 48). И. Шевцов 25 ноября, разумеется, пожаловался на своих критиков в Президиум ЦК КПСС, однако 28 декабря заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС Д. Поликарпов и его сотрудники в справке, подготовленной для инстанций, не только назвали публикацию этого романа «грубой ошибкой издательства „Советская Россия“», но и рекомендовали Госкомпечати СССР «рассмотреть вопрос о выпуске романа „Тля“ и наказать виновных» (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 490).

708

«В общей сложности из к/ф было исключено свыше 600 метров полезного метража…» (Летопись российского кино. 1946–1956. С. 644).

709

По оценке в дневнике Александра Гладкова, «все талантливые, а один (первый) „Дикой“, просто превосходный. Так он еще не писал. Умно, правдиво, точно» (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 161).

710

«Роман, – вспоминает Анатолий Рыбаков, – планировался на 1965 год, но в октябре 1964‐го Хрущева сняли, Твардовский понял, куда все повернется, и перенес публикацию на декабрь 1964‐го. Антисталинский пафос романа ему нравился» (А. Рыбаков. Роман-воспоминание. С. 244).

711

«Такого в литературоведении, – в письме от 21 февраля 1966 года замечает Тамара Хмельницкая, – не было уже 40 лет, со времени Тынянова, и то Л. Я. пошла дальше» (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 195).

712

10 января 1965 года, откликаясь на эту книгу в письме Жигулину, Александр Солженицын написал: «Ваши стихи сердечно тронули меня, это бывает со мной очень редко. Вы человек – честный, душевный и думающий, и всё это очень хорошо передают стихи» (цит. по: В. Колобов. Читая дневники поэта. С. 112).

713

«<…> Милая, талантливая книжка Володи Корнилова „Пристань“, – 26 марта сказано о ней в дневнике Александра Гладкова. – Вместе с „Корабликом“ Н. Матвеевой ставлю ее выше всех стихотворных книг последнего времени» (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 132).

714

«Новое откровение. Новое удивление… Стихи Шаламова, – 29 февраля записывает в дневник Георгий Глёкин. – На обложке (вернее, на отвороте супера) эдакий не то счетовод, не то домоуправ, не то квалифицированный сапожник. <…>

Это входят в „литературу“ те стихи, которые составляли до сих пор и будут в глазах потомков составлять подлинную русскую поэзию первой половины XX века. А Долматовские и Жаровы упокоятся рядом с Фругом и Сурковым» (Г. Глёкин. С. 213–214).

715

Роман Гуль, эмигрант первой волны, так в «Новом журнале» откликнулся на эти книги: «Разумеется, поэзия Окуджавы это не поэзия А. Блока, Вячеслава Иванова, Зинаиды Гиппиус. Это не Поэзия с большой буквы. Не та эпоха, не те люди, не та Россия. Это поэзия с маленькой строчной буквы. Но ведь вся советская поэзия давно покинула вершины Парнаса, снизившись до неких равнин „массовой культуры“. И тем не менее поэзия Окуджавы – подлинная, запоминающаяся, волнующая поэзия» (цит. по: В. Кулаков // Оттепель. 2017. С. 153–154).

716

В 1964 году этот фильм будет отмечен специальным призом жюри Венецианского кинофестиваля, а в 1965 году Г. Козинцев и И. Смоктуновский получат за него Ленинскую премию.

717

Серго Закариадзе, сыгравший главную роль в этом фильме, в 1965 году будет награжден премией Ленинского комсомола, а в 1966 году еще и Ленинской премией.

718

Михаил Ульянов за исполнение роли Егора Трубникова в этом фильме будет отмечен Ленинской премией 1966 года.

719

Речь идет о стихотворениях «Качка» и «Баллада о миражах».

720

«Просто сменилась „государственная эстетика“, – говорит М. Золотоносов, – и стало ясно, что писательский начальник в 1965 г. должен иметь иной образ – не „вояки“ и „налетчика“ Прокофьева, <…> а гедониста и эпиграмматиста Дудина». Ср. характеристику, какую дал Дудину Лев Друскин: «Русский, член КПСС, воевал. <…> Чересчур часто уходит в пьяную отключку, зато характер партийный. <…> А поэт какой? Да никакой! Крепкий профессионал. Стихи ни плохие, ни хорошие – длинные, скучные, патриотичные. Творческой индивидуальностью не обладает» (Л. Друскин. Спасенная книга. С. 219–220).

Возражая М. Золотоносову, Я. Гордин, напротив, уверен, что «обком не предполагал сменять Прокофьева. Это произошло в результате писательского бунта, когда Прокофьева сунули носом в „дело Бродского“. <…> С Прокофьевым стали охотно сводить счеты и черносотенцы, которым он не давал разгуляться. Я был на этом собрании и видел вытянувшиеся испуганные лица обкомовцев в президиуме».

721

«Он, – высказывает свое мнение Даниил Гранин, – достойно вел себя при борьбе с космополитами, защищал Гитовича, Лившица, многих евреев-переводчиков. Нет, нет, он не был замаран, хотя ему приходилось не легко. Бездарная шушера тянула его к себе, льстила, угодничала. Славили его, ссорили с молодыми евтушенками, вознесенскими… Но Прокопу помогал один твердый принцип – быть на стороне таланта. Важен талант» (Д. Гранин. Все было не совсем так. С. 294).

722

В докладной записке, 15 января направленной М. А. Суслову, руководители Отдела культуры ЦК КПСС отмечают содержащиеся в верстке «неправильные положения, которые могут дезориентировать литературную общественность». Особо отмечено, что «тов. Твардовский снова и снова настойчиво утверждает, что повесть А. Солженицына „Один день Ивана Денисовича“ является выдающимся художественным произведением, без которого нельзя „представить нынешний день литературы“. Его заявление быть „неуступчивым и принципиальным“ в защите Солженицына означает, что „Новый мир“ считает по-прежнему актуальным и важным освещение в литературе тюремно-лагерных тем, злоупотреблений властью в прошлом» (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 626–627).

Суслов распорядился разослать эту записку всем секретарям ЦК. Так что «верстка была задержана. Твардовский пригрозил отставкой, попросил встречи с М. А. Сусловым. После беседы с „первым идеологом“ и внесенных по его настоянию в текст поправок статья была напечатана…» (В. Лакшин. Твардовский в «Новом мире». С. 30).

723

Роман был до этого отклонен журналом «Новый мир» – см. дневниковую запись Александра Гладкова от 21 сентября 1964 года (А. Гладков // Новый мир. 2014. № 2. С. 149).

724

Ошибка памяти Е. Евтушенко: все-таки 1965 года.

725

Т. е. главного редактора.

726

Тогда Президиум ЦК КПСС.

727

Сам факт решения вопроса о публикации поэмы на высшем политическом уровне подтверждается упоминанием в дневнике Людмилы Зотовой о том, что П. Н. Демичеву «Евтушенко с дарственной надписью экземпляр „Братской ГЭС“ подарил как покровителю, который первый разрешил ее опубликовать, что он первый поставил свою визу, а потом Брежнев» (18 сентября 1967 – http://prozhito.org/notes?date=%221966–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

728

Как вспоминает Лен Карпинский, «Алексей Матвеевич, придя в „Правду“, попал в общем в недружелюбную идеологическую среду. <…> А также пришел с ним Карякин, обозреватель, который за полтора года – он работал у меня в отделе – не написал ни одной статьи, только заметку о детских домах. Но зато он и еще несколько человек сотворили главную статью Румянцева за период его работы в „Правде“ – об интеллигенции (там есть и мои абзацы). Знаменитая статья, работали над ней очень долго. И это, я думаю, было основной задачей Румянцева – „пропихнуть“ такую статью. Это очень характерно для него как для марксиста с правовым, социал-демократическим уклоном» (Российская социология 1960‐х годов в воспоминаниях и документах. С. 193).

729

Ср. оценку Л. Левицкого: «Вчера в газетах доклад Соболева на съезде писателей. Мерзопакостный. Адвокатское красноречие при жиденьких мракобесных мыслишках. Защищает бездарные сочинения Алексеева и Баруздина, лягает статью Буртина, которая умна, точна, справедлива. <…> За исключением двух-трех чудаков, которые одушевлены лучшими чувствами, но не отдают себе отчета, куда они попали, это сборище агрессивных подонков, мечтающих разделаться со всем честным и талантливым, что, несмотря на все рогатки и препоны, пробивается в нашей литературе» (Л. Левицкий. С. 66–67).

730

«Сначала она села где-то сбоку, в задних рядах, а потом не то А. А. Сурков, не то С. В. Михалков почтительно привел ее в первый ряд, за стол президиума, и усадил с правого края, рядом с М. А. Шолоховым. Она сидела в президиуме и исподволь разглядывала правительство. Они ее – тоже» (Г. Глёкин. С. 244.).

731

Ее триумфальная реабилитация на съезде была, впрочем, вполне, относительной. Вот рассказ главного редактора «Литературной России» Константина Поздняева о том, как вскоре после съезда цензура остановила очередную публикацию ее стихов:

«Цензор спросил: «Стихи Ахматовой показывали в отделе?»

– В каком отделе?

– Все равно в каком: в отделе пропаганды или в отделе культуры.

– Нет.

– Тогда я не могу подписать в печать эту полосу.

– Почему?

– У меня есть указание: Ахматову, Ахмадулину, Евтушенко, Вознесенского и Роберта Рождественского без санкции ЦК в печать не пускать.

<…> И я сказал цензору, что стихи Ахматовой из номера снимаю» (К. Поздняев. История одного автографа // Нева. 2002. № 1. С. 250–251).

732

Стоит внимания и фрагмент из письма Виктора Астафьева Александру Борщаговскому от 1 апреля: «Со съезда я приехал абсолютно больной от виденного и выпитого. То, что я увидел там, заставило не одного меня напиться. Люди, по три года не пившие, горько запили. Но все это было ягодками по сравнению с приемом. Никогда не забуду, как писатели стадом бежали по древнерусскому Кремлю к столам и растаскивали выпивку и жратву. Такое видел только в запасном полку и на свинофермах!» (В. Астафьев. Нет мне ответа… С. 69).

733

Это предположение не подтвердилось. Леонид Соболев оставался на посту первого секретаря правления Союза писателей РСФСР до 1970 года, когда его сменил Сергей Михалков.

734

Выделено Л. Чуковской.

735

Секретарь ЦК КПСС и химик по образованию, Петр Демичев с 1963 года курировал химическую промышленность, с 1965 года – вопросы идеологии и культуры.

736

На самом деле, это постоянный псевдоним Г. П. Струве, который и является автором вступительной статьи к первой книге Бродского.

737

А. Т. Гладилин.

738

«Казнь Степана Разина».

739

Кандидатура Константина Паустовского, выдвигавшегося на премию, была отклонена.

740

Как вспоминает Е. Евтушенко, «редактура происходила в атмосфере сплошного смеляковского мата. Предлагая мне новые поправки, сокращения, вырезания, Смеляков бесился, злился не только на меня, но и на самого себя, и на весь свет божий! Если бы не моя любовь к Смелякову, если бы не годы, проведенные им в лагерях, я бы, наверное, поссорился с ним. Кроме того, я не сразу, но постепенно начал догадываться, что Смеляков просто служит мне передатчиком чьих-то других замечаний. Однажды он вдруг потребовал, чтобы я полностью снял главу „Нюшка“.

– Нет, – на этот раз твердо сказал я. – Без этой главы поэмы нет.

Тогда он закричал на меня. Затопал ногами:

– Но с этой главой они твою поэму не напечатают! Никогда не напечатают! Ты сам не понимаешь, что ты в ней написал. Это же образ России! Обманутой, всю жизнь унижаемой России, да еще с чужим дитем! Это же страшно читать, какую картину нашей жизни ты разворачиваешь в своей „Нюшке“: „Телефоны везде, телефоны. И гробы, и гробы, и гробы“. Слушай, у меня вся юность прошла в лагерях. Если ты будешь продолжать писать так, ты тоже можешь в конце концов оказаться за решеткой. Пусть хоть у тебя будет то, что недополучил я в юности. Я хочу, чтобы хоть ты был счастлив, чтобы ты ездил по своим дурацким заграницам и пил свое любимое шампанское…

Он судорожно схватил бутылку и выпил прямо из горла. В его бешеных глазах были слезы.

– Нет, Ярослав Васильевич… – сказал я. – „Нюшку“ я не сниму.

<…> После нашего разговора о „Нюшке“ Смеляков поехал в ЦК, потом позвонил мне – уже с дачи.

– Приезжай, но только с поллитрой. С тебя причитается. Отстоял я твою „Нюшку“. Поэма идет в набор.

Я приехал, и мы зверски напились» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 325–326).

В целом же, по словам Е. Евтушенко: «„Братская ГЭС“ не стала серьезным философским обобщением исторических фактов, но зато осталась историческим фактом сама – памятником несбывшихся надежд шестидесятников» (Там же. С. 321).

741

Вот отклик Варлама Шаламова в письме Якову Гродзенскому от 24 мая: «Эренбург вознес до небес Сталина (пусть с отрицательным знаком, но это тоже сталинизм). Эренбург подробно объясняет, что лизал задницу Сталину именно потому, что тот был богом, а не человеком. Это вреднейшая концепция, создающая всех сталинистов, всех Ждановых, Вышинских, Ворошиловых, Молотовых, Маленковых, Щербаковых, Берия и Ежовых. Самое худшее, самое вредное объяснение» (В. Шаламов. Новая книга. С. 699–670).

См. также откликающееся на эту публикацию «Открытое письмо Эрнста Генри писателю Илье Эренбургу» – 30 мая.

742

«Приветственные хлопки минут 10, но потом Надежда Яковлевна поднялась и резко и сухо сказала: „Я не привыкла к овациям – садитесь на место и забудьте обо мне“», – в письме Якову Гродзенскому от 17 мая прибавляет Варлам Шаламов, подчеркивая: «Моим выступлением Надежда Яковлевна была довольна, кажется. Сам вечер собирался с тысячью предосторожностей и хитростей. Дату сменили на более раннюю, но по квартирам звонили, что вечер не состоится. Тех, кто приезжал на вечер без приглашения, встречали у входа студенты, вели к вешалке, лифту, передавая друг другу, доводили до аудитории, которая всякий раз запиралась организатором вечера на ключ. Я с большим интересом, проклиная свою проклятую глухоту, участвовал в этом вечере. Если Степанов выступил от бесстрастной науки, то я был представителем живой жизни» (В. Шаламов. Новая книга. С. 696–697).

743

Н. Я. Мандельштам из зала послала Эренбургу записку: «Эренбургу (лично). Илья Григорьевич! По-моему, такой уровень и такое чтение, как читал этот черный мальчик, в тысячу раз выше, чем могло бы быть в Союзах всех писателей. Скажи мальчику, как он чудно читал. Надя» (цит. по: Б. Фрезинский. Об Илье Эренбурге. С. 605). Выпускник исторического факультета МГУ, Вадим Михайлович Борисов спустя десятилетия станет доверенным лицом А. И. Солженицына в России и (в 1988–1991) заместителем главного редактора журнала «Новый мир».

744

См. 14 августа. Сколько можно судить по воспоминаниям сотрудников Коношской районной газеты «Призыв», секретарь райкома не имел никакого отношения к публикации стихотворения Бродского «Тракторы на рассвете».

745

По мнению Якова Гордина, высказанному в личном письме составителю, «Евгений Александрович глубоко ошибается. Никакого влияния его хитроумная комбинация на судьбу Б<родского> не оказала. Дело решило гораздо позже обращение Сартра. Это прекрасно известно. А Е. А. конструирует миф».

746

См. 17 августа 1963 года.

747

«Если обком запретит ставить пьесу Зорина („Римскую историю“), то он сам уйдет из БДТ», – 27 ноября цитирует в дневнике Александр Гладков слова Товстоногова.

748

См. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 29–30.

749

По сообщению В. Ганичева, в ту пору работавшего заместителем главного редактора журнала «Молодая гвардия», именно он «подготовил» текст этого обращения (А. Сегень. «Русский писатель не может не быть православным»: Беседа с писателем Валерием Ганичевым. 2014. 1 августа // http://www.pravoslavie.ru/72660.html).

Рассказав в мемуарах о том, что «Корин, правда, не очень жаловал наше патриотическое движение. Кабы чего не вышло, что могло бы испортить его карьеру уважаемого советского художника!», и о том, что Леонов при упоминании его имени предостерегал: «Не слушайте Глазунова, он заведет не туда», – Илья Глазунов добавляет: «Интересный факт: когда мы готовили статью <…> за подписями Корина, Леонова и Коненкова, они ставили подписи с тяжким вздохом. „Деточка, подпиши статью, – убеждала Сергея Тимофеевича его супруга Маргарита Ивановна, – и ребята правильно пишут. И Коненков подписал“» (И. Глазунов. Т. 2. С. 727–728).

750

Актер, игравший в этом спектакле роль Василия Теркина.

751

«Нелепость публичного ответа на письмо, полученное за два с лишним года до этого, – сообщает Гинзбург в декабре в обращении к А. Н. Косыгину, – не смутила сотрудников КГБ, активно помогавших в написании и опубликовании этой статьи» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 180).

752

Комментарий Павла Литвинова: «Письмо это вызвало большое удивление у друзей Гинзбурга и, по-видимому, послужило источником мучительных переживаний для него самого. Для него очень важна была возможность показать всем, и прежде всего себе самому, что в действительности он не изменился и сохранил верность своим прежним взглядам о необходимости творческой свободы» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 175).

Более темпераментно отреагировал Владимир Буковский. Как вспоминает Алена Басилова, она «сама отвела Буковского к Алику, причем в процессе состоявшегося напряженного разговора дошло до рукоприкладства»: «Я разнимать бросилась, получалось, что я привела бандита. Но Алик вдруг меня останавливает и говорит: „Не надо, он прав“. Я обиделась на Буковского. Как тебя знакомить с людьми, если ты такой дикий» (Там же).

«Единственным плюсом „Ответа господину Хьюгесу“, – говорит Владимир Орлов, – стало то, что Гинзбургу наконец разрешили поступить на вечернее отделение Историко-архивного института» (Там же).

753

Как указано в биографии О. Рабина, «Эрик Эсторик – сын еврейских эмигрантов из России, перебравшихся в США в 1905 году, получивший докторскую степень по социологии в Нью-Йоркском университете, сделал успешную карьеру в спецслужбах; в частности, он возглавлял британский отдел Разведывательной службы по зарубежному радиовещанию (British Empire Division of the Foreign Broadcast Intelligence Service), теперь официально входящей в структуру ЦРУ <…>

В СССР он впервые побывал в 1960 году в качестве приглашенного гостя Ленинградского отделения Союза художников. Во время этой поездки Э. Эсторик познакомился и с некоторыми художниками-нонконформистами. По причинам, нам до конца неизвестным, в 1960–1964 годах Э. Эсторик побывал в Советском Союзе четырнадцать раз» (А. Эпштейн. С. 68–69).

Поскольку, в свою очередь, Виктор Луи был известен тем, что неоднократно выполнял деликатные поручения КГБ и политического руководства СССР, трудно не предположить, что организация этой экспозиции, равно как и предшествовавшей коллективной выставки «Аспекты современного советского искусства» (08–28.06.1964), была совместной операцией советской и англо-американской спецслужб.

754

«Его репутация была абсолютно чистой, как у первого чекиста Феликса Дзержинского, – пишет Валентин Воробьев. – Появление Виктора Луи в подвалах и бараках означало, что ты отмечен свыше и обеспечен выставкой за границей или публикацией антисоветского романа. Так было с Фаворским в 1962 году. <…> Так было с романами Валерия Тарсиса и Эдуарда Кузнецова, Александра Солженицына и Евгении Гинзбург. За пиратскую деятельность Луи получал валюту, а нелегальные авторы – кукиш!» (В. Воробьев. С. 294–295).

755

К ним, – замечает В. Воробьев, – прибавились «статьи Дженифер Луи (английская супруга В. Л.) в „Ивнинг Ньюс“, слависта Жака Катто в журнале „Сюрвей“, Поля Тореза в „Комба“.

Такой рекламы было достаточно, чтоб образовалась очередь желающих иностранцев и москвичей приобрести творения подпольного светила» (Там же. С. 295).

756

Добровольная народная дружина № 12 института «Гипрошахт».

757

Яков Гордин ставит под сомнение и достоверность этого письма, и то, что оно было написано в 1965, а не в гораздо более поздние годы.

758

В. И. Степаков – в ту пору главный редактор «Известий», зам. заведующего Отделом пропаганды ЦК.

759

О. Хвалебнова – вдова И. Ф. Тевосяна – наркома, а затем министра черной металлургии, послужившего прообразом Онисимова, героя романа А. Ф. Бека. Доказывая, что роман искажает образ Тевосяна, она в борьбу против автора и редакции вовлекла и председателя Совета министров А. Н. Косыгина, и председателя Госплана А. Н. Тихонова, и маршала А. М. Василевского, и других влиятельных лиц. Не без помощи партийных и правительственных сил роман был заблокирован на многие годы.

760

Роман А. А. Бека (первоначальные авторские названия «Онисимов», «Сшибка») дважды набирался, но многократно изымался из очередного номера цензурой как произведение, дающее «искаженную оценку эпохи индустриализации…», «сосредоточенное лишь на отрицательных явлениях того времени» (История советской политической цензуры. М., 1997. С. 558). Опубликован после смерти автора (Бек А. Новое назначение // Знамя, 1986, №№ 10–11). Многолетняя самоотверженная борьба за роман А. Т. отражена в дневниках А. А. Бека (Бек А. Роман в романе // сб. Взгляд: Критика. Полемика. Публикации. М., 1988; Его же. Из дневников 1964–1972 гг. // Соч. Т. 4. М., 1994).

761

И, по словам В. Кононыхиной-Семиной, «началась семилетняя полоса почти полного непечатания: три небольших рассказа в „Новом мире“ и маленькая повесть „Когда мы были счастливы“ в журнале „Кубань“. Ходило такое выражение: «в черных списках». Из издательств и журналов приходили отрицательные ответы, либо уклончивые, вроде того, что в портфеле редакции есть материал на эту же тему, либо ругательные, смысл которых был: Семин – «чуждый», «вредный» писатель произведений, «полных ограниченного субъективизма, стремления охаять народ со своей, мещанской точки зрения». <…> Повесть «Семеро в одном доме» была издана у нас впервые только в год смерти писателя, через тринадцать лет после выхода ее в журнале» (Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. С. 33–34).

762

Разрядка А. И. Солженицына.

763

П. К. Романов – начальник Главлита.

764

Том О. Мандельштама в Большой серии «Библиотеки поэта» был издан только в 1973 году.

765

Скаба А. Д. – секретарь ЦК КПСС Украины, член Идеологической комиссии, один из ярых обличителей «порочной линии» «Нового мира».

766

Здесь и далее в цитате курсив А. Солженицына.

767

Правильно: разваливается.

768

«Главное событие: „Театральная повесть“ Булгакова – чудо. <…> Ослепительный талант. Есть гоголевские страницы», – записывает в дневник К. Чуковский (К. Чуковский. Т. 13. С. 417).

769

См. комментарий Натальи Горбаневской: «Сартр же тогда отказался от Нобелевской премии и заявил, что лучше бы ее дали Шолохову. И Шолохову на следующий год дали-таки, как известно. Конечно, советское государство такому бесплатному агенту влияния могло оказать услугу и освободить „этого рыжего“. А можно допустить и другой вариант. Они понимали, что Бродского нужно освободить, и подослали к Сартру своих агентов влияния, которые и стали его тормошить: „Смотрите, что происходит с молодым поэтом в Советском Союзе. Жан-Поль, давай-ка ты возьмись“. Ну и Жан-Поль взялся» (В. Полухина. Бродский глазами современников (1996–2005). С. 244).

770

«Арест Синявского не был неожиданностью ни для нас, ни для него самого», – говорит Игорь Голомшток (И. Голомшток. С. 128).

771

По мнению Нины Воронель, «версия эта слишком пестрит несовместимостями, чтобы можно было в нее поверить» (Н. Воронель. С. 157).

772

Имеется в виду «Повесть о моих друзьях-непоседах» Михаила Алексеева, героями которой стали Николай Грибачев, Сергей В. Смирнов и сам Алексеев. В январском номере 1966 года «Новый мир» откликнулся на эту повесть фельетоном Натальи Ильиной «Сказки брянского леса».

773

«А провал мой в сентябре 1965 был самой большой бедой за 47 лет моей жизни. Я несколько месяцев ощущал его как настоящую физическую незаживающую драму – копьём в грудь, и даже напрокол, и наконечник застрял, не вытащить. И малейшее моё шевеление (воспоминанье той или другой строчки отобранного архива) отдавалось колющей болью. <…> Впечатление остановившихся мировых часов. Мысли о самоубийстве – первый раз в жизни и, надеюсь, последний. (Одно укрепляло: что плёнка-то моя – уже была на Западе! Вся прежняя часть работы не пропадала!)» (А. Солженицын. С. 125–126).

774

Для № 9 журнала была набрана рецензия А. Синявского «Заметки о поэме Евг. Евтушенко „Братская ГЭС“». Ее, как и рецензию Синявского на стихи Е. Долматовского (Новый мир. 1965. № 3), на процессе Синявского и Даниэля приводили как доказательство попыток дискредитации советских поэтов. По настоянию А. Твардовского, вопреки советам некоторых членов редколлегии, рецензия А. Д. Синявского осталась в указателе содержания журнала за 1965 г. (Новый мир, № 12).

775

«Я встречался с Рыбаковым, – говорит в личном сообщении составителю Яков Гордин. – <…> Все его достоинства при нем. Но он был человеком – во всяком случае по моим наблюдениям, высокомерным и любящим поучать. Рыбаков стал учить Б. жизни на свой вполне советский манер. Иосиф этого не выносил. Мне приходилось наблюдать его в подобных ситуациях. Он мог быть очень неприятен. Отсюда и их взаимная неприязнь. Фразу о Вигдоровой, которую Р. приписывает Иосифу, он наверняка в раздражении выдумал сам. Ни при какой погоде Б. не мог сказать ничего столь безвкусного. Не говоря уже, что он никогда не позволил бы себе так отозваться о Вигдоровой. Приехав в Москву прямо из ссылки, он прежде всего поехал на ее могилу».

«Никто не может знать точно, что он чувствовал, но я считаю, что он никогда не забывал женщину, которая стояла за него до самого конца, – свидетельствует и Александра Раскина. – <…>. Есть фотография Бродского, снятая в его ленинградской квартире после возвращения из ссылки. Он снят на фоне книжных полок. И на одной из полок видна фотография Вигдоровой. Андрей Сергеев, посетивший Бродского в Нью-Йорке в 1988 г., говорил мне, что он видел ту же самую фотографию там над его столом. Позже это подтвердил Лев Лосев: „Бродский был глубоко благодарен Фриде Вигдоровой за ее героические усилия, направленные на его спасение. В течение многих лет ее фотография висела на стене над его столом, сначала в России, потом в Америке“.

Читатель может делать свои собственные выводы» (А. Раскина. Фрида Вигдорова и дело Бродского: Мифы и реальность // Ф. Вигдорова).

776

Бродского, – комментирует Е. Евтушенко, – «<…> раздражали те, кто ему помогал, видевшие его когда-то в слабом положении, а иногда ни за что он безапелляционно оскорблял совершенно незнакомых ему людей. С какой шпанистой развязной заносчивостью в интервью Соломону Волкову он огульно называет в первый раз увиденных им сотрудников журнала «Юность», среди которых были в тот вечер такие прекрасные поэты, как Олег Чухонцев, Сережа Дрофенко, Юра Ряшенцев, и скромные, но честные журналисты, пробившие сквозь цензуру дорогу целой новой литературной плеяде, «страшными существами», «падлами и сволочами» (цит. по: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Кн. 2. С. 411).

777

Как рассказывает Е. Евтушенко, «поэзию Есенина долгие годы держали „на отшибе“, в школах ее не преподавали, называя „упадочной“. Почему так неожиданно решили возвеличить Есенина? Да потому, что ни из Василия Федорова, ни из Егора Исаева, ни из Владимира Фирсова, как ни старались критики, не получалось должного противовеса нашему поэтическому поколению. Нашу популярность решили сбить, взвинчивая популярность Есенина. Нас, его непохожих, но все-таки кровных наследников, захотели поссорить с ним» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 298).

778

Печатается не в позднейшей авторской обработке, а по стенограмме из книги: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 83–85.

779

На этом месте прямая трансляция по Центральному телевидению была прервана под предлогом технических неисправностей.

780

Комментарий Владимира Радзишевского: «На этом месте, как уверяет Альберт Беляев, в ту пору инструктор Отдела культуры ЦК КПСС, Евтушенко перестал читать и ушел с вечера. Но в стенограмме стихотворение продолжено».

И еще из воспоминаний Альберта Беляева: «Павлов побагровел, зал аплодировал. Словом, вышел большой скандал. Московской писательской организации поручили разобрать поведение Евтушенко. Пострадал и Павлов. Суслов сказал, что после такой публичной пощечины его не следует брать на работу в ЦК КПСС» (А. Беляев. «Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет»: Интервью Е. Жирнову // Коммерсантъ-Власть, № 38, 28 сентября 2009).

781

Эту строфу Евтушенко не печатал.

782

Предыдущую и эту строфу автор не печатал.

783

Вот как прокомментировал в своих тетрадях эту новость композитор Георгий Свиридов: «Нобелевская премия Шолохову – политическая акция – оторвать нас от Китая, заставить нас своими телами охранять благополучие и комфорт Европы, заслонить Европу от Китая» (Культура, 01.12.2012).

784

Кроме Ахматовой, еще одним вероятным кандидатом на Нобелевскую премию был в этом году Константин Паустовский. Однако, – как утверждает Вольфганг Казак, – «запланированное вручение Нобелевской премии К. Паустовскому в 1965‐м не состоялось, так как советские власти начали угрожать Швеции экономическими санкциями. И таким образом вместо него был награжден крупный советский литературный функционер М. Шолохов» (В. Казак. С. 235).

785

«Странно, – говорит Михаил Золотоносов, – что после арестов в первой половине сентября зарубежные корреспонденты никак не реагировали больше месяца» (М. Золотоносов. Как с ареста Синявского и Даниэля началось диссидентское движение в СССР и какую роль в этом играл КГБ // Город 812, 25.09.2015).

786

Это, – как сообщил составителю Александр Даниэль, – «Андрей Ремезов, библиограф, приятель Синявского, который, узнав о его аресте, сам пошел в КГБ и сознался, что также переправлял через Синявского и публиковал на Западе свои рассказы под псевдонимом „И. Иванов“. Он не был арестован и к суду не привлекался».

787

Перевод см.: Арестованы 3 писателя // Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 9–10).

788

Как замечает Валентина Полухина, «подпись под оригиналом <заявления о приеме> принадлежит явно не Бродскому. Скорее всего, он отказывался обращаться с прошением в Союз писателей и за него расписался Борис Вахтин» (В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 119).

«Да, – в письме составителю подтверждает Яков Гордин, – заявление в Союз писателей по поводу приема в Проф. группу действительно подписал Вахтин».

789

«Я был единственный солдат, „необученный, но годный“, во всем Союзе писателей, – рассказывает Евтушенко. – <…> Головастиков представил меня к офицерскому званию, но мне его так и не присвоили, а романтичного полковника наказали отставкой» (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 299).

790

Первая публикация – в окружной военной газете «Ленинское знамя».

791

«<…> ее КГБ арестовало прямо в школе, где она училась(!)», – свидетельствует Владимир Батшев (В. Батшев. С. 229).

792

В докладной записке Н. Егорычева зафиксирована «группа лиц численностью в 50–60 человек» (цит. по: В. Батшев. С. 238). «Толпа в 50–60 человек», – подтверждает уже своей докладной запиской и первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов (Там же. С. 240).

793

«Задержано 28 человек», – сообщает в ЦК КПСС Н. Егорычев (цит. по: В. Батшев. С. 238).

794

Как рассказывает Ревекка Фрумкина, «поскольку требовалось доказать, что Терц и Аржак – это псевдонимы именно Синявского и Даниэля, нужна была научная экспертиза по атрибуции текстов. Эту экспертизу предложили выполнить академику В. В. Виноградову», который «был виртуозом искусства атрибуции. Но он был еще и директором Института русского языка! <…>

В соответствии с моими понятиями о чести, Виноградов обязан был отказаться. Он согласился. Я выразила свое возмущение Лидии Николаевне Булатовой, которая при Виноградове два срока была председателем месткома. Она была иного мнения: от позиции Виноградова зависела судьба целого института, участь же Синявского и Даниэля решали иные люди. А нужное экспертное заключение Госбезопасность как-нибудь да обеспечит.

Жизнь показала, в какой мере Лидия Николаевна была права» (Р. Фрумкина. С. 131).

795

См. 3 февраля 1966 года.

796

Это же, судя по воспоминаниям Евгения Евтушенко, предлагал и П. Н. Демичев (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 459–460).

797

«Почему-то на протяжении всей нашей жизни в „Новом мире“, – заметил А. Кондратович, – особенно осатанелыми и бессовестными противниками были комсомольские деятели» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 330).

798

В соответствии с нравами тех лет, этот документ в тот же день был отправлен и секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву с сопроводительным письмом, где сказано: «Попытка товарища Павлова столкнуть лбами комсомольский актив и писателей, объявить наш писательский журнал „Юность“ некомсомольским журналом, сделать писателей козлами отпущения за все недостатки нашей общей работы по воспитанию молодежи кажется мне очень вредной и носящей на себе дурную печать ведомственной запальчивости» (Там же. С. 279).

Просьба Симонова помочь в публикации «Открытого письма» в «Комсомольской правде» или в «Литературной газете», еще раз повторенная им в письме Демичеву от 23 февраля 1966 года, тем не менее, не была поддержана. Не сработал даже аргумент, приведенный Симоновым явно от отчаяния: «Я не понимаю, почему товарищ Павлов может говорить и писать о литературе и писателях вещи, мягко говоря, весьма спорные, а я, писатель, оказываюсь лишенным права выступить в печати с ответом, – со своим мнением по поводу мнения товарища Павлова» (Там же. С. 282).

799

Как говорит Владимир Орлов, письмо, судя по всему, было перехвачено КГБ и по адресу не дошло (или дошло, но было спущено из приемной Косыгина в КГБ для разбирательства). Об этом свидетельствует ответ Гинзбурга на следствии в 1967 году: «Поскольку мое письмо о деле Синявского и Даниэля, направленное мною на имя Председателя Совета Министров СССР, по адресу не поступало, то откуда об этом письме знал сотрудник КГБ, беседовавший со мной в феврале-марте 1966 года? Этого сотрудника звали Владимир Павлович» (В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 180–184).

800

О. Н. Ефремов.

801

Е. А. Евстигнеев стал членом КПСС еще в 1960 году.

802

Именно в этом предисловии В. Каверин впервые упоминает «Мастера и Маргариту», роман, «который, несмотря на всю его сложность, давно пора издать, потому что по своеобычности едва ли найдется ему равный во всей мировой литературе» (с. 7).

803

«Конечно, – 10 октября заносит в дневник Павел Антокольский, – „Процесс“ – это вещь грандиозной силы и грандиозного значения.

Кто посмел взять на себя право не давать мне в руки этой книги в течение стольких лет?

Кто решал судьбу моего развития?

Духовного, нравственного, художественного, общекультурного… какого угодно?..

Чем я хуже француза, англичанина, поляка, чеха, румына?

Почему я должен быть беднее их всех, прочитав только сегодня писателя, прогремевшего во всем мире и на всех языках двадцать или больше лет назад? <…>

Когда всерьез задумываешься об этом, сердце разрывается от негодования, тоски, горя» (П. Антокольский. Дневник. С. 42–43).

804

Вступительная статья, подготовленная Аркадием Белинковым, была отклонена издательством (см. А. Белинков, Н. Белинкова. С. 187).

805

В 1967 году этот фильм отметят Государственной премией РСФСР им. братьев Васильевых.

806

В 1966 году этот фильм будет отмечен призом за лучшую режиссуру на XIX Каннском кинофестивале, а в 1967‐м получит Государственную премию СССР.

807

Награжденный в 1966 году премией Ленинского комсомола, этот фильм в 1967 году будет отмечен еще и Государственной премией СССР.

808

Полную стенограмму передачи см. в книге Б. И. Фирсова «Разномыслие в СССР. 1940–1960‐е годы» (СПб., 2008). С. 462–490.

809

Отдел культуры ЦК КПСС, и. о. заведующего которым после смерти Д. А. Поликарпова стал его заместитель Ю. С. Мелентьев.

810

См. 1 февраля 1966 года.

811

«Ходит слух, – 31 января заносит в дневник Павел Антокольский, – что открытый суд над Синявским уже назначен на 9 февраля и что общественным обвинителем должен выступить А. Г. Дементьев <…>

Так ли это?

Вечером я встретил Твардовского и не решился спросить у него, ибо если это правда, то для него она невыносимый удар: оскорбительный, подлый, да и задуман такой „обвинитель“, как удар по Твардовскому, по „Новому миру“.

Это – грязная провокация.

Конечно, заставить Дементьева выполнить эту функцию могло быть и очень нелегко.

Но, видимо, у тех, кто это сделал, была в руках какая-то карта, и бедный критик, литературовед, заместитель Твардовского по журналу, человек, кажется, честный, прогрессивный (когда-то он же давал блестящую рекомендацию для принятия Синявского в Союз Писателей), бедный Дементьев вынужден был взять на себя такое „партийное поручение“.

Но пока что – все это только слух!

Может быть, он окажется и ложным. Дай бог! Потому что все вокруг с каждым днем становится гаже и мерзее» (П. Антокольский. Дневник. С. 51).

812

11 января Евгений Евтушенко вернулся в Москву из Тбилиси.

813

Как 5 января 2018 года сообщил в Фейсбуке Александр Даниэль, «Юрий Анатольевич Титков (1947 г. р.) и Андрей Васильевич Шорников (тоже 1947 г. р.) были арестованы 13 января 1966, приговорены Мосгорсудом 27 июня того же года по ст. 70 УК РСФСР к году лагеря каждый, каковой год отбыли в Дубравлаге и благополучно освободились в начале 1967. <…> О дальнейшей их судьбе мне ничего неизвестно; но даже год по 70‐й ст., как Вы понимаете, может изрядно испортить биографию».

814

«Почему-то люди, даже из числа моих добрых знакомых, любят Андрея Синявского и не любят Абрама Терца, – спустя десятилетия отозвался Синявский. – И я к этому привык, пускай держу Синявского в подсобниках, в подмалевках у Терца, в виде афиши. Нам всем нужна в жизни скромная и благородная внешность. И если бы нас тогда не повязали вместе – в одном лице, на горячем деле, о чем я до сей поры глубоко сожалею, – мы бы и сожительствовали мирно, никого не тревожа, работая каждый по профессии в своей отрасли, не вылезая на поверхность, укрытые в норе советского безвременья, в глухом полуподвале на Хлебном. И Абрам Терц, наглый, сказочный Абрам Терц, будьте уверены, действовал бы по-тихому, не зарываясь, до скончания дней Синявского, ничем не пороча и не омрачая его заурядную биографию. Он втайне бы наслаждался остротой фабулы, нахал, черпая удовлетворение в одном том уже, что вот он, заправский вор и оторвыш, соседствует по-семейному с честным интеллигентом, склонным к компромиссам, к уединенной и созерцательной жизни, и лишь в виде погашения Бог знает когда и какого комплекса собственной неполноценности взогревшим в душе – этого терпкого злодея по кличке Абрам Терц, кривляку, шута, проходимца по писательскому базару, сказав ему однажды: «Давай-давай! не то я за себя не ручаюсь!..» (А. Синявский. Спокойной ночи. С. 24–25).

815

По сведениям В. Полухиной, это произошло еще в октябре-ноябре 1965 года (В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 119).

816

«Рецензий было, насколько помню, одиннадцать, – в письме составителю комментирует Яков Гордин. – Издательство никак не могло добиться отрицательной рецензии. Авраменко – это уже было от отчаяния. Совершенно бездарный и отнюдь не авторитетный в Ленинграде субъект. Все остальные были именно что авторитетные, уважаемые. Но дело было не в этом. Скорее всего, за этот год в городских верхах возобладало отрицательное мнение. А Смирнов не решался взять на себя решение, что и понятно».

817

«Прочли в „Новом мире“ „Мертвым не больно“, – 15 мая записывает в дневник Лев Горнунг. – Очень сильное впечатление, все как живые, и за отрезок 3-х дней группа людей в окружении борется за жизнь, мучается и погибает. Война показана в самом обнаженном и неприглядном <виде>. Кто там не был, <…> не может знать, что это такое война» (Л. Горнунг. С. 529–530).

818

Об этой повести написал Ефим Дорош в статье «Иван Африканыч».

Вспоминает Алексей Кондратович: «Когда вдруг в «Севере» появилось его «Привычное дело», мы ахнули от огорчения: как же это миновало нас? Это было единственное произведение, о котором мы жалели, что оно появилось не у нас. У нас появилась даже идея перепечатать эту повесть, поскольку „Север“ журнал малотиражный и неизвестный читателю. Этой идеей загорелись все, кроме А. Т., и меня это удивило: повесть ему тоже очень понравилась. Но он объяснил это вполне убедительно: „Вряд ли нам дадут повесть перепечатать. Но если и дадут, то уж потом наверняка ее разгромят. И этот разгром будет уже как бы на нашей совести. А так повесть может и проскочить“. И она действительно „проскочила“, была встречена критикой в основном благожелательно» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 163).

819

«На всякий случай, – говорит Варлам Шаламов в „Письме старому другу“, – вот фамилии экспертов: академик Виноградов (председатель), Прохоров, Дымшиц, Костомаров и др.».

820

В. Шаламов прибавляет еще и имя Константина Паустовского к перечню письменно заявивших о своей поддержке обвиняемых.

821

Его письмо опубликовано (Цена метафоры. С. 52–55).

822

«Во время и после суда, – говорит Владимир Войнович, – советские газеты соревновались друг с другом, утверждая, что суд был справедливый. Больше других изощрялся корреспондент „Известий“ Юрий Феофанов, написавший из зала суда несколько репортажей, один из которых назывался „Здесь царит закон“. Автор был из тех журналистов, которые умели лгать особенно ловко, то есть так, что их материалы неопытному читателю могли показаться правдивыми, а аргументы резонными. В 90‐е годы Феофанов перестроился или подстроился под время и стал публиковать статьи в самом деле толковые, потому что юридически был грамотен, да и писать умел» (В. Войнович. С. 462).

823

К. М. Симонов.

824

«<…> пускали туда по пригласительным билетам: их выдавали в партбюро секретарям Союза писателей, а рядовым членам – только особо проверенным и партийным. Еще ползала заполнили люди из КГБ» (Л. Сергеева. С. 316).

825

Как напоминает Владимир Войнович, «на Нюрнбергском процессе он был заместителем главного обвинителя от СССР Романа Руденко. В 1962‐м вел процесс рабочих, участвовавших в расстрелянной войсками демонстрации в Новочеркасске. Сто с лишним человек отправил в лагеря, а несколько признанных зачинщиками по его приговору были казнены. Их реабилитировали только тридцать лет спустя» (В. Войнович. С. 462).

826

По сообщению Александра Даниэля, это интервью, вероятнее всего, было дано в мае 1988 года.

827

«<…> Первым письмом в защиту Синявского и Даниэля, а может быть, и первой ласточкой подобных документов было „Письмо 18“, подписанное В. Аксеновым, А. Гладилиным, Г. Владимовым, В. Войновичем и другими, – подтверждает Андрей Вознесенский. – Стояла под письмом и моя подпись. Конечно, невзгоды авторов этих писем несопоставимы с участью А. Гинзбурга, создавшего „Белую книгу“ о процессе» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 319–320).

828

История, действительно, загадочная, – в письме к составителю подтверждает Михаил Золотоносов, – так как «в составленной А. И. Гинзбургом „Белой книге“ „письма 18-ти“ нет. <…> Вряд ли письмо 18-ти писателей могло пройти мимо внимания Гинзбурга; не исключаю, что оно было написано, подписано и не отправлено». А Владимир Войнович 20 января 2018 года в личной беседе с составителем хроники предположил, что такого письма не существовало вовсе. И уж во всяком случае он, Войнович, его не подписывал. Тем не менее, как сообщил составителю Александр Даниэль, «не думаю, однако, что это фейк; скорее всего, авторы не предполагали свободной циркуляции этого текста, а просто отправили его по адресу и этим ограничились».

829

Самуил Дмитриев заведовал в это время отделом критики в журнале «Знамя».

830

«Оказывается, это он писал письмо о Синявском, – в дневниковой записи от 18 апреля подтверждает Семен Ласкин. – Но не в защиту, а как бы несогласный с ними, но считающий неверным судебное разбирательство. Он писал, что у каждого писателя могут быть минуты творческого кризиса, что Синявского нужно судить судом чести, судом писателей, а иной суд принесет вред государству» (С. Ласкин // Знамя. 2017. № 5. С. 180).

831

Выступивший на процессе как свидетель, искусствовед Игорь Голомшток сказал, что ничего антисоветского в художественных произведениях Синявского и Даниэля нет, но отказался назвать имя человека, давшего ему прочитать эти книги. Голомштоку было вынесено частное определение – привлечение к уголовной ответственности за отказ от дачи показаний. В мае 1966 года его судили и приговорили к 6 месяцам принудительных работ, которые он отбывал в родном Музее изобразительных искусств им. Пушкина, но 20% его зарплаты изымались в пользу государства.

«Гораздо более серьезными, чем судебное наказание, были для меня идеологические санкции, – рассказывает Голомшток. – Моя книга „Эстетическая природа художественных течений в современном зарубежном искусстве“, сданная в 1963 году в издательство „Искусство“, подписанная в печать и уже набранная в типографии, была аннулирована: ее готовый набор был рассыпан. Сборник научных трудов ВНИИТЭ „Техническая эстетика“ № 2 с моей большой статьей об исторических взаимосвязях ремесла, искусства и дизайна был целиком пущен под нож и напечатан вновь уже без моей статьи (кто-то вынес из типографии несколько экземпляров первоначального сборника; один из них хранится у меня). Договоры на книгу об Иерониме Босхе в издательстве „Искусство“ и на альбом картин Сезанна в „Авроре“ были со мной расторгнуты. Во всех газетах, журналах, сборниках, где я печатался, мое имя попало под запрет» (И. Голомшток. С. 141–142).

832

«Сейчас, – говорит А. Д. Сахаров, – я предполагаю, что инициатива нашего письма принадлежала не только Э. Генри, но и его влиятельным друзьям (где – в партийном аппарате, или в КГБ, или еще где – я не знаю» (А. Сахаров. Воспоминания. Т. 1. С. 584).

833

«Его, – сообщает Игорь Шайтанов, – называли „самый правый из самых левых“, то есть, будучи сторонником левого искусства, он держался в советских рамках. Организовал сбор подписей под коллективным письмом, осуждающим Синявского. Из хитрости собственную подпись не поставил, но в „Литературной газете“ ее, конечно, добавили» (Как было и как вспомнилось. С. 114).

В 1991 году В. Н. Турбин в «Литературной газете» опубликовал «Письмо в редакцию», обращаясь к А. Синявскому с просьбой простить его.

834

«В отличие от филологического факультета МГУ, – уточняет Людмила Сергеева, – Институт мировой литературы так публично не опозорился. И там в свой черед прошло сначала заседание партбюро, где беспартийного Синявского поносили как двурушника, к этим голосам присоединилась и влюбленная в Синявского Светлана Аллилуева. А затем было общее собрание в переполненном актовом зале, где Синявского называли предателем и открещивались от него бывшие добрые знакомые, боясь за собственную карьеру. Но не все».

Отметив Георгия Гачева, Андрея Меньшутина и Юрия Буртина, пострадавших за свое мужественное поведение на этих собраниях, Л. Сергеева далее указывает, что «постыдного письма в прессе от ИМЛИ все-таки не появилось. И главная заслуга в этом Галины Андреевны Белой», которая «пришла в комнату, где собирали подписи против Синявского, и сказала уверенно, убедительно и страстно, как она это умела: „Вам всем потом будет стыдно за то, что вы сейчас делаете!“ И люди как-то задумались и тихо разошлись» (Л. Сергеева. С. 331–332).

835

«Пришел Воронков, – цитируем дневниковую запись А. Кондратовича от 18 февраля. – Мы оставили их вдвоем. Был крик. Воронков уговаривал А. Т. поставить подпись под письмом секретариата ССП, разумеется, приветствующую приговор Синявскому и Даниэлю. А. Т. категорически отказался. „Пусть знают, что есть хоть кто-то, кто отказался“. Воронков умолял, уговаривал, даже сказал, что наверху, может быть, еще и не примут текст. Он говорил это в 6 вечера, когда „Литературка“ уже печаталась. Комедия!» (А. Кондратович. Новомирский дневник. С. 23).

836

«А о том, что автором „Письма старому другу“ был Варлам Тихонович Шаламов, окончательно я узнал, когда уже вышел из лагеря.

Мне сказал об этом Леонид Ефимович Пинский, известный профессор-литературовед, в доме которого и собирался кружок старых зэков – тех людей, благодаря которым появилась „Белая книга по делу Синявского и Даниэля“» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 198).

837

Неужели член Президиума ЦК КПСС Д. С. Полянский?

838

Джон Голлан – секретарь компартии Великобритании, Луи Арагон – член ЦК компартии Франции высказали протест против приговора писателям, призвав власти к его пересмотру.

839

«Записку, – прибавляет еще одну подробность Войнович в автобиографической книге „Автопортрет“, – прочел Михалков. Всплеснул руками:

– Какие поруки? – И прибавил: – Слава богу, у нас есть КГБ, охраняющее нас от таких писателей» (Войнович. С. 463).

840

К. М. Симонов.

841

В газетной публикации подписи К. Симонова и А. Суркова под открытым письмом секретариата правления СП СССР в поддержку приговора А. Синявскому и Ю. Даниэлю, однако же, стоят. См. 19 февраля.

842

Екатерина Лившиц добавляет к этому списку академика М. Алексеева и поэта Н. Рыленкова (Е. Лившиц. С. 138).

843

Зинаида Николаевна умерла 21 июня того же года.

844

См. 14 февраля 1966 года.

845

Из лиц, названных в этом документе, свои подписи под «Письмом 13-ти» (см. 25 марта) поставили С. Смирнов и И. Эренбург. Подписей Д. Шостаковича, Е. Евтушенко, С. Коненкова, С. Образцова и, разумеется, М. Шолохова и К. Федина там нет.

846

Александр Гинзбург в «Белой книге» условно датирует этот документ 29 марта – 8 апреля, то есть днями проведения XXIII съезда КПСС, Президиум которого был одним из адресатов письма. Крайней границей, впрочем, можно смело поставить 2 апреля – день, когда Шолохов, выступая на съезде, на это письмо откликнулся, заявив, что ему «вдвойне стыдно» за тех, кто вступился за осужденных писателей.

847

Известно также под названием «Письмо 63‐х», поскольку будто бы один из литераторов, поставивших свою подпись, позднее отозвал ее. Первая публикация письма – в мюнхенском журнале «Грани» (1966, № 62).

848

«Письмо, – рассказывает Раиса Орлова, – составила Виктория Швейцер. Она и Сара Бабенышева собрали большую часть подписей. Я к ним присоединилась» (Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. С. 202). Как сообщил составителю Александр Гинзбург, «одним из основных моторов в сборе подписей (если не одним из авторов текста) была Нея Марковна Зоркая».

849

А. Д. Сахаров в «Воспоминаниях» указывает, что несколькими неделями ранее Колмогоров отказался от его предложения подписать «Письмо 25-ти», сославшись «на то, что ему часто приходится иметь дело с участниками войны, с военными, с генералами, а они все боготворят Сталина за его роль в войне» (А. Сахаров. Воспоминания. Т. 1. С. 584).

850

Комментарий А. Твардовского: «Неизбранием и Кочетова была проявлена политика срезывания наиболее острых углов, да и приравнения меня не более как к противоположной крайности, – всего и цены-то!» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 441).

851

«После выступления Шолохова на съезде писателей, – 10 марта 1968 года записал в дневник Александр Гладков, – почтовое отделение в Вешенской было завалено посылками в его адрес с томами его сочинений, которые отсылали ему. Дали указание подобные посылки задерживать в Ростове, но и там образовались залежи. По особому секретному циркуляру, эти посылки стали вскрывать и книги передавать в библиотеки» (Звезда. 2015. № 1. С. 168).

852

Ведя постоянный мониторинг писательских настроений, КГБ СССР 4 апреля подготовил докладную записку, где, в частности, сказано, что «некоторые творческие работники отрицательно восприняли критику в адрес очернителей советской действительности и, в частности, выступление тов. Шолохова. Пытаются толковать его речь как якобы намечающуюся линию партии, направленную на ограничение свободы творчества.

Писатель Дар (Ленинград): „После XXIII съезда наступит период закручивания винтов и могут начаться репрессии“.

Писатель Смирнов С. С. (Москва): „К сожалению, съезд ничего не меняет. Опять все та же линия, опять нас учат, как надо писать, все нас учат!“

Писатель В. Аксенов: „Как писатель Аксенов, я для Аксенова хорошего не жду. Радует, что нет возврата к прошлому. Печалит, что много оговорок, много „но“, когда говорят об искусстве. <…>

Речь Шолохова – настоящее черносотенное выступление, написанное по заданию сверху. <…>

Определенная часть творческой интеллигенции, особенно некоторые авторитеты в области литературы, такие как Твардовский, Катаев, Симонов, Паустовский, заняли выжидательную позицию и свое мнение о работе съезда высказывают неохотно“» (цит. по: Р. Романова. Александр Твардовский. С. 654–655).

853

У Твардовского, по его признанию, возникло «благотворное чувство свободы от чего-то, что отвалилось от меня вместе с отрешением меня от „рук[оводящих] органов“, и т. п. Свобода и чувство незаслуженной, несправедливой обиды, которая куда легче справедливой, – она даже по своему сладка и, во всяком случае, на время она – защита от множества тягостнейших притязаний к тебе. Но сильно привыкать к этой сласти, конечно, не следует» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 468–469).

854

Речь идет об Открытом письме Михаилу Шолохову. См.: 25 мая 1966.

855

Эта кандидатура победила также выдвигавшийся на премию фильм М. Ромма «Обыкновенный фашизм» с перевесом всего в один голос. Стоит внимания, что ни С. Самсонов, постановщик фильма «Председатель», ни Ю. Нагибин, автор сценария, Ленинской премией отмечены не были.

856

Попытки цензуры не пропустить в печать «ущербную по идейному содержанию повесть Н. Дубова „Беглец“, в которой в искаженном виде рисуется советская действительность» (Вопросы литературы. 1998. № 5), в данном случае не увенчались успехом.

857

«Я послала в „Правду“, „Известия“, „ЛитГазету“, „ЛитРоссию“, „Молот“, три правления Союза Писателей и т. д.» (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 183).

858

Первая публикация – «Грани». 1966. № 62.

859

«Все 63 члена СП, подписавшие письмо о помиловании, получили из Союза нечто вроде выговора. И К. И. (Я ему не показала пока)», – 10 июня подтверждает в своем дневнике Л. Чуковская (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 184).

860

«У Толи Жигулина, – рассказывает в дневнике Дмитрий Голубков, – выбросили в ж. „Мол<одая.> гва<рдия>“ цикл стихов – Чалмаев сказал: „Ты же подписал письмо – брать Синявского и Даниэля на поруки, а нынче съезд ВЛКСМ, тов. Павлов может назвать твою фамилию“. Он распустился – пьет, курит, красный, опухший. Слаб оказался. Сломали его» (Д. Голубков. С. 369).

861

«Насколько я знаю, – сообщил составителю Александр Даниэль, – сборник материалов по делу Синявского и Даниэля, готовившийся Политиздатом, так и не был выпущен. Мы о его подготовке глухо слышали еще тогда, но макета не видели, хоть он, по утверждению Семичастного, и ходил по рукам».

862

Повесть «Святой колодец», в 1965 году действительно отклоненная журналом «Москва», к этому времени была уже напечатана в майском номере «Нового мира» за 1966 год.

863

Роман «Смерч», рассказывающий о пребывании Г. Серебряковой в сталинском лагере, был опубликован в 1967 году на польском языке в Париже, что вызвало официальный протест писательницы. А на русском языке он впервые появился только в 1989 году.

864

Курсив А. Солженицына.

865

«В студенческом общежитии Иосифа приятно обрадовала реакция на его стихи ребят-технарей» (Л. Сергеева. С. 173).

866

«Говорят, он плакал над этим письмом. О потерянной детской вере? о потерянной дружбе? о потерянной повести, которая теперь попадет в руки редакторов-гангстеров?» (А. Солженицын. С. 156).

867

На публикацию отозвался Лев Гольдинов статьей под выразительным заглавием «Вопреки жизненной правде» («Советская Абхазия», 18 ноября 1966 года). Редакция «Нового мира» вступилась за своего автора, опубликовав «Письмо в редакцию» народного судьи М. М. Шамба, которого возмутил «злобный характер критики», и письмо группы абхазских читателей в защиту повести Ф. Искандера (Новый мир. 1966. № 12).

868

Это не совсем точно. К тому времени А. Д. Сахаров уже подписал «Письмо 25-ти» о недопустимости частичной или косвенной реабилитации Сталина. См. 14 февраля.

869

В справке Главлита утверждается, что «основываясь на субъективных впечатлениях», Симонов ошибочно трактует причины наших отступлений в первые месяцы войны, связывая их с репрессиями 1937 г. Признается недопустимым и то, что, «говоря о злоупотреблении властью и ответственности Сталина за войну и ее жертвы», К. Симонов поднимает вопросы «об ответственности общества, когда оно по ходу своей истории вручает слишком обширную власть в руки одного человека» (История советской политической цензуры. М., 1997. С. 558–559).

870

«…ликвидация тиража – второй случай за 41 г. – первый в 26 г. „Свет непогашенной луны“», – 10 декабря занес в дневник А. Твардовский (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 514).

871

«Значит, я это сделал, – рассказывает Александр Гинзбург в посвященном ему фильме. – Вера Лашкова это дело пару раз перепечатала. Оказалось у меня в руках штук десять этих так называемых „Белых книг“. Поставил я на них свое имя как составитель, добавил свой адрес, у меня, кстати, и на „Синтаксисе“ был мой адрес, мое имя. Нате, берите. И пошел прямо в приемную КГБ на Кузнецкий мост. Прихожу, сижу в очереди. Вызывают. Кладу на стол (я, правда, из десяти экземпляров выбрал для них самый плохой). Вот, говорю, вы посадили двух писателей, я сделал книжку об этом. Я хочу, чтобы вы их выпустили, а иначе мне придется эту книжку печатать. „Выйдите и подождите!“ Выхожу, смотрю: мимо меня шмыгают знакомые рожи – одна за другой. Когда они убедились, что я действительно Гинзбург, меня опять позвали и еще часок припугивали: „Вы же понимаете, может ведь и кирпич на голову упасть…“ Я говорю: „Чего мне волноваться – вы волнуйтесь. Меня теперь, даже если нечаянно ветер сдует – вы будете виноваты“. И на этом мы расстались» (В. Орлов. Александр Гинзбург: русский роман // Волга. 2017. № 7–8).

872

А. Твардовский избирался депутатом Верховного Совета РСФСР в 1946–1954, 1958–1966 гг. В 1966 г. в кандидаты в депутаты властями не выдвигался.

873

В. Г. Клочков.

874

Так в стенограмме.

875

«Сегодня мне прочитали стенограмму Вашей замечательной, исторической речи. Как благородно и как талантливо. Крепко жму Вашу руку – обнимаю Вас. Эта речь – для меня событие», – написал Корней Чуковский Каверину (К. Чуковский. С. 608).

876

Как вспоминает Вулис, Симонов сказал ему: «Комиссия просит написать предисловие меня – вроде бы я подходящая пожарная команда. <…> А что, если так: в начале мое вступительное слово, в конце – ваш комментарий?» (цит. по: М. Чудакова. С. 89).

877

Диана Тевекелян, заведовавшая тогда в редакции отделом прозы, «эту странную последовательность: одиннадцатый номер за один год и первый номер за следующий <…> объяснила разразившимся наверху скандалом, задержавшим публикацию второй половины романа.

Мне же, – комментирует Алексей Симонов, – помнится, что так и было задумано с самого начала: одиннадцатый номер расхватают мигом, и все бросятся подписываться на „Москву“, чтобы не пропустить вторую книжку, объявленную в первый номер следующего года» (А. Симонов. С. 153).

878

Это стихотворение, написанное в ссылке в декабре 1964 года, при жизни Бродского никогда не печаталось. «Видимо, – 23 февраля 2001 года указывает Лев Лосев в докладе на коллоквиуме „Иосиф Бродский и циркуляция поэзии“ в Стэнфордском университете, – Бродский забраковал это стихотворение, скорее всего, по причинам эстетическим, как и многие другие слишком риторические стихи раннего периода». Тем не менее в кругу близких к поэту людей оно было известно, хотя оценивалось совершенно противоположным образом. Так, Андрей Сергеев интерпретирует это стихотворение как «паровозик» – так на жаргоне литераторов советского периода назывались политически правильные стихи, написанные специально, чтобы протащить в печать другие, политически не столь правильные, но действительно дорогие автору: «В Ленинграде образуется какой-то альманах, то ли день поэзии, то ли еще что-то. Иосифа приглашают, только, конечно, надо бросить кость. В ссылке Иосиф написал послушное стихотворение „Народ“, которое, кажется, было напечатано в местной многотиражке <на самом деле стихотворение не печаталось>. В стихотворении не было ничего неприличного, но сказать, что это – стихотворение Иосифа, что оно выражает его существенные мысли и чувства – нет, это стихи на случай. И вот Иосиф, поддавшись, выбирает стихи нейтральные – хотя эстетически нейтральных стихов по отношению к … – у него не было. Вот он берет какие-то стихи, более или менее проходимые, и предваряет их стихотворением „Народ“» (А. Сергеев. Omnibus. С. 444). Тогда как Анна Ахматова после встречи с Бродским 11 сентября 1965 года заметила: «Мне он прочел „Гимн Народу“. Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорит Достоевский в „Мертвом доме“: ни тени озлобления или высокомерия, бояться которых велит Ф<едор> М<ихайлович>».

Впрочем, по мнению Анатолия Наймана, и эти слова Ахматовой следует истолковывать применительно к задаче написать стихи заведомо «проходимые», отвечающие ожиданиям советских редакторов: «Что касается ее оценки стихотворения, написанного им в ссылке в ответ на призыв властей сочинить что-нибудь патриотическое <…> то тут требуется разъяснение. Оценка: „Или это гениально, или я ничего не понимаю в поэзии“, – высказанная вслух, когда я привез ей эти стихи, и занесенная в дневник, относится, вероятнее всего, к тому, что Бродский без большого труда блестяще сделал то, чего власть в свое время ждала от нее и что у нее не только совершенно не получилось, а вышло чуть ли не издевкой – так вымученно и беспомощно выглядел ее цикл „Слава миру“. Недаром дальше в дневнике идет упоминание о сыне, ради которого все и предпринималось. Другими словами, ее фразу можно интерпретировать так: „Я, как вам известно, в поэзии понимаю – так вот, я утверждаю, что поэт должен уметь делать в стихах все, в том числе и на заказ, и Бродский сделал это гениально“» (А. Найман. Рассказы о. С. 251).

Комментируя эти высказывания, Яков Гордин в личном письме составителю замечает: «В этом случае Сергеев абсолютно не прав. Стихи отнюдь не „послушные“. И ни в какой многотиражке они не печатались. Никаким „паровозом“ эти стихи не были и быть не могли. Они были написаны в деревне, когда о книге и речи не было. Толя Найман более чем неправ. Это типичный злой Толин пассаж – слова Ахматовой он толкует более чем произвольно. Иосиф был не в состоянии по природе своей сочинить конъюнктурный текст. <…> Это совершенно искренние для того момента стихи, истоки которых в традиционном русском интеллигентском „народолюбии“. Это явное влияние Ахматовой, которая была этого отнюдь не чужда и гордилась своей родственницей народоволкой. Отсюда и ее восхищение этими стихами. А не публиковал их Иосиф, потому что понимал, как это может быть истолковано. В его текстах разного рода подобный мотив встречается не раз. Кроме того, он просто был благодарен своим деревенским согражданам, он им сочувствовал и хотел сказать об этом. Вообще его отношение к России – история очень непростая. „Бросил страну, что меня вскормила…“ Он был своеобразным патриотом. Чаадаевского типа».

879

На дебют В. Распутина откликнулся Владимир Турбин: «Хорошая это книжка – „Край возле самого неба“. И мало сказать, что хорошая, – создана она молодым мастером, который с первого же своего шага в литературе оказался вправе главенствовать в избранной им художественной зоне – там, где искренне любят естественное, первоосновное, рвутся к нему и рассказывают о нем в меру таланта убедительно, но всегда любовно и всегда радостно».

880

Начальник Главлита П. Романов, не имея претензий к содержанию книги, 14 декабря доложил в ЦК КПСС, что «стихотворениям предпослано антисоветское предисловие некого Нестерова, в котором их автор объявляется „символом борьбы против коммунистического строя“» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 289).

А. Вознесенский в письме секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву от 8 января 1967 года назвал издателя книги А. Флегона «вором, шантажистом, провокатором плюс клеветником» и заявил, что «ничего, кроме омерзения и возмущения, фальсификация Флегона не вызывает» (Там же. С. 290–291).

881

Демонстрировавшийся вне конкурса фильм отмечен призом ФИПРЕССИ на Международном кинофестивале в Каннах 1969 года.

882

«Очень неровный фильм, – 30 июля 1968 года пишет Тамара Хмельницкая Глебу Семенову, – иногда мелодраматичный, мишурный, парадный, многозначительный, олеографичный – но это накипь, легко снимаемая. А главное в нем – огромная сила трагизма.

<…> по экрану ходит женщина великой скорби и одновременно жизнелюбия, обаятельного задора и почти отрешенной святости. И совсем естественно лицо превращается в лик, и современница в блокадных валенках и закопченном платке до глаз – в великомученицу и святую, в богоматерь на старых фресках. <…> Фильм на редкость не ординарный и ассоциативно гибкий. При всей негармоничности и диспропорциональности его в фильме больше свободы и меньше назидательной позы, чем в тексте Берггольц» (Г. Семенов, Т. Хмельницкая. С. 432–433).

883

Выпущен на экран в 1987 году.

884

Дневниковая запись Раисы Орловой от 3 октября: «Анна Зегерс и Генрих Белль смотрят „Скверный анекдот“. Фильм страшный, мурашки по коже. Здесь и Кафка, и лагеря, и пострашней Кафки. Моя первая фраза – очень хочется повеситься. Белль: „Мне не хватает сострадания. У Достоевского менее жестоко, чем у вас. Очень талантливо, последовательно. Но вы оставляете герою ничего, буквально ничего. Он даже не мужчина. Это слишком. Кроме того, кино еще добавляет, у него особая сила воздействия. Сильнее слова“. Позже говорит, что в кадре не хватает пространства, тесно. Нам тревожно: „Я не слишком их критиковал?“

– Я дал бы вам право инсценировать любую из моих вещей. У нас в стране нет таких людей. Сочетание духовного накала, открытости, большого таланта» (Р. Орлова // Знамя. 2018. № 9. С. 169).

Фильм выпущен на экран в 1987 году.

885

«Воронков, – в дневниковой записи от 5 января вспоминает А. Твардовский, – понудил Кондратовича подписать приказ об увольнении Д<ементьева> и З<акса> (а я в это время был на даче и «не в порядке», хотя ничего бы не изменилось, будь я и там и в порядке)» (А. Твардовский. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 8).

886

А. А. Беляев – заведующий сектором художественной литературы Отдела культуры ЦК КПСС, А. М. Галанов – инструктор этого Отдела, курировавший «Новый мир».

887

Первая часть романа «Юность в Железнодольске» была после цензурных сокращений и правки опубликована в «Новом мире» (1968, №№ 11–12).

888

Роман «Белый свет» после переработки был в журнале «Октябрь» все-таки опубликован, хотя, действительно, удостоился пассажа в докладной записке начальника Главлита П. Романова в ЦК КПСС от 17 января, где отмечено, что у Бабаевского «главным действующим лицом изображен первый секретарь обкома партии на Кубани Холмов, которого неограниченная власть, материальные привилегии превращают в деятеля, которому присущи бюрократизм, высокомерие и чванливость» (цит. по: В. Огрызко. Советский литературный генералитет. С. 186).

889

Вспоминает Павел Литвинов: «Я совершенно случайно пришел со своей знакомой в квартиру Алика прямо во время этого обыска. Это был первый обыск, на котором я присутствовал в своей жизни. Нас не выпускали, и мы просидели там целый вечер, допоздна. Алика тогда не арестовали, арестовали Юру Галанскова, которого я знал меньше. И после этих дней я уже знал, что судьба моя решена. Я связан с этими людьми, я буду их защищать. После этого вечера Алик сказал: давай я возьму тебя с собой. Мы поехали в поздний час и приехали к Ларисе Иосифовне Богораз. Там был Толя Марченко. С Ларисой у нас сразу возникла большая дружба. И это все произошло в те короткие дни. Таково было свойство Алика – с улыбкой, легко, без нажима он связывал людей вместе. Так было и в лагере, и везде» (цит. по: В. Орлов. Александр Гинзбург. С. 202).

890

По всей видимости, М. П. Светличный, в ту пору начальник УКГБ по Москве и Московской области.

891

«В повести, – вспоминает Войнович, – я описал правдиво, но стараясь избегать политических и социальных подтекстов, себя примерно таким, каким я был в восемнадцать лет, без поправки на себя более взрослого и критически воспринимавшего советскую жизнь. Сознательно не вплел в повесть никакого активного сюжета. Просто два шалопая призывного возраста работают на заводе, ухаживают за девушками, оба готовятся в армию. И ничего не происходит. <…> В „Новом мире“ прочли. Твардовский созвал редколлегию. Ася, Сац, Герасимов и Дементьев меня защищали, Твардовский, Лакшин, Кондратович и Закс были против. Твардовский говорил резко и язвительно, что повесть пустая и даже лакировочная, рассчитана на то, чтобы на пустом месте смешить, можно еще сказать (с сарказмом), „веселая повесть“. <…> И дальше: „Поскольку единого мнения нет, поставим на голосование. Кто за? Кто против? Голоса разделились поровну. Поскольку я главный редактор, мой голос засчитывается за два – повесть не принимаем“. <…>

Я сам считал свою повесть для „Нового мира“ слишком неострой и бесконфликтной и не думал настаивать на ее публикации. Но позвонил Александр Григорьевич Дементьев, пригласил к себе, сказал, что повесть ему понравилась, но ее надо сделать поострее.

Вняв его совету, я написал сцену избиения героя хулиганами и его лучшим другом Толиком, которого хулиганы заставили это делать.

В этом варианте Дементьеву удалось „протолкнуть“ „Двух товарищей“ в „Новом мире“, преодолев Кондратовича и убедив Твардовского, что автор над текстом поработал. Повесть так же, как мои предыдущие вещи, имела большой, однозначный, даже не совсем ожидавшийся мною успех. В данном случае даже двойной успех, потому что понравилась начальству и не разочаровала читателей (В. Войнович. С. 457–459).

892

Николай Тихонов был отмечен этой наградой еще 2 декабря 1966 года – по случаю своего 70-летия.

893

Согласно этому же приказу главным режиссером в Ленком назначен Владимир Монахов.

894

Неточно: после ухода Андрея Гончарова в 1966 году должность главного режиссера была действительно вакантной, но Эфроса взяли в театр не главным, а очередным режиссером. См. 9 марта.

895

Рассказ А. Макарова «Дома» («Новый мир». 1966. № 8). Его как «беспросветную картину жизни» в российской глубинке критиковали В. Озеров, Н. Грибачев, Л. Новиченко и др. Соглашаясь, что рассказ реалистичен, критикующие требовали отразить «поступательное движение вперед».

896

Письмо опубликовано в книгах «Кремлевский самосуд: Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне» (М., 1994), «Слово пробивает себе дорогу» (М., 1998) и многих других изданиях.

897

Запись в дневнике Александра Гладкова от 8 мая: «Начал вечером и пол-ночи и потом все утро читал „Траву забвения“ В. Катаева в № 3 „Нового мира“. Это написано отлично и, как это ни называй – мемуары или роман – это превосходная проза. Все это очень „катаевское“, т. е. пластика внешнего превалирует над „духовностью“, изобразительность над интеллектом. Он десятки лет писал левой ногой, цинично и расчетливо, но и это не могло затушить его талант, хотя конечно задержало его внутренний рост и, если задумаешься – о чем катаевское произведение? – то ответить трудно». И снова, уже 9 мая: «Все думаю о „Траве забвения“. Вот, не вспоминает же Катаев, как писал романы на сталинскую премию, как подличал и вертелся. Из всей жизни – единственно ценным оказываются воспоминания о Бунине и Маяковском – воспоминания по существу трагические. Словно жизнь кончилась на рубеже от 20 к 30 годам. А пятилетки, перековки, а сталинская конституция – где это все? Ничего нет, пустота… Это своего рода приговор эпохе и собственной жизни. Но все же – будем справедливы! – писатель сохранил и свое холодное, блестящее мастерство и особого рода совесть» (А. Гладков // Новый мир. 2015. № 5).

898

По воспоминаниям А. Пирожковой, «произошло это так. Я пришла в издательство „Художественная литература“ к редактору сборника Бабеля „Избранное“, чтобы забрать из представленной туда рукописи все то, что редакция не взяла в сборник. И когда я уже собиралась уходить, ко мне подошел молодой человек волевой наружности и робко спросил, не соглашусь ли дать что-нибудь в безгонорарный номер „Звезды Востока“, издаваемый в пользу пострадавших от землетрясения в Ташкенте. Я сказала: „Берите все что хотите, из того, что не взяли в сборник“. И он с живостью схватил все. Мне было смешно, потому что я решила: прочтет и ничего не возьмет. И вдруг оказалось, что опубликовали все, что он взял» (А. Пирожкова. С. 512).

899

Выдвинутый на Ленинскую премию Кара Караев, которого «прочили на должность главного национального азербайджанского композитора», в 1965 году неожиданно написал третью симфонию в додекафонической технике. И вот, – как рассказывает Рудольф Баршай, – после ее исполнения Московским камерным оркестром «наступила гробовая тишина. Через некоторое время Фурцева сказала самым нежным из своих голосов – а она была отличная актриса: „Кара Абульфазович, дорогой мой друг, пожалуйста, вернитесь к нам. Вы писали прежде такие прекрасные вещи. Зачем так далеко ушли? Зачем погрузились в эту проклятую западную додекафонию? Не оставляйте нас, дорогой“. Кара Караев был смущен, все растеряны, молча разошлись. Не дать ему Ленинскую премию было нельзя, наверху строго следили, чтобы премия по-братски делилась между братскими народами. И Кара Караеву вручили Ленинскую премию за балет, написанный десять лет тому назад», т. е. в 1958 году (Нота. С. 219–220).

900

«Съезд получил, как признал на Секретариате ССП (22 сентября 1967 г.) Воронков, около пятисот писем. Были ли среди них осуждавшие Солженицына? Возможно. Но были обогатившие самиздат, принадлежавшие перу В. Конецкого, Г. Владимова, В. Сосноры» (В. Каверин. Эпилог. С. 413–414).

901

Предполагавшееся выступление Леонида Леонова на съезде не состоялось. «В разговоре со мной, – вспоминает ответственный работник ЦК КПСС Альберт Беляев, – он сетовал и на новые политические условия, и на свое материальное положение. Говорил, что на литераторов денег жалко, а сколько миллионов долларов Корее дали? А эфиопскому королю Хайле Селассие за что пятьсот миллионов долларов отвалили? А за труд писателя платят гроши. Вот, говорил, недавно ввели новое авторское право. А нас даже и не спросили, чего и как надо было менять и улучшать. У нас платят одинаково и Кассилю, который левой ногой в год по книге выдает, и мне, Леонову. А я не могу халтурить. Я пишу долго и трудно, оттачиваю каждую фразу. Я писатель с мировым именем, так вы хоть подороже нас продавайте, дифференцируйте. А то и Кассилю и Леонову одинаково платите за печатный лист» (Коммерсантъ-Власть, 28 сентября 2009 года).

902

Кетлинская, выступая, назвала запретное имя Солженицына, вызвав аплодисменты зала. В президиуме аплодировал только Твардовский.

903

Называя это обращение «письмом 84‐х», А. Солженицын говорит, что в нем «было мало неожиданных фамилий, об этих – и так известно, что они из фронды. Но совсем неожиданна была телеграмма Валентина Катаева (показалось на миг и ему, что происходит необратимый сдвиг?), пущенное в Самиздат письмо Павла Антокольского Демичеву – хотя всё ещё в рамках партийной терминологии, но с пробивами честного сердца, и письмо Сергея Антонова съезду с резким упором против цензуры (но прозорливо поправлял меня уже тогда, что цензура нравственная не подлежит упразднению). А венчало всех доблестное безоглядное письмо Георгия Владимова, ещё дальше меня шагнувшего – в гимне Самиздату» (А. Солженицын. С. 176).

Заслуживает внимания и запись Александра Гладкова в дневнике от 23 мая: «Письмо в поддержание гласного обсуждения заявления Солженицына. Уже 40 подписей: Паустовский, Каверин, Аксенов, Бакланов, Солоухин и др. Отказались подписать Шагинян и Яшин и еще кое-кто. Я не вижу в этом прока и подписал пожалуй из малодушного нежелания ссориться с обществом» (А. Гладков // Новый мир. 2015. № 5).

И еще две записи в дневнике Гладкова. 25 мая: «Как я уговорил Трифонова и Ваншенкина подписать письмо. Уже собрано около 70 подписей, главным образом людей порядочных разных рангов и калибров. Отказались подписать некоторые: Кассиль, Лакшин, Старцев, несмотря на вегетерьянский текст. Сегодня утром письмо должно быть передано Тендряковым в президиум съезда. <…>

Вокруг этого суетились Ф. Искандер, Боря <возможно, Борис Можаев или Борис Балтер>, Сарнов, Лева <возможно, Лев Копелев>, Инна Борисова, А. Берзер, Т. Литвинова и еще какой-то Юра <кинооператор Юрий Штейн>, близкий друг Солженицына. А вокруг них другие. Что ни говори – это лучшая часть московской писательской организации, и ее вдруг вспыхнувшая в этом деле энергия – прообраз того, чем могла бы быть не регламентируемая бюрократией литераторская общественность.

На съезде, как говорят, пустой зал и оживление в кулуарах и у киосков. <…> Все в кулуарах говорят о письме Солженицына. <…>

Из письма конечно толку не будет, но оно важно как свидетельство подлинных настроений писателей.

Солженицына наверху ненавидят и уже только поэтому оно вызовет гнев…».

26 мая: «<…> Сегодня утром Тендряков передал письмо (собравшее уже около 80 подписей: последним подписал Слуцкий) в президиум. Отказались подписать кроме Шагинян и М. Галлай, еще Алигер, Л. Зорин, А. Штейн, М. Бременер и другие, но немногие».

904

К этому перечню текстов, вошедших в книгу «Слово пробивает себе дорогу», необходимо прибавить письмо В. Аксенова.

«Послал свое письмо и я», – в мемуарном эссе «Хамящие хамелеоны» сообщает А. Вознесенский. Однако никаких следов этого письма обнаружить пока не удалось.

Под большим вопросом и существование аналогичного письма И. Бродского, о котором упоминает В. Полухина в «Хронологии жизни и творчества И. А. Бродского».

905

«Вечер Высоцкого прошел замечательно, – подтверждает Валерий Золотухин. – Народу битком, стояли даже в проходах…» (В. Золотухин. Знаю только я. С. 32).

906

«Андрей Рублев представлен в фильме как современный мечущийся неврастеник, не видящий пути, путающийся в исканиях, тогда как он создал самые гармоничные, пронизанные духовным светом произведения… Создается впечатление, что авторы фильма ненавидят не только русскую историю, но и саму русскую землю, где идут дожди, где всегда грязь и слякоть… Словом, этот фильм глубоко антиисторичен и антипатриотичен», – заметил Илья Глазунов (Советский экран. 1984. № 22. С. 18–19). Перемонтированная и сокращенная версия фильма вышла в ограниченный прокат только в 1971 году. По-настоящему широкая премьера восстановленного фильма состоялась только в 1987 году.

907

«Первому это свое письмо я дал почитать Василию Аксенову.

Письмо пошло гулять по Москве самиздатом, впоследствии к нему приплюсовалась стенограмма речи высокопоставленного лица, которое заявило, что если подобное повторится, „Вознесенского сотрем в порошок“. Один за западных корреспондентов вывез письмо. Письмо перепечатали на первых полосах „Монд“, „Нью-Йорк таймс“ и другие газеты» (А. Вознесенский. Собр. соч. Т. 5. С. 321).

908

На самом деле через неделю, т. е. 7 июля (см. ниже комментарий В. Эггелинга).

909

По оценке Корнея Чуковского, «замечательный рассказ» (К. Чуковский. Дневник. С. 394).

910

Из поэмы «По праву памяти».

911

Имеется в виду спектакль, в декабре 1967 года поставленный Анатолием Эфросом на сцене Московского драматического театра.

912

«В „Новом Мире“ № 9 стихи Алигер. О том, что счет “оплачен и оплакан“, – 3 октября откликнулась на эту публикацию Лидия Чуковская. – Руки чешутся написать ей – или в „Новый Мир“ – письмо… Оплачен! А Лесючевский до сих пор заведует издательством, а Эльсберг не исключен из Союза… А Нюренбергского процесса не было… Оплачен! Оплакан? Да, океаном слез… Но где же могилы мучеников? Памятники? Розы? Поминальные дни?» (Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 207).

Письмо к М. Алигер, начатое в эти дни, превратилось в статью Л. Чуковской «Не казнь, но мысль. Но слово».

913

«Звонки без конца о статье Некрасова, – 1 октября записала в дневник Е. С. Булгакова. – Все в восторге, кроме Ермолинского, который говорил покровительственно, снисходительно… Виталий <В. Виленкин> тоже начал с недостатков. Паша Марков зато в восхищении непритворном: Я за последнее время не читал такой прелести! И другие тоже: и Слава и Нина <С. Рихтер и Н. Дорлиак> и Федор <Ф. Михальский> и все мои друзья и подруги, все звонят: вы читали?!»

914

Эренбург Ирина Ильинична (1911–1997), дочь Эренбурга, переводчица.

915

«Более шести часов», – в «совершенно секретной» информации об этом заседании поправляет Солженицына заведующий Отделом культуры ЦК КПСС В. Шауро (Кремлевский самосуд. С. 59).

916

Стенографическая запись этого заседания, которую вел А. Солженицын, включена в его книгу «Бодался теленок с дубом» (с. 630–645).

917

«Не мы его, а он нас судил на Правлении», – заметил Алексей Сурков в разговоре с литературоведом Борисом Егоровым (Б. Егоров. С. 204).

918

Из письма Константина Федина автору от 25 сентября 1967: «<…> сейчас, получив верстку 9‐го номера „Нового мира“, прочитал два Ваших рассказа и после первого сразу схватил перо, чтобы написать Вам – о чем? – только о том, как растроган, взволнован отличной Вашей прозой художника!» (цит. по: А. Варламов. С. 230).

919

«Мое награждение орденом „Знак Почета“, – вспоминает Олег Табаков, – вызвало неадекватную реакцию в „Современнике“: кто-то отнесся к этому иронически, кто-то саркастически, кому-то это просто не давало жить спокойно долгое время. Это был первый орден в истории театра – до того получали только медали. Весь ужас заключался в том, что театр меня к этой награде не представлял. Что породило довольно большую растерянность и гнев у руководства, поскольку всем известно, как составляются списки награждаемых, как заполняются анкеты, как они утверждаются профсоюзной и партийной организациями, дирекцией, потом все это отправляется в райком, из райкома – в горком профсоюза, а потом в горком партии, в ЦК профсоюза, в отдел культуры ЦК… И вся эта длинная цепь инстанций была заменена одним только росчерком пера. Теперь-то я знаю, что мою фамилию просто внесла в список Алла Михайлова, сотрудница отдела культуры ЦК. Помню гневную растерянность Ефремова, когда я отпрашивался у него для получения этого ордена с репетиции… (О. Табаков. С. 247).

920

Имеются в виду сестра поэта Л. В. Маяковская, а также А. Колосков и В. Воронцов, который действительно работал помощником М. А. Суслова.

921

Став открытым, это письмо будет распространяться под названием «Не казнь, но мысль. Но слово».

922

Разрядка А. И. Солженицына.

923

Как доложил в ЦК КПСС начальник Главлита П. К. Романов, «в этом произведении автор не согласен с восприятием жизни, потребительским отношением к ней злобного мещанина и равнодушного обывателя, но он не согласен также и с официальной оценкой некоторых общественно-политических явлений. Так, по его мнению, у нас проявляется боязнь жизненно важных, острых вопросов, волнующих людей, постановка этих вопросов в наше время расценивается как „крамола“. В поэме утверждается, что общественное мнение в нашей стране дезориентируется „сусальными картинами“ жизни, неправдивыми оценками событий и фактов, а отдельные личности, как и в годы культа, незаслуженно возвеличиваются. Автор считает, что до сих пор „убийцы маскируются нелепо под чудаков и полководцев бравых“, а „после смерти рядовые бабники становятся „большими жизнелюбами“. В поэме делается вывод, что „еще долго будет правый неправ“» (Вопросы литературы. 1998. № 5).

924

«Вещь ладная, отлично построенная, добротная, – 20 ноября написал Каверину Корней Чуковский. – Видна рука опытного, даровитого мастера, сильной и уверенной рукой ведущего читателя от события к событию, от боли к боли, от гнева к гневу. Я прочитал книгу залпом, не отрываясь. Иначе ее невозможно читать. Я уже не говорю о содержании книги. Без публицистических фраз Вы показываете на живых и необыкновенно убедительных примерах, какова была та атмосфера, в которой рождались Лепешинские, Лысенко, Презенты и другие шарлатаны науки. В литературоведении – круглые невежды и наглецы Баскаковы, Еголины и тому подобная сволочь, в философии Александров, Иовчук – и другие. Ваша книга говорит о них всех – она толкает к обобщениям, к расширенным толкованиям» (К. Чуковский. Т. 15. С. 619).

925

«Издание этой книги (первой за сорок лет и теоретической работы редкостного значения и интереса) – событие в истории русской культуры», – написал Варлам Шаламов Георгию Демидову (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 404).

926

Сдано в набор 1 июля 1965 года, подписано к печати 21 января 1966 года.

927

Сборник был составлен в 1962 году, а в производство сдан в 1966 году.

928

Рецензией в парижской «Русской мысли» на этот сборник откликнулся Георгий Адамович: «Стихи умные, суховатые. Судя по их общему складу, Шаламов склонен не столько забыть или простить былое, сколько готов махнуть на него рукой… Его учитель и, по-видимому, любимый поэт – Баратынский, от которого он перенял стремление по мере возможности сочетать чувство с мыслью… Сборник стихов Шаламова – духовно своеобразных и по-своему значительных, не похожих на большинство теперешних стихов, в особенности стихов советских, – стоило и следовало бы разобрать с чисто литературной точки зрения, не касаясь биографии автора. Стихи вполне заслуживали бы такого разбора, и, вероятно, для самого Шаламова подобное отношение к его творчеству было бы единственно приемлемо. Но досадно это автору или безразлично, нам здесь трудно отделаться от „колымского“ подхода к его поэзии. Невольно задаешь себе вопрос: может быть, хотя бы в главнейшем, сухость и суровость этих стихов есть неизбежное последствие лагерного одиночества, одиноких ночных раздумий о той „дороге и судьбе“, которая порой выпадает на долю человека? Может быть, в результате именно этих раздумий бесследно развеялись в сознании Шаламова иллюзии, столь часто оказывающиеся сущностью и стержнем лирики, может быть, при иной участи Шаламов был бы и поэтом иным? Но догадки остаются догадками, и достоверного ответа на них у нас нет».

Характерно, что Г. Адамович, прочтя «Колымские рассказы» в «Новом журнале» Р. Гуля, счел необходимым обмолвиться о том, что они помещены там «без ведома автора», и при этом многозначительно заметил: «На мой взгляд, они страшнее и ужаснее, чем прогремевший на весь мир „Один день Ивана Денисовича“, и появись эти короткие наброски не в эмигрантском, а в советском издании, они вызвали бы, вероятно, не меньше шума и толков» (цит. по: В. Есипов. Варлам Шаламов. С. 291).

929

Выпущен в прокат в ноябре 1988 года.

930

В 1968 году фильм был снят с экрана, в 1988 году восстановлен и вновь выпущен в прокат.

931

По делу 1946 года. См. 1963.

932

Как указано в 1-м выпуске «Хроники текущих событий», «процесс формально был открытым, но вход на него был по пропускам. В ноябре 1967 г. в Мосгорсуд было направлено письмо со 116 подписями, авторы которого, ссылаясь на существующую практику закрытого доступа на открытые процессы, заранее просили обеспечить им возможность присутствовать на этом процессе. Ни одному из подписавших письмо такой возможности не было предоставлено – практика распределения пропусков на процесс до сих пор остается не совсем ясной. Известно только, что кроме большого числа работников КГБ и членов комсомольских оперотрядов, немногих представителей юридической общественности (так, на Московскую коллегию адвокатов было выдано всего два пропуска), остальная часть публики в основном получила пропуска в райкомах КПСС. <…>

Большое число людей, несмотря на жестокие морозы, собиралось около здания суда, особенно к концу судебных заседаний. Наибольшее количество – человек 100 (не считая иностранных корреспондентов и огромного количества стукачей) – собралось в последний день, к объявлению приговора» (Хроника текущих событий – http://old.memo.ru/history/diss/chr/index.htm).

933

Как сообщено в Википедии, «под десятком индивидуальных и коллективных писем в защиту Гинзбурга и Галанскова было собрано в общей сложности свыше 700 подписей». Среди тех, кто поставил свою подпись, – Юрий Казаков, Давид Самойлов, Василий Аксенов, Юрий Левитанский, Юрий Домбровский, Михаил Рощин. И вот выразительный рассказ Владимира Войновича:

«…мне позвонил Феликс Светов и сказал, что надо встретиться по важному делу. Дела он не назвал, но я понял, что речь идет о подписи под письмом в защиту четверки, ожидавшей суда. Подписывать письмо мне не хотелось. Не потому, что я чего-нибудь опасался, а потому как раз, что никакие предыдущие письма последствий не имели. Власти кого-то сажали, по этому поводу сочинялись открытые письма, письма передавались „голосами“, власти никак не реагировали, сажали следующих и игнорировали очередные протесты. Подписание писем стало казаться мне какой-то глупой, безопасной и бессмысленной игрой. Я сказал Светову, что подписывать письмо, пожалуй, не буду.

– Ну, смотри, старичок, – сказал Свет осуждающе. – Дело, конечно, хозяйское, к таким делам никто никого приневоливать не станет.

Я, признаться, был в те времена чувствителен (и даже слишком) к чужому мнению, к тому, что кто-то посчитает меня трусом и не совсем гражданином.

– Хорошо, – сказал я, – тогда ты сделай за меня то, что нужно, а я потом не откажусь.

Я почувствовал, как он там напыжился.

– Извини, старичок, но есть такие вещи, которые за другого не делаются.

Опять проклиная себя самого, я поехал куда-то (кажется, в журнал „Вопросы литературы“) и там подписал письмо, которое мне дал Валентин Непомнящий» (В. Войнович. С. 478–479).

934

Советская пресса откликается на процесс статьями «Из зала суда» (Вечерняя Москва, 14 января); Т. Александрова и В. Константинова «Затянутые одном поясом» (Известия, 16 января), Ф. Овчаренко «В лакеях» (Комсомольская правда, 18 января), «Без снисхождения! Обзор писем читателей» (Комсомольская правда, 28 февраля), А. Чаковского «Ответ читателю» (Литературная газета, 10 марта).

935

Работа над этой книгой была завершена еще в 1965 году, о чем свидетельствуют записи в дневнике К. Чуковского. Вот 12 февраля: «Только что кончил о Библии. Оказывается, нельзя писать Библия с большой буквы и лучше бы не говорить, что это еврейская книга». А вот и 4 апреля: «Я жалею, что согласился составить эту книгу. Нападут на меня за нее и верующие и неверующие. Верующие – за то, что Священное писание представлено здесь как ряд занимательных мифов. Неверующие – за то, что я пропагандирую Библию» (К. Чуковский. Т. 13. С. 405, 407).

936

Цит. по изданиям «Вавилонской башни» в 1990 и 1992 годах.

937

Это письмо под названием «Промолчать я не могу» появилось в журнале «Посев» (1968, № 6).

«Прекрасное письмо, сжатое, сильное, умное, – 13 марта пишет своему отцу Лидия Чуковская. – Конечно, можно было бы перечислить еще кое-что: дело Бродского, дело Оксмана, книгу Ахматовой, зарезанную Книпович, при его нежелании вступиться… Но того, что написал Вен<иамин> Ал<ександрович>, вполне достаточно…» (К. Чуковский – Л. Чуковская. С. 494–495).

938

Откликаясь еще на рукопись, А. Твардовский 29 августа 1967 года поблагодарил Ф. Абрамова: «…вы написали книгу, какой еще не было в нашей литературе, обращавшейся к материалу колхозной деревни военных и послевоенных лет. Впрочем, содержание ее шире этих рамок, – эти годы лишь обнажили и довели до крайности все те, скажем так, несовершенства колхозного хозяйствования, которые были в нем и до войны, и по сей день не полностью изжиты» (А. Твардовский. Письма о литературе. С. 321).

939

Ошибка памяти: А. А. Бальбуров перестал быть главным редактором журнала «Байкал» только в 1974 году.

940

В то время заместитель главного редактора журнала «Байкал».

941

7 февраля эта публикация вызвала резкий отклик «Литературной газеты» – редакционная статья «Вопреки исторической правде». Как указывает Инна Булкина, настоящим автором этой статьи, «положившей начало травле Чухонцева, был Ю. С. Мелентьев, бывший директор издательства „Молодая гвардия“ и будущий министр культуры РСФСР, а на тот момент сотрудник отдела культуры ЦК КПСС» (Знамя. 2018. № 8. С. 139).

942

20 февраля в записке, направленной в ЦК КПСС, эту подборку прокомментировал начальник Главлита П. Романов, отметивший, что «большую часть этих стихов пронизывает дух неприятия той жизни, которую видит поэт, путешествуя в наши дни по Сибири. Социальные конфликты, с которыми автор связывает судьбы советских людей, окрашены в стихах в трагические тона, показаны как неразрешимые. Люди, описываемые поэтом, скованы духовной несвободой, бездумной бюрократической регламентацией жизни, они бессильны преодолеть или изменить действительность» (Вопросы литературы. 1998. № 5. С. 309).

943

Подлинной причиной «Хроника», составителем которой была сама Н. Горбаневская, называет ее активное участие в протестном движении.

944

Первоначально, – рассказывает академик Сергей Новиков, – «было более 250 подписей, и собирали их физики». Однако директор Института ядерной физики Г. И. Будкер созвал распространителей «и сказал им следующее: „Я восхищаюсь вашим мужеством. Однако подумали ли вы, что многие подписали по первому движению души, не подумав достаточно? Дайте им подумать. Я прошу вас отдать мне эти подписные листы. А после этого вы можете идти собирать подписи снова, это ваше дело. Я обещаю вам больше не вмешиваться“. Так и произошло. По второму заходу подписало только 16 человек» (см.: Новиков С.). Вместе с «подписантами» из других институтов набралось 46 человек.

Ср. с воспоминаниями М. П. Гавриленко: «Первое письмо подписало от 600 до 1 000 человек. Мы с мужем тоже подписались». Но «в конечном счете Будкер вызвал к себе Захарова <ныне академика РАН> и предложил уничтожить письмо, поскольку оно могло отрицательно отразиться на развитии городка и привести к репрессиям. На квартире Хохлушкина обсудили ситуацию и решили тактику изменить, число подписантов резко сократить, отработав определенные критерии отбора: не привлекать молодых, обоих членов семьи, перспективных ученых, особенно руководителей, поскольку без работы могли остаться работающие под их руководством и с ними вместе. По подписям прошлись и существенно почистили. Первый вариант сожгли.

С письмом в Москву ездила я и лично, под расписку, передала в экспедицию Верховного Совета СССР. Как попало письмо за границу, не знаю» (см.: Кузнецов И.).

945

Необходимо, впрочем, заметить, что в докладной записке председателя КГБ Ю. В. Андропова от 9 сентября 1968 года академик А. Д. Александров «характеризуется политически беспринципным человеком. Ряд его публичных выступлений, особенно перед молодежью, носит двусмысленный, а иногда явно провокационный характер. Так, в марте сего года в лекции „Об этике культа личности“, прочитанной студентам Новосибирского государственного университета, он заявил: „Пора кончить копаться в кровавом белье Сталина, а необходимо действовать, действовать и еще раз действовать, чтобы не допустить повторения ошибок прошлого“. Оперативным путем стало известно, что Александров, беседуя с сотрудницей Института экономики Борисовой по поводу помещенных в „Комсомольской правде“ писем, одобряющих решение суда по делу Гинзбурга и других, сказал: „Мне, казалось бы, против этого надо создать общественное мнение и организовать массовый протест!“ Исключенная из членов КПСС бывший секретарь Советского райкома ВЛКСМ Новосибирска, аспирантка Института истории СО АН СССР Рожнова, также подписавшая письмо в защиту Гинзбурга, заявила, что Александров корректировал это письмо. В то же время Александров в числе других пяти ученых Сибирского отделения АН СССР в газете „Вечерний Новосибирск“ выступил с заявлением, осуждающим тех, кто ставил свои подписи под этим письмом» (см.: Кузнецов И.).

946

Составитель Николай Банников.

947

«Письмо это было написано мною в квартире Ларисы Богораз. Павел Литвинов, который был там, предложил мне поехать и собирать подписи», – говорит Виктор Красин (http://gefter.ru/archive/7736).

948

По сообщению Михаила Аронова, «первоначально мероприятие планировали провести с 15 по 20 ноября 1967 года, приурочив его к 10-летию Сибирского отделения Академии наук и 50-летию Октябрьской революции. Однако через некоторое время ЦК ВЛКСМ дал понять, что во время юбилея революции фестиваль бардов состояться никак не может, и поэтому приглашения, уже разосланные Владимиру Высоцкому, Булату Окуджаве, Михаилу Анчарову и другим бардам, пришлось отзывать» (М. Аронов. Александр Галич. С. 244).

949

«Интересно, что после всех наших подписей организаторы сделали добавок, который никто из нас не подписывал. „Ответ просим прислать на имя любого из подписавших или на мех-мат МГУ“. Я узнал об этом позже. Таким образом подставлялся именно мех-мат, академические учреждения отстранялись. Письмо еще ходило, набралось 130 подписей математиков, но отправлено оно было с 99-ю», – уточняет С. П. Новиков (см.: Новиков С.).

950

Вяч. Вс. Иванов.

951

Л. Чуковская. Дневник – большое подспорье… С. 214.

952

Исключены вместе с Людмилой Беловой на заседании бюро райкома 27 марта (Новый мир. 2008. № 8).

953

«В зале, – вспоминает Валерий Золотухин, исполнявший главную роль в спектакле, – какой-то народ, человек 20 <…> сидели Карякин, Крымова, какие-то интеллигентные люди, солидные, в очках. Одного воробья в суете не узнал, хоть и рассмотрел внимательно. Это Жан Вилар, а рядом Макс Лион» (В. Золотухин. Знаю только я. С. 87).

954

А. И. Микоян ошибается: пьеса «Живой» все-таки не была разрешена.

955

Здесь и далее разрядка А. Солженицына.

956

Как указано на сайте «Мемориала», «на титульном листе бюллетеня <…> было напечатано: „Год прав человека в СССР“. Чуть ниже стоял эпиграф – текст ст. 19 Всеобщей Декларации о праве каждого искать, получать и распространять информацию, а еще ниже – слова: „Хроника текущих событий“. Строго говоря, первый составитель бюллетеня, Наталья Горбаневская, предполагала назвать его „Год прав человека в СССР“ (что, между прочим, косвенно свидетельствует о первоначальном отсутствии намерения выпускать бюллетень в течение долгого времени); слова же „Хроника текущих событий“ скорее имели в виду заявить жанр издания и представляли собой подзаголовок. Однако читатели приняли их за название, а слова „Год прав человека в СССР“ – за девиз, обозначающий тему бюллетеня. Это прочтение титульного листа устоялось и было принято составителем, тем более что издание продолжилось и после окончания Года прав человека» (http://hts.memo.ru).

957

Восстановлена решением Комитета партийного контроля при ЦК КПСС; исключение заменено строгим выговором.

958

Известен прежде всего как скульптор.

959

Восстановлен решением Комитета партийного контроля при ЦК КПСС; исключение заменено строгим выговором.

960

Восстановлен решением Комитета партийного контроля при ЦК КПСС в ноябре того же года.

961

В их числе Левицкий называет Григория Поженяна и Бориса Балтера.

962

Опубликован в сентябрьском номере того же года.

963

Подписав «Письмо 80-ти» в защиту осужденных диссидентов, сотрудники Института истории искусств Борис Иосифович Шрагин, Леонид Николаевич Пажитнов и Людмила Ивановна Белова решением партийного собрания не были исключены из КПСС, как того требовало начальство, а отделались выговорами. Тогда райком партии исключил их своим распоряжением, а Шрагин и Пажитнов были еще и уволены с работы без согласия ученого совета.

964

Спектакль, поставленный Анатолием Эфросом на сцене Театра на Малой Бронной.

965

То есть от Управления театров Министерства культуры СССР.

966

Стенограмма обсуждения опубликована – см.: А. Эфрос. Три сестры. С. 255–263.

967

Кое-кто из подписантов, конечно, дрогнул. Так, Олег Михайлов обратился к заведующему Отделом культуры ЦК КПСС В. Ф. Шауро (копия – в секретариат Союза писателей, В. Н. Ильину) с заявлением, где сказано: «Подписав письмо по делу Гинзбурга, Галанскова и др., я имел достаточно времени, чтобы обдумать и взвесить свой поступок. Теперь я по-настоящему понял всю глубину его ошибочности. Я проявил непростительную недальновидность и как гражданин своей страны должен нести полную ответственность за тот урон, который нанесло ей использование этого письма в своих политических целях антисоветскими пропагандистами за рубежом. Не знал я ничего и о связях этих людей с так называемой „НТС“. Как писатель, как гражданин своей страны и наконец как русский человек я глубоко сожалею о случившемся и считаю, что это послужит мне хорошим уроком впредь не поступать необдуманно, поспешно, легкомысленно.

Мне хочется искренне, честно признаться в своей крупной, серьезной ошибке» (цит. по: В. Огрызко. Одним – пряник, другим – кнут).

968

«Не знаю, – 4 июня написала она Л. Пантелееву, – что значит для писателя выговор. Ведь мы не служащие. Какая-то чушь» (Л. Пантелеев – Л. Чуковская. С. 276).

969

Как заявил ответственный чиновник Министерства культуры СССР В. И. Малашенко, «мы тут недавно беседовали с одним таким Войновичем, и безрезультатно, он остался при своем мнении, что Гинзбурга, Галанскова и других сажать не надо. Ну так и не пойдут его пьесы. Мы не будем подкармливать тех, кто плюет в лицо советской власти, народу» (Л. Зотова, http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

970

После цензурных вмешательств повесть В. Быкова «Атака с ходу» была все-таки опубликована в журнальной книжке, датированной маем.

971

Как указывает А. Ретюнских, «на пост главного редактора было рекомендовано назначить В. М. Кожевникова. <…> Секретариат правления СП СССР предложил А. Т. Твардовскому на должность зам. главного редактора несколько авторитетных литераторов – С. Залыгина, М. Луконина, С. Наровчатова, Л. Якименко, В. Панкова и др. На это предложение А. Т. Твардовский ответил категорическим отказом» (см.: А. Ретюнских).

972

Документальная повесть Неи Зоркой «Шесть високосных месяцев» передает ту атмосферу слухов, а часто и сознательно распространяемой клеветы, в которой жили тогда московские интеллигенты. Вот пример: «Самое же позорное получилось с Борисом Балтером. Борису на собрании в „Юности“ дали строгий выговор. С трибуны СП Тельпугов объявил, что Балтер начал осознавать свою ошибку. Пущен был слух, что Борис „раскололся“.

Мне об этом говорили десятки людей, и, когда я орала, в качестве неопровержимого доказательства приводилась речь Тельпугова. Это поразительно! Моисей – Тельпугов, его речь на партсобрании – Нагорная проповедь, и трибуна СП приобрела величавый контур Синая. Верили фабрике клеветы, верили помойной куче вранья, но не верили Борису Балтеру. <…> Никаких данных – психологических, исторических, фактических – нельзя было бы с микроскопом найти самому недоброжелательному человеку, самому большому идиоту, чтобы заподозрить Бориса Балтера.

Да будет вам срамно!» (Новый мир. 2008. № 8. С. 95).

973

Можно предположить, что этому письму предшествовала встреча Ю. Любимова с Ю. В. Андроповым. Как рассказывает организовавший эту встречу Георгий Шахназаров, в ту пору ответственный работник ЦК КПСС, «Через несколько дней Юрий Владимирович пригласил меня и сказал, что у него был разговор относительно Любимова. Обещано оставить его в покое при условии, что Таганка тоже будет „вести себя более сдержанно, не бунтовать народ и не провоцировать власти“.

В то время были и другие обращения к Брежневу. Не берусь судить, какое из них сыграло решающую роль, но действительно наши „идеологические волки“ на некоторое время, хоть и ворча, отступились от Таганки» (Г. Шахназаров. С. 113).

974

Б. В. Эрин в 1960‐е годы был главным режиссером театров драмы в Киеве, Минске и Витебске, Б. Н. Толмазов в 1960–1962 годах – главным режиссером Театра имени Ленинского комсомола.

975

Ю. П. Любимов.

976

Живописными деталями этой истории 18 июля поделилась в дневнике Людмила Зотова: «Якобы помощник Брежнева позвонил домой Любимову, подошла Целиковская, он попросил ее передать Любимову, что все вопросы о нем сняты, что уже куда следует дали распоряжение, и чтобы он позвонил им, что Брежнев очень хочет с ним встретиться и т. д. А Любимов в это время сидит в горкоме партии, где помощник Гришина «воспитывает» его, чтобы он согласился со снятием с должности главного режиссера и не «шебуршился». Целиковская звонит в горком, просит Любимова и громко (все слышно) передает разговор с помощником Брежнева. Помощник Гришина слышит, теряется, не знает, что делать, кое-как заканчивает разговор, прощается. Сплетничают, что Гришин схватился за голову, стал говорить, что он отказывается руководить искусством. Верченко удручен, он делал на все это ставку, собирался стать секретарем горкома по культуре (вроде вводится такая должность). Секретаря Кировского райкома на другой же день перевели в генеральные редакторы телевидения. Вроде ты молодец, но кого-то надо на заклание отдать. А в самом райкоме – комедия с пересмотром «дела». Вызвали Любимова. «Ну вот, – говорят, – Юрий Петрович, мы тут подумали и решили кое-что изменить, снять формулировку „укрепить художественное руководство“» (http://prozhito.org/notes?date=%221968–01–01%22&diaries=%5B564%5D).

977

«Вообще я считаю Вас критиком первого ранга, независимо от перегородок между столетиями (XIX–XX). Ваши статьи особенно ценны и приятны тем, что каждую строчку, абзац, читаешь с наслаждением, как художественное произведение», – сказано в августовском письме А. Солженицына В. Лакшину (https://document.wikireading.ru/54497).

978

Сотрудник Управления театров Министерства культуры СССР.

979

В 1969 году Юрий Рыбаков, не согласившись с требованием уволить нескольких сотрудников журнала, был сменен на этом посту драматургом Виктором Лаврентьевым, работавшим до этого главным редактором журнала «Сибирские огни».

980

Снимут, разумеется, но несколькими месяцами позже.

981

Как говорят биографы Е. Евтушенко, «текст телеграммы утрачен» (см.: В. Комин, В. Прищепа. По ступеням лет. Т. 3. С. 307). А вот сообщенное в личном письме составителю мнение сотрудника РГАНИ, архивиста Тимура Джалилова: «Нам несколько раз поступали запросы об этом документе, мы честно искали, но НИЧЕГО не нашли.

Конечно, можно предположить, что этот документ до сих пор хранится в Архиве Президента и еще нам не передан. Но даже в таком случае по документам аппарата ЦК были бы видны какие-то отзвуки. В данном случае ни в одном документе нет „следов“ этой истории.

На 90% уверен, что Евтушенко сочинил эту историю. Подобное с ним случалось не раз…»

982

«24 августа, – вспоминает Раиса Орлова, – <…> он подарил нам эту песню, надписал. <…>

А назавтра, двадцать пятого в полдень, и состоялась на Красной площади демонстрация протеста против вторжения в Чехословакию.

Галич очень любил, чтобы перед исполнением „Петербургского романса“ я давала эту справку: песня закончена д о демонстрации. Справка записана на многих пленках. Еще бы – поэт не проиллюстрировал, а предвосхитил» (Р. Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 343).

983

Ни сами эти письма, ни следы их циркуляции в партийно-советских инстанциях пока не обнаружены. И здесь, видимо, уместно будет процитировать экспертное мнение, высказанное составителю архивистом Тимуром Джалиловым: «Вообще много рассказов о протестах в связи с 1968 годом, которые не подтверждаются документами. Недавно искали письмо историков, среди которых М. В. Нечкина, якобы так же писавших в ЦК КПСС. И тоже никаких следов…

Возможно, многие хотели бы написать, рассказывали в узком кругу об этих намерениях, но на деле так и не собрались с духом».

984

22 октября бюро Ленинградского обкома КПСС откликнулось на эту книгу специальным постановлением, где сказано: «Редакцией „Библиотеки поэта“ в 1968 г. был издан двухтомник „Мастера русского стихотворного перевода“, в котором во вступительной статье ленинградского литературоведа доктора филологических наук Эткинда, наряду с тенденциозными оценками творчества отдельных поэтов-переводчиков, содержится политически вредная концепция, утверждающая, что якобы общественные условия в нашей стране, особенно в годы между XVII и XX съездами, не давали возможности русским поэтам до конца высказать себя в оригинальном творчестве. Такие утверждения автора статьи представляют собой не что иное, как фальсификацию литературного процесса в нашей стране, желание протащить ложное мнение об отсутствии свободы художественного творчества в СССР, исказить объективную картину развития социалистической культуры, бросить тень на советскую действительность» (цит. по: Е. Эткинд. С. 93).

985

По делу 1934 года.

986

По делу 1951 года.

987

По делу 1933 года.

988

По делу 1934 года.

989

В 1981 году решением Архиерейского Собора Русской Православной Церкви канонизирован в лике исповедника.

990

По делу 1942 года.

991

По делу 1938 года.

992

По делу 1929 года.

Content

Сергей Чупринин
Оттепель События Март 1953 – август 1968 года

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

1953

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1954

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1955

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1956

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1957

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1958

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1959

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1960

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1961

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1962

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1963

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1964

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1965

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1966

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1967

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1968

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

БИБЛИОГРАФИЯ

Документы

Свидетельства

Исследования

1