Road Warrior

За обиду сего времени

Вступита, господина, въ злата стремень за обиду сего времени, за землю Русскую!

Слово о пълку Игореве

Пролог

Пи! Пи! Пи!

Мне снилось, что я лежу в своей каюте на теплоходе «Форт-Росс» в далёком тысяча девятьсот девяносто девятом году, и что я сейчас встану, возьму свой «Canon», и отправлюсь снимать восход солнца над бескрайними просторами Ладожского озера. И что я вновь увижу надвигающуюся тьму, а потом окажусь вместе с кораблём в Русском заливе, именуемом в моём прошлом-будущем заливом Сан-Франциско, на берегу пустынных волн…[1]

Я открыл глаза и обнаружил, что в окно виднеется кусочек неба и две секвойи, которые оставили, когда застраивали Астраханскую улицу в Россе, столице Русской Америки. Да и часы пищали намного мелодичнее, чем мои старые "Сейко", разбудившие меня в тот памятный день – их я получил из запасов на "Святой Елене", одного из кораблей, перенесённого в наш мир, а ранее ходившего по маршруту Южная Африка – остров Святой Елены. И, самое главное, лежу я на широкой кровати в обнимку с самой любимой женщиной в мире – моей прекрасной Лизой.

Я осторожно высвободился из объятий мирно сопевшей супруги, нежно поцеловал её и, стараясь не шуметь, выбрался из кровати. Натянув на себя подготовленную с вечера одежду, я вышел на кухню, где наша воспитанница Анфиса уже готовила – для нас и для детей. Наскоро выпив чаю и чмокнув Анфису в щёчку, я вышел из ставшего за три года родным дома.

Позвольте, кстати, представиться. Алексей Иванович Алексеев, князь Николаевский и Радонежский, министр иностранных дел и министр информационных технологий Русской Америки. Родившийся в Соединённых Штатах Америки в семье эмигрантов первой волны более чем три с половиной века тому вперёд. Именно «тому вперёд» – сегодня первое октября тысяча шестьсот шестого года от Рождества Христова, или семь тысяч сто пятнадцатого от Сотворения мира по константинопольскому летоисчислению. Которое, впрочем, применяется на Руси, но не здесь, в Русской Америке.

А началось всё с первого моего приезда на родину предков, когда мой друг, Володя Романенко, пригласил меня в круиз по Неве, Ладоге и Онеге на новоприобретённом теплоходе «Форт-Росс». И вскоре после посещения Валаама какая-то неизведанная сила забросила нас в залив Сан-Франциско, в далёкий тысяча пятьсот девяносто девятый год. Добавлю на всякий случай, что от Рождества Христова, а не от Сотворения мира.

Вскоре в заливе начали появляться и другие корабли – в основном русские либо советские, но также и четыре американских времён Второй Мировой, и пассажирско-грузовая «Святая Елена», ныне самый роскошный корабль нашего флота. Русские корабли прибывали с пассажирами и командой, а на иностранных единственным человеком оказался брат моего дедушки, Ваня Алексеев, служивший на USSR Victory, ставшей у нас «Победой».

Стало ясно, что выбора у нас нет – нам суждено было поселиться здесь, на берегах холодного Тихого океана вдалеке от родных мест. Но мы не могли забыть, что в феврале тысяча шестисотого года начнётся извержение вулкана Уайнапутина в перуанских Андах, а в тысяча шестьсот первом и втором годах в Европе резко похолодает, и на Руси начнётся сильнейший голод. В нашей истории умерла почти половина населения, И мы решились на безумие – отправиться к родным берегам, чтобы попытаться предотвратить голод.

Увы, это у нас получилось не полностью, но мы каким-то чудом смогли добиться того, что умерло несколько десятков тысяч человек, а не три миллиона, как в нашей истории. Мы основали города в Невском устье, в Измайлово под Москвой и, кроме того, нам были подарены государем Борисом города Радонеж и Алексеев, бывший Козлоград, который Русь получила по итогам войны с Польшей. И, наконец, мы создали полки нового строя, которые очень хорошо показали себя в боях с поляками, шведами и крымчаками.

А ещё мне посчастливилось добиться того, что в Швеции вместо узурпатора Карла пришёл к власти законный наследник Юхан; на время его малолетства регентом стал его сводный брат Густав, а главным министром – адмирал Арвид Эрикссон Столарм, с которым я сумел даже подружиться, насколько это возможно в политике на этом уровне.[2]

Три с половиной года назад мы вернулись и привезли с собой более восьми тысяч переселенцев. Часть из них осела на острове святой Елены, нашей первой заморской колонии, и в других городах Калифорнии, но немалая их часть ныне проживает в Россе, на тех самых холмах, где так и не суждено возникнуть крепости, а затем и городу святого Франциска. Дом наш, расположенный на улице Астраханской, был выделен нам с Лизой по программе для молодых семей вскоре после Колиного рождения. Когда я вернулся из России, он показался мне весьма просторным – пять комнат, кухня, небольшой садик за домом, и даже электричество в двух комнатах, от гидроэлектростанции, построенной на одном из местных ручьёв.

Соседями справа, если стоять лицом к дому, были Володя и Лена Романенко. Володя был председателем правительства Русской Америки, а для внешнего пользования – вице-королём нашей колонии, тогда как Лену Совет Русской Америки назначил министром образования.

А дом слева был передан Джону и Мэри Данн. Джон был первым европейским жителем Русского залива и организатором школ кораблестроения и хождения под парусами, а Мэри – индианкой из племени мивок и моим заместителем по работе с индейцами. В доме сейчас живёт их старшая дочь, Сара, с дочкой Машей.

Наше же жилище потихоньку стало довольно-таки тесным. В спальне обитаем мы с Лизой, во второй комнате – наш старший, Коля, и другой наш воспитанник, Юра Заборщиков. В третьей живут близнецы Андрюша и Лена, в четвёртой – маленькая Ксения с Анфисой, а пятая комната – пока что наш с Лизой кабинет, хотя в перспективе и он превратится в детскую. Лиза работает заместителем министра здравоохранения, а также считается лучшим хирургом Русской Америки. Ранее в этом кабинете располагалась её операционная, но два года назад построили клинику в сотне метров от нашего дома, и теперь она проводит консультации и оперирует там. А в эту комнату притащили громоздкий письменный стол, «унаследованный» с парохода «Москва». Он был столь велик, что иногда мы даже сидели за ним вдвоём – Лиза за длинной его стороной, а я с торца, и места хватало обоим.

Несмотря на то, что нас становилось всё больше, мы были довольны. Конечно, более ценились дома с видом на море, либо выше к Соборной площади, на которой находились собор святого Николая и административный комплекс. Единственным, кто жил на самой площади, был протоиерей[3] Михаил Кремер с семейством – так уж повелось, ведь он был первым священником собора. Епископ же наш Марк, правящий архиерей Росский и Американский, обитал в крохотном монастыре чуть ниже по склону; рядом с ним находилась резиденция Тимофея Хорошева, царского наместника, которая, впрочем, практически ничем не отличалась от нашего дома. Тимофей, функции у которого были чисто представительскими, решил одновременно заняться делом и поступил полтора года назад в новосозданный Росский университет, где обучался в подготовительной программе, с прицелом на поступление на инженерный факультет в следующем году.

Глава 1. И вновь продолжается бой…

1. Разговоры на испанском

Обыкновенно, суббота была единственным днём, когда мы с Лизой могли расслабиться и провести часок-другой в постели, пока Анфиса кормила детей, ходила с ними мыться, а затем водила их на детскую площадку с другой стороны улицы, либо, если шёл дождь, в специальное игровое помещение, находившееся там же.

Но позавчера, двадцать восьмого сентября тысяча шестьсот шестого года, Коля Корф, мой заместитель по испанскому направлению, вернулся из Санта-Лусии, испанского порта на Тихом Океане[4]. Там он встречался с графом де Медина и Альтамирано, представителем вице-короля Новой Испании, сеньора Хуана де Мендоса, маркиза де Монтескларос. На этот раз, Коля привёз радостную новость – был окончательно согласован протокол о вступлении в силу договора, подписанного мною в Мадриде в тысяча шестисотом году, и королём Испании Филиппом III.

Согласно этому документу, Испания признавала обе Калифорнии – Верхнюю и Нижнюю – и все земли к северу от них территорией Русской Америки; кроме того, нашим же становился восточный берег моря Кортеса до острова Тибурон и северного побережья залива Кино включительно. Далее граница определялась как линия в двадцать пять испанских лиг – около ста десяти километров – на восток от восточной оконечности залива, и все территории на север от этой линии.

Условием вступления договора в силу была единоразовая выплата одной тонелады[5] золота, либо десяти тонелад серебра, в течение семи лет после подписания договора. Когда я вернулся в Росс, уже было добыто более тонны драгоценного металла. Из них двести было решено оставить в качестве своего рода неприкосновенного запаса, а ещё двести – включая золото, найденное на пиратских судах – были потрачены для закупки ряда товаров в испанских колониях. В основном это были лошади, семена, саженцы, и ткани.

Мы как бы и не торопились – золота было достаточно, чтобы к 1605, максимум к 1606 году искомая тонелада была готова к передаче испанцам. Но уже в апреле ребята наткнулись на весьма богатое месторождение золота, и в мае всё того же тысяча шестьсот третьего года общая добыча превысила полторы метрических тонны. Тогда я послал гонца с посланием для тогдашнего вице-короля Новой Испании, сеньора Гаспара де Суньига Асеведо и Фонсека, графа Монтерейского. Я уведомлял сего благородного мужа о нашем желании выплатить оговорённую сумму, и просил у него аудиенции для подготовки итогового документа, а также возможного приложения к договору – мы решили попробовать договориться и об уступке некоторых других земель за дополнительную плату.

Сеньор де Суньига в ответном письме предложил мне приехать в Санта-Лусию, куда он пообещал отправить моего хорошего знакомого, графа Исидро де Медина и Альтамирано. Дон Исидро числился коррехидором[6] города и области Мехико, но на самом деле он был неофициальной правой рукой вице-короля. И тот факт, что послали именно его, означал серьёзность намерений вице-короля. Впрочем, хоть мы с ним ни разу персонально не встречались, относился он к нам с симпатией, а с доном Исидро меня связывало нечто вроде дружбы, насколько это было возможно между должностными лицами из разных стран. Тем более, что нам когда-то посчастливилось спасти племянника дона Исидро от пиратов – а испанцы, в отличие от англосаксов, умеют помнить добро.

Договорились мы о торжественной церемонии передачи золота, которая будет освидетельствована подписями обоих вице-королей на подготовленном нами итоговом протоколе. Обоих – потому, что наш Володя Романенко был "для внешнего пользования" вице-королём Русской Америки. Но сначала необходимо было получить согласие из Мадрида на предложенные нами дополнения к договору.

А хотели мы в первую очередь наладить связь между Русской Америкой, нашими атлантическими территориями, и собственно Россией. Рации, найденные нами на "Победе", имели дальность в три тысячи двести миль, или чуть более пяти тысяч километров – при идеальных условиях. Поэтому мы предлагали купить у испанцев права на незаселённые острова Барбадос, Тринидад, Тобаго, и Провидения с соседними островами Святого Андрея и Святой Екатерины, а также Лукайские[7] острова, острова Туркос и Кайкос к югу от них, и Патагонию к югу от острова Чилоэ, включая Огненную землю и "незаселённые острова в Атлантическом и Тихом океанах на расстоянии не менее ста лиг от побережья Южной Америки", что включало в себя Кокосовый остров, Черепашьи острова[8], Фолькленды, Тристан-да-Кунья, Вознесения, и уже заселённую нами Святую Елену.

Кроме того, несмотря на небольшой размер нашего анклава в бухте святого Марка, и на девяностодевятилетнюю бесплатную её аренду, мы предложили выкупить и её, предварительно немного расширив – у меня перед мысленным взором была паника в Гонконге по причине скорого его возвращения Китаю.[9] И мне не хотелось бы, чтобы местные жители точно так же массово покидали это территориальное образование в преддверии тысяча шестьсот девяносто девятого года. При этом мы готовы были подтвердить наши обязательства и далее безвозмездно бороться с пиратами в радиусе пятидесяти лиг от Санта-Лусии как минимум в течение всего семнадцатого века. Территории, которые мы желали присоединить к анклаву, включали территории к востоку от него до реки Папагайо, включая Длинную лагуну[10] и прилегающие к ней земли.

И, наконец, мы желали купить остров Корву в западных Азорах. Конечно, последние были территорией Португалии, а не Испании, но обеими странами правили одни и те же монархи, король Филипп III и королева Маргарита, с коими меня лично также связывали дружеские отношения.

Граф Мендоса, услышав о наших предложениях, задумался, а я поспешил добавить:

– Дон Исидро, вся штука в том, что есть и другие державы – в первую очередь Англия и Франция – готовящиеся урвать себе некоторые из этих территорий. И я опасаюсь, что начнётся это именно с Барбадоса и Тринидада – ведь эти острова не заселены, и у Испании нет в для этого на данный момент ни сил, ни людей.

– Вы правы. Пираты уже орудуют вовсю на Карибском море, и у французов даже появилась пусть неофициальная, но колония на острове Тортуга. А дальше будет только хуже. А если мы вам уступим эти земли, можем ли мы ожидать, что вы будете нашими союзниками в борьбе с морскими разбойниками? Ведь с вашей помощью пираты более не заходят в воды у тихоокеанского побережья Новой Испании. Можем ли мы рассчитывать на нечто подобное на Карибах?

– Конечно, дон Исидро, но лишь в тех районах, где будут располагаться наши колонии, ведь нам будет сложно патрулировать всё море.

– И какую сумму вы предлагаете за эти дополнения?

– Если учесть, что все эти земли на данный момент незаселены, то, как нам кажется, пять кинталов золота[11].

– Я порекомендую вице-королю направить ваши предложения Их Католическим Величествам. Кстати, позволю себе открыть вам небольшую тайну – дон Гаспар только что получил известие из Мадрида, что его посылают новым вице-королём в Перу. Ведь в Мехико дела идут достаточно неплохо, а вот у теперешнего вице-короля Перу, Луиса де Веласко, с успехами не так радужно. Так что дон Гаспар убывает в Перу, как только ему пришлют замену. Но он сделает всё, чтобы заключить договор до окончания своих полномочий.

2. Гладко было на бумаге…

Прошла осень, началась зима – впрочем, здешняя зима очень уж напомнила приснопамятное лето 1601 года на Руси, те же температуры, те же дожди… А из Новой Испании – молчок. Первого января 1604 года я принял наконец решение послать в Санта-Лусию Колю Корфа, чтобы он поспрошал на местах, чем объяснить неожиданную задержку, и лично передал моё послание местной курьерской службе. Конечно, можно было бы поручить это нашим ребятам в бухте святого Марка по рации, но между нами и ними иначе были несколько горных цепей, и радиосвязь была возможна только через корабли, обходившие Нижнюю Калифорнию. Да и послание, собственноручно подписанное мною и доставленное моим заместителем, как мне казалось, имело намного больший вес, нежели письмо, переданное нашими людьми из Бухты.

Вообще-то Коля был морским офицером, воевавшим, впрочем, в пехоте во время безуспешной обороны Приморской Республики от красных. В одном из последних боёв, при Никольске-Уссурийском, его тяжело ранили и чудом сумели эвакуировать во Владивосток. Его супруга Александра, сестра моей прабабушки Екатерины, работала санитаркой в одном из госпиталей города, и добилась того, что мужа отправили на том же пароходе, что и её – на "Москве". В нашей истории, пароход сей пропал по дороге в корейский Вонсан после того, как послал сигнал SOS, и считалось, что он погиб со всеми пассажирами – в основном, солдатами и офицерами, ранеными при обороне Приморья, а также медицинским персоналом и несколькими сотнями гражданских беженцев. Но, как оказалось, его таким же чудесным образом, как и нас, перенесли в Русский залив в 1599 год, а моя Лиза сумела выходить раненых, считавшихся безнадёжными, включая и Колю.

Хотя Коле были запрещены какие-либо физические нагрузки, он пытался всеми правдами и неправдами устроиться в наш флот. Но Лиза договорилась с Мэри, бывшей в моё отсутствие моим заместителем по Управлению внешних сношений, и та уговорила его на время до его окончательного излечения пойти работать к нам. Коля оказался идеальным кандидатом. Во-первых, он носил баронский титул, что по испанским меркам делало его грандом. Во-вторых, он был мужчиной, что было немаловажно для реалий семнадцатого века. И, в-третьих, он знал в совершенстве не только немецкий, французский и английский, но и испанский, ведь одна из его бабушек, у которой он воспитывался в детстве была испанкой, а ещё и потомком того самого герцога Альба, наводившего ужас на нидерландцев. Кстати, судя по фотографии в небольшом семейном альбоме, который сберегла Александра, она была весьма похожа на другую свою родственницу – ту самую герцогиню Альба, которую запечатлел Франсиско де Гойя в нескольких картинах, включая, возможно, и самую знаменитую его работу – "Обнажённую маху".

Когда я вернулся, я долго упрашивал Колю остаться, и он наконец согласился. Именно он сопровождал меня к графу де Медина и достаточно быстро нашёл с ним и его людьми общий язык. А сейчас парусник, доставивший его в Санта-Лусию – мы намеренно не гоняли винтовые корабли, чтобы экономить моторесурс – вернулся потом к оконечности Нижней Калифорнии, сделав возможной радиосвязь. И вскоре мы получили его донесение, что корабль с новоназначенным вице-королём Хуаном де Мендосой, маркизом де Монтескларос, так и не пришёл в Веракрус. Более того, именно на нём предположительно везли ответ Мадрида на наши предложения.

Но не успел Коля отправиться в обратный путь, как пришла радостная новость – галеон вышеозначенного маркиза первого февраля прибыл в Веракрус. Я попросил его остаться в Санта-Лусии ещё на несколько дней, хотя у Саши ориентировочно двадцатого марта ожидалось рождение их третьего ребёнка.

А десятого марта к Коле прибыл человек от графа Медины. Как оказалось, эскадру, в составе которой следовал галеон "Нуэстра Сеньора дель Пилар", при подходе к Карибскому морю разметал ураган, а затем на одинокий галеон напали пираты. Капитану удалось от них отбиться, но корабль практически потерял управление, и он с трудом сумел дойти до Бермуд, где в порту Novoaleceevca (именно так было указано в документе) русские отремонтировали галеон и снабдили команду продовольствием и пресной водой. Кроме того, Коля передал, что нам с Бермуд были доставлены депеши, а также подробная карта тех мест. Единственное, что мне не понравилось, это то, что в очередной раз поселение назвали моим именем…

Ему же доставили и ответ на наши предложения – Их Католические Величества были согласны на них, с условием, что компенсация будет составлять десять кинталов, а не пять – половину тонелады. Конечно, за незаселённые острова, которые в ближайшем времени в моей истории захватили англичане, это было многовато, но мы, посовещавшись, решили, что лучше уж так, чем торговаться через океан из-за каждого грамма золота. Тем более, что там было ещё и письмо на моё имя от Их Величеств, где мне сообщали, что, так как Корву принадлежит португальской, а не испанской короне, то теоретически нужно было бы составить отдельный договор купли-продажи на этот остров; поэтому они решили нам этот остров подарить – причём вне зависимости от того, согласимся мы на остальные условия или нет. Ещё одним подарком был Теуакалько, заброшенный город йопе по ту сторону реки Папагайо – в приписке значилось, что это было сделано "в знак благодарности за двухкратное спасение Её Величества".

Коля вернулся лишь двадцать восьмого марта – через десять дней после рождения сына Алексея, крестить которого доверили мне и Саре – Лиза уже была крёстной их старшей, Елизаветы. С собой он привёз приглашение от графа Медины встретиться с ним в конце апреля; заодно у меня появилась бы возможность быть представленным дону Гаспару, а также – вишенка на торте – увидеть моего старейшего испанского друга, дона Хуана де Альтамирано, которого мы некогда вызволили из рук пиратов. Как оказалось, дон Исидро, которого дон Гаспар "сватал" в коррехидоры Лимы, отказался от этого, мотивируя это тем, что, мол, он уже стар; а новый вице-король обрадовался этому решению, так как именно дон Исидро лучше всех был знаком с местными особенностями. Так что в Лиму отправился его племянник, которого вообще-то прислали для замены графа Медины в Мехико.

Дон Гаспар принял меня весьма приветливо, попросив прощения за то, что всячески избегал общения со мной до этого момента. Как оказалось, в 1602 году он получил письмо от своего дальнего родственника, архиепископа Севильского де Суньига, назначенного в том же году Великим инквизитором, в которой он требовал, чтобы дон Гаспар прекратил всякие контакты с "русскими безбожниками". Он тогда принял соломоново решение – отказался с нами встречаться лично, но остальные контакты шли полным ходом. Но первый же галеон 1603 года доставил распоряжение Их Католических Величеств о всяческом благоприятствии в отношении Русской Америки, и, кроме того, письмо от нового Великого Инквизитора, епископа Вальядолидского Хуана Баутисты де Асеведо, который отменил распоряжение своего предшественника и указал, что русские являются не безбожниками, а "братьями во Христе, временно не принимающие часть догматов Матери-Церкви", и что связи с ними необходимо укреплять в надежде на их – точнее, наше – "прозрение".

Дон Гаспар был весьма обрадован нашими дарами, в числе которых входили соболиные и бобровые шкуры, и пригласил нас при первой возможности посетить Перу. И мне было дозволено находиться в числе тех, кто проводил его в Лиму.

В нашей истории, де Суньига ушёл уже первого апреля и по дороге в Перу посетил Панаму, где он серьёзно заболел. Он выжил, но это окончательно подорвало его здоровье, и он умер в 1606 году. Мне, увы, не было известно, чем именно он болел, но Лиза предположила, что это была малярия – ведь жёлтая лихорадка ещё не появилась в Новом Свете. И я передал дону Хуану в "довесок" к подаркам для него лично противомалярийные лекарства на случай, если он заболеет и на этот раз. Но, к счастью, как мне сообщил мой друг, из-за задержки с отправлением, от захода в Панаму было решено отказаться. Кроме того, я настоятельно порекомендовал не высаживаться в порте Паита, на северо-востоке Перу, и следовать в Лиму по суше, дабы ознакомиться со своим новым вице-королевством – именно это в нашей истории резко усугубило болезнь нового вице-короля. Дон Хуан пообещал попробовать отговорить его от этого, "но, как вы, наверное, понимаете, мой друг, это, возможно, будет непросто".

После ухода дона Гаспара, я вновь встретился с доном Исидро, и мы часами работали над новой редакцией итогового протокола. Всё, казалось, было оговорено, кроме одного – точные границы нашего анклава вокруг Бухты. Ведь в документе была указана его площадь – двадцать две лиги[12], или чуть менее четырехсот квадратных километров, и то, что в него полностью войдёт Длинная лагуна, а восточной границей будет река Папагайо. И мы договорились, что эти границы будут определены в ходе переговоров между Колей Корфом с нашей стороны и Хуаном Гарсия Гальдосом, помощником дона Исидро, с другой.

С тех пор Коля был в Мехико восемь раз, а два раза я сам туда ездил, и мне всё вспоминалась любимая поговорка Володи Романенко: "Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…" Проблема была в том, что испанская сторона настаивала на точном соблюдении размеров анклава – они не были согласны ни на прибавку к нашей территории, ни даже на то, чтобы мы, как я это предложил, довольствовались чуть меньшей площадью – например, на половину лиги меньше. А ещё анклав должен был прилегать к реке Папагайо там, где у другого берега находится Теуакалько, подаренный нам Их Католическими Величествами…

Но, наконец, теперь Коле посчастливилось окончательно расставить все точки над i, и нужно было ковать железо, пока горячо. Именно поэтому, как только мы получили радостное известие, мы начали готовить экспедицию, не дожидаясь его возвращения, и наш уход в Санта-Лусию, точнее, в бухту Святого Марка, намечался на раннее утро понедельника – иначе мы могли не успеть к оговорённому сроку – вице-король сообщил, что прибудет в Санта-Лусию шестнадцатого октября. Именно поэтому я и созвал совещание Управления внешних сношений на сегодняшнее утро.

3. Как мы стали трижды краснокожими

Как я уже писал, после возвращения из нашей российской экспедиции, я попытался отделаться от своих "министерских" постов, или хотя бы от одного из них. Но даже Управление по информационным технологиям у меня забирать отказались, хотя обученные мною наскоро перед походом ребята, вместе с Лёхой Ивановым, весьма неплохо действовали и без меня. Основной задачей Управления была консервация имеющихся знаний в электронных библиотеках, но и школа программирования действовала неплохо. Повезло ещё, что Лёха захомячил целый ряд исходников[13] целого ряда программ с открытым кодом – в их числе были и некоторые версии Линукса, и офисные программы, и целая куча других. Так что для будущих поколений есть откуда начинать, когда мы наконец сможем производить свои компьютеры. Да и сейчас создавались базы данных и различные другие наработки для администрации колонии и иных нужд. Рано или поздно, конечно, наши ноуты превратятся в бесполезные железяки, но несколько лет у нас определённо будет. А часть ноутов законсервированы – и как эталоны на будущее, и как резерв для замены тех, которые работают сегодня. Конечно, большой минус в том, что мой тёзка отказался уходить с "Астрахани", а вместо этого отбыл вместе с ней в Алексеев, на новую и самую мощную нашу базу флота. Иначе я всё-таки попытался бы сделать своим преемником именно его.

Кроме того, я попытался выделить отдел по связям с индейцами в отдельное Управление, так как большинство племён, с которыми Отдел работает, уже российские подданные либо станут таковыми в ближайшее время. Но и здесь мои аргументы не были приняты – мол, и так всё хорошо работает.

До недавнего времени, отдел возглавляла Мэри, которой помогала Сара. Но недавно Джону моя Лиза порекомендовала перебраться в место с более сухим климатом, и его с распростёртыми объятиями приняли на Елисеевской верфи. Мэри, понятно, поехала вместе с мужем и возглавила новосозданный южно-калифорнийский филиал отдела. Кстати, наши врачи добились того, что у неё больше не было выкидышей и беременность проходила нормально, так что уехали они с тремя младшими детьми – Елизаветой, Еленой, и моим крестником Алексеем. А место начальника отдела осталось в семье – его заняла Сара.

Работали там в основном индейцы из окрестных племён, точнее, индианки – ни Мэри, ни Сара не смогли привлечь ни одного мужчину, хотя пытались. Кроме них, были две девушки с "Паустовского", а моя Лиза числилась консультантом по здравоохранению. Именно ей принадлежала заслуга создания сети клиник для индейских деревень, и во многих из них до сих пор помнят, как она спасла их от эпидемий. И вскоре после моего отъезда жители деревни Лиличик прислали ей "йейю" – торжественное приглашение на праздник в виде верёвки с узлами, а гонец, передавший его, сообщил на словах, что старейшины решили сделать её почётным жителем Лиличик. По её словам, церемония состоялась в бане, где присутствовали одни лишь женщины. Её раздели, ритуально обмыли в особом чане, нанесли на её тело три продольных белых полосы, от подбородка и до низа живота, и одели в мивокский костюм – юбка-передник, перламутровое ожерелье, и сандали.

Вскоре после моего возвращения, такую же "йейю" передали и мне, причём от жителей другой деревни – Ливанелова, и объявили, что совет старейшин пригласил уже меня на церемонию приёма в мивоки. Потом оказалось, что и у жителей Лиличик были схожие планы, но мы решили, что лучше уж принять первое приглашение, чтобы не обижать других. Я подозреваю, что обе наших церемонии были чистой воды импровизациями – уж очень они отличались друг от друга. Меня также повели в баню, и сначала хорошенько попарили, после чего натёрли золой, окатили холодной водой, и нанесли три полосы, только чёрные, от подбородка до лобка. Затем на меня водрузили головной убор из покрашенных в синий цвет перьев, связанных верёвками с нанизанными на них мелкими ракушками. Другой одежды мужчины-мивоки не носили, если не было слишком холодно, поэтому и меня вывели на помост посреди деревни в чём мать родила. Было нежарко – градусов, наверное, с двенадцать – но пришлось терпеть.

С одной стороны стояли мужчины, с другой – женщины, а среди них – весь состав отдела – впрочем, одетые – и моя Лиза, в мивокском наряде, который, из-за холода, был дополнен короткой кожаной курткой с узором; местные же дамы ничего такого не надевали и щеголяли с обнажённым торсом. И если мужская часть населения сохраняла спокойствие, то женщины начали перешёптываться и посмеиваться, то и дело показывая пальцем на мои чресла, отчего моё лицо, как мне потом со смехом объявила супруга, стало пунцовым.

Затем ко мне подошёл шаман и совершил короткую церемонию, после чего достал кремневый нож и надрезал мне средний палец левой руки, затем сделал то же со своим пальцем и приложил его к порезу, чтобы смешалась кровь, что-то пробормотав; разобрал я лишь слово "`ате" – младший брат. Далее начали подходить вождь племени Хесуту и другие мужчины, каждому из которых шаман точно так же резал палец, и они точно так же прикладывали его к моему, те, что постарше, с теми же словами, а те, что помладше, именовали меня "таци" – старший брат. А после этого начали подходить уже женщины, начиная со старейшин рода; им пальцы не резали, они лишь обнимали меня и прижимались ко мне грудью, а многие, к моему ужасу, дотрагивались на мгновенье бедром до моего причинного места. Я испугался, что Лиза может не понять, но выражение её лица было скорее сардоническим; после мивочек, меня точно так же (но оставив мой детородный регион в покое) обняла сначала она, а затем и девушки из отдела. Потом она мне сказала, что мои пропорции были всяко побольше, чем у их мужчин, и потому им, наверное, было интересно – сексуальных поползновений на мою честь супруга не увидела.

Затем старейшина рода из женщин торжественно произнесла что-то по мивокски, и последовал обильный пир – мясо разных животных, рыба, жёлуди, и перебродивший ягодный сок, показавшийся мне сначала слабым, но мне пришлось выпить его столько, что меня потом отнесли домой.

Девушки в отделе были из разных племён – не только мивочки, но и олхонки – соседи мивоков по Росскому полуострову, и асочими из долины Напы, а также тепанечка Тепин, йопе Косамалотль, и киж Пелагея, которую на науатле звали Патли, а на её родном языке её имя звучало как Пабавит. Так что новости о том, что нас приняли в мивоки, разошлись по родным деревням тех из них, кто жил в районе Росского залива. И вскоре нас с Лизой захотели принять в свои ряды асочими из Нилектсономы – ведь именно туда мы когда-то давно летали на самолёте, и именно там Лиза вылечила дочь одного из вождей, а потом и многих других пациентов.

До Алексеевки (тьфу ты, ещё один пример "культа нашей личности" у гейзера) мы на сей раз добирались на "длинном джипе" из порта, названного в честь местных жителей Асочими и расположенного недалеко от устья реки Напа. Оттуда нас сразу же забрали местные и торжественно отвели в Нилектсоному, до которой было рукой подать. Там нас уже ждали накрытые столы, ломившиеся от речной рыбы, фруктов, и лепёшек из желудей. Здесь было намного теплее, чем в Россе, и единственные, кто был одет, были мы, причём асочими Шинтупепи из нашего отдела, в крещении София, убежала на несколько минут и вернулась в соломенной шляпе и лыковых сандалиях и больше ни в чём.

После "обеда, переходящего в ужин", Лизу куда-то увели женщины, но две или три постарше остались, и, после того, как мужчины меня раздели догола, эти дамы выбрили мне острой ракушкой подмышки и, пардон, интимный регион, а затем все вместе отвели меня в местную баню. Она была ещё горячей – я подозревал, что до меня там успела побывать Лиза. Но её и тех, кто был с ней, я не увидел.

Меня выпарили, отхлестали ветками секвойи – у неё мягкие иголки, поэтому это было достаточно приятно – и хорошенько вымыли. Затем дамы нанесли разноцветный геометрический узор на всё моё тело и водрузили мне на голову кожаную шапку, похожую на колпак, но с длинными перьями какой-то хищной птицы, а на шею – ожерелье из медвежьих когтей. После этого, они куда-то ушли, а меня вывели на помост, где местный шаман, которого звали Катахас, достаточно долго колдовал надо мной, а потом ко мне подходили по очереди мужчины. Пальцы никто не резал – они всего лишь дотрагивались левой рукой до моей правой и чуть кивали головой. Я делал то же, после чего ко мне подходил следующий.

Затем пришли женщины и привели Лизу, поставив её рядом со мной. Её выбрили так же, как и меня, но узор на её теле был намного более деликатным и искусным – цветы, птицы, солнце… На шее у неё были надеты два ожерелья – одно из местных камней, и второе – из более крупных ракушек, чем у мивоков, и перьев птиц. На голове у неё была соломенная шляпа, украшенная перьями и белыми, красными и синими полевыми цветами. Церемонию проводила одна из тех женщин, кто до того занимался мной; потом оказалось, что она была супругой шамана. Она произнесла несколько фраз, а затем к нам – и к ней, и ко мне – подходили по одной другие женщины и обнимали сначала меня, потом её, причём делали это весьма осторожно, не так, как мивочки. А затем нам показали жестом, чтобы мы взялись за руки, и нас вовлекли в хоровод из всех взрослых жителей Нилектсономы.

На ужин же были различные птички и мясо какого-то крупного животного со странноватым вкусом. Когда я спросил Катахаса, что это за животное, он показал на моё ожерелье, и я понял, что это медвежатина. Но она мне, в общем, понравилась. Пили мы воду – алкоголя у асочими, в отличие от мивоков, не было вообще.

Заночевали мы в приготовленном для нас доме, и София рассказала нам, что построили его специально для нас. Ночью было прохладно, но, как всегда у асочими, выложенный циновками пол был примерно на полметра ниже уровня земли, и, кроме того, там лежала медвежья шкура, которой мы и укрылись. В ту ночь, Лиза призналась мне, что ей было неловко стоять перед всеми в костюме Евы, зато то, как разукрасили меня, ей очень понравилось, и заснули мы, должен признаться, лишь под утро.

А ещё через две недели нас пригласили к себе олхоны из селения Чутчуй, находившегося чуть южнее Ливанеловы. Как мне рассказала Сара, ранее мивоки и охлоны враждовали, но, когда и те, и другие приняли русское подданство, отношения между ними наладились. К нам заранее прибыли две женщины-охлонки – жена вождя и жена шамана; звали их Хисмен и Тар, а дочь Хисмен, Аулина, в крещении Алина, которая была сотрудницей отдела, переводила.

Дамы весь день учили нас ритуальным танцам. На следующее утро мы проснулись с рассветом и, оставив Колю на Анфису, отправились в Чутчуй. Здесь наши тела сначала тщательно выбрили, как у асочими, а затем нас отвели в баню. Она была не такой, как у мивоков и асочими – плетёный шалаш, покрытый корой секвойи, над ямой, в которой в огромном котле лениво пузырилась вода. Нас выпарили, отхлестали вениками, и тщательно вымыли, а затем нанесли на тело белые, чёрные и красные полоски, да так искусно, что Лиза выглядела вполне одетой, а меня выдавало лишь причинное место. Затем на Лизу надели юбку – похожую на мивокскую, но длиннее – и ожерелье из дисков, вырезанных из ракушек, с привязанными к нему крупными раковинами абалоне. Мне же лишь перевязали голову белой лентой.

Сама церемония также была абсолютно другой. Началась она с танца, в котором участвовали лишь мы, а олхоны смотрели; впрочем, олхонские девушки, как и мивочки, смотрели практически только на меня, и точно так же перешёптывались и хихикали. Затем последовал пир, состоявший в основном из желудёвого супа и весьма вкусной рыбы, и лишь после этого ко мне по очереди начали подходить мужчины, а затем женщины и ко мне, и к Лизе. Потом Алина отвела нас в подготовленный для нас шалаш, где мы вновь заночевали.

Так что теперь мы с Лизой – трижды краснокожие. Интересно, что никто, кроме нас, не удостоился подобной чести, даже Володя с Леной. Кроме того, у нас появилось четыре дома – по одному в каждой из наших "приёмных" деревень, и время от времени мы оставляем детей постарше на Юру с Анфисой, берём с собой лишь грудничков, и отправляемся в одну из наших хижин, где и проводим ночь.

4. Дела подвальные и не только

Вообще-то вряд ли Лиза так спокойно отреагировала на подобные обряды, если бы в Русской Америке за моё отсутствие не изменилось отношение к этикету. Мне вспоминался наш первый поход на пляж в бухте святого Марка в девяносто девятом году, когда наши девушки облачились в совместные купальники и были шокированы индианками, загоравшими в чём мать родила. Но, как оказалось, барышни с "Москвы" ничего плохого в этом не видели, да и, если честно, купальников в загашниках "Святой Елены" было откровенно мало, а материала, из которого их можно было бы шить, банально не было, и приоритетом их разработка не являлась. Повлияло и соседство – и тесные контакты – с племенами, в которых мужчины, а частично и женщины, ходили нагишом. К моему возвращению, верхнюю часть купальника никто на пляже не носил, да и плавки представители обоих полов надевали редко. А после прибытия множества новых сограждан с Руси, привыкших к наготе в бане и при купании, о купальных костюмах забыли напрочь, и вид обнажённого тела никого особо не возбуждал и тем более не возмущал.

В результате бани тоже были смешанными, примерно как в Германии конца двадцатого века. Горячее же водоснабжение пока что напрочь отсутствовало, а холодную воду завозили специальные службы, заливавшие воду в специальные резервуары на крышах домов. Зато канализацию заложили сразу, с выходом и из санузла, и из кухни. Отапливались дома большими печками на дровах, которые привозились из окрестных лесов; на них же и готовили, и согревали воду для стирки и мытья посуды, а также для купания младенцев тоже. Дети же постарше и взрослые, как правило, ходили в общественные бани, как правило, находившиеся не более чем в двух-трёх сотнях метров от большинства домов. Кроме них, был центральный банный комплекс, но до него нам было довольно-таки далеко, и мы в него ходили очень редко.

Большую часть каждой местной бани занимала душевая, и в ближайшую из них, находившуюся в полусотне метров от нашего дома, я и направился – большинство наших жителей мылось по вечерам, а я, как правило, утром, как это обычно делалось в Америке моего детства и юности. Было нежарко, и я взял с собой всю одежду для последующего заседания, чтобы переодеться в предбаннике, как это делали практически все. После этого я собирался зайти за Сарой, отвести её дочь Машу к нам, а затем вместе с Сарой отправиться в здание министерства на Соборной площади.

Но Сару с Машей я, к своему удивлению, встретил в бане. Маша была чудесной девочкой – доброй, милой, умной, и необыкновенно красивой, со смугловатой кожей, огромными голубыми глазами, густыми тёмными волосами, и личиком, на котором аккуратный, чуть курносый носик соседствовал с типично мивокскими высокими скулами. Они с моим Колей были лучшими друзьями, и вечно то она прибегала к нам, то Коля к ней. Однажды, когда Сара была у нас, я высказал надежду, что они когда-нибудь поженятся. Меня поразило, что и Сара, и Лиза – Машина, кстати, крёстная – в один голос закричали:

– А вот этого не надо.

А почему, не пояснили. Я тогда подумал, неужто в моей супруге всё ещё живут предрассудки… но тогда почему Сара против? И почему они – лучшие подруги? Но потом решил, что не буду ломать голову над женской логикой, и успокоился.

Мы передали Машу Анфисе и неспешно пошли вверх по Монастырскому переулку – время ещё было, да и, как известно, начальство не опаздывает, начальство задерживается. Улицей выше мы забрали Колю Корфа, затем прошли мимо Успенского монастыря, резиденции нашего архиепископа Марка, с его знаменитыми садами, и, наконец, пришли на Соборную площадь. Семь лет назад, эти места представляли собой поросшие секвоями склоны и немногочисленные мивокские деревни. Теперь же это был город "с златоглавыми церквями, с теремами и садами". Точнее, церквей в самом городе было пока всего три – собор святого Николая на Соборной площади, Владимирский храм в Нижнем городе, у порта, и храм Успения пресвятой Богородицы в монастыре. То и дело, дома перемежались небольшими парками либо сохранёнными при строительстве береговыми секвойями. В отличие от секвой горных, они взмывали вверх, но не особо разрастались в ширину.

Заводы и мастерские располагались, как правило, в районе порта, а также на другой стороне залива, в Александрове – так решили назвать то, что в нашей истории стало Оклендом; именно там находились и крохотный наш аэродром, и большая часть обрабатывающей промышленности, благо леса и каменоломни находились рядом. Единственной проблемой тамошних вод были недостающие глубины, но руда и уголь поставлялись туда плоскодонками из Россовского порта. Основной упор при развитии промышленности делался на базовые отрасли – материалы для строительства, для кораблестроения, для пошива одежды и обуви, для станкостроения – но разнообразные производства осваивались одно за другим, и вскоре, была у нас такая надежда, должен был прийти черёд более технологичных товаров.

Сама же экономика была чем-то сродни "военному коммунизму"; мужчины, как правило, работали по десять-двенадцать часов в день, кроме воскресенья, женщины – в пределах возможностей в зависимости от количества и возраста детей. Все были обеспечены жильём – бездетные, как правило, в общежитиях, семьи с детьми или такие, где рождение ребёнка ожидалось в скором времени, в домиках вроде нашего. Еды хватало, причём существовал и общепит, пока по талонам; либо можно было забрать еду с собой из своеобразных "фабрик-кухонь". Медицина была на высоте, хотя на горизонте маячило время, когда лекарства нужно будет производить самим, но и здесь имелись весьма обнадёживающие наработки, пусть пока не по всему спектру. Сложнее было с оборудованием больниц – запчасти взять было неоткуда – но одной из задач Лизы и её команды было, во-первых, спланировать лечение при отсутствии многих привычных приборов, во-вторых, найти им замену, пусть более примитивную, и, в-третьих, сохранить образцы приборов и составить их описание для того времени, когда возможность их производить появится. Очень неплохо были развиты уход за детьми и образование; работали ясли и школы для детей, а также военная академия и Россовский университет; имелись кружки и курсы различных дисциплин, и даже, как я уже рассказывал, компьютерный курс. И, наконец, развивалась добыча полезных ископаемых, включая золото.

Армия и флот были относительно небольшими, но каждый здоровый мужчина – и многие женщины – являлись членами рот ополчения, которые проводили постоянные учения, причём уровень нашей подготовки был вполне серьёзным. Впрочем, с индейцами мы не воевали, если не считать недоразумение с мивоками в самом начале нашего пребывания в этих краях; но и тогда ни один мивок не пострадал, а из наших только Сара получила лёгкое ранение от стрелы. А войны с испанцами были весьма маловероятны. Разве что флоту время от времени приходилось сражаться с пиратами – но в наши воды они не заходили с 1599 года, зато в районе Санта-Лусии такие случаи были. Как бы то ни было, кроме небольшого количества профессионалов, каждый солдат и матрос имел и гражданскую профессию.

В экономике же планировался поэтапный переход к социальной системе, которая приветствовала бы предпринимательство, и первые шаги уже были сделаны – сельское хозяйство было в основном в руках крестьян, прибывших на "Москве", многих "победовцев", как теперь именовали тех, кто прибыл на одноимённом коралбе из Невского устья, и даже определённой части индейского населения. Но и здесь система была скорее смешанной – часть тракторов с "Победы" и сельхозмашин со "Святой Елены" были переданы в МТС, организованные в земледельческих районах, там же были организованы клиники и школы, а также доставка тяжелобольных в госпиталя Росса и других городов.

В других же отраслях кое-какие проявления частной инициативы тоже наблюдались, но, как правило, не вполне легальные: так, например, на участке у заместителя начальника одной из артелей золотодобычи, Ореста Подвального, зарытыми нашли около шести килограммов золота – и то лишь потому, что Орест не учёл, что золото взвесили при добыче и потом сразу после прибытия в Форт-Росс. Подвальный был одним из "мажоров", в прошлом близким другом Поросюка, и был родом из Тернополя, но, в отличие от Кирюши, он вёл себя тише воды ниже травы и не кричал ничего об Украине, которая не Россия.

Когда Ореста, простите за каламбур, арестовали, он показал ещё один тайник, где оказалось раза в три больше. Он клялся, что это всё, но тут кто-то вспомнил, что его видели в своё время в лесочке недалеко от его дома в Новомосковске, и там в недавно вскопанной и плохо замаскированной яме оказались ещё свыше двадцати восьми килограммов драгоценного металла. Подвальный ныне сидел под замком в подвале здания Службы Безопасности – как говорится, nomen est omen[14] – и нам предстояло решать, что с ним делать.

Кроме золота, успешно шла добыча нефти под Владимиром; она была легкоизвлекаемой и весьма хорошего качества. Её можно было даже использовать вместо мазута, хотя кое-какие успехи по крекингу уже имели место. А вот месторождения железа, меди и серебра были, как правило, в районах, до которых мы ещё не добрались – в предгорьях Сьерра-Невады, в Нижней Калифорнии, а также на севере Верхней.

Угля же в Калифорнии практически не было; был лигнит, подходящий для отопления, но не более того. А уголь нам понадобится для выплавки стали… нужно будет поскорее добраться либо до Скалистых гор в Колорадо, либо до острова Ванкувер далеко на север. Но пока что железо у нас есть – на него пустили бедную "Москву"…

– Пришли, Лёша, – раздался мелодичный голос Сары, и я увидел, что мы действительно уже стоим у входа в наше Управление.

5. Мы поедем, мы помчимся…

Часть здания Министерства иностранных дел была передана Третьей школе до окончания её строительства, так что большинство наших собраний проходили в моём кабинете. Всех сотрудников он, конечно, и близко не вмещал, поэтому общие собрания назначались на вечерние часы, после закрытия всех учебных заведений. Сегодня был выходной, и, при желании, я мог бы пригласить всех своих сотрудников. Но я решил, что негоже отрывать сотрудниц индейского отдела от семей либо молодых людей – немногие, кто не успел выйти замуж, были, что называется, "в активном поиске", который, по всем признакам, вскоре успешно завершится. Единственным исключением была Сара – не потому, что она – мой заместитель, но и потому, что она сама вызвалась – "я время найду, а Маша пока поиграет с Колей". Ведь, в отличие от своих девочек, она не только не вышла замуж, но и не выказывает никакого матримониального интереса.

И это несмотря на то, что вчерашняя немного угловатая метиска-подросток превратилась в стройную девушку необыкновенной красоты двадцати одного года от рода. Смуглая кожа, черные волосы, карие глаза, лицо, по Лизиному определению не отвечающее обычным канонам красоты, и, тем не менее, прекрасное, фигура, где "всего ровно столько, сколько нужно" – ухажёров за ней было хоть отбавляй, да вот никем она не интересовалась. На все мои вопросы, почему, она отвечала:

– Нашла я такого человека, да он выбрал другую.

И почему-то выразительно смотрела на меня.

Когда я ей на это отвечал, что, мол, на этом неизвестном свет клином не сошёлся, она обижалась. Один раз я её спросил, а как же отец её ребёнка, и она просто заплакала. Сволочь, похоже, этот Машенькин отец, и если я его найду, то даже не знаю, что я с ним сделаю… А вычислить его, вероятно, не так уж и сложно – сколько нас тогда здесь было? Это сейчас одних взрослых по Русской Америке несколько тысяч, не считая индейцев, а также население Святой Елены и Бермуды. И, если уж на то пошло, население Невского устья и Гогланда, и даже Измайлово и Радонежа – тоже скорее наше. Впрочем, как там сейчас, мы, увы, ничего не знаем.

Но, как бы то ни было, Сара с головой погрузилась в работу – именно она смогла добиться того, что всё больше племён принимает российское подданство, и что то и дело приходят ходоки от племён в районах, которые номинально наши, но до которых мы просто не успели добраться. Если нужно, она помогает и ребятам из европейского отдела, который, впрочем, в последнее время занимается лишь Испанией. Как и сейчас.

Европейский отдел состоял из четырёх человек – Коля Корф, являвшийся начальником отдела и моим вторым заместителем, Лилиана де Альтамирано, Сильвия Иванова, урождённая Мендес, и Саша Иванов, её муж. Кроме них, в нём официально числился консультантом Джон Данн, но после его переезда в Алексеев это стало чисто номинальным.

С собой я решил взять Колю и Лилиану. Кроме них, я пригласил Федю Князева из Экономического управления, нашего консультанта по вопросам торговли, а также Косамалотль, она же Ксения Ларионова из Отдела индейских сношений, которая поедет в качестве переводчика с науатля, а заодно и посетит свою родню.

Хоть мы и пришли раньше времени, все уже были в сборе и занимались важными делами – Саша с Сильвией играли в шахматы (и Сильвия, как обычно, выигрывала), Федя с Ксюшей мило болтали, а Лилиана читала книжку на испанском – их было немало в библиотеке Святой Елены – на обложке которой легко одетая девушка прижималась к мачо с голым торсом. Вот интересно, романтическую литературу она обожает, а сама мужчин сторонится после печального опыта, когда её захватили бандиты по дороге в Санта-Лусию. Лиза уверяет меня, что рано или поздно она себе кого-нибудь найдёт, но прошло уже как-никак семь лет. Хотя мужененавистницей её не назовёшь – иногда я ловлю на себе её томные взгляды; но что пардон, то пардон, я, хоть с опозданием, но всё же начал хранить супруге верность. Чего и остальным желаю.

Сильвия же, её тогдашняя спутница, уже пять лет как замужем, и у них с Сашей трое очаровательных малышей, один из которых, Алёша, тоже мой крестник. Да и сейчас у неё пузо начало расти…

Впрочем, в Русской Америке неженатых и незамужних возрастом свыше двадцати лет исчезающе мало. Исключения есть, те же Лилиана, Сара, или один из наших ведущих врачей, Рената Башкирова (которая, впрочем, была замужем, но овдовела) – но они лишь подтверждают правило.

Я с молодости недолюбливаю собрания ради собраний, поэтому я подождал две минуты, пока Лилиана дочитала главу, а Саша записал позицию и убрал фигуры в доску, и, вместо длительного вступления, открыл заседание напоминанием о причине его созыва. Уже послезавтра, в понедельник, "Святая Елена" отбывает в Санта-Лусию, и меня всё это время будет замещать Сара, а Европейский отдел будет возглавлять Лилиана.

Последняя на пару с Сильвией приготовили выписку по протоколу встречи с Его Превосходительством Вице-Королём Новой Испании, Хуаном де Мендоса и Луна, маркизом де Монтескларос. Когда я был в Испании, Мендоса был губернатором Севильи, но на тот момент находился по поручению короля в Португалии, так что я с ним знаком не был. Лилиана тоже знала про него лишь понаслышке, но то, что она про него слышала, было весьма интересным. Дон Хуан отличился в Португальской кампании, где служил у самого герцога Альбы. А ещё он был писателем, причём не столь уж и плохим, а также другом некоторых из тогдашних литераторов, включая Лопе де Вегу и даже Мигеля де Сервантеса. Последнего, впрочем, посадили было в севильскую тюрьму за растрату казённых денег, когда сам дон Хуан был там губернатором; но именно он вскоре добился освобождения писателя. Кроме того, Мендоса любил разные хитрые механизмы.

Поэтому мы решили привезти ему, в числе других подарков, позолоченные наручные часы с самовзводом (из груза Святой Елены), пластиковые часы с кукушкой (оттуда же, ведь дон Хуан пластмассы никогда не видел, и ему они должны были понравиться), а также стихи Пушкина в испанском переводе. Последнее, как ни странно, нашлось в библиотеке "Москвы" – причём в подарочном издании, с золотым тиснением. Откуда этот томик там появился, не знал никто. Ничтоже сумняшеся, мы аккуратно удалили первую страницу с годом выпуска, чтобы не наводить вице-короля на ненужные ему мысли.

Следующим вопросом было получение своевременных данных из прекрасного далёка. С Новой Испанией, она же Мексика, и в некоторой мере Испанией было всё более или менее ясно. Радиостанция во Владимире уже работает вовсю, и связь с Форт-Россом действует бесперебойно. Следующий приёмопередаточный пункт будет установлен на Сокорро, главном острове архипелага Ревильяхихедо; так они именовались в нашей истории, а в здешней архипелаг будет называться Царским, а остров получит имя Бориса Годунова. А радиоточка в бухте святого Марка уже работала.

Неплохо было бы открыть посольство в Мехико, чтобы была возможность установить рацию и там, чтобы можно было быстрее реагировать на любое изменение обстановки в столице Новой Испании. Но в те времена постоянных представительств ещё практически не существовало. Впрочем, этот вопрос я попробую провентилировать при личной встрече с доном Хуаном и его людьми.

Надо признать, что людей и ресурсов на большее пока ещё нет – ведь для каждой станции нужна будет база, нужно будет наладить её защиту, обеспечение… Уже принято постановление о ротации нашей небольшой профессиональной армейской группировки, в том числе и между подобными базами, но она ещё, увы, слишком мала, да и вопрос снабжения не проработан. Но, тем не менее, мы всё-таки обсудили наработки для будущего.

Для связи с Перу и Чили предусмотрены станции на Кокосовом острове, к западу от будущей Коста-Рики, далее на Галапагосских, тьфу ты, Черепашьих островах, и на острове Александра Невского, в моей истории носившего имя Робинзона Крузо. Тогда наши торговые корабли в Кальяо и Консепсьон смогут транслировать любую информацию. Со временем такие же радиобазы можно будет основать и далее на юг, на Огненной Земле, островах святого Михаила (с выходом на Буэнос-Айрес и Южную Бразилию), и, вероятно, острове Ронкадор – для связи с севером Бразилии. Но это всё, как говорят немцы, музыка будущего.

Но важнее всего для нас связь со Святой Еленой, Бермудами, и особенно Европой. Первый этап будет осуществляться через остров Провидения на на юго-западе Карибского моря и Барбадос. Можно было, конечно, попробовать прямую связь с Барбадосом, минуя промежуточную станцию; но между Кокосовым островом и Барбадосом высятся несколько горных систем на севере Новой Гранады, включая Сьерру Неваду де Санта Марта – с вершинами до пяти тысяч семисот семидесяти пяти метров. А путь через остров Провидения пролегал по морю, и лишь при пересечении Центральной Америки чуть более ста километров по суше, но больших гор там нет, имеются лишь невысокие холмы.

С Барбадоса можно было бы связаться с Бермудами напрямую. Для острова святой Елены планировалась промежуточная станция на острове Вознесения, а для Европы – на острове Корву. Этот остров представляет собой потухший вулкан, с чьих склонов должна получиться связь даже с Гогландом. А то про происходящее на нашей Родине после нашего ухода в конце 1602 года мы не знали ничего.

Но и это всё в будущем. А пока я хотел бы обговорить с Мендосой вопрос посольства в Мехико, а также возможность переправлять будущих переселенцев по суше. Я видел два варианта – из Веракруса через Мехико в бухту Святого Марка, и через Панамский перешеек. Сухопутная часть второго маршрута была намного короче, там не было гор, а неплохая испанская дорога уже существовала. Но там была одна проблема, причём круглогодичная – комары, переносящие малярию и другие болезни. А от малярии вакцины не существовало, были лишь таблетки для её профилактики, а также лекарства. Но если один раз ей заболеешь, то существует вероятность, что болезнь в будущем вернётся… Поэтому я хотел бы договориться о маршруте через Веракрус.

Планы не раз обсуждались в прошлом, поэтому вопрос у нас был ровно один – протокольный, но там оказалось такое количество подводных камней, что провозились мы с ним до часу дня, а затем отправились в местную столовую, где присоединились к начальникам и заместителям начальников других управлений, включая и мою Лизу. Хоть суббота и не постный день, но мы собирались исповедоваться и причаститься перед дальней дорогой, и кормили нас соответственно.

6. Всё хорошо, прекрасная маркиза

Заседания Совета бывали двух видов – официальные и рабочие. На официальных председательствовал наместник Государя Тимофей Хорошев, хотя, конечно, на самом деле заседания вёл председатель нашего правительства Володя Романенко, а собирались на них лишь начальники управлений. Такие заседания проходили два раза в год – пятнадцатого февраля, в память первого официального заседания в 1603 году, и пятнадцатого августа.

А вот на рабочих заседаниях Тимофей присутствовал очень редко. На самом деле он очень неплохо "влился в коллектив" – несмотря на его учёбу, он отдавал всё своё свободное время работе над программой военной, образовательной, медицинской и промышленной реформы Российского государства с применением опыта Русской Америки и тех знаний, которые он черпал из литературы и различных курсов. В этом ему помогали сотрудники различных управлений; со мной он занимался вопросом подготовки дипломатов и организации дипломатических миссий.

Хотя это от него не требовалось, он, как и все русско-американские мужчины, вступил в ополчение Русской Америки, сказав, что негоже русскому боярину отлынивать от военной службы. По рассказам Саши Ахтырцева, он стал весьма неплохим пулемётчиком, и достаточно грамотно разбирался в тактике современной армии. Более того, осознав всю важность базового образования для военнослужащих, он работал над проектом поэтапного введения общеобразовательных школ в России. Тимофей оказался весьма способным молодым человеком, и, должен сказать, что нам с ним повезло. Вот только в делах матримониальных особых успехов у него не было. Он с самого начала объяснил нам, что мать его не примет невесту недворянского происхождения. А дворянок у нас было не так уж и много, и практически все они были замужем. Как ни странно, подходящей невестой он посчитал Сару, ведь она была дочерью старейшей семьи Русской Америки, но та, несмотря на полгода ухаживаний с его стороны (он консультировался у Лены и Лизы о том, как надлежит это делать в наших реалиях), а также окучивание Джона и Мэри, так и не ответила ему взаимностью, хотя родители были бы весьма рады такому жениху.

Сегодня же он был приглашён, как член предстоящей экспедиции – ведь, хоть мы с ним и работали над реформой российской дипломатии, личного опыта у него ещё не было, и предстоящая поездка, пусть она в основном и протокольная, будет неплохой практикой. Мы решили, что пойдёт он личным представителем царя, но не более того – основной фигурой в предстоящей церемонии будет вице-король. Тимоха особым честолюбием не отличался, и его это более чем устраивало.

Несмотря на то, что он был личным представителем государя и теоретически мог опаздывать, как хотел, он считал подобное поведение неуважением к другим, и всегда приходил вовремя. А сегодня уже практически все сидели на местах, но Тимоха всё не входил. И тут я прислушался к голосам, доносившимся с той стороны двери – и с большим удивлением сообразил по акценту, что женский голос принадлежал Лилиане. Узнал я его не сразу лишь потому, что ни разу не слышал, как она воркует. Теперь услышал… Да и голос Хорошева звучал намного более бархатно, чем обычно. Научился, паршивец…

Но, всё равно, вошли они ровно за минуту начала. Лицо Лилианы было румянее, чем когда-либо, и смотрела она всё время на Тимоху. Я ещё подумал, что зря я не приглашал его ни разу на наши заседания – глядишь, и Лилиана обрела бы своё счастье уже три года назад. Ну да ладно, лучше поздно, чем никогда. Тем более, что, когда я их впервые познакомил, она была всё ещё в стадии "все мужики – козлы", что, если учесть её опыт в Эль-Фуэрте, можно было понять.

Тимофей сел на этот раз не во главе стола, а на одно из гостевых мест, ведь председательствовал сегодня Володя. Впрочем, я заметил, что сел он прямо напротив прекрасной испанки, но, как только Володя открыл собрание, сразу переключил своё внимание на выступающего, что нельзя было сказать о девушке, которая и дальше пожирала глазами своего будущего супруга – в этом я был уверен.

Володя, как всегда, был краток – объявив заседание открытым и обозначив главную тему, он предоставил слово мне. Я рассказал про наши наработки по организации визита в Санту-Лусию, а также и про то, что "в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо". Впрочем, с индейскими племенами было и на самом деле лучше, чем ожидалось – ни одно индейское племя не отказалось от российского подданства, хотя два раза имели место конфликты между племенами. Первое загасила Сара, во второй раз было серьёзнее – сторонами были мивоки и олхоны, а причиной его был застарелый спор насчёт охотничьих угодий. Олхоны утверждали, что лес этот всегда принадлежал им, а мивоки говорили, что пришельцами являются именно олхоны.

Обычно, подобные конфликты разруливала Сара, но роковым являлся тот факт, что её мать была из мивоков. Пришлось поехать мне лично; во-первых, я был русским, а, во-вторых, я числился и мивоком, и олхоном, пусть из других деревень. Олхонского я практически не знал, да и мой мивокский был недостаточно хорош, так что переводчиками со мной поехали Сара и Аулина.

После достаточно долгих переговоров, я предложил несколько неожиданный компромисс. Охота разрешалась и тем, и другим, но по строго определённому графику и с равными годовыми квотами, причём такими, чтобы сохранить различные виды животных в достаточном для воспроизведения количестве. А в качестве гаранта я предложил построить русский посёлок на землях между двумя деревнями. Теперь в Ольгово – так назвали этот посёлок – работает школа, где учатся и олхоны, и мивоки, и русские, а также клиника, где лечат всех, и церковь, в которой крестят детей из семей, перешедших в православие, и венчают молодожёнов, иногда даже смешанные мивокско-олхонские или русско-индейские пары. Трудно даже представить, что полтора года назад мы еле-еле сумели остановить конфликт, чуть не переросший в кровопролитие…

После того, как наши планы были утверждены, слово дали другим министерствам. Доклад минсельхоза увенчался дегустацией вин, полученных в районе Алексеевки из винограда, привезённого нами из Лиссабона (молодцы "купцы", подсуетились, пока я разъезжал с королевой в Синтру). Да и всё остальное было на высоте – по всем параметрам, и по зерну, и по овощам, и по фруктам, мы выращивали больше, чем нам самим было нужно, и излишками вполне успешно торговали с Санта-Лусией, ведь в Мексике уже три года царила достаточно сильная засуха. Хорошо развивалось и производство мяса и молока – мы вовремя закупили коров, овец, коз, свиней и птицу, и поголовье их точно так же множилось, хотя говядину ели редко, ведь плановые показатели поголовья крупного рогатого скота достигнуты не были.

Министерство промышленности доложило о спуске первого корабля на двигателе внутреннего сгорания – а также двух, пока ещё деревянных, экспериментальных автомобилях, созданных во Владимире. Но, самое главное, мы научились делать станки с высокой степенью точности, что позволяло начать работу над более технологически совершенными машинами.

Министерство образования отчиталось о том, что практически все переселенцы "последней волны" показали хорошие результаты на специально разработанных экзаменах по таким предметам, как литература, правописание, алгебра, история, естествоведение, английский и испанский языки, закон Божий, и многое другое… Это же касалось и многих индейцев, которые, отучившись в наших школах, также с успехом сдавали подобные экзамены, и немало их усердно служило новой родине – кто в городах, а кто и в своих деревнях. Так что и здесь серьёзных проблем не было.

И, наконец, выступила Лиза – матушки Ольги не было, она срочно вылетела в Алексеевку к пациенту, которому требовалось срочное хирургическое вмешательство. Как нам рассказал по секрету Володя, матушка, будучи ещё просто Ольгой Рабинович, подавала большие надежды как будущий хирург. Но после замужества она переехала в посёлок, куда отца Михаила отправили служить, и оказалась в районной больнице. Главврач, тоже, кстати, Рабинович, принял её весьма любезно, но, узнав, что она – православная и жена священника, попросил её зайти к нему в кабинет, где, закрыв дверь, сказал ей:

– Пишите заявление по собственному желанию. Выкгесты мне здесь не нужны.

И она тогда пошла просто участковым врачом – зато теперь начала преподавать хирургию в университете, и готовить хирургов из бывших студентов, а также врачей с "Москвы". Но самые сложные операции она до сих пор делала сама, либо поручала Лизе.

Лиза рассказала, что за всё время существования Русской Америки смертность среди поселенцев была необыкновенно низкой, что и неудивительно, ведь почти всё население было очень даже молодым. Умерло четверо из больных и раненых на "Москве", пятеро других поселенцев (из них трое – в результате несчастных случаев), а также семеро младенцев (не считая выкидышей). Но, увы, многие медикаменты – включая прививки – подходили к концу или уже прошли срок годности. Поэтому с колонизацией тропических районов она предлагала повременить, да и с посещением городов северо-востока Бразилии, таких как Сальвадор, стоило проявлять осторожность – нам тогда просто повезло, что, когда мы туда зашли, никто ничего не подхватил. И если бы Лиза заранее знала, что у нас будут такие планы, она бы запретила нам заходить в этот город.

Более того, жёлтой лихорадки в Новом Свете ещё не было, но в ближайшем будущем её сюда занесут из Африки рабы, а местные комары будут её разносить в более влажных районах, не только тропических. Я с удивлением узнал, что ближе к концу восемнадцатого века она станет бичом Филадельфии и других городах Североамериканских Соединённых Штатов. Так что в ближайшем будущем начнётся кампания по инокуляции всех жителей Русской Америки от этой болезни, но через десять лет необходимо будет это обновить, а срок годности имеющихся прививок истечёт к этой дате. Конечно, в Росском и Владимирском университетах этим сейчас занимаются, но нет никаких гарантий, что за это время всё будет готово.

Володя поблагодарил всех и объявил, что следующее собрание будет официальным и пройдёт в день после нашего возвращения из Санта-Лусии. Все начали расходиться, и я подошёл к Лизе, взял её под руку, и мы направились на другую сторону площади, туда, где начиналась улица, ведущая к нашему дому. Краем глаза я заметил, что Лилиана не пошла по направлению к своему общежитию, а уселась на лавочку на площади, где к ней вскоре присоединился Тимофей. Интересно, подумал я, предложение он ей сделает уже сейчас или подождёт до возвращения из Санта-Лусии?

7. Вслед за гусями

Небо над Россом было лазурным, утреннее солнце ласково светило, а мы с Лизой стояли в обнимку на палубе "Святой Елены" и смотрели, как над головой пролетали всё новые белолобые гуси. Эти птицы гнездятся в Арктике, а на зиму улетают на юг Калифорнии и в Новую Испанию; по дороге они обыкновенно проводили два-три дня в болотах северной части Русского залива.

Ребята в форме везли мимо нас тачки с тюками по трапу и далее в трюм. Это было золото, которое после истории с Подвальным поручили Васе Нечипоруку и его людям. Десяток их, во главе с самим Васей, будет нас сопровождать; именно его людям поручена охрана наших драгоценных персон – а также Володи с Леной, прибывших заблаговременно и, в отличие от нас, не выходивших с тех пор на палубу. Но первой их задачей является именно доставка золота в целости и сохранности.

Именно на "Святой Елене" мы в первый раз – более семи лет назад – отправились к мексиканским берегам. Но с тех пор ей пользовались мало – экономили моторесурс и топливо; ходила она лишь во Владимир и Алексеев, когда эти города впервые заселялись, и нужно было доставить и людей, и грузы. Но для государственного визита она подходила как нельзя лучше – и в последние месяцы на ней провели косметический ремонт, провели полный техосмотр, и остались вполне довольны.

Вскоре погрузка закончилась, завыл гудок, и "Святая Елена" степенно отошла от причала, набрала ход, прошла через Золотые ворота, и отправилась вслед за гусями. Обычно на прилегающих к Русскому заливу водах Тихого океана туманы, дожди, холодрыга… Но сегодня становилось всё теплее, как будто мы находились не в октябре у Ливанеловы, а в августе у берегов Нижней Калифорнии – полуострова, которому уже через неделю предстояло стать нашим. Мы с Лизой переглянулись, спустились в каюту, разделись, взяли полотенца, и вернулись на палубу, заняв шезлонги у бассейна, который кто-то предусмотрительный вновь вычистил и наполнил водой. Бассейн был с подогревом, и вскоре мы уже плавали наперегонки; Лиза в последнее время прибавила в технике, и обогнать её было уже не так просто, как раньше.

Когда мы вышли, на одном из шезлонгов возлежала Косамалотль, она же Ксения, в позе морской звезды. Увидев нас, она на секунду открыла глаза и радостно улыбнулась, подставив щёку для поцелуя. Что я и сделал, но сразу после этого улёгся рядом с супругой – не хватало мне ещё, чтобы Лиза меня вновь приревновала.

Затем рядом с нами примостилась сестра моей прабабушки, Александра Корф. Сам Коля не любил загорать – его кожа была, несмотря на испанских предков, слишком светлой и сразу же обгорала – так что Сашенька пришла одна. А вскоре к нам присоединились Володя и Лена. Они были в числе очень немногих, кто так и не решился загорать без плавок, а Лена, кроме того, всегда надевала лифчик. В наших новых реалиях это смотрелось весьма необычно, но однажды она призналась, что годы советского воспитания приучили её к стыдливости в подобных вопросах. Лиза же рассказывала, что в пионерлагерях в её время всегда купались голышом, и для неё вернуться к этому большого труда не составляло, а ровный загар ей нравился намного больше. Впрочем, солнце потихоньку начало припекать, и я повернул зонтики так, чтобы мы оказались более или менее в тени, а затем намазал Лизу кремом от загара – его у нас оставалось довольно много – и помазался сам.

Потом пришлось спуститься в каюту и одеться – идти на обед в обнажённом виде было как-то не комильфо, и мы с Володей и Колей пришли в шортах и футболках цвета хаки из "закромов американской родины", а девушки появились в летних платьях. За обедом Лена стала расспрашивать Лизу о том, как одеваются женщины в Санта-Лусии, какая там бывает погода, какие развлечения, и, конечно, про бухту Святого Марка – ведь мы собирались провести там отпуск вместе.

Вернуться сразу после действа первоначально хотел Тимофей. Между Россом и Санта-Лусией регулярно ходили торговые корабли, и один из них собирался уходить семнадцатого октября, но его можно было теоретически задержать на день-другой. Но бурный роман Тимофея с Лилианой всё поменял.

Тогда же, в субботу, он сделал Лилиане предложение, а в воскресенье их уже обвенчали в Успенском монастырском храме, пригласив свидетелями нас с Лизой. Сегодня же они пришли на борт одними из первых, где их провели в выделенную им по такому случаю "каюту молодожёнов". С тех пор никто их не видел, и до конца обеда они так и не появились. Ничего, подумал я с некоторым злорадством, одной любовью сыт не будешь, к ужину голубки подвалят, как миленькие. Но, как бы то ни было, их планы изменились. Теперь они намеревались остаться с нами в Бухте – это будет их медовым месяцем. А потом, уже после возвращения, мы отпразднуем их свадьбу в весьма широком кругу. Тимофей пообещал накупить угощений и вина на собственное золото – сначала ему хотели всё выделить бесплатно, но он настоял на своём.

После обеда, солнце начало немилосердно припекать, поэтому мы ретировались в каюту, где немного поспали, и не только. Часа в три мы зашли за Сашей и вернулись вместе с ней на палубу. Рядом с Ксенией теперь лежали Инна Воронина, урождённая Семашко – её взяли как переводчицу, и Вера Ставриди, урождённая Киреева, главная повариха. Обе они успели выскочить за "москвичей" вскоре после нашего первого похода в Санта-Лусию, и были, насколько я мог судить, счастливы в браке. У обеих было по четверо детей, но Инна не потеряла ни своей стройности, ни своей испанской красоты, а Вера, хоть и была ещё даже более объёмистой, чем семь лет назад, каким-то непостижимым образом похорошела и смотрелась весьма недурственно. Естественно, и они были в полном неглиже. Рядом возлежали ещё две молоденькие девушки-поварихи, а также взятые с собой парикмахерша и девушка, заведующая гардеробом, в таком же костюме.

А минут через десять пришли Лена с Володей. Взглянув на всех нас, Лена со вздохом стянула с себя лифчик, а где-то через полчаса, видимо, решившись, рывком сняла низ купальника, затем то же сделал и сам вице-король Русской Америки. Лена же с чуть виноватой улыбкой пояснила:

– А то мы здесь как пара белых ворон.

Ужин был намного вкуснее, чем то, что я помнил по первой поездке – то ли Вера повысила своё мастерство, то ли она в своей новой ипостаси больше старалась, то ли её новые подмастерья были лучше. Потом я, решив тряхнуть молодостью, встал за стойку и поработал немного барменом. Народ стал потихоньку расходиться, потом ушли Лена и Володя, а Лиза выразительно посмотрела на меня. Я убрал своё рабочее место, но не успели мы выйти, как в ресторан подтянулись Тимофей с Лилианой. Каждый шаг им, такое было впечатление, давался с некоторым трудом, но их лица светились от счастья. Пришлось составить им компанию, но ненадолго – они буквально за три минуты проглотили то, что было поставлено перед ними, Лилиана поцеловала меня в щёчку, и они упорхнули.

А мы искупались всё в том же бассейне, а затем легли на шезлонги и стали смотреть на огромные звёзды. Затем Лиза решительно встала, придвинула свой шезлонг к моему, и… скажу лишь, что в каюту мы вернулись только через два с половиной часа.

На следующее утро мы увидели, как над нами пролетают гуси. Вряд ли это были те же самые – скорость у них намного превышала нашу – но нам показалось, что они нам говорят, "правильной дорогой идёте, товарищи!" Но вскоре мы достигли точки, где они начали поворачивать на восток, и пути наши разминулись.

Шли мы без остановок – хотелось, конечно, навестить Мэри и Джона в Алексееве, зайти во Владимир, к чумашам, к племени киж, но времени у нас было не так уж и много. Каждый день был похож на предыдущий, только людей на шезлонгах становилось всё больше, а ещё я время от времени превращался в бармена за барной стойкой на палубе. Потихоньку, Лилиана с Тимофеем начали выползать и днём, а пару раз даже присоединялись к нам у бассейна. Единственное, солнце припекало всё сильнее, и один раз я всё-таки получил солнечный ожог на причинном месте, "выбыв" на день "из строя". Трагедией это не было – есть и другие методы принести удовольствие любимой женщине – но мы предавались любовным утехам так часто, как будто только что поженились. Или как это было перед тем, как я отправился в далёкую Россию…

В субботу мы начали отдаляться от берегов Нижней Калифорнии – дорога наша шла к острову Годунова в Царском архипелаге, чтобы высадить там команду для постройки и учреждения небольшой военной базы с радиоточкой. Это было необходимо потому, что связь между Россом и бухтой святого Марка работала плохо – расстояние между ними было всего 3200 километров, но между городами было несколько горных систем, тогда как между Россом и островом Годунова были лишь невысокие прибрежные калифорнийские хребты, а между островом и Бухтой – одно лишь море. Более того, остров представлял собой вулкан высотой более километра, так что при необходимости можно было бы поставить приёмопередатчик на одной из его вершин.

Обратная сторона медали заключалась в том, что вулкан был, увы, действующим. На севере острова, в Северном кратере, имелись фумаролы и грязевые котлы, и нам было доподлинно неизвестно, когда именно в той части острова может начаться более серьёзная активность. Но в энциклопедиях я нашёл упоминание о том, что на юге острова – там, где в моей истории находилась мексиканская военно-морская база – извержений не было как минимум с четвёртого тысячелетия до нашей эры и до начала третьего тысячелетия. Более того, в энциклопедии было описано примерное местоположение родника, воды которого будет достаточно для снабжения нашей базы. Да и подземные воды там определённо имелись, а также достаточно густые леса. Единственное, ребятам придётся перейти на рыбную диету – млекопитающих на острове не имелось вовсе, птицы все несъедобные, кроме местных горлиц, но охоту на них мы решили разрешить лишь в исключительных случаях, ведь птица водится только на этом острове и относительно немногочисленна. Зато рыбы в прилегающих водах очень много. Кроме того, планируется огородить небольшую часть острова для содержания овец – но и это нужно делать с осторожностью, чтобы не навредить экосистеме.

Заливчик на юге мы решили назвать бухтой Фёдора Годунова, а базу – которая, возможно, когда-нибудь превратится в посёлок – Фёдоровкой. Замер глубин подтвердил, что в этом месте даже в метре от берега глубины превышают двенадцать метров, и "Святая Елена" смогла подойти практически вплотную. На берег вышли стройотряд, медик, и двое радистов. Они получили стройматериалы, два джипа, строительную технику, два баркаса со снастями, и питание из расчёта на полгода, а также палатки и прочий инвентарь. Через два-три месяца, база будет построена, и мы доставим личный состав базы, а также небольшую отару овец, и заберём стройотряд и большую часть техники.

Конечно, была мысль организовать базу на южной оконечности Нижней Калифорнии, которая очень скоро станет нашей. Но там, в отличие от незаселённых Царских островов, сначала придётся договариваться с местными индейскими племенами. Делегации кочими, живущих на севере полуострова, услышав от других племён про преимущества российского подданства, недавно уже приходили в Алексеев, и Мэри пообещала им положительный ответ сразу после того, как испанцы признают полуостров нашим. Кочими рассказали, что южнее их обитает воинственное племя уайкура, а на южной оконечности – малочисленные перику, на которых уайкура постоянно совершают набеги. Именно на территории перику, у мыса святого Луки, мы собираемся построить базу и центр для индейцев всё с тем же базовым набором – школа, клиника, храм… Тогда же мы решим, можно ли перенести туда радиоточку, и, возможно, закроем базу на острове Годунова. Но это случится не ранее чем через три-четыре года.

Глава 2. Фиеста мехикана

1. Новая Таврида

В субботу, четырнадцатого октября, я решил тряхнуть стариной и, как только в иллюминаторе стало чуть светлее, осторожно высвободился из объятий моей любимой, натянул приготовленные с вечера шорты, взял в руки сандалии и сумку с мобильником, служившим фотоаппаратом, и завёрнутой в салфетку зубной щёткой, и, крадучись, покинул нашу каюту. Наскоро умылся, почистил зубы, и пулей взлетел на палубу.

Впервые за несколько дней, пунцовый диск солнца выглянул не из-за кромки моря, а между зубцами зигзага гор. А я, по старой привычке, делал кадр за кадром, и одновременно записывал видео, пока меня кто-то не приобнял сзади и не поцеловал в спину. Сделав ещё пару кадров, я остановил запись и обернулся к своей красавице, которая даже спросонья выглядела более чем восхитительно.

– А я решила посмотреть, вдруг ты вновь решил отправиться в другое какое-нибудь время и место… – промурлыкала она, напоминая мне про то, как я пошёл фотографировать восход на Ладоге с палубы "Форт-Росса", после чего мы и попали в Русский залив тысяча пятьсот девяносто девятого года, где первым делом и спас утопающих, в том числе и Лизу. – И спасёшь очередную прелестницу…

– Не нужна мне очередная прелестница, – прошептал я. – Нужна мне только ты. И наши дети.

– Вот и хорошо. Ну что ж, восход ты увидел, а до берега ещё не меньше часа. Пойдём подготовимся?

Когда мы вновь вернулись на палубу, "Святая Елена" уже заходила в бухту Святого Марка – пока что всего лишь арендуемый нами анклав у Санта-Лусии, но в недалёком будущем – наша территория. И название для неё было готово – Новая Таврида. Слишком многие из нас вспоминали отпуск в Крыму, а некоторые были крымчанами, и почему-то им этот кусочек центральноамериканского побережья напоминал именно этот полуостров.

– Смотри, как стало красиво! – захлопала в ладоши Лиза.

Бухту было и правда не узнать; даже за восемь месяцев с моего последнего посещения она преобразилась, что уж говорить про девяносто девятый год… Там, где ранее находилась морская база пиратов, выросли порт и небольшая верфь. В глубине залива виднелся новый гостинично-торговый комплекс; в феврале он только-только начинал строиться, но месяцназад именно в нём Коля встречался с де Мединой. Сама же деревня Акатль-поль-ко, "Место, где растёт высокий тростник", изменилась с первого взгляда мало, разве что рядом с ней появились шалаши.

Прибыли мы на день раньше, чем ожидали, и решили провести сутки в бухте, а на следующий день во второй половине дня отправиться в Санта-Лусию. Я послал гонца к её мэру, Висенте Гонсалесу и Лусьенте, и выразил желание видеть его на борту "Санта-Лусии" вечером следующего дня, а сам вместе со всей нашей делегацией направился на катере на другой берег бухты, в индейскую деревню.

Наш приход не остался незамеченным, и у небольшого пирса нас встречал староста, Чималли, который также являлся отцом Косамалотль. Я его видел в оба своих визита в Санта-Лусию, но мы всегда общались на испанском. А сейчас, увидев нас, он расцвёл и сказал на самом что ни на есть русском языке:

– Добро пожаловать обратно, друзья! Рад видеть ты, донья Лиза, и ты, дон Алесео. И спасибо привезти дочь.

– Чималли, познакомься. Это Владимир, глава Русской Америки, Тимофей, посланец самого нашего царя, и Николай Корф – мой заместитель. И жёны их – Елена, Лилиана и Александра.

Чималли низко поклонился и сказал:

– Простите, не знал, кто вы, дон Владимир, дон Тимофей, дон Николас, донья Елена, донья Лилиана, донья Александра.

– Чималли, мы – ваши друзья, а хозяин здесь – вы. Зовите нас просто по именам, – улыбнулась Лена и подала ему руку, а затем то же сделали другие.

– Если я знал, кто гости, – смущённо сказал Чималли, – уже готов обед. Сейчас только тамале, простая еда…

– Ничего страшного, – засмеялась Лиза. – Я помню, какие они вкусные, и, я уверена, они понравятся и другим.

– Тогда пойдём дом!

Рядом с его хижиной стоял длинный стол с двумя скамейками, а рядом, у очага под навесом, хлопотала девушка лет, наверное, восемнадцати. Косамалотль подошла к ней, и они обнялись, а потом, увидев нас, младшая бросилась к нам и затараторила практически без акцента:

– Алексей! Лиза! Вы приехали! Как здорово! Помните меня? Я Сиаутон, сестра Косамалотль!

Косамалотль начала хлопотать вместе с ней, и нас накормили необыкновенно вкусным обедом. Чималли расспрашивал нас о нашем визите. Узнав, что мы прибыли на несколько дней, и что после деловой части поездки мы захотели остаться на неделю, он обрадовался:

– Есть гостиница для гости деревни! Там даже вода есть!

– Чималли, – заулыбалась Лиза, – а что это там на пляже?

– Это хижина, но они – как сказать – примитивные? Там не удобно. Туалет в домик на улица. Душ на улица. В гостиница удобный туалет и душ с ванной на этаж. И вода есть – постоили водонапорная башня, позавчера включили вода. Вам понравится!

– Нет, хижины на пляже – это то, что нам нужно! – выдала моя супружница, а другие девушки энергично закивали. Мы с Володей и Колей переглянулись – выбора у нас не было. Хотя, если честно, и я предпочёл бы шалаш. А Лена осторожно спросила:

– А можно здесь на пляж? Или в воде водится какая-нибудь гадость?

Косамалоть энергично замотала головой:

– Кораллов здесь нет, рифы дальше. Ядовитой рыбы тоже – разве что скаты-хвостоколы. Но они сами нас боятся, главное, на них не наступить. Но это несложно, – поспешила она добавить, увидев, как Саша побледнела – надо только чуть болтать ногами, когда идёшь по дну, они и уплывут.

– Тогда пошли!

На пляж нас повели девушки. После холодного Русского залива, там было почти как в раю – чистая, тёплая вода, белый песок, пеликаны над головой… После купания, мы легли на принесённые Сиаутон циновки; потом младшая дочь Чималли убежала, а когда незадолго до заката мы вернулись к Чималли, нас ждал ужин, достойный не только вице-короля, а самого настоящего монарха.

Заночевали мы сразу в хижинах – как-то не очень хотелось уходить из деревни, хотя Саша Измайлов, комендант военной базы, весьма огорчился. Пришлось достаточно быстро закруглиться на следующее утро и вернуться на ту сторону на обед, а после него мы погрузились на "Святую Елену" и ушли в Санта-Лусию.

2. Старые друзья

Когда в девяносто девятом году было обещано испанцам, что у Санта-Лусии будут дежурить наши корабли, для выполнения обещания в январе 1600 в бухту Святого Марка пришли десантный "Мивок" и танкер "Колибри". "Мивок" дважды участвовал в отражении английских рейдов, и второй раз оба англичанина сдавались на милость победителя. У нас в руках оказались два весьма неплохих и быстроходных, по тем временам, галеона "Весёлая вдова" и "Дельфин". Пиратам же пообещали жизнь в испанском плену, на что сами испанцы сразу согласились.

А для ремонта трофеев в бухте святого Марка была построена верфь, и Джон лично приезжал с обученными им людьми для ремонта и переоснастки кораблей, получивших названия "Асочими" и "Йопе"; хоть последнее и вызывало смешки, но именно так именуется племя, живущее в Новой Тавриде. На галеоны установили лёгкие орудия вместо имевшихся, которые сразу продали испанцам. Кроме того, мой однофамилец Вася Алексеев, один из "астраханцев", в молодости ходил на "Крузенштерне", после чего стал фанатом парусного флота, и именно с его помощью был усовершенствован такелаж судов. Это позволило отозвать корабли двадцатого века в Росс. Теперь один из парусников в светлое время суток постоянно дежурил милях в пяти от Санта-Лусии – когда, конечно, не штормило, но тогда и супостаты ходить не могли. И, надо сказать, эта тактика оказалась весьма успешной. Незадолго до нашего возвращения недалеко от Санта-Лусии вновь появился английский корабль и приблизился к городу. Первый же выстрел "Асочими" попал в крюйт-камеру, о чём впоследствии весьма сокрушался его капитан – он хотел захватить англичанина, а не груду обломков, среди которых плавали ошмётки того, что ещё недавно было человеческими телами.

Зато "Йопе" год назад взял самого натурального голландца – хоть они де-юре ещё не были независимыми, их пираты появились у Карибов в самом начале XVII века, а через год голландский барк "Лам" сдуло штормами из района теперешней Индонезии, и капитан Виллем Янсзон принял решение идти на восток. У берегов Кальяо он захватил испанский корабль "Энкуэнтро", направлявшийся с грузом серебра в Панаму. Сам "Лам" при этом был сильно повреждён, и его вытащили на берег Кокосового острова, да там и оставили, а "Энкуэнтро", переименованный в "Оранье", неожиданно для всех объявился у берегов Санта-Лусии. Сначала его приняли за своего, и он, подойдя к испанскому галеону "Санта-Клара" на дистанцию в двести вар (около ста шестидесяти метров), расстрелял его из пушек. Выстрелы услышал "Йопе", который перехватил "Оранье", и голландец после первого же выстрела спустил флаг. Тем временем, "Асочими", вышедший из бухты, сумел взять "Санта-Клару" на буксир и каким-то чудом привести её в Санта-Лусию.

На этот раз, испанцы настояли на повешении Янсзона и его офицеров. Рядовых же матросов, по нашей просьбе, всё же помиловали, но при условии, что все они перейдут в католичество. А нам досталась вся добыча с "Оранье", включавшая в себя как манильские товары, так и ост-индские, с "Лама". Сам же "Оранье" был возвращён испанцам в обмен на признание наших прав на тихоокеанские острова, от Царских островов до Кокосового; затем на последний была послана экспедиция, подлатавшая "Лам", который был приведён в бухту святого Марка, переделан под новые стандарты, и переименован в "Чумаш". Он оказался самым быстроходным и самым удачным из всех трёх парусников, приписанных к бухте. Кстати, на Кокосовом острове экспедиция нашла и несколько пиратских заначек, а также часть груза "Энкуэнтро" и "Лама".

Сейчас отсутствовал "Йопе", а "Асочими" с "Чумашом" во время нашего прихода находились у пирса. "Чумаш" немедленно вышел в море на замену "Йопе", а тот пошёл в Санта-Лусию, чтобы объявить о том, что "Святая Елена" будет в Санта-Лусии около трёх часов дня по местному времени.

Именно поэтому мы на пляж в тот день так и не вернулись – надо было одеться так, как приличествует русским "грандам". Мне девушка-костюмерша выдала один из комплектов одежды, сшитых для меня при мадридском дворе, а другим – одежду, сшитую по меркам из бархата, привезённого мною из Португалии, и русских кружев. Одевались мы с Володей и Колей сами, с помощью парочки Васиных ребят – им было легче, они заранее облачились в парадную военную форму.

Мы с Володей, Колей и Тимофеем давно уже были готовы, когда дамы наконец-то вышли из их раздевалки. Сказать, что все три были сногсшибательными, означало не сказать ничего. С каждой из них сняли мерки, как только было принято решение о нашей экспедиции, и им приготовили такие гардеробы, о которых любая европейская королева могла лишь мечтать. Для каждой было по несколько смен платьев, ювелирных украшений (и своих, и из запасников), и обуви. Причёски же их были выше всяких похвал – девушка-парикмахер оказалась мастером своего дела.

К тому моменту, "Святая Елена" уже выходила из бухты, а ещё минут через десять, ровно в три часа по нашему времени – как и в нашем мире, мы решили, что время в бухте Святого Марка будет ровно на час позже, чем в Россе – "Святая Елена" подошла к глубоководному пирсу Санта-Лусии. Лиза с интересом разглядывала новую цитадель, возвышавшуюся над портом, да и сам он сильно разросся и обзавёлся новыми пирсами, складами и конторами.

Хотя официальная церемония планировалась лишь на завтра, на пирсе нас всё равно ждал почётный караул во главе с бессменным капитаном де Аламеда. Мы с Васей первыми сошли с трапа и сердечно поздоровались с капитаном, а он отсалютовал шпагой и сказал:

– Дон Алесео, и вы, дон Басилио, сеньор алькальде предлагает Его превосходительству вице-королю Русской Америки, Её превосходительству вице-королеве, а также другим грандам с супругами прокатиться по Санта-Лусии перед обедом, дабы показать вам город. Смею заметить, дон Алесео, что он похорошел даже с вашего последнего визита. Кареты уже ждут вас у пирса, а дону Висенте только что сообщили о вашем приходе, и он будет рад приветствовать вас на берегу.

– Полагаю, что Их превосходительства будут вам весьма благодарны.

Мы вернулись на борт, и я рассказал Володе про это предложение. Не успело его лицо расплыться в улыбке, как Лиза с Леной в один голос запричитали:

– Тогда нам нужно срочно переодеться!

Должен сказать, что заняло это не более пятнадцати минут, после чего состоялся торжественный выход.

Сначала на пирс спустились шестеро ребят Васи Нечипорука с ним самим во главе; другие остались охранять золото. Затем последовали Володя с Леной, за ними – Тимофей с Лилианой, мы с Лизой, и Коля с Сашей, в протокольном порядке. Де Аламеда вновь отсалютовал нам и пригласил нас с поклоном на берег.

Там нас ждали две кареты – одна поменьше и резного дерева, другая побольше и без изысков, двое трубачей, и с десяток конных гвардейцев. Перед каретами стоял сеньор алькальде собственной персоной. Запели трубы, и глашатай, которому мы успели сунуть список наших титулов, возгласил:

- ¡Su ilustrísima excelencia el virrey de la América Rusa Vladimiro, el principe de Ross, y su ilustrísima excelencia la virreina de la América Rusa Helena, la principesa de Ross![15]

Дон Висенте поклонился, поцеловал руку вице-королевы, а глашатай продолжил:

- ¡Su excelencia el conde Timofeo Corosev, el enviado del rey de toda la Rusia Boris, y su excelencia la condessa Liliana Altamirano de Corosev!

Так как у Тимофея не было титулов в обычном понимании этого слова, мы его сделали графом, зато указали, что он – посол самого "короля всей Руси Бориса". А фамилия Лилианы была произнесена, как это обычно делалось у испанцев – сначала собственная фамилия, затем фамилия мужа. Поклон дона Висенте на сей раз был не столь низким, но руку Лилианы он поцеловал столь же элегантно.

- ¡Su excelencia el principe de Nicoláyevca, Nicolayev y Rádones, barón de Ulfso, Amigo de los Reyes Católicos, y su excelencia la principesa de Nicoláyevca, Nicolayev y Rádones, baronesa de Ulfso!

Я залюбовался Лизой – в платье для верховой езды, смоделированном для неё Эсмеральдой, она была настолько сногсшибательной, что дух захватывало даже у меня. В любой другой ситуации, мы с Висенте бы обнялись, но не в столь протокольной. Висенте поклонился и мне, а затем точно так же приложился к руке Лизы. Я всё-таки не удержался и обнял дона Висенте – очень я был рад его видеть – и Лиза тоже заключила его в объятия, что его смутило и обрадовало одновременно.

И тут Лиза всех удивила – на весьма неплохом испанском, который она, как она потом мне сказала, уже давно учила у Лилианы, она сказала, как она рада вновь посетить прекрасную Новую Испанию и в особенности увидеть старых друзей.

Далее представили Колю и Сашу. Всех нас дон Исидро пригласил в резную карету, а Вася и его ребята вместе с капитаном де Аламедой и частью его отряда вошли во вторую.

Там, где ранее находился дом сеньора де Пеньи, а также соседних двух домов, теперь возвышался дворец вице-короля, который был достроен совсем недавно. А в центре самого сокало теперь располагался фонтан.

Мы осмотрели и свежепостроенную цитадель, и улицы, где жили новые обитатели города. А когда мы подъехали к заставе, ведущей к дороге в Мехико, там неожиданно появился конный гонец.

– Сеньоры, дон Исидро, граф де Медина и Альтамирано, просил передать, что он с супругой прибудет уже сегодня, примерно через полтора часа!

3. Вечер на рейде

Вице-королевская чета вновь отбыла на "Святую Елену", и другие наши дамы с ними – видите ли, для ужина нужно было ещё раз переодеться. А мы с Колей и двумя Васиными ребятами отправились домой к дону Висенте, где нас с радостью приветствовали супруга и дочери сеньора Алькальде, которые, впрочем, сразу удалились – им ведь тоже нужно было переодеться к ужину. Хотя, как я сказал донье Пилар, они и без того выглядели бесподобно, и это было на самом деле так – супруга мэра города, казалось, не старела. Но она лишь улыбнулась:

– Дон Алесео, женщины одеваются не только для того, чтобы произвести впечатление на противоположный пол, но, в первую очередь, на других представительниц своего. Ведь женщины замечают многие изъяны, которые мужчина либо не заметит, либо таковыми не посчитает. А сегодня вечером нам предстоит быть представленными самой вице-королеве Русской Америки. Согласитесь, что нам нужно выглядеть безупречно.

– Донья Пилар, поверьте мне, донья Елена – очень хороший человек и проста в обращении. Более того, она очень хочет с вами познакомиться, ведь и я, и особенно донья Лиза рассказали ей о вас и ваших дочерях.

– Да, но будет ещё и донья Исабель – так зовут супругу графа де Медина. Она – замечательная женщина, но несколько щепетильна в вопросах протокола…

Так что следующие полтора часа мы сидели с доном Висенте за столиком и пили привезённое ему недавно из метрополии вино из Малаги. А затем прискакал человек и сказал, что дон Исидро и донья Исабель через двадцать минут будут у города. Вскоре вышла донья Пилар, и мы вчетвером отправились встречать их по ту сторону верхней заставы.

Донью Исабель, как мне рассказал дон Висенте, ещё никогда не посещала Санта-Лусию. Она была немного "в теле", с тяжёлой грудью под бархатным платьем, и пухлыми руками – всё, что было ниже пояса, скрывала широкая юбка. К дону Висенте она была вежлива, но немного холодна, зато, когда дон Исидро представил меня и Колю, добавив, что Коля – мой родственник, её взгляд потеплел, и она весьма дружески поздоровалась с нами.

Зато, когда мы забирали донью Пилар с дочерьми, донья Исабель ограничилась лишь кивком головы, всем видом показывая, что они ей не пара. Мне вспомнилось, что мне рассказывала моя первая жена, когда я ещё был офицером американской армии в далёком двадцатом веке. Жена майора редко могла снизойти до жены капитана, а жена последнего – с женой первого или тем более второго лейтенанта. И это при том, что между вторым лейтенантом – каковым в начале службы был я – и командиром моей роты отношения были вполне дружескими. Зато когда я стал капитаном, моя тогдашняя благоверная и сама начала выказывать жёнам первых лейтенантов, с которыми она ранее дружила, "ноль внимания, кило презрения". Но стоило мужу одной из них и самому стать капитаном, как дружба возобновилась.

Примерно то же я наблюдал и здесь – дон Исидро и дон Висенте были настоящими друзьями, а вот их жёны… И, когда мы прибыли на "Святую Елену", донья Исабель смотрела на Лену снизу вверх, а на Лизу как на равную. Впрочем, и с другими нашими дамами она была вполне дружелюбна – всё-таки мы были вне их "табели о рангах".

А дон Исидро и Володя сразу нашли общий язык, особенно когда оказалось, что оба они ранее были боевыми офицерами. Дон Исидро в молодости сражался и в Нидерландах, и в Португалии, и по просьбе Володи кое-что рассказал о тех временах, а сам не менее внимательно слушал Володины рассказы про "одну страну в Центральной Азии" и "одну из африканских стран".

И, наконец, после обеда началась "раздача слонов". Хорошо, что Лилиана и Сильвия разъяснили нам, что, если подарки для мужей могут быть похожими, то для женщин должна быть чёткая градация согласно социальному статусу. Дон Исидро и дон Висенте получили американские наручные часы и богато инкрустированные охотничьи ружья работы строгановских мастеров – для дона Исидро, может, несколько побогаче. Донья Исабель пришла в восторг, когда мы подарили ей норковые шкуры и гранатовое ожерелье – гранатов было много на Кавказе, а в Испании они весьма ценились. Она ревниво оглядела подарки для доньи Пилар и её дочерей – ей достались шкуры куницы и серьги с более мелкими гранатами, им – гранатовые кольца – но, увидев, что у неё самой лучше, графиня успокоилась. А экскурсия по кораблю, проведённая Лизой и Сашей, привела её в полный восторг.

Вечером, после того, как наши гости покинули корабль, я спросил у Лизы, как ей понравились гости. Она, чуть помедлив, ответила:

– Знаешь, любимый, раньше я думала, что все испанки такие, как донья Пилар. Увы, оказывается, не так…

4. Стихи Пушкина по-испански

С утра я поехал в вице-королевский дворец один, в сопровождении четверых "идальго". На чужой территории меня больше не отпускают без "свиты". Вася мне ещё, паршивец, сказал, "ты-то может и выпутаешься, если что, но без того, чтобы обрюхатить парочку-другую местных дам, у тебя этого точно не получится. И тогда тебя Лиза точно выгонит, ну или хотя бы убьёт, и правильно сделает; а вот это как раз и не есть гут – представляешь, как она потом будет мучиться…" Конечно, причина была более прозаическая – ему не хочется терять своих людей, да и разговорят меня на раз, если начнут всё-таки пытать, всё-таки я не Муций Сцевола. Так что – идальго при мне, или при нас с Лизой, всегда. Разве что в отхожее место пускают одного, да и то охраняют периметр…

После завтрака примчался гонец и доложил, что его сиятельство вице-король Испании дон Хуан де Мендоса, маркиз де Монтескларос, прибудет примерно через полчаса.

За десять минут до назначенного срока мы вновь уже были у верхней заставы. Через четверть часа на дороге показались кавалеристы в красных мундирах, а между ними – несколько карет, одна из которых – вторая по счёту – сияла золотом в лучах утреннего солнца.

В отличие от вчерашнего, кавалькада не остановилась – мы лишь присоединились к ней и спустились вместе с ними на сокало. Двое гвардейцев с поклоном распахнули дверь, и на брусчатку площади, придерживая стройную высокую даму за локоть, ступил сам вице-король Хуан де Мендоса и Луна, маркиз де Монтескларос.

Он был похож на портрет, который я нашёл в электронной энциклопедии – треугольное узкое лицо, кавалерийские усы, и чуть прищуренные голубые глаза. А супруга его, Ана де Мендоса, из знаменитого рода Мессия, оказалась форменной красавицей, разве что превышала идеальный вес по меркам конца двадцатого века килограммов, наверное, на пять. Вьющиеся каштановые волосы, серое платье, не показывающее ничего неприличного, но выгодно подчёркивающее её бюст, юбка до земли… Возрастом они были чуть постарше нас с Лизой.

Сначала к ним подошёл дон Исидро, а потом настала моя очередь. Я поклонился, а дон Исидро сказал:

– Ваши превосходительства, позвольте вам представить – его сиятельство князь Николаевки, Николаева и Радонежа, барон Ульфсё, Друг Католических Королей.

К моему удивлению, вице-король и вице-королева улыбнулись мне.

– Ваше сиятельство, – сказал вице-король, обращаясь ко мне, – мы с супругой о вас наслышаны от Их Католических Величеств, от дона Исидро, а также от ваших людей на Бермудах. Мы не так сильно устали, и были бы весьма рады, если бы вы отобедали вместе с нами – дон Исидро, без сомнения, уже позаботился о трапезе.

Ана добавила:

– Ваше сиятельство, сделайте нам честь. А после обеда, когда мы немного отдохнём, мы надеемся познакомиться с вашей очаровательной супругой, про которую нам уже рассказал дон Исидро.

Обед был во дворе вице-королевского дворца. При его строительстве оставили деревья, которые росли у сеньора Пеньи, и в их тени жара практически не чувствовалась.

К счастью, я привёз все те подарки, которые предназначались для вице-короля и его супруги. Ана, увидев соболиную шубу, не смогла сдержать радостного возгласа, хотя сразу же потупила взор, ведь так вице-королеве вести себя не положено. Точно так же ей понравились и искусно сделанные золотые серьги, кольцо и браслет – Гена Алиханов, один из студентов с "Паустовского", был из дагестанского Кубачи, из династии ювелиров, и он сумел наладить производство весьма искусных ювелирных изделий в Форт-Россе. Сейчас, конечно, основную часть работы делают обученные им "новые переселенцы", но эти подарки он изготовил лично.

А вице-королю понравились и ружьё, и часы, и другие мелочи. Но потом он открыл томик Пушкина, прочитал какое-то стихотворение, и лицо его вдруг приобрело оттенок какой-то неземной радости.

– Дон Алесео, я тоже балуюсь поэзией, но этот ваш русский – поэт великий, из той же плеяды, как наш великий Лопе де Вега. Лучшего подарка вы мне сделать не могли. Как же это замечательно! "Мороз и солнце, день чудесный…" Знаете, а у нас морозов нет – я только слышал о них…

– Может, вам доведётся приехать в Россию, дон Хуан… Я хотел бы показать вам нашу замечательную страну. Но морозы там тоже только зимой – как правило, не ранее ноября, чаще даже декабря. Кроме, конечно, того, что было в 1601 и 1602 годах, особенно в 1601 – тогда морозы ударили уже в августе… И солнца не было.

– У нас, увы, тоже было много дождей, а зимой даже снег выпал – не только в Мадриде и Толедо, там это бывает почти каждый год, но у нас в Севилье такого раньше никогда не было… И даже лёд появился на лужах.

– А в России замерзают и реки. Даже самые широкие.

– Даст Бог, и я это увижу… Расскажите нам, дон Алесео!

– Да, расскажите, прошу вас, – донья Ана вновь одарила меня своей лучезарной улыбкой.

Обед прошёл за моими рассказами о Русской Америке, России, и других странах, где мне довелось побывать. После десерта, донья Ана с дамами, как полагалось, удалились. А мы с доном Хуаном и доном Исидро занялись обсуждением сегодняшнего вечера, после чего дон Хуан вернулся к поэзии, продекламировал кое-что из Лопе де Веги и других великих испанцев, кое-что – из Мигеля де Сервантеса Сааведры (не упомянув про то, как тот попал в тюрьму в Севилье и как сам дон Хуан сумел его освободить), и кое-что из своего.

Не знаю, какая муха меня укусила, но я неожиданно для самого себя начал декламировать стихотворение, которое я очень любил с детства.

– Empieza el llanto de la guitarra,

Se rompan las copas de la madrugada[16]…

Тот выслушал до конца, после чего сказал:

– Очень интересно, дон Алесео. Совсем не соответствует канонам стихосложения, но какой сильный стих. И вот это: "O guitarra! Corazón malherido por cinco espadas"[17].  А как зовут поэта?

– Знаю только его имя – Федерико Гарсиа Лорка. Не знаю, кто он и откуда, прочитал эти стихи в рукописи.

– Надо бы его найти… мне так хотелось бы услышать другие его стихи…

Я подумал, что найти его будет нелегко – он родится спустя почти триста лет. А вот подборку его стихов сделать можно – таких, которые не слишком современные – и презентовать их дону Хуану.

А затем я вспомнил, что так и не показал ему, как пользоваться часами, и провёл пятиминутный инструктаж. Должен сказать, что улавливал он всё сразу, даже назначение не изобретённой ещё минутной стрелки, и напоследок задал резонный вопрос:

– Дон Алесео, а как вы определили время на часах?

Я вспомнил, что время там стояло наше, сиречь Росс плюс два часа, а не местное астрономическое.

– Дон Хуан, там я поставил время Русской Америки плюс два часа. Отклонение от местного астрономического примерно плюс полчаса – хотите, переставлю. Но тогда вам придётся его ещё раз переставить, когда вы прибудете в Мехико.

Мендоса улыбнулся:

– Пока не надо. Так мы можем быть уверены, что время на ваших и на моих часах совпадает. Сейчас – он посмотрел на часы и задумался на секунду – двенадцать часов восемнадцать минут. Мы могли бы быть готовы к церемонии к четырём часам пополудни, если это время будет удобно Его превосходительству вице-королю.

Я достал рацию и связался со "Святой Еленой", после чего повернулся к дону Хуану и увидел, что он смотрит на меня, выпучив глаза.

– Дон Алесео, а что это за механизм такой?

– Он позволяет нам связываться на расстоянии.

– Как интересно… А вы можете мне рассказать про то, как это работает?

– Если бы я сам знал, дон Хуан… – ответил я, немного покривив душой. – Учёные этим занимаются, не мы, простые дипломаты…

– Хотел бы я поговорить с вашими учёными… А что сказал Его превосходительство?

– Просил вам передать, что мы прибудем сюда ровно в четыре по этим часам.

– Тогда скоро увидимся, дон Алесео!

5. Золотая гора

Вы знаете, как выглядят полторы тонны золота? Точнее, полторы его тонелады (1380 килограмм и 279 грамм)?

Я думал, что это – огромная куча золота, занимающая весь трюм корабля.

А оказалось, что она поместится в ящик со внутренним объёмом 64 см на 45 см на 20 см… вот только поднять его никто не сможет. Ведь именно столько весят сто тридцать восемь десятикилограммовых брусков, плюс мешочек с золотым песком. А десятикилограммовый брусок не так уж и велик – шестнадцать сантиметров в длину, девять в ширину и четыре в толщину.

И в обмен на этот виртуальный ящик, размером мало чем отличающийся от тех, в которых мама с папой присылали мне рождественские подарки, мы получим признанные единственным нашим соседом границы, и станем полновластным владельцем тихоокеанского побережья от мыса Святого Луки в Нижней Калифорнии и до северной оконечности Аляски, Новой Тавриды, и ряда островов как в Тихом, так и в Атлантическом океане. Конечно, так испанцы получили хоть что-то – иначе все эти территории в будущем были бы ими безвозвратно утеряны, причём новыми их владельцами стали не друзья, а соперники и даже открытые враги – голландцы, англичане, иногда французы… Кроме того, мы уже обезопасили район Санта-Лусии от пиратов, а вскоре "работники ножа и топора" в их морской ипостаси потеряют доступ и к восточной части Карибского моря.

Первоначально мы планировали погрузить золото на джип и спустить его на пирс, но, осмотрев его, Вася забраковал этот вариант – пирс был слишком узок. Альтернатива напросилась сама собой – драгметалл загрузили в "утку", которую кран "Святой Елены" опустил на воду, и она самостоятельно выкарабкалась на берег, где её немедленно окружили Васины "идальго", пока присланный к причалу испанский конвой наблюдал с квадратными глазами и широко открытыми ртами. И в без четверти четыре наша делегация спустилась на пирс и проследовала в присланную за нами карету, после чего мы отправились на сокало.

У ворот дворца был расстелен красный ковёр. По обе стороны стояли люди в блестящих на солнце отполированных кирасах, и шли мы под музыку оркестра, игравшего некий марш. Как и вчера, глашатай объявлял титулы каждой пары, после чего каждого из нас приветствовали дон Хуан и донья Ана. Стол для дорогих гостей был покрыт расшитой серебром скатертью, стол для дам – такой же, но с золотой оторочкой, а стол для идальго – белой шёлковой.

Наши ребята вносили золото и складывали его на специальный помост. Подошёл невысокий человечек и проверил чистоту золота с помощью закона Архимеда – взяв один из брусков, он посмотрел, сколько именно воды тот вытеснил, и что-то тихо сказал Мендосе. Тот просиял:

– Господа, это самое чистое золото, которое мой человек когда-либо держал в руках.

Потом три бруска, выбранных произвольно, положили на камень, покрытый белым полотенцем, и распилили в разных местах пилой. Коротышка лично проверил их изнутри и доложил, что все три однородны, после чего дон Хуан попросил у нас прощения – мол, именно так следовало поступить согласно инструкциям, чтобы исключить вероятность того, что внутри иной тяжёлый металл, а именно дешёвая plata menor, сиречь "малое серебро"; потом я узнал, заглянув в словарь, что так тогда именовалась платина. Забегая вперёд, Федя впоследствии предложил испанцам покупать у них платину за тот же вес в серебре, и те с радостью согласились.

А сейчас каждый слиток был взвешен и внесён в специальные протоколы – один заполнял секретарь дона Исидро, другой ваш покорный слуга собственноручно. После этого золото было положено в подготовленные сундучки и отнесено в подвалы, а протоколы и ратификационные грамоты подписали Дон Хуан, Дон Исидро, Володя, Тимофей и я. И начался пир, в конце которого были торжественно внесены дары уже для нас. Зная о наших пристрастиях, гвоздём программы были индейские древности – несколько статуй и фресок, привезённых из центральной Новой Испании, где как раз ломали очередные храмы ацтеков и других народностей, глиняные и каменные статуэтки, рукописи ацтеков и майя… Для Володи и Тимофея лично были привезены цепи ордена Алькантары, к которому я уже принадлежал (такая же цепь была в тот момент на моей шее). Затем дон Хуан, сам член Ордена, предъявил грамоту от Его Католического Величества о зачислении Володи и Тимофея в орден, и позволявшую вице-королю замещать орденмейстера при посвящении поименованных грандов в члены Ордена.

Затем Донья Ана зачитала грамоту от Её Католического Величества, зачисляющую "вице-королеву Русской Америки, донью Елену, принцессу Росскую, и донью Елисавету, принцессу Николаевскую и Радонежскую, баронессу Ульфсё", в орден Топора – древнейшего женского ордена при испанской короне. Им же были подарены золотые и серебряные индейские украшения, а также драгоценные китайские шелка, привезённые из Манилы.

И, наконец, лично мне были подарены томики Сервантеса и Лопе де Веги, а затем один из слуг принёс маленькую шкатулку, и дон Хуан торжественно сказал:

– Дон Алесео, как вы знаете, наши жизни и наш корабль спасли жители вашей колонии на Бермудах. А как раз перед нашим отъездом мы узнали, что один из португальских кораблей был унесён штормом по дороге в Рио-де-Жанейро. Когда на галеоне кончались вода и продовольствие, они увидели остров. Это оказалась ваша Святая Елена. Как и нас, их там приняли весьма радушно, отремонтировали их корабль, после чего галеон смог продолжать путь, а вам просили передать шкатулку и конверт. Увы, шкатулка пропала по дороге из Лиссабона в Кадис, да и конверт долго не могли найти. Он пришёл в Мехико как раз перед нашим отъездом.

На самом конверте было написано по-русски и по-португальски:

"Его сиятельству князю Николаевскому Алексею в собственные руки".

А в самом конверте находилась записка:

"28.02.1605 от Рождества Христова.

Алексей, здравствуй! На Святой Елене всё хорошо. Продовольствия хватает, форт в порядке, болезней и эпидемий не было. С твоего прихода родилось триста двадцать три ребёнка, умер один человек. Запасов хватает. Карты, списки родившихся и другие документы в шкатулке. Андрей Лемехов, секретарь Совета правления Святой Елены."

Я подошёл к Володе и сказал:

– Хорошая новость. На Святой Елене в прошлом феврале всё было нормально. Надеюсь, что и сейчас не хуже. А про Бермуды мы уже знаем…

Той ночью, я сказал Лизе:

– Ты знаешь, я сегодня впервые буду заниматься любовью с дамой ордена Топора.

– Бери выше. Тебе посчастливится переспать с самой настоящей женой кавалера ордена Алькантары. Тебе ещё повезло, что я об этом раньше не знала.

6. Театралы

Во вторник, восемнадцатого октября, мы принимали дона Хуана и дона Исидро с жёнами на борту "Святой Елены", и Вера со своими девочками превзошли самих себя. Всё, от закусок и до тортов, привело наших гостей в неописуемый восторг, и донья Ана даже взяла у Веры несколько рецептов, которые Инга перевела для нашей гостьи на испанский. Понятно, что готовить будет не сама донья Ана, а её повара, но всё равно будет приятно, если в кухню Новой Испании, а то и материковой, войдут и русские блюда.

А я обсудил с доном Хуаном создание постоянной миссии в Мехико, а также возможность использования порта в Веракрусе и дороги оттуда через Мехико в Санта-Лусию для новых переселенцев. Насчёт первого он сначала уточнил:

– А будет ли у ваших людей возможность связаться с вашей столицей? Так, как вы тогда сделали, когда договаривались с доном Владимиро о нашей встрече?

– Подобная возможность будет, пусть не прямая.

– И вы дадите мне слово, что ваши люди не будут шпионить.

Я мысленно подумал, что жаль, но вслух сказал:

– Даю вам слово, дон Хуан.

– Хорошо. В будущем можно будет обдумать создание и нашей миссии у вас в столице, либо хотя бы в Новой Тавриде – так вы вроде бы назвали свой анклав? Но не сейчас – слишком уж далеко ваш Росс даже от Санта-Лусии. А пока присылайте ваших людей, а мы выделим им дом недалеко от вице-королевского дворца. А ещё лучше будет, если вы приедете сами. Тогда же мы обсудим и вопросы, связанные с дорогой через Веракрус.

– С удовольствием, дон Хуан. Если получится…

– Вот, например, у нас вот-вот впервые откроется первый в Новой Испании театр. И в воскресенье, одиннадцатого ноября, состоится его торжественное открытие – по моей просьбе, будут давать "Сумасшедших валенсианцев" Лопе де Вега. Мы с доньей Аной были бы очень рады, если бы вы смогли на этом присутствовать!

– Вряд ли получится, дон Хуан – мне желательно будет вернуться в Росс. Хотя я постараюсь… А если не в ближайшее время, то в начале нового года! Ведь театр, я надеюсь, будет работать и дальше…

– Жду вас, дон Алесео! А сейчас нам, увы, уже пора – мы с доном Исидро сегодня же уезжаем обратно в Мехико.

– А не опасно? Ведь ночью в горах всякое может случиться.

– Мы недавно построили несколько paradores – это гостевые дома, где могут остановиться путники, и в каждом есть корпус для грандов и идальго, в том числе и для вас и для ваших людей. Первый из них – в трёх часах пути, так что мы доберёмся туда ещё засветло.

Мы распрощались, и вице-король уехал вместе с доном Исидро. Вечером того же дня мы посетили дона алькальде с семьёй – всё-таки, как бы ни был хорош дон Хуан, но старый друг лучше новых двух. А после этого мы собрались в одном из баров "Святой Елены" и заслушали Федю Князева, который, пока мы занимались протокольными мероприятиями, весьма плодотворно провёл время с местными негоциантами.

Одной из его договорённостей было открытие "зоны свободной торговли" на границе Новой Тавриды и испанских владений. Размещена она будет на кусочке территории между бухтой Святого Марка и Акапулько, отошедшем нам в ходе переговоров о границах Новой Тавриды, чуть севернее Эль-Гитаррона, древнего поселения ольмеков. Эта зона имела собственный выход к морю, где Федя предложил порт для иностранных торговых кораблей.

В процессе обсуждения его инициативы, Володя предложил построить там же православную церковь и школу для всех желающих, а Лиза – клинику, где будут лечить и испанцев, и наших, и индейцев. Именно так, по их словам, можно будет ещё сильнее привязать наших соседей к нам.

А я подумал, что мы пропустили одну важную деталь. В Новой Тавриде находились ещё четыре деревни йопе – поменьше, чем Акатль-поль-ко, но с суммарным населением в несколько сот человек. Задачей моего ведомства будет позаботиться и о них – ведь и в новой части нашего анклава нужны и школы, и клиники… С учителями проблемы не будет – в Акатль-поль-ко есть немало молодых людей, закончивших нашу школу, и организованы учительские курсы. Кроме того, найдутся желающие и в Россе отправиться работать в Новую Тавриду – в том числе и из-за прекрасного климата и замечательных пляжей. Ведь в девяносто девятом году в новосозданную местную школу приехало сорок учителей, причём желающих было в четыре раза больше. То же и с местными клиниками – тем более, что год в клинике в индейской деревне является ныне обязательным для молодых врачей.

– А мы с Лизой это уже обсуждали, – кивнула Лена после моих слов. – Как только будут построены здания, придёт первая партия – и учителей, и врачей.

– Придётся нам покататься по местным деревням, познакомиться с местным народом и рассказать им об их новом статусе. Надеюсь, они будут не против.

– Не будут, – уверенно сказала Ксения. – От испанцев они видели мало хорошего. Я поеду с вами – можно будет взять и папу, ведь он пользуется большим авторитетом у йопе. И ещё – желательно сразу же предложить их молодёжи, из тех, кто окажется поспособнее и выучит язык, возможность дальнейшего обучения в Калифорнии.

– Так и поступим, – сказал я.

Вася же, послушав нас, добавил:

– Ребята, нужно будет в любом случае разработать охрану границ – я этим займусь. И неплохо было бы включить в состав пограничной службы по нескольку йопе из разных деревень. Тем более, они и местность знают, и с населением договорятся. А русский язык они и в армии выучат.

– Но только добровольно, – сказал я. – По крайней мере, поначалу.

– Именно так, – кивнул Вася. – Всё равно много мы не переварим – но процентов пять-десять в начальной стадии будет то, что надо.

7. У моря, у синего моря…

Хорошо в бухте св. Марка – песок белый, солнце светит, море тёплое, волн практически нету, девочки красивые голышом… Впрочем, последнее, за исключением любимой жены, не для меня. Зато с ней мы то в воде, то на пляже, то со стаканчиком местного сока, перемешанного с молоком и сахаром, то со свежим кокосом, у которого срублена верхушка…

Но первые дни в Новом Севастополе – именно так было решено назвать наш посёлок напротив Акатль-Поль-Ко – были скорее суматошными. Нет, утро мы проводили на пляже, пока солнце не начинало припекать. Но потом я отчаливал до вечера. Иногда я даже успевал искупаться до заката; один раз полез в воду, когда солнце уже начало краснеть, но Сиуатон придержала меня – мол, в это время в бухту приходят акулы, если не видно дельфинов – их рыбы с острыми плавниками почему-то боятся. И правда, вскоре над водой появились те самые треугольные плавники, и я понял, что наша подруга была права.

А дела были самые разные. В первый же день состоялась церемония приёма всех желающих жителей Акатль-Поль-Ко в русско-американское подданство. Точнее, всех жителей деревни – причём для них это было праздником. Женщины в ярких блузах-уипилли и юбках-куэйтль, мужчины в белых плащах-тилматли, повторяли за Чималли текст присяги на науатле. А затем были пир и танцы до упаду…

А на следующий день я, Ксения, Чималли и Вася поехали в Бехуко, первую из наших новых деревень. По дороге, Ксения рассказала про йопе и про то, что здесь было до и после пришествия испанцев. Йопе были хорошими воинами и единственным племенем, которое ацтекам так и не удалось покорить. Впрочем, Ксения добавила, что это могло быть и потому, что не очень-то они были ацтекам нужны – здесь было слишком жарко для горных народов, ни серебра, ни золота, ни нефрита здесь не добывалось, земля была менее плодородна, чем в центральной Мексике, а рыба среди ацтеков не пользовалась спросом, да и довези её до Теночтитлана, эту рыбу… Но, как бы то ни было, священный город племени, Теуакалько, завоёван не был и прекратил своё существование лишь после прихода испанцев, когда прибывшие конкистадоры осквернили храмы и священные пещеры и запретили индейцам жить в городе. Камень из Теуакалько частично был использован при строительстве Санта-Лусии и даже пиратской базы в бухте святого Марка.

– Лёша, ты не представляешь, что для нас, йопе, означает Теуакалько! И что теперь мы сможем открыто его посещать – при испанцах, он был под запретом для нас, и испанцы время от времени отлавливали тех, кто отваживался туда пробираться. А потом они попадали в руки инквизиции – ведь считалось, что те, кто посещает город – скрытые язычники.

– Их казнили?

– При прежних инквизиторах было и такое. А в последнее время этих несчастных использовали на тяжёлых работах. В том числе и на сносе строений в городе и переправке камня в Санта-Лусию. Многие погибали под грудой камня либо от жары – во время работы им не давали даже воды.

– Это произошло и с моим дядей, – тихо сказал Чималли. – Нам потом рассказали, что после окончания рабочего дня, на закате, он просто лёг на землю. Надсмотрщики-метисы начали бить его ногами, но он не вставал. Оказалось, он уже был мёртв. Его тела нам не выдали – всех умерших они сваливали в яму и заставляли других заключённых закапывать её. Прекратил это падре Лопе, нынешний инквизитор; он запретил дальнейшую добычу камня в Теуакалько, а также приказал всех пленников инквизиции снабжать водой и кормить во время работы. Кроме того, он отпустил практически всех уже приговорённых, сказав, что наказание несоразмерно с их преступлением. Но даже тем, кто считался свободным, приходилось работать не покладая рук.

Испанцы ввели систему под названием "энкомьенда". Означает это, как ты, наверное, знаешь, "попечение". На самом деле индейцев заставляли работать на "энкомендеро", а за это он должен был обучить их христианству и испанскому языку. На деле это означало каторгу для всего населения, а вкупе с болезнями – и массовую смертность. В Акатль-поль-ко до прихода испанцев жило более двух тысяч человек, сейчас – чуть более шестисот, да и то если считать с детьми, родившимися уже после вашего прихода. В Бехуко было более тысячи, сейчас, наверное, двести пятьдесят. В Какауантепеке и Чапултепеке – чуть больше. А в Куките не более ста пятидесяти. Другие деревни стоят и вовсе заброшенными.

Дальнейшую часть пути мы ехали молча – должен признать, ещё и потому, что я отвык от поездок верхом, и у меня "там" всё болело. Но в деревне нас приняли с ликованием, и, после того, как Чималли им разъяснил их новый статус, все немедленно изъявили желание стать подданными России, и мы провели соответвующую церемонию. То же произошло на следующий день в Какауатепеке, с той разницей, что на этот раз мы взяли с собой и Лизу, которая посетила всех больных – и там, и в Бехуко. Затем пришла очередь и других двух деревень.

А на шестой день, двадцать третьего октября, пришёл с утра Чималли и торжественно объявил, что всю нашу делегацию хотят сделать членами племени йопе и почётными жителями Акатль-поль-ко. В обед с нас сняли мерки, а вечером, после захода солнца, семеро из нас – Володя, Лена, Саша, Коля, Вася, Лиза и я – стояли на помосте на деревенском сокало. Я ещё подумал, что впервые для подобной церемонии нам пришлось не раздеться, а, наоборот, одеться после пляжного "дезабилье". Продолжалось это недолго, что нельзя сказать о последовавшем пире…

А двадцать четвёртого мы посетили местную школу. Пока здание было временным и состояло из длинных хижин, покрытых пальмовыми листьями, со столами почти во всю длину внутри. Постоянное здание строилось чуть поодаль, на окраине селения. Индейцы, кстати, с удовольствием работают на стройках – здесь мы ввели несколько более смешанную систему, чем в метрополии с её "военным коммунизмом", и индейцам за работу платят, хотя, конечно, не так уж и много. Мы экспериментируем с налогом – пока "натурой", сиречь продовольствием и кое-какими поделками, а не тем, что вы, наверное, подумали. Если учесть, что услуг стало намного больше, а налоги – в несколько раз меньше тех поборов, которые они платили испанцам, то индейцы вполне довольны. Тем более, работать их испанцы заставляли бесплатно – Санта-Лусия построена индейцами, которых просто пригнали туда, и рубцы от испанской плётки есть у очень многих, равно как и память о погибших родственниках.

Местные мальчишки и девчонки просятся в "метрополию" учиться, и Косамалотль как раз отбирает тех, кого мы с собой возьмём. Для этого необходимо согласие родителей, знание русского языка хотя бы на начальном уровне, а также, по представлению учителей, сообразительность и умение себя вести. Мы возьмём с собой десять человек, и каждые полгода, вместе с заменой гарнизона, будем отбирать ещё по десять. На этот раз мы берём одиннадцатую ученицу – Чималли согласился отпустить Сиуатон, добавив:

– Пусть так же хорошо учится, как Косамалотль, и тоже большим человеком станет. И такого же хорошего мужа найдёт. А я как-нибудь переживу…

Впрочем, у меня возникло впечатление, что он что-то не договаривает, а пару раз мне показалось, что я видел его с некой женщиной. Впрочем, может, и правда показалось… А если и нет, то я рад за него – всё-таки, пока он растил дочерей, личной жизни у него не было.

Уходить мы собирались в воскресенье, двадцать девятого октября, сразу после литургии. Но в субботу начало штормить, и нам даже пришлось перебраться в гостиницу, причём вовремя – утром в воскресенье мы увидели, что наших шалашей больше не было – то ли их унесло ветром, то ли смыло волнами. Индейская деревня пострадала, как ни странно, намного меньше, хотя и там придётся много чего восстанавливать. В частности, унесло полностью навесы, использовавшиеся как школа, и занятия было решено пока перенести в зал для заседаний на первом этаже гостиницы.

Со стороны военной базы, защищённой высоким берегом, не пострадало практически ничего, а на "Святой Елене" вовремя убрали шезлонги и осушили бассейн. Но с выходом в море решили погодить – даже на такой махине, как наш лайнер, идти по огромным волнам – то ещё удовольствие. Мы с ребятами съездили в Санта-Лусию, чтобы предложить свою помощь, но город был построен качественно, и были потеряны лишь некоторые рыболовецкие баркасы и лодки, а также немалая часть урожая в садах. Дон Висенте немедленно пригласил нас к себе, и, хоть мы и просили его особо не беспокоиться, ещё раз устроил для нас и наших "идальго" весьма неплохой обед, в котором гвоздём программы был… цыплёнок по-киевски. Его мы подавали, когда дон Висенте с семьёй были у нас в гостях, и донья Пилар не просто записала тогда рецепт, но и смогла добиться того, что её служанки весьма грамотно его воспроизвели.

В понедельник облака унесло ветром, волнение начало утихать, и во вторник наши дамы опять пошли на пляж, а в среду и мы к ним присоединились. Выход в море назначили на пятницу, хотя "Йопе" и "Чумаш" уже в четверг вышли в море – примерно в эти дни ожидался приход очередной партии серебра из Кальяо, и они решили посмотреть, не нужна ли кому-нибудь помощь.

Вернулись они к вечеру. Между ними шёл незнакомый корабль с единственной мачтой – другие были срублены. Чем ближе они подходили к пирсу, тем явственнее были видны пробоины на корпусе новичка.

Мне протянули бинокль, и я увидел надпись на борту незнакомца – The Golden Boar – "Золотой Кабан". Так-так, похоже, ещё один английский пират…

Под ним была другая надпись, более мелкими буквами – порт приписки. С большим трудом я смог разобрать и его – и не поверил сначала своим глазам. Написано там было следующее:

"Saint George, Bermuda"

8. Captain, my captain…

Мне доложили, что капитан "Йопе", увидев корабль лишь с одной мачтой, решил подойти и узнать, не нужна ли помощь. Но "Кабан" поднял красный флаг, в углу которого находилось белое поле с красным же крестом – флаг британских корсаров, и дал залп по "Йопе", К счастью для нас, шальная волна опустила правый борт, и выстрелы пошли в море – а вот пара выстрелов с носового орудия "Йопе" вкупе с пулемётами, работавшими по палубе и по пушечным портам, а также появившийся по другому борту "Чумаш", заставили "Кабана" сдаться на милость победителей.

Выжило всего четверо корсаров – сам капитан, который нырнул в люк, увидев, что "купец" оказался не таким уж и беззубым; рулевой, штурман, и ещё один человек, оказавшийся корабельных дел мастером. Вася распорядился разместить их в нашем "ханойском Хилтоне" – именно так я прозвал камеры, оставшиеся в старой пиратской крепости, а затем стал их вызывать по одному, начиная с капитана. Вася хоть и неплохо знал английский, но с языком семнадцатого века у него были серьёзные проблемы. Впрочем, даже для меня при первых беседах с Джоном и его семьёй было не так просто их понять, а им – меня. Зато теперь я его понимаю достаточно хорошо, и я вызвался быть переводчиком. А то, что я ещё и "министр", а также носитель кучи титулов, ему знать не обязательно.

Капитан "Кабана" оказался человеком лет сорока пяти со старым шрамом на щеке. Когда его ввели, он развалился, надменно посмотрел на нас и вдруг сказал наглым тоном:

– Меня зовут сэр Джеймс Кидд. Я капитан флота Его Величества Короля Якова I. Ваши люди в ходе пиратского нападения на "Золотого Кабана" захватили наш корабль и убили большую часть моей команды. Требую немедленного освобождения моих людей и выплату компенсаций за жизнь погибших, за мой корабль, и за причинённый ущерб, а также доставку меня и моих людей в ближайшую английскую колонию – на Бермуды.

– Ну что ж, уважаемый сэр, очень интересно было узнать вашу фамилию. Не тот ли вы Джеймс Кидд, который ходил с Дрейком в оба его похода и грабил Картахену? А то мы немного про вас наслышаны.

– Сэр Дрейк действовал тогда в полном соответствии со своим корсарским патентом, и имел полное на это право. То же действует и в моём отношении.

– А что за патент такой?

– Подписанный самим королём Яковом. Он даёт нам полное право на любые действия в отношении недружественных государств, таких, как Испания и так называемая Русская Америка.

Тут уже не выдержал я.

– Интересно. И ваш жирный монарх в перерыве между очередными б***ствами сочиняет такие писульки?

Капитан побледнел, встал и попытался отвесить мне пощёчину. Да, неплохо меня натренировали в самообороне – может, даже слишком. Удар в корпус, и сэр Кидд рухнул – Вася еле успел подхватить его, чтобы тот не ударился головой о стену каюты. Вообще-то мы хотели сделать Васю "злым следователем", а меня "добрым", но получилось с точностью до наоборот. Тем не менее, урок пошёл Кидду на пользу – наглость как рукой сняло, и, оправившись от удара, он стал весьма разговорчив. Но допрашивать его стал в первую очередь я – такого рода сведения были по моей линии.

– Каким образом Бермуды стали английскими?

– Я просто морской офицер, всего не знаю, не бейте меня больше – запричитал он, увидев, что я опять привстаю. – Знаю, что в начале 1604 года Англия решила поддержать шведов, которые воевали против вас и вашего короля Густава.

– Не нашего короля, а шведского регента.

– А тут ещё и поляки прислали посольство, а в нём были люди от вашего короля Димитрия.

– Интересно. А что за король Димитрий?

– Сын вашего короля Джона Ужасного, который хочет вернуть престол у узурпатора Бориса. Прислал он принца Димитрия Курбского. И принц Курбский подписал бумагу, что все американские колонии России нелегитимны, и что права на них передаются английской короне. И что все те, кто именует себя "русскими американцами", объявляются вне закона.

– Димитрий, сын короля Ивана Грозного, погиб около двадцати лет назад. А самозванец, от которого к вам приехал сын предателя Иоанна Курбского, от имени России никаких обещаний раздавать не имеет права. Так что с Бермудами?

– Королева Елисавета послала туда четыре военных корабля. Но когда мы пришли к Бермудам, мы попали в шторм, потопивший два из них. Два других еле-еле смогли попасть внутрь Бермудского архипелага. Если б не русские, которые там незаконно хозяйничали, мы бы, наверное, разбились о рифы. Но они прислали лоцмана, который провёл нас в гавань поселения. Не помню уже, как они его именовали, но теперь оно именуется Сент-Джордж. Там нам помогли починить наши корабли, и тогда мы вышли в гавань и расстреляли их крепость и их единственный корабль из пушек. Корабль сейчас на дне гавани, крепость взорвалась при попадании туда нескольких ядер, у нас погибло двадцать человек – от двух ядер из крепости.

– Вы лично в этом участвовали?

– Да, я был лейтенантом на корабле "Лайон", который наряду с "Уайт Бэр" участвовал в Бермудской операции.

– А что с русскими?

– В живых оставалось одиннадцать человек, и уже не помню сколько баб и их детёнышей. Командир эскадры, адмирал Джон Пикеринг, приказал их всех повесить. Весёлое было зрелище! Как они плясали на верёвке! А с бабами мы сначала повеселились, а потом заставили их пройти по досочке. Детёнышей же просто в море побросали.

Я почувствовал, что всё во мне закипает, и мне с огромным трудом удалось спросить ровным голосом:

– И сколько русских вы нашли мёртвыми?

– Сколько было на корабле, не знаю, но мало – неполная команда. А в крепости тридцать два человека.

– И никто не спасся?

– Кому-то, наверное, удалось спрятаться в пещерах на главном острове – раза три туда ходили наши команды, но где-то далеко были слышны выстрелы, и больше своих мы не видели. А когда мы туда послали целую роту, они никого не нашли, но несколько солдат и лейтенант Дилберт пропали без вести.

– Значит, кто-то ещё жив…

– Вряд ли. Думаю, все русские поумирали от голода и холода. Есть же нечего. Хотя… – и он задумался. – На островах много диких свиней – раньше там пытались селиться испанцы и португальцы, сами они не выдержали тамошней жизни, а вот свиньи остались. А вода есть в пещерах – там подземные ручьи и даже озёра. Но, пока я там был, больше на Главный остров никто не ходил.

– А что дальше было в Сент-Джордже?

– Адмирал Пикеринг произвёл меня в капитаны – ведь капитан "Лайона", Томас Уотерфорд, погиб при штурме русской крепости. А затем нам было приказано вернуться в Саутгемптон, с адмиралом на борту.

– А кто остался главным на Бермудах?

– Губернатором, как я потом узнал, Её величество назначила сына адмирала, сэра Томаса Пикеринга.

– А Томас участвовал в этой операции?

– Да, он тоже был лейтенантом на "Лайоне". Он и был председателем трибунала, на котором русских приговорили к повешению.

Ну что ж, подумал я, оба Пикеринга не жильцы на этом свете.

– Понятно. А почему ты больше не на "Лайоне"?

– Когда мы вернулись в Саутгемптон, корабль отдали другому капитану, а меня уволили. У меня оставались деньги – я был в команде Дрейка, когда он захватил и сжёг Картахену. На них я построил "Золотого Кабана", в честь моей любимой таверны, и летом прошлого года мы ушли в плаванье. Хотели зайти на Святую Елену для пополнения запасов воды, но там уже чья-то колония, побоялись, вместо этого направились на Тристан-да-Кунью и далее к мысу Горн и к берегам Южной Америки. Нам ещё в Англии рассказали, что к берегам Новой Испании соваться не нужно, здесь русские патрули, зато из Перу в Санта-Лусию ходят галеоны. И нам повезло – в июне мы захватили галеон с грузом серебра и золота, но сами при этом понесли значительные повреждения, и нам пришлось искать лёжку.

– Где именно?

– Есть на Тихом океане испанский порт Буэнавентура. Точнее, был – как нам рассказали пленные испанцы, его восемь лет назад уничтожили индейцы. А недалеко от того места, где он находился, есть остров, который испанцы именуют Горгона – говорят, потому, что там множество змей. Там хорошая гавань, есть свежая вода, густой лес, и водятся звери, похожие на небольших свинок, так что есть и свежее мясо. Вот только про змей испанцы не врут – я потерял полдюжины матросов и лейтенанта Джеймисона от змеиных укусов. Так что, когда мы наконец-то смогли поднять паруса, мы оставили это змеиное гнездо без сожаления. Хотели уже возвращаться домой, на Бермуды, но по дороге увидели другой галеон и пошли за ним, нагнав его милях в ста к югу отсюда. Он сразу спустил флаг, увидев нас – подумали, наверное, что мы им сохраним жизнь. Но нам было незачем, чтобы про наше присутствие здесь знали. Так что, как и команда первого галеона, они очутились в желудках у акул.

Но мы не были готовы к урагану. Он пришёл не с Тихого океана, а из Карибского моря, пройдя по суше. Мы смогли спасти корабль, обрубив все три мачты, но ветер принёс нас сюда. И только мы смогли установить одну мачту, как ваши корабли нас захватили… Прошу вас, не убивайте меня! Я вам всё рассказал, а у меня в Англии жена и двое детей… вы же не сделаете их сиротами?

И он бухнулся на колени. Да, подумал я, где тот развалившийся на стуле наглец в начале допроса? Вася же приказал:

– Нарисуешь карту Бермуд, причём укажешь, где ваши посёлки и укрепления, а где в пещерах были слышны выстрелы. Ну и также карту твоего этого острова со змеями. И опишешь ваше плавание во всех подробностях.

– У меня в каюте есть судовой журнал, в нём всё есть. Там же вы найдёте и карты этих островов – их составил мой штурман, Томас Джеффрис. Хороший штурман, но к бою непригоден – отказывается убивать, как он выразился, мирных людей после битвы. Так что после возвращения на Бермуды я собираюсь – собирался – выгнать его взашей, нашёл бы там другого.

– И много у вас было таких?

– Ещё наш рулевой, Джеймс Адамсон, и корабел, Стивен Данн. Его я взял, потому как он племянник человека, с которым я когда-то служил у Дрейка. Корабел он оказался очень хороший, именно он сделал "Кабана" таким быстрым, поэтому я его и взял с собой – а вдруг его придётся чинить. В боях он не участвует, мы его запираем в каюту для пленных, благо пленных у нас нет. Зато после боя с "Сан-Антонио" всё нам починил, как миленький. А Адамсон стоял при каждой битве у руля, он моряк опытный, но от него я тоже отделаюсь. Отделался бы. Слишком он мягкотелый, и пытался уговорить меня не убивать хотя бы пассажирок галеона.

Так, подумал я, вот и хорошо. Кроме тебя, все, кто выжил, не преступники. А с тобой мы разберёмся.

Капитана отконвоировали в камеру, а мы с Васей пошли к Володе обсудить ситуацию. Было ясно, что придётся идти на Бермуды – наших людей, если там кто-то выжил, нужно будет спасти, и чем скорее, тем лучше. И выходить нужно не позже середины декабря, чтобы обойти мыс Горн в январе либо начале февраля, а лучше раньше.

Обсудили мы и второй вопрос – что нам делать с капитаном, и что с тремя другими. Мы никого никогда не казнили – за нас это делали то мивоки, то испанцы. Но то, что Кидд сделал с нашими людьми на Бермудах, однозначно должно караться смертью. Мы договорились, что сделаем это там же, в крепости, незадолго до нашего ухода. А трёх других мы задумали пока взять с собой в Росс, а там видно будет. Особенно корабела – у меня возникла мысль, что он – племянник нашего Джона.

Но когда конвойные пошли за следующим пленником, чтобы отвести его на допрос, они увидели, что к решётке кто-то привязал пояс, а на нём висел Кидд с посиневшим лицом и вываленным языком. Вряд ли это было самоубийство – в камере не было ни единой табуретки – так что ему явно помог кто-то из его компаньонов. А то и все трое. Но мы сделали вид, что "так всё и было".

9. Уклонисты

Меньше всего дал допрос рулевого, Джеймса Адамсона. Родом он был из шотландского Абердина, но в один прекрасный день судно, на котором он служил, было выброшено на скалы у острова Уайт. В близлежащем Саутгемптоне он узнал, что некий капитан Кидд набирает команду. Именно он был у руля, когда "Кабан" захватил галеон "Сан-Антонио", после чего Кидд его обнял и назвал лучшим рулевым, какого он когда-либо видел, и пообещал лишнюю половину доли при дележе добычи.

Но, когда двух женщин с галеона – жён испанских чиновников, возвращавшимся в Манилу к мужьям – пустили "по кругу", а потом вместе со всеми испанцами заставили пройти по доске, Адамсон был в числе немногих, кто потребовал, чтобы его высадили в ближайшем порту. Двух матросов помоложе, также заявивших протест, заставили пройтись по доске вслед за испанцами, а Адамсону Кидд лично выбил два зуба и сказал, что если он ещё раз так взбрыкнёт, то и самому придётся прыгать в море вдали от берега. Да и обещанная дополнительная половина доли ему более не светит.

Мы предложили Адамсону отпустить его в Санта-Лусии, но он испуганно запричитал:

– Помилуйте, этим испанцам все равно – убивал ты подданных их королей или нет. Повесят, как пирата.

– А если мы замолвим за тебя слово?

– Всё равно повесят, как только вас рядом не будет.

– Но ты же понимаешь, что в Англию мы тебя доставить не сможем.

– Мне в Англию лучше и не надо – начнутся вопросы, где твой корабль и как у тебя получилось вернуться обратно. А можно к вам, в Россию?

Подумав, я сказал:

– Если ты готов принять православие и научиться говорить по-русски, тогда я подниму этот вопрос сегодня же вечером.

– Ох, пожалуйста!! Смилостивитесь над бедным матросом!

Следующим к нам привели Джеффриса. Тот, как оказалось, родился в Белфасте – сын отца-шотландца из Глазго и матери-ирландки из Баллимины, куда его отец переселился в юности. Оттуда семья и переехала в Белфаст, где отец работал на верфи. Сам же Джеффрис ушёл в море ещё юнгой, и к сорока годам дослужился до штурмана. Как и Адамсон, он в конце концов оказался в Саутгемптоне. Кидд нашёл его сам и предложил ему двойную долю, но Джеффриса привлекли не столько деньги, сколько возможность повидать дальние края. После истории с командой "Сан-Антонио", он понял, что зря согласился на этот вояж, но делать было нечего до возвращения в Англию или хотя бы на Бермуды. Точно так же, как и Адамсон, Джеффрис попросился остаться у нас. Подумав, я решил, что неплохо было бы сделать их инструкторами в нашей мореходке, и решил поднять этот вопрос на заседании Совета.

А вот Данн оказался совсем другим. Он был потомственным корабелом, его отец считался одним из лучших кораблестроителей в Саутгемптоне. Он был самым младшим из семи братьев, и шансов унаследовать хоть часть родительской верфи у него не было вообще, а на свою верфь не хватало денег. Его ожидала жизнь мастера на родительской верфи. Не так уж и плохо, но верфь должен был рано или поздно унаследовать старший брат – Джеффри, который не любил Стивена с самого детства. Примерно по той же причине младший брат отца, Джон, когда-то ушёл в море с Дрейком вместо того, чтобы работать у своего брата Дэвида, отца Стивена. И, когда Джон вернулся, Дэвид отказался с ним общаться. Маленький Стивен любил тайно навещать дядю, а тот всегда угощал его дорогими яствами и даже винами, которые в доме отца-трезвенника были строжайше запрещены. Тот пил только эль, который алкогольным напитком не считался.

И когда на верфи Дэвида Данна строился "Золотой Кабан", Кидд, узнав от других мастеровых, что Стивен из всех братьев самый лучший мастер, заговорил с двадцатилетним юношей и уговорил его уйти с ним в плаванье, обещав ему, что денег, которые он заработает в путешествии, хватит ему на собственную верфь на Бермудах.

– Он так и сказал, мол, будем заселять Северную Америку, и твоя верфь будет очень нужна. Там и дерево растёт подходящее – бермудский кедр, и от кораблей, потрёпанных при переходе через Атлантику, отбоя не будет…

Да, подумал я, и этот кедр будет вырублен всего за несколько десятков лет, останутся до наших дней всего лишь пара десятков деревьев. Впрочем, о чём это я? История-то изменилась, и надо будет постараться, чтобы и кедр, и бермудская цикада, и бермудская кваква, и другие тамошние животные и деревья не исчезли с лица земли…

Как и двое других, Данн понял, что совершил ошибку, когда увидел "весёлую" расправу над командой и пассажирками первого галеона. Впрочем, как и Джеффрис, он понял, что выбора у него не было, но решил поговорить с Киддом. Тот лишь сказал, что ничего не поделаешь – его матросы давно не видели женщин, и всё лучше, чем когда они предаются греху мужеложества. Более того, вместо угроз, Кидд пообещал ему двойную долю, такую, которую получают лишь боцман и штурман – он очень хорошо понимал, что в услугах Данна он нуждался. Стивен доказал это, восстановив "Кабана" после боя с "Сан Антонио". Он даже сумел внести кое-какие изменения, и у корабля появился дополнительный узел скорости.

Я рассказал ему, что его дядя не просто жив и здоров, но что он один из самых наших уважаемых кораблестроителей. Более того, даже не дожидаясь вечернего совета, я, превысив свои полномочия, предложил ему переселиться к нам. Я пообещал ему обучение инженерным наукам, работу на верфи Форт-Росса либо Алексеева, а в перспективе и более важные должности. Единственным условием было принятие православия и присяга русскому царю и Русской Америке. И он сразу согласился – что, забегая вперёд, оказалось совсем неплохим решением и для него, и особенно для нашего кораблестроения.

Вечером, мы собрались "малым советом" – Володя, я, Лена, Лиза, Тимофей, Коля, и Вася. С моим предложением принять трёх "уклонистов" в свои ряды согласились все. Второй темой, намного более сложной, был вопрос освобождения Бермуд и спасения наших людей. Кроме того, нужно было там укрепиться, а также наказать англичан так, чтобы им в будущем было неповадно.

Взглянув на меня, Володя сказал:

– А теперь послушаем начальника транспортного цеха.

Причём тут был какой-то "транспортный цех", я не знал, но подумал, что он говорит про транспорт, и предложил:

– Придётся "Колечицкому" идти до Бермуд – иначе мы не сможем дозаправить "Победу". А оттуда она пойдёт через Балтику в Николаев. Можно по дороге подойти к паре английских портов и пострелять чуток – по военным кораблям, по верфям, ну и так далее.

Володя задумался, потом сказал:

– И потом точно так же обратно? Ведь несколько сотен человек нужно будет высадить на Бермудах. Кого-то на Барбадосе, кого-то на Тринидаде. Но остальных вновь придётся тащить вокруг мыса Горн.

К моему удивлению, ответила моя Лиза:

– Ребята, а почему бы не устроить перевалочную базу, например, на Барбадосе? Там климат хороший, малярии и других тропических болезней нет.

– Можно, но лучше на Тринидаде – там есть нефть. И он тоже теперь наш. Купленный за наше кровное золото. Бурить там глубоко не нужно – справимся. Да и перевезти туда небольшой примитивный нефтеперегонный заводик, такой, как во Владимире – не проблема.

– Можно и там. Климат там похуже, но тоже вроде ничего. И ещё. А зачем каждый раз огибать Южную Америку?

Володя удивился:

– То есть как это? Панамского канала в наличии не имеется.

А Лена сказала:

– Лиза, ты молодец. Конечно же, испанцы вроде ещё тогда переправляли золото и серебро по Панамскому перешейку. Что если с ними договориться?

– Нет, Панама – не лучшее место, как раз там множество тропических болезней. Лёша же предложил маршрут Веракрус-Мехико-Санта Лусия. А здесь, в Новом Севастополе, можно будет устроить перевалочный пункт. И, с точки зрения болезней, проблемным будет лишь Веракрус, там встречается малярия. Зато зимой комаров там намного меньше, и риска практически нет.

Я не выдержал и расцеловал жену. Вырисовалась следующая картина:

"Колечицкий", "Победа" и "Мивок" уходят вокруг мыса Горн. После захода на Святую Елену, "Мивок" пойдёт на Тринидад, где выгрузит людей, буровую установку и оборудование для завода, далее на Барбадос, где начнут строить город с пересыльным лагерем. И там, и там можно на первых порах обойтись палатками. А "Победа" и "Колечицкий" пойдут на Бермуду и освободят их. Далее Англия, Николаев, Александров… Привезём дополнительных колонистов для Бермуд и Карибов. После первого рейса, "Мивок" доставит меня с ребятами в Веракрус, и мы пойдём через Мехико в Новую Тавриду. А "Победа" вернётся в Николаев за следующей партией. И будет ходить по тому же маршруту – ведь от желающих переселиться в Невском Устье отбоя нет, а нам лишние колонисты не помешают уж никак.

Когда народ согласился с моим предложением, я добавил:

– Но сначала нужно будет договориться с доном Хуаном. А для этого нужно будет поехать в Мехико. И заодно основать там миссию, как я и договаривался. Послом пока можно будет назначить Колю, но желательно будет найти другую кандидатуру как можно скорее – Коля будет нужен в Россе, пока меня там нет. Есть кое-какие идеи. После поездки, вернусь в Росс, а сразу после Нового Года мы уйдём, заодно забросим нового посла в Новый Севастополь.

Вася, подумав, сказал:

– Лёха, тогда я с шестерыми ребятами поеду с вами. Двоих мы оставим с Колей и Александрой в городе – оба они и с рацией справятся – а потом пришлём туда ещё кого-нибудь. Ну и десяток здешних. А то мало ли что может произойти на местных дорогах.

На том и порешили.

Глава 3. Жди меня, и я вернусь…

1. О пользе репутации

Утром в пятницу, третьего ноября, я отправил гонца с письмом к дону Висенте. Я написал ему, что наш сводный отряд направляется из бухты в Мехико по приглашению дона Хуана, и что мы просим разрешения пройти через Санта-Лусию в субботу утром.

Поезд наш состоял из десятка верховых из местного гарнизона и двух специально подготовленных экипажей с установленными на крышах пулемётными гнёздами, каждое из которых было рассчитано на расчёт из двух человек, и с турелью для тяжёлого пулемёта Браунинг М2. Кроме того, Васины ребята были вооружены автоматами Томпсона, а ребята из гарнизона – карабинами М1; ещё у них были два пулемёта Льюиса, располагавшихся в грузовом отделении второй кареты. У каждого верхового было по заводной лошади.

В восемь часов утра в субботу прозвучал гудок "Святой Елены" – мол, пора в путь. Я судорожно обнимал Лизу и осыпал её голову поцелуями; затем вспомнил строки из одного из любимых стихотворений моей мамы – "Жди меня" Константина Симонова. Да, поэт был "большевиком" по классификации моих родителей, но для него они делали исключение.

Но я только успел произнести "Жди меня, и я вернусь, только очень жди…", как послышался ещё один гудок, и Лиза, наскоро чмокнув меня в губы, побежала вверх по трапу. Минут пять я стоял на пирсе и смотрел, как она машет мне синим платочком, что, как я потом понял, тоже было символично – родителям нравились и советские песни военных лет, в том числе и "Синий платочек". Но Вася напомнил мне, что и нам пора в дорогу, и я заставил себя в последний раз взглянуть на всё уменьшающийся силуэт моей любимой и пошёл занимать место в экипаже. И мы отправились в Санта-Лусию.

Минут через двадцать я уже стучал в окованные железом ворота дома дона Висенте. Открылось оконце, и из него выглянул хмурый Эусебио, метис-дворецкий. Увидев нас, он заулыбался:

– Дон Алесео, дон Басилио, дон Николас, донья Алехандра! Заходите, я доложу дону Висенте, что вы прибыли. А вы рано, сеньор ожидал вас не ранее десяти…

Сеньор алькальде выглядел несколько заспанно, но успел одеться.

– Садитесь, сеньора и сеньоры, сейчас принесут завтрак.

– Да мы не голодные, дон Висенте.

– Нет уж, раз мои друзья здесь, я не могу иначе. Тем более, я решил послать с вами сеньора де Аламеда с десятком верховых, а они прибудут чуть позже.

– Благодарю вас, дон Висенте! Но, право слово…

– Нет, не спорьте! Вы же ни разу не путешествовали по стране, не считая дорогу до Эль-Нидо, а капитан и его люди не раз и не два ходили в Мехико, да и вам неплохо будет взять с собой кого-нибудь из местных.

За завтраком, дон Висенте рассказал нам про саму дорогу.

– До Мехико около ста лиг, а в день вы сможете пройти не более пятнадцати. Сегодня вам предстоит путь до первого парадора – он носит названия парадора "Эль-Фуэрте" и находится примерно там, где начинается дорога на крепость, которую вы когда-то отбили у бандитов Антонио Пеньи. Назовите управляющему свой титул – тогда вам и вашим людям будет доступна отдельная часть парадора, и, кроме того, вам поменяют лошадей. Своих вы сможете забрать, когда будете возвращаться в Санта-Лусию. Далее, парадоры будут находиться примерно в пятнадцати лигах друг от друга – следовательно, каждое утро вам нужно будет выезжать не позднее девяти утра. Вот только сегодня вы можете уехать и в двенадцать, и всё равно успеете засветло.

Когда я предложил оплатить сопровождение, дон Висенте сказал мне:

– Не обижайте меня, дон Алесео. Перед вами я и так в неоплатном долгу. Да и капитан де Аламеда сказал, что сделает это с удовольствием, тем более, он и дон Басилио успели подружиться.

Потом пришли донья Пилар и дочери дона Висенте, и разговор перешёл на другие темы. А в десять часов, как и было обещано, прибыл дон Аламеда с десятком конных. Они выглядели намного наряднее наших ребят – красные мундиры, посеребренные мушкеты, сёдла и сбруя, шитые золотом… Но выглядел дон Аламеда достаточно серьёзно, и я заметил, что они с Васей сразу уединились за угловым столом.

В половину одиннадцатого, мы с доном Висенте обнялись, я поцеловал ручки его дамам, а донья Пилар перекрестила меня и сказала:

– Да пребудет с вами Господь, дон Алесео! Небезопасная это дорога, но я верю, что Он не даст вас в обиду. И мою подругу, донью Лису, тоже.

И наш караван отправился в путь – через сокало, через верхнюю заставу, и далее по смутно знакомой дороге, на которую мы когда-то вышли из горного леса… До парадора "Эль-Фуэрте" – именно так назывался постоялый двор рядом со старой бандитской крепостью – мы дошли часам к трём дня и расположились там на ночлег – ведь до следующего парадора идти было слишком долго.

Мы с Васей, капитаном де Аламеда, и кое-кем из наших ребят съездили в Эль-Фуэрте. Старая бандитская крепость мало изменилась, хоть там теперь и находился небольшой гарнизон. Вася обратил внимание капитана, что кусты и деревья не были вырублены вокруг форта, а патрулирование практически не велось, да и тактика в случае нападения бандитов продумана не была. Капитан передал это коменданту форта; тот, впрочем, не выказал особого рвения, и я подумал, что нужно будет поднять эту тему в Мехико.

Ночлег оказался не очень – хоть мы и ночевали в секции для почётных гостей, кровати представляли из себя топчаны, покрытые тонким соломенным матрасом, одеяла были тонкими, и я подумал, что "в гостях" в Эль-Нидо, где меня когда-то удерживали бандиты, было не в пример удобнее, чем здесь. Кроме того, в Эль-Нидо не было клопов. Один из Васиных ребят взял с собой мазь от насекомых, но здешние кровососы её не просто не испугались – я сам был свидетелем, как какой-то клоп запустил свой хоботок в пролившуюся каплю репеллента.

Второй день ознаменовался проездом мимо поворота на Эль-Нидо, которому, увы, так и не довелось стать нашим. Вскоре после этого, после пыльного и скучного городка Чильпансинго, дорога пошла по совсем уж диким местам; только время от времени попадались индейские деревни, которые, наверное, выглядели примерно так же, как и сто лет назад; единственным отличием были церкви, в архитектуре которых причудливо переплелись испанские и индейские мотивы. Кое-где попадались усадьбы местных помещиков. Парадоры, как правило, находились рядом с последними, и когда я говорил, кто я, нам выделялись самые лучшие комнаты, иногда даже без насекомых, а также без вопросов меняли лошадей. Но, естественно, за всё приходилось платить; хорошо ещё, что серебра у меня с собой было много – я на всякий случай взял с собой часть казны "Золотого Кабана".

На четвёртый день пути, километрах в десяти после выезда из парадора, мы проехали очередную индейскую деревню. Далее дорога поднималась по безлюдному, лесистому склону. Вася сказал мрачно:

– Не нравится мне это…

И приказал пулемётчикам на крышах смотреть в оба. Я подумал, что зря он перестраховывается, но, когда мы выехали из леса, мы увидели дюжины две конных, преграждавших дорогу метрах в ста.

Капитан де Аламеда поменялся в лице и сказал:

– Вряд ли это вся банда. Полагаю, нас сейчас как раз обходят. Думаю, их не менее пятидесяти, наверное, даже больше.

Вася же улыбнулся:

– Не бойтесь, капитан, хуже было бы, если бы они напали на нас в лесу.

Тем временем, наши ребята начали занимать позиции вокруг каравана. Тем временем, от группы отделился некий метис – остальные, кстати, выглядели как чистокровные индейцы – и поскакал к нам. Он насмешливо закричал:

– Эй, приятели, есть разговор.

Я сказал:

– Я поеду.

– Дон Алесео!

– Не бойтесь, капитан. Вася, оставайся здесь, а я возьму с собой троих.

Двое конных "идальго" с автоматами и один с карабином по моему сигналу подвели мне коня, и мы вчетвером поскакали поближе к метису.

– И что у тебя за разговор, амиго?

То посмотрел на нас и вдруг переменился в лице.

– Русские?

– Как видишь.

– Простите за недоразумение, конечно же, вы можете следовать в полной безопасности. Счастливого пути, и да хранит вас Бог!

И он повернул коня и поскакал обратно, после чего вся кодла помчалась прочь через поля. Высунувшийся было из леса бандит, увидев, как улепётывают его товарищи, что-то крикнул и юркнул обратно под спасительную сень деревьев.

– Да, дон Алесео, похоже, бандиты наслышаны о вас, – еле вымолвил капитан де Аламеда. – Донья Алехандра, вы, я надеюсь, не испугались?

– Испугалась немного. Но я верила, что мои спутники – и вы, капитан – сможете меня защитить.

Де Аламеда смущённо поклонился нашей единственной даме.

На шестой день, мы заночевали в первом настоящем городе к северу от Санта Лусии – прекрасном и богатом Таско, с его каменными и богато украшенными домами и церквями. Капитан де Аламеда поехал к начальнику охраны дороги, взяв меня с собой. Тот сначала заявил:

– Капитан, вы в своём уме? Если вам что-то нужно, обратитесь к кому-нибудь из моих заместителей.

Я посмотрел на него пристальным взглядом:

– Вы только что оскорбили человека, который хотел переговорить с вами по поводу вашего пренебрежения своими обязанностями.

– А вы кто такой? – тон его стал не столь уверенным.

– Алесео, принц Николаевский и Радонежский, барон Ульфсё, друг Католических Королей, по пути в Мехико по приглашению его превосходительства дона Хуана де Мендосы, маркиза де Монтескларос, вице-короля Новой Испании.

Начальник побледнел так, что я начал опасаться, как бы он не грохнулся в обморок.

– Дон Алесео, простите меня! А то тут столько сынков каких-то грандов проезжают и всё время требуют именно меня…

– Сеньор, вчера, примерно в сутках пути, на нас намеревалась напасть банда.

– Намеревалась?

Именно. Но, узнав, что мы русские, они отказались от своих намерений.

– Это, наверное, была банда Фалько – так себя именует их главарь. Метис, а все его люди – индейцы.

– Именно так. Но почему он до сих пор орудует в тех местах?

– Дон Алесео, прошу вас, мы много раз пытались его поймать, но у него сеть информантов по индейским деревням…

– И почему в Эль-Фуэрте не вырубают деревья и кусты вокруг крепости, служба несётся спустя рукава, так, что они вряд ли смогут отбить нападение даже самой захудалой банды?

– Я этого не знал, ваше сиятельство!

– А должны были.

– Я разберусь, обещаю! Прошу вас, только не жалуйтесь на меня вице-королю!

В местном парадоре нам сообщили, что к ним приходил человек от сеньора алькальде и пригласил нас остановиться у него. Приняли нас как самых дорогих гостей, и на следующее утро, во время завтрака, мэр отозвал меня в сторону и сказал:

– Дон Алесео, до вас здесь недавно останавливались дон Хуан и дон Исидро, который рассказал мне, что вы собираете индейские поделки. Примите эти безделушки в знак нашего уважения и благодарности за всё, что вы сделали для нашей колонии.

Это были фигурки из серебра с бирюзой – весьма искусной работы. Я вспомнил – Таско был знаменит своим серебром и в наши дни. Я решил пожертвовать получасом и зашёл в лавку, которую мне рекомендовал лично мэр, и купил целую кучу ювелирки – для супруги, для дочери, для Сары с Машей, для Лены, для Мэри, и просто на запас – они были недорогие, чуть дороже просто серебра…

Седьмую ночь мы провели в городке Куэрнавака. Я ожидал увидеть ещё одно Чильпансинго, но город оказался более похожим на Флоренцию – прекрасный дворец-крепость Кортеса, напомнивший мне флорентинский Барджелло, церкви, дома-дворцы – и всё это на краю прекрасного ущелья, под сенью двух вулканов-пятитысячников, тех самых Попокапетеля и Истаксиуатля, которых мне некогда не довелось увидеть из столицы в далёком двадцатом веке.

2. В древнем Теночтитлане

А на следующий день мы въехали в Мехико. В отличие от моего визита в двадцатом веке, смога не было, и вид на вулканы был даже лучше, чем из Куэрнаваки. Но вот сам город, как оказалось, недавно пережил наводнение, и был не в лучшем состоянии – многие дома были полуразрушены, а на улицах до сих пор лежал строительный мусор, принесённый потоками воды. Тем не менее, центр успели восстановить, и он был весьма красив – центральная площадь города, так же, как и в Санта Лусии, именовавшаяся сóкало, но намного больше и красивее, была окружена церквями и дворцами. С его восточной стороны находился величественный дворец вице-короля в стиле барокко, а вдоль северной строился грандиозный собор рядом с небольшой Главной Церковью, построенной сразу после конкисты, которая уже давно не вмещала всех желающих.

Единственное, что меня удручало – от древнего Теночтитлана остались разве что отдельные структуры на окраинах города. В центре всё, связанное с ацтеками, лежало в руинах, а чаще было уже снесено либо находилось под другими зданиями. Так, по рассказам де Аламеды, ребёнком он ещё видел часть руин древнего Большого храма ацтеков, но теперь то, что от него осталось, погребено под домами Острова собак – так назывался холмик рядом с сокало, на котором при наводнениях собирались бродячие собаки. А камень, из которого он был построен, как и камень дворца Монтесумы и других зданий, был использован при постройке собора, вице-королевского дворца, церквей и даже частных особняков.

Теночтитлан ранее находился на острове посреди крупного и мелкого озера, именовавшегося Тешкоко, и попасть в него можно было только по дамбе, построенной ацтеками, либо на лодке. После наводнения три года назад его было решено осушить, и место, где оно находилось, успело зарасти высокой травой, а те его части, которые располагались ближе к центру, теперь усиленно застраивались. А чуть дальше на дне бывшего озера зеленели поля.

Лучше сохранились руины второго города ацтеков, Тлательолько, находившегося на том же острове к северу от Теночтитлана, а ныне вошедшего в черту города. Увы, и их постепенно сносили. В самом Тлательолько жили в основном ацтеки, управлявшиеся небольшой элитой. Как я потом узнал, для их детей даже была построена школа, Коллегия Святого Креста. Подавляющее большинство же индейцев либо работала на стройках Мехико, либо занималось сельским хозяйством и платила оброк. Как и в доиспанские времена, именно там находился главный рынок Мехико.

Но об этом я узнал чуть позже. А сегодня нас торжественно встретила делегация у ворот и провела в один из флигелей вице-королевского дворца, переданного в полное наше распоряжение. Самого дона Хуана на месте не было, но, по словам Лопе, его дворецкого, "Его превосходительство обещал прибыть к вечеру. А вас он ожидал только завтра." Тем не менее, нас разместили в покоях дворца и накормили так, что мне вспомнились слова Марка Твена: "Проблема с мексиканской кухней заключается в том, что через пять дней вновь хочется есть."

Во время обеда, я спросил у Лопе, где можно узнать о домах, выставленных на продажу – ведь мне не хотелось, чтобы наша миссия располагалась в самом дворце.

– Сеньор Диас де Авила вернулся в Испанию, не успев продать свой дом. Он в сотне метров от дворца, не очень большой, но с большим садом. И, самое главное, он практически не пострадал во время наводнения. Я пошлю человека, который проведёт вас к его кузену, сеньору Диасу Гонсалесу. Он покажет вам дом, и он же сможет вам его продать. Вот только не забывайте, что после обеда в Испании, как в старой, так и новой, послеобеденный сон. Рекомендую вам заняться тем же, а в четыре часа мой человек придёт за вами. Раньше сеньор Диас всё равно будет спать.

Дом оказался на загляденье – трёхэтажный, неплохо обставленный, построенный на ацтекских фундаментах. Находился он метрах в ста-ста пятидесяти от дворца, на Острове собак, но чуть в отдалении от строящегося собора и Главной церкви. Сеньор Диас уверил меня, что слышно разве что колокола, да и то высокие каменные заборы между участками и толстые стены самого дома, вкупе с небольшими окнами, скрадывают звук. И действительно, когда во время осмотра дома зазвонили колокола, мы их практически не услышали.

Дом наводнение практически не затронуло – даже в саду до сих пор оставалась ацтекская баня, очень похожая на ту, которую я помнил по Эль Нидо. Как мне сказала служанка, сеньор был ацтеком по матери, которая приучила его к телесной чистоте. Кстати, слуги – садовник, повариха и две их дочери, четырнадцати и шестнадцати лет, служившие горничными – продавались вместе с домом.

Сеньор Диас согласился на довольно-таки смешные деньги за дом и людей – с условием, что они будут выплачены золотом. Серебра в Мексике было столько, что, если ранее за один адарме[18] золота давали три адарме серебра, то теперь неофициальный курс превышал один к двадцати. Так что здание посольства в тот же день стало нашим со всей мебелью "и прочей обстановкой", включая и слуг.

Я заехал и объявил им, что они теперь свободные, на что Ампаро – так звали повариху, начала умолять меня не выгонять их. Именно это, как я потом узнал, и означала бы вольная. Пришлось сделать так – я всё-таки предложил даровать им свободу, но положить всем четырём жалование, чтобы они остались в новоявленном посольстве, и Ампаро, которая была главной среди слуг, с радостью согласилась.

На первом этаже мы решили устроить дежурку и комнаты для приёмов, там же находилась и кухня. На втором ранее размещались спальни хозяина и его жены, а также детей, её мы сделали резиденцией посла и его супруги, а также кабинет посла и спальня для VIP – в данный момент её делили Вася и я. А на третьем, где ранее находились кабинет и гардеробная, мы устроили жилые помещения охраны и радиоточку. У слуг же был отдельный флигель. Единственным минусом был "туалет типа сортир" на улице, но это было обычной историей не только в Новой Испании.

Нам повезло, что крыша была относительно плоской, и на неё был отдельный выход. Ребята укрепили там солнечные батареи для зарядки рации и антенну, и мы практически сразу сумели связаться с бухтой Святого Марка, несмотря на горы между Мехико и Санта-Лусией. Впрочем, новостей было мало – "Святая Елена" вчера была в Алексееве, сегодня уже во Владимире, а завтра будет в Форт-Россе. Нам передали привет от Володи, Лены, и, конечно, Лизы, а также Мэри и Джона. Я же послал краткий рапорт о нашей поездке.

Когда мы вернулись во дворец, нам сообщили, что дон Хуан прибыл и ждёт нас к ужину. "Нас" означало меня, Колю и Васю. Александру пригласила к себе донья Ана, а для "идальго" организовали питание вместе с придворными.

Дон Исидро встретил нас у входных дверей дворца и лично отвел нас в частный обеденный салон дворца, где нас уже ждал вице-король.

– Рад вас видеть, дон Алесео, дон Николас, дон Басилио!

– Дон Хуан, позвольте представить вам дона Николаса в его новом качестве – он будет представлять Русскую Америку в Мехико.

– Очень рад, дон Николас. Но, как я понял, вы заместитель министра иностранных дел…

– Именно так, дон Хуан, – ответил тот с поклоном. – Но для нас отношения с Новой Испанией столь важны, что первые месяцы здесь буду именно я. А в новом году прибудет новый посол, ведь мне, пока дон Алесео в отъезде, нужно будет руководить министерством.

– Я очень рад, что мы сможем насладиться присутствием вас и очаровательной доньи Алехандры хотя бы некоторое время.

Он повернулся ко мне:

– Расскажите мне, дон Алесео, как вы доехали?

– Да так, без особых приключений.

– А нам рассказали о том, как бандиты вас испугались. Неплохо бы, чтобы такие караваны с вашим участиям ходили по нашим дорогам почаще.

Тогда я рассказал о своём предложении. Тот задумался.

– Знаете, я думаю, идея хорошая. Про цену договоримся так – лично для вас в сопровождении десяти или менее повозок проезд всегда будет бесплатным. Если вас не будет, а в вашем присутствии за каждую повозку сверх десяти, по четверти реала за человека и четыре за повозку. Лошадей, увы, придётся вам брать своих – у нас на станциях они только для официального пользования. Но с вами будут путешествовать наши купцы – под вашей защитой. И платить за это они будут не вам, а нам, причем половину уплаченной суммы мы вычтем из оплаты за караван.

– Это деньги за всю дорогу – из Веракруса в Санта-Лусию?

– Именно так.

– Хорошо, дон Хуан, – сказал я с облегчением; как мне рассказали, тариф для купцов только за дорогу из Веракруса в Мехико составлял один реал за человека и десять за повозку. – Но количество купцов должно строго регламентироваться, ведь мы должны будем обеспечить охрану и им.

– Пусть об этом договорятся ваши и наши люди, дон Алесео. А ещё мы вам разрешим пользоваться военными причалами в Веракрусе, а также дозволим вам и вашим людям отдыхать в крепости в Веракрусе, а также здесь, в Мехико, в цитадели.

– Благодарю вас, дон Хуан.

– Тогда я распоряжусь, чтобы мои люди подготовили договор. Можете показать его адвокату по вашему выбору.

– Мне будет достаточно, если вы и дон Исидро подтвердите мне, что в нём нет подводных камней.

– Конечно, дон Алесео. Кстати, а что вы собираетесь делать дальше?

– Мы вернёмся в бухту Святого Марка. Можем отконвоировать небольшой купеческий караван в Санта-Лусию. А потом мне придётся идти на Бермуды.

И я рассказал дону Хуану о вероломном захвате Бермуд англичанами.

Тот резко погрустнел:

– Дон Алесео, я помню гостеприимство тамошних русских и их неоценимую помощь. Если вам будет нужно, я могу отправить с вами своих солдат.

– Думаю, мы справимся, дон Хуан. А потом мы пошлём в метрополию за новыми поселенцами. Часть из них пойдёт первым же караваном из Веракруса, вероятно, в конце весны либо начале лета.

– И сколько это примерно будет человек?

– Предположительно, от двух до четырёх тысяч. Второй же караван прибудет в Веракрус в конце лета-начале осени; его численность будет, наверное, от пяти до семи тысяч. После этого, вероятно, они будут приходить раз в два-три месяца, с перерывом на то время, когда наши порты на Руси скованы льдом.

– Хорошо, дон Алесео. А когда вы собираетесь уходить в Санта-Лусию?

– Нам неплохо бы попасть туда не позже первого декабря. Точнее я смогу вам сказать в ближайшее время.

– А сегодня у нас десятое ноября. Чтобы быть в Санта-Лусии первого декабря, или даже тридцатого ноября, вам достаточно будет выйти не позднее двадцать второго ноября…

– Именно так, дон Хуан, хотя, возможно, мне придётся уйти чуть раньше. Но не более чем на три-четыре дня.

– Значит, у вас будет время остаться на театральную премьеру – как вы помните, она состоится завтра – и ещё на одно мероприятие. В следующую субботу, семнадцатого ноября, во дворце состоится осенний бал.

– Но моя супруга, увы, в Россе…

– Видите ли, дон Алесео… У меня в гостях племянница, Клара де Мендоса. Не могли ли вы побыть её кавалером на этом балу? Вам я могу доверить её честь, а вот местным повесам – вряд ли. А на вашу она покушаться не будет, у неё очень хорошее воспитание, да и девушка славная. Вы с ней познакомитесь завтра на обеде после мессы, и она будет нас сопровождать в театр.

Так, подумал я. Супруге я больше не изменяю, и до сих пор раскаиваюсь в том, что не всегда блюл свою честь – но с моего возвращения три с половины года назад я был образцом верности, и намереваюсь оставаться таковым впредь. Но на эту просьбу отвечать отказом нельзя – я здесь не как частное лицо, а как дипломат, точнее, даже министр. Так что придётся подчиниться – но вот с этой Кларой придётся держать ухо востро…

3. Пришёл из ставки приказ к отправке…

Когда-то давно, Володя привёз мне в подарок в Германию несколько кассет с русскими фильмами. Пришлось искать видеомагнитофон, который читал SECAM, но оно того стоило – я погрузился в совершенно новый мир. "Ирония судьбы", "Обыкновенное чудо", "Место встречи изменить нельзя", "Горячий снег", "Бриллиантовая рука" – всё настолько сильно отличалось от знакомого мне с детства Голливуда… А ещё мне очень понравились мультфильмы – "Простоквашино", "Винни-Пух", "Чебурашка"… И, конечно, обе серии "Бременских музыкантов".

Особенно запомнилась сцена бала: "Горели хрустальные люстры, столы ломились от яств…" В бальном зале вице-королевского дворца хрустальных люстр не было – они существовали лишь в Русской Америке, да и то все они происходили из закромов "Святой Елены". В нашей же истории хрустальный их вариант изобрели лишь в восемнадцатом веке, а просто люстры появились примерно в середине семнадцатого.

Зал был освещён тысячами свечей в подсвечниках, приделанных к стенам и стоящих на столах. Когда свеча сгорала более чем наполовину, откуда ни возьмись появлялись слуги-индейцы, заменяли её на новую, и столь же бесшумно исчезали. Другие разносили закуски и вино, приносили всё новые блюда то с говядиной, то со свининой, то с бараниной, то с рыбой – гарниром служили тушёные овощи, а также единственное напоминание о том, что мы находились в Мексике – тонкие кукурузные лепёшки. А между переменами блюд кавалеры вели дам на танец.

С Кларой и её дуэньей мы познакомились на обеде у дона Хуана, данного в день нашего приезда в честь министра иностранных дел Русской Америки дона Алесео, друга их католических величеств, принца де Николаевка, Николаев и Радонеж, барона Ульфсё, кавалера ордена Алькантара – сиречь вашего покорного слуги, а также нового посла Русской Америки в Мехико, дона Николаса, барона де Корфа, и его прелестной супруги, Александры, баронессы де Корф, а по совместительству сестры моей прабабушки (хоть она и была моложе меня). Кроме них, пригласили и Васю Нечипорука, всё-таки он тоже считался грандом. С испанской стороны присутствовали помощник вице-короля граф Исидро де Медина и Альтамирано с супругой Исабель, его заместитель дон Родриго де Льяно с супругой доньей Алисией, и Клара де Мендоса с дуэньей доньей Флор.

Клара оказалась чудо как хороша – кожа цвета слоновой кости, бездонные карие глаза, правильные черты лица за исключением чуть курносого носика, который, впрочем, делал её ещё неотразимее. Волосы же её, струившиеся по её плечам, были густые, чёрные, как смоль, и чуть волнистые – вероятно, без крови мавров там не обошлось, хотя ни один испанский дворянин в этом не признается. На ней было надето чёрное платье с белыми кружевными манжетами и круглыми наплечниками. Между ними располагалась белая манишка с кружевами, вырезанная так, что был виден самый верх её бюста – грудь у неё, судя по тому, что открывало платье, была немаленькой. Юбка же платья была широкой, с подолом до пола, так что ног её видно не было, согласно местным правилам приличия.

Донья Флор де Лесо, её дуэнья, была женщиной лет, наверное, сорока, с несколько пухлой фигурой и чопорным лицом, на котором ещё были видны следы былой привлекательности. Одета она была весьма строго, в чёрное платье и белый чепец, и сначала посмотрела на меня весьма неприветливо. А каждый раз, когда Клара украдкой бросала на меня взгляды, лицо доньи Флор становилось всё мрачнее. Но когда объявили мой титул и она узнала, что я не просто непонятный чужеземец, а целый принц, да ещё и друг католических королей и кавалер ордена Алькантара, она посмотрела на меня несколько более приязненно, хотя, когда донья Ана выразила сожаление, что моей супруги с нами не было, донья Флор вновь погрустнела.

Узнав, что мы не знакомы с испанскими бальными танцами – на балах в Испании я больше сидел, чем танцевал – донья Флор неожиданно загорелась желанием меня кое-чему научить и показала мне сарабанду, павону, парадетас, тарентелу, а Коля с Сашей старательно повторяли наши шаги. С Кларой её дуэнья мне танцевать не позволяла – говорила, мол, согласно приличиям, это можно будет только на балу. Не знаю, какая муха меня укусила, но я решил показать ей медленный вальс, и напел индейцам-музыкантам мелодию вальса Синатры Moon River. Сначала донья Флор сочла этот танец недопустимой вольностью – в испанских танцах мужчина и женщина друг до друга не дотрагивались и танцевали вокруг своего партнёра, а тут я не просто прикасался с ней, но и вёл её по танцполу, не только держа её правую руку своей левой, но и положив правую руку ей на спину. Но не успела гневная отповедь сорваться с её губ, как я, показав ей, как двигаться, повёл её по кругу, краем глаза заметив, как на пол вышли и Коля с Сашей.

Когда смолкла музыка, донья Ана решительно подошла ко мне и потребовала:

– Дон Алесео, прошу вас, научите и нас с доном Хуаном!

В углу стоял клавесин, и Саша заиграла вальс "Осенний сон"; его немедленно подхватили музыканты, и пары сначала неуверенно, а потом и всё искусней, начали повторять наши движения. А затем донья Флор, решившись, позволила Кларе разок станцевать со мной. Но это было всё – донья Ана подошла ко мне с улыбкой и сказала:

– Благодарю вас, дон Алесео! Но танцевать это на публике, увы, лучше не надо – Святая Церковь не одобрит, они даже сарабанду хотели запретить. Зато танцевальные обеды в узком кругу устраивать можно; ведь дон Николас и донья Алехандра, я надеюсь, согласятся и далее учить нас вашим танцам?

– Конечно, донья Ана! – сделала реверанс Сашенька. А я про себя подумал, что это – ещё один кирпичик в фундамент нашей дружбы.

В тот же вечер, мы пошли в театр, причём мне пришлось вести под руку Клару. Саша посмотрела на меня так, что я был готов провалиться сквозь землю; но я и так следил за тем, чтобы ни словом, ни жестом не создать даже видимости своей заинтересованности в сеньорите де Мендоса, и она потихоньку оттаяла. А вечером, когда мы ехали в только что купленной карете домой, она потребовала от меня клятвы, что я жене не изменю ни словом, ни делом, ни даже мысленно. Получив таковую, она успокоилась.

"Танцевальные обеды" продолжались вплоть до бала – то во дворце, то в нашем посольстве, хотя места там было, конечно, меньше. В пятницу наши испанские друзья уже вполне уверенно вели своих супруг по танцполу – то в венском вальсе, то в румбе, то в вальсе-бостоне. Другим танцам мы решили их пока не учить – донья Исабель их точно не оценит, да и для доньи Анны румба была на грани неприличия, и что бы она сказала про ча-ча-ча или танго?

А вот местные бальные танцы в моём исполнении смотрелись убого, хотя, конечно, определённый прогресс был заметен. И вот теперь, на балу, я, украдкой посматривая на других кавалеров, старательно выписывал па сарабанды. Утешало одно – даже со всеми свечами, на танцполе царил полумрак, и я если и опозорился, то более или менее тайно. А Клара смотрит на меня всё тем же лучистым взглядом, и у меня даже закралась мысль, "эх, не был бы я женат…" Но мысль сию я погнал от себя поганой метлой и вместо этого обратил внимания на то, как искусно Вася отплясывает с доньей Флор – его попросили стать её кавалером на этот вечер, но, вероятно, по просьбе его дамы, они не отдалялись от нас больше чем на два-три шага. Я ещё подумал – размером с медведя, выглядит косолапо, зато танцует столь элегантно, что не только я бросал на него завистливые взгляды. Впрочем, у меня закралась и вторая мысль – хорошо, что этого не видит Таня, она же Тепин, его законная супруга – если б она об этом узнала, я за Васину жизнь не дал бы и ломаного гроша…

Когда бал закончился, я проводил Клару под пристальным взглядом доньи Флор до входа в ту часть дворца, где располагались её покои и поцеловал руку сначала доньи Флор, а потом и самой девушки. Дуэнья на прощанье мне – о чудо! – улыбнулась и сказала:

– Дон Алесео, мы с Кларой – ударение было сделано на "мы" – всегда будем рады вас видеть.

Накануне бала я послал достаточно подробный отчёт в Росс, в котором были описаны наши договорённости с доном Хуаном, а также вопрос о назначении нового посла и о новом контингенте для охраны миссии. Ведь в первый же вечер Сашенька мне сказала:

– Всё бы хорошо, только дети-то у нас там остались. Да и во время беременности мне лучше быть поближе к нашим врачам. А сюда деток везти не слишком-то хочется – антисанитария. Лёша, пришли уж нам поскорее замену, ладно?

Вот только кандидатов на эту должность было не так уж просто найти. Первым препятствием было дворянское достоинство; конечно, у нас было достаточно дворян из "москвичей" и не только. Да и все, кто прибыл в Россию на "Победе", получили дворянство согласно указу Годунова. И, наконец, мы вполне могли причислить кого-либо к дворянскому сословию, пока он за границей – в самой Русской Америке титулов не было.

Но посол должен уметь вести себя в обществе. Кроме того, ему необходимо было знать испанский язык. В-третьих, желательно, чтобы он был женат, но бездетен. Саша права – в Мехико у нас попросту нет медицинского оборудования, а и из врачей один лишь фельдшер, да и тот военный. Так что роды могут кончиться печально, тем более, что инфекций здесь ходит немало, и детская – и материнская – смертность достаточно велика.

Неженатый посол, с другой стороны, подпадёт под пристальное внимание десятков потенциальных невест, а хорошо ли, если женой посла станет испанка, не принесшая присяги Русской Америке? А бездетные у нас лишь незамужние девушки и те, кто страдает бесплодием.

Но одна кандидатура у меня была. В соседнем с Колей кубрике на "Москве" лежал раненый в руку штабс-капитан царской армии Андрей, барон Оргис-Рутенберг. Первая его жена умерла от тифа во время Гражданской войны, а сына он каким-то чудом сумел забрать с собой в Приморье; Ване уже восемнадцать лет, и он служит на "Мивоке".

А Андрей вновь женился он во Владивостоке в двадцатом году, но второй его брак так и остался бездетным, хотя, как мне по секрету поведала Саша, это не потому, что они не стараются. Андрей – полиглот, хорошо знает испанский и французский, обладает весьма элегантными манерами, и умеет вести переговоры. А ещё он природный барон и потому, в отличие от меня, для испанцев гранд от рождения.

Три года назад я сватал его к себе в министерство, но он отказался, сказав, что он боевой офицер, и бумажки перекладывать – не его. Но добавил тогда, что если Родина скажет "надо", тогда он согласится без раздумий. И сейчас, как мне показалось, был именно такой момент.

Депеши передавались морзянкой – только так можно было быть уверенным в точности текста. На каждой промежуточной станции их записывали, затем вновь передавали дальше. Станций было три – бухта святого Марка, остров Годунова, и Росс, так что весь процесс передачи сообщения занял около полутора часов. А ответ был получен вчера вечером, пока мы веселились на балу.

В тексте содержались две новости. Хорошая заключалась в том, что Совет весьма высоко оценил наши труды, и что Андрей согласился стать новым послом. Колю и Сашу попросили подождать их прибытия и ввести в курс дела, а также познакомить с нужными людьми в Мехико. Так что Новый Год они проведут ещё в Мехико, а потом смогут вернуться в бухту и далее в Росс.

Вторая новость была несколько иного характера. Члены Совета обсудили операцию по освобождению Бермуды и решили, что негоже было затягивать с её началом, тем более, что "Победа", "Мивок" и "Колечицкий" уже были практически подготовлены к экспедиции. Кроме того, было признано желательным нанести визит в Перу сейчас, пока тамошний вице-король к нам благоволит. Поэтому корабли выйдут в море не сразу после Нового года, как мы планировали первоначально, а уже в понедельник, двадцатого ноября, и они же доставят Андрея в Новый Севастополь. Это, конечно, "хорошо-то хорошо, да ничё хорошего", как поётся в известной песне. Уже было семнадцатое ноября, и это означало, что в Росс я в этом году уже никак не попаду, да и покинуть Мехико мне придётся не позднее следующей субботы, а лучше на пару дней раньше.

Был предложен вариант, что Лиза прибудет с "Победой" в Новую Тавриду, а потом вернётся в Росс с попутным кораблём. Но, подумав, я отказался от этой идеи – даже на "Победе" ей было бы не слишком удобно, это вам не "Святая Елена". А возвращаться на паруснике для беременной женщины, да ещё по зимнему бурному океану, где нет возможности нормально помыться, а для естественных надобностей приходится пользоваться гальюном… Удовольствие, как говорится, ниже среднего, причём намного. И я, скрепя сердце, попросил лишь передать Лизе, что я её люблю и вернусь, как только смогу.

4. На юг!

Утром девятнадцатого ноября, мы с Сашей и Ампаро (и под охраной Васи и его ребят) ездили на знаменитый рынок в Тлательолько. Впервые я попал туда ровно неделю назад, когда с Сашиной помощью накупил подарков для родных и друзей – одежду, разноцветные поделки, а также специи со всей Новой Испании. Особое наше внимание Ампаро обратила на коричневый порошок, именуемый "шокоатль" – это, понятно, было какао – и стручки, названные ею "тлильшочитль". Когда я спросил у Ампаро, что это такое, она перевела это продавщице, которая захихикала и разломила один из них. Почувствовал сильный запах ванили, я накупил достаточно большое количество и того, и другого, а также спросил у Ампаро, где их можно будет покупать в товарных количествах.

– Эх, хозяин, – я нахмурился, ведь я уже не был её хозяином, но быстро вспомнил, что она просила меня никому не говорить, что она получила вольную. – Моя мама из Тлательолько, я здесь много кого знаю, и, если ты дашь мне знать заранее, могу договориться о крупных партиях. Например, за два процента. И, поверь мне, цены будут хорошими.

– Всего два процента?? А почему так мало?

– А потому, что все вы – и ты, и сеньор Николас, и сеньора Алехандра, и сеньор Басилио – и так сделали очень много хорошего для нас. Поэтому и я хочу для вас сделать хорошее. Тем более, нам и двух процентов хватит.

Ампаро действительно знала всех, у кого мы что-либо покупали. А, узнав, что мы те самые таинственные "русос", и обратив внимание на то, как мы обращались с Ампаро, и как вежливы были с ними, женщины начинали смотреть на нас весьма приязненно. Более того, Вася каждый раз приветствовал их на науатле и обменивался с ними фразами, что было неудивительно – ведь его жена ранее говорила только на этом языке, хоть и на другом диалекте – и он сразу стал любимцем рынка. И, когда мы покупали еду, нам давали, по словам Ампаро, цену "как своим", а также выбирали всё самое свежее – мясо, рыбу, фрукты, овощи…

Тогда же меня Ампаро привела к женщине, которая продавала разноцветные мешки из тонкой, но прочной ткани, и которая согласилась вышить имена, написанные мною на бумажке. В них я собирался фасовать подарки. И в этот визит всё было готово – как ни странно, она не сделала ни одной ошибки в незнакомом ей языке, причём вышитые имена были как будто написаны моим почерком.

Но сегодня основными статьями покупки были продукты на вечер. Ведь мы пригласили дона Хуана и дона Исидро с супругами на прощальный ужин в наше посольство. Особо оговорено было приглашение для Клары и доньи Флор – иначе было нельзя, тем более, что и Саша очень подружилась с молодой испанкой, а у доньи Флор был последний шанс немного пококетничать с Васей. Саша лично обучила Ампаро нескольким русским блюдам, которые индианка готовила великолепно, хоть иногда и с "мексиканским акцентом". Так, например, тройная уха, за неимением русской рыбы, включала в себя известную нам форель и неких "мохарру" и "пескадо бланко". Ампаро, как правило, готовила и по-русски, и по-мексикански, и всегда было, если честно, намного вкуснее, чем во дворце вице-короля.

Но на сегодня Саша с Ампаро приготовили сугубо русское меню. Даже мы с Васей открыли для себя блюда, неизвестные в России конца двадцатого века. Чего стоили "похлебка Петра Великого" или пожарские котлеты… А множество салатов? А три вида пирогов? Конечно, небольшой мексиканский акцент всё равно чувствовался, но среди наших гостей ужин произвёл фурор, а блинчики с творогом – оказывается, Саша научила Ампаро его делать – при всей их простоте, были хитом вечера.

Клара расспрашивала нас про жизнь в Новой Тавриде и в Русской Америке, а потом сразила меня вопросом, нельзя ли ей посмотреть на все эти чудеса своими глазами. Я пообещал, что ей покажут Новую Тавриду, а вот что насчёт Росса, то это не так просто. И присовокупил, что, если получится, то супруга будет рада. Думал, что хоть это её отпугнёт, но она ещё больше загорелась желанием поскорее посетить наши края. Я понадеялся, что к следующему моему приезду забудет…

Затем были танцы – куда же без этого? Ближе к концу вечера, Коля и Саша продемонстрировали танго, после чего все наши гостьи потребовали, чтобы Саша и их обучила этому танцу – "но и его нужно будет держать в секрете". Вскоре после этого, мы распрощались с нашими гостями, проводив их до их карет, причём Клара бросилась ко мне в объятия; донья Флор нахмурилась на мгновенье, затем улыбнулась:

– Вообще-то так нельзя поступать молодой даме, но в данном случае, я полагаю, можно сделать исключение.

А затем и сама обняла Васю, после чего кареты не спеша покинули двор нашего посольства.

На следующее утро, едва забрезжил свет, прибыли капитан Аламеда и его люди. Они закинули наш багаж в экипаж, мы обнялись с Колей и Сашей, и покатили на юг – в Санта-Лусию. Я еще подумал, что мне предстоит долгая дорога в том же направлении, вокруг Южной Америки до мыса Горн, а потом – ещё более далёкий путь на Север, через Святую Елену и до Бермуд. Но сначала нужно было добраться до побережья, ведь банда Фалько была не единственной шайкой на дорогах Новой Испании, так что надо было держать ухо востро.

Первые два дня Вася сидел с несколько смущённым выражением лица, и почти всё время молчал. А потом неожиданно попросил меня:

– Лёх, ты, это… не рассказывай моей Танюше про то, как я танцевал с доньей Флор.

– Так ты же с ней только танцевал, да и вообще всё время после знакомства с Тепин был эталоном верности. Чего я, увы, не могу сказать про себя…

– Понимаешь ли… она огорчится, если узнает.

– От меня не узнает. Да и от Саши с Колей тоже – не такие они люди.

Я не стал ему говорить, что донья Ана спросила меня разок, женат ли дон Басилио. Узнав, что да, она сказала:

– Жаль. А то донья Флор – она, кстати, моя дальняя родственница – вдова, муж её погиб при Бреде в 1590-м, с тех пор я не видела, чтобы она даже посмотрела на мужчину – до того, как она познакомилась с доном Басилио.

Но, кроме этого, поездка прошла без каких-либо эксцессов – то ли и правда местные власти сумели навести порядок (во что верилось с трудом), то ли и другие бандиты уже знали, кто мы, и благоразумно избегали встреч. И, наконец, около одиннадцати часов утра двадцать восьмого ноября мы въехали в Санта-Лусию, где распрощались с капитаном де Аламеда, где я встретился с доном Висенте и договорился с ним, что он предоставит новому российскому послу эскорт в Мадрид, который вернётся в Санта-Лусию с "доном Николасом и доньей Алехандрой". Для его усиления, Вася оставит двоих "идальго" – тех, кто ещё неженат – в Санта-Лусии, а ещё шестеро прибудут с "Победой".

И, не дожидаясь темноты, мы отправились дальше в Новый Севастополь.

5. Присядем, друзья, перед дальней дорогой…

– Вась, ни пуха тебе! – и я обнял своего друга и спутника перед тем, как он поднялся на борт "Святого Марка" – именно так теперь именовался "Золотой Кабан", отремонтированный с помощью Стивена Данна. Его отправление задержали на три дня, чтобы он забрал Васю и тех "идальго", которые возвращались в Росс.

Вася взвалил на плечи собственный баул, затем мой, с подарками, получившийся практически таким же увесистым, и пошёл вверх по трапу. Я завидовал ему белой завистью – ведь он будет в Россе до Нового Года, а я увижу семью не раньше лета – это если очень повезёт. Но что поделаешь – надо, Лёха, надо. И я поплёлся на заседание местного управления, моё присутствие на котором, как мне было сказано, было позарез нужно.

Потом заседание об устройстве торговой зоны, затем про строительство дорог между индейскими деревнями и в Теуакалько, затем, после обеда, о сложностях с набором учителей… Хорошо ещё, на третьем заседании мне дали немного выспаться и разбудили (буквально!) лишь за пять минут до его окончания. Подумав, я объявил, что, увы, дела – нужно будет связаться с Россом, а они отлично справятся и без меня. Хотя, конечно, с Россом я связывался и вечером предыдущего дня.

После непродолжительного сеанса – я объявил, что "Святой Марк" ушёл из Нового Севастополя, а также передал и получил приветы – меня по моей просьбе отправили на тот берег, в Акатль-поль-ко. Увы, меня и там ждала засада – Чималли потащил меня на какое-то своё мероприятие. Только, когда все речи на науатле, и я не понимаю ни единого слова, зачем им, интересно, я? А, да, в конце объявили о прибытии учеников из Акатль-поль-ко в Росс, и о благодарности мне и Лизе за организацию этой программы. Хотя, если честно, я к ней никоим боком не был…

Солнце уже клонилось к закату, но в бухте резвились дельфины, и я бросился в море, где резвились какие-то девушки. Увидев меня, они позвали меня плавать наперегонки – и я, некогда один из лучших пловцов Лонг-Айленда, бездарно проиграл всем из них, кроме самой маленькой. Зато вечером меня кто-то из них потащил в гости, и я очень неплохо провёл время с её родителями, братьями и сёстрами. Они меня звали на пляж и на следующий день, но мне объявили, что состоится посещение Теуакалько, и я, окунувшись рано утром, вскоре уже ехал в те места на "утке" – по дороге нужно было преодолеть Попугаеву реку – так переименовали Рио Папагайо.

Конечно, я уже накатался за последние дни, но эта поездка мне запомнилась. Коричневая река Папагайо, которую "утка" пересекла без всяких проблем, несмотря на крутизну берегов. Три храма-пирамиды, дворец, множество зданий поменьше, и даже баскетбольная площадка – у индейцев Центральной Америки была своя форма баскетбола. Конечно, всё, что было ближе к окраинам, было разобрано на стройматериалы, а здания в центре уже частично развалились, но место было весьма интересное. Единственная проблема – это был отдельный эксклав, не примыкавший к Новой Тавриде; но в договоре было прописано, что мы имели право пользоваться дорогой туда по берегу реки. Что мы и сделали. Вот только ехали мы туда в результате около двух с половиной часов, и столько же обратно.

В результате мне вновь еле-еле удалось искупаться, но следующее утро я решил всё-таки провести в гамаке в Акатль-поль-ко. Но когда я вернулся в гостиницу, меня ожидала записка о том, что "Победа", "Колечицкий" и "Мивок" прибудут на следующее утро – на два дня раньше названного мне срока. Точного времени названо не было, да и я вдруг понял, что даже не знаю состава экспедиции – тоже мне, её начальник! Знал только, что капитаном будет Ваня Алексеев, мой родственник, а моим заместителем по военной части либо Саша Сикоев, либо Ринат Аксараев. Оба так и не женились, и потому, насколько я знал, не отказались бы от участия в походе, в отличие от Виталика Дмитриева, моего тогдашнего заместителя, который теперь тоже многодетный отец. Конечно, и я был таким же, но у меня не было выбора.

И вот я стою у глубоководного причала в Новом Севастополе и наблюдаю громаду "Победы", надвигающююся на пирс. Вскоре она пришвартовалась, и первым, к моей радости, спустился Саша Сикоев, а за ним и Ринат. Мы обнялись.

– А Ваня где?

– Решили его не посылать – всё-таки тоже многодетный отец. Назначили его командиром Россовской эскадры.

– А вас почему послали? Вы же тоже оба собирались жениться…

– Собирались, – уныло ответствовал Саша. – Были мы на учениях, возвращаемся, а нам обоим, как будто сговорились: "Давай будем друзьями!" Только меня поставили перед фактом – мол, познакомься с моим мужем. А у Рината – "ты хороший, но я люблю другого".

– Весело, – только и смог промямлить я. – А за кого они вышли-то?

– Моя – за одного из "паустовцев" (так у нас называли пассажиров с "Константина Паустовского", в большинстве своём студентов на момент переноса.) А вот Ринатова… В общем, ждёт, когда жениха выпустят.

– Неужели за Подвального захотела?? – других у нас вроде не сажали.

Ринат горько усмехнулся:

– Именно за него. Она же его знала ещё по универу. Написала она ему, узнав, что он сидит, он ей слёзную маляву настрочил о том, как его несправедливо обвинили, ну и пошло-поехало. Возвращаюсь, а у меня под дверью записка – мол, я ему нужнее, чем тебе. Впрочем, мы и так хотели с тобой пойти. Не прогонишь?

– Ребята, мне очень жаль, что так получилось, хотя, конечно, я рад, что мы вместе. А кто теперь капитан "Победы"?

– Жора Неверов. Ты же знаешь, он так и остался бобылем.

Я кивнул. Георгий Александрович Неверов до похода преподавал в Россовском морском училище, а на момент переноса командовал "Москвой". Семья его ушла из Владивостока 1922 года на другом корабле и в прошлое не попала, так что Жора де-факто неженат. Впрочем, и де-юре тоже – наш архиепископ решил, что те, чьи супруги остались в будущем, считались вдовцами и вдовами и были вольны вновь вступить в брак. Но Жора так с тех пор и жил прошлым; был я один раз у него в комнате в общаге, где на стене висели несколько икон и ровно одна фотография – его Анастасия Аверкиевна с детьми Верочкой, Мишенькой и маленькой Сашенькой… Ладили мы с ним очень хорошо, хотя дружбой это было назвать сложно – он был постарше, да и вообще ни с кем близко не сходился. Но я лишь кивнул – кандидатура была и правда подходящая. Хотя, конечно, он не Ваня…

– А что вообще с командами?

– На "Колечицком" почти все те же – есть пара новых физиономий, да и троих повысили в чине и направили на другие корабли. Например, капитан-лейтенант Зябликов ныне капитан третьего ранга, командует "Мивоком". На "Победе" где-то половина старых, половина новых, из курсантов. На Мивоке – четверть "победовцев", остальные, как правило, курсанты. Но ничего, ребята, по словам Вани, хорошие.

– А что решили так рано выйти?

– Да Сара твоя внесла предложение – неплохо было бы тебе зайти по дороге в Перу и наконец-то наладить отношения и с этим испанским вице-королевством. А сколько это продолжится, неизвестно – вряд ли получится сразу же уйти. Так что, если бы мы ушли в январе, то к мысу Горн попали бы не раньше февраля, а чем позже в новом году, тем хуже погода.

– А Лиза моя что?

– А супруга твоя поддержала твоего заместителя и добавила, что, чем раньше мы освободим Бермуды, тем лучше. Особенно если учесть, что там ещё есть наши люди, и англичане могут и до них добраться.

– Она, конечно, права…

– Алексей! – я обернулся. Андрей Оргис-Рутенберг выглядел, как обычно, безупречно. А рядом с ним стояла светловолосая дама в простом, но весьма элегантном платье.

– Ариадна, это Алексей Иванович Алексеев. Александра и Рината ты уже знаешь. Алексей, это моя супруга, Ариадна Иванова.

– Я хорошо знаю вашу супругу, – улыбнулась женщина. – И много о вас наслышана. И от Андрея, и от Лизоньки. Рада наконец познакомиться лично.

– Как говорится, the pleasure is all mine[19], – поклонился я. – Давайте я отведу вас в ваш номер в гостинице. Отдохните немного – всё-таки дорога, наверное, хоть немного, но утомила. А потом за обедом мы обсудим новое назначение вашего супруга. Или вы голодны уже сейчас?

– Алексей – можно, я буду вас так называть? Лиза рассказала мне про замечательные пляжи. Можно мы положим наши вещи, переоденемся, и сходим искупаемся? Для меня это – лучший отдых, я всё-таки крымчанка!

Озорная улыбка сделала её аристократическое лицо столь прелестным, что я подумал, что она точно будет на своём месте в Мехико. А насчёт купания… Я спросил ещё для проформы:

– Андрей, а вы не против?

– Давайте перейдём на ты, – предложила Ариадна, а Андрей, бросив на супругу обожающий взгляд, улыбнулся:

– Конечно, нет.

– А где ваш багаж?

Такового оказалось несколько тяжеленных чемоданов. Не сговариваясь, Саша, Ринат и я подхватили по два, а Андрей, чуть смутившись, взял последний из них. Мы отнесли их в гостиницу, а затем Саша с Ринатом отпросились – комендант крепости, Витя Ремизов, был их приятелем. А мы пошли на пляж, где присоединились к моим знакомым девушкам-индианкам, а потом сели на берегу, и я ввёл Андрея в курс дела. После обеда, я оставил их на пляже, сам же перебрался обратно в Новый Севастополь, где мне предстояло совещание с начальством экспедиции. Меня удивило, что сидели мы часа три, но скучно не было, и обсудили мы практически все планы – от создания радиоточки на Кокосовом острове до визита в Перу и в Чили, обхода мыса Горн, и дальнейщих планов вплоть до возвращения части экспедиции через Мексику вместе с первой группой новых переселенцев.

Увы, по времени получалось, что даже в самом оптимальном варианте я не успею обратно в Росс до рождения моего следующего ребёнка. Ведь к мысу Горн мы попадём в лучшем случае перед Новым Годом. На Святую Елену – не ранее второй половины января. На Бермуды – не ранее начала февраля. И даже если там всё пройдёт гладко, в Невское устье уходить раньше середины марта смысла нет – ведь лёд в Финском заливе вряд ли растает раньше конца месяца. Дальше забираем людей, идём к Корву – там мы высадим партию для оборудования базы и поселения, там же мы встретим "Колечицкого" и заправим "Победу". И до Барбадоса мы доберёмся не ранее апреля, а в Веракрус на "Мивоке" – не ранее конца апреля. Сколько займёт путь в Мехико и далее в Новый Севастополь через Санта-Лусию, сказать сложно, но менее трёх недель это никак не займёт. А оттуда надо ещё добраться до Росса – даже если за нами придёт "Святая Елена", то это всё равно десять-двенадцать дней, а на паруснике почти месяц.

После совещания, я вернулся на пляж, и мы продолжили купания вперемежку с обсуждениями их будущей работы в Мехико. Именно их работы – ведь у жены посла функция тоже весьма немаловажная. А на следующее утро я поехал с ними в сопровождении идальго к дону Висенте, где, дав им последние напутствия, проводил их и вернулся в Новый Севастополь, где меня уже ждала "Победа".

6. В гости к Пачамаме

Каюта у меня была та же, что и в прошлый поход. В ней мало что изменилось – та же неширокая койка, на которой я когда-то (прости, Господи!) каким-то образом помещался вместе с Эсмеральдой, те же стены болотного цвета, тот же откидной столик, те же книжные стеллажи и металлический шкафчик с таким же комодом… Единственное, чего раньше не было – портрета моей Лизы на одной стене и крупной фотографии, где она была изображена на фоне нашего дома вместе с нашими детьми и почему-то Машей Данн, дочкой Сары. И подпись на фото – "От любящей жены и твоих детей, не забывай нас!" А на столе – мой ноут с внешним диском и альбом с фотографиями, с нашим свадебным фото на последней странице. И моя одежда, обувь, туалетные принадлежности в ящиках комода на вешалках в шкафу и в ящиках комода.

Всё, как я привык, и даже лучше…Вот только почему мне так хотелось выть волком? Конечно, "надо, Федя, надо" – наших ребят на Бермудах нужно спасать, а англичанам показать, что так вести себя нельзя. Причём показать так, чтобы они усвоили урок. И то, что я нескоро увижу семью, не такая уж и большая жертва по сравнению с этими задачами. Но, всё равно, на душе было весьма погано.

Чтобы не поддаваться хандре, я начал вновь заниматься материалами экспедиции – в мой ноут закачали инфу и по Бермудам, и по Азорам (одним из которых был Корву), и по Перу, и по другим нашим целям. Следующие три дня я провёл по одной и той же схеме – завтрак с друзьями – работа с ноутом – обед с друзьями – прогулка – конференция – ужин с друзьями – вечерняя прогулка – сеанс связи с Россом – работа с ноутом – сон. За это время я перечитал всё, что у меня было в ноуте, по нескольку раз, в перерывах пересмотрел все фотографии, подготовил кучу материалов для Мехико (без которых, я был уверен, ребята целиком и полностью обойдутся), и даже перечитал "Детей капитана Гранта" Жюля Верна – всё-таки герои книги искали капитана и в Южной Америке. Да, и ещё побывал на службе в бортовом храме в воскресенье.

Но к вечеру понедельника, четвёртого декабря, когда за ужином объявили, что на следующий день в первой половине дня мы прибудем на Кокосовый остров, и я начал читать то немногое, что было написано про него в электронной энциклопедии на моём компе. Так-так… Какой-то фильм под названием "Парк Юрского периода"[20]…  Тропическая растительность… Две удобных гавани… Богатый подводный мир, но сильные течения… На самом острове нет млекопитающих либо змей, зато имеется огромное количество видов насекомых, включая ядовитые многоножки. Кроме того, несколько десятков видов птиц, и разнообразнейшие виды рыб, включая, увы, и акул.

Ещё считается, что Кокосовый остров – один из прототипов и острова Робинзона Крузо так, как его описал – или опишет в будущем – Дефо, хотя остров, на котором оказался прототип Крузо, Александр Селькирк, как известно, находится намного южнее, недалеко от берегов Чили, и является частью наших островов Александра Невского[21]. Кроме того, Роберт Льюис Стивенсон тоже успел здесь побывать, и Кокосовый остров стал одним из прототипов Острова Сокровищ…

Ладно, всё это беллетристика. А вот рапорт экспедиции, ходившей туда за "Ламом", превратившемся в "Чумаш". Примерно то же – укус ядовитой многоножки… вылечили. Дикие свиньи, вероятно, убежавшие от моряков, причём в огромном количестве. Так-так… значит, у наших ребят будет мясо, но популяцию эту придётся рано или поздно изолировать за оградой, да и следить, чтобы туда не попали крысы. Крыс, кстати, там не видели, равно как и мышей – ни их самих, ни следов их пребывания. Что радует. Белый песок, тёплая вода… Ага, это уже теплее, простите за каламбур.

Остров оказался даже красивее, чем на фотографиях – если бы не многоножки, то именно так мог бы выглядеть Эдемский сад. Мы зашли в залив, названный нами заливом святого Николая, и в честь покровителя моряков. Согласно лоциям, он был достаточно глубок, и "Победа" смогла подойти к берегу на расстояние метров в пять – вполне достаточно, чтобы, после высадки личного состава, выгрузить весь инвентарь – от кое-какой стройтехники и до системы очистки воды, еды, семян, стройматериалов…

А затем наши корабли начали закачивать пресную воду, которой здесь было очень и очень немало – в залив впадали сразу же две речки; одновременно, другие наши ребята занялись сбором кокосов – столько пальм в одном месте я не видел нигде[22]. А я взял маску, трубку и ласты, и уговорил Рината прогуляться со мной на близлежащий пляж, который мы видели с корабля, когда заходили в бухту. Туда же отправились полтора десятка девушек – мужики, как ни странно, не соблазнились.

Белый песок, пальмы, прекрасные дамы вокруг… Отрубая верхушки валяющихся на берегу кокосов принесённым с собой мачете и вручая их девушкам, я быстро сделал кучу новых друзей – точнее, подруг; одна или две начали даже кокетничать со мной, увидели кольцо на руке, и переключились на Рината, который не был связан семейными узами. Потом к ним подключились и другие, а я, освежившись кокосовым молочком, надел маску и ласты, и направился в море.

Рифы находились совсем недалеко от берега, а увиденное под водой – разноцветные рыбки, сновавшие между красными и белыми кораллами разной формы, разные другие морские твари, от актиний до огромных раковин, кое-где небольшие акулы – настолько меня поразило, что я и не заметил, как меня отнесло подальше – течение оказалось серьёзнее, чем я ожидал. Я еле-еле сумел заплыть поближе к берегу, туда, где у меня получилось встать на дно. Зато я сразу же окорябался о кораллы, а затем ухитрился наступить на местную разновидность ската-хвостокола, игла которого впилась мне в икру. И, еле-еле удерживаясь, чтобы не завыть от страшной боли, я поковылял к берегу.

Из находившихся там девушек, несколько работали в медчасти "Победы". Осмотрев раны, они извлекли обломок иглы – боль после этого немного утихла – и, стянув маску и ласты, вместе с Ринатом прямо так, в голом виде, доставили меня в искомую медчасть, как я и не заверял, что и сам справлюсь. По дороге, боль вновь усилилась, но не это было самым страшным – встретила меня старая-новая начальница медчасти экспедиции, Рената Башкирова.

Рената была Володиной троюродной, что ли, сестрой. Работала она заведующей отделением травматологии в одной из екатеринбургских больниц, но в один прекрасный день от неё ушёл муж, и она даже начала подумывать о суициде. Узнав об этом, Володя, друживший с ней с раннего детства, предложил ей место судового врача на "Форт-Россе". Так она и оказалась со всеми нами в Русском заливе в 1599 году.

Врачом Рената была весьма неплохим, но, после пережитого ею, она невзлюбила всех мужчин, за исключением обожаемого кузена. Исключением в какой-то мере был я, может, потому, что я все-таки был иностранцем, хоть и русским. Но у берегов Перу мы взяли на борт индианку, с которой у меня начался роман. Узнав об этом, Рената меня возненавидела, а узнав про другие мои похождения – и насочинив ещё целую кучу – я стал для неё персоной нон грата.

После возвращения в Росс, она иногда пересекалась по врачебной линии с моей Лизой – всё-таки супруга моя была заместителем начальника управления медицины и здравоохранения – но я её, к счастью, больше не видел. Лиза рассказала, что она собиралась выходить замуж за одного из её пациентов, но я сделал вид, что заболел, и на венчание Лиза ходила одна. Говорила, что никогда не видела Ренату столь счастливой. Меня удивило, что я обнаружил её на борту "Победы" – замужних, как правило, в поход не посылали. Впрочем, смотрела на меня она не очень приязненно. Уложив меня на койку, застелённую клеёнкой, она со своими девочками взрезала и очистила место, где была игла ската, промыла и заштопала раны от кораллов, сделала мне несколько уколов, пробормотав при этом:

– Всё лучше, чем по бабам ходить.

После чего безапелляционным тоном объявила:

– Сколько осталось до Перу? Пять дней, говоришь? Два-три дня полежишь здесь у меня – так, на всякий случай. А то оторвёт мне Лиза голову, если ты загнёшься по недосмотру.

Увы, в медчасти я был единственным пациентом, поэтому, когда Саша с Ринатом тайком принесли мне бутылочку "Миллера" из американских армейских запасов, и я сделал первый глоток, попутно удостоверившись, что пиво в Штатах и во времена Второй мировой было весьма хреновым, Рената отобрала её у меня и выгнала ребят за дверь со словами:

– Пока он здесь, никакого алкоголя. Вам понятно? Понятно? Вижу, что не очень. Так что больше не приходите – не пущу.

Мне милостиво разрешили читать бумажные книги из библиотеки – они были в основном по-английски, но я был совсем не против, всё-таки это тоже мой родной язык. А ещё я служил наглядным пособием – Рената регулярно осматривала меня в присутствии своего медперсонала, заодно спрашивая их о чём-то на врачебном диалекте русского, который я, в отличие от английского с немецким и испанским, не понимал от слова вообще, а также доверяя им колоть меня. Это время от времени было достаточно больно, но я не жаловался – девицы, в отличие от своей строгой начальницы, мне хоть улыбались, а, когда Ренаты не было, мило со мной болтали…

Но я шёл на поправку, и восьмого декабря, взяв с меня обещание до самого прибытия в Кальяо два раза в день приходить на контроль и уколы, меня милостиво отпустили к себе. Должен сказать, что раны у меня уже практически не болели, и к утру одиннадцатого числа, когда на горизонте обозначилась полоска берега, я даже уже не хромал.

Порт Кальяо был примерно таким же, каким я его помнил. Всё тот же великолепный залив, те же острова, та же цитадель, те же горы вдали – царство инков, поклонников Пачамамы, Матери-Земли. Сейчас, конечно, ими правят испанцы, да и Пачамаме они поклоняются лишь тайно, официально они все теперь католики. Инквизиция, знаете ли, не дремлет.

Как и семь лет назад, к нам вновь подошёл баркас, и на борт взошёл молодой человек в вышитой золотом форме. Но, в отличие от предыдущего нашего визита семь лет назад, человек вежливо представился:

– Здравствуйте, ваше сиятельство! Я дон Мануэль де Суньига, помощник коррехидора Лимы, дона Хуана де Альтамирано. Дон Хуан давно уже ждёт вашего прихода и просит вам передать, что очень ждёт вас в гости в Лиме, чтобы обсудить отношения между вице-королевством Перу и Русской Америкой.

– Я буду очень рад, дон Мануэль! А его сиятельство вице-король Перу в городе? Хотелось бы посетить и его.

– Его сиятельство дон Гаспар де Суньига Асеведо де Веласко также желает вас видеть, но он месяц назад уехал в город Шауша[23], и должен вернуться в ближайшее время. А сейчас для вас и вашей свиты выслана карета.

Я подозвал Сашу и шестерых "идальго" – Рината мы заранее решили оставить на борту на случай, если с нами что-то случится. Представив их дону Мануэлю, я сказал:

– Ведите нас, дон Мануэль. Вы, кстати, не родственник дона Гаспара?

– Двоюродный племянник, ваше сиятельство.

Дом дона Хуана находился на Пласа де Армас – величественной главной площади Лимы. Я читал, что город начался именно с неё. В 1523 году, король Испании Карл I издал указ, согласно которому все новые города в Новом Свете должны строиться вокруг квадратной центральной площади, причем улицы города должны быть параллельны её сторонам. А когда решили основать Лиму, площадь эту решили разбить именно здесь, на месте индейского святилища. Размеры её впечатляли – она представляла собой квадрат со стороной примерно в сто пятьдесят метров. Всю северо-восточную сторону занимал двухэтажный дворец вице-короля. Построенный еще сразу после завоевания Перу, он был намного скромнее, чем дворец в Мехико – двухэтажный, построенный из глиняных необожжённых кирпичей и побеленный снаружи, он не производил большого впечатления. Намного интереснее, хоть и поменьше, был дворец архиепископа на юго-восточной стороне, с изящно украшенным фасадом и шестью вычурными балконами разной формы. Рядом с ним возвышался недостроенный собор.

– Красивый у вас фонтан, дон Мануэль, – сказал я, обратив внимание на бронзовую скульптуру в центре площади, вокруг которой били вверх струи воды.

– Ранее здесь стояла виселица. Но вице-король Диего де Суньига, дядя дона Гаспара, около тридцати лет назад решил, что не дело для города, когда подобное сооружение у всех на виду.

– Он её снёс?

– Перенёс на северо-восток, на небольшую площадь у реки Римак. А здесь, на площади, раз в неделю рынок, а, кроме того, бывают и бой быков, и аутодафе инквизиции. Но вот мы и приехали – смотрите!

На северо-западной стороне, в двух шагах от дворца, находился двухэтажный особняк – чуть пониже, чем вице-королевский дворец, зато намного более красиво отделанный. Перед ним полукругом стояли с десяток слуг, которые, как только карета остановилась, открыли её дверь и помогли мне и другим гостям из неё выйти. А за ними был мой старинный друг, дон Хуан.

7. Звезда Лимы

Мы с Диего обнялись, я представил ему Сашу и своих "идальго", и мы пошли в дом, через резной барочный портал с изображениями святых; единственным перуанским мотивом была восьмиконечная "звезда инков", которую так любила рисовать Эсмеральда.

Вообще архитектура города достаточно сильно отличалась от новоиспанской. Там в моде были прямоугольные окна, зубцы вокруг крыши, стены, выкрашенные в яркие цвета либо в тёплые оттенки коричневого. Здесь же преобладали вычурные фасады, округлые верхи окон, резьба…

А внутри разница оказалась ещё более явной – в Мехико и Санта-Лусии коридоры были отштукатурены и покрашены в оранжевый, жёлтый либо синий цвет. Здесь же всё было из тёмного камня, на полу лежали пёстрые ковры из шерсти ламы, а вдоль стен стояла резная мебель.

На левой стороне коридора выделялись индейские мотивы – звёзды инков, стилизованные изображения солнца, птиц, драконов, людей… Справа же висели портреты строгих предков в тёмных костюмах, в двух из которых, как мне показалось, я узнал кисть Эль Греко. На мой вопрос дон Диего недоуменно спросил:

– Неужто вам известен этот толедский живописец? У нас он ценится мало, я привёз эти картины, потому что на них изображены мои отец и мать.

– Зря вы так, дон Диего! Его имя останется в веках. Просто его стиль не похож на других.[24]

– Знаете, дон Алесео, если б мне сказал об этом кто-нибудь другой, я б подумал, что он не разбирается в искусстве… но тебе я верю! Хотя лично мне больше всего нравится "Святой Иероним", написанный некогда одним художником, прибывшим из Фламандии.

Я всмотрелся в картину, и мне сразу вспомнился визит в Прадо, когда мы с бывшей съездили разок в Мадрид. Очень мне эта работа напоминала "Сад земных наслаждений" и другие произведения одного из моих любимых художников.

– Неужто Иероним Босх?

– Дон Алесео, вы и правда хорошо знаете живопись, – удивился Диего. – Только у нас его зовут Эль Боско. И вот эта работа тоже его кисти, только сохранилась не очень, – и он показал мне небольшую обшарпанную деревянную панель с изображением Адама и Евы под деревом жизни, висевшую у самого входа в столовую. Да, подумал я, какие здесь у него сокровища…

Когда мы вошли, слуги как раз накрывали стол. Я обратил внимание, что за обедом присутствовали только сам дон Диего, дон Мануэль, и мы. Женщин за столом не было, а убранством стола и переменой блюд распоряжалась индианка необыкновенной красоты, которая мне кого-то очень напоминала. Кроме того, я обратил внимание, что она и дон Диего обменивались чересчур уж тёплыми взглядами, хотя её поведение абсолютно соответствовало её социальному положению.

Еда мало чем отличалась от испанской – я отметил, что не подали ни куев[25], ни севиче[26], которые в наше время были национальными блюдами Перу. Зато были касуэла – суп из нескольких видов мяса и картофеля, бесподобная жареная баранина в соусе из каких-то местных фруктов, местная рыба, и самые разные сладости, а также испанское вино и соки двух видов – как мне сказала прекрасная перуанка, назывались они "агуайманто" и "чиримуйя".

Во время обеда я расспрашивал дона Диего про Перу. Оказалось, что, несмотря на то, что империя инков, как и империя ацтеков, была весьма молодой, организованы они были очень по-разному. Ацтеки завоёвывали другие города и народы – часто близкородственные – и правили огнём и мечом, чем-то напоминая древнюю Спарту. В результате, когда пришли испанцы, многие другие города, такие, как Тлашкала, Тепеяк, и даже ацтекский же Тлательолько встали на сторону испанцев. Конечно, испанцы не сдержали данных им обещаний, но было уже поздно.

Империя же инков больше походила на древний Рим – народы, добровольно входившие в их империю, получали практически те же права, что и коренные инки. Инки, как правило, расселяли свои элиты в новоприсоединённых регионах, а часть их населения переселялась в метрополию; язык инков кечуа и родственный ему аймара распространились в результате по всей территории, которая с севера на юг простиралась на более чем шесть тысяч километров. А вот те, кто отказывался от присоединения, ждала такая же судьба, которую римляне уготовили мятежным Карфагену, Коринфу или Иерусалиму, только население не угонялось в рабство, а вырезалось. В Эквадоре до сих пор есть озеро Ягуаркоча, "Красное озеро"; согласно легенде, инки вырезали всё местное население и сбросили трупы в озеро, и оно столетиями оставалось красноватым от крови.

Да, жестоко, хотя история про красную от крови воду – легенда, известная в той или иной форме в самых разных странах. Как бы то ни было, эта политика приводила к тому, что население империи было достаточно лояльным центру, и искать союзников среди завоёванных народов смысла не было. К счастью для испанцев, в империи бушевала гражданская война между различными наследниками престола, и испанцы весьма умело этим воспользовались. Зато граждане бывшей империи привыкли хранить лояльность существующей власти. Кроме того, в империи существовала всеобщая трудовая повинность, и вводить энкомьенды и обращать местное население в фактическое рабство было намного проще, чем в Новой Испании, и трудились потомки граждан империи с намного большим рвением.

– Вот так здесь и обстоят дела, – закончил своё повествование дон Диего. – Кроме того, здесь добывается намного больше драгоценного металла, чем в Новой Испании. Вот только цены на всё здесь неизмеримо выше, чем там или тем более в метрополии. Да и доставка любых товаров стоит весьма недёшево – ведь необходимо либо обходить весь континент с юга, что весьма небезопасно, либо отправлять караваны по суше, иногда через Санта-Лусию и Веракрус, чаще через Панаму, оттуда мулами до Портобело, и далее через Картахену в Испанию – и наоборот.

До недавнего времени была запрещена любая торговля, кроме таковой с метрополией, но дон Гаспар сумел получить разрешение на товарообмен с другими американскими территориями – причём нигде не сказанo, что имеются в виду лишь территории под властью Католических королей. Единственное, что мы не можем вам предложить – серебро и золото в слитках; золотые индейские поделки под запрет не попадают, равно как, например, картофель, баранина, шерсть овцы, ламы и альпаки… А нам нужно, например, зерно – у нас пшеница растёт плохо, а также промышленная продукция любого типа.

Дон Алесео, вы же привезли с собой купцов? Предлагаю завтра же устроить встречу между вашими негоциантами и нашими для обсуждения этих вопросов.

– С радостью, дон Диего. У нас есть и ещё пожелания – нам нужен, например, уголь, а у вас его достаточно много, например, в районе города Трухильо далее на север, а также железная и медная руда. Надеюсь, что это не подпадает под запрет.

– Нет, конечно. И ещё. Мы заинтересованы в помощи Русской Америки для пресечения пиратства между Кальяо и Панамой. Или, точнее, начиная от Трухильо – в район Кальяо пираты редко отваживаются заглядывать. В обмен мы можем снизить расценки на наши товары, а также разрешить вашим кораблям закупать воду и продовольствие по ценам королевского флота. Начиная с прямо сейчас.

– Дон Диего, вы, конечно, понимаете, что так быстро это организовать не удастся – потребуется несколько месяцев.

– Мы согласны. Можем предоставить вам базу у Трухильо. И оплачивать ваши услуги товарами.

– Это было бы хорошо. Кроме того, неплохо было бы организовать миссию в Лиме по образу и подобию той, которой мы уже располагаем в Мехико. Это позволило бы вам связываться с нами в случае нужды, либо, например, перед отправлением кораблей, для которых вам понадобится эскорт. Кстати, у нас есть и пожелания по поводу базы – залив Гуаньяпе к югу от Трухильо, например, вместе с одноименными островами.

– Предлагаю тогда перед возвращением дона Гаспара подготовить текст договора с этими пунктами; мы их дополним по результатам переговоров наших и ваших торговых людей.

– Договорились.

– А теперь позвольте предоставить комнаты для вас и ваших людей. Сейчас как раз время для сиесты. Отдохните, а потом я покажу вам Лиму. Эстрелья, отведи гостей!

Та самая перуанка повела нас вверх по лестнице, указав на комнату для обоих идальго, и на другую, чуть поменьше, для Саши. Мне же пришлось идти с ней дальше, в другое крыло, где мне показали комнату побольше, с удобной кроватью под балдахином и окнами во внутренний двор. Но не успел я поблагодарить девушку, как она сказала переливчатым голосом:

– Отдыхайте, дон Алесео! Я постучусь в дверь, когда придёт время вставать.

При звуке её голоса, я неожиданно сообразил, кого она мне так напомнила.

– Простите, донья Эстрелья, у вас нет родственницы по имени Эсмеральда?

Та с удивлением посмотрела на меня:

– Так звали мою покойную сестру. Они с дочерью нашего тогдашнего хозяина, графа де Монтерос, исчезли, а потом мы узнали, что корабль контрабандистов потерпел крушение. И выжившие с этого корабля рассказали под пытками, что у них было две пассажирки. По описанию это были Мария де Монтерос и моя сестра. Вот только их они не взяли с собой, когда покинули корабль после того, как тот почти затонул в бурю. Так что они обе погибли. А контрабандистов этих по требованию графа повесили.

– Не погибли они. Мария замужем за моим кузеном, живёт в Русской Америке, в Россе, с мужем и детьми. А Эсмеральда – тоже замужем, тоже мама, преподаёт во Владимирском университете. Вот, посмотри, это шесть с половиной лет назад:

И я достал свой мобильник и, не обращая внимание на ставшие квадратными глаза, показал ей фото смеющейся Эсмеральды в обнимку с Марией на палубе "Победы".

– Эсмеральду я давно не видел, а это Мария с детьми и мужем, летом этого года – и я перешел на другое фото, недавно сделанное на Ваниных именинах.

– Дон Алесео, спасибо вам! – и она бросилась ко мне на шею и поцеловала меня в щёку. – Скажите, а я смогу её увидеть?

– Как-нибудь мы это устроим, – ответил я. – Мария боится, что, если её отец узнает, что она жива, то неизвестно, что он с ней сделает. Конечно, она в Русской Америке, но это может серьёзно осложнить отношения с Испанией.

– Зря, дон Алесео. Её отца сразило горе, ведь он до того потерял её мать… Он ещё безудержно повторял, что он во всём виноват – не надо было настаивать на свадьбе дочери с "этим петухом де Молиной".

А когда нашего старого вице-короля, дона Луиса, у которого граф был коррехидором, заменили на дона Хуана, граф подал в отставку, продал свой дом дону Диего вместе со слугами, и отбыл в метрополию. Если он узнает, что дочь его жива, он будет неизмеримо счастлив. Дон Алесео, прошу вас, расскажите это Диего! Пойдёмте со мной, ладно?

Я обратил внимание на то, что она назвала его просто по имени – похоже, я не зря обратил внимание на то, как они друг на друга смотрят. Улыбнувшись, я спустился по лестнице, и через пару минут я уже сидел в небольшом кабинете, который, в отличие от других помещений, был выдержан строго в испанском стиле, с андалусскими пейзажами на стенах. И, как это было в те времена, когда мы сдружились, когда вокруг не было посторонних, Диего, даже не задумываясь, перешёл на "ты":

– Алесео, это чудесная новость! Если ты позволишь, я немедленно отпишу графу. Он будет так рад…

– Давай сделаем лучше так. Я свяжусь с Марией с борта "Победы" и попрошу у неё разрешения.

– Только скажи ей, что её отец её не просто простил – он сам чувствует себя виноватым за то, что он хотел заставить её выйти замуж.

– Ладно.

– И ещё… Ты, наверное, заметил мою Эстрелью… Я надеюсь, ты меня не осудишь. Супруге моей, Консоласьон, Лима не понравилась, равно как и вся Южная Америка, и она уехала обратно в метрополию, а я остался здесь один.

– Я рад за тебя, Диего, и надеюсь, что у вас всё будет хорошо. Какое уж там осуждение?

– Ты не подумай, если бы я был свободен, я бы женился на Эстрелье… Я её люблю, а наши отношения с Консоласьон в последние годы не складывались – шпрочем, чего уж там, не складывались с самого начала. Кроме того… у нас с Консоласьон детей нет, да и не будет уже… А Эстрелья[27] – звезда моей жизни.

– Совет вам да любовь, как у нас говорят!

В дверь постучали, и слуга вручил Диего бумагу. Тот прочитал её и сказал мне:

– Алесео, это от гонца из Шауши – дон Гаспар уже выехал из города, и будет здесь, наверное, в четверг или пятницу. Не откажешься погостить у меня до этого времени? Мы с Эстрельей будем очень рады.

– Спасибо! Вот только мне придётся время от времени отъезжать на "Победу". И для связи с Россом, и для лечения…

– Про связь – да, помню, у вас есть такая возможность… эх, сколько чудес я видел у вас в Россе! Может быть, если позволите, конечно, мы с Эстрельей прибудем к вам на старости лет…

– Если хочешь, я подниму этот вопрос. Думаю, ответ будет положительным. Тем более, многие тебя хорошо помнят.

– Я был бы тебе очень благодарен! Вот только что ты сказал про лечение?

– Да меня несколько дней назад скат-хвостокол ужалил.

Диего посмотрел на меня круглыми от ужаса глазами:

– Это же очень опасно, и часто смертельно!

– У нас умеют лечить и это…

8. Разговорчики

Дон Гаспар всё же задержался в пути и прибыл лишь в воскресенье с утра, успев на самый конец мессы в недостроенном соборе. После службы, я подошёл к нему. Увидев меня, он заулыбался:

– Дон Алесео, добро пожаловать в Перу! Приходите на торжественный приём сегодня в шесть часов пополудни. Буду рад видеть и вас, и ваших капитанов, и офицеров.

Так что отправились мы туда в полном составе – Саша, Ринат, все три капитана, и я. Мы были разодеты в пух и прах, как и положено министру и его людям в подобных ситуациях, да и вся наша встреча прошла сугубо согласно протоколу.

Когда мы, в сопровождении Диего, подошли к одному из порталов, нас встретил парадный караул, и мы прошли между шеренгами солдат в жёлто-золотых мундирах с поднятыми шпагами. Я ещё подумал, что, задумай дон Гаспар нехорошее, нас бы поубивали только так… Но мы прошли в огромный внутренний двор, выглядевший всяко роскошнее, чем фасад, обращённый к площади, и прошли через резную высокую дверь в Малый парадный зал.

Далее состоялись торжественное вручение даров, длинные и скучнейшие приветственные речи с обеих сторон, и подписание договора, выработанного за последние дни; его положения повторяли в точности те статьи, которые мы обсудили сразу после прихода с Диего, разве что формулировки были намного более заточенными. А, после банкета, мы откланялись и вновь удалились сквозь шеренги караульных.

Положения договора были записаны при участии чиновников вице-короля, а также двух людей от нас, на утро после нашего прибытия. На всякий случай, мои люди проверили каждую запятую, но никаких подводных камней не нашли. Так что у меня появилось время не только насладиться красотами Лимы, но и осмотреть некоторые достопримечательности рядом с городом – от древнего Пачакамака, которому было примерно полторы тысячи лет, до целой кучи храмов, именуемых здесь "уака", почти все из которых были построены ещё до инков. Кроме того, после одного из заездов на "Победу" я рискнул искупаться в Кальяо; пляж был галечным, но море чистое и не слишком холодное, что бы мне ни рассказывали про Перу – градусов, наверное, с двадцать.

Сложнее проходили переговоры Лёни Пеннера и его ребят с местным купечеством, и два раза мы с Диего даже приезжали на них, чтобы помочь им достичь того или иного компромисса. Одним из камней преткновения были цены на перуанские уголь и руды, другим, как ни странно – цены на индейское золото, ведь оплачивать его нужно было золотом же с определённой премией, а если присутствовали драгоценные камни, то нужно было обговорить систему их оценки.

Но и эти переговоры завершились успешно, а сегодня уже подписанные ими документы завизировали вице-король и ваш покорный слуга. Так что можно было идти дальше на юг, тем более, корабли пополнили запасы и продовольствия, и воды.

Вот только дон Гаспар за ужином лично попросил меня лично прибыть на завтрак на следующий день – вместе с доном Диего, но без кого-либо ещё. Два "идальго" дожидались меня у Диего – ведь, если бы со мной что-нибудь случилось, два человека всё равно бы не помогли. На этот раз мы вошли в правый портал, где внутренний двор был намного меньше и намного менее пышным. А за завтраком на сей раз присутствовала и вице-королева донья Инес, оказавшаяся несколько располневшей, но вполне миловидной дамой лет, наверное, сорока. Диего рассказал, что особа она была достаточно сложная в общении, но почему-то я ей понравился – может, потому, что я подарил ей не только соболей, но и бусы, браслет и серёжки от Гены Алиханова. Так что не только Новая Испания, но и Перу превратилось в дружественное вице-королевство.

А на прощание мне преподнесли не только индейские украшения, от золотых поделок до резьбы по дереву и камню, но и две работы Эль Греко, и четыре менее известных художников, которые, как я понял, тоже вышли из моды и были мне переданы по рекомендации дона Диего и по принципу "на тебе, Боже, что мне негоже".

Мы вернулись к Диего, где я распрощался с моим другом и его Эстрельей, а также неожиданно получил в дар "Изгнание из рая" Босха – то самое произведение, написанное на доске, которые было несколько обшарпано. А также мне презентовали ещё одну коллекцию индейских древностей, а также замечательной работы одеяла из шерсти викуньи, самого дорогого и редкого родственника ламы. И, наконец, Эстрелья, покраснев, сказала мне:

– Ещё раз спасибо, дон Алесео, что вы спасли мою любимую сестру! И донью Марию тоже! Прошу вас, передайте им эти письма!

И она вручила мне запечатанные письма для Эсмеральды и Марии.

Незадолго до заката двадцать третьего декабря, за два дня до католического Рождества, мы пришвартовались у пирса Консепсьон, где мы вновь встретились с Гонсало де Вальдивия, дядей Марии де Монтерос. Нас он принял, как самых лучших друзей, но ошарашил нас новостью – капитан-генералом Чили был уже не наш старый знакомый Киньонес, а Алонсо Гарсия Рамон, хотя дон Гонсало так и остался военным министром. На следующий день нас пригласили на ночную службу, а затем на сам праздник во дворце капитан-генерала. Он нас принял вполне дружелюбно, но далеко не столь сердечно, как его предшественник. Впрочем, нас приглашали остаться на два-три дня, но мы, с позволения дона Алонсо, на следующее утро ушли дальше. Впрочем, наша короткая остановка пошла на пользу – "Колечицкий" сумел дозаправить и "Мивок", и "Победу". А вот питания закупить не получилось – как оказалось, Церковь смотрела весьма строго на работу в канун Рождества и на сам праздник.

Утром двадцать девятого декабря мы почувствовали близость Антарктики – сильный юго-западный ветер, пятиметровые волны, ледяной дождь, перемежающийся со снегом… И опять немалая часть пассажиров заболела морской болезнью, хотя меня это, как ни странно, затронуло меньше, чем в прошлый раз, и я даже вышел на палубу, чтобы лицезреть мыс Горн, точнее, как мы его здесь назвали, мыс Победы. Он представлял собой гористый остров с высоким треугольным утёсом на юге. Когда мы к нему подошли, волнение усилилось, и я поспешил обратно в свою каюту, тем более, меня вновь начало тошнить.

Но обошли мы мыс без приключений, и во второй половине дня тридцать первого декабря подошли к архипелагу Кремера, известного в нашей истории как Фолклендские острова. Новый год мы решили справить на острове Ольги, названном в честь святой покровительницы матушки Ольги. Надо было не только отпраздновать Новый 1607-й год, но и прийти в себя, а также ещё раз пополнить запасы пресной воды. Представьте себе – земля под ногами, звёзды над головой, ни качки, ни волнения… да и температура поднялась до пятнадцати градусов. Лепота! Против были разве что галдящие пингвины, не слишком довольные нашим соседством.

По требованию Ренаты мы остались ещё на день, ведь нашим немногим дамам, и не только им, нужно было отдохнуть от качки. Оказалось, что у нас с собой были две модульные бани, и ребята быстренько установили их на берегу, рядом с одним из озёр. Париться в такой бане могли одновременно по нескольку десятков человек, а для отдыха установили палатки, где столы были завалены обильными остатками новогоднего ужина. Так что праздник удался на славу.

Так получилось, что я задержался за безуспешной попыткой наладить радиоконтакт со Святой Еленой и пропустил свою банную смену – меня почему-то хотели отправить первым с другим "начальством". Следующим шёл медперсонал, и девушки-медички, увидев меня, потащили меня с собой. Рената сначала нахмурилась – может, потому, что это был я, а может, просто не хотела раздеваться в присутствии мужчины; она была одной из очень немногих, кого никогда не видели на пляже без совместного купальника. Но, подумав, махнула рукой:

– Да ладно. Вы его всё равно в неглиже видели, так что что уж там…

Как ни странно, напряжение в наших отношениях улетучилось после того, как Рената выпила лишний стаканчик вина и разоткровенничалась.

– Ты знаешь, Лёха, я злая не потому, что у меня велосипеда нет…

Увидев недоуменное выражение на моём лице, она засмеялась:

– Не смотрел ты "Простоквашино", несоветский человек… Посмотри, не пожалеешь. Это оттуда. Так вот… где я была… ага, не сложилась у меня жизнь, увы. Первый мой муж и налево ходил, и даже попробовал меня побить, когда я ему всё по этому поводу высказала – вот только мой кулак поувесистей оказался… Так мы и разошлись – он даже заявление на меня о побоях написал. А разозлилась я даже не потому, что я толстая и некрасивая…

– Это ты некрасивая? – возмутился я, ведь я только что понял, кого мне Рената напомнила, ну почти один в один.

– Он мне так говорил всё время, ещё коровой жирной обзывал, и даже свиньёй. Поэтому, мол, он и ходил налево. Но я никак не могла от него забеременеть, а тут, говорит, другая баба от него пузо нагуляла. Вот тут я не выдержала – я же всегда детей хотела… – и она тихонько завыла. Я приобнял её и сказал:

– Ну, во-первых, знаешь, ты на кого похожа? На "Русскую Венеру" Кустодиева – знаешь эту картину? Точь-в-точь! Даже цвет волос. И лицо, когда ты улыбаешься, вот как пару минут назад.

Рената вдруг прекратила вой и с удивлением посмотрела на меня, потом взяла кадку и взглянула на свое отражение.

– А, может, ты и прав… Лёх, спасибо тебе! Буду почаще улыбаться…

– А про детей… может, он был бесплоден, не ты! А ребёнок мог от кого угодно получиться, ведь та баба вряд ли твоему верность хранила.

– А и правда… слыхала я, что раскосая девочка у них родилась, а мой-то блондином был натуральным, наполовину эстонцем. Вот я и успокоилась немного. Но Алексей-то мой, за которого я здесь замуж вышла… у него от первого брака вроде дети были, хоть тоже на него не походили. А со мной не получалось ничего. И, знаешь, злая я была на него, а, когда у него в море вдруг инфаркт приключился, я похоронила его и в экспедицию напросилась. А вот у тебя всё получилось, Лёха. Не подумай, я если и завидую, то белой завистью. Я очень рада за Лизоньку.

– Даст Бог, и у тебя всё получится, – ответил я и обнял её – настолько целомудренно, насколько это было возможно в голом виде. Больше мы к этой теме не возвращались, но отношения между нами резко улучшились, даже после того, как Рената протрезвела.

Пока другие парились и предавались чревоугодию, наши моряки успели набрать пресной воды и в очередной раз дозаправить "Мивок" и "Победу". В порты Рио-Платы и Бразилии мы на сей раз решили не заходить, а вместо этого направились прямо на Святую Елену, отпраздновав по дороге Рождество Христово. А пятнадцатого января, в канун Богоявления, мы пришвартовались у пирса Константиновки, столицы нашей первой заморской территории.

9. А теперь мы отдохнём…

Константиновка с моего последнего прихода сильно похорошела – теперь это был опрятный посёлок с каменными и деревянными строениями, поднимавшимися по склону. Казалось бы, идиллия, если бы не артиллерийская батарея на скале, и не корабли, постоянно патрулировавшие окрестности острова. Большая часть селения так и оставалась на западном берегу реки Быстрой, текущей вниз по не слишком крутому склону. С другой стороны преобладали девственные заросли цветущих капустных деревьев. Параллельно реке спускался искусственный Константиновский ручей, перегороженный несколькими плотинами – где электростанций, а где и мельниц. Перебоев с электричеством не наблюдалось, равно как и с питьевой водой – сверху, в кальдере потухшего вулкана, каковым и является остров Святой Елены, намного более дождливый климат, а реки текут оттуда.

Мы задержались на два дня – необходимо было перезаправить "Победу", а также выгрузить то, что мы привезли на остров на большом транспортнике. После этого наш корабль шёл на Бермуды, а "Мивок" с "Колечицким" через несколько дней после нас должен был уйти на остров Вознесения и далее на Тринидад. Тобаго, Барбадос и остров Провидения оставались "на сладкое". Но всё это будет без нас – после того, как мы, с Господней помощью, освободим Бермуды, нужно будет два раза сходить в Устье – нужны новые поселенцы и для Корву, и для Бермуд, и для других наших островов.

Первый день прошёл в основном за заседаниями Совета Святой Елены. Я опасался, что народ увидит во мне нечто вроде гоголевского "ревизора", но никто не нервничал – то ли решили, что нечего скрывать, то ли, что Росс далеко, я вскоре уеду, так что бояться нечего. На Святой Елене всё было в ажуре – вдобавок к столице, появились два поселения в кальдере, где почва была весьма плодородной, а климат более умеренным, и хорошо росло всё, что мы успели привезти – от пшеницы и овощей из России, американских помидоров, тыкв и картофеля, до привезённых из Бразилии бананов и других фруктовых деревьев. Кроме того, ребята посадили кофейные зёрна, найденные на "Святой Елене", и они прижились – но до полноценной кофейной плантации, а также своих манго и гуав, было ещё далеко. Зато рыбная ловля процветала, равно как и разведение овец и кур.

Количество младенцев, родившихся на острове за последние три года, уже превышало число взрослых, а среди женщин, как и в Россе, как минимум каждая вторая ходила с округлившимся животом, из чего можно было предположить, что оставшиеся практически все либо недавно родили, либо находились на малых сроках. Работали училища для переселенцев, многие из которых вскоре должны были превратиться в школы для детей. Ясли уже имелись, детские сады были тоже уже почти закончены, даже если они ещё не были нужны.

И, наконец, на острове имелась верфь, на которой строились рыболовные шхуны, а также ремонтировались парусники. Она находилась в трёх километрах северо-восточнее Константиновки, в заливе Победы, названном так в честь нашего транспортника, в посёлке, также именуемом Победа. Часть его была огорожена и являлась единственным местом на острове, где было разрешено находиться людям, не являвшимся гражданами Русской Америки.

– А заходили уже чужие корабли? – спросил я.

– За последние три года, к острову дважды подходили суда. Первым таким кораблём был испанский Сан-Висенте, попавший в атлантический шторм и срочно нуждавшийся в ремонте. Именно его команда и удостоилась первыми заселиться в общежитие для иностранных гостей.

– Слыхал я про него. Мне через него передали присланное вами письмо, – сказал я. А – второй?

– Некий "Золотой Кабан", порт приписки Саутгемптон. Подошёл поближе к берегу, но как только услышал холостой выстрел из пушки и увидел, как из гавани выходят наши сторожевики, ушёл как можно скорее.

Интересно, подумал я. Не ушёл бы, мы бы и не узнали про английское нападение на Бермуды.

Последний мой вопрос был о ротации гарнизона и о том, не хочет ли часть населения в собственно Русскую Америку. Ведь предполагалось, что гарнизон здесь будет лишь временно, да и гражданские, возможно, захотят в менее провинциальные места.

– Знаешь, Лёха, – сказал, чуть подумав, Женя Жуков, которого мы оставили четыре года назад главой администрации, – нам с супругой здесь слишком уж нравится. И большинству других, полагаю, тоже. Кроме того, для тех, у которых есть маленькие дети – а такие здесь почти все – дорога в Росс будет слишком тяжела, что по морю, что по суше через Новую Испанию. Но я брошу клич и дам вам знать.

Больше у меня дел не было, и после службы на Богоявление я решил искупаться. Пляжная мода, если её можно так назвать, мало чем отличалась от россовской, а народа в выходной было не счесть. Разве что вода была тёплая и ласковая, и я провёл в ней не менее часа. И, когда вышел, совсем рядом с моим полотенцем я увидел знакомые лица – Анна с огромным животом, Макар, и двое детей. Старшего звали Алексей, и было сразу ясно, чей он ребёнок – не только потому, что забеременела Анечка, когда мы были вместе, но и похож он очень был на моего Колю, да и на меня в детстве. Я испугался, что Макару моё присутствие не понравится. Но они были искренне рады меня видеть, и настояли на том, чтобы я поужинал у них. А я познакомился с ещё одним моим отпрыском…

А на следующее утро мы ушли на рассвете – надо было зайти на остров Вознесения и оставить там людей и кое-какую строительную технику. Потом Мивок должен был её по дороге на Карибское море забрать – в первую очередь она нам нужна будет там, на Барбадосе и Тринидаде.

Глава 4. Цивилизаторы

1. Остров Вознесения в океане есть…

Заход на остров Вознесения занял всего три часа. Нам было известно, что на северо-западе острова находятся две достаточно глубоких бухты – и в бухте Вознесения, в наше время известной как Клэренс-Бей, мы и выгрузили людей, технику, вооружение, и запасы. Сначала, как водится, промерили глубины и обнаружили, что в южной части залива глубины достигают одиннадцати метров, тогда как на севере – песок и достаточно мелко. Отдельно доставили достаточно большое количество воды – у берега здесь нет пресной воды, так что один из первых строительных проектов – дождевые цистерны. Именно поэтому на острове поселения появились в моей истории лишь в девятнадцатом веке, причём рассчитаны они были лишь для персонала военных баз.

Но пляжи здесь были знатные, вода тёплая, песок белый… Кроме того, недалеко от берега начинались рифы. У меня была мысль поплавать здесь с маской, но Жора Неверов сказал мне "нет" – времени мало. Неожиданно появился выводок девушек-медичек во главе с самой Региной, и совместными усилиями мы смогли уговорить капитана отпустить нас на пляж, "только чтобы были на борту не позже, чем через два часа. Нет, лучше полтора."

Взяв с собой тенты и полотенца, мы спустились по трапу и отправились на север. Минут через десять, Рената царственным жестом нас остановила.

– Сюда. Место красивое, вот только деревьев нет.

– Потому и тенты, – улыбнулась Женя Кравцова, самая бойкая из медичек.

– Вот и хорошо. Ставьте, и пойдём купаться.

Тенты были скорее армейскими навесами, но поставили мы их буквально за три-четыре минуты, положили на песок полотенца, и начали раздеваться, причём Рената вполголоса сказала:

– Вот и хорошо – мужики далеко, нас не увидят.

– А Лёха что, не мужик, – сказала Женя, и остальные засмеялись.

– Лёха – один из нас, – нелогично ответила Рената, и хохот усилился, а я украдкой посмотрел на то самое место – а вдруг я и правда теперь "один из них" по всем параметрам? Вроде обошлось…

Затем Рената заставила нас помазаться мазью от загара (причём трудодоступные места приходилось мазать другим – хорошо ещё, у меня это только часть спины), и лишь потом повела нас в воду, после чего посмотрела на меня озорным глазом и сказала:

– Давай наперегонки вон до того камня!

Три девочки поплыли вместе с нами; я думал, что я всех их побью только так, не напрягаясь, но неожиданно быстрее меня рванули и Женя, и – о, ужас! – Рената. Я еле-еле перегнал их, как Рената вдруг закричала:

– А теперь обратно!

На этот раз я всё-таки вспомнил свою спасательскую юность, и, хоть и не без труда, обогнал их на два-три корпуса, после чего девицы всей толпой набросились на меня и стали топить… В результате полежать на пляже нам практически не удалось, да и вернулись мы минут на двадцать позже, чем нам разрешил Жора. Но тот лишь усмехнулся:

– Сказал бы я вам на два часа, пришли бы через два с половиной. Или через три, как моя жена… – лицо его неожиданно потеряло сардоническое выражение, глаза заблестели, и он отвернулся от нас.

Вышли мы согласно плану, и пошли на север – на Бермуды. Несмотря на то, что я был намазан кремом от загара, да и были мы на пляже недолго, я всё равно умудрился обгореть, причём хуже всего на самом неудобном месте – на седалище, которое я сам перед купанием нормально помазать не сумел, а девочек просить по понятным причинам не хотелось. После этого, я два дня бегал к Ренате на обработку, ел стоя, спал лишь на животе, да и за письменным столом работать не получалось. Так что, когда ко мне на второй день зашёл Саша, он согнулся от хохота – компьютер лежал на койке, а сам я стоял перед ним в голом виде (чтобы не болела обгоревшая партия) на коленях, которые, в отличие от филейной части, почти не болели.

– Я-то думал, ты православный, а ты, оказывается, молишься компьютеру.

– Зря ты с нами не пошёл – сам бы был сейчас в моём положении.

– Пригласил бы, я бы пошёл. А то ты вновь куда-то не в ту степь отправился – жена дома на сносях, а он всех баб на корабле монополизировал.

– Не я приглашал, а дамы. А они мужиков брать с собой не хотели.

– Ага, ясно. Ты, получается, не мужик.

– Да пошёл ты, – что, в переводе, означало "сдаюсь!"

– Ладно, расскажи хоть, чем занимаешься.

Я показал ему карту Бермуды из энциклопедии:

– Вот смотри. Видишь форму? Что напоминает?

– Неполный вытянутый атолл. Или затонувшую кальдеру вулкана. По форме – рыболовный крючок.

– Именно. На севере – "ушко". А геологически – там и правда был вулкан, вокруг – глубины в несколько тысяч метров. Вот только вулкан за многие тысячелетия ушёл под воду. А то, что над водой, было намыто и принесено ветром за долгие годы.

– Ясно. Ну и где здесь столица?

– Видишь – Сент-Джордж? Так он называется и сейчас, но основали её наши ребята и назвали первоначально Новоалексеевкой. Что ты ржёшь, я был бы только за, если бы её переименовали в Новоалександровку. Или Новосикоевку.

– Ну уж нет, у нас здесь культ сугубо твоей личности. Понятно. Значит, здесь несколько островов вокруг этого залива… А южнее – один большой остров и несколько крохотуль.

– Не совсем. Видишь, вот здесь небольшой пролив – он не судоходный – и далее идёт остров, известный в нашей истории как Сомерсет. А здесь – смотри.

И я перелистнул страницу. На экране появился план, нарисованный нашими ребятами, который передал мне Дон Хуан.

– Ага, понятно. Главный остров, Новоросский остров – он как бы острие крючка… Молодцы, ребята, вымерили глубины. Понятно теперь. А пресная вода?

– Реки и озёра только подземные – там целая куча пещер. Но дожди там идут очень часто, так что там, наверное, построили цистерны. Одна проблема – камень пористый. Поэтому мы их изолируем цементом. После победы, конечно.

– Ясно. А что там у англичан?

Я вывел на экран третий план – с "Золотого Кабана".

– Пока они только в Сент-Джордже, там, где при нас была Новоалексеевка, плюс здесь и здесь у них форты. Может, они и ещё что-нибудь построили, но вряд ли, солдат у них маловато.

– А кто строит?

– По словам Кидда, какие-то рыжие в основном. Наверное, ирландцы – возможно, работники по контракту, но скорее – рабы.

– Белые рабы?

– А ты как думал? Их приговаривали к рабству якобы за мятеж либо за другие преступления. Другая форма – люди, которые подписывают контракт на семь лет, а затем им полагалось ружьё и определённая сумма. Но хозяева могли удлинить срок за всякие проступки, настоящие и мнимые. Хотя, в таких случаях, они могли обратиться в суд, и иногда даже выигрывали дело. Но редко…

– Ну и что ты думаешь?

В марте-апреле, как он рассказал, придут первые корабли. Мне кажется, что они привезут ещё солдат, да побольше. Во-первых, прочешут Главный остров, а именно там наши люди. Если они ещё живы. Во-вторых, из них сформируют гарнизоны новых фортов. Ну и, в-третьих, скорее всего, появятся поселения и на Главном острове.

– Ясно, – задумчиво сказал Саша – Значит, наша задача – освободить острова до прихода новых. Ведь, во-первых, своих мы не бросаем. А, во-вторых, чем супостатов больше, тем сложнее будет их оттуда выковыривать.

– Именно так.

2. Командир

Если в Тихом океане великое множество островов, в основном, конечно, в тропиках, то в Атлантике вдали от континентального шельфа их почти буквально можно пересчитать по пальцам, и практически все они – от Бермуды до Тристана да Куньи и от Мадейры до Вознесения – вулканического происхождения. Кроме разве что единственного во всём океане атолла даш Рокаш, находящегося не столь далеко от Бразилии…

И от острова Вознесения до Бермуд – почти семь тысяч километров, или около четырёх тысяч морских миль. А по пути одно сплошное море – и не менее двух недель этого самого пути.

Как только я более или менее смог сидеть и носить одежду, я побежал в радиорубку – а вдруг объявилась Бермуда, или хотя бы Кокосовый остров. На последний я не особо-то и рассчитывал – далековато. Вот поближе к Бермудам можно будет попробовать связаться с ним – а через него и с Россом.

Когда ребята уходили на Бермуду, мы им выдали одну из дальнобойных раций – при хорошей погоде и отсутствии географических шероховатостей её дальность достигала пять тысяч километров. Рация сия жрала достаточно много энергии, поэтому они получили ещё и переносную батарею, а к ней солнечное зарядное устройство. Если бы они её каким-то чудом спасли, то на четвёртый-пятый день после того, как мы покинули остров Вознесения, мы должны были войти в зону приёма. По планам, они должны были бы выходить в эфир два раза в день, в двенадцать и шесть по бермудскому времени, что соответствовало, конечно, при условии, что получилось подзарядить батарею. Разница во времени была четыре часа с Россом и четыре же часа, но в другую сторону, со Святой Еленой и островом Вознесения. Схожие правила были установлены для Кокосового острова, но по их времени – разница составляла два часа после Росса и столько же до Бермуд.

За то время, пока я был вынужденным затворником, я практически наизусть выучил все имевшиеся у нас материалы по Бермудам, и кроме тех моментов, когда я убегал в радиорубку, я ударился в вынужденное безделье – читал, смотрел немногие фильмы, которые загрузил на ноут – обычно в компании то с Сашей и Ринатом, то с девочками. Совещания я пока не созывал – я их не люблю с тех пор, как я был в армии, и, если они не нужны, зачем?

Дней через десять мы получили первое сообщение морзянкой с Кокосового острова. Мол, всё хорошо, база построена, стройтехнику забрали, новая команда пришла. А также новости из Росса, главной из которой был привет и поцелуй от Лизы для меня лично, а также подобные же послания для тех немногих из нашей экспедиции, кто оставил там родных. Ответы у меня уже были заготовлены и переданы ребятам, которые морзянкой же и ответили. Забегая вперёд, это же мы делали и в последующие дни.

К концу светового дня второго февраля мы подошли миль на двадцать-двадцать пять к Бермудам. Я уже отчаялся услышать наших; конечно, Новоалексеевку можно было освободить и без них, но, во-первых, нужно было спасти их, а, во-вторых, получить как можно больше информации с мест. У нас был с собой квадрокоптер со "Святой Елены", но было слишком далеко и слишком ветрено.

В без четверти шесть, я вышел на палубу, чтобы запечатлеть необыкновенные цвета сегодняшнего заката; но не успел я сделать первый десяток снимков, как ко мне подбежал вестовой из радиорубки.

– Лёха, Лёха, иди скорее, Бермуды на связи!

Радиограмму как раз перевели с морзянки: "На Главном острове два муж три жен два млад СОС".

– Я уже сообщил, что мы здесь.

– Молодец. Спроси, где именно мы их сможем забрать.

– Через два часа с южной оконечности острова, у мыса царя Бориса. Осторожно, рифы. Сигнал – свет фонарика. Там проход в рифах с глубинами более двух метров. Агличане не патрулируют.

– Как близко может подойти "Победа"?

– Двести метров. Глубина не менее восемнадцати метров.

– Добро. Ждите.

Я лично пошёл на баркасе вместе с Сашей, десятком "идальго", и двумя медичками – Женькой и ещё одной, Таней. Рината, как он ни рвался, я оставил, разъяснив ему, что, если с нами что случится, то ему предстоит взять на себя командование операцией. Мы вышли по карте к предполагаемой точке рандеву, спустили баркас, и медленно пошли вдоль берега, промеряя на всякий случай глубины, но всё было в пределах нормы. И, наконец, мы увидели тусклое пятно света на берегу – батарейки их фонаря практически сели. Мы мигнули своим фонарём, развернулись, и медленно пошли к берегу.

Я не выдержал и выпрыгнул со всеми, а через минуту держал в объятиях женщину в рваной форме. Затем мы внесли в баркас двоих маленьких детей – худеньких и измождённых. Ещё более исхудавшими оказались их мамы, обе из которых были одеты в лохмотья, судя по тому, что я увидел в свете фонаря, были. Затем я подал руку неизвестной, но она сказала:

– Княже, сначала помоги мужчинам. Они оба ранены.

И тут я её узнал по голосу – она была одной из тех, кого мы спасли в лесу под Курском от татар, только тогда она была ещё ребёнком. Я помог одному из мужчин забраться в баркас, другой отказался от помощи и пошёл сам, а командиршу тем временем перенёс на руках Саша. И баркас, сначала на малых оборотах, а потом и быстро, побежал к "Победе".

После того, как их осмотрела наша врачебная команда, всех, кроме главной, срочно госпитализировали. Её тоже хотели, но она сказала:

– Не сейчас. Сначала мне нужно всё рассказать князю.

Мы сели вместе с Сашей и Ринатом, а также Жорой Неверовым, и приготовились слушать её рассказ. Наталия – именно так её звали – была единственной незамужней из всех, кто ушёл на Бермуды. Как и другие, она была кожа да кости, но следы былой красоты разглядеть было можно. Она лежала на койке под капельницей, но взгляд её был твёрдым и уверенным, и она улыбнулась, отчего измученное её лицо преобразилось.

– Ты ведь спас меня, княже? – спросила она.

– Да нет, не я. Тебя Саша Сикоев нёс, он один из моих заместителей – и я показал на Сашу. – А это – Ринат, он тоже рвался за вами, но я ему не позволил, должен же был кто-то из начальства оставаться на борту. А третий – Георгий Неверов, капитан корабля.

– Розумею, княже. Ему я расскажу про то, как лучше пройти в гавань, где стоят ворожьи суда, и где их крепости.

Жора чуть поклонился ей:

– Именно так, прекрасная барышня.

– Не льстите мне, господине. Видела я себя только что в зеркало – похожа я на чучело. Так я расскажу сначала. Пошла я на Бермуды, дабы мужа себе найти – неженатых было среди мужеска пола много, а среди женска незамужней я одна. Думала, найду своё счастье в дальних землях.

– А почему ты не пошла со всеми на "Победе"?

– Меня спросили, когда я в Николаев-то пришла, сколько мне лет, я и сказала правду. А на "Победу" брали либо восемнадцатилетних, либо замужних.

– Что ж ты ко мне не пришла? Я б сделал для тебя исключение.

– Искали тогда людей для Бермуд, и мне дозволили со всеми идти. Я и пошла.

Во время перехода на острова у неё появился жених – Василий Ложкин. И всё было хорошо, свадьбу они собирались играть вскоре после Великого поста.

– Вася мой служил комендантом форта святого Николая, что над Новоалексеевкой, а я, подумав, тоже попросилась в гарнизон – все равно я замужем не была, силой меня Бог не обделил, а стреляла я лучше, чем почти все мужики наши. Кроме Васи – он был самым лучшим. Он меня и снайпером назначил, сказал, кто знает, вдруг враг на остров высадится. Другие ворчали, пока я на стрельбах лучший результат не показала. Мне и мосинку выдали – у других были николаевские ружья.

Служба-то необременительной была, пока англичане не пришли. Да и тогда никто ничего не думал, токмо Васе сие не понравилось, да Евгений наш, начальник колонии, сказал, что нужно им помочь. Помогли на свою голову…

Она замолчала, и я впервые увидел, как блестят её глаза. Но она справилась с собой и продолжила:

– Через несколько дней, когда их корабли починили, они попросились в гавань выйти, мол, проверим, всё ли в порядке. Один отошёл чуть подальше от берега, а другой, проходя между нашими кораблями, неожиданно открыл пушечные порты и начал стрелять.

Я тогда как раз из крепости вышла – оба нужника в форте были заняты, а у меня тайное место для подобных дел имелось. Когда я выстрелы услышала, я вскочила и сквозь деревья увидела, как оба наших красавца тонут. А потом ушам больно стало – попало в пороховой склад в форте, страшно все разметало. Говорил же Ваня начальству, что нужно было погреб строить, а они – мол, ничего страшного не случится, если порох пока в сарае полежит. Вот и полежал.

Я побежала обратно в форт, и первое, что я вижу – Васина голова. Взрывом оторвало. Ну и другие все мертвы были, только один тяжелораненый, тоже Вася, только Беляев. Я его оттащила в сторону и перевязала, как могла, да умер он почти сразу. А потом англичане пришли, я и спряталась в пещере – они меня не нашли. Трупы они все оттуда убрали, что с ними сделали, не знаю. Зато оставили ружья, точнее, то, что от них осталось; они их связали в две связки и оставили в стороне. А еще выжили три пушки – александровские, хорошие. Кроме того, я нашла две сумки – их взрывом отбросило. В одной были вяленая рыба и фляга с водой, а во второй – патроны к "мосинке", бинокль и три гранаты. У меня и своя сумка была, но в ней только патроны были и вода…

Пока было светло, я связала небольшой плотик и отнесла его к воде, а затем туда же перенесла то оружие, которое можно было восстановить. А под связкой оставшихся стволов я гранату положила, так, что англичане поднимут ружья, и взрыв!

На закате я спустилась, разделась догола, положила всё на плотик, вернулась, чтобы столкнуть пушки со склона, затем спустилась и переплыла через гавань, держась за плот. На Главном острове была наша радиоточка, и при ней всегда дежурило четверо. К ним я и хотела примкнуть. Но на Новониколаевском острове я наткнулась на две парочки – у нас любили отдыхать на тамошнем пляже, и они утром туда ушли, да так там и остались. Девочки именно оттуда, мужья-то их голову сложили…

Затаились мы в роще, а то, что аглицкие вороги делали, в бинокль смотрели. И как за женщинами они бегали, хватали их и измывались над ними, и как их вместе с мужиками вешали, и как младенчиков за ноги хватали и с размаха головой о каменную стену управления били. Всё видели. Вот только одно обрадовало – несколько их в форт поднялось, а потом взорвалось там нечто – не иначе как моя граната. Но, как только вновь чуть стемнело, мы побросали всё в лодку, на которой мои спутники на пляж пошли, и на Главный остров, к радиоточке. Там и Прол Николаев был со своими ребятами – он на себя командование принял.

Пробовали мы хоть кого-нибудь по радио вызвать, да не получилось. Нешто мы не розумели, до наших далече было. Радиостанцию мы тогда спрятали, а от батареи и солнечного устройства потом нашу маленькую рацию питали, и каждый день два сеанса делали. Вот только приходили вороги раза три на наш остров. А мы их встречали, яко дорогих гостей – поубивали, наверное, с дюжину. Но порох начал кончаться, зато и супостаты ходить к нам перестали. Но четверых мы потеряли – двух мужей и двух из охраны, а последним погиб командир. Хороший он был, Прол Иванович. Тогда я стала командовать – другие строителями были, одна токмо я военной. А теперь вас дождались.

– Что же вы ели?

– Удочки у нас были, да сначала у одной леска порвалась, а две недели назад у второй, а запасной не было. Потом рыбу руками ловить пытались, плохо получалось, всё детям отдавали. Когда яйца птичьи находили, их ели. А ещё кузнечиков здешних, большие они такие – сначала тошно было, потом привыкли, вот только мяса в них маловато. Один раз дикую свинью подстрелили – там их немало – но пороха маловато осталось, берегли на крайний случай.

А теперь устала я. Так что слушай – все супостаты в Новоалексеевке и в фортах. Фортов у них три – один над селом, только не там, где наш был, а триста метров на восток, один на Курском острове – он на входе в гавань – и на Новониколаевском острове. Сколько людей – не знаю, но солдат не так много, иначе они бы давно нас выкурили. Карта у вас есть? И карандаш?

Я передал ей и то и другое. Она, бегло взглянув, сделала крестики:

– Здесь их форт, здесь и здесь. Здесь Новоалексеевка – или как её теперь называют. Рядом с ней верфь – ещё мы построили. Здесь рыжие какие-то содержатся – наверное, рабы. Некоторые, наверное, бежали, на Главном острове чуть севернее мы видели четверых, но решили не подходить близко – мало ли что.

– А корабли?

– Неделю назад в гавани было два военных и один гражданский – вряд ли это изменилось, зиму они, как правило, здесь пережидают. Да ещё на верфях три – два строятся, одного купца всё ещё чинят после шторма прошлой осенью. Снаружи они не патрулируют, лагуну тоже с тех пор, как там корабль на риф налетел. Он и до сих пор там, недалеко от западного входа в Новоалексеевскую гавань.

А теперь прости, княже, умаялась я.

Она закрыла глаза и засопела, а мы вышли из её "палаты". Саша бросил на девушку ещё один мечтательный взгляд, затем повернулся и пошёл вместе с нами. Когда мы вышли, он осторожно спросил:

– Лёха, она тебе нравится?

– И даже очень. Классная девушка.

Он поскучнел:

– Значит, ты… имеешь к ней интерес? Как тогда к Эсмеральде?

– Да нет. Ты же знаешь, я женат. И больше не гуляю.

– Ты не против, если я за ней ухаживать начну?

– С условием, что я буду свидетелем на свадьбе.

– Замётано! Ещё бы девушка согласилась. Да и вообще до ухаживаний дожить еще надо, что там о свадьбе говорить…

3. Не ждали?

"Победа" ночью перешла в точку на границе "террасы" – зоны глубиной от восемнадцати метров, находящуюся между рифами и пропастью вокруг острова. Именно пропастью – глубины у её нижней кромки превышали три тысячи метров. А от форта на Курском острове – единственном, смотревшим наружу – нас прикрывал высокий Александровский полуостров Новониколаевского острова.

На совещании, я напомнил собравшимся:

– Убийства женщин, детей и пленных – военные преступления. Пикеринга и всех, кто участвовал в первоначальной операции – повесить. Вне зависимости от наличия дворянского титула.

Ринат аж поперхнулся:

– Не ты ли всегда был против смертной казни?

– После того, что они сделали с нашими, особенно женщинами и детьми – ничуть. Чем эти цивилизаторы лучше Гитлера?

– А если они потребуют иной смерти, мол, дворян вешать не положено, достоинство не позволяет?

– Любой, кто замарал себя подобными преступлениями, никакого достоинства не имеет. Даже если это будет чья-нибудь жена.

– Хорошо, – сказал Саша, – но сначала дай мне с ними поговорить по душам.

– Сделаем. Всех англичан – и военных, и гражданских – под стражу. Будем их проверять на предмет участия в тех событиях.

– А если нет?

– Тогда в зависимости от степени вины. Нам как раз будут нужны рабочие руки, и здесь, и на Барбадосе, и на Тринидаде, а потом вернём их в Англию.

– А что делать с теми, кто здесь подневольно?

– Если так, то, конечно, отпустить. Точнее, доставим их в Ирландию, а там пусть уж сами добираются до родных мест. А если кто захочет стать православным и выучить русский, то можно и разрешить здесь поселиться. Первоначально, конечно, под надзором.

Рано утром, над мысом поднялся квадрокоптер и полетел над заливом, транслируя картинку на экран. Всё было, как мы и ожидали – три форта, поселение, корабли в бухте… Можно было начинать.

"Победа" вышла из-за мыса и двумя снарядами разметала батарею на Курском острове. Затем, не снижая хода, мы прошли по Новониколаевскому проливу в гавань, стреляя одновременно по фортам на Новониколаевском и Новоалексеевском островах. Затем огонь перенесли на Новоалексеевку и на корабли, потопив один из военных первым же выстрелом.

Надо отдать должное оперативности англичан – они повели себя, как французы времён Второй Мировой, и все флаги немедля были спущены. Баркасы с десантом высадились на всех трёх островах, но сопротивления не было нигде, за исключением некой особы лет сорока, которая, когда открыли шкаф, в котором она пряталась, попыталась укусить одного из наших и сломала зуб о металлическую пуговицу на его рукаве. Битва за Новоалексеевку закончилась, не успев начаться.

Я поручил Саше принять капитуляцию, а сам решил облетать острова на загодя подготовленном к полёту вертолёте. На заднее сиденье я усадил Сашу Базарова – Саша был бурятом, небольшого роста, и великолепно там помещался. Да и весил он немного, поэтому мы смогли взять с собой почти столько же гранат, как тогда с Эсмеральдой. Недалеко от верхнего форта, мы увидели прятавшихся в лесу дюжину англичан. Решили не вызывать артиллерию – сами справимся. Саша бросил сначала одну гранату, потом вторую – и герои туманного Альбиона выбежали из леса с поднятыми руками. Дальнейший облёт обнаружил неплохо замаскированный наблюдательный пост на соседней горе – туда тоже полетели две гранаты; потом там нашли четырёх погибших англичан.

Дальнейший облёт Северного и Новониколаевского островов, а также Главного острова, ничего больше не принёс, кроме выявления места, где находилась рация. Как выразился Саша после нашего возвращения – "капец мелкобритам".

Как мне рассказали, пока мы летали над Бермудами, Пикеринга-младшего нашли прячущимся под кроватью в его спальне; супруга его, как сказал бы Гоголь, "довольно почтенная дама", лежала на кровати и визжала, и на кровати под ней расползалась крупная плохо пахнущая лужа.

Пикеринг, когда его привели ко мне и отлепили скотч с его рта, проблеял:

– Протестую! Вы напали на английскую колонию!

– Да нет, мистер Пикеринг (он скривился, когда его назвали всего лишь "мистером"). Мы всего лишь навсего освободили нашу территорию от захвативших её убийц. В отличие от вас, без всякой подлости.

– Но откуда вы взялись?

Я улыбнулся и сказал:

– Что, сволочи, не ждали?..

Как я и предупреждал, Бермуды достаточно сильно изменились (или ещё изменятся) в сборке. Начну с четвёртой части этой главы.

4. Высшая цивилизация

– Ну что ж, мистер Пикеринг… – сказал я с сардонической улыбкой. – Начнём. По какому праву вы напали на Бермуды?

– Не мистер, а сэр Томас Пикеринг. Джентльмен, в отличие от вас, – "джентльмен" развалился поудобнее на своём стуле, и взгляд его, недавно ещё испуганный, вдруг стал весьма и весьма высокомерным.

– Джентльмен, говорите?

– Да, не чета вам.

– Ещё раз. По какому праву вы напали на Бермуды?

– Всю Русскую Америку нам передал русский король Димитрий Благословенный, сын Джона Ужасного. Он же объявил всех вас вне закона. Так что вы – не джентльмены, а самозванцы и преступники.

– Вы правы… Мы не убиваем женщин, детей и мирных жителей. И если это необходимо для того, чтобы быть у вас джентльменом, то грош цена вашей Англии.

Пикеринг привстал и попытался отвесить мне пощёчину. Я отшатнулся – не хотелось распускать руки – но один из стороживших его ребят провёл молниеносный приём, и Томми завопил, с ужасом смотря на своих тюремщиков, один из которых ласковым тоном сказал:

– Так вот, английская свинья. Твой гонор можешь забыть. Отвечать на вопросы точно и без всяких там экивоков. Понятно тебе, мразь?

На лице у Томми появилось выражение неподдельного ужаса – до него только сейчас дошло, что шутки кончились. Он усердно закивал.

– Посадите его обратно на стул, – процедил я сквозь зубы по-английски. – Итак, сколько у вас здесь было человек?

– Сто двадцать солдат, около восьмидесяти моряков, двадцать четыре гражданских лица, включая и меня. Точнее, чуть меньше, несколько умерло в эту зиму. Ещё около двухсот ирландских рабов.

– Ирландцев, говоришь? А откуда здесь ирландцы?

– После того, как мятеж, иногда именуемый "девятилетней войной", был подавлен нашим доблестным войском, было принято решение очистить земли Ирландской короны от паразитов, именующих себя ирландцами.

– Если я не ошибаюсь, – перебил я его, – согласно Меллифонтскому договору, все они получили полное прощение от вашей королевы, и им даже вернули титулы и большую часть земель.

– Именно так. Кроме того, самые знатные из них стали членами ирландской Палаты лордов, а дети их были приглашены в английские школы и университеты. Внешне они соблюдали условия договора, но, когда Её Величество умерла, и на трон взошёл Его Величество король Иаков Первый, он опасался, что при первой же возможности ирландцы ударят в спину. Он и назначил сэра Артура Чичестера Лордом-Депутатом Ирландии.

– То есть губернатором…

– Можно и так сказать, но титул его – лорд-депутат. С тех пор сначала очистили от папистов Ульстер, а теперь принялись за города на юге – Корк, Голуэй, Кинсейл. Кто переходит в Церковь Ирландии[28],   тем позволяют остаться, но следят за ними – не вернутся ли они к папизму. Если кто-нибудь не ест мясо перед Пасхой, например, считается доказательством того, что он папист.

– И что вы теперь с ними делаете?

– Их продают в рабство в Виргинии – так именуется наша колония в Северной Америке. Их обыкновенно доставляют прямо в Элизабеттаун[29]  – так именуется столица. Только в конце навигации, когда на реке Элизабет[30]. начинается ледостав, и в начале следующей, когда лёд ещё не окончательно растаял, корабли приходят в Сент-Джордж. А в апреле за переселенцами приходят корабли из Элизабеттауна.

– За переселенцами? Ты хочешь сказать, за рабами.

– Есть и переселенцы-англичане. Они обыкновенно подписывают договор, согласно которому они семь лет обязаны работать на человека, ссудившего им деньги на вояж. После этого хозяин обязан им выдать некую сумму денег и ружьё. Если, конечно, они не провинились – тогда срок службы увеличивается.

А ещё Его Величество оказал нам милость и даровал право оставлять часть из них здесь, в колонии. Это, как правило, корабелы, мастеровые, а иногда и крестьяне.

– Понятно… И когда должен прийти следующий корабль с ирландцами?

– Вероятно, в марте – скорее всего, во второй половине месяца.

– А от чего это зависит?

– В ирландских гаванях обычно нет льда, но море зимой, как правило, весьма бурное. Именно поэтому первые корабли из Ирландии уходят, как правило, не ранее начала февраля, а из Англии в конце февраля-начале марта. Переход через Атлантику продолжается около шести-семи недель. Бывает и быстрее, если ветер попутный, бывает и медленнее.

– А на Бермуды?

– Неделей меньше. С Бермуд до Виргинии – от недели до двух, обычно около десяти дней.

– Значит, корабль из Виргинии должен в скором времени прийти за очередной партией "переселенцев".

– В начале апреля, не раньше.

– А больше вы никого не ожидаете?

– Нет, но это ничего не значит – иногда приходят купеческие корабли, особенно, если им необходим ремонт после шторма – наши верфи уже имеют очень неплохую репутацию.

Я решил задать пленнику ещё один заинтересовавший меня вопрос:

– А для кого вы строите новую часть города?

– Для корсаров. По задумке адмирала Пикеринга, моего отца, именно здесь они будут базироваться – ведь испанские серебряные флотилии обычно проходят мимо Бермуды. Да и до Карибского моря не так уж и далеко. Как я слышал, некоторые из "морских собак"[31]. собирались перебраться из Англии на Бермуды уже в этом году. А один уже поселился здесь, – капитан Кидд. Он ушёл, но вскоре должен вернуться; ему даже уже построили особняк.

Интересно, подумал я. Значит, нужно будет держать ухо востро… Вот только Кидда они вряд ли дождутся – разве что если вплавь. Но я не стал посвящать Пикеринга в подобные детали, а лишь продолжил допрос:

– Есть ли на Бермудах ещё хоть один англичанин, о котором мы ничего не знаем?

– Англичан нету, а вот пятеро ирландцев из первой партии исчезли вместе с одной из вёсельных лодок. Двух из них мы смогли убить на Главном острове во время облавы, а трое других исчезли. А к остальным теперь приставлена дополнительная стража. Там были и предположительно русские – кого-то из них мы, может быть, и убили, но сами потеряли не менее тридцати человек. Ничего, когда придут мартовские корабли, мы устроим там полноценную облаву.

– Или не устроите, – усмехнулся я. Ладно. Расскажи мне, кто приказал убить пленных русских, а в особенности женщин и детей.

– Ректор церкви потребовал. Он сказал, что православные – такие же паписты, и заслуживают смерти. А их попа, который и насаждал богомерзкую ересь, надо сжечь на костре, ибо именно так завещало нам Священное писание.

– А женщин и детей вы за что убили?

– Отец Вильям объявил, что жёны и дети русских – самки и личинки папистов.

– Личинки?

– Именно так. Он сравнил их с гусеницами моли. И добавил, что избавление от них угодно Господу. Впрочем, вряд ли решил так сам ректор – это больше похоже на его супругу.

– А кто принял решение?

– Мой отец, лорд Пикеринг. Но он этого не хотел, уверяю вас! Просто ему не с руки было перечить представителю Церкви.

Я посмотрел на Сашу:

– Твой пациент.

Сам же я поскорее вышел – мне так хотелось набить "джентльмену" морду…

5. Мечты сбываются

Когда-то давно, ещё в 1980-х, мы с той, другой Лизой обсуждали планы нашей грядущей свадьбы – по её задумке, сразу после окончания университета – и последующего медового месяца. И ей очень хотелось именно на Бермуды, на знаменитые пляжи розового песка.

– Знаю, что дороговато для студентов, – улыбалась она. – Но почти все гостиницы там – только для взрослых, так что если лететь, то до того, как у нас дети пойдут…

Тогда я купил себе путеводитель Фроммера по Бермудам и усердно его штудировал, и в результате этот архипелаг стал и моей мечтой. Но потом свадьба расстроилась. Я уже рассказал, как Лиза узнала, что я не всегда хранил ей верность, и прекратила всякое со мною общение, и мне оставалось лишь время от времени штудировать книжку и мечтать о том, что могло бы быть. А через пару лет я книгу более не обнаружил. Сестра, увидев мои поиски, лишь усмехнулась:

– Отвезла её Лизе на свадьбу – тебе она всё равно не понадобится, а у них там медовый месяц намечается.

Так я узнал о том, что всем моим надеждам на возможное примирение пришло то, что Ринат величает "большим полярным лисом".

Зато теперь моя мечта сбылась, причём почти на четыреста лет раньше… Вот только острова были похожи на описанное в путеводителе разве что в очертаниях, да и то не полностью. Ещё не была намыта смычка между Новониколаевским и Новоалександровским островами – именно там англичане впоследствии сделают аэропорт. Точнее, теперь если его кто и построит, то это будем мы…

Да и Новоалексеевка была мало похожа на St. George в моём будущем. На карте, присланной нам через испанцев, были изображены двенадцать длинных зданий с подписью "общежития", храм святого Николая, дом причта. На центральной площади находились администрация, она же и клуб, и школа; столовая с кухней; и общественная баня – куда же русским людям без неё… А чуть в стороне – медпункт с мини-больничкой. С восточной стороны, там, где берег превращался в обрыв, располагался форт, с другой – порт, верфи, склады и мастерские.

На схеме с "Золотого кабана" восемь общежитий были переименованы в "казармы", два – в "гостиницу", на одном была надпись "ирландские мастера", а на последней вместо подписи был изображён цветок. Взорванный форт был восстановлен на том же месте. Верфей стало две, и там же находились новые здания барачного типа, да и мастерских стало больше. Здание администрации перестроили в Дворец губернатора, а храм святого Николая превратили в англиканскую церковь святого Георгия. Кроме того, как мне рассказал Кидд, каждому, кто участвовал в захвате Бермуд, выдали по участку в ещё незастроенных частях "Сент-Джорджа", и на некоторых из них уже стояли частные дома; на медпункте тоже почему-то появилось изображение розы, а баня превратилась в таможню.

И, наконец, на площади появилось здание, на котором была изображена пивная кружка, а посередине площади было нарисовано нечто, напоминавшее русскую букву П.

Теперь же я всё это мог лицезреть воочию – берег Новоалексеевского острова, плавно идущий к гребню холма где-то в полкилометре, или чуть больше; более пологий Новониколаевский остров, на котором вокруг руин только что уничтоженного форта располагались поля; скалистый Курский островок справа, и такие же слева, где из проливов между ними виднеются мачты сразу двух затонувших там судов. От Новоалексеевского причала вверх по склону между складскими помещениями шла дорога, выходившая на площадь с виселицей посередине. На площади – небольшая каменная церковь с деревянной башней, и несколько зданий – частично деревянных, частично каменных; посередине находилась длинная виселица, и впрям напоминавшая искомую букву.

Выше вела ещё одна улочка, на которой стояло и несколько особняков побогаче. Справа – дорога, ощетинившаяся длинными зданиями казарм. За ними по обе стороны дороги располагались здания, похожие на конюшни, а чуть повыше – длинное каменное здание, к востоку к которому примыкала высокая каменная стена, окружавшая три корпуса разной длины. А дальше на восток находились форт – вновь в руинах – и за ним, на скале, строящийся маяк.

Я с удовлетворением заметил, что крыши практически всех зданий были белыми и ступенчатыми – именно такие правила были и в нашей истории с момента заселения острова. Строили их из белого бермудского известняка, который на воздухе быстро затвердевал, а ступеньки помогали собирать воду, которую дождевые трубы отводили в резервуары под домами. Перед тем, как наши ребята ушли на Бермуды, я достаточно долго просидел с организаторами похода и рассказал им всё, что помнил, и показал всё, что было у меня в компьютере, а кое-что и распечатал. Вот только резервуары, как я заметил, находились не под домами, а рядом с ними. Другой возможности обеспечить население водой практически не было – подземные воды на островах были чуть солоноватыми, и подходили разве что для помывки или орошения. Исключения имелись, но точное местоположение так называемых "линз" воды мы найти не смогли; радовало лишь, что одна из таких "линз" находилась где-то на Новоалексеевском острове.

Слева же от площади дорога шла к верфям. Их было две, к одной был пришвартован корабль – вероятно, тот самый купец – а на территории второй находился недостроенный остов корабля. С другой же стороны верфей шло полноценное строительство; именно там, наверное, и возникнет посёлок корсаров.

Ринат настоятельно просил меня не участвовать в зачистке – видите ли, безопасность моей тушки была для них очень важна. Так что я стоял под ласковым зимним бермудским солнцем. В путеводителе было указано, что именно здесь, в Сент-Джордже, самый прохладный и дождливый климат на островах, но с утра было сухо, а поднявшийся ветер разогнал облака, и сейчас я видел перед собой синее небо, по которому лениво бежали кучерявые облака, а под ним зелень островов, лазурное море… Некоторым диссонансом служили дымящиеся развалины фортов, уничтоженных корабельной артиллерией.

Через полчаса пришёл Ринат.

– Зачистка окончена. Потерь нет, сюрпризов тоже. Предварительные итоги такие: В Новоалексеевске и в фортах обнаружено семьдесят три трупа и сорок пять раненых. Кроме того, шестьдесят восемь англичан задержаны, включая гражданских лиц.

– А на потопленном нами корабле?

– Не знаю, но не выплыл никто. Странно, вода не слишком холодная, градусов, наверное, с двадцать. Хоть за деревяшку кто-нибудь мог же ухватиться…

– Да они, как правило, плавать не умеют. Жалко их, конечно.

– Ты это брось. Именно эти милые ребята, или такие же в точности, поубивали всех наших, включая и женщин, и даже младенцев.

Я лишь тяжело вздохнул. Чем эти доблестные цивилизаторы были лучше нацистов, примерно так же расправлявшихся с детьми "низших рас"… И, вспомнив, спросил:

– А местного священника вы взяли?

– Ага. Он, прямо как мадам Пикеринг, обоссался при задержании и никакого сопротивления не оказал. Зато жена его завопила про "папистов" и "слуг дьявола", после чего схватила кочергу и бросилась на нас.

– Надеюсь, никого не покалечила?

– Нет, конечно. Но, когда у неё эту кочергу отобрали, она до крови укусила за руку одного из наших ребят.

– Ринат, если верить Пикерингу, именно муж её потребовал убийства всех наших, даже младенцев, назвав их "хуже, чем папистами" и "самками и личинками папистов".

– Поверь мне, ихний кюре – тряпка, яйца в их семье – у ректорши, он лишь озвучил её слова.

– Хорошо. А прогуляться-то можно?

– Теперь можно. Вот только пока в моём сопровождении.

– А до ветру мне самому можно будет, или тоже под охраной? – сказал я с ноткой сарказма в голосе, но Ринат ответил абсолютно серьёзно.

– Это лучше предварительно сделать здесь, на борту.

– Ясно. Ну что ж, пойдём пока.

Мы прошли между складов на площадь, застроенную со всех сторон домами. Почти все они были деревянными и, судя по внешности, русской постройки. Каменной были только церковь с правой стороны площади и двухэтажное здание с западной стороны. Два других здания были первоначально деревянными, но с каменными пристройками. П-образная структура посередине и правда оказалась виселицей – глаза меня не подвели. Рядом стояли два открытых гроба, в одном уже лежала молодая рыжеволосая девушка, а ребята бережно вынимали из петли второе тело – смуглого молодого человека, в котором прослеживалась испанская кровь[32]. Рядом находились две других верёвки, к счастью, так и не дождавшиеся своих жертв.

Ринат, перехватив мой взгляд, сказал мне:

– Я уже распорядился, чтобы это сооружение выкопали и унесли – не место ему посреди площади. Вообще не понимаю, как такое может нравится. А повесили их три дня назад – сегодня должны были снять…

Я тяжело вздохнул. Ведь, приди мы на пару дней раньше, мы бы смогли их спасти. Зря мы заходили на остров Вознесения.

– Да не убивайся ты. Подумай хотя бы, сколько бы они ещё перевешали.

– Вот только пусть её поставят в другом месте. Временно. Понадобится.

Ринат посмотрел на меня с удивлением, но ничего не сказал, а вместо этого предложил:

– Хочешь небольшую экскурсию?

– Давай. Хотя я всё уже видел на плане.

– Одно дело план, другое – вживую. Вот это, например, таможня.

– А ранее – баня. Таможня нам не нужна, а баня – очень даже.

– Переделаем обратно, в чём проблема. Это – храм святого Георгия, и дом священника.

Верх башни каменной церкви был в английском перпендикулярном стиле, но само здание было похоже на храмы Северо-Запада России, разве что башня заканчивалась навершием, выдержанным в английском перпендикулярном стиле. Я вспомнил:

– Ранее он был храмом святого Николая. Вот только луковки, изображенной на картинке, почему-то нет. Спросим, куда они её дели…

– У нас к ним множество вопросов…

– Именно. Кстати, дом священника достроили уже в английском стиле, и смотрится он несколько странно. Равно как и большое здание с северной стороны, тоже состоящее из двух частей.

– Это – дворец губернатора.

– Так я и подумал. Раньше это было клубом.

– Здесь – чьи-то частные дома. А это – он указал на то самое двухэтажное здание – пивная. Обрати внимание на вывеску.

На доске над входом огромные буквы провозглашали "The Russian Vanquish'd" – "Побеждённый русский", а под ними был изображён человек с огромной бородой и в порванной одежде, валявшийся у ног грозной воительницы в римском шлеме и тунике и со щитом с красным английским крестом на белом фоне. Вот только воительница была выписана со звериным оскалом грубого мясистого лица, короткими толстыми ножками, и жирным бесформенным туловищем; я подумал, что художник, сам того не желая, показал Англию, как она есть.

– Ну что, по пиву? – спросил Ринат.

– Успеем. Давай сначала взглянем на дом губернатора. Или, знаешь, дом священника.

В старой, деревянной части находились кабинет, заставленный книгами на латыни и английском, на письменном столе лежали Вульгата[33] и несколько богослужебных книг, а в углу – книга финансового учёта прихода и реестр, озаглавленный «крещения, венчания, погребения». Крещений было четыре – три на ирландские фамилии с пометкой «перешёл в истинную Церковь» и только одно – ребёнка. Венчаний не было вовсе, зато список погребённых был довольно длинным; здесь ни одной ирландской фамилии не числилось.

Рядом находилась достаточно спартанского вида спальня с кроватью и умывальником, кухня, про которую Ринат сказал, что там работали две девушки-ирландки, и кладовая, а также небольшой зал, служивший, вероятно, для приходских нужд. А за домом располагался дощатый «туалет типа сортир».

В новую часть дома шла резная дверь, а за ней располагались прихожая, нечто вроде огромного стенного шкафа, огромная спальня с кроватью под балдахином, и библиотека, в которой на стеллажах была Библия в кожаном переплёте и больше ничего, зато рядом стоял резной стол и обитый шёлком стул. На столе находились дорогой письменный прибор – три пера, перочинный нож с рукояткой из кости, чернильница из какого-то камня с золотыми вкладками, и ведёрко из такого же материала с песком. Ящик стола был закрыт на замок.

Ринат с видом фокусника вытащил из кармана ключик на длинном шёлковом шнурке – вероятно, ректорша носила его на шее – и открыл ящик. Там оказались несколько тетрадей в кожаном переплёте. Я открыл верхнюю и посмотрел на титульный лист.

«Дневник Хиллари Виктории Роуленд Блайд, возлюбленной супруги Уильяма Генри Гамильтона Блайда, клирика Церкви Англии, ректора церкви Святого Георгия в Сент-Джорже на Бермудах».

Новая версия…

6. Дневник возлюбленной супруги

– Тогда я пока займусь другими делами, – сказал Ринат. – А с тобой ребята останутся. Так что бояться тебе нечего.

– А я и не боюсь, – усмехнулся я. – Пистолет имеется, ежели что. И стрелять я вроде умею.

– И тебе это уже столько раз помогло. И в Мексике, и под Изборском[34]… Не дури. Вот, кстати, – и он протянул мне керамическую кружку. Я отхлебнул – это оказалось типично английское "горькое"[35], комнатной температуры, практически без пузыриков, но, тем не менее, очень даже вкусное.

– У них на кухне початый бочонок. Когда закончишь, поедим в харчевне. Пиво, кстати, оттуда, судя по клейму.

– Спасибо. Тогда до скорого. – И, отсалютовав кружкой Ринату, я принялся за дневники.

В ящике находились восемь томов, аккуратно помеченных на корешках: 1600, 1601, 1602, 1603, 1604, 1605, 1606, 1607. Титульная страница первого тома – выведенная всё тем же каллиграфическим почерком – гласила "Дневник мисс Хиллари Виктории Роуленд, из Бери в Ланкашире, дочери сэра Хью и дамы Барбары Роуленд", но чуть ниже значилось "с 11 июня 1600 года миссис Хиллари Виктория Роуленд Блайд, невеста Вильяма Генри Гамильтона Блайда, викария[36] церкви святого Мартина в Полях в городе Вестминстер."[37]

Я пролистал первый том – свадьба… список гостей, с подробным описанием подарка от каждого… меню праздничного обеда. Переезд в Вестминстер (ныне часть Лондона). А также советы матери Хиллари, дамы Барбары. И они были весьма интересны.

"Приличная женщина не может испытывать никакого удовольствия от мужской похоти. Она должна лежать смирно и не двигаться, чтобы грубый мужлан как можно быстрее закончил своё грязное дело."

С другой стороны, задача жены – рождение детей. И только после того, как она родит по крайней мере двух мальчиков, она может отказать мужу от тела навсегда. Но допустимо отказать мужу в сексе на определённый период – если он провинился. И, конечно, во время менструации или беременности – никаких подобных занятий.

Впрочем, даже если муж таким образом наказан, уважаемая дама рекомендовала своей дочери позволять мужу время от времени удовлетворять свои "звериные желания" на стороне – но только с женщинами низших классов и только под контролем законной супруги.

"Интересно девки пляшут", подумал я. А мы-то всегда думали, что подобное ханжество – это время королевы Виктории, хотя сама вышеназванная королева подобного времяпровождения отнюдь не чуралась.

Следующие годы были не столь интересны – ведение хозяйства, приход и уход денег, а также периоды, когда на мужа накладывался запрет на тело. В первый раз такое случилось в момент, когда вскоре после свадьбы Хиллари забеременела; увы, это закончилось выкидышем. Потом – за то, что муж посмел утаить часть полученных им денег. Далее – потому, что он посмел вступить в связь с одной из служанок без её дозволения. Расправе со служанкой были посвящены четыре страницы, причём это было сделано с такой жестокостью, что маркиз де Сад позавидовал бы. Попытки викария защитить свою "наложницу" лишь подлили масла в огонь. Зато потом Хиллари вспомнила советы матери и позволила супругу раз в неделю посещать весёлые заведения.

В 1603 году её мужу, являвшемуся дальним родственником лорда Пикеринга, последний предложил должность викария церкви в Элизабеттауне, что в Виргинии. Конечно, Виргиния – не Вестминстер, но в церкви святого Мартина один из нескольких викариев получал лишь некий процент от "малой десятины", которая собиралась с ремесленников, а траты были весьма ощутимыми. В Элизабеттауне им полагался дом, земельный участок, "стипендия" от колониальных властей, плюс вся "малая десятина" целиком.

Но не успели они туда отправиться, как было принято решение присоединить Бермуды, "дарованные истинным русским царём". И на сей раз Вильяму предложили место ректора, включая "большую" десятину вместо "малой" – она взималась с сельского хозяйства и, как правило, приносила в несколько раз больше дохода. Кроме того, были обещаны дом, земля, удвоенная "стипендия", плюс доля в добыче, награбленной у русских. Кроме того, им пообещали намного более хороший климат и отсутствие индейцев. Поэтому ректорша заставила мужа согласиться на это место.

Мадам Блайд пофамильно описала состав экспедиции; подробно были описаны помощь от русских, планы по захвату колонии, и сам захват. Решение убить всех женщин и детей, и сжечь "еретического попа", было принято ещё тогда, когда они наслаждались русским гостеприимством. Именно Хиллари предложила схему расправы над "папистами" после захвата власти. Но муж её поначалу воспротивился её предложению – мол, женщин и детей можно оставить в живых – женщин рабынями, а детей для того, чтобы они вели себя прилично. Но ректорша обвинила отца Вильяма в малодушии и объявила ему, что прекращает "удовлетворять его похоть" на три года. В дневнике было указано:

"Я бы наказала его на больший срок, но, как мне сказала мать, рожать нужно в первых раз не позднее двадцати пяти лет. А для этого необходимо возобновить исполнение супружеского долга не позднее двадцати четвёртого дня рождения, каковой у меня случится двадцать первого марта тысяча шестьсот седьмого года от Рождества Христова."

Но, как бы то ни было, муж сдался и добился принятия её требований адмиралом Пикерингом. И, сразу после захвата Новоалексеевки, спешно созванный трибунал принял уже подготовленное решение. Затем всё прошло именно так, как она придумала. Сначала заставили пленных мужчин наблюдать за надругательствами над женщинами – причём женщин привели к повиновению угрозами убить мужчин и младенцев. Затем повесили мужчин, пообещав не трогать женщин. После этого вздёрнули женщин, всех, кроме "самки еретического попа"; те умоляли оставить в живых хоть младенцев и потому безропотно шли на заклание, но обещания и на сей раз были нарушены. Детей, как и рассказал Кидд, поочерёдно хватали за ножки и с размаху били головой о каменный помост. Матушку же отдали ещё раз озверевшим матросам, а затем четвертовали; собрались было отрубить ей голову, но она и так уже испустила дух, о чём наша цивилизаторша сожалела. Последним сожгли нашего священника. Впрочем, и здесь она была недовольна и написала, что сжигаемый на костре "еретический поп" повёл себя весьма стойко и умер "чересчур достойно", читая твёрдым голосом "еретические молитвы".

– Долго ты ещё? – спросил незаметно вошедший Ринат.

Я очнулся, обнаружив, что я сижу с перекошенным от гнева лицом, сжимая кулаки и мечтая о жестокой расправе над нелюдью, именующей себя женщиной и считающей себя богобоязненной. Сделав усилие над собой, я вымученно улыбнулся:

– Подожди, дружище. Ещё минут двадцать.

– Ладно, я пока закажу обед в таверне – ребята тебя приведут, когда ты будешь готов.

– Пусть кто-нибудь потом отнесёт дневники на борт; это – ценнейшие документы, но читать их настолько мерзко – ты себе не представляешь…

– Распоряжусь, – усмехнулся тот. – Не забывай, что я тебя жду.

Где-то через три месяца, Хиллари признала, что погорячилась, потребовав убить всех женщин – ей ох как не помешали бы служанки, да и не только ей, ведь следующий корабль привёз супругу Пикеринга-младшего, который был назначен губернатором, а также мастеровых, крестьян, и даже содержательницу притона из Лондона, которой пришлось оттуда бежать, и пятерых её "работниц". А потом прибыл первый корабль с ирландцами, и Хиллари получила наконец своих служанок, а также лично отобрала девушку для её мужа, который всё ещё был наказан.

Когда первая девушка забеременела от её мужа, ректорша отдала её палачу, который вздёрнул её "за разврат вне брака". За ней последовали ещё две, которые через некоторое время разделили судбу первой. Когда она пришла за четвёртой, она по просьбе миссис Пикеринг отобрала девушку и для губернатора – после того, как его супруга забеременела, любые утехи с ней стали невозможными. На сей раз она решила, что ей нужна кормилица – сама она не собиралась кормить грудью, посчитав этот процесс "мерзким". Поэтому она решила не убивать следующую мужнину наложницу, если та забеременеет, пока её услуги будут нужны. Ведь – хоть это её не радовало – трёхлетний запрет вот-вот должен был кончиться, и она сетовала, что ей опять придётся ложиться под её супруга.

Кстати, Джейн Пикеринг Хиллари не одобряла – мол, слишком мягкотелая, и не понимает, что для женщины благородных кровей возлежать с мужем – долг, а не приятное времяпровождение. И эта "лондонская дура" с трудом дала уговорить себя позволить мужу наложницу – да и то только после того, как она сама забеременела. Мадам Блайд гневно писала: "Казалось бы, дама из семьи, упомянутой в "Книге Страшного суда"[38], а ведёт себя, как дурно пахнущая крестьянка". Как будто сама ректорша когда-нибудь мылась, подумал я.

Но, конечно, её личные переживания меня интересовали мало. Зато именно она, судя по дневнику, была идеологом порядков в колонии – особенно в отношении ирландцев. Ещё до их прихода, в дневнике появилось требование построить тюрьму для "опасных" ирландцев, а остальных поселить всех вместе, невзирая на пол и на семейное положение, в "непременно каменном" здании с "крохотными окнами" и охраняемым входом. Она даже привела картинку – длинное помещение, заставленное многоярусными топчанами, и "дворик" со рвами для естественных потребностей. Сначала она возмущалась, что "этот бесхребетный губернатор" не сразу построил то, что было нужно для "этих животных", в результате чего пятерым "папистским свиньям" удалось бежать. Зато она написала про то, что "размазне" пришлось согласиться на регулярные казни, "а то непорядок, что виселица на Главной площади постоянно пустует". И список казнённый она вела весьма аккуратно, причём жертвы, начиная с прихода ирландцев, были пронумерованы – таковых уже было сорок два, а двух других – Молли МакДаффи, за "дурную болезнь", и Джоанну О’Хара, "мою служанку", за "недобросовестность" – должны были повесить сегодня на закате. Не повесят, усмехнулся я – а потом улыбка моя сошла с лица, когда я подумал, что, прийди мы хоть на месяц раньше, смогли бы спасти от смерти – я пролистал несколько страниц – семь человек, чьи преступления включали в себя и "этот ирландский бездельник заболел, чтобы не работать", и "этот одиннадцатилетний наглец оказал мне недостаточное почтение", и "эта шлюха, работающая в "цветнике", посмела забеременеть" – фамилия последней, кстати, тоже была О’Хара.

Всё, подумал я, сил у меня больше нет. Надо будет, конечно, проштудировать сей документ более тщательно, но сия почтенная дама оказалась даже не Ильзой Кох[39] семнадцатого века, а самым настоящим Гиммлером в юбке.

Отправив дневники на "Победу" и поручив их отсканировать, а затем отнести ко мне в каюту, я отправился в "Побеждённого русского".

Новая версия:

7. "Русский победивший"

Первое, что я заметил, когда подошёл к пивной – вывески там больше не было. Кто снял, я не знал – вряд ли это были наши, подумал я, у нас хватает и дел поважнее.

Трактир, как я уже писал, был построен из камня, хотя внутренняя отделка была деревянной. Зал, в котором достаточно вольготно размещалось четыре длинных стола и два маленьких; стойка с тремя бочонками за ней, и с полками, на которых стояли перевёрнутые глиняные кружки – а вот бармена не наблюдалось. Зато из-за двери доносились весьма вкусные запахи жарящегося мяса и каких-то трав.

За длинным столом сидели Ринат и двое его ребят, и я вместе с сопровождением, состоявшим из двух человек, сел напротив моего второго заместителя. Меня – и ребят – уже ждали по миске мясной похлёбки, а также по кружке свежайшего стаута, тоже тепловатого, но, как мне показалось, намного вкуснее Гиннеса, каким я его помнил из двадцатого века. Я поднял свою и сказал голосом Штирлица:

– За нашу победу!

После того, как все отхлебнули, Ринат улыбнулся:

– Сейчас подоспеет жаркое, а пока ешь суп – поверь мне, он стоит того.

Я ожидал нечто вроде знакомой мне по поездкам в Лоднон pub grub[40], но суп готовил настоящий мастер своего дела – уж не знаю, откуда они брали специи, но бульон был ароматным, мясо в нём – довольно-таки нежным, а ещё в нём были овощи и картофель. Последнее могло лишь означать, что кто-то перенял картофельные грядки, посаженные нашими, и понял, что готовить нужно именно корнеплод.

Я и не заметил, как миска опустела. Ринат, посмеиваясь, сходил за стойку, ещё раз наполнил наши кружки, а затем сказал:

– А теперь рассказывай, что ты вычитал у сей прекрасной дамы.

– Знаешь, Ринат, за год до того, как мы с тобой попали в прошлое, я ездил в Польшу, и из Кракова была у меня поездка в Аушвиц.

– Освенцим.

– Поляки называют город Освенцимом, а лагерь по-немецки – Аушвиц. До сих пор помню газовую камеру и крематорий – остались только первоначальные, в базовом лагере, другие немцы успели взорвать. А в подвалах немцы проверяли действие "Циклона-Б", которым они потом травили заключённых, на советских военнопленных. И множество другого – например, горы обуви и очков, оставшиеся после того, как их хозяев раздели перед тем, как их убить. Так вот, "милая ректорша", как ты её называешь, смело смогла бы заменить коменданта лагеря, да и, наверное, самого Гиммлера.

– Даже так?

– И никак иначе.

И я вкратце рассказал ему всё то, что я прочитал у неё в дневниках.

Никогда я не видел Рината со столь обалдевшим выражением лица. Потом он встряхнулся и сказал мне:

– Ясненько… Ну и что же ты хочешь с ними сделать?

– Мне кажется, что все те, кто имеет хоть какое-то отношение к убийству наших, да и к бесчинствам в отношении ирландцев, заслуживает смертной казни.

– Ты имеешь в виду всех англичан??

– Не всех, а только зверей среди них. И в первую очередь сию, как ты выразился, "прекрасную даму". А также всех, кто участвовал в захвате Бермуд. Всех, кто убивал, и всех, кто принуждал женщин к проституции. Но есть и другие – мастеровые, ирландцы, кабальные слуги[41]. И, наконец, те солдаты и матросы, которые не замешаны в преступлениях.

– Никогда не думал, что ты потребуешь казни для кого-либо. А что прикажешь делать с теми, кто не имеет к этому отношения?

– Зависит от человека. Ирландцам я предложил бы, на выбор, возвращение в Ирландию либо возможность остаться у нас, но только если они согласятся принять православие и выучить русский язык. Кабальным слугам и женщинам, не замешанными в подобные преступления, репатриацию в Англию, либо возможность остаться на таких же условиях – но лишь после определённой проверки. То же и с мастеровыми и крестьянами. А в Ирландию и Англию можно будет их доставить по дороге в Невское устье – мы же пойдём за колонистами, нам они нужны и для Бермуд, и для Барбадоса с Тринидадом.

– Хорошо, а что с остальными?

– Ты про солдат и матросов? Вот они пусть поработают какое-то время – и здесь, и на Карибах. А потом их можно будет вернуть на родину.

Открылась дверь, и вошли двое – светловолосый мужчина лет, наверное, двадцати пяти, и рыжая женщина лет двадцати – чуть "в теле", так, как это обычно бывает у ирландок, но достаточно красивая. Вот только лицо её было заплаканным. Они несли подносы, на которых стояли тарелки с бараниной, щедро присыпанной зеленью, и зелёным соусом – судя по аромату, из мяты. Гарниром был всё тот же картофель, на сей раз жареный. Поставив тарелки на стол, женщина с поклоном удалилась, а мужчина с робкой улыбкой спросил с несомненным североирландским акценом; почти такой же был у моего приятеля, Джона Маккриди из Баллимина, с которым мне довелось работать в далёком будущем.

– Хотят ли джентльмены что-нибудь ещё? Ещё пива?

– Да нет, нам, наверное, хватит, – улыбнулся я. – Скажите, а почему ваша жена такая грустная? Её кто-нибудь обидел?

– А вам это вряд ли будет интересно, – нахмурился ирландец.

– А вы, так мне кажется, из Ольстера? А то мой друг из Баллимины разговаривал почти как вы.

– Из Баллимины? А как его звали?

– Джон Маккриди.

– Знаю я нескольких Маккриди, но Джона не знаю. Может, не из самой Баллимины?

– Может, и нет, – кивнул я. Ведь не рассказывать же ему, где и когда я знал Джона. – А вы, значит, из Баллимины?

– Именно так, господин…

– Принц Николаевский и Радонежский, – сказал замогильным голосом Ринат.

– Проще просто Alexis[42], – усмехнулся я, увидев, как бедный трактирщик побледнел. – А вас как величать?

– Роберт Томпсон, к вашим услугам. Родился в Эдинбурге, но вырос в Ольстере, в Баллимине, как вы и сказали.

– Протестант?

– Да, конечно. Родители потому и переехали, что давали земельный надел. Отец построил там харчевню – если там будете, обязательно зайдите, матушка готовит бесподобно. Называется "Эдинбургский замок".

– А уехали почему?

– Знаете… женился на ирландке, она ещё была паписткой, но ради меня перешла в Церковь Ирландии. Вот только, когда начались зачистки, всю её родню угнали куда-то. И мы решили, что негоже нам оставаться в Ольстере. Я думал открыть таверну в Элизабеттауне, но корабль наш пришёл прошлой осенью в Сент-Джордж, а "Побеждённого русского" его прежний хозяин хотел продать, причём достаточно дёшево. Так мы и остались здесь. И всё бы хорошо, если бы не то, что они здесь делают с ирландцами. Тем более, здесь оказались и две её кузины. Одну взяла к себе служанкой…

– Миссис Блайд?

– Именно так. А другую заставили работать в… в "Цветнике" – так у нас называется…

– Знаю, что это такое, и скажу вам сразу – больше этого "Цветника" не будет, а женщины, и все ирландцы, получат свободу.

– Так вот, ту из них, которая была в "Цветнике", повесили несколько дней назад. Видите ли, она забеременела от… кого-то из тех, с кем её заставили спать. А ту, которая служила у Блайдов, должны были повесить сегодня.

– Её сегодня же освободят, – сказал я. – Скажите, их фамилия О'Хара?

– Именно так! А откуда вы знаете? Это была и девичья фамилия моей жены.

– Успел узнать, – ответил я, не вдаваясь в детали.

– Вот мы и собирались уйти отсюда в Элизабеттаун. Может, подумал я, там будет лучше?

– Лучше будет здесь, если вы захотите остаться, – кивнул я.

– А что для этого нужно?

– Если вы принесёте присягу русскому царю, выучите русский язык…

Ричард кивнул:

– А как же иначе?

– А ещё вам придётся перейти в православие. Не бойтесь, это не так сильно отличается от Церкви Англии.

Тот задумался, потом посмотрел на меня:

– Хорошо. А то нам хватило Церкви Англии, с ректором Блайдом. Точнее, его супругой.

– И вот ещё. За вами оставят харчевню, и будете получать всё, что вам понадобится – и для харчевни, и для вашей семьи. Заботу о детях полностью возьмёт на себя колония. Курсы русского языка, школа тоже. В будущем вы станете полноправным русским американцем. Вот только обратной дороги не будет. И пока у нас деньги не ходят, хотя вскоре это изменится.

– Да и ладно, – невесело усмехнулся тот. – Станем русскими, я же уже когда-то превратился из шотландца в ирландца… Если я вам не нужен, пойду, расскажу супруге. Буду минут через десять. А пока позвольте вам налить ещё по кружечке. И ещё что-нибудь?

– Да нет, всё есть, спасибо! Да и пива больше не надо – у нас ещё много дел. Может, вечером к вам зайдём, если вы не против… Только ещё один вопрос.

– Слушаю!

– А что с вывеской?

– А, это… Её я унаследовал от предыдущего владельца. А теперь решил, что, раз уж русские победили, то она не к месту. Переименую я таверну в "Русский победивший" – The Russian Victorious. Новая вывеска будет к вечеру.

– Вот вечером на неё и посмотрим.

– Жду вас!! – И он, низко поклонившись, ушёл на кухню, а мы принялись за баранину. Сказать, что она была бесподобна, было не сказать ничего, тем более, под соусом из свежей мяты. Да, в лондонском пабе баранину в мятном соусе не брал острый нож, а эта таяла во рту…

Вскоре вышла миссис Томпсон, подошла к нам и низко поклонилась.

– Спасибо вам, ваша милость[43].

И попыталась поцеловать мою руку. Я лишь улыбнулся:

– А вот этого не надо. У нас, русских, всё намного проще. Зовите меня просто Alexis. И не бойтесь ничего – как я уже сказал вашему мужу, вам ничего не грозит. А вашу кузину вы вскоре увидите живой и здоровой.

Та зарыдала вслух, затем чуть успокоилась и неуверенно спросила:

– Ваша милость… Алексей… вы ещё что-нибудь желаете?

– Желаю, чтобы вы перестали плакать. Вечером мы к вам ещё раз придём, хорошо?

– Ждём вас, ваша милость! – И она, всхлипывая, ушла на кухню, а Ринат лишь усмехнулся:

– Узнаю брата Федю. Точнее, моего друга Лёху.

– Хоть вы бы, Штирлиц не подкалывали, – сказал я голосом Броневого.

– Вообще-то в анекдоте это говорил Адольф, а не Мюллер. Да и не подкалываю я – просто хочу сказать, что ты молодец. А теперь нам с тобой куда?

– К ирландцам. Но сначала в медпункт. Там они держали наложниц.

8. Цветник

Пока мы пили и ели, погода резко переменилась – небо стало свинцово-серым, моросил косой дождь (к счастью, довольно тёплый), а под ногами хлюпала грязь.

– Да, Ринат, надо бы вымостить хотя бы площадь местным камнем, – с сожалением сказал я. Тот лишь кивнул.

– Хотя бы виселицу убрали. А куда мы с тобой направляемся?

– А вон туда, – и я показал на медпункт. Вывеску с изображением розы так никто и не снял, зато на деревянном фасаде кто-то успел намалевать красный крест. Над фасадом вдоль крыши был встроен длинный козырёк, под которым стояли две лавочки – наверное, для пациентов, ожидающих очереди на приём. Впрочем, сейчас навес помогал мало – платья двух рыжих девушек, сидевших на одной из скамеек, успели подмокнуть, делая одну из них – красавицу лет, наверное, восемнадцати – практически неотразимой. Вторую же красавицей было назвать сложно – она была плотно сложена, а лицо украшали мясистый нос картошкой, водянисто-голубые глаза, и ниточка бледных губ на круглом лице, покрытом веснушками. Сидели они в обнимку, и полненькая плакала, а другая, судя по тону, утешала подругу, как могла, хотя и у неё белки зелёных глаз были красными. Говорили они по-гэльски, так что я их не понимал.

Увидев нас, худая злым тоном спросила уже на английском:

– Новые хозяева?

– Какие хозяева?

– Я – наложница губернатора Пикеринга, а Мейв – ректора Блайда. Точнее, мы были ими. А теперь, я так понимаю, перешли к победителям.

– Вы видели, чтобы наши люди кого-либо насиловали либо побуждали к соитию?

Та задумалась.

Пока нет, но что вам помешает этим заняться?

– То, что мы русские.

– В любом случае, мы вам не подходим. У Мейви задержка… этих дней, а меня Его превосходительство наградил дурной болезнью. Так что, как только ваши женщины обследуют нас, нам будет одна дорога – на виселицу.

А вы не заметили, что виселицу убрали?

Девушка подняла глаза, замешкалась – лицо её из злого стало недоумённым – и, наконец, робко произнесла:

– А… а что случилось с теми, кто…

– Кто там висел? Мы их сняли. Завтра похороним их – по православному обряду, уж не обессудьте… других священников с нами нет. А вас… не бойтесь, дурную болезнь мы вылечим. Абортов мы не делаем, но ребёночек не виноват, что произошло это в результате насилия. Но бояться вашей подруге нечего – ребёнка вырастим мы, у нас все дети – наши дети.

– Простите меня, мистер…

– Алексеев. Принц[44] Николаевский и Радонежский. Зовите меня просто Алекс – так будет проще. А это – Ринат. А вас как величать?

Лицо девушки побледнело, и она грохнулась на колени:

– Простите меня, милорд, что позволила себе так с вами разговаривать…

Я поднял её за плечи и усадил её обратно на лавочку.

– Вот и правильно. Вы же не знали, кто я. Да даже если бы и знали, то в Русской Америке так можно. Чай, мы не англичане. Так как же вас зовут?

Девушка спохватилась, вскочила, сделала книксен, и наконец-то представилась:

– Орла О'Рорк, милорд.

– Вы не из рода О'Рорков из Брефне[45]?

– Я – потомок Уалгарга Мора, но кого это сейчас интересует? – с горечью ответила она.

– Короля Западного Брефне? – сказал я с удивлением. Когда-то я про него читал, но ничего не помню. Но Орла посмотрела на меня с удивлением и восхищением:

– Вы знаете про него? Большинство ирландцев про него не слышали…

– Читал, – сказал я чистую правду. – Девушки, а что вам сказали в медпункте? В этом здании, – и я показал на красный крест (который, справедливости ради, стал символом врачей лишь в 1863 году).

– Что они готовят комнату для осмотра, и нас осмотрят первыми.

– Не бойтесь. Я же говорю, вас вылечат.

– А что потом?

– Как захотите. Можете вернуться в Ирландию, если хотите. Или можем доставить вас в испанские владения.

– Нет, – отрезала Орла. – Для своих мы теперь шлюхи, и нам там одна дорога – в монастырь. А это не для меня. Боюсь, что и испанцы нам рады не будут. Можно… остаться здесь, у вас? Или податься в вашу Русскую Америку?

– Вы уже в Русской Америке – Бермуды такая же часть её, как любая другая. Если хотите стать русскими подданными, вам придётся выучить русский язык и принять православие.

– Но кому мы здесь будем нужны? Проститутками мы больше не хотим.

– Проституток у нас нет, и, надеюсь, не будет. Нужно вам будет найти себе профессию – но этому здесь вас обучат. Наши женщины все ведь кем-то работают – кто врачом или медсестрой – так именуются помощницы врачей, кто бухгалтером, кто учителем, а кто и воином – вспомил я Варвару. И у вас получится.

– Но не будет ли наше прошлое позором в глазах других?

– Вы ни в чём не виноваты – тем более, вас заставили. И шлюхами вас никто называть не будет. Если захотите, сможете выйти замуж – особенно здесь, на Бермудах, либо в наших антильских владениях. Ведь, пока не прибыли наши женщины, у вас практически не будет конкуренции.

Орла поклонилась мне, перевела всё Мейв, затем сказала:

– Милорд, благодарю вас. Мы обе согласны. А нельзя ли было бы рассказать всё то же самое моим подругам по несчастью, ведь их тоже сделали проститутками против их воли, а теперь они такие же изгои, как и мы? Там, в "цветнике" – так со смехом именуют англичане наш дом позора.

– Хорошо. Пойдёте с нами? Переведёте мои слова, да заодно и расскажете им от себя. А здесь пока посмотрят вашу подругу.

– Пойду!

– Тогда подождите…

Медпункт состоял из двух комнат для осмотра, которые при англичанах превратились в комнаты для приёма "дорогих гостей", и двух палат, служивших при англичанах спальнями для девушек. И то, и другое успели вылизать, уже стояли столы для осмотра, а в одном кабинете – ещё и гинекологическое кресло. В качестве освещения принесли яркие фонари – вероятно, со "Святой Елены".

– Когда будет электричество, установим и рентген, и другие приборы. А пока приходится так, – улыбнулась Рената. – Через пять минут можешь засылать первую пациентку.

– Я ей скажу. А пока пойду подготовлю других, что в публичном доме. Бывшем публичном доме.

– Первая, я так поняла, беременна. А что со второй?

– Заразили её чем-то, то ли сифилисом, то ли гонореей. У них, как я читал, второе считалось чуть ли не первым этапом первого.

– Ничего, сообразим. Антибиотики есть, а резистенции здесь ни у кого не наблюдается. Узнай только, кто ещё заразился.

Пока мы шли к "цветнику", я расспросил Орлу. Оказалось, что миссис Пикеринг беременна, и именно поэтому ректорша настояла на том, чтобы губернатор получил наложницу, строго запретив губернаторше "услаждать его низменные порывы – ведь ты до родов нечистая".

– Именно так мне сказал губернатор. А что выбрали именно меня… всё-таки я из гэльского дворянства, поэтому миссис Блайд было особенно приятно меня унизить. Да и некрасивая совсем миссис Пикеринг – а миссис Блайд с удовольствием делала своей сопернице мелкие гадости, ведь я раньше считалась красивой…

– Вы и сейчас одна из самых прекрасных девушек, которых я когда-либо видел.

Конечно, это было небольшим преувеличением, но лишь небольшим – теперь, когда Орла начала улыбаться, я не мог ей не любоваться.

– А неделю назад у меня были месячные, и губернатор пошёл в "цветник". А там одну из девушек – а, может, и не одну – заразил капитан Джонсон – тот самый, чей корабль пришёл сюда прошлой осенью, и его не успели починить до конца навигации. Вот с ней и переспал мистер Пикеринг.

– Ясно. Вот только… Неужто администрация публичного дома этого не знала?

– Знала. Но капитан – уважаемый человек. А найти новую ирландку взамен старой стоит недорого.

"Цветник" был первым же общежитием со стороны площади с южной стороны. Бандерш и охранников здесь больше не было, а вот девушки до сих пор находились здесь. Ринат сказал хмуро:

– Завтра же их переселим. Не нужно им оставаться там, где они подвергались такому позору.

Мы вошли. Как мне разъяснил Ринат, каждое здание состояло из длинного коридора, по шесть комнат с каждой стороны которого предназначались для двоих – либо двух соседей одного пола, либо мужа и жены. В конце коридора располагались ещё две комнаты – общая кухня – хотя, конечно, питался народ, как правило, в столовой – и ванная; точнее, там находились раковина с умывальником и холодный душ. Вода подавалась из резервуара по другую сторону стены, наполняемого дождевой водой. За дверью, на улице, для каждого здания были построены два сортира.

Теперь же в первой комнате слева обитали бандерши, а напротив находилась комната ожидания для "приличных" гостей. В трёх комнатах обитали – и "работали" – девушки "для элиты", в одной – столовая для всех, а в оставшихся шести – по два матраса, на которых "принимали" гостей попроще – матросов, солдат, рабочих. Кухня так и осталась кухней, а помывочная превратилась в зал для осмотра девушек – этой своей "обязанностью" бандерши никак не пренебрегали.

Орла пошла по комнатам и пригласила всех на улицу. Те шли неохотно – более того, за парочкой Орле пришлось ходить ещё раз. Но, услышав, что их мучения кончились, и что у них есть возможность остаться на Бермудах, отправится в Новую Испанию, или вернуться в Ирландию, девушки загалдели на своём языке. Потом одна из них вышла ко мне и сказала на неплохом английском:

– Спасибо вам, милорд! Все мы хотим остаться здесь. Все мы готовы перейти в вашу веру и выучить ваш язык. Вот только… три из нас беременны – мисс Мэй и мисс Тэтчер не успели об этом узнать, иначе несчастных тоже повесили бы. Ведь намедни за это казнили одну нашу товарку, а вторую – за то, что её заразил капитан. Что будет с теми из нас, с кем такое тоже произошло?

– О беременных, и об их детях после родов, позаботится Русская Америка. А больных мы вылечим – мы умеем лечить дурные болезни. Так что не бойтесь.

Орла перевела мои слова, после чего, к моему удивлению, все девушки стали на колени. Я сказал Орле:

– Скажи им, что в Русской Америке на колени становятся только перед Богом, но никак не перед людьми. И что пусть они расселяются по всем комнатам – топчаны мы им принесём. Ни Мэй, ни Тэтчер, – я усмехнулся про себя, уж больно говорящая у второй фамилия, – сюда не вернутся.

По дороге обратно к медпункту, Орла спросила:

– Милорд…

– Алексей. Мы не очень любим титулы…

– Алексей, а вы… женаты?

– Женат. Зато Ринат холост, – и я показал на своего друга.

9. Ирландский быт

Как мне рассказала Орла, она прибыла на Бермуды на "Primrose" – по-русски "Примуле" – именно так назывался купец, перевозивший ирландцев в Новый Свет, но застрявший на Бермудах. Причина – это я уже прочитал в дневнике милой миссис Блайд – крылась в позднем его выходе из Кинсейла – капитан решил набрать как можно больше "пассажиров", ведь получал он их бесплатно, а в Элизабеттауне их покупали за меха, причём одного рейса, как правило, хватало для того, чтобы сделать капитана и команду богатыми. К северо-востоку от Бермуд они попали в шторм, погнавший их к островам, и, хотя корабль потерял лишь одну мачту, капитан решил остаться на островах до начала следующей навигации. Ирландцев на корабле было около ста пятидесяти, из них примерно половина женщин – англичане выселяли из "зачищенных" районов Ирландии всех под гребёнку, разве что маленьких детей отправляли, как правило, осенью.

А Мейв прибыла на "Cygnet", что означает "Лебедёнок" – он, точно так же, как и "Примула", был застигнут тем же "нор'истером", но при этом находился дальше на север и лишь благодаря мастерству капитана Перкинса сумел дохромать до Бермуд – шансов добраться до Виргинии у него не оставалось вообще. В отличие от "Примулы", на нём передвигались не только ирландцы, предназначенные для продажи в рабство, но и два десятка англо-ирландских "кабальных слуг" – тех самых, кто подписал договор о том, что в счёт оплаты трансатлантического вояжа их отдадут в семилетнюю кабалу по прибытии в Виргинию, после чего они получали свободу, некую сумму денег, и ружьё – такая схема была прописана в акте Парламента. Тот же закон определял и запрет на перепродажу кабальных без их согласия, а также на разделение семей, и, кроме того, там были прописаны минимальные условия содержания и питания, а также возможность подать иск в суд на несоблюдение условий, гарантированных законом. Но и на "Лебедёнке" находились сто двадцать четыре ирландца – семьдесят два мужчины и пятьдесят две женщины, причем пятерых везли отдельно – они считались весьма опасными.

Так получилось, что единственный подготовленный для ирландцев корпус оказался переполненным теми, кто прибыл на "Примуле", и часть несчастных с "Лебедёнка" были размещены в одной из казарм, пока их же руками строилась тюрьма. И надо же, что именно пятерке "особо опасных" удалось ночью выскользнуть из здания, украсть лодку – в которой "какой-то растяпа" забыл вёсла (после чего был отдан под трибунал и продан в рабство на новую верфь), и уйти. Интересно, что об их побеге узнали только тогда, когда кто-то хватился лодки – другие ирландцы якобы ничего не заметили, а учёт рабов тогда ещё не вёлся.

Вокруг островов был послан "Золотой дракон" – один из двух военных кораблей, базировавшихся на Бермудах. Лодку дозорный обнаружил спрятанной у берега на севере Главного острова, но на обратном пути "Дракон" попал на рифы в одном из проходов из Новоалексеевской гавани во Внутреннюю лагуну – именно его мачты мы видели торчащими из воды, причём выжило не более дюжины моряков. Были предприняты две попытки послать туда отряды для поимки преступников, но каждый раз они несли ощутимые потери, хотя двоих ирландцев они всё-таки смогли найти и убить. Судя по всему, написала миссис Блайд, с ними заодно действовали и русские, которые смогли бежать на тот остров. Было решено подождать прибытия морских пехотинцев весной следующего года по дороге в Элизабеттаун, где намечалась акция против местных индейцев.

Всё это я рассказал Ринату, пока мы шли к ирландскому бараку. В отличие от общежитий, он был построен из камня, с маленькими отверстиями под потолком, в которые не пролез бы даже ребёнок. Вход и выход был через домик с постом охраны; далее находился обнесённый стеной внутренний двор, в котором находились рвы для отправления естественных надобностей – для мужчин и женщин, у всех на виду, что мне сразу показалось возмутительным; даже у нас, с весьма либеральным отношением к наготе, строились отдельные сортиры. Помыть руки можно было лишь в каменном чану, в который изредка подливали воду. Кормили и поили их, как мне потом рассказали, весьма скверно, а в случае, если чья-то работа была признана недобросовестной, могли их лишить и этого. Как ни странно, если в первую зиму многие поумирали от болезней, то среди последних завозов, как с некоторым сожалением писала ректорша, таковых были единицы.

Кабальным же слугам предложили их выкупить прямо здесь, на тех же условиях, что и в Виргинии. Конечно, капитанам пришлось уступить их где-то за две трети цены, но иначе они платили бы за их содержание – в отличие от ирландцев, их нельзя было привлекать к принудительным работам. Схожее предложение получили те ирландцы, который владели ремёслами и были готовы перейти в англиканство; таких оказалось около двух десятков. И тех, и других переселили в одну из казарм – как правило, по две семьи на комнату, но всё было лучше, чем жизнь в бараке. Или тем более в тюрьме.

Последняя, как я и ожидал, оказалась тем самым комплексом зданий, окружённым стеной. Как и в бараке, вход был через здание охраны, которое здесь было двухэтажном; на верхнем этаже располагались комната отдыха и апартаменты палача. В малом корпусе сидели смертники, также там находился карцер – каменный мешок без окон и даже без соломы на полу. Средний же корпус состоял из дюжины камер, каждая из которых была, по моему мнению, похуже карцера, разве что в каждой было одно крохотное окошко под потолком и гнилая солома, кишащая насекомыми, на холодном полу, а также ведро для нечистот в углу – их давно не меняли, поэтому всё вокруг было в продуктах человеческой жизнедеятельности. Как мне рассказали, сначала в каждой камере находилось по трое-четверо, но почти половина скончалась от болезней, а другие, по словам медичек, были крайне истощены и практически все больны.

Имелся ещё и большой корпус, стоявший параллельно первым двум. Его только что построили, и в нём ещё никого не содержали. Камер здесь было двадцать две, и выглядели они так же, как и в среднем корпусе, разве что солома была пока ещё свежей, а вёдра пустыми.

На плацу между корпусами пленные англичане как раз устанавливали виселицу, перенесённую с главной площади. Как мне рассказал один из наших ребят, проблема была в том, что никто из наших не хотел работать палачами. Попросили кое-кого из ирландцев – те сначала испугались, но, когда им сказали, что вешать будут преступников среди англичан, семеро предложили свои кандидатуры. Подумав, я согласился – вряд ли кто-либо из наших пришёл бы в восторг от подобных обязанностей.

Мы с Ринатом вернулись в барак, где люди паковали свои немудрёные пожитки – практически ни у кого ничего не было. Их – мужчин и женщин отдельно – отведут на помывку и на осмотр, а потом расселят по казармам. То же мы собирались сделать и с бывшими узниками.

При моём появлении, ирландцы притихли, глядя на меня с опаской. Я улыбнулся и произнёс:

– Друзья, вы все свободны. У вас есть выбор – кто хочет, того мы доставим обратно в Ирландию, а кто желает остаться на Бермудах и жить здесь свободными людьми, для тех у нас есть два условия. Во-первых, вам придётся принять православие. Во-вторых, научиться говорить, читать и писать по-русски, а также арифметике и начаткам русской культуры. После трёх лет, вы получите русское подданство, и у вас будут те же права и обязанности, как у каждого из нас. Но ваше решение я хотел бы узнать не позднее чем через неделю.

– Свободны? Мы? – И женщина лет, наверное, тридцати-тридцати пяти подбежала ко мне, бросилась на колени, обняла мои ноги, и запричитала:

– Мы все ожидали тяжёлый труд и смерть в Виргинии. Спасибо вам, мистер…

– Князь Алексей Николаевский и Радонежский, – подсказал Ринат. Та лишь заплакала:

– Не наказывайте меня за мою дерзость, светлейший князь, не знала я, кто вы…

Я взял её за плечи и поставил на ноги, сказав ей:

– Милая, у нас становиться на колени нужно лишь перед Богом и царём. Как вас зовут:

– Миссис Джейн Монахан. Муж мой томится в тюрьме…

– Уже не томится – мы всех освободили. Вы его сегодня же увидите. Если, конечно, он…

– Ещё жив? – и она зарыдала ещё громче.

– Дай-то Боже, – сказал я. – Кстати, никто не знает, кто именно бежал на Главный остров?

Как я и предполагал, на лицах многих появилось упрямое выражение – не скажем, и всё. Но, судя по всему, это знали все. Ну что ж…

– Хорошо. Тогда до свидания. Вам всем придётся помыться, а потом врачи вас осмотрят. Русские, кстати, моются часто…

– Мы, ирландцы, тоже, светлейший князь – сказала сквозь рыдания миссис Монахан. – Вот только англичане нам этого не давали делать.

10. Кролики и гадюка

Пока мы говорили с ирландцами, вновь засветило солнце, а потом неожиданно пошёл ливень, к тому же и холодный. Да, подумал я, климат здесь почти как в Россе, всё меняется по нескольку раз на дню. Вот разве что намного теплее, да и вода вполне приемлемой температуры, даже в январе.

– Ну что, пойдём обратно? – спросил я у Рината.

– Я тебя провожу, но потом всё-таки здесь останусь – дела…

Ага, подумал я, одно из дел – это, вероятно, визит к Орле, всё-таки посмотрела она на него вполне благосклонно, но ничего не сказал. А Ринат переменил тему:

– Лёха, кто у тебя в списке на казнь?

– Мне кажется, что все, кто участвовал в расправе над нашими, а также те, кто измывался над девушками, и кто третировал ирландцев. Ну и капитан, как там его, который знал, что болен, но девушек заражал.

– Согласен. И ещё палач, так мне кажется.

– Но сначала должен состояться суд над ними. Других же англичан заставим поработать – мы уже об этом говорили. А жён их – кроме, понятно, ректорши – можно будет высадить в Англии по дороге на Балтику.

– Правильно. Кстати, ремесленникам можно предложить остаться здесь.

– Именно так. Ну ладно, передавай привет Орле, – и я, отсалютовав ему так, как это делается в американской армии, взошёл по трапу на корабль, где меня встретил Саша Сикоев самолично.

– А ты что под дождём бегаешь?

– Навестил Вареньку в лазарете, – смутился тот.

– Вот и хорошо. А теперь отведи меня к мадам Пикеринг.

Губернаторша была практически точной копией Гленн Клоуз из концовки "Рокового влечения", тем более, что, как и героиня фильма, она была в начале беременности. Увидев меня, она спросила с аристократическом прононсом:

– Очередной тюремщик? Если хотите меня… использовать, то имейте в виду, я беременна. Вам же будет хуже.

– Позвольте представиться, миссис Пикеринг – Алексей, князь Николаевский и Радонежский, можно просто Алексис. Никто вас "использовать" не хочет – мы, русские, этим не занимаемся. Хотя, должен вам сказать, беременность, согласно нашим врачам, не препятствие для того, чтобы муж и жена наслаждались друг другом.

– Вот, значит, как, вы князь. Ну что же, милорд, это, наверное, меняет дело. Вот только… что со мной будет?

– Миссис Пикеринг, вы не замешаны ни в едином преступлении. Поэтому, как только мы сможем это сделать, мы доставим вас в Англию.

– И отпустите?

– И отпустим.

– А как насчёт моего супруга?

– Его, увы, будут судить.

– За что?

– За то, что он был председателем трибунала, который послал всех русских на смерть – мужчин, женщин и младенцев.

Она замолчала, потом спросила слабым голосом:

– Это… правда?

– Об этом пишет и свидетель тех времён – миссис Блайд. Причём это было сделано с её подачи.

– Я ненавижу эту женщину! Именно она заправляет всем, что происходит на этих островах! И, после того, как я ей это сказала, она мне запретила спать с моим мужем после того, как я оказалась беременна, и нашла ему красивую ирландку, – и тут она зарыдала. – Представьте себе, я-то знаю, что я не красавица, но Томас на меня больше не смотрел и проводил всё своё время с этой шлюхой…

– Не надо её так называть, миссис Пикеринг. Представьте себе, что вас заставили бы совокупляться с человеком, вам неприятным – причём всегда, когда ему этого хочется. А потом ещё заражают дурной болезнью. Да, ваш муж побывал и в "цветнике", где и подцепил её от девушки, с которой до него переспал капитан Джонсон – так его, кажется, зовут? Вот так. И да, те, кто в "цветнике", ещё более несчастны – их заставляли заниматься… этим самым… не с любимым человеком, а с теми, кого им приводили содержательницы притона.

Миссис Пикеринг замолчала, потом сказала слабым голосом:

– Это правда?

– Истинная правда.

– Милорд, я всё поняла. А где я буду, пока вы не доставите меня в Англию?

– В этой самой каюте, миссис Пикеринг. Вам будут разрешаться прогулки, а кормить вас будут здесь. И, как я уже сказал, никаких санкций к вам применяться не будет. Кроме того, наши врачи возьмут вас под наблюдение, чтобы по возможности обезопасить ход вашей беременности.

– А что будет с… другими жёнами?

– То же самое. Если хотите, вас будут кормить и водить на прогулки вместе. Кроме, конечно, миссис Блайд.

– Спасибо вам, милорд! – И она заплакала. Я поцеловал ей руку и пошёл к следующему "кролику" – так я окрестил про себя жертв миссис Блайд.

Вильям Блайд, ректор церкви святого Георгия, оказался очень похож на мистера Бина, разве что выражение его лица было весьма хмурым. Когда я вошёл и представился, он сказал:

– Милорд, я понимаю, что своими действиями заслужил смерти. И я не буду просить за свою жизнь – у меня до сих пор в глазах сцена обесчещенных и убитых женщин, горящего священника, всё время возносившего молитву, а, самое главное, окровавленных головок маленьких детей, убитых моряками о стену. Поверьте мне, ни дня не проходит, чтобы я не вознёс к Господу молитву за упокоение душ их.

– Но именно с вашей подачи их убили, – сказал я. – Причём таким жестоким способом.

Я ожидал, что он скажет что-нибудь про ректоршу, но он лишь склонил голову.

– Милорд, я заслужил самой жестокой смерти, и полагаю, что, как только я окажусь перед Судьёй, он отправит меня туда, где плач и скрежет зубовный. Поэтому за себя я не прошу. Вот только… нельзя ли помиловать мою супругу?

– Насколько я понял, что именно она заставила вас пойти на эти преступления.

Лицо ректора стало строже, и он сказал твёрдым голосом:

– Негоже так говорить, милорд. Она женщина, а муж несёт ответ за поступки своей жены – именно так написано в Библии. Даже Адама наказали за то, что сотворила Ева.

– И за то, что у него не оказалось сил ей противостоять.

– Именно так. Но, видите ли, моя жена попала под пагубное влияние друга своих родителей, Джона Дода, знаменитого пуританина. Не судите её строго, в ней говорит нетерпимость, которую сей пресвитер привел её родителям и ей самой. А вообще она хорошая женщина. Прошу вас, если можно, помилуйте её!

– Простите меня, мистер Блайд, это решит суд. Равно как и вашу судьбу.

– Вы поговорите с ней и увидите, что она – хороший человек! Умоляю вас! – И Блайд встал на колени. Я поднял его за плечи и сказал:

– Хорошо, мистер Блайд, я её сейчас же навещу.

По дороге к той самой "хорошей женщине" я понял, что не хочу я казнить Блайда, не хочу. Хоть он и преступник…

Сама миссис Блайд оказалась худощавой, как и положено англичанкам определённого социального статуса, и довольно-таки хорошо сложенной. Больше всего она напомнила мне британскую актрису Эмму Томпсон в молодости – не красавица, но довольно-таки миловидная дама. Смотрела она на меня без фанатизма в глазах. Если бы я не читал её дневников, я бы подумал, что не Хиллари Блайд является автором всех этих ужасов. Я представился и спросил:

– Госпожа Блайд, вам известно, что вас обвиняют в весьма серьёзных преступлениях.

– Наверное, мой муженёк? Я так и думала, что он начнёт нести на меня напраслину. Поверьте мне, он – слизняк и слабак, но именно он убедил лорда Пикеринга поубивать ваших людей, и именно на его руках кровь, а не на моих, не на моих! – и она зарыдала. Я подождал пару минут, и, убедившись, что спектакль одного актёра не прекращается, сказал:

– Поздравляю, вы весьма неплохая актриса. Если бы я не читал ваших дневников, я бы вам, наверное, поверил.

Она перешла на истошный вопль:

– Вы посмели заглянуть в мои дневники? Вы не джентльмен, принц как вас там, не джентльмен. Вы изверг и ничем не лучше моего убийцы-супруга.

– Ваш муж просил за вас, миссис Блайд. Если бы он знал, как вы его попытаетесь оболгать… Хорошего вам вечера.

И я подошёл к двери и постучал. Но, пока её отпирали, на меня неожиданно кто-то прыгнул со спины и впился зубами в мою шею – к счастью, сзади. Одновременно, пальцы с острыми ногтями расцарапали мне лицо, пытаясь добраться до моих глаз. Я упал от неожиданности и закрыл глаза, но понадобились Саша Сикоев и один из его людей, чтобы стащить с меня эту мегеру. Саша связал ей руки, но она ухитрилась и его укусить за палец, причём до крови. После этого, Сашин человек, Денис Муромцев, сказал:

– Ребята, вы бы пошли в санчасть. Кто знает, какие бактерии на зубах и когтях этой гадюки.

Рената захохотала, увидев меня, но, когда узнала, что случилось, начала споро обеззараживать наши раны, лишь бросив:

– Хорошо ещё, что всем вам сделали прививки от столбняка. Хотя, наверное, надо было и от бешенства.

А я подумал, что я ожидал увидеть кроликов – миссис Пикеринг и мистера Блайда – и удава в виде жёнушки последнего. Но Денис был прав – она действительно оказалась скорее гадюкой.

11. Ещё один потомок королей

Конечно, хотелось поскорее отправиться в Россию, точнее, в Невское устье, за поселенцами – для Бермуд, для Барбадоса с Тринидадом и островом Провидения, но в первую очередь для Калифорнии и Новой Тавриды. Но февраль – не лучшее время в Финском заливе; скорее всего, льды растают не ранее конца марта – это если очень повезёт. Так что идти ранее середины марта большого смысла не было – скорее даже конца месяца, ведь дорога в Невское устье занимала чуть более двух недель. Конечно, придётся задержаться на день-другой в Копенгагене, куда же без этого, но я решил, что спешить нам всё равно было некуда. Тем более, было ясно, что при любом раскладе до начала мая в Росс я не попаду и рождения своего ребёнка не застану.

Тем более, работы и на берегу для практически всех нас было невпроворот. Дела ежедневные решались и без меня – комендантом Бермуд назначили старшего Заборщикова, Ивана, а он уже по пути сюда подготовил весьма неплохую команду; впрочем, Рината я придал ему в качестве советника, а Саша занялся обороноспособностью островов. Я же решил не вмешиваться – все, я надеюсь, помнят "вертолётную теорию менеджмента", заключающуюся в том, чтобы спускаться с небес, поднимая кучу пыли и заставляя всех без нужды бегать, а затем благополучно отчаливать. Именно таким "эффективным манагером" я быть не хотел.

Кое-какие решения мне, впрочем, принимать пришлось. Во-первых, нужно было создать трибунал для суда над преступниками. Но для этого необходимо было сформировать судебную коллегию, найти прокуроров и адвокатов, а также определить законы, по которым мы будем судить англичан. Английское право решительно не подходит – острова были русскими в момент их подлого и вероломного захвата, и расправа над населением должна преследоваться по нашим законам, да и после этого они оставались в силе. Но уголовного кодекса в Русской Америке пока ещё не имеется. Подумав, я перепоручил эти вопросы ребятам с юридическим образованием – таких у нас оказалось трое, один с "Паустовского" и двое с "Москвы". Хотя, конечно, окончательное решение придётся принимать мне после обсуждения с советом.

Но меня заинтриговал вопрос об ирландцах, бежавших на Главный остров. Во-первых, они, скорее всего, тоже не в лучшем виде. А, во-вторых, всё-таки это наш остров, и нам не хотелось бы, чтобы там действовали неучтённые люди, которые, в частности, могут принять нас за врагов.

– К моему счастью, я к этому отношения не имел. – вымученно улыбнулся Пикеринг, когда я задал ему этот вопрос. – Несколько человек привёз королевский бейлиф, некто сэр Вильям Фитцсаймон. Именно он настоял на том, чтобы пятеро из них содержались под охраной его людей в Малом корпусе тюрьмы. Но на все вопросы он отвечал, что не может раскрыть нам их имён. Когда они бежали на Главный остров, сэр Вильям возглавил две экспедиции, чтобы их вновь задержать. Это стоило жизни многим моим людям, а во время второй экспедиции он и сам погиб вместе со своими тюремщиками.

– А сами ирландцы?

– Рассказывали, что кого-то якобы подстрелили. Впрочем, кого, неизвестно – там же были и русские. Но я вам уже рассказывал, что весной здесь сделает остановку отряд для Элизабеттауна; мы рассчитывали, что они и зачистят остров.

Ну что ж, англичане не знают, а ирландцы, судя по всему, что-то знают, но ничего не скажут. Остаётся самому спросить у беглецов.

Ничто сегодня не напоминало про вчерашний дождь – синее-синее небо, яркое солнце, пение местных птиц, и, главное, практически никакого ветра… Подумав, я поднял квадрокоптер и направил его туда, где, по словам Варвары, она видела неопознанных людей. И мне сразу же повезло – из какой-то дыры в земле буквально выползли, один за другим, двое – один рыжий, другой белобрысый. Огляделись, и побрели к воде с самодельной удочкой. Даже с квадрокоптера было видно, насколько они были оборванные и исхудалые.

Ну что ж, по крайней мере ясно, где их лежбище находится. Сегодня уже было поздновато – всё-таки в начале февраля солнце садится довольно-таки рано. Поэтому я попросил наших девушек сшить мне некое подобие ирландского флага тех времён – золотую арфу на зелёном фоне. А на следующее утро, едва забрезжил первый свет, мы уже летели на моторке в направлении Внутренней гавани – лодка всяко должна была обойти препятствия. И менее чем через полчаса мы были на месте.

Мы – это я, Саша, и отделение морпехов при полном параде. Мы пришвартовались у мыса метрах в трехстах от места и тихо (как мне показалось) подобрались к входу в пещеру. Я шёл первым, с ирландским флагом в руках.

Но когда оставалось метров, наверное, с тридцать, из пещеры сквозь кусты показались голова и ствол ружья, а затем слабый голос спросил:

– Кто вы и что вам надо? Предупреждаю, живыми мы не дадимся.

– Можно поговорить с вашим главным? Я приду один и без оружия.

Саша покрутил пальцем у виска, но я уже отдал ему свою винтовку, затем пистолет и нож, и приказал:

– Ждите меня здесь ровно десять минут. Если я умру…

– Считать тебя коммунистом?

– Только не это. Можете их зачистить.

Меня втащили за ноги и посадили на какой-то чурбан. После яркого солнца, мои глаза не сразу привыкли к полутьме, но вскоре я увидел, что нахожусь в вестибюле метра два на три, освещаемый той самой дырой в потолке. Пещера шла под наклоном вниз, а в этой её части находились три охапки сопревшей травы и ещё четыре чурбана, вроде моего. На двух из них сидели вооружённые люди – один из них был, мне показалось, тем самым, с кем я имел удовольствие пообщаться наверху. Третий лежал на одной из охапок, такое впечатление, что в полузабытье.

– Здравствуйте. Я Алексей, русский князь Николаевский и Радонежский.

– Русский? – удивился тот, что сидел подальше. – А я слышал, что всех русских перебили эти проклятые англичане.

– Было дело. А теперь мы вернулись. И Бермуды вновь наши.

– И что вы хотите от нас?

– Мы предлагаем вам еду, ночлег и медицинскую помощь – вашему приятелю она, похоже, ох как нужна, да и вам, наверное, тоже.

– А после этого нас продадут в рабство… – протянул тот.

– Зачем в рабство? – удивился я. – У нас нет рабов. И, если бы у меня были нехорошие мотивы, то я бы, наверное, сам бы не пришёл.

– Да, если ты и правда князь, – усмехнулся тот. – Да и люди твои не похожи на англичан. И флаг наш в твоих руках… хоть арфа и неправильная. Да и воевать с вами нам вряд ли по силам. Но…

– Я им верю, – раздался тихий голос того, кто лежал на соломе. – Позвольте представиться, Ао О'Нил, граф Тиронский.

– Очень приятно. Вы, я так понимаю, сын того самого Ао? И потомок Высокого короля Ирландии Нила Глундуба?

– Вы, я вижу, неплохо разбираетесь в нашей истории.

– Да, но давайте поговорим потом, когда вас подлечат. А пока нужно вас поднять на поверхность. Могу позвать своих людей.

– Мои люди справятся. Они были со мной всё это время – точнее, они и ещё двое, которых убили наши враги. Это – честь, которую я не могу у них отобрать.

– Хорошо, я выйду и скажу своим, чтобы были готовы.

Оба ирландца, хоть и падали с ног от слабости и усталости, донесли своего сюзерена до шлюпки, после чего отключились сами. Мы доставили их к Ренате, которая, осмотрев всю троицу, сказала мне, чтобы я приходил не раньше, чем через три дня. Как ни странно, первым оклемался Ао, о чём мне немедленно сообщила гроза медчасти.

Увидев меня, наследник ирландских высоких королей улыбнулся:

– Англичане говорили, что русские – исчадия ада. А ваши врачи меня спасли. Благодарю вас, князь.

– Благодарите врачей. Они вас спасли.

– Если бы не вы, мы бы так и подохли в той проклятой пещере.

– Скажите спасибо вашим людям, что решили меня выслушать. Иначе кто знает, как дело бы обернулось…

– А что, кстати, с ними?

– Они тоже на пути к выздоровлению. По словам врачей, дня через два вы сможете повидаться, а ещё через неделю или две вас выпишут.

– И что теперь будет с нами?

– Всем ирландцам мы даём выбор. Или вы принимаете российское подданство и остаётесь здесь – при условии, что вы выучите русский язык и перейдёте в православие. Либо мы можем доставить вас в испанские владения. Они – католики, англичан они не жалуют, вас примут с распростёртыми объятиями.

– Благодарю вас за столь щедрое предложение, милорд. Но я не хочу жить в мире и довольствии, пока наши враги топчут священную землю Эйре[46]. Поэтому я предпочёл бы пренебречь возможными опасностями и вернуться на родину.

– Но…

– Давайте я вам немного расскажу про себя. Тогда вы поймёте, что выбора у меня нет.

Вы знали моё имя. Следовательно, вам знакома и история Тиронского восстания, которое англичане называют Девятилетней войной.

– Самая малость. В том числе и то, что именно ваш отец возглавил это восстание.

– Как вам, наверное, тогда известно, мой отец был сторонником мира с англичанами. После преждевременной смерти матушки, он даже женился на сестре английского правителя Ольстера, Генри Бэгнэла – и это после того, как проклятый валлиец казнил МакМагона, правителя Монахана. Впрочем, Бэгнэл ненавидел и моего папу – ведь для англичанина, пусть он на самом деле из Уэльса, женитьба сестры на "грязном ирландце" – позор. Но всё-таки отец стал его родственником, и потому Генри вымещал свою злость на других вождях кланов, и казни продолжались под надуманными предлогами. В частности, на эшафот повели вождя О'Фарреллов в Лонгфорде и О'Рейлли в Восточном Брейфне. После этого, Ольстер восстал, а за ним и вся Ирландия, кроме земель вокруг Дублина, где уже давно живут лишь англичане. И отец его возглавил.

Первоначально, фортуна была на нашей стороне, но англичане вспомнили про правило "Разделяй и властвуй". А после поражения при Кённсале, который англичане именуют Кинсейлом, победа англичан была лишь вопросом времени. И в 1603 году к моему отцу прибыли гонцы от Елизаветы с предложением мира. Условия были вполне приемлемые – разве что обязателен был переход на английский язык – и отец подписал договор, известный под названием Меллифонтского. Сначала казалось, что англичане выполнят свои обязательства – ему и другим вернули некоторую часть земель и вновь признали их титулы. А меня, как и сыновей некоторых других гэльских дворян, послали учиться в Англию. Я оказался в Кембридже, в колледж пресвятой девы Марии[47]. Мне там нравилось, удручало лишь то, что в колледже не было других ирландцев, точнее, были – но из дублинских англо-норманских дворян, которые ко мне относились весьма неприветливо.

Вскоре умерла королева Елизавета, и на престол взошёл Яков I, шотландский король. Первым делом он назначил Лордом-наместником Ирландии сэра Артура Чичестера, чему несказанно обрадовались дублинцы. Меня это не заинтересовало – мне нравилась жизнь студента, походы в местные пабы, театры, а иногда и в дома терпимости.

А в один прекрасный день меня вызвал ректор колледжа. Недоумевая, чем вызвана такая честь – вроде я последние два месяца ни в чём замечен не был уже потому, что отец по какой-то причине прекратил присылать деньги. Но, когда я подошёл к двери кабинета, я не успел даже постучаться, как меня под белы рученьки взяли вооружённые люди, сковали и препроводили в лондонский Тауэр, где я попал в камеру в подвале одного из зданий. Мне сообщили, что меня обвиняют в измене. На моё требование рассмотреть моё дело в суде мне было сказано, что, так как я подданный Ирландского королевства (монархом которого являлся всё тот же Яков), то решение принимает лично лорд-наместник Ирландии, после чего приговор утверждается Его Величеством.

Тогда я впервые услышал про Артура Чичестера. Я попросил перо, чернила и бумагу, чтобы написать прошение о помиловании на имя короля, но мне было сказано, что приговор уже утверждён.

Через неделю, один из тюремщиков с усмешкой мне доложил: "Поздравляю, милорд. Послезавтра я вас отведу на Тауэр-Грин, где топор Томаса Деррика, знаменитого лондонского палача, перерубит вашу шею. Вы удостоились великой милости – вы даже не успеете понять, что с вами произойдёт. Вот другим палачам иногда приходится бить по три-четыре раза, и для казнимого это – лишние страдания."

А на следующий день ко мне в камеру наведался Эдвард Сомерсет, Конюший Её Величества Елизаветы. С его племянником я дружил в Кембридже. Лорд Сомерсет объявил мне, что, за два месяца до моего ареста, мой отец получил высочайшее повеление немедленно прибыть в Лондон, где состоится суд по подозрению в измене. Доставили этот приказ десяток вооружённых людей. На его слова о том, что он получил полное прощение от Её Величества королевы Елизаветы и с тех пор ничем предосудительным не занимался, его схватили и попытались увезти силой. Люди моего отца сумели помочь ему бежать через Баллишаннон; с ним отправились и несколько других бывших мятежников, которых он успел оповестить.[48]

Поэтому за измену завтра будут судить меня, как наследника моего отца, а послезавтра, вместе с другими "преступниками", казнят на Тауэр-Грин. Точнее, должны были казнить. Лорд Сомерсет объявил мне, что он сумел добиться замены смертного приговора на рабство в Элизабеттауне. Более того, через семь лет мне будет разрешено подать прошение на имя правящего монарха о возвращении в Англию.

Я принял мнимую монаршую милость с внешней кротостью, пообещав себе, что убегу, как только представится такая возможность. Лучше смерть от диких зверей либо индейцев, чем жизнь под кнутом английского самодура.

В начале сентября того же года меня и десяток других препроводили в трюм знакомого нам галеона "Сент-Эндрю". В Белфасте, следующей остановке по пути в Новый Свет, мы провели более двух недель – приводили всё новых ирландцев, пока трюм не был забит до отказа. По пути в Элизабеттаун галеон попал в ранний нористер[49], и еле-еле сумел добраться до Бермуд, где и остался на ремонт. Тогда мы и сумели бежать из лагеря и перебрались на украденной лодочке на Главный остров и тем самым избежали транспортировки в Виргинию.

Пока мы прятались на Главном острове, я успел многое обдумать. Я понял, что, когда я принял приглашение учиться в Кембридже от моих заклятых врагов, я смалодушничал. И что, пока других ирландцев сгоняли с земель и продавали в рабство, я пьянствовал со своими друзьями и радовался жизни. И я понял, что больше я так не могу.

Именно поэтому, милорд, я не хочу ни оставатся здесь, ни бежать в Испанию. Моё место – на родине, среди людей, с оружием в руках борющихся против завоевателей. И если я погибну – что ж, умереть с оружием в руках всяко лучше, чем далеко от дома.

– Но вас могут и захватить в плен, и вы закончите ваши дни на плахе.

– Это случилось с Вильямом Уоллесом в Шотландии. Но его смерть стала боевым кличем шотландцев, и они на долгие две сотни лет отвоевали свою свободу.

– Хорошо. Тогда поговорите с моими друзьями – они намного лучше меня разбираются в партизанской войне. Кое-какое оружие, захваченное у англичан, мы вам отдадим. И, как только мы уйдём в Россию, мы забросим вас по дороге в Ирландию. Это будет, наверное, ближе к концу марта или началу апреля.

– Могу ли я обратиться к другим ирландцам на этом острове?

– Конечно. И все, кто захочет уйти с вами, получат такую возможность.

12. К нам приехал, к нам приехал…

На следующее утро ко мне пришёл Вася Сапожников, которого я назначил главой юридической комиссии.

– Алексей Иванович, у меня есть хорошие новости и есть плохие.

Василий Иванович был из "москвичей" – пришедших в наш мир на борту парохода "Москва", который ушёл из Владивостока в 1922 году в основном с ранеными на борту и в нашем мире пропал без вести. Он только-только успел отучиться на юриста в Московском университете, как началась Первая мировая война. Шинель он снял только в двадцать первом году во Владивостоке, когда казалось, что Приамурский земский край – это надолго, но в сентябре двадцать второго вновь записался в действующую армию и был ранен под Спасском. Но юристом он был хорошим, хотя в Русской Америке в них пока что не нуждались, и он служил заместителем командира роты новосозданного Бермудского гарнизона.

– Вась, я ж тебя просил, зови меня просто Алексеем. Или лучше Лёхой.

– Тяжело мне это, Алексей – он сделал над собой усилие и всё-таки не произнёс моего отчества. – Всё-таки у нас было принято по-другому. Но постараюсь. Здесь – выдержка из Свода законов Русской Америки. Не смотрите… не смотри на меня так – я помогал его создавать, пока ты ходил в Россию. А приняли мы его в феврале тысяча шестисотого. Вкратце – законы Русской Америки действовали на территории Бермуд даже после того, как их захватили англичане. Следовательно, любые преступления, совершённые ими на нашей земле, подпадают под нашу юрисдикцию.

Смертная казнь у нас предусмотрена за убийство при отягчающих обстоятельствах, измену, а также участие в группе, виновной в данных преступлениях. Следовательно, теоретически все, кто участвовал в вооружённом захвате островов и расправе над нашими людьми подпадают пот эту статью. То же и про тех, кто участвовал в расправах над девушками, которых заставили заниматься проституцией. Это если следовать букве закона.

Так что, во-первых, нужно будет выявить поимённо всех виновных в этих преступлениях. Во-вторых, вполне вероятно, что кого-нибудь из них ты захочешь помиловать – у тебя, как у представителя Совета Русской Америки на Бермудах, есть это право. Но это только после вынесения приговора.

Слушать дело будет военный трибунал, состав которого утверждаешь ты. Я предлагаю трёх членов – меня, Евгения Алексеевича Решетова, и Андрея Карловича фон Неймана. И тот, и другой – недоучившиеся студенты юрфака, хоть и из разных времён. Четверых оставшихся я бы определил в прокуроры и адвокаты, по двое. Все приговоры будут переданы вам… тебе… на утверждение.

– Спасибо, Вася. Так и сделаем. А в чём проблема с определением круга подсудимых, если у нас есть поимённый список из дневников мадам Блайд?

– Есть там, например, Джон Смит. Именно так зовут хозяина Старой верфи. Но имя это не менее распространённое, чем, например, Иван Сидоров. Так что тот это Смит или нет, мы пока не знаем. Вот в этом списке – те фамилии, в которых я не уверен. Далее. Майкл Мэррей – корабельный плотник, ныне работающий на Старой верфи. Он, насколько я знаю, не участвовал ни в изнасилованиях, ни в расправах, и, более того, спас своего товарища, которого хотели казнить за то, что он воспротивился расправе. Тебе неплохо бы решить, что с ним и с тремя другими, чья вина тоже, как мне кажется, неоднозначна.

Далее. Всех остальных англичан я предлагаю объявить военнопленными и, кроме офицеров, заставить работать на восстановительных работах. Вопрос в сроках.

– Не "кроме офицеров", а всех, кроме тех гражданских, кто захочет остаться – после испытательного периода, а также экзамена по русскому языку и нашему праву, и переходу в православную веру, они тоже смогут стать "нашими". Особенно это касается тех, кто обучен какому-либо ремеслу. Женщин, кроме преступниц, мы высадим в Англии. Насчёт же твоего списка… Спрошу-ка я у Пикеринга и у Блайда – они, вероятно, смогут сказать стопроцентно, те ли это Смит или просто однофамильцы. А у тебя ещё много работы по этой линии?

– Я тоже попробую кое-что узнать, но, в общем, всё практически готово. Разве что такой вопрос. Что делать с капитаном, который заражал девушек сифилисом?

– Так это всё-таки был сифилис… Знаешь, к нему у меня снисхождения нет. Это, как ни крути, тоже умышленное убийство. Ведь кое-кого из девушек эти нелюди успели казнить.

– Так точно. Подготовлю коллегию и прокуроров с адвокатами. Заседания предлагаю проводить в клубе – там есть зал, подходящий по размерам. Как прикажете… прикажешь по срокам?

– Давай в начале марта – всё-таки во всём надо будет разобраться перед началом слушаний.

– Так точно. Разрешите идти?

– Иди. И держи меня в курсе.

И Пикеринг, и Блайд подтвердили, что все персоны из списка действительно присутствовали при расправе. Блайд, впрочем, назвал мне несколько имён людей, которые либо не участвовали в изнасилованиях, либо потом искренне раскаялись, и попросил о моём снисхождении. В основном это были люди, про которых мне говорил Вася, но не только. Я записал его показания и подробные рассказы о каждом из них, после чего он меня спросил:

– Могу ли я попросить вас кое о чём?

– Конечно.

– Мне хотелось бы увидеть миссис Блайд.

– Хорошо, но супружеского визита обещать не могу – вы будете в присутствии наших людей.

– Да какой там супружеский визит… – Он хотел сказать что-то ещё, но сдержался. А я не показал виду, что знаю про то, как его дама сердца держала его без секса уже столько времени.

Встреча состоялась на следующее утро, после чего ко мне прибежал Ринат:

– Лёха, плохие новости. Мадам так наорала на бедного ректора, что у него случился то ли инфаркт, то ли инсульт. Рената пытается его откачать.

Но Блайд в тот же вечер умер, так и не придя в сознание, а я корил себя за то, что согласился на эту встречу. Ведь я уже почти решил помиловать незадачливого клерика. А счёт к миссис Блайд пополнился ещё одним именем.

А на берегу всё шло своим чередом. Подозреваемые, за исключением Пикеринга и миссис Блайд, ныне населяли камеры двух тюремных блоков; двух главных виновных разместили в малом блоке, в штрафных камерах, которые мы, впрочем, тоже оснастили топчанами и парашами. Форты восстанавливались силами пленных, а другие занимались посадками пшеницы и другими сельскохозяйственными работами. Жизнь потихоньку налаживалась.

Первого и второго марта прошли судебные слушания, и почти все получили высшую меру. Семерых из списка Блайда я, впрочем, помиловал, включая обоих плотников. Кстати, ремесленники все до единого захотели остаться у нас и согласились на наши условия, с пятилетним испытательным сроком. А тех двух, кто во время захвата воспротивился расправе, я распорядился принять в русское подданство сразу после экзамена по русскому и крещения в православие.

Казнь была назначена на пятницу, шестнадцатого марта. Корабли, найденные в гавани, были отремонтированы и вооружены новыми орудиями, так что семнадцатого марта мы планировали выйти из гавани курсом на Балтику. А пока я позволил себе небольшое послабление – третьего марта я организовал поход на розовые пляжи Южного берега Главного острова. Со мной пошли Ринат с Орлой, в святом крещении ставшей Ольгой, Саша с Варей, примерно половина медичек, частично с молодыми людьми, с которыми у части из них начались романы, и Рената. Вода успела потеплеть до двадцати-двадцати одного градуса, и мы накупались вдоволь, а потом почти все разошлись по парам. Я же остался с Ренатой и девушками, у которых кавалеров либо не было, либо они не смогли по службе. Я поймал себя на мысли, что я окружён нагими девами, причём все, кроме, наверное, Ренаты, были по крайней мере внешне в моём вкусе. Но я изменился – то, что я видел вокруг меня, теперь нравилось мне эстетически, но не более того.

Всем так понравилось, что мы ходили туда ещё три раза; в третий раз, двенадцатого марта, на нас набросилось стадо одичавших свиней – мы расположились слишком близко к самке с детёнышами. Убивать их не хотелось, хотя оружие при себе было. Я предложил переместиться на соседний пляж, но девушки попросились домой – мол, не в последний раз.

А на обратном пути мне показалось, что с надстройки баркаса на горизонте я вижу какие-то точки. То, что я увидел в бинокль, мне не понравилось. Я протянул его Саше, который, присмотревшись, схватил гарнитуру рации:

– Гнездо, ответь Осине. Гнездо – Осине.

– Гнездо на проводе.

– Вижу два корабля на ост-норд-ост. Ориентировочно примерно в десяти-двенадцати кэмэ. Будем через пятнадцать минут.

– Вас понял.

Глава 5. Бумеранг

1. Лорды бывают разные

Мы вошли в пролив и пришвартовались у причала Новониколаевского острова. Именно такие действия мы не раз отрабатывали – если бы мы не успевали пройти в гавань, либо если бы это помешало действиям нашей группировки, мы бы либо остались на юге, либо спрятались в бухту Победы – так мы окрестили заливчик, в котором "Победа" ждала перед рассветом Дня освобождения.

Минут через сорок бухнули орудия Курского форта, затем ещё. Одновременно, "Победа" вышла из пролива; дальнейшего мы не видели, но, как нам рассказали позже, два корабля сразу спустили флаги, а третий попытался удрать, но там быстро сообразили, что шансов у них не было. Вскоре вся эскадра вошла в залив и проследовала к верфям, где с каждого из кораблей потянулись вереницы пленных матросов, ведомых нашими морпехами.

– Лосось, к малому пирсу, – послышался голос в рации. Лосось – это мой позывной; эту медвежью услугу сделали мне индейцы-мивоки, которые не смогли произнести "Алексей" и назвали меня вместо этого "Лисе" – лосось. Баркас пересёк гавань и пришвартовался у короткого пирса, находившимся восточнее главного. Увы, моя одежда – шорты и майка из американских военных запасов времён Второй Мировой – не соответствовала ситуации, но что я мог поделать? Ринат и Саша выглядели хоть немного, но посерьёзнее – у них по крайней мере были длинные штаны того же защитного цвета.

Нас ждал человек в костюме из красного бархата с вышитыми продольными полосами. Вокруг шеи был подшит кружевной воротник, а на голове красовалась шляпа – точнее, она уже успела перекочевать в руку незнакомца. Меня поразило, насколько он был похож на Томаса Пикеринга, разве что залысина на голове была намного больше, равно как и брюшко, рельеф которого облегал его кафтан. Увидев меня, он поклонился:

– Вы и есть командир русского отряда, не так ли? Позвольте вам вручить мою шпагу. Меня зовут лорд Эдвард Пикеринг, адмирал Его королевского величества.

Я принял протянутые мне ножны с клинком внутри и сказал:

– Алексей, князь Николаевский и Радонежский, к вашим услугам, лорд Эдвард.

– Ну что ж, милорд, не ожидал, что вы так быстро здесь окажетесь. Да и кораблик ваш – совсем другая кастрюля с рыбой, как у нас говорят, нежели то, что стояло на якоре в этой бухте, когда мы здесь оказались в первый раз. Милорд, я догадываюсь, что, в свете того, что произошло здесь в момент захвата островов людьми под моим командованием, мне вряд ли будет сохранена жизнь. В свою очередь, я обладаю информацией, которая вам была бы достаточно интересна. И я готов поделиться ей с вами, а также ответить на любые ваши вопросы, не представляющие из себя государственной тайны, при двух условиях.

– Каких же, милорд?

– Во-первых, я попросил бы у вас способа казни для меня и моего сына, который приличествовал бы дворянам. То есть либо плахи, либо я готов пройтись по досочке в сопровождении сэра Томаса.

– Мне кажется, мы можем с этим согласиться, – кивнул я, дивлясь, насколько поведение отца сэра Томаса контрастировало с другими английскими ноблями, включая самого губернатора. – А какое ваше второе условие?

– Миссис Пикеринг не должна подвергаться какому-либо насилию.

– Спешу вас заверить, в наших планах было доставить её и некоторых других жён в Англию в ближайшее же время. А женщин мы не насилуем – это для нас – преступление. Кстати, должен вас обрадовать – миссис Пикеринг в июле станет матерью, если не произойдёт ничего непредвиденного.

– Благодарю вас. Тогда я согласен. Вот только хотелось бы, чтобы наш разговор проходил не на ногах – мне есть, что вам рассказать.

– Тогда пройдёмте на борт "Победы" – так именуется наш главный корабль. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили кубрик, и, после того, как вас туда заселят, я вас навещу. Минут, скажем, через пятнадцать.

Пришли мы втроём – я, Саша и Ринат, уж больно многообещаемым было то, на что намекнул адмирал, он же лорд. Как обычно, охрана осталась по ту сторону двери. Я поставил на стол бутылку, на этикетке которой было указано "Калифорнийский коньяк" – как и многое другое, из запасов "Победы" времён Второй Мировой; открыв её штопором – она была закупорена настоящей пробкой – я разлил янтарный напиток по четырём пузатым снифтерам, которые я принёс с собой, после чего провозгласил тост, подняв бокал (хоть тосты ещё не были изобретены):

– Ваше здоровье!

У "коньяка" был достаточно резкий вкус, и я его лишь пригубил, но остальная троица выпила его залпом. Затем лорд Пикеринг предложил:

– Милорд, благодарю вас. Итак, позвольте мне донести до вас информацию, которая вам, я полагаю, неизвестна, но важность которой трудно переоценить. Итак, вы, насколько я понял, не признаёте короля Деметрия, сына короля Джона Ужасного?

– Именно так, милорд. Он – самозванец. Которого поддерживают поляки; точнее, он является их креатурой. Истинный Деметрий погиб более пятнадцати лет назад; кроме того, он не был легитимным наследником престола – брак его матери и Джона Наводящего ужас – "Ужасный" – это плохой перевод – был седьмым по счёту и потому не признавался Святой Церковью, которая разрешает не более трёх браков…

– Значит, ваш король Джон, в отличие от нашего Генриха VIII, не решился провозгласить собственную церковь, чтобы узаконить последующие браки.

– Он был человеком весьма религиозным, и подобная акция для него была бы равносильно богохульству.

– А у нас рассказывали, что он был весьма жестоким человеком.

– Известно, что он каждого, кого он казнил или кто погиб по его приказу, включил в помянник, и регулярно молился за них поимённо. Там было около трёх тысяч имён.

– Полагаю, что у нас в год казнят много больше за то же "бродяжничество".

– Хотя это люди, которых согнали с их родовых земель, и у которых нет ни дома, ни возможности прокормить себя и семью.

– Именно так, милорд. Меня удивляет, насколько хорошо вы знакомы с нашей ситуацией.

– Я лично считаю, что Ричард III был последним легитимным королём Англии. Заметьте, что и его выставляют неким монстром, хотя единственное, что ему ставят в вину – убийство его племянников – не на его совести; существует достаточно свидетельств, что принцы были живы и здоровы уже после того, как Генрих VII узурпировал власть. Так что если кто их и убил, так это Генрих. Что бы там ни написал великий Вильям Шекспир.

– Вы и про Шекспира знаете? Хороший актёр и драматург, но меня удивляет, что его слава дошла до далёкой России. Тогда как у нас он – один из многих. Но он опирался на Томаса Мора, когда написал свою пьесу.

– Да, а Томас Мор – на записки людей из окружения Генриха, особенно Джона Мортона, которого Генрих сделал архиепископом Кентерберийским.

– Вы и про это знаете… Но согласитесь, что мальчики-принцы самим своим существованием угрожали королевскому титулу Ричарда.

– А вот и нет. Они, как вы, наверное, знаете, считались незаконнорожденными и не имели никаких прав на престол. Как и покойный принц Деметрий, чьим именем пользуется польский ставленник.

Лорд Пикеринг какое-то время смотрел на меня и молчал, а затем неуверенным голосом начал:

– Вот о короле Деметрии – точнее, о том, кто, как вы сказали, польский ставленник – я и хотел бы вам рассказать. Не нальёте ещё по стакану этого замечательного напитка?

Я разлил ещё по снифтеру бренди – себе, кстати, грамм двадцать, больше я в первый раз не выпил, другим – по две трети рюмки. Пикеринг поднял рюмку и сказал, явно подражая моему тосту:

– Ваше здоровье!

После чего рюмки всех трёх моих собеседников (пусть Саша и Ринат молчали всё время) вновь опустели, а моя полегчала на те же двадцать грамм. Лорд Эдвард откашлялся и начал своё повествование.

2. Три короля в одном тазу

– Осенью 1602 года в Кракове – как вы, наверное, знаете, так именуется бывшая столица Речи Посполитой – встретились три короля. Точнее, двое из них были на тот момент лишь претендентами на престол – принц Деметрий из России и принц Карл Юлленъельм из Швеции, который, как известно, являлся незаконнорожденным сыном шведского регента Карла, убитого в Ревеле незадолго до этих событий. Третьим же монархом был король Речи Посполитой Сигизмунд; ранее он одновременно занимал шведский трон.

– Мне это известно. Шведский сейм лишил его королевского титула за то, что Сигизмунд был католиком и не пожелал переходить в протестантизм. Конечно, о легитимности этого решения можно спорить.

– Именно так. Что именно произошло на той встрече, мы не знаем. Но вскоре в Лондон прибыла делегация, состоявшая из шведских дворян под началом Акселя Ледж…

– Лейонхуфвуда, – подсказал я.

– Вам, стало быть, знакома эта фамилия?

– Слыхал я про него. Он был одним из председателей суда над противниками регента Карла.

– А для меня она означала лишь возможность сломать язык при попытке её произнести. Как бы то ни было, этот Аксель попросил встречи с Её Величеством. Поначалу его согласился принять лишь Роберт Сесил, первый граф Солсбери и права рука Её Величества. Но сведения, которые швед ему предоставил, были такой важности, что практически немедленно состоялся приём у Её Величества. А рассказал он о том, что Карл Юлленъельм собрался заявить права на шведский престол при поддержке своего дяди Сигизмунда, причём последний тайно отрёкся от своих прав на "Три короны" в пользу племянника.

Англии было предложено поддержать Карла и посодействовать передаче Швеции Смоланда – территории к востоку от Гётеборга на северном берегу Проливов – в обмен на право беспрепятственного и бесплатного прохода Проливами для английских судов – военных и гражданских = в течение девяносто девяти лет. На что королева принципиально согласилась, дав понять, что она хочет и беспошлинной торговли для английских кораблей, заходящих в шведские порты, на что Аксель с радостью согласился.

А вскоре после этого прибыло посольство от принца Деметрия Великолепного – так начал именовать себя претендент на русский престол. Деметрий просил, чтобы английский флот блокировал русские порты на Финском заливе. В обмен на это Англии доставалась Русская Америка, а все её жители теряли русское подданство, и их судьба, по словам главы этого посольства, Россию больше не интересовала.

– А как звали этого главу?

– Богдар – так, мне кажется – Били. Или Бейли?

– Богдан Бельский, – кивнул я.

– Именно так. Ведь мне пришлось лично встречаться с этим лордом Бэлски – ведь именно мне был поручен захват сначала Бермуд и острова Святой Елены, а потом и тихоокеанских провинций Русской Америки. Тем более, что когда-то сэр Фрэнсис Дрейк объявил те земли Новым Альбионом под властью английской короны. Но, как бы то ни было, во-первых, лорд Бэлски оказался не слишком приятным в общении – я бы даже сказал, что он был похож на лорда не более, чем свинья на породистого скакуна.

Я усмехнулся.

– Впрочем, то же можно сказать и про многих наших лордов. Как бы то ни было, эти наши дискуссии оказались абсолютно бесполезными – лорд Бэлски не знал решительно ничего, разве что сумел – в самых чёрных красках – описать вашу персону, милорд, а также некоторых ваших людей. Именно поэтому я решил по обратной дороге из Элизабеттауна зайти на Бермуды всей эскадрой; кто же знал, что мой флагман волею судьбы попадёт в нор'истер и лишится мачты, и мы окажемся здесь уже по дороге в Америку. И, должен сказать, что русские вели себя весьма беспечно и сами позволили нам захватить острова.

– Они не ожидали такой низменной подлости, особенно после того, что они сделали для вас, – сказал я, сжимая кулаки. – И таких зверств.

– Милорд, поверьте мне, в нашем мире нельзя быть столь прекраснодушными. Более того, если бы я мог, я бы, в крайнем случае, разрешил своим людям позабавиться с вашими женщинами – я не любитель подобных забав, но таковы традиции. А потом они бы очутились в Элизабеттауне – незадолго до этого, мы узнали, что большинство колонистов поумирали в первые же месяцы существования колонии[50], и там срочно были нужны новые люди.

– И почему же вы изменили своё мнение?

– Вы не поверите… Когда Генрих VIII создал свою церковь, он не подозревал, какие у этого шага будут последствия. Сначала ему казалось, что всё будет только лучше – он смог менять жён, как перчатки, ему не приходилось выслушивать нотации из Рима, все священники обязаны были в первую очередь служить своему монарху, ведь он глава церкви… Хотя мне кажется, что немалую роль играл тот факт, что все монастыри были расформированы, а их имущество перешло в казну. А это были огромные ценности, позволившие Генриху не только расплатиться с долгами короны, но и вести весьма экстравагантный образ жизни.

Конечно, ему пришлось казнить множество людей, не желавших изменить католичеству, но когда подобное его останавливало? Разве что смерть сэра Томаса Мора он переживал достаточно сильно. Но потом многие рассудили, что, если король позволяет себе такое обращение с церковью, то и они вправе искать новые формы богословия. Такие люди получили название пуритан, и в последние годы жизни Королевы-девственницы[51] они получили немалую власть в стране – а при короле Якове эта тенденция лишь усилилась.

Именно поэтому я не осмелился перечить ректору, точнее, ректорше, взгляды которой близки к пуританам – даже пэры попадают в жесточайшую опалу, если по той или иной причине их обвиняют в потворстве папизму. Хотя, пока я наблюдал за расправой над вашими людьми – и особенно над детьми – мне показалось, что своим малодушием я потерял Царствие Небесное. Но у меня не хватило силы остановить эту вакханалию, а потом чувство вины потихоньку притупилось. Тем более, за присоединение Бермуд я был осыпан милостями.

– Понятно.

– Я не пытаюсь себя выгораживать, милорд; всё это я вам рассказал, чтобы объяснить вам ситуацию. Поверьте мне, я более чем заслужил казни. И, если ваш священник меня исповедует перед смертью, кто знает, может, Господь и смилуется надо мной. Ведь исповедь в Церкви Англии теперь произносится, как правило, про себя во время службы, а это не то же самое.

– Не думаю, милорд, что наш отец Иоанн откажет вам в этой просьбе.

– Буду очень благодарен, милорд. А теперь позвольте мне перейти к главному. Прошлой весной скоропостижно скончался русский король Борис – которого лорд Бейли именовал узурпатором. После этого армия короля Деметрия – состоявшая в основном, как мне рассказывали, из поляков с литовцами – вошла в пределы России. Сначала новый король Теодор весьма успешно противостоял этим людям, но был то ли убит в бою, то ли к нему подослали убийцу. А после его смерти на сторону Деметрия перешли многие русские военачальники, и объединённое войско заняло Москву в сентябре прошлого года.

Я молчал с обалдевшим видом, и только Саша догадался спросить:

– И что, больше им никто не сопротивляется? – И добавил через секунду: – Милорд.

– Слыхал я, что где-то на севере и востоке остались отдельные города, отказавшиеся признать законного короля – точнее, как я теперь понял, узурпатора. А на юго-западе земли, которые Деметрий обещал передать Сигизмунду, тоже ещё не под его контролем. По словам того же лорда Бэлски, который ещё раз посетил Лондон в конце осени, операции против них продолжатся, как только растает снег и высохнут дороги.

– Практически одновременно с Деметрием началось восстание в Швеции. Тогда же Англия высадила десант в Гётеборг, который ныне является главной нашей военно-морской базой в Проливах. Датский король протестовал, но мы захватили его эскадру, патрулировавшую Скагеррак, и пригрозили высадкой десанта и в Дании. Ныне почти вся материковая Швеция под новым королём Карлом; разве что восточные земли, населённые дикими финнами, до сих пор ему не подчинились. Но и это лишь вопрос времени.

– А что насчёт Англии?

– Во-первых, сейчас датскому королю выставили ультиматум – он должен отдать земли к северу от Проливов королю Карлу. Для этого в Проливы отправлена флотилия. После того, как Данию принудят к необходимым нам уступкам, наши силы, совместно со шведами, проведут операции в Финляндии и Эстляндии, а затем – уже с участием поляков и русских – в устье реки под названием Нива – или Нéва – уже не помню.

Одновременно было принято решение основать колонию на острове Барбадос, к востоку от Малой Антильской гряды – именно туда мы должны были следовать после наведения порядка на Бермудах. Ведь этот остров является намного более удобной базой для корсаров, чем Бермуды, да и для плантаций табака и сахарного тростника подходит намного лучше.

Вообще-то я предлагал присоединить остров ещё год назад, но после того, как в Англии узнали о смертности в Элизабеттауне, немногие англичане готовы переселяться в Новый Свет. Именно поэтому лорд Чичестер и начал операцию по очищению Ирландии от католического населения – пусть они поработают на плантациях Виргинии и Барбадоса. Тем более, сейчас подавлены практически все очаги сопротивления.

– Должен вас огорчить, милорд, – усмехнулся я. – Барбадос и некоторые другие острова с недавнего времени тоже являются частью Русской Америки. Вы опоздали буквально на пару месяцев.

Лорд Пикеринг задумался, а потом медленно сказал:

– Вы знаете, милорд, это, наверное, к лучшему. Вот не лежало моё сердце к тому, чтобы причинять страдание людям только за то, что они веруют так, как верили наши предки до короля Генриха VIII.

3. Не помню, как поднял я свой звездолёт…

Я уже повернулся было к двери, когда Саша спросил:

– Милорд, а каков состав Балтийской эскадры? Кто ей командует? И когда именно она должна уйти?

– Командовать ей должен будет сэр Роберт Манселл, ведь он – вице-адмирал Узких морей, к которым относится и Балтика. Пойдёт пятнадцать кораблей Эскадры Узких морей – каких именно, я не знаю, и с ними восемь судов Ирландской эскадры; когда мы ушли из Кинсейла, те готовились к походу и, насколько мне известно, собирались выйти ориентировочно двадцать первого марта и соединиться с главными силами у Дувра двадцать седьмого. Их состав я вам опишу, если вы дадите мне бумагу, чернила и перо. А сам сэр Роберт, я полагаю, пойдёт на Assurance – его любимом корабле, именно на нём он победил, когда тот ещё именовался "Хоуп", командуя эскадрой в Битве Узких морей пять лет назад. После той битвы, он лично дал указания по перестройке судна, а также дал ему новое название.

– То есть в Проливах они появятся не ранее третьего апреля, милорд, – подсчитав что-то в уме, сказал Ринат.

– Именно так, сэр. Но скорее даже не ранее десятого – ветра сейчас восточные, и вряд ли ирландские корабли дойдут до Дувра вовремя, да и путь к Копенгагену займёт дней десять, не меньше.

– Милорд, я распоряжусь, чтобы вам принесли письменный прибор, – пообещал я. – Да, и ещё. Нет ли у вас каких-либо пожеланий?

– Два, милорд. Ещё бутылку этого несравненного напитка, – и он показал на ополовиненную бутыль бренди, которое мне, как я уже писал, не слишком понравилось. И возможность встретиться с моим сыном. Причём по возможности с глазу на глаз.

– Эту бутылку мы оставим вам, а ещё одну вам принесут с обедом. Если хотите, можем доставить вам и пива.

– Тот лишь склонил голову, а я продолжил:

– Свидание можно будет устроить ближе к вечеру. Если хотите, можете вместе поужинать.

– Буду вам очень благодарен, милорд.

Когда мы вышли, Саша сказал мне:

– Главное теперь – не пороть горячку. Если мы выйдем, например, семнадцатого, как и намеревались, то будем у берегов Ирландии ориентировочно тридцать первого марта, а в Проливах – четвёртого-пятого апреля, ещё до англичан. А здесь у нас не так уж и мало дел. А то знаю я тебя. "Не помню, как поднял я свой звездолёт"[52].

– А Невское устье?

– Ему, как я понял, непосредственной опасности пока нет – а, если мы уничтожим Эскадру Узких морей – ну и название – то и не будет. А в наземной войне мы мало чем сможем помочь – придётся большую часть нашего отряда оставить на Бермудах. Ведь что помешает англичанам да хотя бы высадить десант на Главном острове и закрепиться там? Или придумать ещё какую-нибудь каверзу. А Бермуды терять больше не хочется.

– А что если привлечь ирландцев? Сформировать из них ополчение?

– Эх, Лёха, сегодня пришла новость, что остаться хотят лишь семейные пары, да и то не все, и женщины – все неженатые мужчины, и часть женатых, а также такие, чьи жёны не здесь, теперь настроены вернуться в Ирландию. Да, кстати – ремесленники, которых англичане решили оставить на Бермудах, все согласились остаться.

– Хоть что-то…

– А пока пойдём разберёмся с добычей.

Достались нам три корабля. "White Bear", флагман лорда Пикеринга, был кораблём первого класса, с пятидесяти семью пушками и командой в двести сорок человек. В трюме находились двести сорок солдат для гарнизона будущего форта на Барбадосе. Обрадовало, что на нём были коровы, овцы, свиньи, куры и утки, а также зерно и даже саженцы деревьев. Ещё на нём оказалась казна колонии, которой не суждено будет появиться – несколько ящиков золотых и серебряных испанских монет. "Белого медведя" недавно модернизировали, и он был в весьма неплохом состоянии.

Второй – "Святой Андрей" – оказался испанским галеоном, захваченным в конце прошлого века. Мореходные его качества были похуже, чем у "Медведя", и он использовался как транспорт для ирландских рабов – их было двести пятьдесят три, из них сто две молодые женщины, и ещё тридцать два "особо опасных" пленника в отдельном помещении. Там же транспортировались ростки табака и сахарного тростника, закупленного, как ни странно, всё у тех же испанцев.

И, наконец, третьим – тот самый, который попытался улизнуть – оказался купеческий корабль, переделанный в корсара, "Пляшущая вдова". Капитан её тоже был лейтенантом при захвате Бермуд, и его, как и две дюжины других таких же, оказавшихся на кораблях, арестовали, назначив судебное заседание на следующий день.

Команд для этих кораблей у нас не было, а оставлять англичан у себя на службе было бы неоправданным риском. "Святого Андрея" мы решили по возможности продать испанцам, а два других переделать под наши орудия, а также внести в их парусное вооружение и обводы кое-какие поправки. Но это будет сделано, пока нас нет.

Вечером Ринат принёс мне аудиозапись встречи обоих Пикерингов. Я попенял ему, что мы пообещали дать им пообщаться с глазу на глаз. Ринат усмехнулся и резонно заметил, что так оно и было – жучок не обговаривался, а что не запрещено, то можно. Всю я её слушать не стал – этим уже занимались его ребята – и лорд Пикеринг нас не разочаровал; он объяснял своему чаду, что они сами заслужили свою судьбу, и что встретить её нужно с гордо поднятой головой. Кстати, всё, что он пообещал написать, он и сделал.

На следующий день прошло судебное заседание, после которого казнили тех, кто уже был присуждён к смерти, а мне принесли прошения о помиловании от новых приговорённых. Подумав, я решил помиловать троих – в вакханалии они не участвовали, что подтверждали другие, и двух из них даже наказали по требованию миссис Блайд.

Из освобождённых ирландцев остаться захотели лишь большинство женщин и около трёх десятков мужчин. Остальные решили вернуться в Ирландию. Мы решили предоставить Ао и его людям вооружение солдат несостоявшегося гарнизона Барбадоса, после чего он и трое "новичков" попросили у меня аудиенции. К моему вящему удивлению, все они стали передо мной на колени, и Ао произнёс:

– Милорд, благодарим вас за то, что все мы обязаны вам свободой, а, вероятно, и жизнью. Поверьте нам, ирландец умеет быть благодарным, и мы – ваши должники на всю жизнь.

– Мы были рады оказать вам эту небольшую услугу. Причём взамен мы не ожидаем ничего, ведь мы русские. И, пожалуйста, не нужно бухаться на колени – мы это делаем лишь перед Господом и святынями.

– Но вы ещё и предложили доставить нас в Ирландию, и снабдили нас оружием, а тех из нас, кто заболел или пострадал от рук англичан, вы лечите, – возразил Ао, не вставая с колен.

– Прошу вас, поднимитесь, наконец. А то я могу и передумать насчёт оружия, – я улыбнулся, чтобы все поняли, что это шутка.

Они поднялись и представились:

– Шеймус Монахан, боцман из Кинсейла.

– Патрик Лехи, лоцман из Кинсейла.

Я с трудом удержался, чтобы не засмеяться – хотя на английском этого созвучия нет, боцман будет bosun, а лоцман – pilot. Но крамольная мысль всё-таки закралась – а вдруг третьим окажется "Кацман из Кинсейла". Тем более, он единственным из всех был шатеном.

– Шон O'Flanagan из Дерри. Дворянин – или был таковым, меня лорд Чичестер торжественно лишил всех титулов.

– Рад с вами познакомиться, господа. Но что-то, наверное, привело вас ко мне – не только чувство благодарности.

– Милорд, – замялся Шеймус. – Ао сказал, что вы… умеете хранить тайну.

– Будем надеяться… – усмехнулся я.

– Милорд, сам Кинсейл уже очистили от ирландцев, но деревни вокруг него ещё нетронуты. Как только корабли уйдут из Кинсейла на восток, наши люди поднимут восстание и попробуют воспользоваться отсутствием этой части Ирландской эскадры и большей части местного гарнизона.

Я кивнул – мол, продолжайте.

– Поэтому очень хотелось бы, чтобы вы доставили нас именно в те места. Тем более, у нас теперь есть ружья и даже пушки, а также порох, ядра и свинец, всё благодаря вам.

Я перебил начавшийся было поток славословия.

– У вас есть человек, знакомый с тамошними водами?

– Есть. Патрик работал там лоцманом с молодого возраста.

– Тогда пусть он обсудит этот вопрос с капитаном Неверовым. А другие могут поговорить с моими соратниками – они намного лучше меня умеют организовывать партизанскую войну. Ао знает, к кому нужно будет обращаться.

– Благодарим вас, милорд! Будем всю жизнь молиться за вас и за ваших людей.

– Лучше пусть независимая Ирландия будет другом России.

В дверь постучали. За дверью стоял Саша Лизуков, один из радистов.

– Лёха, Барбадос на проводе!

Я наскоро распрощался с нашими ирландскими друзьями и побежал в радиорубку. На этот раз новости были весьма отрадными – первая очередь форта на Барбадосе была уже закончена, равно как и временные укрепления на Тобаго и Каири – так, оказывается, местные индейцы называют Тринидад, и именно такое название прижилось и среди наших ребят. Конечно, была и ложка дёгтя – они жаловались на катастрофическую нехватку людей, а также на недопонимание с индейцами на Каири. На Барбадосе индейцев не было вообще, а на Тобаго тамошние карибы почти вымерли от разных болезней, и после излечения нескольких пациентов сами попросились о принятии в русское подданство.

4. Грязная работа

Пятнадцатого марта прошло то, что я предпочёл бы не видеть – на виселице, которая теперь находилась во дворе тюрьмы, казнили тех, кто участвовал в бойне при захвате Бермуд, либо был повинен в смертях ирландских невольников. Рассмотрев дела, я решил помиловать девять приговорённых – тех, кто не участвовал даже в изнасилованиях (были и такие), а также двоих, кто помог спасти двоих протестующих, которых мадам Блайд требовала казнить. На повешении остальных мне пришлось присутствовать, хотя для меня это было пыткой.

Все ирландцы, вызвавшиеся поработать палачами, уходили с Ао в Ирландию, что меня радовало – живи потом с подобными согражданами… За день до казни, я разъяснил им, что никаких издевательств над англичанами не потерплю. Для тел пленные вырыли братскую могилу во дворе тюрьмы, им же было поручено снимать трупы с виселицы и хоронить их. После казни, старый корпус тюрьмы должен был быть переделан в музей английского владычества, а виселица стать одним из экспонатов – больше никого казнить мы не собирались.

Мне пришлось присутствовать – всё-таки я верховная власть в этих краях. Из наших, кроме меня, присутствовали лишь солдаты – никто добровольно не был готов на такое зрелище. Даже Ваня Заборщиков, временный правитель архипелага, отпросился, мол, не моё это. Я хотел ему сказать, что не моё тоже, но лишь кивнул. А вот ирландцы пришли очень многие, включая почти всех обитательниц "цветника".

Посреди лужайки перед корпусами тюрьмы была врыта виселица, ранее находившаяся на главной площади. Перед моим внутренним взором появилась картинка казни Власова и его людей в СССР; её нам показывали в воскресной школе как пример советских зверств. Потом, когда я побольше узнал про Власова и его людей, я понял, что они этого заслужили. Но осадочек, как говорится, остался.

Сначала шли мужчины – шли хмуро, но без эксцессов. Каждой группе я зачитывал приговор, и ирландцы достаточно бесстрастно делали своё дело. Потом привели содержательниц "цветника". Обе бандерши неожиданно для всех заорали друг на друга и вцепились друг другу в волосы, покатившись по земле; их еле разняли. А когда привели миссис Блайд, одетую в тяжёлое бархатное платье из её гардероба, она вдруг как заорёт:

– Быдло папистское, вы хотите убить женщину, которая делала Божье дело? И ты, папистский князь, им это позволяешь?

Она вырвалась из рук держащих её ирландцев и побежала ко мне, выкрикивая проклятия. Её ухватили за платье, оно разорвалось, и дама осталась в вышитой сорочке с выемками для грудей. Кто-то поймал подол сорочки, но порвалась и она, а нагая мегера (ничего эротического я в этом, скажу честно, не увидел) бежала с озверевшим лицом в мою сторону, выставив перед собой руки с длинными ногтями. Все мужики (и я в том числе) замерли, как вкопанные, а ирландцы-палачи за ней не успевали. Из толпы зрителей выбежали три ирландки из "цветника", ухватили её и сумели доставить её обратно, после чего, искусанные и исцарапанные, а одна в порванном платье, молча вернулись на свои места. До самого конца ректорша выкрикивала оскорбления, а последними её словами были "вы все будете гореть в аду!"

В тот вечер, после того, как я закончил с различными совещаниями – которые я помню весьма смутно – я впервые с университетских времён напился – зрелище было не для слабонервных, по крайней мере для людей из моего времени. А в последнее утро, уверенный, что справятся и без меня, я отправился с привычной компанией на один из пляжей, чтобы хоть как-то забыть то, что видел.

Вернулись мы довольно рано – перед всенощной на палубе "Победы" отец Иоанн отслужил панихиду по убиенному помазаннику Божьему царю Борису и по убиенному царевичу Феодору. К моему удивлению, на ней попросил разрешения присутствовать и лорд Пикеринг, который стоял в кольце охраны и крестился тогда же, когда и все, только слева направо, как и положено у англикан. На саму всенощную он не остался, зато мы с ним встретились на ужине – я пригласил его с сыном, всё-таки это был последний вечер их жизни.

Бывший губернатор прислал мне весточку, что, мол, нездоров и предпочитает поужинать в своей каюте. Узнав об этом, лицо адмирала омрачилось, но он ничего не сказал; вместо этого, он попросил меня рассказать ему о России, о царе Борисе и о сыне его. Я сам и не заметил, как выложил ему всю историю Великого голода, умолчав разве что о нашей собственной роли.

– Упокой Господи их души, – склонил голову лорд Эдвард, когда я закончил своё повествование. – И наши тоже, вот только мы с Томасом заслужили свою судьбу, а они нет. Милорд, не смогли бы вы посетить меня, скажем, через два часа? Знаю, что будет поздно, но мне это было бы очень важно.

В половину одиннадцатого вечера я постучался в дверь его каюты. С собой я принёс бутылку дорогого коньяка из запасов "Святой Елены", шоколадные конфеты оттуда же, и кое-какую другую закуску поизысканнее. Я произнёс тост за его здоровье, но он лишь горько усмехнулся:

– Завтра днём мне оно уже не понадобится. А вот за ваше я выпью с удовольствием. И за успех вашего предприятия! Как мне ни горько это вам говорить, но здесь моя Англия на неправильной стороне.

Закусив вместе со мной сыром и конфетами, он улыбнулся:

– Нравится мне ваш обычай пить не просто так, а за что-нибудь. Но странный этот ваш бренди – тот, другой, был намного лучше.

– Этот ценится у нас намного больше – он мягче, в нём есть особый букет и вкус…

– Зачем это моряку? Главное, чтобы пробирало до печёнок. Но я благодарю вас – я подозреваю, что этот напиток намного дороже.

– Я вам тогда пришлю ещё бутылку того бренди.

– Буду очень вам благодарен! Но как вы, наверное, догадались, я позвал вас не только для того, чтобы с вами выпить. У меня к вам просьба, даже две.

– Внимательно вас слушаю, и сделаю всё, что в моих силах.

– Первая – хотелось бы, чтобы по доске первым прошёл мой сын. Поверьте мне, это не прихоть, а суровая необходимость.

– Хорошо, я отдам соответствующие распоряжения, – сказал я, хотя выражение моего лица было, наверное, обалдевшим.

– И вторая. По моей просьбе, ваши люди доставили мне бумагу, письменный прибор, и конверты – весьма удачное изобретение, скажу я вам, ведь на них уже нанесён клей! Не могли бы вы достать мне сургуча, чтобы я мог их запечатать своей печаткой?

– С удовольствием! – И я вышел за дверь и попросил принести мне как сургуч, так и бренди. Через пять минут – это время мы потратили на ещё один тост, на этот раз за то, чтобы Россия и Англия стали друзьями – всё это было доставлено. Вскоре оба конверта были запечатаны, и он вручил их мне.

– Этот конверт – оригинал моего завещания. Насколько я знаю, вы высадите в Англию не одну мою невестку?

– Нет, ещё и двух других женщин.

– Не могли бы вы поручить одной из них передать это по указанному здесь адресу? Вот только пусть она ни в коем случае ничего не говорит моей невестке. А во втором конверте – копия завещания. Его я попросил бы вас оставить пока у себя.

– Хорошо, милорд. Но как мне узнать, что и когда мне с ним делать?

Лорд Эдвард протянул мне ещё один конверт, незапечатанный.

– Инструкции здесь, милорд. Прошу вас ознакомиться с ними завтра, когда меня уже не будет в живых. И ещё. В этом мешочке – кое-какие фамильные драгоценности. Конечно, они являются добычей и принадлежат вам…

– Если вы напишете, как мне надлежит ими распорядиться, я выполню вашу просьбу.

– Эх, милорд, как жаль, что мы с вами свели знакомство при столь непростых обстоятельствах… Мы, кто ещё помнит Генриха VIII и тех, кто правил после него, сильно отличаемся от молодого поколения. Увы, в этом виноват и я – поручил воспитание сына Итону и Оксфорду, вместо того, чтобы это делать самому. Но что ж поделаешь теперь… У вас ведь тоже, наверное, есть дети?

– Есть. Старшему скоро исполнится семь.

– Помните, что никто им не заменит родителей. Ладно, уже поздно, так что я, с вашего позволения, хотел бы остаться один, точнее, вдвоём с этим чудесным напитком, – и он грустно улыбнулся, показывая на бутылку дешёвого бренди.

Встать мне пришлось очень рано – еЕщё до восхода солнца отец Иоанн отслужил литургию там же, на палубе, и вернулся на берег, а "Победа" вышла через Курский пролив в бездонную в этих краях Атлантику. Когда мы отошли от берега где-то на километр, обоих Пикерингов вывели на палубу и подвели к доске, которую успели приладить через проход в месте, где обычно спускался трап. Бывший губернатор запричитал:

– Не хочу!

На что лорд Эдвард сказал во всеуслышание:

– Будь мужчиной, а не размазнёй, и не позорь нашу фамильную честь!

И лично толкнул сына вперёд – тот не удержался и упал в море, не добежав до конца. Тогда адмирал подошёл ко мне:

– Милорд, благодарю вас за то, что вы скрасили последние мои дни на этом свете. Прощайте, и не поминайте лихом, если, конечно, сможете!

Он поклонился, повернулся, и с разбегу прыгнул в синее-синее море. Ни он, ни его сын почти даже не барахтались – высота борта "Победы" над уровнем моря была метров десять, и оба упали спиной, что при ударе об воду с такой высоты если редко убивало человека, то приводило к тяжким увечиям.

Вечером, за снифтером того самого жуткого бренди, который так понравился лорду Пикерингу, я прочитал его последнее послание:

"Милорд, ни в чём себя не вините. Вы были более чем благородны по отношению к людям, которые виновны в смертях ваших мужчин, женщин и детей. Желаю вам успехов во всём и долгой жизни.

Я лишь сожалею, что познакомился с вами в столь невесёлой ситуации, и что наше знакомство было недолгим.

Если у вас когда-либо будет возможность проверить, в своём завещании я указал, что мой сын умер ещё до меня, и поэтому мой титул перейдёт не к его нерождённому ребёнку – я не очень хорошего мнения о вдове и не ожидаю, что она достойно воспитает моего внука или внучку. Как вам, наверное, известно, она отказалась даже попрощаться с мужем и свёкром. Поэтому титул мой переходит к моему среднему сыну, Эдварду-младшему. В мешочке находятся фамильное кольцо и два креста. Вы, конечно, вправе оставить их себе, как добычу, но если вы согласитесь передать моему сыну кольцо и нательный серебряный крест на цепи, с которым мой далёкий предок когда-то ходил с крестовым походом в Святую землю, я был бы вам очень благодарен. Второй же крест, без цепочки, который он привёз из Иерусалима, я хотел бы подарить вам на молитвенную память.

Прошу ваших молитв за упокой моей грешной души!

Ваш лорд Эдвард Пикеринг."

5. На остров изумрудный идём мы морем трудным…

На следующий день погода была на загляденье – тепло, солнечно, и (что радовало бы меньше, будь наш корабль парусником) почти безветренно. Но настроение у меня было весьма поганым после всего случившегося, хоть я и понимал, что иначе нельзя.

На обед к себе я пригласил наших трёх "пассажирок" – хотелось понять, кому из них доверить завещание лорда Эдварда. Трапеза проходила в приватной обстановке, из моих людей со мной был лишь Саша и двое его ребят. Ринат отпросился – у него проходила встреча с ирландцами.

Я впервые получил возможность рассмотреть двух других женщин. Обе они были жёнами – уже вдовами – хозяев верфей, но на этом их сходство заканчивалось. Мэри Моррис была полной рыжеволосой особой с вечно хмурым выражением лица, а Элизабет Ричардс – улыбчивой, светловолосой и стройной. Как ни странно, именно она была беременной – об этом я узнал от Ренаты.

Обед поначалу не удался – миссис Пикеринг то и дело капризничала, мол, кормят нас не тем, это невкусно, то вообще невозможно есть, подайте мне хороший английский гэммон[53] или запечёное мясо. Но всё умяла до последней крошки, даже добавку. За обедом она только и разглагольствовала о своей тяжёлой доле, и о том, что её муж обрёк её на столь тяжёлую долю, а свёкр вне всякого сомнения лишил какого-либо наследства, "а мне ещё его наследника растить". Ещё она начала ныть, что ей не дают даже канарского.[54] Когда я мягко возразил, что вино повредит плоду, она с обидой ответила, что её мать пила вино, когда была ей беременна, "и я получилась на заглядение." Я вздохнул с облегчением, когда она, подмяв и десерт и сославшись на головную боль, отчалила в сопровождении охраны. Всё это время она на других смотрела, как на прислугу, и даже два раза делала им замечания, когда они пытались что-либо сказать.

Впрочем, миссис Моррис ушла вслед за губернаторшей – у меня сложилось впечатление, что для неё подобное обращение было в порядке вещей. А миссис Ричардс, когда дверь за той захлопнулась, улыбнулась и через минуту спросила:

– Милорд, вы ведь, наверное, пригласили нас не только для того, чтобы выслушивать сентенции губернаторской вдовы?

– Вы необыкновенно проницательны, миссис Ричардс. У меня к вам небольшая просьба.

И я объяснил ей, что ей делать с конвертом и мешочком.

– Сделаю, милорд. Я правильно понимаю, что об этом не нужно говорить моим товаркам по несчастью?

– Именно так. И позвольте передать вам кое-какие деньги – на расходы.

И я выдал ей шесть фунтов из казны "Белого медведя". Она взяла один и передвинула оставшиеся пять ко мне.

– Это слишком щедро, милорд.

– Возьмите. Вам придётся в первое время как-нибудь устроиться. Да и на ребёнка вам понадобятся деньги.

– Зря вы так, милорд. Вернусь к родителям в Йорк, они будут мне рады – и ребёнку тоже.

– Но до Йорка ещё добраться надо.

– Доберусь, не впервой. Тем более, ко мне сватались и другие, думаю, через два-три года я вновь буду замужем. А мистер Ричардс… когда напивался, он меня бил, за волосы таскал, а, бывало, и весьма непотребно со мной обходился. По нему я точно плакать не буду.

– Эх, надо было предложить вам остаться на Бермудах.

– Лучше так, милорд. Всё-таки я буду на родине. А от Сент-Джорджа у меня остались не самые лучшие воспоминания, уж поверьте.

Девушка, ничуть не смущаясь моим присутствием, стащила с себя платье, оставшись в полупрозрачной длинной рубашке, и сунула всё, что я ей выдал, под чашечки последней, сказав мне с робкой улыбкой:

– Там у меня потайной карман, и я, с вашего позволения, милорд, решила спрятать это до возвращения в кубрик, чтобы мои спутницы ничего этого не увидели.

Я лично проводил девушку до охраняемого кубрика, где они содержались, и напоследок даже поцеловал её руку. Та зарделась, но ничего не сказала. А я подумал, что есть и весьма милые англичанки – но тут меня я почувствовал дикую тоску по дому, по Лизе, по детям… Когда же я вас наконец увижу – и увижу ли? Ведь наш путь в Невское устье вполне может оказаться дорогой в один конец – мы, конечно, нанесём врагам наиболее возможный урон, но и, вполне вероятно, сами сложим головы за веру, царя и отечество… Я слишком много слышал от родственников про то, как боевые офицеры бежали с Крыма и из Владивостока, и мне отнюдь не хотелось так же уходить в надежде когда-нибудь вернуться. Надежде, которая в их случае не сбылась.

Ещё было светло, и я решил прогуляться по палубе, но это не принесло никакого облегчения – перед моим внутренним взором постоянно маячили то нагая миссис Блайд с выставленными вперёд острыми когтями, похожая на ведьму, то падающие с доски сын и отец Пикеринги, то миссис Пикеринг, оказавшаяся отнюдь не беззащитным кроликом, а стервой с ледяным сердцем… Конечно, всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что англичане учинили при захвате островов и во время их дальнейшего владычества, но этого я своими глазами не видел. Я и сам не заметил, как оказался на носу корабля, где встал в позу, похожую на ДиКаприо в фильме про "Титаник", вот только выражение моего лица очень уж сильно отличалось от Леонардо.

Не знаю, сколько я там стоял, но очнулся я, услышав голос Саши Сикоева:

– Лёх, ты же уже убивал людей. И в Новой Испании, и в России, и в Ливонии…

– Ты знаешь, одно дело, когда враг точно так же вооружён, как и ты, а другое, когда ты сознательно лишаешь жизни людей, находящихся в твоей власти. Сказано же: "Не судите, да не судимы будете." Да и Господь призывает нас к милосердию.

– Понятно. Знаешь, Алексей, мы, осетины, крестились за семьдесят лет раньше твоих предков – в девятьсот шестнадцатом году. Конечно, наша версия православия несколько иная – у нас она соединилась с многими дохристианскими традициями. Но всё-таки позволь мне, как старшему брату во Христе, так сказать, напомнить тебе, что вера должна быть с кулаками. Ведь ещё Спаситель сказал: "Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч"[55] Да и если мой народ постоянно подставлял бы другую щёку, нас бы попросту истребили соседи.

Ты же знаешь, как англичане вели себя в нашей истории – да и в этой, на Бермудах. И это потому, что никакого наказания они за свои действия, как правило, не несли. А теперь те, кого ты отпустишь в Англии, узнают, что "мене, мене, текел, упарсин"[56]. Вряд ли они станут менее сволочными, но вести себя будут куда более осмотрительно.

– Не знал, что ты ещё и богослов, – одними губами улыбнулся я.

– Бабушка моя была истово верующей. И мне кое-что привила. А я теперь на тебе отыгрываюсь…

– Спасибо!

– Мой тебе совет, займись делом. Да вот хотя бы поговори с Ао о политике. Мы с Ринатом и другими постоянно работаем с его ребятами, а он – не военачальник, он для них – знамя их восстания. Потомок, между прочим, Высокого короля.

– Проблема у них в том, что на маленький остров у них имелось девять королевств, которые в свою очередь то и дело распадались на дополнительные. А Высоких королей кто признавал, а кто не признавал. Единственным настоящим Высоким королём был Родерик О'Коннор – и то недолго. Такая страна. Поэтому их англичане и прижали к ногтю.

– Так что им делать?

– Не знаю. Иностранный протекторат тоже не пойдёт – год, два, и они восстанут против новых хозяев. Заметь, что испанцы не клюнули на предложение поставить одного из своих принцев во главе Ирландии, хотя папаша нашего Ао этого активно добивался во время Девятилетней войны.

– А что ты тогда предлагаешь?

– А хрен его знает… Нужно начинать с малого. Главное для них сейчас – единоначалие. А после победы – если, конечно, они победят, что уже маловероятно – надо будет попробовать добиться того, чтобы Ирландия оставалась под единой властью в той или иной форме. Иначе их вновь съедят англичане.

– Вот ты им это и объясни.

– Ладно, сегодня уже поздно, позову-ка я Ао и его ближний круг на завтрашний ужин. Посмотрим, вдруг все вместе что-нибудь придумаем.

Рано утром я увидел, как матросы принайтовливают всё, что можно, а другое заносят внутрь. Рядом стоял Жора Неверов и хмурился, наблюдая за горизонтом. Для меня всё было в ажуре – голубое небо, кое-где весёлые барашки облачков, яркое субтропическое солнце. На мой недоуменный вопрос, капитан ответил:

– Или я очень ошибаюсь, Алексей Иванович, или в скорости мы попадём в шторм. Причём такой, от которого не убежишь.

И, действительно, через три часа резко похолодало, подул сильнейший ветер, пошёл дождь со снегом, и "Победу" закачало на волнах. Нор'истер – а это был он – продолжился более суток, которые я провёл в основном ничком в своей каюте либо склонившись над ведром. Так плохо мне не было даже у мыса Горн. А когда засияло солнце, Жора, после того, как его люди измерили широту и долготу, объявил, что мы находимся примерно там же, где и вчера. И в Ирландию мы сможем прийти не раньше второго апреля.

Зато на следующий день, ближе к вечеру, ко мне подбежал один из наших радистов:

– Срочно! Николаев на проводе!

– Невское устье? Бегу!

Где-то пять минут ребята принимали морзянку, потом сигнал перестал ловиться, но то, что мы узнали, было бесценно.

Невское устье, Алексеев, а также Радонеж и всё, что находилось восточнее и севернее его, смогли устоять перед польско-литовскими полчищами и их союзниками-предателями. Зимой, когда враги этого ожидали меньше всего, Пожарский провёл блестящую операцию и освободил Вязьму и Юхнов, перерезав путь снабжения польских войск. А недавно в Радонеж прибыло нижегородское ополчение под командованием нашего старого знакомого Кузьмы Минина. Вместе с Первым и Вторым Радонежскими полками, они ещё до наступления распутицы смогли освободить Измайлово, и Москва вот-вот будет наша.

6. Из искры возгорится пламя…

Когда обед закончился, я наконец-то перешёл к делу и заговорил о необходимости единоначалия в Ирландии. Минут десять я заливался соловьём, а закончил речь словами:

– Ирландия разобщённая всегда будет порабощена англичанами. Зато у Ирландии объединённой есть шанс.

Ответом мне было под гробовое молчание. Трое из четверых ирландцев спрятались за кружками с пивом, а Ао поставил свою на стол и чуть заметно кивнул.

– Всё-то у вас лучше, чем у нас в Ирландии, – протянул он с типичным акцентом представителя английского высшего класса, приличествующем студенту Кембриджа. – А вот пиво у нас куда вкуснее будет.

А что я мог сказать? Чем богаты (пиво марки Blatz из американских военных запасов, нечто среднее между водой и мочой), тем и рады. Другого нет, а я не догадался взять с собой пару-тройку бочонков из "Победившего русского". Точнее, собирался, но запамятовал после прихода лорда Пикеринга с флотом. Но странно, что Ао обсуждает пиво, а не мои тезисы.

= Вы не думайте, – сказал он наконец, – что я намеренно игнорирую сказанное вами. Скорее, наоборот – вы абсолютно правы, и мы, увы, это знаем, хоть и не смогли бы так удачно описать ситуацию. Но вопрос в том, как достичь подобного единства. Родерик О'Коннор, как вам, наверное, известно, получил этот титул лишь после того, как убил соперника – короля Мурхертаха МакЛохлина. А до этого его люди по его приказу схватили и частично ослепили его братьев.

– Слыхал. А ещё именно его жестокость по отношению к другим правителям привела к тому, что в Ирландии появились англичане.

– Именно так. И я не желаю подражать О'Коннору. Мне больше по сердцу Вильям Уоллес – он сумел объединить шотландцев, и, хоть его и предали, его смерть воодушевила его народ, который сумел изгнать англичан из Шотландии на долгие два века.

Я чуть не заржал, смотря на Ао – настолько выражение его лица было пафосным. Я с угрызениями совести подумал, что сам-то я вряд ли бы смог так, как он – засунуть голову в пасть зверя. Впрочем… если бы ситуация на Руси была другой, то, скорее всего, "на его месте должен был быть я" – мы шли в Невское устье в полной уверенности, что сложим свою жизнь на алтарь родины, как же, опять же, пафосно это бы ни звучало. Так что я собрался с мыслями и вспомнил слова Пэттона – генерала, которого я не любил, но в данном случае он был прав. Вот только я заменил "другого сукиного сына" на "противника":

– Вот только, как сказал один военачальник, ваша задача – не умереть за родину, а заставить противника умереть за свою.

– Если получится, я буду только рад, – кивнул Ао. – Поэтому мы и проводим столько времени в компании ваших людей, милорд. А ваши советы мы попробуем воплотить в жизнь. Вот только верится в это с трудом…

– Там, где я вырос, – я чуть было не сказал "в Америке", – говорилось "Сделай или умри". А у нас на Руси по-другому – "умри, но сделай".

– Так, значит, вы не из России, – изумился Ао.

– Я русский, а что родился на чужбине, так получилось.

– А вы смогли бы умереть за родину?

– Наш поход в Невское устье вполне мог кончиться этим. По крайней мере, "Победа" бы, наверное, ушла, но без меня.

– То есть, как говорили спартанки-матери, "Со щитом или на щите"?

– Именно так. Иначе я не смог бы жить в бесчестии. Хотя, конечно, есть и другие мнения – так, например, одна песня гласит: "He who fights and runs away lives to fight another day. But he who is battle slain can never rise to fight again."[57]

– Многие ирландцы, увы, считают так же. Поэтому мы и потеряли свою страну.

– Именно. Хотя грамотно отступить тоже нужно уметь.

– Об этом уже рассказывали сэр Александр и сэр Ринат, милорд, – усмехнулся Шеймус. – По их словам, был у русских такой военачальник Барклай де Толли, и другой – Кутузов, которые смогли таким образом победить.

– Именно. И другие тоже – генерал Панфилов, например.

– Благодарю вас, милорд. Давайте мы обсудим всё это между собой, и поговорим с вами чуть позже. Ведь у нас осталось больше недели до Ирландии.

Больше нам никаких штормов не встречалось – так, пару раз ветра и волны, но к этому я уже привык. И, наконец, тридцать первого марта, когда я зашёл к Жоре Неверову, тот мне сказал:

– Алексей Иванович… Лёша – простите, знаю, что вы просите меня так называть, просто непривычно это для меня… Хорошая новость. Мы уже завтра к вечеру подойдём к Ирландии, а в устье реки Бандон будем послезавтра рано утром. – И, увидев мой недоуменный взгляд, добавил:

– Именно там находится Кинсейл, или Кёнтале на ирландском, как мне недавно рассказали наши ирландские друзья.

Я не успел ничего сказать, как вдруг подбежал один из мичманов с пульта радара:

– Господин министр, разрешите обратиться к господину капитану второго ранга!

– Разрешаю, – улыбнулся я.

– Георгий Иванович, на радаре спереди по курсу корабль! Четырнадцать миль![58]

– Жора, позволь, я сбегаю за Патриком – он, скорее всего, сможет его опознать.

– Я пошлю кого-нибудь из матросов, – усмехнулся тот. – Правильно вы – ты – придумал.

– А что случилось, милорд? – с удивлением спросил Патрик.

– Вражеский корабль – или, возможно, не вражеский, – ответил я.

– На этой широте вряд ли здесь могут оказаться другие. Разве что французские. Разрешите, я пройду с вами – если я его увижу, я, вероятно, смогу определить тип и вероятную принадлежность корабля.

Незнакомец показался где-то через полчаса – сначала точкой на горизонте, потом всё ближе и ближе. Патрик, когда я передал ему бинокль, сразу же сказал:

– "Нонпарей", сэр, корабль английского флота. Галеон, ранее именовался "Филипп и Мэри", перестроен около двадцати лет назад. Не раз заходил в Кёнтале, два раза я делал проводку в порт. Вот только… его явно ещё раз перестроили, у него немного изменились обводы и почти полностью – конфигурация мачт и парусное вооружение.

– А точно он? Может, похожий, – встрял я.

– Нет, милорд, я его определённо узнал. Тридцать четыре орудия, насколько я помню. Команда – полторы сотни, плюс три десятка пушкарей и солдаты.

– А дальнобойность?

– Около полумили – может долететь и дальше, но весьма неточно.

– Спасибо, Патрик. А моряки у вас есть?

– Среди тех, кто идёт с нами – есть, но мало, милорд. Впрочем, до Кинсейла мы бы дошли. Вы его… хотите захватить?

– Попробуем.

Первый же выстрел, произведённый с расстояния примерно в полторы мили, сбил бизань-мачту, а второй попал в надстройку, после чего "Нонпарей", как его назвал Патрик, спустил флаг. Сдались без эксцессов – капитан Линди и его офицеры погибли или были тяжело ранены вторым снарядом – как оказалось, он попал в кают-компанию, где господа офицеры изволили завтракать. И те, кто остался, благоразумно решили, что сопротивление против этакого монстра, как "Победа", себе дороже.

Большая часть команды оказалась ирландцами из Голуэя, которых насильно заставили служить во флоте; англичанами, кроме покойных офицеров, были лишь боцман, боцманмат, и десяток пушкарей, а также десяток солдат, охранявших трюм – где, вместо обычного на таких кораблях отряда из семидесяти солдат находились около ста пятидесяти пленных ирландцев, которых везли на Элизабеттаунские плантации.

Не знаю, почему, но при выходе с Бермуд я распорядился поднять зелёный ирландский флаг с золотой арфой под Андреевским флагом. Увидев его, ирландцы взбунтовались, и, когда мы пришли на корабль, нас встретила делегация ирландцев. Высокий ирландец, судя по всему, глава восставших, посмотрев на меня, спросил что-то по-гэльски. Я улыбнулся и покачал головой – мол, не понимаю, – и сказал то же по-английски. Тот чуть нахмурился, но перевёл вопрос на этот язык:

– Милорд, меня зовут Эамон О'Рорк. Вы ирландец?

– Нет, уважаемый. Я русский князь Алексей Николаевский и Радонежский.

– Но на вашем… корабле – хотя я таких не видел никогда… ирландский флаг…

– На нём путешествует молодой Ао О'Нил и его спутники. Мы их спасли от англичан.

– Но вы идёте в направлении нашего острова…

– Я пообещал высадить их для борьбы с захватчиками.

Эамон перевёл это на гэльский, и все присутствующие ирландцы неожиданно бухнулись на колени. Я сказал строго:

– На колени приличествует вставать перед Господом Богом, либо перед его помазанником, а я таковым не являюсь. Встаньте. Мистер О'Рорк, наши люди осмотрят корабль, а вы не хотели бы посетить наш? Вы и двое ваших людей, по вашему выбору.

Когда мы уже отходили, я обратил внимание на название корабля – "Нонсач", и усмехнулся про себя – Патрик ошибся, утверждая, что это был "Нонпарей". Но на мой вопрос Эамон ответил:

– Милорд, я здесь служил ещё тогда, когда эта лоханка именовалась "Нонпарей". Вот только её недавно перестроили и переименовали – знаете ли, означает это то же самое ("Нет такого другого"), только не по-французски, а по-английски. А что вы хотите с ним сделать?

– Передать его свободной Ирландии, точнее, её вооружённым силам под командованием графа О'Нила.

– Тогда я предложу графу переименовать его в Prince Alexis ("Принц Алексей"), с вашего позволения, конечно.

Ну и что мне было делать? Ещё один кирпич в здание "культа моей личности"…

7. Мне бы в небо…

Под нами располагался наблюдательный пункт на одном из бастионов города. Максим Пассар, мой пассажир, увидел на некоторых мундирах золотое шитьё. Я завис над жестикулирующими при нашем виде людьми – они ещё не знали, чем чревато наше появление – и скомандовал:

– Макс, сброс!

Макс кивнул, взял одну из гранат, выдернул чеку, и бросил её в серёдку группы, потом добавил ещё одну. Увидев, как один-единственный неприятель пытается отползти, он взял винтовку, прицелился, и несчастный остался лежать в двух метрах от входа, к которому он полз.

С Максом мне повезло. Был он нанайцем из Хабаровского края, и его двоюродный дядя, в честь которого его назвали, был одним из самых результативных снайперов в Сталинграде, где, увы, и погиб. Как и все родственники мужского полу, Макс с детства учился охотиться на пушного зверя, но, в отличие от них, очень полюбил в школе математику, поступил в один из самых престижных московских инженерных вузов, и оказался на "Паустовском", когда тот в шторм перенесло в 1599 год в Русский залив. На борту он числился снайпером морской пехоты, но одновременно я припахал его в компьютерном деле – голова у него была светлая, характер ровный и терпеливый, и он обожал учить новые вещи.

И когда у меня появилась идея задействовать вертолёт, мне нужен был пассажир полегче – и, желательно, меткий, ведь ему предстояло метать гранаты. Рост у Максима был где-то метр шестьдесят, сложение достаточно худое, но жилистое, и он не только сразу согласился, но и предложил:

– Алексей Иванович, – я не мог уговорить его обращаться ко мне по имени, мол, так его приучили родители, – давайте я возьму винтовку с оптикой. Вдруг пригодится.

На том и порешили. И теперь мы обезглавили англичан в Кинсейле – или Кёнтале, как его именовали ирландцы – а затем методично зачистили то, что оставалось от батарей, защищавших город с юга. А началось всё с того, что мы вошли в устье реки Бандон, где метрах в пятистах выше по течению английский форт Рингкёрран на левом – восточном – берегу реки обстреливал укрепления форта Джеймс с другой стороны. Над недостроенным укреплением, превращённым практически в руины, гордо реял чей-то зелёный плащ, символизирующий цвета Ирландии, и время от времени там тявкали две пушечки, но небольшие каменные ядра попросту отскакивали от английских стен.

– Милорд, бросайте якорь здесь, – сказал Патрик. – Футах в трёхстах выше река резко мелеет, и вашей "Победе" туда лучше не соваться. А здесь глубина всё ещё около шестидесяти футов.

Ирландцы толпились на палубе, ожидая выгрузки на берег. Но я сказал Ао:

– Вас там просто перестреляют, как перепёлок.

– Я не трус, – взвился Ао.

– Помните – не вы должны погибнуть за свою родину, а ваш противник за свою. Что мы ему и обеспечим.

Выстрел носового орудия "Победы" заставил батарею замолкнуть, а после второго резко пополз вниз белый прямоугольный флаг с красным крестом.

– Вот теперь пора. Только сначала нужно будет зачистить английский форт.

Вечером перед боем мы решили испробовать высадку десанта с помощью плавучих джипов и "уток" – грузовичков-амфибий, а также моторных баркасов. Так что флотилия устремилась к форту, и минут через десять Ринат уже принимал капитуляцию форта.

По реке спустились две галеры, но пока они ещё подходили к форту Джеймс, ещё один выстрел с "Победы" потопил вторую, а первая с завидной скоростью спустила флаг, а, после того, как к ней подошла наша шлюпка, проследовала к мосткам у форта Джеймс. Ну что ж, подумал я, у ирландцев второй корабль – "Принц Алексей" приотстал, но часа через три-четыре будет здесь.

Вместе с Ао, я проследовал к тем же мосткам. Нас встретил хмурый человек с рукой на перевязи. Он начал было что-то говорить на гэльском, потом вдруг встал на колени перед Ао. Тот поднял его и добавил по-английски:

– Диармид, рад вас видеть. Милорд, – он повернулся ко мне, – позвольте вам представить Диармида Мерфи, старого знакомого моего отца. Диармид, это русский принц Алексей; именно он спас меня и моих друзей из лап англичан, и это его корабль, – и он показал на "Победу".

– Милорд, мы вам вечно будем благодарны, – сказал Диармид.

– Подождите с этим, – улыбнулся я. – Вот закончим дела, тогда и поговорим, хорошо? Лучше расскажите о ситуации.

– Недавно отсюда ушла английская эскадра = ведь англичане считают, что Ирландия уже у них в кармане. Мы подождали до вчерашнего вечера, захватили этот форт – я здесь воевал вместе с испанцами шесть лет назад, во время битвы за Кинсейл, и знаю все входы и выходы, хоть они тут многое и перестроили. Мы смогли тихо захватить стражу – их всего-то было с десяток, да и почти все они безбожно спали. Я знал, где испанцы закопали три тяжёлых орудия, которые они не успели погрузить на свои корабли. Мы их выкопали, вычистили, и, как только забрезжил свет, начали обстрел форта Рингкёрран. Но мы не ожидали ни такого количества артиллерии у англичан, ни столь искусных пушкарей. Они быстро подавили все три испанских орудия, а затем принялись за пушки, оставленные здесь англичанами. Обе кулеврины были выбиты достаточно быстро, но, когда они попытались послать сюда солдат на лодках, мы их потопили фальконетами, а затем попытались нанести хоть какой-нибудь вред англичанам, да ядра их от стен просто отскакивают. Одно, впрочем, попало в амбразуру, и то орудие перестало на некоторое время стрелять – но лишь минут на пять. Да, если бы не вы, нас бы уже не было – нас бы расстреляли галеры, а затем высадили бы солдат.

– Диармид, ваших раненых осмотрят наши медики – вас тоже. А мы пока продолжим начатое.

И я вернулся на борт "Победы". Сначала мы подняли квадрокоптер для целенаведения, и Победа разбила городские ворота и бастион, находившийся чуть ниже самого города. Затем я решил тряхнуть стариной и слетать на вертолёте, а потом в Кинсейл должен был высадиться десант – наш и люди Ао.

Но, когда они, не встречая никакого огня, подошли к собственно городу, там попросту спустили английский флаг, и то, что осталось от ворот, широко распахнулось. Кинсейл был наш – точнее, не наш, а ирландский. Вертолёт мы посадили на палубу "Победы", а сам я обнялся с Максом, быстро переоделся в парадную форму, и спустился в шлюпку, доставившую меня в захваченный – точнее, освобождённый – город.

8. Остапа несло

– Ирландские друзья, – начал я свою великую речь, стоя на перевёрнутом деревянном ящике перед зданием Кинсейлского рынка, на рыночной же площади.

– А что это ты по-английски балакаешь? – послышался чей-то недовольный голос. – Англичанин, чай?

Интересно, подумал я. Не успел начать, и уже претензии… Тем более, что Кинсейл даже основан был норманнами в конце двенадцатого века, на месте рыбацкой деревушки. И если в округе практически все говорили на гэльском, то в самом городе доминировал английский, даже если население состояло на немалый процент из людей с ирландскими корнями. Это, по словам Патрика, так и оставалось даже во время Девятилетней войны, когда Кинсейл стал одним из центров восстания. Но сейчас, как видно, не всем нравится такая лингвистическая ситуация.

Ао, стоявший рядом со мной, сказал что-то на гэльском, и практически вся площадь опустилась на колени. Меня это уже давно раздражало, и я властным голосом сказал:

– Встаньте! На колени вставать нужно только перед Господом нашим Иисусом Христом.

Ао перевёл, и я, подождав, пока все встанут, продолжил:

– Сегодня – великий день. Первый день возрождения свободной Ирландии – той самой Ирландии, которая была светочем Европы в средние века, дав миру непревзойдённую монашескую культуру, литературу, искусство… Той самой Ирландии, которая попала под власть англичан лишь из-за междоусобиц и из-за того, что каждый хотел власти. Недаром ведь говорят, что где два ирландца, там три короля, – переиначил я любимую поговорку Васи Нечипорука.

Народ заулыбался, а я подумал, что пошёл "не в ту степь". "Остапа несло. Он не ел три дня", – вспомнилось мне. Да, нас звали на банкет в честь освобождения города, но я почему-то решил сначала осчастливить горожан и других ирландцев своей гениальной речью, хотя есть действительно очень хотелось. Но сам же напросился, никто меня за язык не тянул.

– Я вижу Ирландию, объединённую в своём разнообразии. Вижу католиков – и протестантов, гэлов – и англичан, дворян, купцов и крестьян. Вижу единого короля во главе – и свободу личности каждого, чтобы страна богатела и процветала. Но сначала нужно победить врага. Враг – это не женщины, дети и старики, с которыми некоторые здесь хотели расправиться, – действительно, мы еле-еле успели предотвратить оргию убийств и изнасилований, на которую нацелились многие повстанцы; хорошо ещё, что этот вопрос я успел обговорить с Ао и его людьми. – Это не английские купцы и не их священники, если они не запятнали себя преступлениями по отношению к ирландцам. А те, кто служил в английской армии и флоте, пусть поработают – на восстановлении того, что англичане разрушили, на постройке домов для тех, кто лишился крова, на возведении новых укреплений и реконструкции имеющихся.

Но, главное, негоже почивать на лаврах. Вы освободили один город – Кинсейл. Да, через него многих вывозили в Новый Свет – на каторжные работы, от которых большинство поумирало бы за считанные месяцы, а многих добродетельных женщин заставили бы заниматься продажной любовью. Но теперь англичане будут их транспортировать через Корк и Голуэй, Уотерфорд и Белфаст – в Ирландии много портов. И, одновременно, попытаются восстановить контроль над Кинсейлом. Именно поэтому вам негоже останавливаться – идите вперёд до тех пор, пока Ирландия не станет свободной! А те, кто попытается договориться с оккупантом за вашей спиной либо выйдут из борьбы, чем они лучше Иуды, продавшего Спасителя за тридцать сребреников? Иуда-то потом понял, что он натворил, но было уже поздно…

А Россия, и Русская Америка в частности, будет вашим другом. И я надеюсь, что в скором времени смогу вернуться на сей благословенный остров и посетить его монарха, – тут я посмотрел на Ао, – и всех вас, живущих в процветающей, мирной, и единой Ирландии.

На этот раз никто на колени не встал, но Ао неожиданно низко мне поклонился, а за ним – и вся площадь. А потом был банкет в одном из помещений Рынка. Конечно, намного больше для этого подошёл бы замок Десмонд, либо бывший кармелитский монастырь. Но замок служил тюрьмой для "политических" – именно там содержались те ирландцы, которых собирались либо казнить, либо выслать в Новый Свет под особой охраной, на верную смерть. А в монастыре англичане сделали пересыльный пункт для ирландских "переселенцев", чья судьба должна была стать лишь немногим лучше "политических". Там содержалось более трёх тысяч человек, спавших вповалку на каменных полах церкви и многочисленных зданий. Многие были простужены, кое у кого, судя по всему, был туберкулёз, и наша медицинская команда делала всё, чтобы, после раненых в форте Джеймс, помочь и этим несчастным. Тем более, что уходить нам нужно было уже ночью – хотелось перехватить англичан ещё до Проливов.

Ещё запомнился разговор с отцом Павлом, католическим священником, которого точно так же держали в замке. Его заинтересовало… православие. Хорошо ещё, что меня в детстве в воскресной школе заставляли зубрить десять отличий в нашей доктрине. Выслушав их, он задумался:

– Слыхал я, что именно так верили и наши предки, пока их не заставили подчиниться Риму в двенадцатом веке. Кстати, священникам было разрешено жениться до середины тринадцатого века, а последние женатые священники упоминаются в хрониках в начале пятнадцатого. А как с этим у вас?

– У нас священник, как правило, женат, но должен жениться ещё до рукоположения в иподиаконы. Церковь предпочитает женатых священников, которые лучше понимают проблемы своих прихожан. Зато епископы всегда из монахов – и поэтому в браке не состоят, хотя иногда священники постригаются в монахи после того, как становятся вдовцами.

– Хотелось бы поближе познакомиться с вашей доктриной, и поговорить с кем-нибудь из ваших священников.

– У нас, увы, на борту сейчас священника нет – наш корабельный батюшка остался на Бермудах. Но на обратном пути у нас будут священнослужители на борту. Попробуем зайти в Кинсейл.

– Был бы вам очень благодарен. И, полагаю, многие мои коллеги тоже.

После банкета, мне подарили древний золотой крест и драгоценную книгу десятого века с великолепными иллюстрациями и рукописными комментариями на древнеирландском на полях. Я сначала отнекивался, но потом пообещал передать книгу в музей Росса. Крест же меня просили носить на теле – если б они знали, что он далеко не единственный.

А вот от провианта я сумел отказаться – мол, вам нужнее. Пришлось взять лишь десяток бочек пива ("чтобы вы знали вкус настоящего эля", как сказал мне Ао) и два бочонка виски. Кроме того, у нас появились новые пассажиры – десяток женщин с детьми, которые просили меня доставить их в Англию.

Около четырёх часов утра, на борт вернулись измождённые медички. А ещё через полчаса "Победа", успевшая развернуться, пока я пьянствовал в городе, дала прощальный гудок и ушла на восток. Следующая станция – Дувр…

9. Пожары

Времени было мало – мы хотели как можно быстрее оказаться на Балтике. Поэтому по дороге на Дувр мы практически не останавливались. Два раза видели вдалеке военные корабли под английским флагом – впрочем, их путешествие на этом заканчивалось, уничтожали мы их издалека. Конечно, мне хотелось спасти кого-нибудь из моряков, но, пока бы мы дошли до места гибели корабля, пока бы выловили тех, кто не погиб вместе со своим судном, они бы давно умерли от переохлаждения. Здесь было Ирландское море, а не Карибское, температура воды в начале апреля – градусов восемь-девять. Но за души погибших мы молились каждый раз.

Кое-кто из ирландских моряков неплохо знал Дувр и сумел нарисовать нам его план – и то, что мы увидели утром второго апреля, практически полностью ему соответствовало. Высоко на меловых скалах располагался Дуврский замок, а у подножия скал – собственно город, находившийся там с римских времён, когда он именовался Дубрис. Именно в этом месте Цезарь первоначально хотел высадиться в Британии, и именно этот город стал важнейшим римским портом – в первую очередь благодаря лучшей природной гавани во всей Южной Англии. Лоции, захваченные на различных английских кораблях, содержали промеры глубин – и даже в ста футах[59] от берега они, как правило, превышали сорок футов[60] – более чем достаточно для нашей "Победы". Конечно, подходить так близко не стоило – "Победа" бронирована не была, и даже ядро от небольшой пушки могло проломить обшивку.

Мы остановились примерно в миле от берега, и я выпустил квадрокоптер. В порту находились два десятка кораблей, из них четыре военных, а на берегу – верфи, склады и прочие портовые сооружения. Все суда, кроме мелких рыбацких, было достаточно быстро уничтожены, затем огонь перенесли на прибрежные сооружения. Когда всё, что можно, пылало, несколько зажигательных "чемоданчиков" полетели в замок, где тоже вспыхнул и быстро распространился пожар. Вспомнив, что там находится ещё римский маяк, я виновато пожал плечами – надеюсь, что как раз он выстоит, всё-таки мы не вандалы.

Пленницы-англичанки с потомством всё это время стояли на палубе и с ужасом взирали на уничтожение порта. А затем раздался грохот, и там, где находилось неприметное здание, вырос огромный огненный гриб – судя по всему, мы попали в пороховой склад. Раздались истошные крики – и женские, и детские – а три дамы даже упали в обморок. Я поднял руку – мол, пока хватит.

К пленным спешила Рената, бросившая на меня уничижительный взгляд; за ней следовали три девушки и пятеро морпехов – в качестве охраны. Но дочери туманного Альбиона вели себя на удивление смирно, так что после того, как обморочные были вновь приведены в сознание, а крики прекратились, я подошёл к ним и сказал:

– Милые дамы, сейчас вас доставят на берег. Большая к вам просьба – донесите то, что вы видели, до всех, до кого сможете. Нам не хочется воевать с Англией, мы мирные люди – но после того, как ваша страна поддержала самозванца, и тем более после резни наших людей на Бермудах – тех, которые спасли ваших моряков от голодной смерти и отремонтировали их корабль – нам приходится показать вашему правительству всю пагубность их действий. Заметьте, что мы нарочно не стреляли по жилым кварталам, и там не бушует ни единого пожара.

Я повернулся к вдове бывшего губернатора Бермуд:

– Миссис Пикеринг, позвольте попросить вас об одном одолжении.

– Горите в аду! – закричала миссис Пикеринг, но практически все остальные посмотрели на неё, как на прокажённую.

– Your ladyship[61], не мы начали эту войну, и не мы убивали женщин и детей на Бермудах. Как я уже сказал, мы уничтожаем лишь военных и военное имущество, и то лишь в ответ на ваши же действия.

Дама занесла руку для пощёчины, чуть подумала, и рука её безвольно повисла, а плечи затряслись от бесшумных рыданий. Она лишь ещё раз крикнула:

– Будьте вы прокляты! – и отвернулась. Другая дама – не помню уже, как её звали, жена какого-то чиновника из Кинсейла – спросила у меня:

– Может, я смогу быть вам полезна? У меня есть кое-какие родственники в Адмиралтействе.

– Мадам, – ответил я, протягивая ей запечатанный и засургученный (научился у лорда Пикеринга) конверт – это письмо необходимо будет передать кому-нибудь из них. Оно адресовано королю Джеймсу, и содержит условия, необходимые для заключения мира между Россией и Англией.

Письмо я написал вчера вечером; конечно, и правописание отличалось от английского де-факто стандарта семнадцатого века, и словарный запас несколько отличался – всё-таки я вырос в Америке двадцатого века, а не в Англии шестнадцатого. Текст его гласил:

"Дорогой король Джеймс!

Не мы начали эту войну. Не нужно было захватывать наши земли, убивать наших людей, и помогать нашим врагам. Мы согласны на мир, но мирный договор должен содержать как минимум следующие требования – и они не являются предметом торга.

Англия должна признать неправомерность своих действий и подтвердить отсутствие каких-либо притязаний к Русской Америке или России. Английские военные корабли не должны ни появляться в Датских проливах, ни в водах Русской Америки.

Англия должна немедленно прекратить любую помощь самозванцам, будь то так называемый король Деметрий на Руси или самозванный король Карл в Швеции.

Англия должна в двойном размере компенсировать ущерб, причинённый как России, так и её союзникам.

Всё это должно быть зафиксировано грамотой за подписью Вашего Величества – после этого могут начаться предметные переговоры по суммам выплат.

Со своей стороны, после заключения такого договора, мы согласны на взаимовыгодное торговое соглашение между нашими странами. Но любые привилегии английским купцам должны распространяться и на русских купцов в английских портах.

Надеемся на ваше благоразумие.

Министр иностранных дел Русской Америки

Принц Алексей Николаевский и Радонежский, барон Ульфсё, кавалер различных орденов."

Баркасы в сопровождении двух "уток" с пулемётами доставили англичанок на причал, но ни единого выстрела с той стороны не последовало. Я пронаблюдал – они чинно прошли к земле, где их встретили вооружённые люди и повели их куда-то в город.

Я повернулся и увидел, что Саша с Ринатом над чем-то смеются.

– Да это мечта любого нового русского – скатать в Англию и приобщиться к её великой культуре, – смог наконец выдавить из себя Саша. – Мы и приобщились, не находишь? Эх, послать бы чего-нибудь с осадкой поменьше вверх по Темзе, совершить туристический визит в Лондон, ну и пострелять заодно чуток.

– Можно на вертолёте, – улыбнулся я.

– Ну уж нет. Моторесурс у нас тоже не бесконечный. Ладно, как говорила Герцогиня в русском переводе "Алисы в стране чудес", "всякому овощу – своё время."

– А если образумятся и выполнят наши требования?

– Тогда можно и просто туристом. Ну или переговорщиком.

Следующие два дня прошли без эксцессов – ослепительно-яркое солнце на синем-синем небе, синее же море, лёгкий западный бриз, и ни единого корабля под флагом супостата. Конечно, может, некоторые корабли были британскими – на купцах флагов, как правило, в то время не было. Лишь над немногими военными судами развевались белые французские стандарты с лилиями, трёхцветные голландские, красные датские с белым крестом, а пару раз и красные, но к СССР отношения не имевшие – на них один раз был изображён ключ, герб Бремена, а в другой – замок с двумя шестиконечными звёздами над башнями – флаг Гамбурга.

Мы шли на северо-восток по широкому проливу Скагеррак, который у Скагена, самой северной точке материковой Дании, повернул на юго-восток и стал называться Каттегат. Ежедневно утром и вечером мы были на связи с Устьем. Тамошних ребят заинтересовала наша информация об англо-шведском флоте; в Финском заливе он ещё не появлялся, но посланник от моего друга адмирала Столарма принёс им новость о захвате материковой Швеции "новым Карлом", а также об успешной обороне финского Або. Так что прибытие "Победы" на Балтике ждали с нетерпением. Но в освобождении Москвы мы поучаствовать не сможем – попросту не успеем, да и чем сможет помочь пара сотен наших ребят? Хотя после победы меня с нетерпением ждут в Москве – складывается абсолютно новая ситуация, и, видите ли, желательно моё присутствие, чтобы её разрулить. Каким образом я смогу помочь, оставалось невысказанным – скорее всего, скажут, мол, тебе всегда везёт, да ты ещё и всех знаешь. Причём сие настойчивое приглашение исходит лично от Димы Пожарского – простите, князя Димитрия Михайловича, главнокомандующего русскими войсками.

Утром шестого апреля я встал ещё до рассвета, чтобы заснять восход солнца. Увы, за ночь небо заволокло тучами, подул сильный ветер с юго-востока, оттуда, где начинался третий из Датских проливов – глубокий Эресунн, идущий с севера на юг от Кулланского полуострова мимо горловины между Эльсинором и Гельсингборгом[62] и далее между Копенгагеном и Мальмё в Балтийское море. Видимость была хорошая, но всё вокруг было серым и малоинтересным. Тем не менее, я решил остаться на палубе, чтобы хотя бы сфотографировать скалу Кулланберг на востоке, а потом вернуться в каюту и поспать ещё часок-другой.

Где-то на юге неожиданно раздались раскаты грома. Гроз в этих краях в апреле не бывает, да и молний нигде видно не было. А канонада – другого объяснения быть не могло – продолжалась, и вскоре небо на юге окрасилось в алый цвет, а в воздухе явственно почувствовалась гарь. Часа через полтора мы подошли к горловине пролива. На западной стороне его весело пылал замок Кронборг в Эльсиноре. Ветер дул уже с северо-востока, и огонь уже перекинулся на прибрежную часть города, глотая улицу за улицей. В самом замке на моих глазах с грохотом обрушился донжон, а из руины поднялся столб пламени.

Зато Гельсингборг с восточной стороны пролива выглядел примерно так же, как в наш прошлый визит в эти края, с одним небольшим – но немаловажным – отличием. Над одноимённым замком реял огромный синий флаг с жёлтым крестом. Два корабля под такими же флагами стояли у причала рядом с замком.

Кроме них, в этой – самой узкой – части Эресунна не было ни единого корабля. Но южнее, там, где за силуэтом Клампенборгского замка в небе полыхало ещё одно зарево, то и дело раздавались залпы десятков орудий.

Глава 6. Предтечи Нельсона

1. Из-за острова на стрежень

Если исходить из плотности огня, объяснение могло быть лишь одно – некий неустановленный флот обстреливал некие цели на юге Эресунна. А целей там могло быть лишь две – Копенгаген и лежащая на противоположном берегу датская же крепость Мальмё. Но над Гельсингборгом реял шведский флаг, и можно было предположить, что вместе с ним Швеция заполучила и Мальмё. Значит, расстреливали именно Копенгаген, и делали это англичане – возможно, вместе с флотом шведского самозванца.

В нашей истории нечто подобное произошло лишь в 1801 году – британский адмирал Горацио Нельсон без всякого предупреждения и тем более без объявления войны начал массированный обстрел датской столицы и находившихся на якоре кораблей. Он сумел уничтожить практически всю копенгагенскую флотилию и причинил прекрасному городу немалый вред. Адмирал Каткарт повторил это в 1807, превратив практически всю историческую часть города в руины; лишь немногие здания более раннего периода сохранились до наших дней, и то, что я видел в конце 80-х годов двадцатого века, было вне всякого сомнения прекрасно, но за редкими исключениями построено уже после второго Copenhaging ("копенгагирования"), как англичане насмешливо окрестили свои преступные деяния.

А в том времени, в которое мы попали, то же самое происходило почти за два столетия до первого "копенгагирования" и за двести лет и несколько месяцев до второго. Вот только предтечи Горацио Нельсона не приняли во внимание то, что, как сказал Гоша в "Москва слезам не верит", на любую силу может найтись и другая сила. И этой силой могли стать лишь мы.

Перед нами лежал скалистый островок Хвен, возвышавшийся на полсотни метров над уровнем пролива. Именно его мне когда-то предлагал в аренду король Кристиан для постройки военной базы для защиты Копенгагена и Проливов. Помнится, впрочем, что он очень быстро передумал. У меня сложилось впечатление, что он сообразил, или ему подсказали, что мы могли с острова контролировать пролив. А теперь над маяком, находившимся у северной его оконечности, реял шведский флаг.

Не будь столь ветрено, я поднял бы беспилотник либо квадрокоптер, чтобы увидеть, что именно происходило у Копенгагена. Сейчас же у нас не было выбора – промедление было смерти подобно. Вот только курс Георгий Иванович проложил ровно посередине пролива между островом и берегом датской Зеландии – согласно имевшимся лоциям, глубины Эресунна это позволяли, а стрелять по нам не могли ни с единого берега.

Обогнув Хвен, мы увидели два корабля, один под английским, другой под шведским флагом. Ударили два «эрликона» с левого борта – и англичанин взорвался, а швед начал быстро тонуть. Увы, помочь мы им ничем не могли – была дорога каждая минута. Копенгаген был перед нами.

С «вороньего гнезда» пришло сообщение – крупная флотилия выстроилась в дугу на некотором расстоянии от датской столицы и расстреливала то немногое, что осталось от датского флота. Другие корабли вели артиллерийскую дуэль с бастионом, расположенным на островке, соединённым дамбой с королевским замком. Горели, впрочем, и некоторые английские либо шведские корабли – всё-таки датчане смогли нанести хоть какой-то ущерб, но, пока мы шли, дозорный сообщил о потоплении последнего датского судна. После этого, враг подошёл ближе к городу и начал расстреливать уже его. Батарея у замка изредка огрызалась, но без видимого эффекта.

Стрелять мы начали примерно с четырёх миль – дальнобойность носового трёхдюймового орудия составляла более тринадцати километров, или семь морских миль, и, кроме того, действовала автоматическая система прицеливания. Вражеский строй быстро сломался, кто-то пытался подняться вверх по Эресунну – их докончили "эрликоны" – а парочка попыталась уйти на Балтику, с тем же результатом. Разбойное нападение на прекрасный город превратилось в избиение самих же бандитов.

Когда мы подошли на милю к тому, что осталось от флотилии, обстрел прекратился, на всех судах были спущены флаги, а в нашем направлении шёл баркас под красным крестом. По моему приказу, их не тронули, и вскоре на нашу палубу взошёл невысокий офицер.

– Я лейтенант Джошуа Томлинсон, флот Его Величества Якова Первого, короля Англии и Шотландии. С кем имею честь говорить?

– Алексей, князь Николаевский и Радонежский, министр иностранных дел Русской Америки.

– По какому праву вы начали боевые действия против нас?

– Вы посмели захватить наши владения на Бермудах и убить наших людей. А теперь вы напали на наших союзников. Поэтому вы – наши враги.

– Но…

– Хотите, мы продолжим? Нам нетрудно.

Лейтенант замотал головой, а я спросил:

– Кто командует вашей флотилией?

– Адмирал флота Его Величества Томас Говард, а шведской эскадрой – адмирал Ёран Нильссон Юлленшерна.

– Сообщите им, чтобы все корабли встали на якорь там, где они сейчас находятся. Любая попытка уйти в море, любой выстрел – и корабль будет уничтожен. Как вы, я надеюсь, заметили, для нас это несложно.

– Увы, ваше сиятельство, именно так.

– Далее. Требую, чтобы оба адмирала немедленно прибыли на борт нашего судна, равно как и капитаны флагманов обеих эскадр, и всех кораблей первой и второй линии – в течение часа. А остальные команды пусть готовятся к эвакуации с кораблей и ожидают команды.

– Вот только… Капитан корабля «Репалс» Эдвард Пикеринг по распоряжению адмирала Говарда был взят под стражу.

– И за что?

– За отказ стрелять по Копенгагену. Ему грозит трибунал.

– Уже не грозит. Пусть его также доставят ко мне. Немедленно. И весьма бережно – если с ним что-либо случится…

– Я вас понял, ваше сиятельство.

– Хорошо, лейтенант. Кроме того, мы ожидаем, чтобы все ценности – включая судовую кассу – были выданы моим людям, а всё оставшееся имущество оставалось нетронутым. Любое нарушение этого правила будет приравнено к хищению нашего имущества.

– Я передам это адмиралу Говарду.

– Не смею вас больше задерживать, лейтенант. Не забывайте – у вас на всё про всё ровно час.

Лейтенант Томлинсон поклонился и вернулся на свой корабль, а я приказал Ринату взять на себя командование, а сам с Сашей отправился на баркасе к королевскому замку.

На всякий случай мы обошли английские и шведские корабли примерно за милю – не хотелось бы попадать под их огонь, если кому-то захочется пострелять по нашему баркасу. Но выстрел был – из бастиона. Наш баркас вильнул, но ядро плюхнулось в паре сотен метров, а других выстрелов не последовало. Похоже, там сообразили, что андреевский стяг не принадлежит ни англичанам, ни шведам.

Когда мы подошли к берегу, и я соскочил с баркаса на причал, меня какой-то человек в рваной униформе и с окровавленным лицом заключил в медвежьи объятия. Присмотревшись, я, к своему удивлению, узнал короля Кристиана, никогда ранее не позволявшего себе подобные вольности.

– Эх, принц, вы не представляете себе, как мы рады вас видеть. Благодарю вас за наше чудесное спасение!

2. Зверь, почувствовавший вкус крови

В душе оплакивая свою парадную форму – попробуй, ототри с неё пятна крови – я улыбнулся и спросил:

– Ваше Величество, и вы здесь?

– В тяжёлое время, моё место с моим народом, – сказал Кристиан.

– Но вас могли убить!

– Но не убили же. А кровь… ядро попало в стену, и меня немного посекло каменной крошкой. Ничего страшного. А вот то, что вы впервые почти за пять лет оказались здесь, да ещё так вовремя… А это мой друг Александр! Здравствуйте, господин полковник! – И он полез обниматься к Саше Сикоеву. Другие офицеры, стоявшие рядом с ним, нахмурились, но он сказал:

– Это наши спасители, господа. Прошу оказать им всяческое уважение. Ведь у нас говорят, что только в беде ты узнаешь, кто твой настоящий друг. Теперь мы это знаем.

Я поспешил разрядить обстановку:

– Ваше величество, мы так рады, что смогли остановить это ужасное преступление. Мы совсем недавно узнали, что англичане задумали операцию на Балтике, и поспешили на помощь. Но даже мы не ожидали, что они скатятся до обстрела столицы государства, с которой они не воюют.

– Должен признаться, принц, что этого никто не ожидал. Впрочем, мы, наверное, сами виноваты. Когда зверь почувствует вкус крови, он придёт ещё.

Месяц назад, армада из восьмидесяти пяти английских и тридцати двух шведских кораблей пришла в Копенгаген и потребовала передачи Восточных провинций – вам, наверное, известно, что так называются исконные датские земли по ту сторону Проливов – "законному шведскому королю", как они назвали Карла Юленъельму. Кроме того, англичане потребовали беспрепятственный и беспошлинный проход через Проливы как для гражданских, так и для военных кораблей под их флагом. В обмен мне клятвенно пообещали «вечный мир».

Я знал, что этот Карл самозванец, но мой флот в Копенгагене насчитывал всего тридцать два вымпела. Обсудив ситуацию с канцлером Хюитфельдтом, я, скрепя сердце, согласился – при условии дальнейшего суверенитета над Эресунном и того самого «вечного мира».

Король посмотрел на меня виновато – ведь, согласно договору, подписанному в мой первый визит в эти места, Дания обязалась не допускать военные суда стран, не имеющих выход к Балтике, через проливы. Про себя я подумал, что наш Кристиан захотел и на ёлку с голой задницей залезть, и не уколоться, но вслух лишь сказал:

– Нелегко было бы в одиночку сражаться и с англичанами, и со шведами.

– Именно так. Впрочем, со шведами у нас нередко возникали конфликты – они давно точат зуб на Восточные провинции. Но с Густавом у нас хотя бы был пусть худой, но мир. А тут нам угрожали войной с обеими державами.

– И что дальше?

– Мы подписали предложенный договор. Шведы, кстати, захватили и Хвен, хотя он не был частью Восточных провинций, но нам казалось, что этим их аппетиты ограничатся. Но вчера – ровно через месяц после первого появления англичан – к Кронборгу с запада подошла ещё одна английская эскадра, усиленная десятком шведов из Гётеборга, а также наших бывших Ландскроны и Гельсингборга. Одновременно, у Копенгагена появилась часть Балтийской английской флотилии, и на берег прибыл гонец с письмом от адмирала Говарда. Он требовал, чтобы мы немедленно вступили в войну с «русскими мятежниками» из Невского устья на стороне Англии, Швеции и Польши. Я в ответ пригласил адмирала посетить меня во дворце. Вместо этого, рано утром, без всякого предупреждения, началась бомбёжка Копенгагена. Стреляли и севернее – вероятно, по Кронборгу, но точно я сказать не могу, видим только зарево в том направлении. Может, они стреляли и по Хвидёре в Клампенборге.

– Кронборг и весь Эльсинор в огне, – с грустью сказал я. А Хвидёре ещё стоит. Ваше Величество, у нас говорят – зверь, однажды почувствовавший вкус крови, захочет ещё.

– Увы, принц, так оно и произошло. Наш флот сопротивлялся, сколько мог, но они не были готовы к бою, да и пушки у англичан более дальнобойные. Те корабли, которые мы потопили, в основном шведские – они подходили ближе к берегу. Батарея на Лангелиние была разбита практически сразу, а здесь, на бастионе, мы каким-то чудом продержались, хотя из шести орудий боеспособным осталось одно.

– А как Её Величество и ваш наследник?

– Королева, к счастью, неделю назад уехала вместе с маленьким Кристианом в замок Спарпенг – это в Хиллерёде. Он далеко от моря, и им там ничего не угрожает.

– Ваше Величество, у меня есть одно неотложное дело. Мы захватили вражескую эскадру, но нам срочно нужно перевести куда-нибудь матросов и морских пехотинцев с неё.

– Полагаю, лучше всего подойдёт недостроенная цитадель к северу от города – казематы уже достроены, и из них не убежать. Познакомьтесь, – он показал на только что вошедшего плотного человека лет сорока с необычно тёмными для этих мест волосами и такой же бородкой клинышком. – Это мой новый канцлер, Якоб Ульфелдт. Он сможет всё организовать. Герр Ульфельдт, это русский принц Алексис, именно он и его люди спасли наш город от вражеского флота. Нужно позаботиться о том, чтобы вражеские матросы и морская пехота были препровождены в казематы цитадели.

Ульфелдт низко поклонился и сказал:

– Ваше Величество, будет исполнено. А что с офицерами?

– Старшие пока будут у меня на корабле, а младших можно туда же, куда и прочих. Для меня они все пираты, и церемониться с ними со всеми, как мне кажется, не обязательно.

– Тогда пусть герр Ульфелдт займётся этим, а я отправлюсь к своему народу, – сказал Кристиан. – Надеюсь вас вновь увидеть в ближайшие часы, принц – и вы, герр Сикоев.

Не дожидаясь наших поклонов, король, чуть прихрамывая, пошёл к воротам бастиона, окружённый своими офицерами.

3. Новый канцлер

– Очень рад с вами познакомиться, герр Ульфельдт. Наслышан и про вашего достопочтимого родителя, и про ваши путешествия по Османской империи…

Отец его был известным дипломатом, который, впрочем, попал в немилость после того, как подписал договор с Россией, который его недоброжелатели объявили «позорным». Сам же Якоб-младший в этом году должен был всего лишь стать членом Тайного совета, а канцлером его в моей истории назначили лишь в 1609. Значит, и здесь история пошла по-другому.

У меня возникло впечатление, что назначили его канцлером после того, как политика примирения и компромисса, которую проводил в жизнь его предшественник, Арильд Хюитфелдьт, привела к печальному результату. Впрочем, тот и в нашей истории был намного более известен как историк, так что пусть и далее занимается наукой. А Ульфелдт оказался весьма незаурядным канцлером – посмотрим, как он себя покажет при этих обстоятельствах.

– Вы знаете, где строится цитадель, ваше сиятельство?

– Знаю, – улыбнулся я. В далёком двадцатом веке, я ездил в Копенгаген в командировку с одним из своих начальников, который, как оказалось, провёл три года в лагере военнопленных в этой самой цитадели после Второй Мировой, и он настоял на том, чтобы показать её нам. Типичное укрепление по лекалам Себастьяна Ле Престра Вобана, который в 1607 году даже не родился… но построено оно было ближе к концу семнадцатого века на фундаменте более старой крепости времён этого самого Кристиана IV. Так что местоположение цитадели я худо-бедно помню…

– Тогда я предлагаю сделать так – я прямо сейчас поеду туда и всё устрою, и через три часа казематы будут готовы к приёму гостей. Там есть причал, а глубины позволят подойти туда и крупным кораблям. У вас есть, кстати, призовые команды для этих кораблей?

– Нет, герр канцлер.

– Я знаю, что они принадлежат вам, хотя я надеюсь, с позволения Его Величества, сделать вам предложение по приобретению хотя бы некоторых из них – ведь от нашего флота остались лишь небольшие эскадры, разбросанные по различным портам, где они, впрочем, тоже нужны. Но пока я предлагаю укомплектовать их всех нашими командами. Предварительно, конечно, вы пришлёте людей, которые опишут всё имущество – если хотите, с нашей помощью – и изымут все ценности.

– Согласен. Вы сможете прислать людей для этой работы?

– На причале вас будут ждать несколько десятков клерков – посмотрим, сколько именно смогут найти за столь короткий срок. Предлагаю сделать так – сразу после того, как с корабля сойдут последние пленные, а ваши люди изъяли ценности, несколько клерков займутся описью.

– Хорошо, герр канцлер. До скорой встречи!

Когда мы вернулись на «Победу», обоих адмиралов уже допрашивали, а четыре десятка капитанов ждали своей очереди. Подумав, я решил, что у меня есть и другие заботы – поговорить с ними я ещё успею. Саша занялся организацией отрядов для обыска кораблей, а я решил коротко переговорить с сыном человека, которого я послал на смерть.

Эдвард Пикеринг-младший был практически точной копией своего отца, разве что на его лице почти не было морщин, а волос на голове было больше, чем у его покойного отца, да и рыжий их цвет не перемежался сединой. Когда я вошёл, он посмотрел на меня не слишком приветливо:

– Я понимаю, что я ваш пленный, господин…

– Алексей, принц Николаевский и Радонежский, барон Ульфсё, к вашим услугам. Нет, вы не пленный – мы вас освободили, и, в зависимости от вашего решения, сделаем всё, чтобы доставить вас туда, куда вы захотите. В рамках возможного, конечно.

– Но почему?

– Вы не стали военным преступником, несмотря на прямой приказ вашего адмирала. Одно это заслуживает уважения, милорд.

– Я не лорд, в отличие от моего отца. Да и после его смерти титул унаследует Томас, мой старший брат.

– Увы, Томас умер, как и ваш отец – но лишь после него. Я вам передам копию его завещания.

– Откуда она у вас?

– Видите ли… Я имел удовольствие познакомиться с вашим отцом на Бермудах, после того, как мы их освободили. Увы, нам пришлось казнить и Томаса, и вашего отца.

– Будьте вы прокляты! – И он попытался наброситься на меня с кулаками, но один из сопровождавших меня ребят обездвижил его. Я лишь развёл руками:

– Лорд Эдвард, прошу вас, прочитайте сначала завещание – ваш отец мне сказал, что там есть и письмо для вас. Не знаю, что там написано, но я навещу вас сегодня или завтра. Вас покормят, а также, когда вы попросите, покажут, где именно вы сможете умыться и… оправиться. А если у вас есть какие-либо жалобы на здоровье, вас осмотрит один из наших врачей.

– Будьте вы прокляты! – вновь крикнул молодой лорд, но я уже выходил из кубрика, где его держали.

У мостков цитадели в назначенное время всё было готово к приёму «гостей» – канцлер выполнил своё обещание. Саша с ребятами остался там, а Ульфелдт предложил мне:

– Ваше сиятельство, нас ждёт карета. Замок слишком сильно разрушен, и Его Величество ждёт нас в Розенборгском дворце.

– Его же только что построили, – вспомнил я.

– Вы очень хорошо информированы. Внутренняя отделка ещё не везде готова, но всё лучше, чем в полуразрушенном замке. Впрочем, уже есть планы его достроить. Точнее, были – сейчас в приоритете будут другие объекты, начиная с Королевского замка.

– А что с городом?

– Точных подсчётов ещё нет, но несколько сотен домов разрушены либо сгорели, и не менее тысячи копенгагенцев убиты. Городской госпиталь также подвергся разрушениям, но Его Величество приказал, чтобы раненых при обстреле разместили в Большом зале и правом крыле Розенборга. Пока спасено около двухсот, но разбор завалов продолжается.

Другой вопрос, ваше сиятельство. Какие корабли вы согласились бы продать нам, и что вы за них хотите?

Я протянул ему список. Взглянув в него, он с удивлением спросил:

– Но это же почти весь флот! Столько денег у нас, наверное, на данный момент нет.

– Есть предложение. Мы получаем у вас остров Хвен, а также бесплатный проход для русских кораблей – военных и гражданских – через Проливы. Скажем, на девяносто девять лет. Кроме того, гарнизон острова будет снабжаться провиантом бесплатно.

Мы же готовы будем помочь вам вернуть Гельсингборг и Мальмё, и, кроме того, гарантируем вам защиту Эресунна от любых супостатов.

– Понятно… – Ульфельдт задумался, потом поднял голову:

– Мне кажется, ваше предложение более чем щедро, ваше сиятельство. Если честно, я ожидал, что вы потребуете намного больше.

– В наших интересах, чтобы наши друзья были в безопасности – а без флота и без базы на Хвене следующее нападение со стороны англичан – лишь вопрос времени.

Карета остановилась, и мы вошли по парадной лестнице в замок. Розенборг был намного меньше, чем то, что я видел в конце двадцатого века – как Ульфельдт и сказал, его несколько раз достраивали, и закончен он был лишь в 1624. Лестница шла дальше наверх и кончалась роскошными дверьми, из-за которых раздавались крики и стоны.

– Раненые, ваше сиятельство, – смущённо промямлил Ульфельдт, а я, взяв рацию, вызвал Рината и попросил его устроить десант наших врачей в Розенборг. Когда я вновь посмотрел на канцлера, его глаза напомнили мне блюдца.

– Ваше сиятельство… что это было? Вы говорили с этой коробочкой?

– Это не магия, – улыбнулся я. – С помощью этого устройства, я могу связываться со своими людьми даже на расстоянии. Я распорядился, чтобы к вам прислали врачей с «Победы». Полагаю, их присутствие будет нелишним – вполне вероятно, что они смогут спасти больных, которых здесь посчитают безнадёжными.

– Пусть приходят в Нюхавн, если вы знаете, где это находится. – Я кивнул, и он продолжил. – Мы их там встретим. Сколько их будет?

– Думаю, что около десятка. Но все они – женщины.

– Женщины? И врачи?

– Причём очень хорошие.

Канцлер подозвал к себе одного из слуг и вполголоса объяснил ему что-то на датском; тот побежал – именно побежал – выполнять приказ. Тем временем, из правых дверей вышел дворецкий и объявил с низким поклоном:

– Его Величество примет вас, ваше сиятельство, и вас, господин канцлер.

4. Барон аф Хвен

– Здравствуй, принц! Ещё раз спасибо тебе!

– Ваше Величество, право слово, не нужно благодарности – мы сделали лишь то, что должны были. Но это не конец – насколько я знаю англичан, они попробуют взять реванш.

– Его сиятельство предложил поделиться с нами трофейными кораблями в обмен на остров Хвен, – осторожно вставил Ульфельдт.

– Именно так, Ваше Величество. В наших интересах, чтобы у Дании вновь появился флот. А наше укрепление на острове Хвен, вкупе с дальнобойными пушками, которые у нас имеются, сможет обезопасить Копенгаген и Эресунн от подхода вражеских судов с запада. Тогда запрет на проход иностранных военных кораблей по Эресунну обретёт зубы.

Король задумался.

– Принц, я хотел бы создать новый орден, точнее, воссоздать старый – он именовался братством Девы Марии и существовал до Реформации. Но после принятия лютеранской веры мой дед, король Кристиан III, распустил его, ведь мы, протестанты, уважаем мать Господа, но не поклоняемся ей. Его отличительным знаком был образ Марии с младенцем на цепочке из слонов. Братство сие будет именоваться орденом Слова, и в нём будут состоять лишь самые именитые сановники королевства, причём только в качестве награды за заслуги перед Данией.

Я долго ломал голову, как ввести вас в этот орден. Остров Хвен принадлежит датской короне – я знаю, что его захватили шведы, но, я надеюсь, все Восточные провинции вернутся к нам, и остров тоже. В моей власти сделать его баронией, и барон аф Хвен сможет стать членом Ордена. Встаньте на колено, принц!

Я встал, и король, ударив меня плашмя по обоим плечам мечом, торжественно провозгласил:

– Встаньте, барон аф Хвен! И благодарю вас за всё то, что вы сделали – в частности, за корабли, которые станут основой нового датского флота!

Да, подумал я, всё-таки у Кристиана деловая хватка имеется, вкупе с некоторой скупостью, конечно… А король продолжал:

– Нужно будет подготовить устав и символику ордена, список его членов, и многое другое. Надеюсь, что к вашему возвращению в Копенгаген мы успеем всё это подготовить. Хоть мы и не католики, но я хотел бы провести церемонию основания ордена пятнадцатого августа – именно в этот день и был главный праздник братства Девы Марии. И я был бы очень рад, если бы вы, барон, смогли почтить нас своим присутствием. Если нет, то церемония пройдёт тогда, когда вы вернётесь в Копенгаген.

– Благодарю вас, Ваше Величество. А ещё я хотел бы предложить вам, чтобы самых тяжёлых больных осмотрели наши врачи. Они умеют лечить больных, которые в большинстве стран мира считаются безнадёжными.

– Буду вам весьма благодарен – и от моего имени, и от имени Дании. Как долго вы проведёте в Копенгагене?

– Ваше величество, нам необходимо будет отчалить как можно быстрее. Наверное, завтра, или в крайнем случае послезавтра утром.

– Тогда прошу вас остаться до утра послезавтра. А в четыре часа завтра я хотел бы пригласить вас, ваших заместителей, и капитана "Победы" ко мне на ужин.

Отворилась дверь, и с низким поклоном вошёл пожилой слуга.

– Ваше Величество! Простите! Срочная новость!

– Что случилось, Арвид? – голос короля был спокойным, но с еле заметными недовольными нотками.

– Ваше Величество! При разборах завалов в замке нашли… нашли… нашли вашу супругу!

– Как мою супругу? Она же в Спарпенг!

– Наверное, успела вернуться, Ваше Величество. И… наследник престола тоже был с ней. Оба… уже на небе! – и он заплакал.

Кристиан посмотрел невидящим взором на слугу и начал падать – я еле-еле его поймал. К счастью, за открытой дверью я увидел наших врачих – и окликнул их. Рената самолично занялась августейшей персоной, упавшей в обморок, указав нам с Ульфельдтом предварительно на дверь.

Мы остались стоять в холле у двери и некоторое время ни он, ни я ничего не говорили. Потом он с трудом выговорил:

– Ваше сиятельство, закон о неприкосновенности августейших персон предписывает смертную казнь для всех, участвовавших в убийстве таковых. Так что у нас нет выбора – нам придётся казнить всех англичан. Тем более, это было вопиющее пиратское нападение на королевский замок.

– Господин канцлер, насчёт офицеров согласен. Мы вам их выдадим после того, как с ними вдумчиво поговорим. Но матросов я бы не стал поголовно казнить – они люди подневольные. Более того, вы могли бы воспользоваться их трудом для восстановления города и постройки новых укреплений.

– Если мы узнаем, какие именно корабли стреляли по замку, то можно ограничиться их командами. Но офицеров – всех.

– Есть один офицер, который отказался стрелять по Копенгагену и был взят под стражу. Его, я надеюсь, вы казнить не пожелаете.

– Его, конечно, нет. Но всех остальных – обязательно.

– Хорошо. Тогда я вернусь пока на «Победу». И у меня есть ещё одно предложение. В составе английских моряков – может быть, и унтер-офицеров – будет достаточно большое количество ирландцев-католиков, ведь часть флотилии пришла из Ирландии. Если кто-либо из них захотел бы участвовать в освобождении Ирландии от англичан, можно было бы выделить им два-три корабля и отправить их обратно в Ирландию.

Ульфелдьт задумался, а потом неожиданно улыбнулся.

– Вы знаете, мне эта идея нравится – тогда вероятность того, что англичане вернутся, будет мала. Но хотелось бы заполучить вашу помощь для возвращения Восточных провинций, да и Хвена – вашей новой вотчины.

– Для этого нам необходимо будет подготовить гарнизон и оснащения для Хвена. А вам – гарнизоны Гельсингборга, Ландскроны, Мальмё и других крепостей. Причём я хотел бы сначала поговорить со Столармом и с Густавом и получить у последнего бумагу о том, что Восточные провинции принадлежат Дании, и захват их самозванцем был незаконным.

– И вы надеетесь получить такую бумагу?

– Я в этом уверен. Кроме того, мы могли бы открыть посольство в Копенгагене. А у них будет возможность мгновенно связаться с "Победой", пока она на Балтике, и с Невским устьем, пока её нет. Для этого нам понадобится дом с крышей либо помещения на верхнем этаже.

– Ваше сиятельство, такое помещение мы найдём сегодня же. Кроме того, я хотел бы обсудить с вами целый ряд иных вопросов. Не могли бы вы нанести мне визит, скажем, в десять часов утра? Я буду ждать вас на том же причале. Одновременно, ваши люди могли бы поговорить с пленными ирландцами… А заодно и привезти преступников – для них уже готовы камеры – и, кроме того, того самого офицера, который отказался стрелять – его мы могли бы разместить в гостевых комнатах дворца.

– А состоится ли банкет после таких событий?

– Насколько я знаю Его Величество, можно в этом не сомневаться.

5. Дела государственные и матримониальные

– Лёх, – сказал мне Ринат, даже не успев меня поприветствовать. – Мы тут вдумчиво побеседовали с наглами и шведами, не хочешь сам с ними пообщаться?

– Да не очень, если, конечно, нет невыясненных вопросов.

– Вроде нет. Пели так, что соловьи бы позавидовали. Вот здесь – и он показал мне файл на компьютере – резюме полученной информации. Впрочем… один вопрос они мне постоянно задавали – что с ними теперь будет.

– Видишь ли… От обстрела замка погибли королева и наследник престола. Так что максимум, что им можно обещать – это то, что им поотрубают головы, а не повесят. Да и то при очень хорошем поведении. Кстати, выясни обязательно, какие именно корабли обстреливали замок – датчане очень хотят это узнать. А от капитанов этих кораблей – состав артиллерийских команд.

– Ясно, – Ринат посмурнел. – Ну что ж, займёмся этими вопросами. А файл я тебе скопирую на стик, если хочешь.

– Не торопись. Сначала я хочу поговорить с Пикерингом-младшим.

Новоиспечённый лорд Пикеринг был настроен несколько более дружелюбно, чем во время нашего первого разговора.

– Милорд, приношу свои извинения. Мой отец написал мне в письме, что и он, и Томми заслужили свою участь, и что вы скрасили последние дни его земной жизни. Но поймите – конечно, я теперь лорд Пикеринг, но, поверьте мне, уж лучше был бы жив мой отец!

– Милорд, мне тоже очень не хотелось предавать его смерти. Но выбора у нас не было.

– И что будет со мной?

– Как я вам уже говорил, мы вас готовы высадить в любом порту по вашему выбору.

– Несмотря на всё происшедшее, и на угрозу трибунала, мне хотелось бы вернуться в Англию, милорд.

– Хорошо. Датский канцлер предложил вам остаться в Копенгагене, пока мы будем на Балтике, а на обратном пути мы доставим вас в Англию. Тем более, я хотел бы передать с вами послание к королю. Если, конечно, не откажетесь.

– Нет, милорд, я не откажусь.

– Тогда завтра утром вас отвезут в город. Не бойтесь, с вами ничего плохого не сделают.

Вечер прошёл за чтением протоколов допросов – действительно, в планах была «показательная порка» датчан, как адмирал Говард назвал «копенгагизацию», а после неё – удар по Ревелю и высадка десанта под Або. Невским устьем хотели заняться «на закуску», после того как Столарм был бы выведен из игры. А закончилось бы пребывание английской эскадры актами устрашения – другими словами, такой же «показательной поркой» – тех немецких портов, которые не примкнули к коалиции. К тому же и в Копенгагене, и в других «усмиряемых» портах планировалась массовое «изъятие ценностей» – частично в казну, частично в карманы офицеров и команд кораблей.

После этого я провёл совещание с участием Саши, Рината и Жоры Неверова по вопросу о том, какие именно корабли мы готовы были передать Дании. К моему удивлению, Жора выбрал для Устья лишь дюжину кораблей, обосновав это так:

– Алексей Иванович, нам ни к чему «динозавры» – корабли первой и второй линии с множеством пушек. Я предлагаю взять быстроходные и маневренные корабли как можно более новой постройки, ведь, как я понял, на них поставят дальнобойные орудия николаевского производства. А таких среди наших трофеев ровно двенадцать. Конечно, можно было бы взять ещё парочку «дредноутов» покрупнее для переброски десанта, но я бы оставил их датчанам – лучше уж мы возьмём корабли нашей постройки, особенно с паровыми машинами.

А для ирландцев лучше выбрать корабли первой либо второй линии и с большим количеством пушек. Вряд ли у них здесь найдутся люди, способные управляться с маневренными судами, да и пушкари почти все сплошь англичане. Зато на подсобных работах – включая заряжание – их скорее использовали. Посему лучше, чтобы у их кораблей был максимальный вес залпа.

На том и порешили. На следующее утро, я прибыл к назначенному часу на встречу с Ульфельдтом. День был на удивление солнечным и тёплым, и Ульфельдт предложил прогуляться в Королевском саду – Кристиан распорядился, чтобы нас туда пустили, тем более, что, как сказал канцлер, «никто нам там не помешает». Когда мы наконец-то дошли до Розенборга, нам оставалось лишь записать наши договорённости на бумаге – сделал это я, на немецком языке, ведь местные могли читать написанное мною, но не наоборот. Оговорили, что я имею право передать «свой остров Хвен» Русской Америке для учреждения там базы и русского посольства; что русские корабли будут освобождены от платы за проход через Проливы «навечно»; что проход иностранных военных кораблей через Эресунн будет возможен лишь с согласия Дании, России и Швеции. В приложении содержался список военных кораблей, передаваемых Дании «с правом изъятия ценного имущество перед окончательной передачей», положение о том, что наши и ирландские корабли будут как можно скорее отремонтированы за счёт датской казны – на этом пункте я настоял отдельно – а также имена английских и шведских офицеров, которые мы согласились выдать Копенгагену «для совершения правосудия». Впрочем, их, равно как и Пикеринга, на тот момент уже передали датчанам.

И, наконец, я вручил канцлер список кораблей, обстрелявших копенгагенский замок.

Когда мы закончили, часы на Петрикирхе как раз пробили два часа. Ульфельдт пригласил меня на обед, который оказался достаточно обильным, но очень простым – уха, варёная свинина с овощами, и, естественно, пиво. За время обеда, мы как-то незаметно перешли на «Якоб» и «Алексис». Когда мы закончили, канцлер наклонился ко мне и доверительно сказал:

– Знаете, Алексис, я хотел бы обсудить ещё одну… деликатную тему. Видите ли, наш король не слишком любил свою супругу – она была, если верить слухам, весьма набожной, и очень редко делила его ложе. Простите, что я говорю вам это столь откровенно. Но в своём сыне Его Величество души не чаял; именно его смерть и стала для него сильнейшим ударом.

Но династические соображения заставят его – не сейчас, конечно, а через какое-то время – поискать себе новую королеву. Я слыхал, что у покойного короля Бориса осталась дочь-красавица…

– Увы, Якоб, она уже замужем. Но, я полагаю, найти для Его Величества невесту княжеских кровей будет возможно. Вот только вряд ли русская княжна откажется от православной веры.

– Этого, я полагаю, и не потребуется, если, конечно, она не католичка – этого бы наш народ не принял. Знаете, одним из самых знаменитых наших королей был Вальдемар Великий, матерью которого была Ингеборга, дочь русского князя Мстислава. Поэтому, как мне кажется, династический брак с русской королевой не вызовет недовольства.

– Хорошо, Якоб, я попробую найти для вас подходящую кандидатуру.

В четыре часа ровно мы уже были в зале для торжественных обедов. Кристиан практически не опоздал; меня поразило, что держался он хорошо, разве что глаза его подозрительно блестели. Одет он был во всё чёрное, и без обычного у него кружевного воротничка.

Началось всё с его речи, в которой он ещё раз поблагодарил нас и за "чудесное спасение", и за "дар кораблей". Мне пришлось держать ответный спич – я ещё раз подчеркнул, что мы рады были оказать друзьям посильную помощь, и что мы сожалеем только о королеве и о наследнике престола, равно как и о всех других, кто потерял близких либо имущество.

Затем Кристиан одного за другим пригласил Жору Неверова, Сашу, и Рината, и произвёл каждого из них в рыцари датской короны. Последовавший банкет был обильным, но не очень продолжительным – я видел, как нелегко было королю "держать мину", и довольно быстро отпросился, сославшись на ранний старт на следующее утро. Но во время прощания Кристиан ещё раз нарушил этикет и обнял меня и новопосвящённых рыцарей.

А на следующее утро, как только небо чуть посветлело, «Победа» ушла на юг.

6. Кто в помощи нуждается, кто не очень…

– Ну и где вы там прохлаждаетесь? – послышался насмешливый голос Витальки Дмитриева, главы администрации Невского устья.

– Летим к тебе на крыльях любви, тьфу ты, на всех парах, – ответил я таким же тоном. – Мы ж тебе говорили, что вторая жовто-блакитно-краснокрестовая эскадра вот-вот вдарит по Гогланду.

– Летите, говоришь? Дорого яичко к Христову дню, – незримо усмехнулся тот. – Приходили уже с утра ваши наглы с золотошлемниками[63]. Вот только маленько не рассчитали свои силы – точнее, не ожидали подобной дальнобойности гогландских орудий. А тут и эскадра наша подоспела, ну и пленила их всех. А теперь наши на Ревель идут.

На следующий день, девятого апреля, он нам сообщил:

– Ну что ж, О черепахи, быстрые, как ветер. Флотилия в Ревеле частично потоплена, частично захвачена, город освобождён, Ульфсё тоже, хоть и в весьма разрушенном состоянии. Карлушиных клевретов сейчас местные отлавливают – очень они на них злы. Кто-то пытался из города бежать, кто-то сховался, кто-то захотел проскользнуть на лодчонке – вроде всех поймали.

– А кто будет во главе города?

– Кроме троих предателей, весь предыдущий городской совет во главе с бургомистром отказался поддержать узурпатора и оказался в подвалах замка. Двое умерли за время заключения, зато остальные теперь у наших врачей – и, если у тебя не будет других указаний, вернутся во власть, как только их выпишут. Бургомистра, кстати, уже выписали – крепкий оказался мужик.

– Я только за. Значит, в помощи…

– Не нуждаемся, дорогой. Ты лучше к Або сходи, а я пошлю к тебе подкрепление, как только в Ревеле разберёмся. Но сейчас самая главная проблема – не дать местным развесить карловых управителей на местных же деревьях – зачем портить здешнюю флору? Пусть лучше Густав с Юханом судят этих предателей – точнее, Юхан, ведь восемнадцатого числа он станет совершеннолетним, и тогда же его коронуют в соборе Або. Если, конечно, третья эскадра до того Або не захватит.

Кстати, приглашение пришло и тебе, и мне. Я вряд ли смогу, всё-таки дела, а вот ты поприсутствуешь.

– Куда же я денусь. А с третьей эскадрой разберёмся. Кстати, она и есть последняя – по данным допросов, ещё есть десяток шведских кораблей в Риге – остальные ушли, чтобы поучаствовать в делах у Ревеля и Або. Ну и по нескольку в Стокгольме и других портах. Но и там везде осталось по минимуму.

– Разбирайтесь, флаг вам в руки и всё такое. Ладно, Лёх, давай. Горю желанием тебя видеть, как и всех вас, как только, так сразу. Впрочем, сразу после этих событий тебе предстоит прямая дорога в Москву. Митя Пожарский очень просил.

– А там что нового?

– Пока дожди, но, как только распутица закончится, будут освобождать город.

Ну что ж, подумал я, Або, так Або. Завтра вечером там будем.

Перед Або, как оказалось, дежурило всего шесть кораблей – все под шведским флагом, но с золотым шлемом в левом верхнем углу, так что их принадлежность была ясна с самого начала. Битва была весьма скоротечной – два корабля поближе к нам, посмевшие выстрелить (с огромным недолётом), были потоплены "без шума и пыли" всё из тех же эрликонов, а другие четыре сразу же спустили флаги, а командир эскадры, капитан Ханссон, сам пришёл на шлюпке и объявил о капитуляции.

Вскоре после этого из залива вышло четыре корабля под жёлтым крестом на синем фоне, но без золотого шлема, и направились прямо к нам. Лейтенант, взобравшийся к нам на борт, сказал:

– Лейтенант Арвидссон, господа. Вы, наверное, русский принц?

– Именно так, лейтенант.

– Ваше сиятельство, на кораблях – призовые команды. Адмирал Столарм предлагает отвести их к укреплению в Ээриквалла, где они смогут пришвартоваться в гавани Хейнайокка. Мы знаем, что они – ваше имущество, и не посягаем на них. Пленных разместят в тамошней крепости. Вас же Его Высочество принц Юхан, регент принц Густав, и адмирал Столарм желают видеть в замке Або. У нас есть для вас лоцман.

– Очень хорошо, лейтенант, благодарю вас. Передайте вашему командованию, что мы согласны.

Тот кивнул и вернулся в баркас, а лоцман повёл нас по заливу Або. Как и в прошлый раз, мы причалили к пристани у замка Або. К моей вящей радости, на берегу меня ждали. Столарм выглядел помолодевшим, разве что волосы его были теперь полностью седыми. Долговязый Густав, которому оставалось всего лишь девять дней до окончания регентства, чуть располнел, но взгляд его стал намного более твёрдым и уверенным. А особенно меня обрадовало то, что вместе с ними был Вася Смирнов, которого мы придали стокгольмскому посольству в качестве радиста.

Я хотел расспросить про то, что случилось, пока нас не было, но меня по очереди заключили в объятия, и вместе с Сашей и Ринатом препроводили в замок, где нас приветствовал уже Юхан, превратившийся из нескладного подростка в высокого светловолосого молодого человека.

– Добро пожаловать в Або, ваше сиятельство, и вы, благородные герры. Позвольте пригласить вас и ваших людей на торжественный банкет. Когда мне передали, что вы подошли к заливу, я сразу же распорядился, чтобы всё было готово к вашему появлению. Так что пойдёмте!

Столы и правда ломились от яств, причём более интересных, чем то, что я помнил по Ревелю, Густав наклонился ко мне и поведал:

– Ваше сиятельство, в Або теперь работает и главный кулинар замка в Стокгольме – мастер Риччи из Болоньи. Надеюсь, что вам понравится.

Пришлось налечь на еду – здесь считалось неприличным разговаривать во время поглощения пищи. И лишь после того, как унесли закуски и гороховый суп, который итальянец превратил каким-то образом в произведение искусства, Столарм сказал:

– Вы, наверное, хотите знать, что именно произошло в Швеции, и почему мы ютимся здесь, в Або. Несколько месяцев назад, я отправился в Нюслотт – это далеко на восток от Або – по семейным делам, и в тот самый момент в Стокгольме начался мятеж под предводительством Юлленъельмы.

– Зря я его отпустил… Тогда, в Ревеле, он был у меня в руках.

– Нет, ваше сиятельство, вы всё сделали правильно. Негоже было бы держать сына бывшего регента и кузена будущего короля взаперти – ведь он поступал так, как и должен человек в его положении. А вот тот ужас, который произошёл в Стокгольме – да и в некоторых других городах – и тем более узурпация власти… за это ему не сносить головы, другого пути нет.

– Всё-таки здорово, что спаслись и принц, и регент, и вы, мой друг.

– Я находился в то время в родовом замке – мой внучатый племянник играл свадьбу. А о происшедшем я узнал, когда вернулся в Або. Тем более, принц Юхан и регент Густав уже были там.

Каким-то чудом ваш посол и его люди сумели их спасти. При этом почти все погибли – уйти из города смог лишь один герр Смирнов.

Двое других – посол, Иван Никитин, и его советник, Алексей Макаров, остались прикрывать наш отход, когда мы прорывались к королевской яхте на озере Меларен, – добавил Юхан. – А третьего, Андрея Алексеева, убили, когда он отстреливался по нападавшим с кормы.

Я лишь перекрестился и мысленно помолился за упокой их душ – Ваню и Андрюшу я знал, а Алексей был даже «москвичом». Вот так, подумал я, все мы там будем, но ребята повели себя, как настоящие герои. Эх, смогу ли я, если окажусь в такой же ситуации.

– Рацию я спас, Алексей Иванович, – извиняющимся голосом сказал Вася. – А ребята погибли смертью храбрых. Вот только винтовки, увы, попали к шведам.

– Спасибо тебе, Василий, от всего сердца, – сказал я. – Ты сделал невозможное.

После чего я перешёл на немецкий:

– А что было дальше, ваше высочество? – посмотрел я на принца.

– Герр Смирнов сказал, что нас, наверное, начнут искать восточнее или южнее Стокгольма, поэтому мы ушли на север, к замку Розенбергс, где оставили яхту и взяли лошадей. Направились мы в Норртелье – Густав сказал, что вряд ли мятеж добрался и туда. Так оно и оказалось, и один из рыбаков переправил нас на своей лайбе в Або. – И он посмотрел на Столарма, который продолжил за него:

– В Або стекались самые разные люди из материковой Швеции. Один из них – Свен Свенссон из Норршёпинга – рассказал нам, что туда пришла английская эскадра с десятком шведов. И бургомистр немедленно сдал город, а сам Свен сумел бежать, пока контроль над городом не перешёл полностью в руки мятежников.

А через неделю к нам наведалась целая флотилия – три дюжины английских кораблей и десяток шведских. Именно тогда они начали помещать золотой шлем на свои флаги, чтобы показать, что они поддерживают самозванца. Но я успел подготовить несколько батарей – теперь они превратились в крепости – и до Або они не дошли – пять мы сумели потопить, оставшиеся повернулись назад. С тех пор полдюжины кораблей постоянно дежурят у входа в залив, а на Хогшере на Аландах, в заливе Вестерфьярд, строится новое укрепление, названное Карлсборг – «замок Карла». В заливе, как нам донесли наши.

– У нас здесь всего тридцать два корабля, – с грустью сказал Столарм.

– Тридцать шесть, – ввернул я. – Позвольте мне, ваше высочество, подарить вам четыре приза на ваше совершеннолетие.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, – чуть поклонился Юхан. – Но самое главное, что здесь вы и ваш корабль.

Не знаю, какая муха меня укусила, но я неожиданно для самого себя предложил:

– А что, если мы нанесём совместный визит на Аланды, в тот самый Карлсборг? У вас есть лоцман для тех вод?

– Есть, как же не быть, – улыбнулся Столарм. – А когда?

– Лучше не ждать, – предложил я. Вот завтра же и отправимся, если ваш флот успеет подготовиться. Ведь они вряд ли знают, что наши захватили Ревель.

– Флот сможет выступить завтра рано утром, – кивнул Столарм. – А вот насчёт Ревеля вы нас порадовали.

Принц Юхан же, робея, всё-таки смог выдавить из себя вопрос:

– И что вы собираетесь с ним сделать?

– Отдать его законным владельцам, как же иначе, – ответил я. Конечно, хотелось бы прибрать его к рукам, но пока не закончилась война с поляками, а тем более не был изгнан Лжедмитрий, у нас не было для этого сил, да и политическая обстановка к этому не располагала.

– Я этого никогда не забуду, – расстроганно сказал Юхан. А я подумал – если забудешь, то можно будет и подумать о перекройке границ. Чуть позже, понятно. Но один момент я всё же озвучил:

– Ваше высочество, вам, наверное, известно, что англичане заставили короля Кристиана отдать свои Восточные провинции Юлленъельме. Как вам, наверное, известно, они были датскими с незапамятных времён, да и население говорит на датском, а не на шведском. Нужно бы отдать их, включая остров Хвен, датскому королю.

Выражение лица Юхана несколько посмурнело, но Столарм твёрдо сказал:

– Негоже христианнейшему государю вкушать плоды несправедливости.

Юхан кивнул:

– Ваше сиятельство, я гарантирую, что верну эти земли датчанам, как только смогу. Но что вы хотите для себя лично?

– Ничего, – помотал я головой. – Разве что хотелось бы, чтобы наше посольство возобновило работу.

– Герр Смирнов уже ведёт работу посольства в Або. Как только мы вернём себе Стокгольм, то он переедет туда. А если вы выделите ещё людей, мы будем только рады. Их подвиг их во время мятежа я никогда не забуду. Да и по вопросам поставки железа и меди я распоряжусь, чтобы цену на него сделали для вас льготной.

На следующее утро, "Победа" со Столармом взяла курс на Вестерфьярден – залив, на котором строился Карлсборг, которую мы решили переименовать в Юхансборг. Увы для людей Юлленъельмы, крепость была недостроенной, а наше появление в горловине залива заперло там весь англо-шведский флот; для острастки, мы потопили два английских корабля. "Избиение младенцев" закончилось очень быстро – адмирал лорд Карлайл после этого сообразил, что находится в ловушке, и прислал парламентёров, которые очень резво согласились на капитуляцию в обмен на гарантии возвращения в Англию для всех английских офицеров. На что Столарм согласился – ведь о шведских изменниках речи не велось.

Примечания

1

События описаны в книге «О дивный новый свет!».

2

Упомянутые события описаны в книге "Голод и тьма".

3

Старший священник.

4

В нашей истории его переименовали в начале семнадцатого века в Акапулько.

5

Одна кастильская тонелада соответствовала девятистам двадцати килограммам 160 граммам.

6

Corregidor – "соправитель", чин, назначавшийся из Мадрида для контроля над определённой провинцией одной из испанских колоний.

7

Багамские.

8

Именно так переводится слово Галапагос.

9

Гонконг был возвращён Китаю в 1997 году, но договор о его возвращении был подписан уже в 1984, и в 90-е его массово покидали те жители, у которых была возможность устроиться за границей.

10

Ныне Laguna de Tres Palos.

11

Один кинтал – 46,008 килограммов, или одна двадцатая тонелады. Пять кинталов – 230 килограммов сорок граммов золота, или четверть тонелады.

12

Существовала испанская "землемерная лига", 1,792 квадратных километра, размерами никак не соответствовавшая лиге – мере длины.

13

Программный код на языках программирования, из которого генерируются сами программы.

14

Имя – это знамение (лат.).

15

Его светлейшее превосходительство вице-король Русской Америки Владимир, князь Росский, и её светлейшее превосходительство вице-королева Русской Америки Елена, княгиня Росская!.

16

В переводе Марины Цветаевой: "Начинается плач гитары, Разбивается чаша утра"….

17

"О гитара! Сердце пробито пятью шпагами." В переводе Цветаевой "О гитара! Бедная жертва пяти проворных кинжалов.".

18

1/16 испанской унции, или примерно 1,8 грамма.

19

Всё удовольствие – моё (англ.).

20

Фильм вышел в 1993 году, или уже после переноса.

21

Подробнее см. первую книгу трилогии, "О дивный новый свет!".

22

Тур Хейердал считал, что кокосовые пальмы в таком количестве высадили народы, жившие в Центральной Америке до прихода Колумба, чтобы обеспечить трансокеанские вояжи кокосовым молоком и мякотью; подтверждений этой теории не имеется.

23

Ныне Хауха.

24

Эль Греко был знаменит при жизни, а после смерти на много лет вышел из моды.

25

Куй – морская свинка.

26

Севиче – сырые морепродукты с соком лайма.

27

Estrella по-испански – звезда.

28

Ирландский "филиал" англиканской церкви.

29

В реальной истории – Джеймстаун, названный так в честь короля Иакова (которого по-английски величали Джеймс), но здесь Елизавета прожила чуть дольше, и колонию назвали в её честь.

30

В реальной истории река Джеймс, также названная в честь короля Иакова.

31

Так именовались первые английские корсары, которые, как правило, занимались и работорговлей. Самыми знаменитыми из них были Фрэнсис Дрейк и Уолтер Роли.

32

Такой типаж иногда встречается в прибрежных районах юго-востока Ирландии и именуется Black Irish ("чёрными ирландцами"); это, как правило, потомки моряков Великой Армады с кораблей, которые шторм выбросил на тамошние берега.

33

Латинская Библия.

34

См. первые две книги цикла.

35

Bitter – там именуется традиционный английский эль.

36

Священника, подчинённого настоятелю, именуемому ректором.

37

Церковь святого Мартина в Полях – одна из старейших в Вестминстере, ныне являющегося частью Лондона. Нынешнее здание церкви – восемнадцатого века, но в летописи она упоминается впервые в 1222 году.

38

The Domesday Book – так называлась книга о населении Англии и Уэльса, составленная Вильямом Завоевателем в 1085-86 годах; фамилии, встречаемые там, до сих пор составляют костяк английской аристократии.

39

"Бухенвальдская ведьма", одна из самых жестоких надзирательниц в Бухенвальде.

40

Еда в пабе – обычно относительно дешёвая и достаточно простая.

41

Так назывались люди, которых в счёт стоимости перехода через Атлантику продавали в услужение на семь лет, а затем они получали определённую сумму денег и ружьё; впрочем, хозяин имел права продлить этот срок за "недобросовестность" и "плохое поведение" по своему усмотрению.

42

Англ. форма имени Алексей.

43

В английском Your Grace – именно так положено обращаться к герцогу, ближайшему эквиваленту князя.

44

Как мы уже писали, в английском княжеский титул обычно переводится как "принц".

45

Так называлось королевство, находившееся к юго-западу от Ольстера.

46

Так на гэльском именуется Ирландия.

47

Ныне это Jesus College. Кембридж на тот момент состоял из шестнадцати колледжей, каждый из которых был университетом в миниатюре. Студенты разных колледжей практически не пересекались.

48

В реальной истории нечто подобное произошло в 1607 году и получило название "бегство графов".

49

Северо-восточный циклон, который случается с октября по апрель и, как правило, сопровождается сильными ветрами и обильными осадками.

50

Так было и в реальной истории – средняя продолжительность жизни первых переселенцев в Джеймстаун составляла примерно 24 года, а многие колонисты и особенно кабальные слуги умирали в течение считанных месяцев или даже недель.

51

The Virgin Queen – именно так часто именовали королеву Елизавету I. Девственницей в теперешнем понимании слова она, судя по всему, не была, фавориты менялись у неё в постели достаточно часто. Но того, что замуж она так ни разу и не вышла, оказалось достаточно.

52

Строки из "Тау-Кита" В. С. Высоцкого.

53

Gammon – ветчина.

54

Креплёное канарское вино было весьма популярным в XVI и XVII веках.

55

Евангелие от Иоанна, 10:34.

56

Надпись на стене царя Валтасара, означавшая, что за его грехи Господь заберёт его царство. Даниил 5:25.

57

"Тот, кто во время боя убегает, остаётся жив, чтобы сражаться в другой раз. Но тот, кто погибает в битве, никогда больше не встанет, чтобы вновь воевать." – Оливер Голсдсмит, ирландский писатель и поэт восемнадцатого века; первая часть стихотворения – парафраз слов Демосфена, знаменитого афинского оратора; она наиболее известна в песне Боба Марли "Rise, O fallen fighters, rise!" ("Поднимайтесь, павшие воины, поднимайтесь".

58

Морской радар AN/APS-2 мог определить местоположение надводного корабля на дистанции 15 миль и перископа подлодки до 5 морских миль.

59

30 м.

60

12 м.

61

Вежливое обращение к английским титулованным леди.

62

Горло по-датски будет Hals, горловина – Helsing. Helsing, с лёгкой руки Шекспира часто именующийся Эльсинором, на самом деле произносится примерно «Хельсингёр», а Гельсингборг – «Хельсингборг».

63

Юлленъельма – фамилия шведского узурпатора – и означает "золотой шлем".

Content

Road Warrior
За обиду сего времени

Пролог

Глава 1. И вновь продолжается бой…

1. Разговоры на испанском

2. Гладко было на бумаге…

3. Как мы стали трижды краснокожими

4. Дела подвальные и не только

5. Мы поедем, мы помчимся…

6. Всё хорошо, прекрасная маркиза

7. Вслед за гусями

Глава 2. Фиеста мехикана

1. Новая Таврида

2. Старые друзья

3. Вечер на рейде

4. Стихи Пушкина по-испански

5. Золотая гора

6. Театралы

7. У моря, у синего моря…

8. Captain, my captain…

9. Уклонисты

Глава 3. Жди меня, и я вернусь…

1. О пользе репутации

2. В древнем Теночтитлане

3. Пришёл из ставки приказ к отправке…

4. На юг!

5. Присядем, друзья, перед дальней дорогой…

6. В гости к Пачамаме

7. Звезда Лимы

8. Разговорчики

9. А теперь мы отдохнём…

Глава 4. Цивилизаторы

1. Остров Вознесения в океане есть…

2. Командир

3. Не ждали?

4. Высшая цивилизация

5. Мечты сбываются

6. Дневник возлюбленной супруги

7. "Русский победивший"

8. Цветник

9. Ирландский быт

10. Кролики и гадюка

11. Ещё один потомок королей

12. К нам приехал, к нам приехал…

Глава 5. Бумеранг

1. Лорды бывают разные

2. Три короля в одном тазу

3. Не помню, как поднял я свой звездолёт…

4. Грязная работа

5. На остров изумрудный идём мы морем трудным…

6. Из искры возгорится пламя…

7. Мне бы в небо…

8. Остапа несло

9. Пожары

Глава 6. Предтечи Нельсона

1. Из-за острова на стрежень

2. Зверь, почувствовавший вкус крови

3. Новый канцлер

4. Барон аф Хвен

5. Дела государственные и матримониальные

6. Кто в помощи нуждается, кто не очень…

Примечания