Хёг Питер

Йессен Ида

Антология

Хелле Хелле

Блендструп Йенс

Норс Дорта

Хамманн Кирстен

Ляйне Ким

Вайце Шарлотта

Темная сторона Хюгге

Темная сторона Хюгге

Издательство благодарит руководителя проекта и старшего консультанта Тину Розен за работу над изданием книги, фонды «The Folmer & Helle Wisti Foundation for International Understanding» и «Danish Arts Foundation» за реализацию проекта.

Издательство благодарит литературного редактора-стилиста Ингу Кузнецову за работу над изданием книги.

Сборник состоит из рассказов датских авторов: Peter Høeg, Kim Leine, Charlotte Weitze, Dorthe Nors, Helle Helle, Jens Blendstrup, Naja Marie Aidt, Lars Frost, Kirsten Hammann, Robert Zola Christensen, Ide Jessen, Jakob Vedelsby, Katrine Marie Guldager, Kristian Himmelstrup, Peter Højrup, Adda Djørup, Ib Michael, Karoline Minor,Søren Ulrik Thomsen, Pryds Helle, Jacob Skyggebjerg,Sidsel Falsig Pedersen, Nikolaj ZeuthenОт составителя

Задумывая эту антологию, мы хотели познакомить русскоязычных читателей с рядом известных современных датских писателей и надеялись, что этот проект внесет свою лепту в развитие взаимоотношений наших стран в области литературы и культуры в целом. Сегодня в Дании существует большой интерес к русской литературе, в том числе современной, и мы предполагали, в свою очередь, что яркая антология повысит интерес и русских читателей к современной датской литературе, пока не очень хорошо знакомой им. В сборник вошли как тексты авторов, уже переводившихся на русский язык ранее (Питер Хег, Шарлотта Вайце, Якоб Ведельсбю, Ида Йессен и др.), так и произведения писателей, ранее в России не издававшихся.

В книге представлены двадцать три автора, пишущих на разные темы и в различной стилистике, однако в их текстах угадывается общий лейтмотив – столкновение между действительностью и иллюзиями и мечтами о действительности, которые возникают у отдельно взятого персонажа. Возможно, и русский читатель сразу заметит это, если в его представлении Дания до сих пор была связана в основном с благополучным понятием «хюгге» и ассоциировалась прежде всего с топовым списком стран, население которых счастливо и довольно жизнью. Уже само название антологии свидетельствует о том, что Дания предстанет в ней в несколько ином облике.

Если судить по произведениям двадцати трех лучших датских писателей, то эту, казалось бы, счастливую и благополучную страну населяют семьи, в которых царит разлад, и одиночки, измученные жизнью (в названии романа Кирстен Хамманн «Жизнь в шоколаде», фрагмент из которого вошел в антологию, можно отчетливо услышать иронию). Разумеется, жизнь в Дании не настолько беспросветна в общем и целом, а писатели уделяют внимание этим сюжетам в первую очередь по той причине, что литература – это сфера радикальных истин. Именно литература дает возможность наблюдать и анализировать реальность без каких-либо фильтров; обманутые ожидания и утраченные иллюзии в ней можно исследовать детально и глубоко. Счастливая семейная жизнь предстает в текстах сборника невоплотимой мечтой, словно сошедшей с сусальных открыток, в то время как в центре оказывается обратная, «темная» сторона этой жизни – полная скуки, забот и так мало общего имеющая с «хюгге»; именно она и становится в отобранных нами текстах предметом искусства. Это немного сродни знаменитому утверждению из «Анны Каренины» о том, что все счастливые семьи счастливы одинаково, тогда как несчастливые…

Хотя счастье на страницах антологии все же присутствует, просто не в виде девиза или лозунга, а как некий идеал, к которому продолжают стремиться разочаровавшиеся герои. Это счастье неожиданно может предстать совсем не таким, каким они его представляли. Вместо гармонии в нем бушуют противоречия: персонажи страдают от одиночества, но при этом их манит к себе свобода; им ненавистны обязательства, однако они неустанно пытаются обрести себя в кругу близких и в «большом социуме»; им кажется, что они чувствуют себя запертыми в подобии клетки, но при этом испытывают внутреннюю потребность в самозащите из крепких прутьев; они удовлетворяют свое плотское вожделение, но жажда любви остается неутоленной. Авторам сборника важно показать читателю, как незначительное и простое иногда становится для человека подлинной трагедией, а жестокость и несчастья, каким бы невероятным это ни казалось, вытесняются сознанием, и зачастую и принимаются как нечто вполне естественное. Важно напомнить, что человек иногда обретает подобие счастья, объединяясь с другими людьми, пусть даже случайно и ненадолго.

Может показаться, что во всех произведениях, вошедших в антологию, речь идет исключительно о серьезных философских проблемах, и так оно и есть в том смысле, что задаваться вопросом о смысле нашей жизни, жизни людей в начале третьего тысячелетия, не шуточное дело. Однако текстам присуща и летучесть, и тонкая ирония – особенно иронично описаны самовлюбленные, эгоистичные персонажи, убежденные в собственной непогрешимости; в стиле возникают гротескные искажения и изломы, и это характерно для современной датской прозы и созвучно многим людям, обостренно воспринимающим жизнь.

Предубеждения, недостаток информации и привычка к спешке порой мешают нам в полной мере понять друг друга, таких разных. И здесь на помощь приходит художественная литература: лучшие образцы ее (а такие – в «нордическом» варианте – и вошли в данную антологию) могут открыть читателю глаза на нечто, отличное от него самого, обогатить его мировоззрение новыми деталями и нюансами, пригласить его в мир других людей, позволить ощутить и понять его. Однако при этом подлинную литературу чрезвычайно трудно перевести на другой язык, поскольку переданы должны быть не только сюжет и характеры персонажей, но и, насколько это возможно, сама художественная сущность произведения, его интонация и настроение. Процесс перевода осуществляется в жестких рамках, заданных как лингвистическими, так и культурными различиями, существующими между языком оригинала и языком перевода, и это всегда интерпретация.

Над книгой совместно работали русский переводчик с датского и датский редактор с опытом перевода с русского на датский. Нашей целью было, трактуя оригинал, сохранить максимально полно его художественный потенциал. Мы надеемся, что нам это удалось и что, подобно тому, как был преодолен языковой барьер, будут преодолены и другие препятствия на пути к более полному взаимному пониманию читателей и писателей, живущих в России и Дании.

Тина Розен

Ким Ляйне

Ким Ляйне, автор семи изданных романов и книги для детей, родился в 1961 году в Норвегии. Родителями воспитывался в духе и традициях Свидетелей Иеговы. В шестнадцатилетнем возрасте перебрался в Копенгаген, получил среднее специальное медицинское образование. Пятнадцать лет прожил в Гренландии, где разворачивается действие нескольких его произведений. В 2004 году вернулся в Копенгаген и опубликовал свой первый роман, написанный как автобиографический. За роман «Пророки фьорда Вечности», переведенный на большинство европейских языков, Ким Ляйне получил Литературную премию Северного совета. «Я читаю с двенадцати лет. Именно тогда ко мне пришло понимание того, что: 1) действительность и представления о ней – это две совершенно несовместимые величины и 2) жизнь требует от человека настолько противоречивых вещей, что невозможно выжить, не ища утешения в пункте первом. А еще можно укрыться за книгой». В антологии представлены две главы из романа Кима Ляйне «Туну» (2009), которые вы можете прочесть как самостоятельные и самодостаточные рассказы. Край

Гедеон сидит в каяке, прижав приклад винтовки к плечу. Он спускает курок, чувствует сильную отдачу, смягчает ее, отклонившись назад, но отклоняется слишком сильно и думает, что напрасно так сделал. Эхо выстрела мечется между каменистыми островками, с громким треском отскакивая от скал. Он видит маленький вертикальный фонтанчик крови, бьющий из головы тюленя в тридцати метрах впереди, видит, как зверь, ставший в каком-то смысле зеркальным отражением себя самого, начинает поворачиваться, таща за собой прозрачный шлейф светло-розовой крови, бьющей из раны. Десятые доли секунды, которые у него остаются на то, чтобы удержать равновесие и не свалиться в воду, он тратит, цепляясь за ружье, хотя прекрасно осознает, что нужно его бросить, пусть идет ко дну, – надо хвататься за весло, лежащее перед ним поперек лодки. Ладно бы еще была дорогая винтовка, а то ведь старенький «Карл Густав», весь ржавый, его заклинивает, пружина в магазине износилась, так что приходится досылать каждый раз по одному патрону. Он уже давно хочет купить себе новую винтовку, да так пока и не собрался. И теперь цепляется за старую, какое-то время размахивая ею в воздухе, пытаясь сохранить равновесие, но уже видит, как опрокидывается линия горизонта, и понимает, что момент упущен.

Уже шел снег, когда несколько часов назад он отделился от остальных и отправился своей дорогой. Они хотели двигаться дальше на север, в надежде выследить медведя, ему же больше хотелось посидеть в одиночестве у края льда и насладиться тишиной. Его дом битком набит женщинами и их отпрысками, среди которых семеро его собственных. К тому же старшая дочь на последнем сроке, вот-вот разродится. Ольга, его жена, была очень рассержена, когда он уходил из дома сегодня утром.

– Тебе наплевать, что ты станешь дедом, – сказала она.

– Нет, мне не наплевать, – запротестовал он. – Почему ты говоришь, что мне наплевать?

– Через несколько часов, может быть, начнутся роды, – сказала Ольга, – и ты очень пригодился бы мне в доме. Но тут ты как раз намылился куда-то со своими собаками.

Он провел рукой по ее бедру и ягодице. «Я скоро вернусь».

Она лежала к нему спиной, отвернувшись лицом к стене. Он слегка потянул ее за плечо, она оттолкнула его, тогда он нежно прикоснулся к ее груди, но она не отозвалась на ласку.

– Так и будешь лежать, даже не поцелуешь меня на дорожку? – спросил он.

Она не ответила. Хуже всего было то, что она лежала с открытыми глазами и смотрела в стену, он видел это. Она даже не попыталась сделать вид, что спит.

– Я вернусь и принесу мяса, – сказал он, легонько сжав сосок большим и указательным пальцами. Но она оттолкнула его руку и укрылась одеялом с головой. Тогда он встал, вышел на улицу, запряг собачью упряжку и поехал на север.

Первый раз он переспал с Ольгой – когда же это было, в 1988-м? Дело было в августе, он помнит, еще был праздник в местном клубе, поселок отмечал победу девчонок-футболисток, вернувшихся из города с кубком. Впервые в истории они его завоевали. Гедеону было восемнадцать, Ольге пятнадцать, она была лучшим нападающим, юная девчонка с крепкими бедрами и длинной черной косой. Они танцевали польку, кружились в танце, поддразнивали друг дружку, хватка становилась все более цепкой, они отстукивали каблуками по полу, потом танцевали, прильнув друг к другу. Он смотрел ей в глаза, ответный взгляд был нежным и ласковым. Гедеон прижался лицом к твердой, как камень, косе и вдыхал запах мыла и дыма. Он спросил: «Хочешь покажу тебе кое-что?» И повел ее на южный край поселка, мимо рыбообрабатывающей фабрики с расставленными сушилками для рыбы, где, отливая золотом, висела треска: тысячи разрезанных вдоль хребта рыбин, ряды которых тянулись вверх по склону, где росли крупные черные ягоды бузины. Они наелись ягод, потом нашли место, где мох был сухим, и легли на него.

Гедеон провел большую часть детства на стоянках, такую стоянку от ближайшего поселка отделяли сотни километров. Его отец был промысловиком, он брал с собой жену, детей и собак и отправлялся с ними на лодке к далекому южному фьорду, на берегах которого не встретишь ни души. Там они зимовали в торфяной избушке, питаясь рыбой, мясом тюленей и продуктами, которые выменивали в лавке на часть добычи. Их было пятеро детей в семье. Еще один ребенок родился, но вскоре умер. Это была девочка, и родители сказали Гедеону, что детям можно посмотреть на нее перед тем, как тельце предадут земле и поставят сверху камень. Они должны были пообещать, что никогда никому об этом не расскажут. Возвращаясь в город, отец с матерью сильно пили, наверстывая упущенное за многие месяцы пребывания в безлюдных краях. Не обходилось без скандалов и драк. Когда Гедеону было двенадцать, отца обвинили по статье «применение насилия» и увезли в Нуук отбывать наказание. Больше Гедеон его не видел. Став взрослым, он пытался отыскать какие-то из их стоянок, проплыл в старых рассохшихся лодках сотни километров вдоль побережья в обе стороны, прочесывал бесконечные фьорды, но тщетно. Мать не могла сказать точно, где именно они зимовали. Гедеону пришлось смириться с тем, что детства больше нет.

Он был рядом, когда Ольга родила их первенца. Девочка буквально выскочила в жизнь ножками вперед. Внизу, в комнате, рядком сидели женщины и пили кофе. Услышав, как именно ребенок появился на свет, они рассмеялись. Еще одна футболистка! Дело было в разгар зимы, мела метель, на кухне в стоявшей на плите кастрюле суп промерз до самого дна. Акушерка завернула малышку в полотенца и пледы. Гедеон держал ее на руках, пока перерезали пуповину. «Назовем тебя Эльза», – прошептал он на ухо девочке. Его маму звали Эльза. Она умерла за несколько месяцев до этого.

В последующие годы дети рождались своим чередом, каждый следующий вызывал все меньше переполоха. Но когда начинались роды, женщины всегда оказывались тут как тут и смеялись, прихлебывая кофе. Было не так просто дать имена всем этим детям, поскольку имя не дают просто так, с бухты-барахты; оно достается по наследству от кого-то, кто умер и чьи качества хотелось бы передать следующим поколениям. Гедеон пробовал заговорить с Ольгой о том, не лучше ли будет ее стерилизовать. Почему бы тогда не проделать это с ним самим, предложила она, но Гедеону эта мысль не понравилась. К тому же, что ни говори, такие вещи больше принято делать с женщинами. Прошло уже два года с тех пор, как Ольга родила предыдущего ребенка, и теперь она снова заводила разговор об еще одном. «Жизнь переворачивается с ног на голову, – думает Гедеон, – когда в семье детям меньше лет, чем внукам». Но Ольга прямо вся расцветает во время беременности. Гедеон живет в вечном страхе и выводит ее из себя, беспрестанно расспрашивая о месячных. Разве не вчера был срок? Он предлагает ей начать принимать противозачаточные, но она не хочет. Она явно завидует беременности дочери, соблазняет его заняться любовью в те дни, когда это чревато последствиями, а она чертовски хороша в том, что касается соблазна, ласкает рукой и ртом, она бесстыдная искусительница, и он не в силах ей противостоять.

Он несколько раз изменял ей. Ни разу это не было с его стороны всерьез, но он знает, что не всегда вел себя безупречно. Гедеон признается в этом самому себе теперь, погружаясь в черноту воды, которая уже сдавила кольцом его правую руку и плечи. Ольга всегда узнавала об этом, в маленьком поселке ничего не утаишь, но предпочитала делать вид, как будто ничего не произошло, только немного жестче становился ее взгляд, она строже вела себя с детьми. Бывало, что они подолгу жили хорошо. Он добывал достаточное количество тюленей, она занималась шкурами, варила мясо, он ловил рыбу, она потрошила ее, разрезала вдоль хребта и развешивала вялиться возле дома. Их дом всегда был хлебосольным, гости едва ли не каждый день приходят и садятся на полу в кухне, и перед ними раскладывают еду. Дети благополучно выросли, зятья-невестки пошли, одна из сестер переехала к ним со своими детьми. В каждой комнате в его доме полно детей, они лежат вповалку друг на друге, многие из них уже вовсю занимаются сексом и не скрывают этого.

И вот этим февральским утром он отправился на охоту. Пройдя какое-то расстояние по льду, нагнал колонну из пяти упряжек и присоединился к ней. Они поднялись к вершине глетчера, пересекли его и спустились по противоположной его стороне, продолжив путь на север. Затем он отвернул в сторону и поехал к краю льда. Корнелиус, старший из зверобоев, сказал, что, возможно, он подъедет позже и составит ему компанию. К тому моменту, когда Гедеон достиг крайних островов, снегопад усилился. В падающем снеге была какая-то умиротворяющая тишина и ощущение близости ко всему в мире. Он сел на краю льда и стал следить за поверхностью воды, а снег сыпал на его бейсболку и плечи. Он не стряхивал его. Когда тюлень всплыл на поверхность в паре сотен метров, Гедеона уже запорошило снегом. Он сел в каяк и тихонько заскользил по воде, с винтовкой на шее.

Что Гедеону помнится в этот момент, когда его голова все еще находится на поверхности, но вода уже достигла подбородка, а пальцы так и не разжались и не выпустили винтовку, так это снег, который больше не падает отвесно вниз, а идет под каким-то яростным, косым углом. Скачок температуры вниз или вверх, какое-то необъяснимое метеорологическое короткое замыкание в этих краях вызвало движение резко ускорившихся воздушных масс, устремившихся сюда с гор. Ударная волна, вызванная этой локальной бурей, прошла по прибрежной воде и достигла Гедеона как раз в ту секунду, когда он ощутил толчок в плечо, отдачу при выстреле. Секунду его не покидало обманчивое чувство всеобщего баланса, и в эту половинку секунды, когда он был счастлив и утратил бдительность, зная, что смертоносная пуля попала в тюленя, две силы объединились и смахнули его за борт, бросив барахтаться в воде. Только теперь он выпускает винтовку и чувствует укол грусти, видя, как она выскальзывает из рук и идет ко дну.

Однако с некоторым удивлением он обнаруживает, что не последовал за ней. Подбитый мехом комбинезон не пропускает воду, пространства, заполненные воздухом, держат его на плаву – значит, он умрет, медленно коченея от холода, а не в считаные мгновения – от хлынувшей в легкие ледяной соленой воды. И все же он борется, пытаясь отсрочить неминуемое, с чудовищным усилием выворачивается, не давая воде залиться за шиворот и попасть внутрь комбинезона. Ему удается схватиться за каяк, и он немного подтягивается на руках, но не может забраться на него, он полулежит на нем на спине, издавая громкие стоны, отдавшись на волю течения. До него доносится пофыркивание, и он замечает тюленя в нескольких метрах от себя. Зверь еще жив, он лежит и истекает кровью из раны в голове. Тюленя прибивает совсем близко, и Гедеон пытается оттолкнуть тушу, но чуть не выпускает при этом каяк. Тогда он предпринимает попытку повернуть каяк так, чтобы тюлень оказался по другую его сторону. Маневр удается. Но Гедеона охватывает страх при мысли о том, что тюлень очнется и вонзит в него зубы. Тюлени – хищники, зубы у них острые, как иглы. Он знает, что обычно они не нападают на людей, но перед глазами упорно стоит картина того, как раненый, истекающий кровью и обезумевший от боли и страха зверь набрасывается и начинает рвать его на куски, пока он, беззащитный, лежит в воде. Лучше уже тогда утонуть. Но он продолжает цепляться за каяк.

Внимание Гедеона было слишком поглощено тюленем, и он не следил за тем, куда течение относит его. Только когда каяк начинает скрести по кромке льда, до него доходит, что его прибило к льдине, туда, где он в безопасности сидел несколько минут назад. Он видит собак, они вскочили на лапы, стоят и высматривают его, навострив уши. Гедеон подзывает их, они виляют хвостами и повизгивают, но он сам опрокинул нарты набок, чтобы собаки не утащили никуда упряжку, и теперь им не сдвинуть ее с места. Он закоченел, у него нет сил подтянуться на руках. Если он сейчас выпустит каяк, то пойдет прямиком ко дну. А у него нет желания идти ко дну, он не хочет опускаться туда, во мрак, лучше умереть здесь, наверху, где есть воздух и свет, тогда его потом смогут найти и отвезти домой на нартах, и Ольга с детьми будут стоять на коленях над его телом и, рыдая, целовать его превратившиеся в куски льда щеки.

Однако течение сильное, Гедеон чувствует, как, подчиняясь воде, его ноги, подобно водорослям, развеваются, постепенно уходя в глубину. Рано или поздно его утащит под лед целиком. Вода залилась в комбинезон, он отяжелел и больше не выполняет функцию спасательного жилета. Собрав последние силы, Гедеон делает рывок, отпуская каяк, выбрасывает пропитавшиеся водой руки на кромку льда и, прежде чем течение стащит его в воду, вмерзает в лед. Так он лежит на спине и смотрит в небо. Скоро стемнеет, но погода проясняется, хотя снег, пусть и не такой густой, еще идет. Снежинки опускаются Гедеону на лицо, и ему не смахнуть их. Внизу в темноте покачивается в потоке воды его тело, но он уже практически его не чувствует, холод ввел ему свой наркоз. Рядом плавает туша тюленя. Он мертв, по крайней мере, больше не фыркает. Гедеону жаль бессмысленно пропадающего мяса.

Шторм

Ассер сидит в своем доме, в том, что за церковью, и бездельничает. Пару недель уже бушует шторм, давая иногда день-два передышки, и тогда вода капает с крыш, и ощущается тягостная, свинцовая тишина; потом начинает хлестать дождь, столбик ртути падает ниже нулевой отметки, и весь остров словно покрывается глазурью, наступает время обледеневших дорог и переломанных костей; потом опять начинается дождь, и дома содрогаются от порывов ветра, затем небо проясняется, и на севере становится видно глетчер, истончившийся и светящийся мятно-голубым светом. Ассер лежит на диване и читает роман. Прогноз погоды сообщает об очередном падении атмосферного давления. Что по радио, что по телевизору – и там, и там поет женский хор. Ассер слышит это пение через стенку, они там врубили у себя на полную громкость, голоса монотонные и заунывные. Исполняют наиболее традиционные псалмы, напоминающие ему о его детстве. Торчать вот так в одиночестве в доме, которым владеет стихия, в поселке, оккупированном льдом и мраком, и слушать женский хор, поющий у соседей, в ожидании шторма, – хуже смерти.

В пятидесятые годы этот дом на две семьи построил отец Ассера. В то время большинство семей еще жили в торфяных избушках. За стенкой – зверобой с женой и тремя детьми. Дом стоит всего в нескольких метрах от берега. Когда разыгрывается шторм, волны дохлестывают до стены, и на поверхности откладывается соль, разъедающая покраску и замазку, на которой оконные стекла держатся в рамах. В декабре вода примерзает к стене, так что вся обращенная к северу сторона дома покрывается ледяным панцирем, выполняющим, правда, отчасти и теплоизолирующую функцию. Время от времени намерзший лед откалывается и пластами съезжает по стене или крыше с оглушительным грохотом, снимая со стены стружку, из-за чего она становится все тоньше и тоньше. Когда такое случается и кусок стены оголяется, внутри воцаряется лютый холод, и необходимо утеплять стену с внутренней стороны картоном и легкими ватными одеялами.

Но Ассер любит свой дом. Каждый год муниципалитет принимает решение о его сносе и постройке чего-нибудь нового, солидного таунхауса на четыре семьи, с отдельными входами и центральным отоплением, и каждый раз все перекладывается на бюджет следующего года. По той же причине все улучшения, выпадающие на долю этого дома, носят в высшей степени временный характер. В летние месяцы, когда лед стаивает, Ассер и его сосед Стефанус принимаются латать дыры. Вся северная сторона дома постепенно превращается в лоскутное одеяло из мазонитной плитки, пропитанного битумом картона и пластин из жести, которые они плотно подгоняют друг к другу, приколачивают поверх прогнивших досок, а также обивают ими углы дома, где все особенно сильно успевает прохудиться. Теперь же, когда снег и лед заковали стену в непроницаемую капсулу толщиной в метр, а снаружи ни ветерка, не составляет никакого труда поддерживать тепло в доме. Вот только оконный крючок в кухне за окном, как раз над мойкой, бьет о стену, и оконная рама нервно вибрирует. Выходя из дома, Ассер слышит доносящийся с юга далекий гул, с той стороны, которой остров обращен к открытому морю. Это отголоски шторма, бушующего над Датским проливом. Сегодня Ассеру придется искать другое место для ночлега.

Он слышит, как за стенкой копошится жена соседа. У нее по-прежнему работает радио, исполняют гренландские псалмы, он слышит, как она время от времени подпевает. Остальные члены ее семьи, наверное, уже уехали, они обычно пережидают шторм у родителей ее мужа. Ассер в курсе, что у них дома минимум обстановки, только самое необходимое, они боятся, что ураган разнесет дом в щепки и развеет над морем. А сегодня ночью урагана, кажется, не миновать, во всяком случае, метеорологи об этом предупреждают.

Ассер слушает, что она там делает. Она ходит взад и вперед, что-то расставляет или перекладывает, может, собирает вещи. Ассер представляет себе, как она изо всех сил пытается отсрочить момент, когда придется идти к свекрови и свекру, видимо, их отношения оставляют желать лучшего. А может, ей просто в радость побыть несколько часов в одиночестве, освободившись от непрерывно мамкающих детей и совершенно беспомощного без нее мужа. Ассеру часто приходится слышать, как тот ноет, если ему не удается настоять на своем, и как дети изводят ее с утра до вечера. При этом Ассер не чувствует неловкости, он считает, что это естественные звуки для семьи и семейного очага. Но он не особо высокого мнения о соседе, несмотря на членство Стефануса в ассоциации звероловов и поселковом правлении.

Ассер не входит ни в одну из этих организаций. Он не женат, и ему так вполне комфортно. Мама еще жива, ей дали отличную комнату в городе в доме для престарелых. Ассер нечасто ее видит, обычно он держится от города подальше, но раз в неделю звонит ей узнать, как дела. Отец погиб, когда Ассеру было тринадцать. Небольшая пластиковая лодка, в которой отец перевозил на берег добытых тюленей, застреленных им с края льдины, перевернулась, и он пошел ко дну, даже не пытаясь звать на помощь. Ассер стоял на краю льдины и видел, как все случилось. Он ничем не мог помочь. Отец молча цеплялся за весло, он как будто пытался грести им, но оно не могло удержать его на поверхности и исчезло вместе с ним в глубине. Ассер не спускал глаз с того места, где ушел под воду отец. Прошло несколько минут. Тут он снова увидел весло, оно, словно гарпун, выстрелило из-под воды, разрезав зеркальную гладь, и улеглось на поверхности. Он выловил весло, когда его прибило ко льдине, потом вытащил лодку на лед. Сбегать за помощью он не мог, боялся: вдруг папа всплывет, а его здесь не будет; но папа не вернулся, а он все стоял и всматривался в поверхность воды, пока не стемнело. Потом приторочил лодку к саням, доехал на собаках до дома и рассказал маме о случившемся.

Они тогда жили здесь, в этом доме, именно тут Ассер вырос, их было четверо детей в семье. Но после гибели отца они переехали в город. Ассер с удовольствием ходил в школу, классный руководитель считал, что мальчику нужно после школы продолжить образование. Но через пару лет после конфирмации, когда ему было лет пятнадцать-шестнадцать, он начал пить и однажды, в стельку пьяный, убил собутыльника. Потом он так и не смог вспомнить, что произошло тем вечером, помнил только, как выглядел труп на следующее утро: он лежал на диване на спине, грудь и лицо были изрешечены дробью, словно присыпаны горошинами черного перца. В обивке дивана и в стене за диваном зияли воронкообразные отверстия от выстрелов, вся стена была усеяна дробинками, не попавшими в цель. Ассер не помнил, как все случилось, и не мог понять, как такое могло произойти. Он позвонил в полицию и попросил забрать его в отделение. Ему дали пять лет, которые он отбыл в Нууке в исправительном заведении, во многом это были неплохие пять лет, им разрешено было ежедневно выходить за пределы заведения, и у него была постоянная работа, он плотничал. И все равно Ассера страшно тянуло домой. Когда его выпустили, шеф хотел, чтобы он остался. Был период строительного бума, и плотницкими заказами можно было заработать хорошие деньги, но он отказался и вернулся на восточный берег, в свой поселок. Муниципалитет выделил ему одну из половин дома, в котором он когда-то вырос. С тех пор прошло пятнадцать лет. К алкоголю он больше не притрагивался, хотя выпить иногда очень хотелось.

Ассер работает в поселковой школе, он и убирает, и чинит, в общем, следит за хозяйством. Там он и решает переждать ближайшие несколько дней, пока не утихнет шторм. Он складывает в спортивную сумку хлеб, что-то, с чем можно будет сделать бутерброды, и немного тюленьего мяса, которым его угостил сосед и которое он теперь думает сварить на школьной кухне. Еще он берет пачку круглозернового риса и несколько луковиц. Достает с полки пару книг и кладет туда же, в сумку. Отбывая наказание в Нууке, он научился ценить чтение романов. Бывают периоды, когда он прочитывает по книге за день, он не привередлив и читает практически все подряд. Когда больше нечего почитать, он всегда может зайти в школьную библиотеку, где все еще можно откопать несколько книг, достойных прочтения. Он находит спальный мешок и подушку и запихивает их в сумку вместе с чистой сменой одежды и шампунем. В школе есть душ, там он и принимает его каждый день. Несколько секунд Ассер стоит в раздумьях, потом решает, что взял достаточно, чтобы пересидеть в своем убежище пару дней. Он выключает свет и выходит на улицу.

Но, прежде чем уйти, обходит дом и стучит в соседскую дверь. У открывшей ему Карины, жены соседа, мечтательный бледный огонек в глазах. Сперва она несколько секунд разглядывает его и только потом здоровается.

– Привет, Ассер.

– Просто хотел спросить: если хочешь, могу тебя проводить, когда соберешься уходить, – говорит он.

Ничего не ответив, она уходит в дом, оставив дверь открытой. Он заходит следом, закрывает за собой дверь, проходит в кухню. Она смотрит на него с улыбкой. «Можешь не разуваться. Тут все равно грязно».

Она прислонилась задом к спинке скамьи и курит сигарету. Он видит, что это совершенно обычная сигарета, но в прокуренном воздухе висят похожие на шелк нити другого дыма, более сладкого, пряный аромат которого он помнит с тех лет, которые он провел в Нууке. Глаза Карины блестят, губы влажные, нижняя губа кажется припухлой.

– Ты уж извини, – говорит она, – только сейчас сама заметила, что я, вообще-то, под приличным кайфом.

– Не проблема, – говорит Ассер, – не мое дело. Где достала?

– Младшая сестра дала, – отвечает Карина. – Провезла в презервативе в заднице, когда последний раз возвращалась из Дании. Я помогала ей доставать все это наружу. – Она фыркает, потом подносит сигарету ко рту, сжимает губами фильтр и затягивается. – В Христиании раздобыла, качество довольно приличное. Хочешь?

– Мне кажется, мне будет нехорошо, если покурю.

– Немного веселящего табачка, от этого никому еще плохо не было, – говорит она и, давясь смехом, сгибается и валится на скамейку, лежа на спине, смотрит на него, тяжелое облако табачного дыма поднимается у нее изо рта.

– Тебе не кажется, что нам пора к твоему мужу?

– Родители Стефануса у нас такие безукоризненно интеллигентные. Да ты их знаешь. Как думаешь, какие у них будут лица, когда к ним домой заявится обкуренная невестка?

– Давай сделаю тебе чашку кофе, – говорит он и, подойдя, тянется над ней к кухонному шкафчику, достает банку растворимого кофе.

– Не мог бы ты просто… сделать меня… со мной… – начинает она, но теряет нить.

– Сделать что?

Она прикасается к нему, гладит по спине и бедру, проводит указательным пальцем взад и вперед под ремнем на его брюках. – Ты выглядишь таким одиноким, – говорит она. – Тебе, наверное, очень скучно.

Теперь она забралась на скамейку с ногами, лежит на боку и ласкает пальцами пряжку на его ремне.

– Все не так плохо, – говорит он.

– Каково это, когда у тебя вместо девчонки всегда только собственная рука? – спрашивает она, и ее пальцы отпускают пряжку и спускаются ниже.

– Дело привычки, – говорит он.

– Мне иногда тоже собственная рука заменяет парня, – продолжает она и осторожно тянет вниз молнию его ширинки. – Но порой ведь хочется и чего-то другого.

Он смотрит на нее сверху вниз. Она красивая, стройная, у нее милое, немного детское личико, очень подвижные губы, которые то сжимаются, то приоткрываются, обнажая белые, как фарфор, зубы. Кто-то из ее датских предков, отец или дед, оставил ей в наследство бледную кожу и россыпь веснушек на носу, а заодно и это бледное мерцание во взгляде, словно сквозь туман.

– Или, может, ты считаешь меня дурнушкой? – говорит она, и ее рука отправляется на поиски. – Когда я была маленькая, другие дети говорили, что я похожа на датчанку.

– Нет, ты очень красивая. У тебя красивые губы.

Она достает руку из его ширинки и, после некоторой возни с пуговицами, расстегивает свою рубашку и обнажает грудь, которая лежит в ее ладони, ощутимо тяжелая и мягкая. Карина опрокидывается на спину, в мойку падает кружка и вращается там вокруг своей оси. – Поцелуй мою грудь, – говорит Карина.

Он вдыхает воздух, пропитавшийся сладковатым дымком сигареты, и чувствует легкое головокружение. Карина приподнимается, ложится животом на столешницу, расстегивает брюки и слегка приспускает их. Ему видно ее грудь, упирающуюся в стол, огромный фиолетовый сосок, вывернутый вбок и притиснутый к столу, покрытый коростой и разжеванный пятью детскими ртами, видно впадину между двумя белыми, как мел, ягодицами над старенькими, застиранными трусами.

– Мы можем делать, что хотим, – говорит она. – Никто не придет. Здесь только ты и я.

Он делает шаг к ней, слегка приседает, плюет на руку и увлажняет слюной член, торчащий из ширинки, расстегивает оставшиеся пуговицы, и брюки падают на пол. Входя в нее, он чувствует, как ее прохладные ягодицы ударяются о чувствительную, тонкую кожу в паху, слева и справа, и это маленькое двойное прохладное прикосновение пробуждает в нем первый настоящий импульс желания. Одной рукой он держит ее за бедро, пальцами другой проводит по ее волосам, как гребнем, они густые и тяжелые, он пропускает их между пальцами снова и снова, потом зажимает их у корней и жестко запрокидывает ее голову, впиваясь в ее губы. Она напряжена как струна, изогнулась к нему в полуобороте, отвечая на поцелуй, и он чувствует, как оргазм заставляет ее влагалище сжаться, как будто его член стиснули в кулаке, он закрывает глаза, слышит, как хлопает дверца кухонного шкафа и как грохочут стаканы и фарфоровая посуда.

Потом он провожает ее к мужу в дом свекра и свекрови. Кайф из нее, вроде, весь выветрился. Они не разговаривают, молча идут рядом. Декабрьское небо темнеет над головой Стефануса, встречающего жену на пороге. Она с улыбкой кивает Ассеру.

В школе он устраивается в учительской, там стоит диван. Ассер обходит здание, закрывает ставни на всех окнах и проверяет, чтобы дизельный обогреватель работал как надо, убеждается, что бак с топливом полон. Поднялся ветер, но снег пока не пошел. Уже давно стемнело. Он идет в раздевалку, потом долго принимает душ.

На кухне Ассер мелко нарезает мясо тюленя, кладет его в кастрюлю, сверху бросает несколько полных горстей риса, три нашинкованные луковицы и как следует солит. Потом заливает мясо водой из электрического чайника и включает конфорку. Пока мясо с рисом варятся, он лежит на диване в учительской и читает. Роман датского автора. Книга хорошая, хотя, может, у него сегодня просто подходящее настроение для чтения, когда любая книга кажется хорошей. Так часто бывает перед штормом.

Время от времени он откладывает книгу в сторону, идет на кухню и проверяет, как там суп, слегка помешивает в кастрюле, регулирует нагрев. Кусочки мяса, блестящие от жира, всплывают на поверхность булькающей воды. От этой картины у него текут слюнки. Когда суп готов, он вылавливает несколько кусков мяса на поднос, а суп наливает в глубокую тарелку. Рис разварился, и суп получился густым, насыщенным и вкусным, с бусинками жира, массой лука и крошечными лепесточками свернувшейся крови. Ассер съедает чересчур много и вынужден прилечь. Он прочитывает еще несколько глав романа.

Шторм уже вовсю бушует в поселке. Но здание школы вытянуто по форме, и Ассер устроился с противоположной от ветра стороны, поэтому он ничего не чувствует, только видит, как снег повис в воздухе и трепещет плотным, наклонным ковром за окнами и как один из фонарей у дороги сотрясается от ударов ветра. Подождав, пока уляжется тяжесть в переполненном желудке, он перебирается в кабинет труда. У него давно уже созрела идея смастерить стойку для компакт-дисков, все углы у нее должны быть разными, а полочки неодинаковыми по длине. В ящике со всяким хламом он находит несколько реек и дощечек, подходящими на вид. Он начинает их распиливать, сначала на большой электрической пиле, потом выпиливает тонким лобзиком. На стойку уходит несколько часов, но получается совсем не то, что он себе представлял. Хотя выглядит она забавно, ни на что не похожа. Он красит ее в красный цвет и ставит на газету, чтобы дать высохнуть. Потом забирается в лежащий на диване спальный мешок и засыпает.

На следующий день Ассер возвращается в кабинет труда и делает лошадку-качалку. Он хочет подарить ее на Рождество одному из племянников, хотя с родней общается редко. Шторм достиг апогея, по радио объявляют, что зарегистрированы рекордные по своей силе порывы ветра. Он дочитывает книгу до конца и берется за следующую – оказывается, это детектив. После полудня Ассер идет в спортивный зал, раздевается и прыгает через «козла», забирается по канатам под потолок и выполняет упражнения на шведской стенке, чтобы разогреть мышцы. Потом несколько часов забрасывает в корзину баскетбольный мяч. В исправительном учреждении он считался неплохим баскетболистом, и видно, навыка не потерял. Вечером звонит директор школы, Фляйшер. Он видел свет в окнах школы. Ассер объясняет, по какой причине он здесь. Фляйшер только рад, что кто-то присмотрит в школе за всем во время шторма. Он рассказывает, что один из двух громадных контейнеров для перевозок грузов через Атлантику, стоявших в районе перевала, сорвало ветром, он сорвался в пропасть, пролетел несколько сотен метров и торпедой врезался в метровый слой льда в районе фарватера, так и лежит теперь там, только угол торчит из-под воды. Еще сгорел один из домов, но в нем никого не было, так что обошлось без пострадавших. Он спрашивает, не скучно ли Ассеру одному в пустующей школе. Если есть желание, пусть приходит к ним, поест и переночует у них дома.

– Мне нужно следить за обогревом, – говорит Ассер.

– Тогда будь готов, тебе придется провести там еще какое-то время, – говорит Фляйшер. – Передают, что шторм уляжется не раньше понедельника, к вечеру. Думаю, школу мы откроем самое раннее во вторник утром.

– Ладно, – говорит Ассер. – Не проблема. Я присмотрю здесь за всем.

На следующий день приходится заглянуть в библиотеку. Он решает взять «Войну и мир» Толстого, два толстых тома, он давно намеревался их прочесть. Поначалу он путается в большом количестве персонажей, длинных диалогах, идущих вперемешку на датском и французском, русских именах, но потом повествование фокусируется вокруг отдельных героев, и он чувствует, что уже не в силах оторваться. Он ест суп, мясо тюленя, бутерброды из ржаного хлеба с паштетом и жирной копченой колбасой, смерзшейся в морозилке, так что теперь ему приходится отдирать нарезанные кусочки один от другого и раскладывать на разделочной доске, чтобы они оттаяли. К счастью, за водой никуда ходить не нужно. В школе есть водопровод. Четыре-пять раз в день Ассер проверяет, все ли в порядке с баком обогревателя. Если закончится дизель, школьные батареи замерзнут за пару часов, и их придется менять. Такое один раз уже случилось, еще до того, как он сюда устроился. Все медные трубы пришлось демонтировать и заменить на новые, это обошлось в кругленькую сумму. Но обогреватель успокаивающе урчит, и уровень топлива в баке на отметке три четверти. Ассер возвращается в учительскую, ложится и продолжает чтение, после чего разогревает немного супа, потом играет в баскетбол.

Во вторник утром школу открывают. Ассер собирает свои вещи и проветривает учительскую и кухню, выливает остатки супа, завязывает мешки с мусором и выставляет их возле двери. На пару часов выключает обогреватель, разбирает горелку на части и прочищает форсунки. Потом снова включает, все работает как надо.

После полудня он возвращается домой, пока еще светло. Свежий ледок, которым подернулось небольшое озерцо перед зданием школы, спрятался под снегом. Он еще недостаточно крепок. Ассер напоминает себе, что нужно не забыть поставить предупреждающий знак, а то еще кто-нибудь провалится под лед и утонет, нужно не забыть упомянуть об этом в разговоре с Фляйшером, чтобы тот сделал объявление детям. Вообще-то за знак отвечает муниципалитет, но они еще ни разу его не поставили. Озерцо даже в середине не глубже трех-четырех метров, но уже были случаи, когда люди в нем тонули, пытаясь срезать путь по льду, предательски скрытому слоем снега.

На склоне холма за местным клубом ветром опрокинуло на бок дом. Он был не достроен, стоял с разверзнутыми проемами окон и дверей, поэтому неудивительно, что завалился. Потом навстречу попадаются обугленные балки, торчащие вокруг покрытой сажей дымовой трубы – все, что осталось от сгоревшего дома. В воздухе кисловато пахнет сгоревшей утварью. Дом Ассера стоит цел и невредим. Внутри ужасно холодно, но работающая на солярке печка быстро отогревает помещение. Он не снимает с себя верхнюю одежду, пока дом не прогреется.

Под вечер раздается стук в дверь. Пришел сосед, Стефанус. Он что-то держит в руке.

– Просто зашел поблагодарить, – говорит он. – За то, что ты тогда проводил Карину.

– Не за что, – отвечает Ассер. – Мне все равно было по пути.

Стефанус смущенно улыбается.

– А она не была немного…? Ты ничего не заметил такого?

– Слегка, – говорит Ассер. – Но ничего критичного.

– Ладно, я тоже так подумал. Не так часто это случается.

– Все в порядке, – говорит Ассер. – Слава Богу, это не проблема.

Стефанус явно чувствует облегчение. Он сдвигает свою шапку на подкладке, в каких ходят промысловые охотники, на затылок, и протягивает Ассеру пакет, который держит в руке. В качестве небольшой благодарности за помощь, говорит он.

Ассер заглядывает в пакет.

– Китовое мясо, – говорит он. – Выглядит аппетитно. Спасибо.

– Не за что, – говорит сосед. – Это Карина отрезала тебе кусок.

Ассер ложится на диван и открывает «Войну и мир», ставит раскрытую книгу на грудь. Книга поднимается и опускается вместе с грудной клеткой, когда он дышит, и это отвлекает от чтения. Он подкладывает подушку, пытается вернуться к роману. За стеной он слышит их семью, голоса, перебегающие от одного к другому, голос Карины, Стефануса, детей, у них легкая ссора, они дразнят друг дружку, смеются, плачут, гремят посудой, у них играет музыка.

Ассер поднимает глаза и смотрит в текст, на тянущиеся нити предложений. Он читает: «Граф Илья Андреевич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами, и, не имея больше надежды получить место, остался на зиму в деревне. Но дела все не поправлялись…»

Хелле Хелле

Хелле Хелле родилась в 1965 году, выросла в Родбю (Дания). Закончила Копенгагенский университет (1985–1987) и Литературную школу в Копенгагене (1989–1991). С 1990-го по 1995 год работала на Датском радио. Является лауреатом многих литературных премий, в том числе Датской литературной премии критиков, премии Пера Улова Энквиста, «Золотого лаврового венка», гран-при Датской Академии и медали Хольберга (2019). Рассказы и романы писательницы переведены на 18 языков. В антологию вошли два рассказа из сборника «Останки» (1996). Два километра

В пятницу ночью мне приходится разбудить Андерса, потому что с улицы доносятся чьи-то рыдания. Громкий и непрерывный плач, больше всего напоминающий звуки, издаваемые лошадью, когда она протяжно ржет, скаля зубы. Мы встаем с постели и подходим к окну; на краю тротуара сидит женщина, лицо запрокинуто к небу, руки распростерты в стороны. Такое ощущение, что у нее не все в порядке с головой, и я говорю об этом Андерсу, который уже натягивает на себя пальто. Она нездорова, говорю я. Кто знает, что в этом состоянии взбредет ей в голову. Андерс отвечает, что, может, все не так и плохо, и выходит на улицу.

Вижу, как он останавливается напротив нее. Она опускает руки, рыдания стихают. Он поднимает ее на ноги, она пытается поцеловать его, и он позволяет ей это сделать. Потом отталкивает ее от себя, и она убегает прочь по нашей улице.

Он возвращается в дом. Это была она, спрашиваю я, и он отвечает, что нет, не она – так, какая-то старуха, он ее никогда раньше не видел.

Мы снова ложимся в постель, на часах без четверти три. Ворочаемся с боку на бок, шумит электрический обогреватель, Андерс встает и выключает его, потом садится на край кровати. Я говорю, что старуха, видимо, обладает недюжинной силой, раз ей удалось заставить его целовать себя. Андерс спрашивает, не хочу ли я выпить с ним пива в гостиной, а то ему никак не уснуть. Я спрашиваю, зачем было ее целовать. Он говорит, что это была несчастная старуха.

Мы сидим в креслах и пьем пиво. Андерс включает телевизор, показывают бокс. Я прошу его выключить: невыносимо смотреть, как они колошматят друг друга, от этого мне еще меньше хочется спать. Он выключает телевизор. Я спрашиваю, как она выглядела, старуха. Он отвечает, что на ней, кажется, было серое платье. Что, ничего не было поверх платья, раз он смог рассмотреть его? Андерс говорит, что на ней не было верхней одежды, у нее, наверное, старческое слабоумие.

Я спрашиваю, каково это – целовать слабоумную старуху, наверное, неприятно. Он говорит, это почти все равно, что поцеловать свою бабушку. Я спрашиваю, чем от нее пахло; Андерс говорит, что он совершенно не обратил на это внимания. К тому же она ведь ушла, так что ему не понятно, почему я никак не могу сменить тему.

Просто странно, говорю я, судя по голосу, она совсем не старая. Слишком высокие ноты брала, когда ревела, да и передышки не делала; у пожилого человека просто воздуха в легких не хватит. Андерс спрашивает, почему бы мне не сесть на велосипед и не догнать ее. Тогда я смогу выяснить, сколько ей лет, поскольку очевидно, что этот вопрос не дает мне покоя.

Я говорю Андерсу, что тогда уж это ему нужно сесть на свой велосипед, доехать до окраины, и там еще потом будет два километра по шоссе. До дома желтого цвета, там он сможет снова поцеловать ее. Охота у него, видимо, еще не пропала, раз уж ему приходит в голову заниматься этим у меня на глазах, только потому, что она уселась, закатила истерику и вообразила себя актрисой на съемках. Так ржут кобылы, как она ревела, говорю я и передразниваю ее. Андерс поднимается и уходит в спальню, появляется оттуда одетым, берет ключи и захлопывает за собой дверь.

На следующий день я просыпаюсь поздно и выхожу в гостиную. Андерс сидит на диване; я спрашиваю, хорошо ли он выспался. Говорит, что совсем не ложился, проехал на велосипеде километров пятьдесят, не меньше, он был просто в бешенстве. Теперь у него болит все тело, он выпил пару таблеток аспирина и ждет, когда они подействуют.

Я спрашиваю, не к ней ли он ездил. Он говорит, что, может быть, не стоит начинать сначала весь этот разговор. Говорит, что проехал пятьдесят километров, потому что был просто в бешенстве. И кстати, он не был у нее уже больше четырех месяцев, мне пора уже это уяснить.

Я трогаю его за локоть. Он говорит, что рассказал мне все как есть, а в остальном – решение по-прежнему за мной. И что я, по крайней мере, должна верить его словам, когда он говорит, что на тротуаре этой ночью сидела и плакала какая-то старуха.

В субботу после обеда я иду пешком по городу, до самой окраины и потом еще два километра по загородному шоссе, пока Андерс наверстывает часы, которые он не доспал. Я обращаю внимание, что она выращивает у себя в садике множество всякой зелени. Говорю ей об этом, когда она открывает дверь.

У вас тут столько всякой зелени, говорю я и показываю на грядки. Она отвечает, что ей нравится приправлять еду. Я спрашиваю, не отрываю ли я ее от еды. Нет, она сейчас вообще-то разговаривает по телефону. Так возвращайтесь в дом и закончите разговор, я подожду в саду, говорю я.

Вижу ее в окне, она и правда болтает по телефону. Кивает и жестикулирует, как будто собеседник ее видит. Время от времени она бросает на меня взгляд в окно. Я отщипываю несколько веточек тимьяна, растираю их в пальцах и вдыхаю запах.

Она выходит из дома и говорит, что, пожалуйста, я могу нарвать себе зелени, сколько нужно, если я зашла к ней за этим. Я говорю, что она очень удачно предложила, потому что у меня как раз с собой ножницы. Срезаю немного базилика и спрашиваю, с кем она говорила. Она говорила с папой, его только что положили в больницу. Спрашиваю, что с ним; что-то с почками, поясняет она. Я спрашиваю, умеет ли она ржать, как кобыла. Как кобыла, повторяет она. Как кобыла, скалящая зубы, говорю я. Ей кажется, что она не умеет. Я прошу ее попытаться. С какой стати ей пытаться, говорит она. Я делаю несколько шагов в ее сторону. Ты должна заржать, как кобыла, говорю я и демонстрирую ей, чего я от нее хочу. Она пятится в дом, издает вялый звук, напоминающий лошадиное ржание, и закрывает за собой дверь.

Вернувшись домой, я вижу, что Андерс сидит в гостиной. Он так и не поспал, мышцы ног ноют и не дают уснуть, аспирин не помогает. Я говорю, выпей бокал красного вина за ужином, вдруг поможет. Я приготовлю пасту с разными травками.

Я нарезаю на кухне зелень, когда он входит и обнимает меня сзади. Говорит, что иногда у него возникает желание взять себя за горло пальцами и сдавить. Таким способом себя не убьешь, говорю я. Хорошо, говорит он, к тому же ему гораздо лучше стоять здесь со мной и чувствовать сквозь блузку мои груди. Я мою петрушку, не отстраняясь. Тут звонит телефон, и он убирает руки.

Я узнаю этот его тон, так он говорит с ней. Отвечает очень коротко, как будто пытается отделаться от собеседника; разговаривай он с кем-то другим, это звучало бы неестественно. Обычно, закончив разговор, он приходит ко мне, обнимает меня сзади и начинает болтать о чем-то будничном, доме или машине, которую надо бы отогнать в ремонт. Но не на этот раз. Закончив разговор, он усаживается перед телевизором и начинает переключать каналы.

Ты сегодня была у нее, говорит он, когда я вхожу в гостиную. Просто в голове не укладывается, что ты действительно была у нее и угрожала ей; это уму непостижимо, что ты вытворяешь.

Я у нее не была, говорю я.

Она позвонила мне и сказала, что ты пару часов назад заявилась к ней в сад с ножницами в руках, говорит он.

Я отвечаю, что она просто больная, здоровому человеку такое в голову не придет. Пока он отдыхал, я пила кофе у своей старой приятельницы, пожалуйста, пусть позвонит и проверит, если хочет. Он спрашивает, какой номер телефона у моей приятельницы, снимает трубку и держит ее в руке; черт бы побрал всех баб, говорит он, вы просто рождаетесь такими. Потом бросает трубку, так и не набрав номер, подходит к окну, упирается ладонями в стекло. Я звоню приятельнице, Андерс хочет тебя кое о чем спросить, говорю я и передаю ему трубку. Как поживаешь, говорит Андерс в трубку, как поживаешь, что поделываешь. Длительная пауза. Да это у нее такие дурацкие шутки, говорит он и вешает трубку.

Андерс ложится спать, не поужинав. Говорит, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько разбитым. Я говорю, что ему просто надо заканчивать колесить на велосипеде по ночам по пятьдесят километров, когда есть кровать, которая ждет его, и не только в этом доме.

Я съедаю почти все макароны и включаю какой-то детектив по телику. Потом смотрю новости и спорт и заодно приканчиваю бутылку красного вина. Когда я ложусь, Андерс все еще не спит.

Чего не спишь, говорю я.

Он встает и включает свет. Говорит, что это правда была не она, та женщина на тротуаре прошлой ночью. Она бы никогда такого не сделала, говорит он. А ты бы никогда не стал ее целовать, отвечаю я, а я в жизни не стала бы угрожать ей. Да, говорит он. Конечно, ты бы не стала. Да, говорю я. И моментально засыпаю.

Однажды весной

Однажды весной – я как раз писала магистерскую работу – у меня вошло в привычку каждый день после обеда прогуливаться пешком в порт. Я привычно садилась на какую-нибудь скамейку и курила, рассматривая владельцев яхт и катеров, которые швартовались, сходили на берег и шли закупаться провизией в магазин у причала. В погожие дни я снимала верхнюю одежду, подставляя солнцу руки. Но чаще всего было пасмурно, во всяком случае, такой мне запомнилась погода.

Однажды, незадолго до того, как я перестала туда приходить, рядом со мной села женщина. Полагаю, обычная туристка; во всяком случае, прежде я никогда ее не видела. Она наклонилась ко мне и попросила прикурить, я протянула ей коробок спичек, она не стала его возвращать.

Мы сидели, курили и смотрели на гавань. Семейная пара со своим отпрыском готовилась кормить чаек, но мальчик вцепился в хлеб мертвой хваткой, чайки кружили над самой его головой. Тогда папа завел сыну руки за спину, а мама выкрутила хлеб из его пальцев и кинула в воду. Мальчик бросился на землю, родители пытались его уговаривать. Он лежал не шелохнувшись. Тогда они понемногу пошли, не оглядываясь в его сторону. Малыш по-прежнему неподвижно лежал ничком, уткнувшись лицом в землю.

Когда его родители отошли на порядочное расстояние и были уже на другой стороне канала, сидевшая рядом со мной женщина нарушила молчание.

– Я вот думаю: когда мальчику станет страшно и он побежит догонять маму с папой? – сказала она.

– Я тоже об этом думаю, – сказала я.

– Похоже, что я успею выкурить еще одну сигарету, прежде чем это произойдет, – предположила она.

Я тоже достала пачку и попросила спички; она зажгла мне одну и убрала коробок обратно в карман.

– На самом деле, они уже далеко ушли, – сказала она. – Наверное, у них такой способ его воспитывать.

– Каждый сам решает, как воспитывать, – сказала я.

– Это да. И все же мне хочется помочь ему найти маму с папой, когда он поднимется.

Родители мальчика как раз исчезли из вида, скрывшись за какими-то служебными постройками. Мальчик по-прежнему лежал, не шелохнувшись.

– А вдруг с ним что-то случилось, – сказала моя соседка. – Он же не двигается.

– Они, наверное, знают своего сына, – сказала я. – Наверняка, он не впервые откалывает этот номер.

– А я вот сижу, курю, – сказала женщина.

– Ну да, это плохо, – сказала я.

– Хочу вам кое-что рассказать, – сказала женщина. – Сегодня уже можно утверждать, что все обошлось, потому что моя дочь выросла хорошим и счастливым человеком. Но когда ей еще не было двух месяцев, она пролежала одна в своей кроватке трое суток. Я боялась уронить себя в глазах других людей, из-за этого она столько пробыла одна. Она могла умереть. Маленькие дети не могут долго без жидкости.

– Что случилось? – спросила я.

– Сказать по правде, меня после ее рождения страшно потянуло на курево, наверняка, из-за гормонов, в общем, я в основном была занята тем, что сидела и курила – с того самого дня, как меня выписали из роддома. Каждый раз, как дочка засыпала, я доставала из пачки сигарету. Я подолгу укачивала ее в люльке-переноске, а когда она засыпала, я относила ее в спальню и закрывала дверь. Потом садилась в гостиной и смолила одну сигаретой за другой. Не знаю, о чем я думала. Наверняка о будущем и о своем материальном положении. Я жила одна и почти не видела людей, не считая моей малышки, конечно, но она же была еще совсем кроха. Почти все время спала. Маленьким детям необходимо много спать. Сама я не могла уснуть, только сидела и курила, прерываясь каждые четыре часа, когда дочка просыпалась. Тогда я тушила сигарету и подогревала ей бутылочку. Кормить ее грудью я, к сожалению, не могла, молоко у меня было никудышное. Темное и слишком жидкое, и быстро переставало идти. Но говорят же, что дети, выросшие на искусственном вскармливании, не менее крепкие и здоровые, чем остальные, и моя девочка никогда потом не болела ничем серьезным. И моя грудь, к счастью, не слишком распухла за те три дня, что меня не было. Зато нога распухла.

– Что случилось с вашей ногой? – спросила я.

– Причину так толком и не установили. Не было ни перелома, ничего такого. Хотя я думала, что сломала ее, когда лежала посреди улицы и кричала. Я вышла за сигаретами. Обычно они лежали у меня дома целыми блоками, поскольку я прекрасно знала, что не могу в любой момент, когда захочется, выскочить купить пачку. Нужно же было заниматься дочкой. Но в один из дней после обеда от моих запасов не осталось ни сигаретки, я бродила кругами, не находя себе места, поглощала шоколад, смотрела телевизор. Ничто не помогало. Хотелось курить, и мне пришлось выйти за сигаретами.

Меня сбила машина зеленого цвета, я отчетливо это помню. Уж очень она была зеленая. Я лежала на проезжей части. Крови не было, ничего такого, но «Скорая» приехала. И меня забрали в больницу.

– И вы никому не сказали, что у вас дома дочка?

– Именно. Я этого не сделала. Я бы, наверное, призналась, если бы меня предупредили, что продержат в больнице три дня. Мне сразу же сделали рентген, выяснили, что все кости целы, поэтому я рассчитывала, что меня сразу же отпустят. Но мне выдали больничную одежду и уложили на койку, хотели провести обследование. Нога чудовищно распухла, но я солгала, сказав, что боли совсем не чувствую. Мне хотелось вернуться домой как можно скорее.

– Почему же вы там не рассказали никому про дочку?

– Мне было неловко. Честно скажу, ужасно неловко. Казалось стыдным признаться, что оставила ее одну в квартире. Я должна была заранее подумать, что существует определенный риск, если ты переходишь оживленную улицу, по которой ездит масса машин. К тому же сигареты – плохое оправдание, когда ты ушла и оставила совсем еще малыша без присмотра. А потом я заснула. Это ужасно, но я просто уснула. Подумайте, я ведь почти два месяца не спала по ночам и днем практически не отдыхала, потому что курила все больше. Я спала, и спала, и спала. Проснулась только через сутки, и нога все еще сильно болела. Я попросила болеутоляющее, якобы от головной боли. Лучше бы я этого не делала. Мне сказали, что вынуждены оставить меня еще на день, не исключено, что у меня сотрясение мозга. Я настаивала на выписке, и врачи спросили, есть ли у меня близкие, которые смогут обо мне позаботиться. Но ведь никого же не было. И мне сказали, что оставляют меня в больнице.

– И вы опять промолчали.

– Да, тогда уже было слишком поздно. Какая мать будет валяться в больнице на кровати, дрыхнуть, пить чай, который ей приносят с поджаренными тостами, когда ее малышка наверняка уже надрывается дома от голодного крика?

– Вы не боялись, что она умрет?

– Очень боялась. Но успокаивала себя тем, что она крепкая. При рождении она весила значительно больше среднего, у нее были резервы, на которых можно продержаться. Как я уже говорила, меня больше пугало отсутствие жидкости, но я старалась не думать об этом.

– Но так же можно нанести и другие травмы.

– Психические, вы имеете в виду. Да, вы правы. Я слышала, что грудной ребенок довольно быстро может умереть от одной только нехватки телесного контакта. Но, к счастью, тогда я об этом не знала. Мне повезло, думала я, что она такая маленькая и никогда не вспомнит об этом. И не сможет никому об этом рассказать.

– Это было для вас важно?

– Конечно, важно. Я же не хотела, чтобы история выплыла наружу. И она не выплыла.

– И вы вернулись домой через трое суток?

– Да. Опухоль спала на третий день, а я к тому моменту припрятала несколько болеутоляющих таблеток. Выпила их все сразу и смогла выйти из больницы без гримасы страдания на лице. Нога все еще болела, как вы понимаете.

– То есть вы сбежали оттуда?

– Нет, нет. Все было как положено. Меня выписали, когда главврач дал добро, в обмен на мое согласие явиться неделю спустя на контрольное обследование.

– И вы вернулись домой к дочке.

– Да.

– Она кричала?

– Она не издала ни звука. Лежала в кроватке, вся мокрая и в то же время иссохшая. Я ее вымыла и смазала маслом кожу, переодела во все чистое и положила спать рядом с собой.

– То есть с ней ничего не случилось.

– Слава богу, ничего. Я поняла, что ее организм не выдержит, если я дам ей сразу много молока. Это бы разрушило ее пищеварение. Поэтому я понемногу увеличивала размер порций, и через сутки она уже получала полный объем.

– Вы когда-нибудь рассказывали дочери о том, что произошло?

– Отвечу вам вопросом на вопрос. Ваша мама жива?

– Жива.

– Она обо всем вам рассказывала, чего вы сами не помните?

– Конечно, нет. Было бы совершенно невозможно пересказать все.

– Вот именно. Мы решаем, что рассказывать детям, а что нет.

– И вы решили об этом случае не рассказывать.

– Я подумала, что вреда от такого рассказа было бы гораздо больше, чем пользы.

– А как ваша нога?

– Я привыкла к тому, что она болела. Но какое-то время, само собой, ходила на контрольные осмотры раз в неделю.

– И опять оставляли дочку одну?

– Она ведь уже, можно сказать, выдержала это испытание. Зато курить я бросила и много лет не курила. Я дала своей дочке все, в чем она нуждалась, и сейчас она счастлива. Она понятия не имеет, что ее когда-то бросили одну. А с ним совсем другая история.

Она кивнула в сторону мальчика, который все еще лежал, уткнувшись лицом в землю.

– Он уже достаточно большой и запомнит этот случай. Может быть, он никогда не простит этого своим родителям.

Она поднялась со скамейки, обернула платок вокруг шеи, достала из кармана перчатки и надела их.

– В любом случае хочу помочь этому мальчику, – сказала она.

– Вы забыли вернуть мне спички.

– Простите. Вот, – сказала она и протянула коробок.

Я наблюдала, как она направляется к мальчику и садится перед ним на корточки. Может, она попробовала заговорить с ним, не знаю. Но мальчик быстро повернулся и с силой пнул ее в живот, так что она опрокинулась на спину. Потом вскочил на ноги и побежал в том направлении, в котором ушли его родители.

Когда я уходила, она все еще лежала на спине.

Йенс Блендструп

Йенс Блендструп – прозаик и драматург – родился в 1968 году. Дебютировал в 1994 году сборником рассказов «Человек в парнике». Известность к Блендструпу пришла в 2004 году вместе с романом «Бог говорит начистоту».

Блендструп много сотрудничал с фотографами, художниками и скульпторами, ездил по Европе. Он всегда считал, что жизнь состоит не только из серьезных вещей, но и из смешных. Радио-пьеса «Укол багетом» была отмечена премией Prix Italia. Еще одну премию, prix Marulic, он получил за радио-пьесу «Германн Гладенсвенн», написанную по мотивам средневековой народной песенки. Для театра он с тех пор не писал, на смену пришли романы, книги по искусству, сборники стихов и рассказов. В антологию вошли два рассказа из сборника «Внезапно нахлынувшие рыдания» (2007). Тяжесть

Лулу Андерсен была необычайно счастливым человеком. Состояние счастья, в котором она пребывала, нельзя было измерить или взвесить. Вообще определить его масштабы. Она просто вся была пропитана счастьем. Именно поэтому он сразу влюбился в нее тогда в кафе. Она шла между столиками, излучая радость, полностью лишившую его удовольствия, которое он получал от чтения газеты. «Вот, значит, как – идешь тут, между столиками, и вся такая из себя радостная», – сказал он громко и рассерженно хлопнул газетой по столу. Этим он ее покорил. Она не встречала еще таких, как он. Он пригласил ее в кино. Они пошли на фильм под названием «Дым», там было про людей, которые без конца курили и здоровались друг с другом. В ответ Лулу пригласила его на вечеринку к своим подружкам. Вскоре после этого она связала с ним свою жизнь, переехав к нему. В связи с этим событием он сообщил ей свое имя.

– Меня зовут Николай, – в его голосе прозвучала серьезность, от которой она совершенно обалдела. Его имя как будто подняли на поверхность из глубоченной меловой шахты, полной всяких других серьезных вещей.

– Я Лулу, но, кажется, я это уже говорила, – сказала она.

– Говорила, – прошептал он. – Ты рассказывала, что тебя зовут Лулу. Но ты можешь сказать это в любую секунду, когда захочешь, ведь, знаешь, ты же счастливый человек, это слышно по твоему голосу, но поскольку не все люди таковы, то пусть это будет твоим вкладом в жизнь, которая не очень-то нас балует, – сказал он и пригласил ее в суши-бар.

– Выбирай, – сказал Николай и заглянул ей в глаза, едва не потеряв при этом равновесие, еще чуть-чуть, и он провалился бы туда. – Мы ведь за тем сюда и пришли. Слегка перекусить, а не наедаться до отвала, как мы обычно это делаем.

Он обладал способностью заглядывать ей в глаза все глубже и глубже, пока говорил. Как будто, говоря, погружался в нее. Или за разговором начинал как-то валиться вперед, словно теряя равновесие. Он смотрел на нее и говорил вещи, от которых она, не переставая, улыбалась.

Спустя какое-то время они перебрались с улицы Нансена, на которой Николай прожил много лет, в квартиру попросторнее, но подальше от центра. Здесь было достаточно места, и пол был циклеванный, и мебели было не так чтобы много. Николай не особо любил, когда в квартире много мебели, он так и сказал и заглянул ей в глаза. «Лучше пусть будет больше места для вещей, которые действительно что-то значат, а то все так легко становится слишком… легким».

На смену весне пришло лето, а потом и зима. Лулу училась на медсестру. Она хотела делать людям добро.

– Ты не думаешь, что это слегка устарело и превратилось в стереотип? – сказал Николай, уже который год писавший диссертацию по эстетике и современным средствам массовой информации. – Может, тебе заняться чем-то, в чем больше драйва? Возьмем дизайн – это же не только платья.

Лулу рассмеялась. Николай иногда был таким забавным. Она как раз поднималась, чтобы приготовить попкорн, но он удержал ее. Не то чтобы сильно, просто слегка стиснул локоть. Потом еще раз.

Родители Лулу были совсем как она. Мама ужасно радовалась поводу что-то испечь, а папа ужасно радовался возможности лишний раз поздороваться с Николаем и похлопать его по плечу. Он держал в клетке несколько пичуг, которых очень любил показывать гостям. Родители Николая были очень похожи на сына, такие же малообщительные. Их приветливость проявлялась в вещах, которые обладали глубоким значением и были весомы, как выразился Николай однажды вечером, заглянув Лулу в глаза. У них над головой висела недавно купленная лампа модного грязно-белого цвета. Однажды им надо было идти на свадьбу к одному из друзей Николая. Свадьба была что надо, а в самом конце устроили танцы.

– Может, и нам тоже взять да пожениться? – спросила Лулу в такси на обратном пути. Николай посмотрел на нее. И кивнул.

– Только, Лулу, тут еще надо, как бы это сказать, основательно все обдумать.

– Я уже обдумала, – сказала Лулу. – Я представляю себе цветы и нас, сбегающих от всех этих дурацких гостей, чтобы взобраться на скутер и трахаться на нем стоя.

– Ха-ха, – произнес Николай, поскольку по-настоящему он никогда не смеялся. Он как-то подчеркнуто отчетливо выговаривал каждый отдельный смешок, вместо того, чтобы смеяться. – Тут все сложнее, чем на первый взгляд, Лулу. Не то чтобы я тебя не любил. Ведь я тебя люблю, как бы это сказать… всем сердцем и душой, но от нас обоих это потребует больших усилий, особенно от тебя.

Лулу улыбнулась.

– Ты бы остался доволен…

Николай покачал головой и приложил палец к ее губам.

– Нет… Тебе просто надо начать, как бы это выразиться, задумываться, что ли.

Лулу снова улыбнулась.

– Я часто задумываюсь. Просто я делаю это быстро.

– Нуу, – сказал Николай и поцеловал ее. – Радости тоже только на пользу, если иногда есть и другая сторона, оборотная, а то все становится, как бы это тебе объяснить, слишком легким, что ли.

– Слишком легким?

– Да, или… чересчур простым, – продолжил Николай и заглянул ей в глаза, насколько это было возможно в темном салоне такси. – Ты не могла бы для начала перестать все время подпрыгивать. Немного угомониться, ты не против?

Венчание состоялось в церкви в Ведбеке. В ней его крестили. Николай был великолепен во фраке с белой манишкой. Лулу тоже была хороша, но в ней чувствовалось что-то неловко-неуклюжее. Тело как-то осело вниз, к полу, обычно Лулу была выше ростом. Теперь ей как будто подкрутили ножки, слегка укоротив нижнюю часть туловища.

– Ты случайно не беременна? – прощебетала ее мама и обняла Лулу на выходе из церкви.

– Нет, нет, – щебетом же ответила Лулу. – Это была идея Николая.

– Воооот как?

– Вот так!

Придумка Николая заключалась в том, чтобы на свадьбе у невесты было по утюгу на каждом бедре. Чтобы как следует прочувствовать важность момента, как он выразился. Брачная ночь тоже была великолепна. Лулу была под впечатлением от того, как изменился ее двоюродный брат Клаус с момента их последней встречи, и без умолку рассказывала об этом, а Николай, лежавший на ней, отчетливо произнес несколько смешков и скатился вниз.

– Да, в твоей семье есть веселые типы. Но Лулу… – сказал Николай. – Как ты думаешь, им хоть когда-нибудь приходит в голову присесть и задаться вопросом, к чему это все?

– Они задаются, – Лулу энергично кивнула. – Просто быстро, совсем как я. Как пичуги, которые скок-поскок, делая при этом все, что им полагается.

– Ха-ха, – перебил ее Николай и пошел помыться после секса, который был очень даже неплох. – Может, тебе пора начать немного думать, прежде чем открывать рот?

– Это как это? – спросила Лулу.

– Ну, досчитай до десяти, прежде чем что-то сказать.

– Да, но…

– Стоп, Лулу, досчитай сперва до десяти.

– Ладно, ладно, – рассмеялась Лулу. Досчитала до десяти и покатилась от хохота. – Какой ты у меня все-таки глупенький! Думаешь, я буду делать, как ты скажешь?

Николай произнес одно «ха» и ответил, что да, и ухнул своим взглядом в нее. – Именно так я и думаю.

Они переехали в Видовре. В небольшой дом. Все так и делают. Если средства позволяют. Их средства позволяли, благодаря тому, что у Николая был диплом по эстетике и современным СМИ. Его взяли делать комиксы, на должность консультанта. Он был своего рода эксперт по Тинтину и быстро сделался одним из начальников, отвечавших за похождения этого персонажа.

– Забавно, ты эксперт по этому Капитану Хэддоку, который не расстается с бутылкой, и этому чокнутому профессору Турнесолю, – смеялась Лулу и ходила по комнате, так что доски пола скрипели.

– Там, помимо этих двух чудиков, множество других моментов, если углубиться в суть дела, – сказал Николай, только что вернувшийся с книжной ярмарки в Бельгии, где велась дискуссия по вопросу о ширине брюк Тинтина в книге «Рейс 714 на Сидней».

– Ты на самом деле считаешь, что обычных людей может это интересовать?

– Можешь не сомневаться, сегодня большинство читателей хорошо образованы и хотят знать подробности о Тинтине. Встань и пройдись, Лулу.

– Воскрешаешь меня из мертвых? Да я еще не умерла, – засмеялась Лулу.

– И слава Богу! Просто пройдись разок, хочу услышать вес твоего тела.

Лулу прошла по комнате, так что доски застонали.

– Как ты великолепна, Лулу, теперь, когда ты стала поприземистее. Не больно?

Лулу энергично помотала головой.

– Нет, но мне кажется, я не смогу так ходить на работе. Тяжеловато таскать на каждой руке грузы по семь килограммов. Представь, как я буду с ними ставить больному градусник.

– Я уверен, ты справишься, Лулу.

– Да нет, что-то мне так не кажется, – ответила Лулу.

– Стоп, стоп, Лулу, сосчитай до десяти.

Половицы заскрипели, Лулу стала ходить взад и вперед – просто загляденье.

У нее стало входить в привычку – ходить с чужим весом в придачу к своему, как это называл Николай. Лулу очень шло тратить толику своей счастливости на то, чтобы нести груз собственного тела.

Летом они поехали к родителям Николая на дачу на полуострове Тусе Нес, это был чудесный домик, в котором, в общем-то, можно было жить почти круглый год, и родители Николая подумывали перебраться сюда через четыре года, выйдя на пенсию. Тут возникла невероятно смешная ситуация, когда Лулу осталась поговорить с глазу на глаз с отцом Николая. Он хотел знать, что она думает по поводу платков, в которых ходят мусульманские женщины, но ей приходилось всякий раз, прежде чем ответить ему, считать до десяти, поэтому ее ответы то и дело утрачивали актуальность. Отец Николая успел задать десять вопросов, касавшихся этической стороны ношения мусульманками платков к тому моменту, как Лулу разрешила себе ответить на первый из них. Но под конец Лулу просто уже не могла сдержаться. Она вцепилась в рукав свекра и рассказала, что это Николаю пришла в голову такая идея – чтобы она училась успевать сперва подумать, прежде чем ляпнуть.

– Николай хочет, чтобы я думала, прежде чем ответить! Поэтому я отвечаю вам не сразу. Мне каждый раз приходится считать до десяти. Это так прекрасно и забавно.

Папа улыбнулся сказанному, но не нырнул в ее глаза взглядом, как это делал Николай, и, в отличие от сына, отец Николая смеялся, как все люди, хотя смех его был слегка скованным, напоминая наклонный почерк в школьных прописях. Поэтому Лулу подумала, что не станет показывать ему вообще-то довольно забавные свинцовые блоки, закрепленные у нее на поясе. Тем не менее не оставалось никакого сомнения в том, что между ними возникла своего рода симпатия.

После обеда они гуляли по берегу моря. Николай с родителями шли впереди, погруженные в обсуждение того, что лучше – когда религия есть или когда ее нет. Лулу, отстав, тихонько плелась следом. Она пыталась не отставать, но слишком много весила и вязла в песке. А окликнуть их она не могла, ведь дело обстояло так, что нужно было сперва обдумать, что кричать, и только потом уже кричать. Она видела, как ее ноги зарываются во влажный песок. Ее следы, по сравнению со следами остальных, были гигантскими. Нельзя сказать, чтобы ее это расстраивало. Ведь она была такой счастливой. Просто счастье теперь было тяжеловато тащить на себе. К счастью, семейство остановилось у ларька с мороженым неподалеку, и Николай прибежал к ней.

– До чего ты прекрасна, дорогая. Глядя на тебя, я вспоминаю тот фильм, как его… «Горбатая гора», про двух гомосексуалистов, которые никак не могут обрести друг друга, потому что обществу недостает толерантности. Они скачут верхом, чтобы не чувствовать тяжести себя самих. Точно так же и я чувствую растущую привязанность к тебе, когда ты вот так борешься за каждый свой шаг по жизни.

Лулу ответила ему усталым взглядом. Впервые ей удалось не улыбнуться. Николай был вне себя от радости.

– Ты стала серьезной, милая. Это просто чудесно.

На середине пути

Он как раз праздновал пятидесятилетие, когда все выплыло на свет. Стоял в лучах этого света, готовясь произнести речь.

Дети ползали под столом. Старшее дите и младшее, плюс еще среднее забралось на дерево. Цветы на клумбах. Яблоня в цвету. Весна выдалась, что надо. Все благоухало, как и положено в это время года.

– Дорогая Лоне… Дорогой… папа… дорогие… нет, это невозможно, с чего же начать?

Он улыбнулся, взял салфетку и вытер губы. Тут они захлопали. И он снова стал похож на самого себя. Выдержал небольшую паузу и продолжил:

– Вы все пока еще не в курсе… Не думайте, что я вас не люблю, и поэтому я так… Странная вещь с этими речами. Сначала они раздуваются, наполняемые улыбками и симпатией, но стоит произойти заминке, как они сдуваются, сдуваются и скукоживаются.

Еще секунду назад взгляды гостей, обращенные к нему, были преисполнены ожидания. Они смотрели на него, затем смущенно опускали глаза, чтобы снова поднять их и взглянуть на него. И вот за несколько мгновений настроение резко переменилось. Может, все дело было в том, как он мял в пальцах салфетку? Или в его позе? Или в том, что он ни на кого не смотрел? Смотрел вниз. В самый низ – заглядывая подо все существующее. Гости начали покашливать. Одна из женщин поднялась со своего места – сходить в туалет. Но кто-то усадил ее обратно, «нельзя же просто вот так взять и выйти, когда юбиляр произносит речь…»

Лоне смотрела на него. Что он так силится произнести? Если причина заминки в том, что он теперь предпочитает мужчин, то это уже просто ни в какие ворота не лезет. Она не перенесет еще одного гомосексуалиста. Многие из ее коллег-физиотерапевтов открыто заявляли о своей ориентации. Такая теперь пошла мода. Но Лоне уже сыта геями, еще один – это уже перебор. А как же дети? Толерантность и все такое прочее, это понятно. Но только не Хенрик. Она просто не могла в это поверить. Он всегда клялся, что его заводят сиськи, а вовсе не попки. Это было своего рода страховым полисом, защищавшим от животных проявлений. От всяких эдаких похотей.

Так странно пахнет, подумалось ему. Землей. И листьями. И крошечными зверьками, удирающими прочь, мелькая лапками. И огромными, гигантскими, пустыми глазами.

– Вы не чувствуете странного запаха? – спросил он. – Пахнет чем-то ужасно непривычным, разве нет? Вы не чувствуете? Не чувствуете?

Он посмотрел на своего университетского друга.

– Или это у меня что-то с носом, Эрик? Может, проблема во мне?

Эрик покачал головой.

– Нет, нет, Хенрик, с тобой все в порядке. Ты отличный парень.

Его ноги подкосились. Он медленно упал ничком. Попытался подняться. Но в руках была такая тяжесть. Почти совсем как в тот раз. Но сейчас к нему подбежали Лоне и папа. Он почувствовал прикосновение папиного большого золотого кольца. Они усадили Хенрика на стул.

– Я хочу встать, – крикнул он. – Я не хочу вниз. Мне нужно встать, слышите…

Они отпустили его, и он поднялся на ноги.

– Я должен подняться…

И вот он почувствовал, как похолодела кожа. Тот самый холод, странный, как будто тебя насквозь продувает ветром. Словно кожа была не его, а кто-то ее пришил к телу. И она трепетала на ветру, пришитая не плотно.

– Мне нужно подняться, – повторил он.

– А за каким чертом тебе подниматься? – гаркнул отец, выйдя из себя. – Ты что, возомнил, что мы пришли на юбилей Стриндберга? И ты тут будешь выкаблучиваться, как тебе угодно? Ты недостаточно покуролесил за свою жизнь, счастливчик хренов? Недостаточно?

– Да, папа, – рассмеялся он. – Ты прав. Извини. Только как вам сказать то, что я хочу сказать?

Он пожал плечами. Сильно пахло землей. Глинистой почвой. Почвой, пропитанной водой. Землей, пролежавшей под водой целую сырую зиму. Глинистой почвой, от которой несло минералами, хорошо знакомыми всем, кому довелось в них лежать. Лежать там и бороться.

– Я, наверное, просто скажу все как есть. Я мертв, – сказал он тогда.

Тишина. Взгляды. Бормотание.

– Я мертв, – повторил он. – Я умер, когда мне было восемнадцать. Я уже был мертв, когда мне исполнилось двадцать пять. И сейчас я мертв.

Лоне смотрела на него. Но не произносила ни слова.

– Ты никогда не замечала, Лоне. Это случилось еще до нашего знакомства. Я был женат на женщине, с которой дружил с детства. Она не вынесла произошедшей со мной перемены. В сущности, я вызывал у нее отвращение, так она сказала. Ты стал таким сентиментальным, что даже тошнит, сказала она. Вообще-то меня воротило от тебя с тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать. Во все тебе нужно вникнуть, все прочувствовать. Ты никогда таким не был раньше, сказала она, словно зная, что что-то случилось. И правда, случилось. Все потому, дорогая, что умершим необходимо сосредотачиваться на том, чтобы любить. Им на самом деле приходится сосредотачиваться на всем.

– Какого черта ты несешь? – прошептала Лоне.

– Я мертвец. Меня не существует. Был и сплыл. Присутствую в жизни только потому, что каждое утро прилагаю неимоверные усилия, выбираясь из нашей с тобой постели, и иду в гостиную, сижу там и делаю дыхательные упражнения. Потом поливаю себя человеческими ароматами и умащиваю всего себя фразами, назначение которых – напоминать нам о том времени и тех делах, которые у нас еще впереди. Я все лью и лью, хватило бы и половины этих парфюмов!

Никто за столом не промолвил ни слова. И только сынишка в кроне дерева что-то напевал, поскольку не слышал ни слова из сказанного. Хенрик отступил на шаг назад, но продолжал стоять.

– Собственно говоря, тривиальная история. Я играл в саду в футбол, мяч перелетел через живую изгородь и выкатился на проезжую часть. Меня сбила машина, и я очнулся на краю леса. Там я лежал. Ощущение того, что все в тебе раздавлено. Я имею в виду внутренние органы. Через какое-то время пошел дождь. У меня было чувство, что он не прекращался несколько дней. Внезапно мне стало не вдохнуть воздух. И земля просела подо мной. Один-единственный раз я слышал, как какая-то женщина идет по лесу с собакой. Позвякивал ошейник. Собака наверняка учуяла меня. Но она была на поводке. Шли дни. Земля сначала принимает в себя плечи. Потому что они такие тяжелые. Остальное тело последовало за ними, потихоньку. Меня не стало. Я это знал. Но душа не могла угомониться и все копошилась по кустам вокруг своей бренной оболочки. Такие дела, твоя песенка спета, приятель, сказал я себе. Но мне не хотелось исчезать. Я не хотел уходить из этого мира. Я был молод, и оставались еще вещи, которые мне хотелось успеть в жизни. Глупо было исчезнуть вот так, поэтому я попытался вернуться. Я молился Богу, Аллаху и всем теням, окружавшим меня. Я же видел, как мое тело понемногу белеет, пустеет все больше, и на него все неприятнее смотреть. И вот однажды ночью я вернулся. Представьте себе, что вы как бы отпираете дверь и входите в свое опустевшее мертвое тело. «Есть тут кто?» Представьте себе, что надеваете собственные руки, как натягивают задубелые перчатки, долго валявшиеся на морском берегу, открываете глаза, которыми вы уже неделю как не смотрели. Представьте себе распад и разложение, произошедшие за эту неделю. Представьте, что смотрите на ветку дерева через выцветшие, голубые глаза. У меня ушли часы тренировок на то, чтобы начать видеть эту ветку. Мне пришлось напрячь весь свой мозг, чтобы воссоединить его с руками и ногами. Мне потребовались невероятные усилия, чтобы приподняться и сесть, привалившись к стволу. И вот я сидел под деревом, как тряпичная кукла, неспособная поднять голову. Но понемногу я исцелился. Я подумал, что лучшим способом выздороветь будут мечты. И я мечтал и мечтал без конца. О домах у моря. О ладонях, встречающих другие ладони однажды солнечным днем. Мечтал о банальных вещах. И о той самой, единственной. Это помогало, думать о той, единственной. Ожидания живительнее, чем кровь. Я думал о ней день и ночь. И постепенно к моим суставам вернулась способность двигаться, а к нервам – их реакция. После чудовищных усилий выпрямилась шея. Я не имею права разочаровать своих родителей, думал я. Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА РАЗОЧАРОВАТЬ РОДИТЕЛЕЙ. Мама не переживет, если ты не станешь прежним. Папа совсем зачахнет. И вы, мои друзья… друзья… О вас я думал, заново учась ползать. Листья и холодные колени. Грязь, беспокойство и страх. И тени. Они были там со мной. Они и теперь там. Словно крысята, шныряющие за краем поля зрения. Или крошечные существа, маленькие вестники, которые постоянно окликают тебя. И потом вид, открывшийся моему взгляду, когда я месяц спустя наконец сумел доползти до дороги, где меня сбила машина, и сад, и в нем моя любимая. «Ты где был?» – спросила она. «Далеко отсюда», – ответил я, старательно избегая поцелуя. «Мог бы и предупредить», – сказала она и обняла меня. «Слушай, ты же совсем ледышка!» «Да нет», – ответил я. А что мне оставалось? Разумеется, наши отношения не продлились долго. Я был спортивным парнем, до того как все случилось. Она не могла понять причину моей скованности. И потом, эти ночи, когда я не мог уснуть, боясь исчезнуть, и то, как она испугалась, проснувшись и увидев меня спящим с открытыми глазами. И мои ноги, ужасно холодные. «Ты меня любишь?» – спросила она меня однажды. «Любил», – я не мог ответить ничего другого. Но потом я научился лгать. И научился удерживать в теле тепло. Потом пришла пора получать образование, и я отвлекся от вещей, жизненно важных для меня. Я жил, как и все прочие. Запарка, стресс. Усердный и мертвый. Но тебя, Лоне, я действительно люблю. Я могу с уверенностью это сказать, я люблю тебя.

Он взял ее за руку. В глазах у нее стояли слезы. Она кивнула.

– Я тоже тебя люблю.

– Даже несмотря на то, что я не живу?

– Даже несмотря на то, что мертвее тебя не бывает, Хенрик.

– А ты, папа?

– Теперь даже не знаю, – сказал отец и посмотрел на сына с нескрываемым отвращением. – Что скажешь, мать?

– Мама умерла, папа.

– Старая перечница, чего бы и ей теперь тоже не вернуться? – выругался отец и плеснул себе и сыну в стопки изрядное количество шнапса.

Тут захихикал Вернер. К нему присоединился Эрик. Ох уж этот заразительный смех. Смех в летний день. Присутствовавшие за столом застучали ложками по бокалам, скандируя: «Хотим видеть смерть! Хотим видеть смерть! Хотим видеть смерть!»

– Дождитесь своей собственной! – заорал Хенрик, перекрикивая шум. – С меня хватит! Я достаточно подыхал! Довольно!

На мгновение запах земли заполнил все. На мгновение Хенрик увидел на месте людей чокающиеся скелеты. Но тут нахлынул аромат цветов и жарящегося на гриле мяса, а вместе с ним появился и аппетит.

Дорта Норс

Дорта Норс выросла в местечке Синдинг-Эрре северо-западнее Хернинга, в котором она родилась в 1970 году. В двадцатилетнем возрасте Норс переехала в Орхус, изучала в местном университете скандинавскую литературу и историю искусств. Дебютировала в 2001 году романом «Соул» о любви Астрид, студентки, изучающей литературу, и Яна, учащегося на теологическом факультете и играющего музыку в стиле соул. После у писательницы вышло еще пять романов, последний из которых – «Первую, поворотник, трогаемся!» – был издан в 2016 году, переведен на 17 языков и номинирован на Букеровскую премию. Дорта Норс стала первым датским автором, проза которого (рассказ «Цапля») была напечатана журналом «Нью-Йоркер» (2013). В 2014 году Дорта Норс получила премию Пера Олова Энквиста. В 2018 году вышел ее новый сборник рассказов «Карта Канады». В антологии представлены два рассказа из сборника «Ребром ладони» (2018). Застрели мою собаку

Он свистом подзывает собаку, надевает ошейник и оттаскивает ее с опушки чуть глубже в лес, чтобы не торчать у всех на виду. Уже вечер, их с Мортеном разделяет большое заброшенное поле, так что можно спокойно постоять здесь. Мортен ходит там у себя по двору, и рыжая сука не отстает от него ни на шаг. Поджарая, с жесткой шерстью; он всегда держал только такс. Маленьких агрессивных бестий, грызущих все, что сделано из кожи, и автомобильные коврики. А Хенрику маленькие собаки не по душе. Зато, когда они идут на лису, Мортен берет свою таксу, а когда отправляются на фьорд пострелять уток, Хенрик берет малого мюнстерлендера и резиновые чучела уток. Они не раз сидели вместе в жилом прицепе, который фирма «Гартнерен», предоставляющая услуги охотникам, поставила прямо на болоте, пили жидкий кофе из пластмассовых крышек от термосов, вдыхали запах мокрой псины и говорили о том, как это удобно и практично, то, что у Хенрика крупный пес для одного вида охоты, а у Мортена таксы – для другого. Но сейчас он ходит там у себя по двору один, Мортен. В окнах темно, свет горит только в окне на кухне. Он, наверное, забыл его выключить, выходя во двор; собака едва достает ему до голенищ сапог. Такое впечатление, что он чинит дверь на веранду – с торца дома. Много теперь чего нужно чинить. Много чему нужно дать перемолоться. Хенрик, к примеру, всегда считал, что виновата во всем жена Мортена, поскольку по ней было видно: не в последнюю очередь ей нравилось в муже то, что в нем было к чему придраться. Мортену, наверное, непросто дался брак с женщиной, во всем искавшей новые горизонты. Она говорила слишком высокопарно, и Мортен, наверное, чувствовал себя очень неловко, когда дети, которым жена преподавала в школе датский язык, говорили, что она «заливается соловьем». Все это заметно и по их дому. Окна поделены на множество секций внутренними рамами, выкрашенными в темно-кирпичный, «шведский» цвет. Палисадник обнесен плетеной изгородью, а когда входишь в дом, все продолжается в том же духе: длинные деревянные столы в гостиной, собственноручно сшитые подушки для стульев, и еще там что-то у них было развешано по стенам, они называли это «фантазийная живопись».

В гостях у Мортена и его жены ты всегда производил впечатление слегка неуместное. В особенности Тина выглядела человеком, который не прочь засунуть руку в тушку утки и извлечь мускульный желудок. Все потому, что она выросла в деревне. Она знала, как вещи в большинстве своем выглядят изнутри. И не обращала внимания на легкий запашок, если то, от чего он шел, можно было пустить в дело. Тина охотно всем помогала и делом, и советом, а вот для жены Мортена было важно не упустить свое, извлечь выгоду из всего, что подворачивалось под руку. Вещи должны были иметь дипломы, сертификаты и узнаваться по бренду. Даже собаки Мортена обязаны были иметь родословные и длинные имена, но Мортену это в ней нравилось. К тому же он считал, что она потрясающе выглядит со своей школьной сумкой, светлыми волосами и в блузе лилового цвета. Его грела мысль, что у собак, которых он, чтобы не стать объектом насмешек, называл Мугги, Молли и Сиф, где-то там, не на виду у всех, имелись сложные составные имена. Одну из них на самом деле звали Ариадна Пиль-Нексе. Последнюю часть клички ей дали в честь северо-ютландского заводчика, и Мортен любил рассказывать, сколько за Ариадну Пиль-Нексе пришлось выложить, хотя Ариадна Пиль-Нексе ни разу не сподобилась вытравить лису из норы, и Хенрик пристрелил ее за домом, пока она раскапывала кротовину.

Да, так и положено, думает он и опускает руку, чтобы прикоснуться к своей большой собаке. Опустились сумерки, влажный язык пса лижет ладонь. Хенрик смотрит на своего товарища, с которым они вместе охотятся, смотрит, как тот ходит взад и вперед по двору, теперь у него в руках уже что-то, напоминающее дрель. Собака Мортена тоже ни на шаг не отходит от хозяина. Такое подвижное, маленькое существо, полное инстинктов, но, если копнуть поглубже, то очень уязвимое и хрупкое, всегда находящееся на грани беспомощности. Эти причудливые узы, связывающие собаку с охотником, связь, для которой, как ему кажется, у него нет подходящего слова, – это все равно, что пописать в присутствии другого, не чувствуя стеснения, настолько этот человек тебе близок, и в этом еще одна причина, по которой охотник сам должен пристрелить свою собаку. Такова жизнь: застрели лучшего друга. Но нужно отдавать себе отчет и в том, что есть вещи, которые выше твоих сил. Именно так Мортен выразился тогда, почти десять лет назад, сидя на кухне, мрачно сказав, что у собаки, которую он держал в то время, рак.

– Нужно очень хорошо знать самого себя, чтобы отдавать себе отчет в том, на что ты способен, а что выше твоих сил, – сказал Мортен. – Если пристрелишь ее, то можешь рассчитывать на меня, когда придет черед твоего пса.

Мортен показал на первую охотничью собаку Хенрика. Она лежала возле батареи и смотрела на него – такой крупный, отличный охотничий пес.

Они условились не распространяться об уговоре, и, как и было решено, Хенрик застрелил больную раком собаку Мортена, а спустя три года Мортен застрелил первую из его собственных собак. Потом очередность нарушилась, поскольку следующая собака Хенрика умерла своей смертью. Однако с собаками Мортена такого не случалось. С его собаками все случалось иначе, но тут нет повода горевать. С точки зрения самой собаки и с точки зрения охотника лучший выход – обойтись одним точным выстрелом. Гораздо больше было бы жаль животное, если бы его запихнули в машину и повезли к ветеринару. Просто выстрел в тот момент, когда собака чем-то увлечена, – это хорошая смерть, он бы хотел, чтобы и его так же пристрелили однажды в тот момент, когда он входит в Тину, когда он максимально глубоко в ней. Он бы никоим образом не возражал, и все же он стоит здесь, на опушке леса, и ему неуютно от того, что Мортен расхаживает там, у себя по двору, и по его виду сразу ясно: жена с детьми ушла. Но громом среди ясного неба это ведь не было. Все годами были в курсе, что его жена такой человек, уже навострила лыжи. Все годами думали, что Мортен выглядит немного жалким на ее фоне, и ведь всегда было так хорошо в этом гартнеревском прицепе, хотя Мортен с годами превратился в законченного хвастуна. Они всегда были хорошими товарищами, но их отношениям не доставало баланса. Сам он ни разу не нарушил данного обещания. Первую собаку Мортена он застрелил, когда она вылезала из лисьей норы. Вторую, когда она забралась на сваленные в кучу рождественские елки. Третья сильно мучилась, у нее были какие-то боли, Мортен с мрачным видом сообщил, что ее сбила машина, но вообще это могло быть и что-то другое. Она была так плоха, что Хенрику пришлось положить ее поровнее, чтобы выстрелить, а еще была собака со смешной кличкой, он застрелил ее за домом. Черед пятой пришел в саду, когда жены Мортена не было дома, теперь это была шестая, бегала по двору за Мортеном, как привязанная. Мужчина и его собака в наступивших сумерках, но было и еще кое-что. Ему пришлось примириться с этим. Теперь внимание, ибо дело обстояло вот как: было что-то такое у Мортена внутри, что боялось и избегало света. Какая-то разновидность комплексов, как утверждала Тина. Хенрик не знал, что это было. Так же, как не знал, какими словами это можно назвать, разве что оно пахло гниющим мясом на скотобойне, и этот запах был заразен, как вирус.

Чувство полета

Уже год, как Аллан съехал, и мы так и не завели ребенка, хотя оба вполне могли иметь детей. Однажды он сказал мне, что ему кажется: я точь-в-точь те крепости, которые он строил из соломы, когда был маленький. Внутри такой крепости было место, где можно было сидеть, есть печенье и пить сок, слушая, как шумит комбайн на одном из полей вдалеке. То же самое для него быть со мной, сказал Аллан. В другой раз он сказал, что я напоминаю ему о собачьей конуре, такая была у его отца. Когда Аллан был мальчиком, он часто залезал в конуру и сидел там вместе с дратхаром. Там было уютно, и он иногда представлял себе, как бы все было, если бы к нему вдруг залезла какая-нибудь девочка. То есть как бы это была я, и он не имел в виду меня обидеть.

Аллан работал инженером в компании «Вестас» и ездил за границу на ветряные электростанции в качестве консультанта и специалиста по ремонту ветрогенераторов. Когда он возвращался домой, ему казалось, что для меня будет слишком сложно, если он начнет рассказывать о своих переживаниях и о том, что видел. Он говорил о гигантских пространствах, превосходивших все, постижимое уму, и я кивала, но это его раздражало. Однажды на Рождество я подарила ему цифровой фотоаппарат, чтобы он мог присылать из поездок фотографии по электронной почте. Так я бы лучше поняла, что с ним там происходит, идея была в этом. У меня до сих пор хранятся на компьютере фотографии с Алланом на фоне разных заграничных достопримечательностей. На одном из этих снимков, которые я храню сама не знаю зачем, Аллан стоит рядом с ветряной турбиной, все еще лежащей на земле. На заднем плане можно различить величественный пейзаж с елями и скалами, он постепенно размывается, приобретая очертания бесконечности. Снимок сделан в Долли Содс, в Западной Вирджинии, Аллан вернулся оттуда каким-то притихшим.

Не знаю, как долго он вынашивал эту мысль, но однажды вечером, когда мы закончили ужинать, он сказал, что пускай дом остается мне, никаких проблем, просто так получилось, что ему необходимо переехать. Дело не во мне, это не со мной что-то не так, скорее, причиной всему – ощущение пустоты внутри и вокруг него. Он взял две спортивные сумки и сложил в них одежду. Собаку тоже забрал, он решил пока пожить у родителей. Я отдавала себе отчет в том, что речь идет не о перерыве в отношениях, а о чем-то бесповоротном, и все-таки вышла из дома проводить его и махала рукой, когда он выезжал задним ходом с участка. Особенно мне запомнилось, как выглядела входная дверь, в тот момент, когда я повернулась, чтобы зайти обратно в дом. Каким был свет от лампы, падающий на отделку стен, ручка двери и прочие такие вещи.

В первые дни после того, как он съехал, я ничего не могла делать, я сама была не своя. Когда звонила мама, я не упоминала, что мы больше не живем вместе, наоборот, отвечала на ее вопросы, рассказывала, как мы поживаем и что делаем. Чтобы не вдаваться в подробности произошедшего, я предоставляла говорить ей, а сама в этот момент смотрела в окно на живую изгородь. Она все никак не хочет становиться густой и пышной, и я подсадила лук по всей ее длине, чтобы помочь ей в этом, но в ноябре от лука никакой радости.

Моим времяпрепровождением было бродить и ждать, когда во мне что-то случится в ответ на произошедшее, но ничего не случалось, и лучше всего время проходило, когда я сидела за компьютером. В Сети нетрудно найти информацию о местах вроде Долли Содс, и я отчетливо видела, насколько эти края величественны, красивы и труднодоступны. В Долли Содс есть места, где до сих пор не ступала нога человека. Расстояния и глубины завораживают своими масштабами, и я представляла себе, как Аллан стоял там, положив руку на ветряную турбину. Я не плакала. Не плакала даже тогда, когда рассказала обо всем маме с папой. Я первая же и объяснила им, что это наилучшее решение, и мои слова прозвучали так, словно я и сама тоже к нему пришла.

Мама была очень разочарована, но, на ее взгляд, было здорово, что я держалась молодцом. И так это и было. Это я слышала и от коллег по работе: прекрасно, что я нашла в себе силы со всем этим справиться. На Аллана это тоже произвело впечатление, и мы быстро нашли нужный тон, каким разговаривают друг с другом старые приятели, – особенно когда он мне звонил. Мы даже смеялись, и мне было слышно в трубке, как его голос звучит все более жизнерадостно. Месяца три спустя после того, как он съехал, он позвонил как-то вечером и рассказал, что его скоро пошлют в Турцию. Ему там на каком-то плато предстояло монтировать новые генераторы. Я сказала: «Здорово, это очень интересно». Он ответил: «Я тоже рад, что еду». Несколько секунд он молчал, потом сказал, что очень благодарен мне и рад тому обстоятельству, что я так спокойно все приняла.

Потом я сидела на кухне. Разглядывала нашу с ним пробковую доску для всякой всячины и магнитики на холодильнике. Включила кофеварку и смотрела, как в чашку течет струйка кофе. Снова села за кухонный стол. Выпив кофе, я почувствовала, как во мне нарушился привычный ряд ощущений. У меня было ощущение какой-то избыточности кофейного вкуса, и такой же вкус был у лимонада, лакричных конфет, кленового сиропа и греческого йогурта, который я съела потом. Я не находила себе места. Ни на чем не могла сконцентрироваться, и единственное, что помогало, – что-нибудь пожевать. Но каждый раз, когда я что-то съедала, этого оказывалось недостаточно. Приходилось отправлять в рот изюмину или что-то в этом роде. Я была не в состоянии себя контролировать, и ночью легче не стало. Я бродила по дому и думала о винограде и всяком таком, а я никогда не относилась к людям, которые могут позволить себе есть, что вздумается. Часа в два ночи мне подумалось, что, может, на воздухе мне станет лучше. Я дошла до того места, где заканчивались дома, и стала смотреть на луг. Там тек, извиваясь, Большой Ручей. Трава была покрыта инеем. И тут я разрыдалась.

Рыдания поднялись откуда-то снизу, из области, о существовании которой в моем теле я не подозревала, и это причиняло боль. Чтобы не дать боли утихнуть, я стала фантазировать, как сожрала всю траву, всех коров и птиц. Я мысленно представила себе, как запихиваю в рот поле, крутой берег речушки, саму речушку и заедаю их землей. Я пихала в желудок все подряд: колокольни церквей, стога, силосные башни и иже с ними. Лесопосадку на другом берегу речушки и плац для строевой подготовки напротив казарм. Под конец не осталось ничего, кроме меня самой и поросшей травой кочки, на которой я стояла, пытаясь удержать равновесие. И еще огромная мельница NM72C – ее я есть отказалась, а себя тоже никак не съешь, поэтому я отправилась домой.

На следующий день было воскресенье, и я поехала проведать маму с папой. Взяла с собой саек и венских сдобных булочек, и пакет с журналами, которые мама давала мне почитать. Она заметила по моему виду, что я не выспалась, но о причинах расспрашивать не стала. Вместо этого мы заговорили о муже моей сестры и детях. Еще коснулись жены одного из моих братьев, поскольку никто не может найти с ней общий язык. Об Аллане тоже шла речь, говорили, что он-то совсем другое дело. Он им нравился, все ведь могло пойти иначе, будь у нас дети. Я сказала, что ему нужно на какое-то время по работе уехать в Турцию. Мама ответила, что все это как-то странно, такая жизнь в постоянных командировках, я кивнула, а папа нашел в газете рекламу, которую непременно хотел мне показать.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я сказала маме, что не уверена, хочу ли я иметь детей, когда вырасту. Есть и другие вещи, помимо детей, которые ты можешь взять от этого мира, сказала я. Маме и самой, должно быть, знакомо это чувство, потому что тетя рассказывала мне, как мама плакала, узнав, что у нее буду я. Но мама никогда не помнила того, о чем она не хотела помнить. Она тоже была рада, когда я пришла домой и заявила, что познакомилась с Алланом. Маме всегда было трудно угодить подарком, но, если уж ей досталась какая-то вещь, ей даже в голову не придет ее выбросить. На чердаке полно старых газет, мусорных мешков, набитых ношеными вещами, предметов мебели, ширпотребных романов, сувениров, мотков шерсти и комнатных растений, которым просто нужно тут перезимовать. В детстве я была уверена, что, если когда-либо мне будет угрожать что-нибудь нехорошее, я спрячусь там, наверху. Там меня невозможно будет обнаружить, и каких только убежищ я себе там не устраивала. Ковры и покрывала свисали с балок, в полиэтиленовых пакетиках для завтраков было навалом размякшего печенья. Фляжки с соком – если открутить крышку, от горлышка всегда шел кислый запах. И укромный уголок под транзисторным приемником, который постоянно терял нужные частоты, и его нужно было заново настраивать, и можно было фантазировать, как ты бежишь босиком, продираешься сквозь живую изгородь, бежишь все дальше и дальше, и тебе наплевать, что ты наступаешь в коровьи лепешки, наплевать, дернет ли тебя в итоге током от ограды загона, все вниз и вниз – к речке и дальше, на противоположный ее берег, и я ощущала, когда мы сидели там, у родителей, и пили кофе, что оно все еще есть во мне: чувство полета.

– Есть и другие мужчины, – сказала мама и, едва заметно улыбнувшись, посмотрела на меня поверх булочки.

– Да, – сказала я, и папа передал мне кофейник.

Возвращаясь домой, я чувствовала пустоту в голове, и мне захотелось еще поплакать. Разными способами я пыталась вскрыть образовавшийся нарыв, но у меня ничего не вышло. Я даже пыталась думать о Долли Содс в Западной Вирджинии и о не смонтированном ветряном генераторе. Это не помогло, и мысли о Долли Содс, собственно, привели единственно к тому, что я сильнее вдавила в пол педаль газа. Долли Содс – это же по большей части дикие места, откуда огромные массы воды текут и впадают в Миссисипи, разделяющую Штаты пополам. Так я думала, совершая поворот за поворотом. Долли Содс – огромная территория, и до недавнего времени там никто не жил. Жившие в удаленных ее уголках люди испытывали страх. Они считали, что это злополучный край, в котором полно дикого зверья и глубоких ущелий. Рассказывали истории про охотников, которые слишком углублялись в Долли Содс, и больше их никто не видел. Вернувшись и поставив машину под навес, я какое-то время сидела в ней. Думала о том, что могу куда-нибудь поехать. Я все еще принадлежу сама себе. Мне не нужно ни у кого спрашивать позволения. Я без проблем могу отправиться в США и взять напрокат машину. Могу поехать прямиком в Долли Содс и оставить машину там, где начинается этот край. Я могла бы установить фотоаппарат на капоте машины и сфотографировать себя; в трекинговых ботинках, белой футболке и солнцезащитных очках – могла бы выглядеть, как другие выглядят на своих фотографиях.

Я заглушила двигатель и откинула голову на подголовник сиденья. Дала себе обещание, что сделаю это. Я сидела в машине, смотрела в зеркало заднего вида и обещала себе не отказываться от этой идеи.

Питер Хег

Самый известный русскому читателю современный датский автор Питер Хег родился в 1957 году в Копенгагене. В 1984 году закончил Копенгагенский университет по специальности литературоведение. Помимо преподавания в университете Оденсе и написания книг, Питер Хег какое-то время был танцовщиком, работал с театральной труппой в Танзании, основал фонд помощи женщинам и детям стран третьего мира. Целый ряд его произведений переведен на русский язык: начиная с дебютного романа «Представление о ХХ веке» и заканчивая книгой «Дети смотрителей слонов». Всемирную известность Хегу принес роман «Смилла и ее чувство снега», в том числе благодаря нашумевшей экранизации Билле Аугуста, вышедшей на экраны в 1997 году. Питер Хег – лауреат многих литературных премий, большинство из которых, правда, относятся к 1990-м гг.: Премия газеты «Викендависен» (1988), Датская литературная премия критиков (1993), премия «Стеклянный ключ» (1993), вручаемая за лучший скандинавский детектив. В антологии представлено начало нового романа Питера Хега «Твоими глазами». Твоими глазами

Фрагмент романа Часть первая

* * *

О существовании этой клиники я впервые услышал, приехав в больницу Нюкебинг-Зеландия, куда после попытки покончить с собой попал Симон. Мои родители в свое время усыновили его, и мы с ним выросли вместе. Это была его первая попытка совершить самоубийство.

Симона поместили в отдельную палату. Когда я вошел, он сидел в кровати, в белой больничной футболке, и его голова выглядела непропорционально большой.

Из-за нее он был похож на двухлетнего ребенка.

Его настоящая мать как-то рассказала мне, что роды протекали тяжело, в основном из-за размеров головы.

И вот теперь она словно еще увеличилась в размерах.

Брат был женат, у него уже были дети и полжизни за плечами. Его фигуру можно было назвать спортивной, он тягал «железо» и занимался бегом. И потом я сам слышал от многих, что он человек с обаянием и харизмой. Но в ситуации, в которой он оказался, здесь, в больнице, складывалось впечатление, как будто все эти тренировки и черты его характера служили панцирем, защищавшим того, кем он был на самом деле. А был он маленьким ребенком.

Мы разговаривали вполголоса. О том, что он помнит из случившегося за последние несколько дней. Набралось не так много. Он выпил две бутылки спиртного, проглотил сотню таблеток парацетамола и сел за руль.

Он говорил с тихим, потрясенным достоинством.

Такой близости между нами не было с тех пор, как мы были детьми.

И в этой близости ко мне пришло понимание. Оно не выражалось в словах, они появились позднее; скорее, это было физическое ощущение: я понял, что в его поступке был смысл. Что попытка покончить с собой была попыткой ребенка сломать панцирь и таким образом обрести контакт с миром. И для этого ребенка было исключительно важно не оказаться взаперти снова.

Потому что в таком случае будет еще попытка. И она удастся.

Через полчаса появилась медсестра и сказала, что брату нужен отдых.

Она проводила меня по коридору.

– В рубашке родился, – сказала она.

В каком-то смысле было поразительно слышать такие слова. В адрес человека, который пытался покончить жизнь самоубийством.

– Он выжил после всех этих таблеток и алкоголя и не погиб в аварии. Полицейские говорят, что, по словам очевидцев, машина кувыркалась с откоса, потом проломила изгородь, снова встала на колеса, оказавшись на поле, откуда он затем опять выехал на дорогу. И после всего этого остался в живых. И после парацетамола. Такая концентрация этого медикамента в крови обычно приводит к очень серьезным повреждениям печени, человек вполне может от них скончаться. Но даже с этим его организм, похоже, справляется. Да, мы не можем сказать, что его жизнь вне опасности. Но мы верим, что он выдержит. В каком-то смысле он выжил трижды. В рубашке родился.

* * *

Мы выросли вместе в Кристиансхавне, в те годы, когда это еще был район для бедных.

Мне было пять лет, а ему четыре, в тот день, когда я впервые увидел его – на площадке за Церковью Кристиана. Мама часто водила меня туда по воскресеньям, там были песочницы и скамейки, и дикий виноград, и солнечные лучи на серых стенах, и тишина.

С некоторыми людьми, играющими в нашей жизни – до самого ее конца – важную роль, так получается, что мы помним момент первой встречи. Возможно, потому что первый взгляд обладает проницательностью особого рода. Может, причина в том, что мы ничего не ожидаем друг от друга, и встрече не предшествует никакая история, поэтому все покровы могут оказаться сброшенными, и во время такой встречи происходят вещи, для которых еще не придумали слов.

Я помню кожу его щек, румянец. Волосы, постриженные машинкой. Взгляд, которым он смотрел на меня и мою маму, – настороженный и вместе с тем совершенно искренний.

Мы играли вместе, и в какой-то момент до мамы дошло, что он там с сестрой без родителей. Двое детей, ему четыре, девочке два, были без присмотра.

Мы проводили их до дома, и, хотя мама ничего не сказала, я видел, что она за них тревожится.

Они жили на Вильдерсгаде, в одном из домов в глубине двора. Их мать открыла дверь, я заметил, что моя в легком шоке.

С того дня мы старались видеться с ним как можно чаще, он нередко приходил к нам в дом, часто со своей сестренкой Марией.

Иногда им разрешалось остаться у нас на ночь. Процедура была следующая: мы спрашивали позволения у мамы, она соглашалась и шла на Вильдерсгаде спросить, не против ли их мать, у той не было телефона.

Она растила их одна, зарабатывала уборкой по ночам, а днем спала, пока кто-нибудь из соседей приглядывал за детьми.

Иногда моей маме не хотелось ее будить, тогда она просто оставляла записку.

Мы с Симоном спали в моей кровати, Марию клали на матрац на полу. Он очень заботливо укладывал ее, хотя сам был еще таким маленьким. После того как моя мама желала нам спокойной ночи, выключала свет и закрывала дверь комнаты, он слезал на пол к сестренке. У нее была тряпичная кукла, которую она никогда не выпускала из рук; он говорил что-нибудь кукле и поправлял на Марии одеяло, под конец всегда произнося: «Если что, я тут рядом».

Потом забирался ко мне, и мы лежали рядышком и тихонько болтали в темноте.

Через какое-то время его шепот начинал чередоваться все более длительными паузами, а потом наставал момент, всегда на выдохе, когда он проваливался в сон.

А я лежал в темноте и чувствовал, что должен приглядывать за ним. Как будто он был моим младшим братиком.

Он заботливо приглядывал за Марией. Она приглядывала за куклой. Я пытался приглядывать за ним. Мои родители старались приглядывать за мной. Мама Симона и Марии тоже приглядывала за ними. И соседи.

Мир в том числе и таков тоже. Он состоит не только из войн, жадности и истребления редких видов животных. Помимо этого, существуют цепочки людей, пытающихся заботливо приглядывать друг за другом.

На следующий день я снова пришел в больницу навестить Симона.

Он уже начал замыкаться в себе.

– Вчера, – сказал я, – все было так, словно мы вернулись в детство, к началу, у тебя не было такого ощущения?

– Да, – сказал он. – Нет. Может быть.

Та же медсестра, что и накануне, попросила нас закончить разговор, вышла со мной в коридор и закрыла дверь палаты.

– Мы вместе выросли, – объяснил я. – Но потом у каждого началась своя жизнь. И вот теперь снова встретились. У меня такое желание – оказаться внутри его тела, помочь ему не упустить главное, подсказывать ему: «Смотри, вот об этом и этом ты не имеешь права забыть».

– Я видела подобное, – сказала она. – Видела, как один человек показывал вот так другому на вещи – изнутри. Я тогда проходила практику в одной клинике, успела проработать всего неделю, не помню, как точно она называется, все называли ее «Клиника В Конце Пути». Это к югу от Орхуса, у моря. Она находится в ведении университетской больницы. У меня где-то записан номер их телефона.

Она так произнесла это, что я сразу понял, это судьба.

Медсестра куда-то ушла и вернулась с номером.

– Заведущую зовут Лиза, – сказала она.

Я уже знал, какое имя она сейчас произнесет, знал еще до того, как оно прозвучало.

* * *

По номеру телефона я отыскал адрес, это оказалось чуть севернее музея Моэсгорд, в здании, где располагались несколько кафедр, относившихся к Медицинскому факультету. Напротив номера нужной мне клиники было написано: «Кафедра нейропсихологического формирования образов».

Я набрал номер и услышал голос совсем молоденькой девушки.

– Мы не записываем на прием в частном порядке, – сказала она.

Я выжидающе молчал. Я знал, что судьба уготовила мне поездку в это место.

– Два раза в год мы проводим день открытых дверей для всех желающих, – сказала она. – Ближайший – в эту среду.

Нужно было свернуть с трассы Орхус – Оддер и несколько километров ехать через густой лес, растущий на мореновых холмах. После этого дорога сворачивала к морю и выходила на открытое место. Большое бетонное серое здание стояло на склоне, спускавшемся к воде.

Здание строили явно не из расчета принимать тут посетителей, у него был интровертный облик типичного исследовательского института.

Нигде никаких табличек. За конторкой при главном входе сидел вахтер. За спиной вахтера открывался длинный коридор, по обе стороны которого были видны открытые двери офисов и лабораторий.

Я объяснил, что мне нужно в отделение нейропсихологического формирования образов. Вахтер смерил меня внимательным и задумчивым взглядом.

– Тогда вам к приветливым девушкам на цокольный этаж, – сказал он.

В его тоне послышались нотки, смысла которых я не разобрал: смесь юмора, любезности и бдительности.

Я обошел здание кругом. Поскольку оно стояло на крутом склоне, то, свернув с основной дорожки, приходилось спуститься по лестнице, чтобы попасть на нижний этаж. Создавалось впечатление, что спускаешься в глубокий подвал. При этом наклон ландшафта был таким, что окна отделения, выходившие на море, располагались на уровне обычного первого этажа.

Дверь открыла женщина в белом халате. Она протянула мне руку и сказала, что ее зовут Лиза.

Несколько секунд я не мог стряхнуть с себя оцепенение, она терпеливо ждала. Потом я пожал ее руку и представился. В ее лице не мелькнуло и тени узнавания.

Она совершенно не изменилась с того дня, когда я видел ее в последний раз, нам обоим было тогда семь лет.

Конечно, такого быть не могло, но именно таким было ощущение. Как будто она ни капли не изменилась с тех пор.

Я испытывал подобное раньше, рассматривая детские фотографии людей, которых я знал взрослыми. Отчетливое ощущение, что это один и тот же человек, тогда и теперь. Словно процесс, который мы называем развитием, заключается главным образом в разворачивании того, с чем мы пришли в этот мир.

Или в том, что мы лишены возможности развернуть данное нам.

В ней присутствовало то же самое редкое сочетание, что и тогда – волосы, настолько светлые, что казались почти белыми, и кожа, темно-коричневая от загара.

Я подумал, что она, наверное, много времени проводит на воздухе.

Однако она настолько была загружена работой, как я выяснил позднее, что на солнце находилась не больше двадцати минут в день, выходя из клиники пообедать со своими ассистентами.

Ее волосы были стянуты на затылке. У корней волос был виден шрам, огибавший лоб и уходивший над левым виском к затылку.

Нас было восемь человек, приехавших посмотреть на институт, она попросила нас сказать несколько слов о себе. Среди присутствовавших были врач, психолог, двое студентов, два пенсионера, школьный учитель и я.

Мы сидели на стульях, расставленных вдоль стены в зале с большими окнами, из которых открывался вид на море.

Потолки были на удивление высокими, наклон ландшафта давал такую возможность. В этом помещении можно было бы сделать второй этаж, потому что потолки были выше шести метров.

В подлокотник каждого стула был вмонтирован небольшой столик, на котором лежал предмет, внешне схожий с парой простых очков в тонкой оправе, какие обычно предназначаются для чтения.

В центре комнаты стояли три кресла, два из них пустовали, в третьем сидела кукла, что-то вроде манекена.

На кукле был белый халат. На макушке закреплен предмет, напоминавший фен-шлем для сушки и укладки волос.

Куклу и ее кресло окружал обруч диаметром почти два метра, смонтированный из толстых пластиковых труб.

Лиза нажала на кнопку, снаружи задвинулись ставни, после чего с внутренней стороны опустились не пропускающие свет шторы. С двух сторон выехали створки, которые, сомкнувшись, образовали стену высотой от пола до потолка, окна исчезли за ней. Стена была довольно толстой, может, сантиметров тридцать, и в ту секунду, когда она сомкнулась, зажегся верхний свет.

Лиза подошла к креслу, на котором сидела кукла, и прикоснулась к трубам.

– Это аппарат МРТ.

Она положила ладонь на шлем.

– Электроэнцефалограф. Измеряет электрические колебания в мозгу. Пациент сидит в кресле, там, где сейчас кукла. – Она коснулась клавиатуры компьютера, стоявшего рядом с креслом, в котором она сидела, и свет стал приглушеннее. – Я попрошу вас надеть очки.

Мы надели. В оправу было вставлено обычное стекло без диоптрий, в визуальном поле не произошло никаких изменений. За исключением того, что в обоих стеклах, напротив зрачка, обнаружилась крошечная черная жемчужинка или стеклянная бисеринка, размером не больше булавочной головки.

– Эти очки обладают своего рода 3D-эффектом.

В темноте в одном из двух пустующих кресел рядом с куклой выросла фигура, она вся была соткана из голубовато-белого света.

– Мы собираем результаты измерений, обрабатываем их, придаем им графический облик и пропускаем через голографический проектор. Мы сейчас наблюдаем это все в записи.

Голограмма воссоздавала контуры обнаженного мужчины, гениталии и лицо были размыты, так что нельзя было точно определить, мужчина это или женщина, в остальном силуэт был очень жизнеподобным. Сквозь почти прозрачный кожный покров можно было увидеть внутренние органы, за ними угадывались кости скелета. За черепными костями был виден мозг.

Она нажала на кнопку.

− МРТ позволяет сделать 50 снимков в секунду, так называемые срезы. Плюс ЭЭГ, регистрирующая электрические колебания в мозге. Каждой амплитуде мы присваиваем определенный цвет.

Внутри черепа и вокруг головы световой фигуры появились пульсирующие разноцветные волны.

– Теперь добавим к этому данные, полученные в результате измерений электромагнитной активности во всем теле и вокруг него.

Цветовые узоры проступили по всему телу и заполнили пространство рядом с ним.

– Мы замеряем пульс, артериальное давление и степень проводимости кожи. Все данные получают визуальную форму и свой цвет.

Разноцветный клубок становился все более плотным, а игра красок и движение вокруг светившейся голубым светом фигуры делались все более интенсивными. Мы сидели напротив человека, состоящего из света и охваченного пульсирующим кольцом всех цветов радуги.

– Таким образом, клиент, сидящий в кресле, там, где сейчас сидит кукла, видит перед собой трехмерную карту своего организма как биосистемы, при этом данные ежесекундно обновляются. Подобные сканирования и измерения проводятся каждый день в большинстве крупных больниц. Все, что мы сделали, – это для начала объединили результаты измерений, перевели их в графический формат и пропустили через голографический проектор.

Она сделала несколько шагов в сторону светящейся фигуры.

– С клиентом, запись данных которого мы вам демонстрируем, три года назад произошел несчастный случай, очень серьезный. С тех пор он не может работать. Его обследовали психиатры и неврологи. И не смогли ничего обнаружить. По его словам, теперь, после пережитой трагедии, он чувствует, как тело парализует в ситуациях, когда ему нужно брать на себя ответственность за других людей. У него ощущение, что весь организм стал серой и бессильной массой. Данное ощущение мы закладываем в голограмму.

Ее пальцы пробежали по кнопкам, и мускулатура фигуры приобрела сероватый оттенок.

– Еще он рассказывает, что в такие моменты он перестает чувствовать область грудной клетки и сердце как физический орган. Это мы тоже отображаем на голограмме.

Она нажала на кнопку, цвет в области груди и сердца потерял насыщенность.

– Он говорит, что мысли лишают его контроля над собственным телом.

Цветные волны, пульсирующие вокруг головы и идущие вниз, изменили характер.

– То, чем мы занимаемся здесь, представляет собой новое слово в медицине. Мы настраиваем диалог между ощущениями клиента от собственного организма и данными, полученными при помощи наших аппаратов и датчиков и отражающими состояние его биосистемы. Когда он описывает хаос, который он переживает внутри себя, воскрешая в памяти момент своего столкновения с ним, мы видим, как меняется амплитуда электрических волн в его мозгу. Как меняется обмен веществ. Меняется все: сердечный ритм, артериальное давление, количество вырабатываемых гормонов, проводимость кожи. Мы не знаем, по какой причине это происходит. Но придавая этим измеримым изменениям графическую форму при помощи светового дисплея и окрашивая их в соответствии с ощущениями, клиенты – с нашей помощью – сами создают карту, позволяющую им глубже заглянуть в себя, чем это в принципе было возможно без нее. Потом, сидя напротив самих себя, принявших облик трехмерной картинки, они вместе с нами могут оказаться внутри этой карты. По ощущениям. Как будто тело и сознание начинают становиться прозрачными. Доступными.

Она обошла светящуюся фигуру и остановилась позади нее.

– Этот пациент дважды пережил трагедию. С интервалом в несколько лет. Мы произвели измерения в случае с обоими происшествиями, и закономерности, зафиксированные нами, указывают на тесную взаимосвязь между двумя этими эпизодами. В этом преимущество аппаратуры. Она позволяет нам увидеть взаимосвязи и повторения, позволяет увидеть типичные черты. Еще до того, как они достигают сознания. Мы видим характерные черты, для выявления которых при помощи обычной психотерапии понадобилось бы много времени. И которые, возможно, вообще не удалось бы обнаружить. Теперь мы сможем помочь этому мужчине локализовать в себе полученные травмы, снять создаваемое ими напряжение, избавиться от некоторых из них. Травма – это не то, что случилось с нами когда-то. Она продолжает жить в нас и сейчас, не покидая нас ни на секунду.

Она нажала на кнопку, проектор немного погудел и выключился, голубые очертания фигуры потеряли четкость, а потом исчезли. В комнате стало совсем темно.

Она продлила темноту еще на минуту, прежде чем включить свет.

Дело было не в том, что она хотела произвести на нас впечатление. Она просто дала нам время вернуться к обычному, окружавшему нас миру.

Свет зажегся как в кинозале после сеанса – постепенно становясь все ярче.

Раздвижная стена, а за ней и светонепроницаемые шторы плавно вернулись на свои места. Снова стало видно море.

– И у людей хватает выдержки смотреть на такую карту самих себя?

Это спросил врач.

– Мало у кого хватает. Во многих пациентах, проходящих психиатрическое лечение, страдание сидит так глубоко, а их личность так уязвима, что даже не ставится вопрос о возможности раскрыться и заглянуть внутрь себя. Речь идет о том, чтобы спрятаться в «домик» наиболее эффективным способом. И среди нас, психически здоровых людей, большинство не заинтересовано во встрече с собой.

– Почему?

Какое-то время она тщательно обдумывала ответ.

– Наш мир – это поток, стремящийся наружу последние 500 лет. Каждый шаг внутрь себя означает движение против течения.

Один за другим слушатели поднялись со своих мест и, выходя, пожали ей руку.

В конце концов мы остались в помещении одни.

– У меня есть брат, неродной, родители усыновили его, когда он был ребенком, – сказал я. – Он пытался покончить с собой. Я боюсь, что он предпримет еще попытки и добьется своего. Хотя в нем есть что-то, глубоко внутри, что-то, не желающее умирать. Вы могли бы помочь вытащить это наружу.

Она покачала головой.

– У нас очередь на несколько лет вперед. Нужно, чтобы его лечащий врач направил его к психиатру или в Центр функциональных страданий, а оттуда его перенаправили к нам. Но и в этом случае лишь немногие находят в себе мужество согласиться, когда доходит до дела.

– Я боюсь, что он умрет.

Она открыла передо мной дверь.

– Наши ресурсы ограничены. Спасибо, что пришли.

Этой ночью я не мог заснуть. Часа в четыре утра я встал, вышел на улицу и сел за руль. Машин в этот ранний час не было. В пять я добрался до института. Свернув с шоссе к зданию, я проехал мимо черного фургона, стоявшего с выключенными фарами.

Я принес из машины плед, сел спиной к окну и стал смотреть, как солнце поднимается над бухтой.

Вахтер, тот самый, которого я накануне видел за стойкой на входе, обогнул здание и приблизился ко мне. Я объяснил, зачем я здесь, он попросил показать удостоверение, я предъявил ему водительские права. Он отошел, предоставив меня самому себе.

Вскоре после этого подошли двое полицейских, которым я тоже предъявил удостоверение личности, и они удалились, как и вахтер.

Лиза появилась час спустя. Она остановилась и несколько секунд смотрела на меня, потом села рядом.

Мы сидели так минут, может, пять, что не так и мало для двух чужих друг другу людей, молчащих вместе.

Для нее я был чужим.

– Есть еще какая-то причина, по которой вы здесь, – сказала она. – Помимо брата.

Она сказала это, не желая спровоцировать меня. Просто констатировала факт, который был ей очевиден. Словно меня было видно насквозь, как светящуюся объемную фигуру.

Что-то подсказало мне, что ответь я сейчас не то, что нужно, – и приоткрывшаяся между нами дверка закроется, так же, как закроются для меня и двери самого института.

– Есть вещь, которую я всегда искал, – ответил я. – Я пытался найти подлинные встречи. Между людьми. Они очень редки. И длятся очень недолго. Часто мы даже не успеваем заметить, что такая встреча состоялась. Мы не знаем, что делать, чтобы эти встречи повторились. Впервые в моей жизни такие встречи стали происходить, еще когда я был маленьким. Все началось со встречи с Симоном, которого мои родители взяли в нашу семью. Потом был еще один человек. Девочка, я встретил ее в детском саду.

Она медленно поднялась на ноги.

– Я работала с несколькими великими врачами, – сказала она. – Еще когда была студенткой. С психиатрами и терапевтами. В Дании и за границей. Это были люди, у которых в общей сложности обследовалось 50 тысяч пациентов. Я задавала этим светилам один и тот же вопрос: что заставляет людей обращаться к вам? В чем причина их страданий? Они объяснили мне, что пациенты говорят одно и то же. Твердят, что лишены подлинного контакта. Я основала эту клинику, чтобы попытаться выяснить, что разделяет людей. Что препятствует встрече. Что нужно, чтобы люди увидели друг друга.

Она открыла дверь.

– Через неделю у нас подробная информационная встреча с пациентами, вы можете подъехать?

Вопрос был брошен мимоходом. Меня снова проверяли. Любая ошибка с моей стороны – и больше я ее уже не увижу.

Я кивнул.

Выезжая с парковки, я опять заметил полицейских.

* * *

Я живу неподалеку от мамы моих девочек.

В тот вечер я постучал в ее дверь. Уже смеркалось.

Бросив на меня взгляд, она отступила в сторону, прочтя в моих глазах немой вопрос – можно ли на минутку увидеть дочек.

– Они спят, – сказала она.

Я вошел в спальню и присел на один из стульев возле их кровати. Прислушался к их дыханию.

Рождаясь, мы кричим и вдыхаем в себя воздух, а умираем, испуская дух. Дыхание – тонкая ниточка, соединяющая события, которые происходят в нашей жизни. Моя младшая совсем не кричала, появившись на свет. Роды прошли так тихо, так спокойно, она просто-таки выскользнула наружу, акушерка положила ее на теплое полотенце, и она заснула. Без присущего этим минутам крика.

Мать моих девочек села рядом со мной. Так мы и сидели, не произнося ни слова.

Младшая рассмеялась во сне. Искристым, искренним смехом. Как будто пузырики побежали вверх в бокале с шампанским.

Это случалось довольно часто, наверное, раз в неделю.

Ей было пять лет, она смеялась во сне с самого рождения.

За исключением того времени, когда мы разводились. На этот год смех покинул ее сны.

Потом опять вернулся.

Я всегда думал, что это, должно быть, какая-то глубоко заложенная в ней радость. Радостное чувство, видимо, было где-то глубоко внутри нее, раз уж, несмотря на все, что ей пришлось пережить, оно так часто прорывалось во сне.

Мы перешли в гостиную.

Мама моих девочек – юрист, она работает в полиции с документами по делам о военных преступлениях. Все это под грифом «совершенно секретно», я почти никогда не спрашивал ее о вещах, имевших отношение к работе.

– Хочу проверить, не поможет ли Симону новая… это что-то вроде психотерапии, – сказал я. – В исследовательском центре при университете. Он находится к северу от Моэсгорда, у самого моря. Там кругом патрульные машины полиции. Это обычное дело для таких институтов?

Она протянула мне блокнот и карандаш. Я написал адрес.

В прихожей мы оба остановились.

– Если бы мы с тобой были знакомы в детстве, а потом 30 лет не виделись, ты бы меня узнала? – спросил я.

Она уверенно кивнула.

* * *

В следующую среду я был на месте за четверть часа до назначенного мне Лизой времени.

Она была не одна, вместе с ней подошли три молодых ассистента: парень и две девушки. Они помогли мне надеть зеленый халат, похожий на те, в каких оперируют хирурги, но этот был тяжелее. На голову мне надели шапочку из того же материала.

– Мы носим те же халаты, что и наши клиенты, – сказала она. – Электронное оборудование очень чувствительно. Халаты стерилизованы, и в них есть датчики, позволяющие внести в полученные данные изменения, связанные с появляющимися в организме сбоями.

В кабинет вошел пожилой мужчина. Лиза представила нас друг другу. Его звали Вильям. Я узнал поджарое, сильное тело, которое видел в тот раз в светящемся силуэте.

У меня было такое чувство, что она рассказала обо мне заранее, и он был не против моего присутствия.

На него надели халат, закрепили на запястье аппарат для измерения артериального давления, на руку натянули перчатку, в которой, видимо, были датчики, замерявшие влажность. Он сел в кресло, Лиза расположилась напротив него, мы с ассистентами сели поодаль, у стены.

Ставни, шторы, звуконепроницаемая стена – все плавно задвинулось.

Мы надели очки. Они почти ничего не весили.

На столике рядом с Лизой была клавиатура, она нажала на какие-то кнопки. Видимо, включила проектор: в третьем кресле, рядом с клиентом, стало сгущаться трехмерное изображение, словно существовавшее независимо от нас. Сначала чистое, голубое, затем к нему добавились другие результаты измерений, окрашенные всеми цветами радуги волны электрических колебаний в мозгу и подвижные электромагнитные поля.

Она задала вопрос, как он себя чувствует. Попросила сделать глубокий вдох. Со стороны это выглядело так, словно они оба были погружены в разговор с третьим собеседником – состоящим из света.

– Вы можете мысленно вернуться ко второму происшествию? – спросила она.

– Меня лягнула лошадь. У меня был небольшой опыт езды верхом, я немного понимал в лошадях. Не хотелось больше заниматься рыбной ловлей, после того первого несчастья, которое со мной приключилось. Поэтому я стал ухаживать за лошадьми. И вот в один из дней лошадь сбивает меня в стойле с ног ударом копыта. Это происходит, когда я расчесываю ее и обхожу ее сзади. Потом я ничего не помню. Пять дней лежу в коме, врачи уверены, что мне не выкарабкаться.

Светящаяся фигура окрасилась в серый цвет. Левая сторона сжалась.

Лиза обратила наше внимание на произошедшее изменение.

– Да, – продолжил мужчина, – теперь, всякий раз, когда я рассказываю об этом случае, я начинаю терять ощущение собственного тела.

– Вы что-нибудь помните из тех пяти дней?

Он смотрел прямо перед собой. Я заметил, как его взгляд становится пустым при попытке заглянуть в себя. Он покачал головой.

Она показала на светящуюся фигуру.

– Обратите внимание на цвета в затылочной области. Вы, как и я, уже видели это прежде. Стоит вам приблизиться к чему-то, о чем трудно или неприятно вспоминать, как появляется эта цветовая гамма. Например, когда в вашем рассказе до удара копытом остается секунда. Или вот теперь при упоминании комы.

Он посмотрел на голографическую фигуру. И одновременно с этим заглянул внутрь самого себя. В прошлое. И покачал головой.

– Я лежал без малейших признаков сознания. Хотя что-то есть… Что-то такое пробивается…

Он привстал. Стало понятно, что он сейчас сделает. Вцепится в светящийся силуэт и выбьет из него информацию. Он протянул руки, ладони пронзили свет проектора насквозь.

Это заставило его очнуться.

– На сегодня достаточно, – сказала она.

Он сел на место, она придвинулась к нему и положила ладонь ему на локоть.

Силуэт поблек и растаял, стало темно. Зажегся свет, понемногу становясь ярче, стена, шторы, ставни – все раздвинулось и вернулось на свои места.

– Пока не вставайте. Вам сейчас принесут попить.

Лиза поднялась со своего места, кивнув мне, чтобы я шел следом. Мы прошли в ее кабинет.

Она вскипятила в чайнике воду, из жестяной банки насыпала в две чашки зеленый порошок, залила его холодной водой, сверху горячей, какой-то штуковиной, похожей на помазок для бритья, взбила до появления зеленой пенки. Потом добавила еще воды, опять взбила и протянула мне чашку. Я знал, что это. Зеленый чай. Она уже протягивала мне чашку таким движением, я тогда попробовал этот чай впервые в жизни. Тридцать лет назад.

– Он вот-вот это нащупает… – сказала она. – Оно само вырвется на поверхность сознания, и довольно скоро.

Мы посмотрели друг на друга – сквозь пар, поднимавшийся от чая.

– Мы с тобой ходили в один садик, – сказал я. – И мой брат Симон тоже. Детский сад при Карлсбергских пивоварнях в Вальбю.

Она сидела, не издавая ни звука. Я засомневался, расслышала ли она мои слова.

– Мы попали в аварию, – сказала она. – Когда мне было семь. Та, вторая машина выскочила с боковой улицы. Родители погибли. Я сидела на заднем сиденье. Я не помню ничего из того, что было до аварии. Все воспоминания первых семи лет жизни стерлись из памяти.

Я попытался представить себе, сколько всего она утратила. Но не смог. Это было все равно, что оказаться вдруг перед огромным темным континентом.

– Мы часто приходили к тебе в гости, – сказал я. – Мы с Симоном. А в садике играли вместе. Каждый день.

Потом мы снова погрузились в ожидание, оба. Она вертела в руках шкатулку из черного картона.

– Какими были мои мама с папой?

Я решил сказать правду.

– Про таких родителей думаешь, что хорошо бы они были твоими собственными. Все дети, приходившие к тебе в гости, об этом думали.

Она поставила чашку на стол.

– Вильям придет завтра, в то же самое время. Ты приедешь?

Это было ее условием. Если я хотел, чтобы она в конечном итоге помогла Симону, мне нужно было соглашаться на ее условия, не пытаясь выяснять подробности.

Я кивнул.

Найя Мария Айдт

Найя Мария Айдт родилась в Гренландии, выросла в Копенгагене. В 1991 году Айдт опубликовала первый сборник стихов «Пока я еще молода», а с 1993 года всецело посвятила себя литературному творчеству. В 1994 году писательница была удостоена трехлетней стипендии Датского фонда поддержки искусств. В 2008 году Айдт получила Литературную премию Северного совета (самую престижную премию, присуждаемую скандинавским писателям) за сборник рассказов 2006 года «Павиан», уже отмеченный премией Датских литературных критиков. Рассказ из этого сборника «Огромных деревьев зеленая мгла» вошел в антологию. В 2012 году был опубликован роман писательницы «Камень, ножницы, бумага», а в 2015-м – автобиографическая книга «Если смерть что-то забрала у тебя, верни это жизни обратно». Огромных деревьев зеленая мгла

Утром во вторник выяснилось, что наступает осень. Прохлада в воздухе, которой не было. Моросящий дождь, перешедший потом в град. Но и золотистое солнце вперемежку с ливнями, в лучах которого увядающие листья засветились, как медные. Сильный запах влажной земли и прелых листьев, я вдыхал его, совершая привычную утреннюю прогулку по знакомым дорожкам и тропинкам. Мной овладела смутная тоска. Я усиленно думал о смерти. Лето так быстро прошло, и кто знает, может, оно было последним. Потому что смерть медленно тащит меня куда-то. И мне приходится цепляться руками и ногами, чтобы не поддаться. Странно, необъяснимо, почему я, жаждущий жить так неистово, ощущаю в себе это сильное влечение. Я находился в зеленой тени огромных деревьев. На этот раз это были липы. Они всегда заставляют меня вздыхать. Я сунул в карман лист в форме сердца. Сел на землю, зарылся в почву руками и закрыл глаза. Что за сила неустанно гонит меня дальше и дальше по миру, внутрь которого я не в силах проникнуть? И который, однако, доставляет мне крайнее наслаждение, проникая в меня? Я долго так сидел, а дождь все шел, капли текли по моему лицу, и я пробовал их на вкус; я облизал перепачканные пальцы. После этого быстрым шагом направился к старому клену. Моему утешению, моему якорю. Облегченно заплакать и биться усталой головой о ствол. Листья бесшумно планируют вниз. Солнце пробивается сквозь тучи. На мгновение показалось, что все взаимосвязано, что все идет так, как ему и положено; я наблюдал за тенями, которые кроны деревьев отбрасывали на тропинку, видел, как ветер там, в вышине, приводит в движение листву, видел, как падает свет. Эта быстрая смена мерцающего солнечного света и густой темноты, и этот звук – легкое потрескивание, шорох и бормотание, такие успокаивающие; мое сердце действительно переполнилось и готово было излить себя через край.

Меня бросает в жар и холод, тогда меня тоже бросало то в жар, то в холод, часы на церковной башне пробили десять в тот момент, когда я в тот вторник прижался ртом к заблудшей ветке, помолился за свою жизнь и пошел мимо клумб, засаженных розами, и небольшого пруда с кубышками. Какой-то ребенок, лежа на животе, вылавливал веточки из воды. Какой-то молодой человек был поглощен фотографированием оранжереи. Садовник развозил удобрения в небольшой тачке. Я присел на корточки и сладострастно погрузил ноздри в бутон одной из роз. Поднявшись на ноги, я впервые в жизни увидел тебя. Ты стояла с закрытыми глазами, прислонившись к сарайчику с садовым инвентарем. Твоя кожа была очень белой. Ты выглядела счастливой. Потом ты открыла глаза и, прищурившись, посмотрела на меня. Должно быть, я таращился на тебя с ошарашенным видом. Потому что ты смущенно улыбнулась и сделала вот такое движение рукой, я потом тосковал по нему в своих грезах, почти поманила за собой, однако не поманила; приглашающее движение, грациозное, извиняющееся, неловкое, как вспыхнувшие щеки. Я стоял и сверлил взглядом твою спину, пока ты удалялась. Легкими и пружинящими шагами. Я сел на скамейку. И отчетливо услышал, как безостановочно стучат желуди о землю мелкой дробью у меня за спиной.

Ходить под огромными деревьями. Это пробуждает во мне мгновенное и отчетливое ощущение счастья, в котором я так мучительно нуждаюсь. Наступила среда, земля все еще оставалась влажной после ночного дождя, легкая серая дымка накрыла ботанический сад, и я обнял клен, его ствол с узловатой корой, прижался к нему грудью, попытался снова подчинить себе дыхание. Особенно скверно у меня с этим по утрам. Потом на самой периферии своего поля зрения я заметил что-то темное и беспокойное, оно двигалось и вдруг остановилось. Твое пальто. Там стояла ты и смотрела на меня. На тебе была синяя шерстяная шапочка, натянутая на уши. Ты смотрела на меня изучающим взглядом, наклонив голову на бок. Я кивнул тебе. Снова это движение рукой, и ты исчезла. Я не пошел дальше гулять по саду. И не лег на траву за папоротниками у пруда. И не навестил ни розы, ни глицинию, не стал подбирать с земли снежные ягоды, не поцеловал первые каштаны. Наоборот, я взмок, как лошадь, и отправился домой. Со странным чувством подавленности, смятения, неловкого смущения. Но и с новыми зарубками в теле, почти заглушавшими шум крови, боль в области сердца, ощущение того, что ты летишь вниз, и обычные боязливые мысли, которые за всем этим следуют. Я вернулся домой и взял в руку свой член. Меня бросало в холод и в жар. Я без устали оттягивал крайнюю плоть и сжимал член, моя рука в бешеном темпе двигалась взад и вперед. Я рухнул в липкое озерцо на полу. Потом настал вечер, ранний и синий. Мне предстояло понять, что я уже тогда мечтал о тебе, и эти мечты были полны деталей и так похожи на реальность, я почти что слышал твои шаги по гравию, почти дотрагивался до танцующего помпона твоей синей вязаной шапочки. Я проснулся ночью от того, что чудовищно замерз, и только тогда до меня дошло, что ты, наверное, решила, что я сумасшедший. Кто еще будет обниматься с деревом среди бела дня? Ты, должно быть, видела, что я был не в себе, вдобавок к этому я, наверное, испугал тебя.

Я почти уже не помню, как все начиналось. Медленно, медленно. Крошечное беспокойство, которое стало расти. Бессонница. Дрожь. Внезапная паника во время перелетов. Страх перед темной окружающей тебя непроницаемостью кинозала. Головные боли, приступы удушья. Вечное отсчитывание пульса, ударов сердца; сухость во рту, затекшие ступни. Страх овладел мной. Из этого страха с годами родилось желание умереть; стремление освободиться от мучений. Но в то же самое время и ужас перед смертью. Такой вот ад, созданный страстными, противоречивыми желаниями. Однажды я прекратил ходить на работу. Потом в один из дней остался лежать в постели. Не подходил больше к телефону, просто не брал трубку и все. Я распрощался с преподаванием в гимназии, получал пособие по безработице, потом временное пособие по болезни, под конец – социальную помощь. И позднее, намного позднее появились они – земля, деревья, дождь. Особенно деревья. Которые существуют в этом мире, они сущие, они незыблемо стоят на одном месте, движимые всем вокруг и подверженные влиянию всего вокруг, но они не двигаются с места, пока кто-нибудь их не срубит. И даже это еще не означает, что их лишили жизни, от дерева не так легко избавиться. Из пней пробиваются ростки, они быстро тянутся ввысь и вширь, растут без всякого присмотра и контроля. Так я решил посвятить жизнь клену. Ничему дурному не достать меня, когда я взбираюсь, как обезьяна, на его изогнутые ветви. Там я как раз и сидел, когда ты в следующий раз заметила меня. На этот раз ты подошла ближе. Улыбаясь. Испытывая любопытство.

– Привет.

Я коротко кивнул.

– Зачем ты залез туда?

Я уставился на нее.

– Или это был не ты? Не ты выглядел таким потерянным во вторник? Когда наклонился над розой?

– Я не потерянный.

– Нет?

Я покачал головой.

– Ты только что выглядел потерянным.

Ты сделала движение, собираясь уйти.

– Подожди. – Странная хриплость в голосе. – Подожди, подожди немного. – Я неуклюже стал спускаться на землю.

У тебя был широкий рот и мягкие губы. Ты протянула мне руку, я, колеблясь, схватился за нее, и ты помогла мне слезть.

Мы пошли вместе. На тебе была та же синяя шапка, но ты сняла ее и засунула в карман. И тряхнула головой, так что волосы упали тебе на лицо.

– Часто приходишь сюда?

Я кивнул:

– Мне очень нравится бродить под большими деревьями.

– И лазать по ним! – Ты рассмеялась.

– И лазать по ним, да, – я попытался улыбнуться. – Во вторник, – пробормотал я, – во вторник ты выглядела очень счастливой.

– Правда?

– Я никак не мог забыть твое лицо.

Ты опустила взгляд. Мы свернули и стали подниматься по лестнице на каменистый холм. Булькал ручеек. Я уже был готов сбежать. И тут ты вдруг остановилась и положила руку мне на локоть.

– Что с тобой?

– Ничего, – ты не убрала руку с моего засаленного рукава.

– Со мной все нормально.

И что-то во мне сдвинулось. Что-то распаленное пробежало по моему телу, лава, буря, что-то темное. Я пригласил тебя выпить кофе.

Потом ты сидела напротив меня в кафетерии, расположенном на территории сада. Было прохладно, но не холодно, тяжелые тучи нависли над городом, несколько ос, крайне ослабленных, ползали в траве у моих ног. Я внимательно наблюдал за их схваткой со смертью и почти забыл про тебя, картина почти всецело поглотила меня, я почти уже был не здесь, но потом ты подняла чашку и спросила:

– Ты живешь неподалеку?

Мы разговаривали. Ты недавно переехала сюда, чтобы поступить на биологический. Ты собиралась специализироваться на ботанике. Ты рассказывала мне о растениях и цветах, о видах и семействах, о названиях и о том, какой должна быть почва, о свете и тени, о цветении и высевании семян, о вегетативном размножении и ареалах обитания растений, твои щеки раскраснелись, ты рассказывала о деревьях, завязала развязавшийся шнурок, ты держала чашку обеими руками, дула на кофе, обожгла язык, сказала мне, как тебя зовут. Лаура. И я, настоящая развалина по сравнению с тобой, вдруг очнулся, слушал, пил кофе, закурил сигарету, смотрел на твои жестикулирующие руки, следил за твоим взглядом, который ты подняла от газона в небо, коротко отвечал на твои вопросы, в моей голове не было ни одной мысли, там была только ты, сидевшая прямо передо мной, ты поежилась, плотнее закуталась в пальто, снова достала из кармана шапку, погрела в ней руки, после чего мы поднялись из-за столика, медленно пересекли сад и вышли за ограду.

Я остановился и повернулся к тебе. «Может быть, мы еще встретимся». Ты кивнула. И снова это твое движение рукой. Я стоял и смотрел тебе вслед, пока ты не свернула и не исчезла в воротах факультета. То в жар, то в холод. Остаток дня я был способен только на то, чтобы бродить, положился на свои шаги, мне необходимо было не прерывать движение, и домой я пошел, когда уже давно стемнело, и я так вымотался, что сразу же заснул, лежа на животе, глубоко зарывшись головой в пестревшую пятнами подушку.

Возможно, я провалился в какую-то расщелину. Внезапно скользнул вниз, не удержавшись на пути, по которому шел. Возможно, все обстоит именно так. И в этом коконе, в этом убежище, в этой дыре я лежал и ждал, что жизнь снова меня обнаружит и вытащит меня наверх, или ждал смерти, ждал, когда она столкнет меня дальше вниз и прочь от всего, оставались последние несколько метров. Я ем совсем немного. Сплю совсем немного. Иногда у меня ощущение, словно какой-то призрак завладел мной, а иной раз я отчетливо сознаю, что не кто иной, как я сам погрузил себя в это не-бытие, в которое выродилась моя жизнь. В следующие несколько недель я не встречал тебя. Дул сильный ветер с северо-запада, листья с шелестом сыпались на землю и метались по траве, образуя водовороты и воронки. Я умылся на кухне. Помассировал член полотенцем. Посмотрел на свой впалый живот, потеребил обвисшую кожу, вздохнул и закурил. Однажды в среду в последних числах октября я сдался. Ночной морозец сделал землю твердой и холодной, я лег на спину за зарослями папоротника, скрытый от глаз кустами, я лежал и смотрел в небо на дрейфующие облака и верхушки деревьев, тихонько покачивавшиеся из стороны в сторону. Шторм побрил их, лишив листьев. У меня на сердце было тяжело, я чувствовал вялость, все эмоции куда-то исчезли. Может быть, теперь. Если лежать здесь достаточно долго. Может, тогда это пройдет. Почти с затаенной радостью я вдруг понял, что сейчас, в этот момент, я не боюсь умереть. Тяжесть и вялость. Готовность прекратить сопротивление. И тут я услышал скрип. Шаги поблизости. И внезапно ты оказалась надо мной, заглянула на секунду мне в глаза и расхохоталась. Я приподнялся на локтях. Ты, не прекращая смеяться, покачала головой.

– Все-таки с тобой что-то не так!

Мне пришлось встать на четвереньки, прежде чем подняться на ноги. Я закоченел от холода. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. Потом твое лицо стало серьезным.

– Ты в курсе, что папоротник этого вида, Орляк обыкновенный, очень ядовит? Он загрязняет грунтовые воды и вызывает рак.

Ты произнесла это, как ребенок, читающий по книжке. Было неловко, неуютно стоять так близко друг к другу, я не в силах был пошевелить губами и что-то сказать.

– Идем. Угощу тебя чашкой кофе. Ты, наверное, продрог до костей.

По пути в кафе ты опять рассмеялась. Потом вдруг оборвала смех, как будто тебе показалось, что он неуместен.

Ты рассказала мне, что часто гуляешь здесь по территории сада во время обеденного перерыва. Что скучаешь по родным местам, с их полями и лесом, по братьям, которые остались жить дома. На выходных ты ездила навестить всех. Помогла маме вскопать огород. Ты тараторила без умолку, рассказывала что-то о подруге, которая пошла в местный салон учиться на парикмахера, и о том, как вы с ней поссорились. Потом ты замолчала. Мы пили кофе. Я затушил окурок ботинком. Ты посмотрела на меня и не отвела взгляд, когда он встретился с моим.

– Зачем ты вот так вот лежишь на земле?

Вдруг я увидел, насколько ты еще юная. На твоем лице было обиженное и наивно-доверчивое выражение, наверное, его придавали слегка опущенные уголки губ или глаза, огромные и ясные. Но и ершистость в тебе тоже была, в том, как ты не опускала глаза, встречаясь со мной взглядом.

– Ну же, скажи мне.

Я улыбнулся.

– Эх, это не так просто объяснить. Наверное, мне это нужно. Видимо, мне нравится смотреть вверх, на деревья.

Ты сказала:

– Ты и твои деревья. И у тебя был при этом едва ли не печальный вид.

И вдруг, с внезапной решимостью, остро чувствуя, что я взрослый и обязан успокоить тебя, я сказал:

– Дай мне руку.

Ты посмотрела на меня испуганно, твои губы разжались, как будто ты хотела что-то сказать, ты какое-то время колебалась, но потом положила свою белую ладонь в мою, и я обхватил ее пальцами, спрятав в своей руке.

Мы смотрели друг на друга, тучи уже, видимо, собрались над нами, потому что потемнело, порыв ветра сдул бумажные салфетки на гравий дорожки. Я нежно провел пальцем по тыльной стороне твоей ладони. Ты все еще выглядела испуганной, но не отнимала руки, и я почувствовал, что постепенно твое напряжение стало спадать.

– У тебя был такой счастливый вид тогда, во вторник, – сказал я и почти шепотом добавил: – Я никак не мог забыть твое лицо.

На следующий день мы встретились снова. Мы почти что налетели друг на друга, когда ты вышла на тропинку, ведущую вдоль клумб с многолетними растениями. День был красивым. Светило солнце, и свет этот был мягким и в то же самое время ослепительно ярким. Мы спустились к озеру. Ивы отражались в мутной зеленой воде. Несколько лысух скользнули под мостик. По высоким стеблям ситника пробежал шелест. Мы немного постояли на берегу. Я вспоминал, каково это было – касаться твоей кожи. Я едва осмеливался взглянуть на тебя, совершенно не знал, что сказать. Ты осторожно положила руку мне на плечо и спросила, не посмотреть ли нам на тропические растения.

Мы вошли во влажное тепло оранжереи. Ты сняла шапку и расстегнула пальто. Мы долго стояли перед растениями-хищниками, питающимися мясом, и смотрели на них. Ты сказала: «Вот это – непентес. Он заманивает насекомых в свой клейкий кувшин». Я толкнул тяжелый цветок, и он закачался вперед-назад. Ты засмеялась. Потом ты заметила бабочку, сидевшую на толстом, темно-зеленом листе. Она сводила и разводила крылья. Миниатюрные капельки пота выступили на твоей верхней губе. Мы стояли так близко друг к другу, что наши плечи соприкасались. Вода мягко капала с пальм у нас над головами. Я едва было не прильнул к тебе. Но тут ты сделала несколько шагов в сторону и присела на корточки перед каким-то вьющимся растением. Ты внимательно рассматривала нижнюю сторону его листа. Потом подняла на меня глаза, и у тебя были такие взгляд и улыбка, что я никак не мог понять, что они значат. В твоих глазах плясали искорки. Таким мне запомнился твой взгляд. Когда мы снова вышли на улицу, там было очень холодно. Ты застегнула пальто и зашагала прочь от оранжереи. Нашла скамейку на солнце. Мы сидели на ней по меньшей мере минут десять, не сказав ни слова. Ты откинулась на спинку и закрыла глаза. Я почти уверен в том, что ты чуточку придвинулась ко мне, я ощутил, как твой локоть прижался к моему; я затаил дыхание, но ты вдруг открыла глаза и поднялась. Сказала, что тебе пора идти; ты и так уже порядком опаздываешь.

В ту ночь я проснулся в слезах, весь в поту. Мне снилось, что ураган за одну-единственную ночь оборвал листья со всех деревьев во всем мире. Я был в отчаянии. Голые черные стволы и дрожащая в воздухе тишина. Я плакал, потому что был одинок, и я словно впервые это понял сейчас. И мне стало стыдно. С чего мне взбрело в голову, что мое общество было тебе приятно? В зеркале я увидел жалкое создание, небритое, сильно облысевшее, с сединой в волосах; потерявшие ясность, красные глаза и опустевший взгляд. Я не мог успокоиться и сдержать рыдания. Весь следующий день я не вставал с постели. Наступила пятница, я чувствовал слабость и жар. Кое-как ковыляя, я спустился на улицу купить что-нибудь поесть. Только во вторник я вернулся в ботанический сад. Но я не мог подойти к своему серебристому клену, он не подпускал меня к себе. Или все было наоборот? Дерево молчало. Я чувствовал, что потерял самоуважение. Так я стоял и смотрел на него, не отводя глаз, и руки безвольно висели у меня вдоль туловища, я смотрел на дерево, на желтые и светло-зеленые листья у его корней, с дрожью в ногах, в пальто, которое было мне слишком велико, и в этот момент ты остановилась у меня за спиной, какое-то время тихо стояла, я отчетливо ощущал на себе твой взгляд, потом я увидел, как ты развернулась, видел твою спину, видел, как ты удалялась быстрым шагом. Я ни в коем случае не могу винить тебя в том, что ты решила избежать этой встречи. Я бы и сам так поступил на твоем месте.

В сером свете сад внезапно показался неуютным. Я вдруг понял, что ничто больше не цветет. Полураскрывшиеся бутоны роз стали коричневыми по краям, зачахли и съежились. Они уже никогда не распустятся. Со скамейки под навесом мне было видно широкую лестницу, ведущую к оранжерее. Мне показалось, что я заметил тебя, там, наверху, ты стояла, положив руку на перила, как будто спускалась вниз, может быть, ты уже поставила ногу на первую ступеньку. Я отвел взгляд, а когда вскоре снова стал искать тебя взглядом, наверху уже никого не было.

Дни стали темнее, дождливее, холоднее. Меня словно поставили на паузу. Приступы не прекращались. Я просыпался среди ночи с галопирующим сердцем, объятый ужасом, уверенный в том, что мой конец близок. Или сидел на краю кровати в полумраке, лихорадочно пытаясь нащупать пульс, не сомневаясь в том, что я уже мертв, что, таким образом, никакого освобождения не существует, что вечность уже здесь, на земле, в этой влажной квартире, и я фантазировал, что последний миг жизни человека как раз и становится вечностью, в момент смерти. Как если бы молния материализовалась в осколок стекла. И все же не совсем так, потому что я представлял себе вечность как живую картину – как ленту конвейера, вечное повторение, тюрьму со стенами из остановленного времени. И вскоре я уже не мог избавиться от мысли, что мне тогда нужно позаботиться о том, чтобы умереть счастливым, лучше всего пребывая в состоянии душевной и физической гармонии; пустой гармонии. Эти мысли заставляли меня онанировать каждый раз, когда страх нападал на меня. Или пытаться это сделать. Я представлял себе, что секунды, которые следуют сразу же за оргазмом, будут оптимальны, если смотреть на них как на вечность. Но слишком часто бывало так, что я сидел с обвисшим членом в руке и боролся за глоток воздуха. Слишком часто я плакал. Началась зима, из окна я мог смотреть на заснеженные крыши, мне было слышно, как гул транспорта становится все более приглушенным и далеким. Мне снились твои пружинящие шаги. Твоя рука, описывающая полукруг в воздухе.

Только в последних числах января я отважился пойти прогуляться в сад. Навалило много снега. Миниатюрные бусинки льда сверкали на ветках и сухих стеблях. Несколько синиц с явной охотой клевали замерзшие райские яблочки. Тощая кошка перебежала через тропинку. От ясного воздуха мне стало лучше. Я выкапывал камешки гравия из-под снега. Пальцами гонял и перебирал их в кармане. Я подходил все ближе к своему серебристому клену. Он был так красив. Толстый слой снега, лежавший на ветках, сверкал на солнце. Я протянул руку и осторожно погладил ствол. Прижался щекой к коре. Прильнул к дереву пахом. Слезы навернулись у меня на глаза. И я понял, что ты ушла. Я принял это. Словно вдруг успокоившись и смирившись с твоим уходом. Даже, может быть, почувствовал смутную возможность начать все заново в своей жизни. Как бы то ни было, я вернулся сюда, в сад, к своему дереву, я с облегчением соскользнул в глубокий снег, ел его и умывал им лицо.

Но ты не ушла. Три недели спустя я шел за тобой по тропинкам сада. Странное преследование. Ты, полная энергии и устремленности, продвигалась вперед уверенно и решительно, я, выписывая неуверенные зигзаги у тебя за спиной, прятался за кустами и стволами деревьев, потом пустился бегом и, задыхаясь, скрючился за красным сарайчиком с садовым инвентарем, когда ты внезапно остановилась и развернулась, чтобы сесть на скамейку. Достала из сумочки пачку сигарет. Ты сняла перчатки, и мне было видно твои руки. Ногти ты покрыла синим лаком. Потом ты подняла лицо навстречу солнечным лучам. Большие черные солнцезащитные очки скрывали твои глаза. Было заметно, что ты изменилась. Я видел, с какой уверенностью ты вбирала дым в легкие глубокими затяжками, как ты играла с маленьким красным телефоном, видел, как ты слегка улыбнулась, когда тебе, видимо, пришло сообщение. Ты закинула ногу на ногу, пропустила пряди волос между пальцами, подняла очки на лоб – и потом вдруг посмотрела мне прямо в глаза. Я не сдавался, пытаясь выдержать твой взгляд. Ты отбросила сигарету и продолжала смотреть, и я не отвел глаза. Я не отвел, и ты не отвела. В твоем взгляде были злость и вызов. Потом я все-таки потупился. Мои следы были глубокими дырками в снегу. Ты уже встала со скамейки и стремительно приближалась ко мне.

Я чувствовал твой запах. На твоих губах была темно-красная помада. Крошечный камушек сверкал у тебя в носу. Ты была совсем рядом. Ты заговорила со мной негромко, даже почти мягко:

– Где ты был? Где ты был все это время?

Я ничего тебе не ответил.

В ее голосе зазвучало обвинение:

– Где ты был?

Под конец ты уже кричала, мелкие брызги твоей слюны летели мне в лицо:

– ГДЕ?!

– Я отсутствовал, – пробормотал я.

– Что ты сказал?!

– Я отсутствовал.

– Отсутствовал?!

Ты ожесточенно пнула снег.

Потом ты стояла несколько секунд совсем тихо, вытянув руки вдоль тела.

– Я думала…

И ты глубоко вдохнула.

– Что ты думала?

– Что мы…

Я смотрел и смотрел на тебя. Ты была так близко.

– Я думала, что ты…

Теперь вид у тебя был несчастный.

Я хотел что-то сказать. Тут ты обрушилась на меня.

– Ты больной на всю голову, просто больной!

Я хотел что-то сказать. Ты подошла еще ближе. Я чувствовал твое теплое дыхание. Ты так пристально смотрела на меня. Твои волосы коснулись моего подбородка. И потом ты схватила меня обеими руками за щеки и прижалась своими губами к моим, твой язык проник в мой рот, он был пылким и твердым. Я был потрясен. Отклонился назад. Ты не отпускала меня. Ты укусила меня. Вжалась в меня всем телом. Я задыхался. Ты прижала меня к сарайчику и продолжала вращать своим жестким языком у меня во рту. Это было очень неприятно. Наконец ты меня выпустила. Я хватал воздух ртом. Все еще негромко, но без всякой мягкости в голосе: «Я хотела заняться с тобой любовью там, в каком-нибудь из туалетов. Я часто об этом думала». Потом ты закричала: «Но теперь уже все равно!»

И ты покачала головой, я чувствовал сильное головокружение, наклонился вперед. Еще более резким тоном: «Я хотела тебя!»

Потом ты грубо толкнула меня в плечо, так что я потерял равновесие и едва не упал.

– Скажи же что-нибудь!

Я медленно выпрямился. Но не мог ничего сказать. Я видел, как двигаются твои губы – быстро и враждебно. Но я не слышал тебя. Потом наконец ты пошла прочь. Споткнулась о камень. Ты быстро двигалась по заснеженному газону, потом обернулась. Долго стояла так, в снегу, и смотрела на меня. А потом, потом сделала это свое движение рукой. И мое сердце запело. Пласт снега съехал с крыши и с глухим звуком ухнул рядом со мной. Я видел, как ты свернула в сторону, дойдя до липовой аллеи. Мне пришло в голову, что ты, возможно, пьяна или под воздействием какого-нибудь наркотика. И все-таки нет, это было не так. Дыхание равномерно вырывалось из меня. Я замерз. Бледное солнце стояло низко над горизонтом, и небо было белым. Мое сердце пело. Твой поцелуй, от которого меня чуть не вырвало, отсрочил смерть. И этот твой жест рукой поманил меня обратно к жизни. Так это и было, я в этом не сомневался. Время ожидания прошло. Медленно, медленно. Я всплывал, как всплывает морская черепаха к поверхности моря.

Ларс Фрост

Ларс Фрост родился в 1973 году в Копенгагене, закончил в 1998 году школу писательского мастерства. Писатель дебютировал сборником рассказов «А теперь – в Вену» в 2000 году, за которым в 2001 году последовал роман «Больше всего меня поражает наша способность забывать». В центре творчества Фроста – трилогия романов о датском обществе, показанном в настоящем («Красивые машины после войны», 2004), недавнем прошлом («Машинально на красный», 2008) и будущем («Скенвирке», 2011). Ларс Фрост выпустил также два стихотворных сборника («Несколько дней в Скагене», 2001 и «Несколько дней», 2006). Последний роман «Море» вышел в 2020 году. Фрост – лауреат Премии датских критиков (2011). Больше всего меня поражает наша способность забывать

Фрагменты романа

Действующие лица

У меня бывает чувство, что я знаю Вас, знаю очень хорошо. Может, мы могли бы перейти на «ты»? Может, когда-нибудь позже? Нет? Да так, наверное, и лучше всего. И все же меня это задевает. Столько лет Вы были здесь, так жаль, что Вы теперь уезжаете. Но отчего же Вы так одеваетесь: в этот белый смокинг и эти вот зеленые брюки? Мы так над ними смеялись: над этими зелеными брюками. Наша обязанность – выдержать все в духе традиций, старые блокноты всегда при нас.

Как долго, этого мы не знаем, но с достоинством. Новые легкие зонтики крыш, раскрытые над городом, что им по силам выдержать? Смогут ли они не дать небу рухнуть в комнаты и стоящие в них кровати? Вечно идущие ложиться спать – такими мы представляем самих себя. Мы выдерживаем этот стиль с достоинством. Иногда бывает, Вы напоминаете мне, что все это очень серьезно. Здесь случаются вещи, про которые не скажешь, что они безусловны. Здесь случаются тайны.

Мы называем похороны трагедией. Мы хотим, чтобы все изменилось к лучшему и чтобы Вы посеяли траву и нерешительность: от человека ждешь большей ясности.

Действие

Выходя из дома, воспоминания берешь с собой. О том, как не спеша принимал душ. Все это вот-вот исчезнет, думаешь ты, наверное. Но это не так. Я видел машину, такую же в точности, как твоя, битком набитую людьми, незнакомыми мне. (Красивый автомобиль из тех, что делали после войны.) Нарушающие всеобщее спокойствие хулиганы? Я охотно расскажу обо всем, но чтоб про хулиганов? Тут уж я не знаю. С какой стати тебе пришла эта мысль? Может быть, они и хулиганы. И все же, если задуматься, то с чего? На стадионе был матч? Воспоминания у нас с собой – воскресенье после полудня, ощущение того, что ты объелся. По телевизору показывают пустые горнолыжные трассы. Скоростной спуск у женщин в Кицбюэле, или где там они катаются, отменили. Камера показывает снег, и лес, и плавно колышущиеся в тумане фигуры зрителей в фосфоресцирующих лыжных костюмах. Стартовые калитки стучат на ветру, и туман, кадры, заполненные туманом, который не дает событиям начаться. Туман наверху на стартовом участке. Туман позирует фотографам. В этом, видимо, и причина всего. Но напряженности нет. Вот это называется стартовая калитка, а это называется стартовый участок. Мы усваиваем эти понятия, лежа в полусне на полу или на диване, освещенные снегом, параметры, предполагающие долгую выдержку и мягкость кадра. Потом сам кадр. Еще один. И после этого сон.

Интерес

Потом мне захотелось научиться водить машину. Я хотел увидеть Шербур. На площади старухи торгуют яблоками. Где еще найдешь более красивую жизнь, чем в книгах? В кино? В кино юная девушка продавала зонтики. Хочу увидеть Шербур, там у моря дыхание коровы: мягкое и пахнущее травой. Настоящие парадоксы встречаются редко. Часто можно заплатить штраф и тем же вечером уже быть дома. Хорошие копии – сказал некто о коровах. Он имел в виду море, они копии моря. Но если Шербур, образно говоря, это обнаженная женщина, то что тогда запах травы в мае или апреле? Мне кажется, что мужчину, работающего на большой муниципальной газонокосилке, в наушниках, предохраняющих от шума, и с сигаретой в зубах, вот-вот в этот послеполуденный час сморит от запаха свежескошенной травы, который в ту же секунду пробуждает во мне, проходящем мимо, непреодолимое желание научиться водить машину. Толика наготы за ее солнцезащитными очками. Там должна быть грудь, и где-то еще вторая, и женщина. А вот и она, она вечно здесь, как метро. Ей присуща та безыскусная прелесть, которая встречается в бассейнах, с их разделителями из пробковых шариков, натянутыми через зеркальную гладь воды между мужским и женским.

Форма и содержание

Счастье – это когда все начинает сосредотачиваться и концентрироваться. Яблоко начинает выглядывать наружу из цветка. Такое у него обыкновение. Тут нужно представить себе минимум предсказуемости. Например, как в случае со светофором, когда мы ожидаем, что сейчас загорится следующий сигнал. В Государственном музее искусств в Копенгагене висит картина, на которой изображен мужчина, чистящий сточную канаву. А вот полотно норвежского художника: щуплый мужчина в мягкой рубашке чистит канаву лопатой, у него на голове темная шляпа. Между ними, вроде бы, нет особой разницы. И там, и там течет вода. Ты расчесываешь волосы. Фредериксхольмский канал беззаботно несет все запахи, косвенные улики совершенных убийств и время. У нас в багажнике лежит запасное колесо. «Море, чтобы по нему плавать». Мы уже почти забыли, что когда-то Санкт-Петербург назывался Сталинградом. Это было давно. Мы забыли, что раньше Санкт-Петербург находился там, где сейчас находится Санкт-Петербург. Ленинград? Да, Ленинград. Это был Ленинград (это он находился там, где сегодня находится Санкт-Петербург).

* * *

Однако рукопожатие. Однажды я разговаривал с ней о рукопожатиях. До этого мы были в кино, и, как обычно, ей было что сказать о фильме, что-то разумное, и да, о рукопожатии тоже. Ей всегда есть что сказать, и это всегда что-то разумное. Я считаю, что иногда от этого даже неуютно становится. Мы встретили моего знакомого в фойе, и, представляясь, они пожали друг другу руки. Выйдя на улицу после фильма, она заговорила о рукопожатиях. Натянула перчатки, отомкнула велосипед, и, чтобы как-то проиллюстрировать предмет нашего разговора, мы, прощаясь, пожали друг другу руки и улыбнулись. И я обнаружил, что мы оба были при этом в перчатках. Я открыл для себя, что, оказывается, у меня припасено два разных рукопожатия, одно для женщин, другое для мужчин, для первых – деликатное обхватывание кончиков пальцев и более твердое, полноценное рукопожатие для вторых. Она сказала, что ей не нравится едва обозначенное пожимание руки, поэтому я, естественно, пожал ее руку как следует – но не сняв при этом перчатку. Тут как-то недавно ей пожали руку интересным образом. Выяснилось, что пожимавший был массажистом.

Конечно, вы всегда можете многое почерпнуть из книг и старых фильмов – в том числе на тему рукопожатий. Вот, например, старые фильмы – разве можно вообразить себе, что кто-то в них вздумает пожать другому руку, не сняв предварительно перчатку? Или книги, вот старая русская книга, там Голядкин – можно легко представить его себе, – он пробивается через Москву, проталкивает свое тело сквозь метель, и там, в завихрениях вьюги, встречает товарища по несчастью, беднягу, попавшего в снежный плен, бредущего через город в поисках теплой комнаты и согревающего стакана вина. И Голядкин – это невозможно себе представить теперь – держащий путь в безумие, уже на полпути от рассудка к сумасшествию – мог ли он пожать руку этому человеку, здесь, на обжигающем ледяном ветру, не сняв перчатку с правой руки левой рукой, все еще облаченной в перчатку? Нет.

Или вот еще пример. Аркадий возвращается в родные края из Санкт-Петербурга в новенькой студенческой фуражке. С собой он привозит своего друга Базарова, и вот Тургенев предоставляет – о, как элегантно – отцу Аркадия, Николаю Петровичу, впервые поприветствовать Базарова, друга своего драгоценного сына. На дворе лето, так я себе это представляю – должно быть лето – только летом ракитник зацветает желтыми цветками за низким домиком с тяжелой соломенной крышей, – Тургенев пишет:

«Николай Петрович быстро обернулся и, подойдя к человеку высокого роста в длинном балахоне с кистями, только что вылезшему из тарантаса, крепко стиснул его обнаженную красную руку, которую тот не сразу ему подал».

Лето, и Базаров протягивает свою обнаженную руку отцу друга. Разумеется, обнаженную. Перчатка, облегавшая руку, больше ее не облегает. Ты прибыл, ты в провинции, и скоро тебя опять потянет в Петербург.

Хотя, может быть – я на секунду начинаю сомневаться, но нет, – даже там, на американском среднем западе или южнее, в Техасе, быть может, в пыли, поднимаемой автомобилем, c перекати-полем, которое ветер гоняет туда и сюда, Джеймс Дин кое-как заставляет свой грохочущий пикап дотащиться до станции, и там под ковбойской шляпой прячет он свой взгляд. Но чтобы он пожал кому-то руку, не сняв рабочих перчаток, этих кожаных перчаток, воняющих машинным маслом и лошадиным потом, – это немыслимо, и уж тем более, когда речь о ее руке. Сейчас, когда он наклоняется к Элизабет Тейлор. Она приехала на поезде, стоит на перроне с чемоданами и ждет. Разумеется, на ней перчатки. Их надевают, когда путешествуют на поезде. Они протягивают друг другу руки – правые руки. И где же перчатки? Их нет, только кожа встречается с кожей. Где же перчатка? Вот, вот перчатка, смотрите сами, если не верите мне, – вот она, в левой, сжата в левой руке.

Кирстен Хамманн

Кирстен Хамманн родилась в 1965 году. Дебютировала в 1992 году поэтическим сборником «Между зубов», за который получила премию Клауса Рифбьерга (аналог российской премии «Дебют»). Первый роман Хамманн «Вера Винкельвир» вышел в 1993 году, за ним последовали еще шесть. Фрагмент из романа 2004 года «Жизнь в шоколаде», представленный в антологии, дает достаточно полное представление о стилистике этой известной датской писательницы. Жизнь в шоколаде

Фрагмент романа

Июль 2002

1 июля – Сахар

Странно, но совершенно нет никакого желания есть овощи и пить воду. Сахар пропитал рацион Метте. Она съедает все меньше полноценной еды за завтраком, обедом и ужином и поглощает все больше пирожных и конфет. Налив себе стакан воды из-под крана, она пьет ее потом часами, хотя если добавить в воду сиропа, то стакан выпивается максимум за десять минут. Сахар должен быть во всем, и она предпочитает вегетарианскую еду, причем исключительно из разряда «фрукты». Она напоминает ребенка, который стал взрослым и получил возможность делать все, что хочет. Она ведет себя в точности так, как грозилась когда-то, будучи маленькой:

– Вот вырасту и буду съедать по два килограмма конфет, когда захочу.

Мама ответила, что Метте, наверное, совсем не будет этого хотеться, когда она будет достаточно взрослой для того, чтобы самой распоряжаться своей жизнью, потому что мама ведь тоже в свое время решила, что будет ходить на пляж и купаться каждый божий день, когда вырастет, и никто не будет ей диктовать, когда вылезать из воды и вытираться полотенцем. А теперь она купалась хорошо если пару недель в году, когда вода прогревалась до температуры выше двадцати градусов. Вот и вся цена детским буду – не буду.

Метте же, напротив, держит слово. Ест сладкое, в больших количествах ест. И перебивает аппетит, когда положено принимать пищу, а потом очень быстро опять чувствует голод и, собственно говоря, ощущает себя слегка наркоманкой, скучая по кайфу от сладкого, пока она жует бутерброд с ржаным хлебом или выбрасывает почти нетронутую порцию макарон с рыбой и овощами в мусорное ведро, потому что она сейчас не в состоянии или ей неохота, или еще по какой-то причине в нее не лезет ничего, кроме сладкого, податливого, тошнотворного…

Все должно проскальзывать внутрь, вызывая чувство удовлетворения. Никакого сопротивления. Должны присутствовать нежность и теплота, но легкая грусть и сентиментальность тоже приветствуются. Совсем не обязательно видеть в этом что-то плохое. Существуют же рок, поп и джаз, которые не гремят, а мелодичны и, быть может, даже пронзительно прекрасны. Не нужно больше орущего бит-ритма и, ради всего святого, никакого гитарного рока, никакого грохота и агрессивности. Пусть это, например, будет Нил Янг, но только без рока, только красивые мелодии и акустическая гитара, или даже целый симфонический оркестр, как в композиции A Man Needs A Maid. Или Чет Бэйкер, баюкающий, нежный джаз. Особенно, когда он поет с придыханием и его голос звучит, как соло на трубе, так, словно все слова хотят замедлиться, срываясь с его губ, но не делают этого.

Метте перешла на лирические, негромкие композиции, еще когда ей было лет двадцать пять, и если ее любовь к комфортной, мягкой, как диванные подушки, музыке продолжит прогрессировать, то разница между прослушиванием музыки и сладким сном окончательно сотрется. Она, слушавшая в молодости Led Zeppelin с утра до ночи, больше не терпит шума и быстрых композиций. Если в альбоме двенадцать песен, четыре из которых недостаточно нежно массируют ее, она программирует воспроизведение так, чтобы проигрыватель перескакивал через шумные композиции, и слушает только восемь приятных. Так она поступает, например, с гениальным альбомом группы Radiohead «Ok Computer», где ампутация была произведена ею в первый же день. Она прослушала диск, выяснила, что композиции номер один, два, три, семь и восемь не годятся, и вложила в коробочку с диском листок с соответствующими номерами, чтобы каждый раз, ставя его, помнить, какие песни слушать не стоит. Неслыханная наглость, отсутствие стиля, издевательство над цельностью альбома, но Метте же купила его на свои деньги и вольна сама решать. Это все равно, что вырывать страницы из книги, но так Метте никогда не поступает. Можно просто пролистнуть те страницы, которые не нравятся. Что она и делает, программируя воспроизведение на проигрывателе: она просто заранее исключает часть композиций, потому что ей не хочется вставать в середине альбома и переключать на другую песню всякий раз, когда музыка начинает грохотать.

3 июля – Угрызения совести

Если бы она хотя бы получала какое-то удовольствие от того, что она настолько ленива. Если бы ей было наплевать на окружающую среду и общество, себя саму и смысл жизни. Если бы она могла расслабиться совершенно, выливать, вопреки запретам, ацетон в раковину на кухне и выбрасывать батарейки в обычный мусор. Если бы она могла совсем не думать о том, что магазины сети «Бругсен» излишне упаковывают свои товары и что разрушается озоновый слой. Если бы кто-то поинтересовался у нее, не считает ли она безобразием то, как мы загаживаем земной шар, а она бы, не сомневаясь, что все это раздуто и преувеличено, ответила бы: «Как-нибудь обойдется» или «Хватит вбухивать деньги налогоплательщиков в эту экологическую туфту». Но нет, Метте хватает чувства долга и ответственности ровно настолько, чтобы переживать и периодически страдать от приступов угрызения совести, однако она до того ленива, что не готова лишний раз и пальцем шевельнуть. Какой прок от того, что она будет экономно расходовать горячую воду, когда все остальные отвернули краны по полной? Она запросто обошлась бы тремя-четырьмя магазинами одежды в Копенгагене, без известных фирм и рекламы, но черта с два она будет делать это в одиночку. Если она должна ходить в перешитой мешковине, то пусть и другие это носят, как во время войны. Тогда не было людей, одетых изысканнее остальных, были только те, кто лучше управлялся с иголкой и ниткой, и всем приходилось штопать, латать и донашивать друг за другом. Если бы она могла просто покупать одежду и выкидывать ее, не думая о том, что это ненормально – вот так транжирить природные ресурсы и преумножать без нужды мусор, но она постоянно ощущает при этом легкие уколы. И найдя, наконец, совсем недорогую вещь, она не может не думать о том, что где-то в Индии дети работают, производя эту вещь для нее, и всегда будут жить в системе взаимоотношений «хозяин – раб», – и все же она совершает покупку. Она чувствует отвращение и бессилие, но только на пару минут, потом все проходит, да и выгодно приобретенная блузка не станет же уродливой оттого, что это Maid in Pain, «произведено в краю чужих страданий».

Западный мир не знает никаких запретов, выставляет всем напоказ голый зад, здесь нет места стеснительности. Вот сеть магазинов «все по 10 крон». Любые товары стоят десять крон. Это в 2002-то году! Вот игрушки, кухонная утварь, очки, побрякушки, часы, одежда. Любой дурак легко подсчитает, какие копейки заплатили рабочим на фабрике, если вообще что-то заплатили. Однако эти магазины расположены на перекрестках широких улиц, у них витрины с подсветкой, например, на Гаммель Конгевей прямо напротив остановки.

Нет, никому не стыдно торговать трудом детей и бедняков. В этих магазинах ничего не прячут и не занавешивают, они ничего не утаивают, в отличие от магазинов, торгующих порнопродукцией, где хотя и выставлены в витрине фотографии и секс-игрушки, но внутри везде задернутая шторка, по ту сторону выставленных товаров и на двери, так что клиентов не видно, когда они заходят внутрь поглазеть. В каком-то смысле проявление деликатности, поскольку люди по-прежнему испытывают некоторую неловкость, покупая вещи для ублажения собственных страстей.

И наоборот, все эти прилично одетые дамы, чада и отцы семейств, покупающие что-то в десятикроновых магазинах, у всех на виду. Метте, само собой, тоже там бывала. Помимо прочего, она купила там наушники, которые сломались, когда она доставала их из пластиковой упаковки (что можно было предвидеть), и она их выбросила. Наверняка с тем же успехом можно вылить в море чашку сырой нефти или сжечь ее, чтобы она преобразовалась в атмосфере в диоксин и тяжелые металлы, не принеся ни малейшей пользы.

«Как бы проголодался?» Так звучит отвратительный слоган фирмы «Кимс», производящей чипсы и чем еще там можно похрустеть, но так ведь и есть. В то время как в Эфиопии люди голодают, Метте несколько раз за день как бы начинает хотеться есть, исключительно от скуки. И совсем не потому, что она не пообедала, Метте съедает полпачки сырных чипсов. Она делает это, поскольку они вкусные и забавно хрустят, когда их грызешь. Фирме «Кимс» надо было бы вообще-то дать приз за точную формулировку девиза. Мы едим от скуки, покупаем от скуки одежду и мебель, тонны игрушек, просто потому, что нам прикольно их распаковывать, а потом все это, надоев нам, выбрасывается на помойку, и происходит это довольно скоро.

Метте не доставляет особого удовольствия задумываться над тем, насколько она ужасный потребитель, и хорошо, что эта мысль быстро вылетает у нее из головы, не оставляя после себя никаких существенных следов.

5 июля – Сёрина

Метте была в гостях у Сёрины. Сёрине 85 лет, она бодра, и ее, как маленького ребенка, вечно занимает какая-нибудь несущественная мелочь, вроде того, какого цвета кора у березы. Сёрина делает вещи, которых Метте почти никогда не делает: она изучает, радуется, чувствует себя благодарной. «Ну разве это не чудесно, что консервная банка может сверкать на солнце как золото? Разве не забавно, что в ужасном всегда отыщется что-то смешное? О, я встречала в жизни стольких интересных людей». Это просто-таки несправедливо, что Сёрине осталось жить всего пять, десять или пятнадцать лет. Ведь именно сейчас у нее есть все, она наполнена до самых краев, она просто не может перестать рассказывать обо всем том увлекательном, что ей довелось пережить. Истории сыплются из нее, как из рога изобилия, борясь друг с другом, прерывая друг дружку, чтобы самим вырваться наружу и быть услышанными.

И вот Сёрина – как плод, налившийся всеми соками: важными вехами своей жизни, детством, годами, когда она была взрослой, старостью, тремя мужьями (которых она продолжает переживать одного за другим) и двумя мировыми войнами. Кто сорвет этот плод, которому было дозволено провисеть на древе жизни 85 лет? У кого достанет на это уважения и чуткости? Детей у нее никогда не было, и совершенно не факт, что что-либо изменилось бы, будь они у нее.

Сёрина пытается поделиться своей жизнью, но ей никогда не удастся передать ее кому-то. Не будет ни одного свидетеля, который знал бы, какой была ее жизнь, и был готов нести ее истории дальше, унаследовать фотокарточки, фарфоровые статуэтки, мебель и люстры, подарки от всех тех людей, с которыми Сёрина знакомилась в поездках. В доме полно книг и предметов, единственная ценность которых в том, что кому-то они могли быть дороги как память. Они исчезнут вместе с ее смертью. Те из них, что не будут выброшены, продадут на блошином рынке, где новые хозяева возьмут их в свои семьи, не имея ни малейшего понятия об их значении и предназначении. Нет, нет никакой прелести в том, что жизнь продолжается в других формах, полагает Метте, в том, что страшненькая жестяная банка из-под печенья, принадлежавшая Сёрине, заживет новой жизнью у какой-нибудь чужой фрау, которая будет хранить в ней бельевые прищепки. Метте кажется ужасным, что Сёрина создала домашний очаг, практически перестающий существовать отдельно от нее. Она живет на своей вилле с 1953 года, 49 лет! И она так хотела бы поделиться всем этим с другими. Метте хорошо ее понимает. Если бы ей самой было 85 лет, она бы думала: «Вот последний шанс выплеснуть из себя все, что я знаю. Услышьте меня, кто-нибудь! Скоро меня не станет».

А Сёрина так много может всего рассказать, например, о том, что нужно больше наслаждаться каждым мгновением, растягивать секунды, неспешно длить их. Когда у дерева ушло, может быть, шестьдесят лет на то, чтобы вырасти таким большим, и теперь оно слишком затеняет сад, то можно же, наверное, пожертвовать еще немного времени сверх нормы и спилить его ручной пилой. Можно же проявить подобное уважение по отношению к дереву, а не валить его бензопилой за пять-десять минут. Ну да, Метте полностью согласна и за, и усердно помогает приводить похожие примеры. Они с Сёриной задаются вопросом, почему люди перестали радоваться, делая что-то своими руками, и остались ли те, кто все еще ценит это. Люди в наше время разучились проводить вечера, выстругивая гладкие поделки из дерева, они не вывязывают кружева и не взбивают сливки вилкой. Им слишком некогда.

Метте думает, что неплохо бы смастерить самой что-нибудь красивое, а еще каждый вечер слушать радио. А еще смотреть на небо – подолгу и искренне интересоваться тем, что думают другие, и тем не менее она продолжает ежевечерне убивать свои мозги, сидя перед телевизором. А проводя время с Сёриной, думает, что нужно продержаться здесь аж до самого обеда. Ее совершенно изматывает необходимость слушать, задавать вопросы и улыбаться, она думает только о том, как бы оказаться дома.

Приходит домой и валится спать посреди дня. Она больше не перенесет такого похода в гости. Такое общение требует от нее, на полную катушку требует близости, и проявления интереса, и любопытства, которых у Метте нет. Разумеется, человек должен быть любопытным, она готова подписаться под этим утверждением, готова пообещать, что будет тренировать в себе это качество, но такое ощущение, что эта часть ее организма недоразвилась и функционирует неправильно. Может, дело в какой-нибудь травме, полученной еще в утробе матери. Теряют же люди еще до рождения способность ходить или грамотно писать; так и Метте, возможно, утратила способность проявлять эмпатию. И тут уж тренируйся не тренируйся, продвинешься разве что на йоту, но никогда не добьешься должного уровня, никогда не будешь хорош и убедителен в этой роли.

[…]

14 июля – Впечатления, полученные в путешествиях

Сёрина говорит, что люди не приобретают никаких впечатлений в поездках. Вернувшись домой, они не в состоянии ничего рассказать, как будто ничего не проникло в них, все осталось снаружи.

– Прямо как американцы, проезжающие всю Европу за неделю или две, – вставляет Метте и хочет уже было рассказать про довольно взрослого мальчика, который, она сама слышала, спросил вчера по-английски свою маму, гулявшую с ним по территории копенгагенской крепости: «А куда мы завтра?» – и сам же ответил: «Ах, да, в Финляндию».

Но Сёрина говорит без остановки. Метте, в общем-то, пришла ради нее, ради того, что Сёрина еще жива и такая старая, и у нее больше прав на то, чтобы быть выслушанной, чем у Метте. Сёрина просто не может понять, как это люди не способны рассказать о своих путешествиях и впечатлениях. Метте говорит, что, может быть, им непросто вернуться домой и поделиться всем этим с соотечественниками. Часто они не изъявляют ни малейшего желания слушать про то, где ты там был и что видел.

– Ну да, – говорит Сёрина, – но ведь все обстоит так же, если их и в самом деле расспрашивают и говорят, что было бы интересно послушать. Им нечего рассказать!

В точности так же происходит с Метте. Она может вернуться из Японии, где провела четыре недели, и сказать:

– Ясное дело, было интересно, но и немного одиноко, потому что непросто наладить общение с местными. Я жила в настоящих японских жилищах, там не было стульев.

Наверное, она могла бы перечислить массу мелочей и растянуть свой рассказ на час. Но ей никогда в жизни не осилить того, чего ожидала от нее Сёрина, называя это «увлекательным повествованием вернувшегося в родные пенаты странника»; у Метте нет того блеска в глазах, нет рога изобилия, полного сочных подробностей.

Во-первых, ей не довелось испытать в жизни ничего особенного (никогда не происходит ничего по-настоящему эдакого, когда Метте принимает в чем-то участие), а во-вторых, она не хочет надоедать другим людям своими впечатлениями, полученными в своей же поездке и не имеющими к этим людям никакого отношения. Сёрина, конечно же, тоже не может убедить ее в том, что людям интересны такие рассказы; она думает: тебя будут слушать исключительно в том случае, если ты разыграешь перед слушателями увлекательное и драматическое шоу по мотивам своей поездки, основательно приправив его историческими и культурными реалиями. Продолжительностью не более двух часов, или же рассказ нужно разбить на отдельные смешные истории и случаи, вроде: «и вот тогда я некоторым образом…»

Наверное, найдутся люди, впитывающие больше остальных, совсем как некоторые виды бумаги, вбирающие больше влаги, – их можно использовать в качестве фильтра для кофе; в то время как некоторые другие обладают настолько отталкивающей структурой, что она напоминает пергаментную бумагу для бутербродов. Только очень едкая краска способна оставить отпечаток на ее поверхности, для всего остального она непроницаема.

Да и вообще не обязательно рассказывать что-то кому-то в лоб. Истории проявляются в самой манере существовать, ведь, как правило, человека, помешанного на книгах, застаешь погруженным в чтение, а любителя музыки – в окружении звуков. Да, они тоже повествуют о чем-то. И делают это, просто не закрывая рта. Любитель литературы докладывает вам о книге, которую он как раз начал, и приводит в пример еще пять-шесть других так, словно это великолепные города, которые он лично посетил (что в какой-то степени соответствует действительности). О, как одинок и несчастен он был бы, не будь всех этих книг! Именно в этом кроется главный ужас неуклонного приближения смерти, а ему не так и долго осталось: Клаусу 57 лет, он протянет еще от силы лет тридцать, не больше, и то по самым оптимистичным прогнозам, ведь он выкуривает по 60 сигарет в день, и ему уже никогда не прочесть всех этих книг снова. Всех этих воистину великих шедевров мировой классики, многие из которых он уже прочел дважды, но таких авторов, как Шекспир, можно читать еще и еще, и Клаус живет, конечно, ради множества вещей, но главным образом и в конечном итоге ради того, чтобы читать. Поэтому ему грустно при мысли о том, что придется умереть. Не потому, что он лишится жизни, своего тела, а из-за книг. Они составляют смысл его жизни, и, конечно же, Метте восхищается его увлеченностью. Она тоже не хочет умирать, ни за что на свете, но не может объяснить почему. Ни книг, ни музыки, ни картин не вырывают из ее рук, когда она мысленно представляет себе прощание с жизнью. Чего она, собственно говоря, лишится, умерев? Что она может попытаться пронести контрабандой через последнюю границу так, чтобы ангел попросил ее на минутку задержаться и вывернуть карманы? Все, что у нас есть в этой жизни, дано нам лишь в долг, но вот Клаус будет лежать там, в том мире, и оплакивать свою любимую плюшевую игрушку, которую ему не позволили взять с собой. Свою великую, дающую ощущение надежности литературу, не отходившую от него ни на шаг в течение 57 лет, сопровождавшую его днем и ночью, не важно, работал он или отдыхал.

Вот каких слез пожелала бы себе Метте. Она и хотела бы страшно расстроиться, исчезни вдруг книги, но она удивительно непостоянна. То есть она может запросто не вспоминать про книги в течение двух лет и не прочесть за это время ни единой книжки, потому что ведь столько хороших фильмов и всего такого, что мелькает на экране телевизора.

Метте нравится масса разных вещей, но она не взялась бы ответить на вопрос, что она любит больше всего. Это началось еще в школе, когда нужно было вписывать всякие сведения о себе друг дружке в дневник. Любимое блюдо, любимая музыка, великие спортсмены, которыми я восхищаюсь, актеры, знаменитости обоих полов. Я без ума от… Я терпеть не могу… Мое самое заветное желание – это… и Тина, конечно же, написала, «чтобы все люди жили долго и счастливо и чтобы никогда больше не было войны» (Тина была в классе той девочкой, которую все любили), тогда как заветным желанием Метте и других детей, видевших не намного дальше своего носа, было стать зубным врачом или выиграть миллион (хотя они не подозревали, что это, вполне возможно, одно и то же). Позднее появились другие вопросы подобного рода, вопросы без ответа. Метте и Тина какое-то время играли в ужасную игру, смысл которой заключался в том, что нужно было ответить, как именно они больше всего хотели бы умереть.

– Но я вообще не хочу умирать! – сказала Метте.

– Да, я тоже не хочу, – сказала Тина, – но ты все равно должна ответить. Чего ты больше хочешь – утонуть в говне или в блевотине?

Выбрать было просто нереально. Она долго пыталась представить себе бассейн и прикинуть, что из этих двух мерзостей отвратительнее. Было очень непросто сказать в конце концов:

– В блевотине. Уж лучше в блевотине.

Потом пришел черед Тины отвечать, что бы она выбрала – умереть в бассейне с ледяной водой или с кипящей.

– Что бы ты выбрала – замерзнуть или сгореть заживо?

– Ты бы хотела, чтобы тебя сожрали львы или тигры?

– От укуса пауков или змей?

– Чтобы тебя задушили или застрелили?

– Ты бы с большей охотой согласилась пить мочу или кровь?

Они должны были отвечать. Это была всего лишь игра, и все же только представьте себе, каково это – выговорить:

– Уж лучше пусть меня застрелят.

15 июля – Джорджо

Сицилиец Джорджо любил музыку. Он слушал музыку, любил подпевать и производил музыку, поскольку был владельцем звукозаписывающей компании. Метте, разумеется, в него влюбилась, потому что, хотя она и не была предметом его страстных воздыханий, зато все свои чувства он изливал в ее обществе. Он делился ими с ней. Доставал диски с полки и находил на них абсолютно лучшие композиции.

– Слушай! Разве это не потрясающе?

Каждый раз, когда они отправлялись прокатиться на его громадном «Вольво», у него была припасена «коробочка ассорти», тщательно отобранные диски – послушать в магнитоле. Он ставил в основном свою любимую музыку, а это была группа R.E.M., но знакомил ее и с Джеффом Бакли, Тори Амосом, Кристин Херш и целым рядом других групп и солистов. Он записывал музыку на кассеты, чтобы она могла послушать их в своем плеере, и присылал их ей в Данию, потому что она «должна была услышать и это тоже». Метте всегда была для него публикой и аудиторией. Вряд ли существовали лучшие способы продемонстрировать ему свою любовь, кроме как слушать его музыку и разделять с ним его восхищение.

С этим покончено, они больше знать друг друга не знают. Метте потом встретила художника и влюбилась в его страстное увлечение, и музыка перестала занимать важнейшее место в ее жизни. Но группе R.Е.М. удалось-таки продать несколько лишних дисков, потому что после своей первой поездки на Сицилию Метте купила все их альбомы, из которых с удовольствием слушает три.

Может статься, что на долю Метте выпадает не меньше переживаний и впечатлений, чем на долю других людей, но сама она об этом не подозревает, так что это, наверное, все равно бесполезно. Ведь если она не облекает впечатление ни в какую форму ни для себя самой, то есть не думает о нем, ни для других, рассказывая о пережитом или перенося его на бумагу, то впечатление, видимо, едва ли можно называть впечатлением. Ведь она тогда ничем не отличается от какой-нибудь медузы, которую выносят в стакане воды на сцену во время концерта Ленни Кравица. Медуза чувствует колебания досок сцены, ощущает звуковые волны, свет и тепло, но стоит ли это чего-то? Нельзя же считать непосредственные ощущения достойными внимания. Все эти чувственные отпечатки нужно сперва обработать, к тому же они находятся снаружи, их нужно транслировать внутрь, вглубь, испытав при этом все сопутствующие им изменения и толкования. И потом должна возникнуть реакция. Хотя бы разгоряченность щек или хлопок ладоней.

Вместо Метте в Японию можно было бы отправить кого-то другого. Составить в точности такой же маршрут и дать этому другому задание столь же мало интересоваться окружающим, как и Метте, зайти только в незначительное количество храмов и ни в коем случае не заглядывать в путеводитель. И все-таки этот человек вернулся бы в Копенгаген, являя собой довольно внушительную копилку впечатлений. Уж он-то бы бросился со всех ног к Сёрине с рассказами, а потом вернулся бы днем позже, чтобы показать фотографии. Послал бы статью в «Берлингерен» и организовал бы выставку в Центре современного искусства под названием «Через призму Японии». В следующем году к этому человеку приехали бы в гости японцы из мира творческой богемы, и та женщина, что шила кимоно, и профессор с женой тоже побывали бы у него в гостях, и тот англичанин, что прожил в Токио уже пятнадцать лет, был вдвое выше местных жителей и никогда не стригся. Творимая информация и информация воспринимаемая, новые контексты, разные части земного шара соединились бы в одно целое.

Вот это было бы путешествие, не то что у Метте. У нее поездка, грубо говоря, свелась к трате 50 тысяч крон и ничего не привнесла необычного в ее жизнь. Стало даже, наверное, немного хуже, потому что разочарования имеют обыкновение откладываться слоями, преимущественно затуманивающими зрение и слух.

16 июля – Япония

Разумеется, можно сказать, что тебе крупно повезло, когда частный фонд дает тебе 50 тысяч крон на творческую поездку в Японию. С целью подкопить вдохновения, чтобы из тебя вышел еще лучший художник. От предпринимательских излишков – в дар и на благо искусству. Разумеется, она послала открытку правлению фонда и потом, уже вернувшись в Данию, длинное письмо с рисунками и фотографиями из поездки. Но ничего не написала о самом главном: ей было так нужно, чтобы кто-то проявил заботу по отношению к ней, и именно поэтому было хорошо оказаться в Японии. Ведь в Японии давно все изобрели, в том числе любящие объятия. Естественно, не объятия японцев, поскольку они таращились на нее по большей степени с непроницаемыми лицами. Нет, душевные объятия, в которых так нуждалась Метте, она, конечно же, могла получить, воспользовавшись специальным автоматом. Ей заранее прекрасно было об этом известно, поскольку еще в Дании она прочла о роботе-священнике в Токио, дававшем благословение всего за каких-то 300 йен, то есть примерно за 15 крон, и при этом он был трехметрового роста и умел кивать головой. Рука, которую он возлагал на головы коленопреклоненных людей, излучала тепло.

Метте была во второй по величине купальне в Киото, и в раздевалке там стояли четыре автомата, которые не то чтобы давали благословение, но, во всяком случае, могли залюбить тебя чуть ли не до смерти. Это были кресла, под обивкой которых находились валики, катавшиеся вверх и вниз вдоль позвоночника, а скамеечка для ног, составлявшая часть каждого кресла, оказалась оснащена множеством шариков, которые перекатывались и массировали ступни. Одно из этих массажных кресел умело еще и массировать валиками и трясти, и Метте пришлось сжать зубы от боли и упоения. Потом она опустила 200 иен в отверстие для приема монет на одной из кушеток и легла на спину. Сильные волновые движения перекатывающихся валиков пробегали вверх и вниз по всему ее телу, то ускоряясь, то замедляясь, они вибрировали, от них исходило тепло, они сосредотачивали свое внимание на лопатках, потом на икрах. Прибор действовал, как человек, как будто бы думал о ней. Это были беспрестанные вариации на одну и ту же тему: бедняжка Метте, она так устала, но «ничего, ничего, малышка, сейчас все снова будет хорошо».

Под конец она на десять минут погрузила ноги по самые щиколотки в два тазика, колебавшиеся из стороны в сторону, так что колебания передавались всему телу до самой головы. Что-то наподобие движений, совершаемых змеей или угрем, который извивается, плывя против течения. Разница между ними и Метте заключалась в том, что ее единственной задачей было расслабиться, по-о-олностью и целиком, чтобы все, что было не в норме, можно было отряхнуть, чтобы оно осыпалось и исчезло.

Чего, конечно же, не произошло. Всегда были причины для слез, ведь жизнь была разрушена, Серен ушел, и она никогда не сможет простить его, и лучше не становилось. Метте ревела, так что слезы и сопли текли по лицу, и слюни изо рта тоже. Она была похожа на человека, которого рвет, и он корчится в судорогах, выворачивающих его на изнанку, и где-то в его голове сидит единственная практического характера мыслишка: ох, скоро должна наступить передышка, я смогу вдохнуть воздух и сглотнуть слюну.

Но она умела плакать и иначе, не давая слезам выйти наружу, то есть удерживая их на том уровне, когда они заполняли глаза, но еще не лились через край, а лишь тихонько стекали по слезным каналам, а тем временем на глаза наворачивались новые. Так она часто плакала в Японии – удерживая слезы в себе. Потому что большую часть времени она проводила в парках и храмах или в кафе, и вокруг постоянно были люди, которым нельзя было видеть, как она плачет. Она бы не стала реветь на людях нигде, и уж точно никак не в Японии, потому что японцы даже сморкаться не станут в присутствии других. Они самая что ни на есть скрытная нация в мире, так про них говорят. Простыв, они втягивают в себя сопли до тех пор, пока не окажутся в каком-нибудь помещении, где они останутся наедине с носовым платком. Эта та же манера держать все в себе, что и у Метте, когда она плачет, они делают так из чувства такта.

Кстати, о чувстве такта – столкнулась она, правда, и с исключением из правил. Дело было в кафе в большой купальне. Она воспользовалась тремя различными массажными аппаратами и вышла сюда, в кафе, голова у нее кружилась, кожу покалывало иголочками, и тут она обнаружила, что здесь продают картофель фри! Лучшего и пожелать нельзя! Мало того, что с ней только что так любовно обошлись, так тут еще и жирная жратва, лучшее утешение, взамен всех этих водорослей и птичьего корма. Хотя у нее слегка поубавился аппетит, когда она заметила, что делает японец рядом с ней: отправляя картофель фри в рот одной рукой, другой он чесал грибок на ноге, и желтоватая кожа шелушилась и сыпалась на пол. До чего омерзительное зрелище! Причем он был чисто вымыт, только что из купальни, но он ведь, по всей видимости, заразил все мужское отделение, а теперь взялся за остальных, сидевших в кафе, ведь обувь нужно было оставлять снаружи. И он отрывал от ступни куски кожи, не уступавшие по величине картошке, которую он ел, политой майонезом и посыпанной солью. Брррр!

17 июля – Время

Время, на самом деле, заживляет множество ран и ссадин. Латает их – и большие, и те, что поменьше. Зашивает маленькими, тончайшими иглами, так что не остается следа, или иголками для штопки, используя при этом зажимы, в результате чего плоть срастается, но на коже остается узловатый шрам. Время не хочет, чтобы о нем судачили, что оно, дескать, не лечит. Ему, черт возьми, нужно расправиться с этими ранами, особенно с теми, что в сердце! Никто не должен уйти отсюда, заявляя, что безответная любовь кровоточит и причиняет нестерпимую боль, которая за пять лет нисколько не ослабла. Это недопустимо. Время позаботится об этом!

Метте не назвала бы это прямо-таки исцелением, то, что делает Время, но ампутации и анестезия удаются ему совсем недурно. Метте считает, что ее сердце отремонтировали настолько хорошо, насколько это вообще доступно Времени. Балки, удерживающие всю громадную структуру в целом, удаление ткани везде, где был очаг воспаления, блокада некоторых нервов, в результате чего боли уже не вернуться на прежние позиции, те, которые она занимала до операции.

Медленные, очень медленные приготовления к операции, когда тебе кажется, что она никогда не начнется. Твое имя на листе ожидания, проходит год за годом, и все обещают, что Время появится и разберется с этой проблемой. Однако ничего не происходит. Только спустя пять лет вдруг видишь, что на самом деле-то что-то произошло: ты стал другим человеком. Изменение отчетливое, но что именно происходило день за днем, нельзя было бы разглядеть даже под микроскопом. Невидимая и бесконечно неторопливая команда врачей занималась тобой в Больнице Времени, и тебя не выпишут уже до конца жизни. Будут появляться новые раны, и старые дадут о себе знать. Эти процессы вышивки и дорожных работ в твоем организме будут продолжаться до самой смерти.

На дворе лето, и когда погода так хороша, как сейчас, то просто глазам не веришь – сколько мужчин и женщин, девчонок и парней ходят, взявшись за руки или под ручку. Именно в этот момент, видя, как все эти парочки бредут через лето, обхватив друг друга за талию, Метте понимает, что раны затянулись. Она наблюдает абсолютно расслабленное поведение влюбленных пар, им, по всей видимости, кажется совершенно естественным идти по улице, демонстрируя физический контакт с другим человеком. Вслух Метте, разумеется, ничего не говорит, не фыркает и не пялится на них демонстративно, но в ее понимании так себя вести было все равно, что замешивать песочное тесто, пересекая с тазиком площадь Конгенс Нюторв. Но, наверное, нашлось бы не так много людей, способных понять, что она имеет в виду.

Произошло вот что: там, где когда-то присутствовал Серен, – в ее руках, вокруг талии, прижимаясь губами к ее волосам, в ее речи и на языке у нее во рту, в ее мыслях – там все зажило. Он был там, потом его вырвали, и она жила с открытыми ранами. «Подожди, придет врач, великое, доброе Время, придет совсем-совсем скоро».

Метте не способна даже мысленно представить себе, как она идет с мужчиной, взявшись с ним за руки. Она прекрасно помнит, что она это делала, и ей казалось это таким же естественным, каким это, очевидно, кажется сейчас другим, но она помнит это какой-то совершенно рассудочной частью своего мозга, рука и сердце не хранят этих воспоминаний. Сперва она встречалась со многими мужчинами, но все время чувствовала, что все это не ее, а потом встретилась с тем самым, единственным. Их кожа и волосы, души и руки-ноги срослись. Ну да, в таком теле гораздо больше неудобств по сравнению с приобретенными преимуществами. Метте лишилась не только Серена, но и полностью утратила способность к цельности и представление о том, что ее возможно вернуть. Видишь, ей уже больше не больно от того, что она знает – ее рука никогда не будет никому принадлежать. И ее губы распрограммировали, врожденная жажда поцелуя стала слишком болезненной, и теперь этой жажды больше нет, вожделения нет, рана заросла.

Ну, в общем, бывает, когда она смотрит какой-нибудь фильм, и они там целуются взасос, она смотрит на них, как будто это идет передача про животный мир, про каких-нибудь африканских ящериц. Можно же быть настолько странными! Какие удивительные вещи они способны проделывать ртом, да еще так долго.

Конечно же, Метте знает, что они делают, и она не стала бы отметать возможность того, что она и сама снова будет вести себя подобным образом. Было бы здорово, просто здорово, но это потребует новых ран, и откроются старые, по крайней мере, появится что-то новое, и ему понадобится место, чтобы отрасти или вторгнуться внутрь извне.

О чем ей вообще говорить с мужем, если таковой вдруг появится в будущем? Она прислушивается к супругам и парочкам влюбленных: они беседуют обо всем том, о чем она просто думает, например, что бы такое съесть на ужин, о том, что закончилась туалетная бумага и как чудно цветет яблоня, потом доедем на шестом автобусе до центрального вокзала, а там пересядем на поезд, вот как, можно было бы продолжать до бесконечности – они произносят вслух все то, о чем Метте думает про себя. В какой цвет выкрасить стену, в этот или лучше в другой – вот что они обсуждают, вот на какие темы разговаривают. Метте с уверенностью подтвердит, что, когда ты не вел подобных разговоров пять-шесть лет, то теряешь даже понятие о том, что бы такого ты мог в подобную беседу привнести. Она смутно помнит, что когда-то быть одной ощущалось как тяжесть. О, только подумать, что у людей есть кто-то, с кем они спорят, есть кто-то, с кем принимаются совместные решения, однако ты усваиваешь, что здесь есть и еще одно обстоятельство, по поводу которого бесполезно лить слезы (хотя она таки лила и ревела белугой), а потом усвоила: единственное, что тебе остается – это зайти в магазин, попросить продавца в отделе лако-красочных материалов принести «модный белый», потом отправиться в «Икею» и никогда потом не сожалеть о сделанном выборе.

Роберт Золя Кристенсен

Роберт Золя Кристенсен родился в 1964 году. Он пишет в разных жанрах: от скандинавского остросюжетного романа и детских книг до современной мозаичной прозы, которую трудно отнести к какому-либо жанру, и специальной литературы. Золя Кристенсен дебютировал в 1997 году романом «Молчание Кристины». В общей сложности он издал более 30 книг. Переведен на английский, французский, немецкий и другие языки. Прозаические произведения Роберта Золя Кристенсена часто балансируют на грани художественного вымысла и документального описания, при этом они основательно приправлены черным юмором. Однако в его творчестве встречаются и психологические романы, конфликт которых строится на семейных взаимоотношениях: «А умер-то Кнуд» (2019) или «Воздушные шарики запрещены» (2017). В антологии представлены фрагменты самой обсуждаемой критиками книги Кристенсена «Исчезновение Гленна Видеманна» (2012), жанр которой можно охарактеризовать как короткий мозаичный роман. Исчезновение Гленна Видеманна

Пролог

Гленн Видеманн исчезает по непонятной причине 2 января 2011 года. Приходской священник немедленно объявляет своим долгом отыскать его. Расследование приводит его, в частности, в Нью-Йорк, где вроде бы, говорят, живет старшая сестра Гленна Видеманна. Но при этом в течение одной недели он замечен в районе Вестербро в Копенгагене и на Ваттовом море вблизи от границы с Германией. Спустя полгода после исчезновения Гленна находят в Роскилле-фьорде: там, где он прыгнул в воду, оказалось очень мелко. Он остается в живых, но его парализует от шеи до ног, и он утрачивает речь. «Исчезновение Гленна Видеманна» – это попытка составить из отдельных фрагментов образ Гленна: что он был за человек и какой была его жизнь.

I

Все началось с того, что исчез трактор Иба. Он стоял припаркованный в самом дальнем уголке парка. Никто толком не знает, сколько времени прошло с тех пор, но это случилось как раз в тот день, когда с моря на берег наползла полоса густого тумана, и когда он рассеялся, трактор уже поминай как звали. Никто не знает, что об этом думать, ведь его могли и просто спереть, но, когда этой весной при похожих обстоятельствах пропало пять коров, поползли слухи. Поэтому мы решили сегодня прочесать мелководье, а в воздухе висит такое количество капель влаги, что еще чуть-чуть, и мы начнем всасывать в себя эту гущу. Нам пока не попались ни коровы, ни тракторы. Зато мы видим кучу тележек, которые, как многие из вас наверняка помнят, в больших количествах пропадали с парковок супермаркетов. Я сказал ребятам, что мы ищем не тележки, черт с ними, но мои слова не находят в них должного понимания, и, хотя волочить тележки по песку стоит неимоверных усилий, Торбен, Ханс Отто, Карен и еще один парень, как там его по имени, решают вытащить их на берег. Ну и бог с ними. Остальные продолжают продвигаться в сторону третьей песчаной отмели, где мы наметили немного передохнуть. Тулле по-прежнему рядом со мной, она из Слагельсе, у них там отвратная вода на вкус, это все, что мне известно про Слагельсе. Я это знаю точно, потому что у воды в бутылке, которую постоянно сует мне Тулле, привкус мыла. Но мы продолжаем продвигаться вперед, Тулле и я, неважно, вкусная вода или нет, мы продолжаем продвигаться.

II

В этом мире и правда происходят невероятно странные вещи: исчезают люди, хорошие соседи уходят из дома и не возвращаются, а тут я начал прибираться у себя в комнате, с чего-то же нужно начинать (у нас в саду столько яблок!), из всех комнат выносятся вещи, стены нужно помыть и покрасить (это белый налив, ужасно кислый, в рот не взять), и вот я в процессе уборки в выстуженной комнате для гостей обнаружил коричневый фотоальбом, он стоял на полке, почти задвинутый за книги, так что в нем может вдруг обнаружиться что-то интересное, я прихватываю его с собой, полистаю вечером за чашкой кофе, грызя яблоко. (Все-таки не хватает у меня духу выбрасывать еду на помойку.)

III

Прочтя доклад Эллен Клак Тингструп, я не могу не высказаться по этому поводу, поскольку я никогда и ни в каком контексте не утверждал, что я отрицаю право женщин быть священниками. Я в Божьем доме мужчина, и хотя Эллен Клак пишет, что она наблюдала, как я отказался пожать руку одной из ее коллег в сане священника, я не могу относиться к ее словам серьезно, поскольку столько хороших людей в нашем приходе признавались мне в том, что я им симпатичен. Конечно, нельзя ограничиваться исключительно цитированием Библии, но как много, собственно говоря, упомянуто в ней священников с щелью, окруженной волосами? А таковая есть у всех женщин, неважно, священники они или нет, так они, в конце концов, устроены. Даже у королевы имеется такая щель, под платьем, под ее королевскими одеждами, так, наверное, правильнее было бы сказать, и она сама нарисовала их эскиз, этих одежд, и еще массу красивых акварелей в придачу, но довольно об этом. Ей же я, в виду того, что был пастором в Тильсте, пожал руку, и очень даже крепко, и это без каких-либо намеков на то, что она противоположного пола, ни на секунду не допустив при этом мысли, что под этими одеждами, под великолепным платьем, дизайн которого она сама разработала, скрывается один из самых больших, если не сказать один из самых черных и налившихся соками пионов на свете.

IV

Дом, где прошло мое детство, был завален кастрюлями. Крыша текла, когда шел дождь, а дождь шел всегда, и мама ставила кастрюли в тех местах, где просачивалась вода, а когда дождя не было и кастрюли не стояли на полу, они стояли на плите. Мама варила варенье и продавала его проходившим и проезжавшим мимо. Малиновое варенье, клубничное, сливовое, варенье из тыквы. Она варила, варила, варила, а отец тем временем не мешал нашей скотине кусать друг друга, и все больше его коров отставали от остальных, оставались без корма, начинали хромать, на их шкурах появлялись опухоли и воспаленные раны, они все глубже вжимались в темноту хлева, все глубже вжимались в самих себя, они были совершенно измождены, эти коровы, а мама тем временем металась по дому с кастрюлями, либо пристраивая их под капель в потолке, поскольку крыша текла, и вода капала на пол, либо ставя их на плиту, эти кастрюли, где они до краев наполнялись вареньем, вареньем, вареньем.

V

Уже почти вечер, и мне вообще-то пора сидеть на трибуне и наблюдать за матчем «Мидтьюлланд» – «Брондбю», но я просто не смог оторваться от этого вот английского детектива, который я взял в библиотеке, он лежал среди книг, выдаваемых максимум на две недели, он оказался чертовски увлекательным, и сейчас частный сыщик как раз собирает всех в зале и указывает на дворецкого, поскольку дворецкий на самом деле внебрачный сын хозяина дома, и его имя указано в завещании, и я таки никак не предвидел такого оборота событий, поскольку следил за местным сельским дурачком, а я, скажу прямо, на этих делах собаку съел, и хотя мне как истинному болельщику пристало сейчас быть вместе со всеми на стадионе, дерясь за свой клуб и его честь, эта история стала для меня хорошим уроком, ведь в нашей жизни многое иллюзорно и выдает себя не за то, чем оно есть на самом деле, поэтому, когда ты слышишь шум и ссору в беседке, и дурачка застают убегающим оттуда, то тебе вовсе не там стоит начинать поиски, а наверху, на чердаке, где дворецкий и только что перешедший в «Брондбю» центральный полузащитник как раз делят столовое серебро, но это еще далеко не все, потому что я слышал по радио вчера утром, на канале П1, как раз перед тем как отправиться в библиотеку, что они снова не гасят по ночам свет в гигантских небоскребах в Нью-Йорке, потому что смертельно уставшие птицы, вылетающие ночью из мглы над Атлантикой, летели и летели прямо на небоскребы, бились о них и падали, падали…

VI

Будь начеку в этой жизни, ведь если ты выберешь себе какую-нибудь Еву, то за соседним деревом всегда будет маячить другой самец, оттачивающий свое гребаное искусство обольщения, и не успеешь ты оставить свою самочку, а тебе ведь придется отлучаться время от времени, например, сходить насобирать какой-нибудь еды, сегодня у нас на обед орехи и дыни, дыни – это прекрасно, и пока ты всем этим занят, собираешь еду, чужак незаметно прокрадывается и быстро получает свое, да так, что весь лес трещит и трясется, ведь с ним можно по-быстрому, поскольку нет времени на нежности и заботу – этим займешься ты, дурень и собиратель еды, когда вернешься, неся в охапке всевозможные полезные фрукты.

VII

На этой фотографии, сделанной в прошлом году во время подготовки к конфирмации, видно мальчиков на берегу моря, а я присматриваю за ними со своего лежака, да, ты будешь сидеть, где сидишь, сказал я себе, сделай лучше снимок, фотография к тому же долговечнее, но я не остановился на этом, потому что позже, осенью, я разрешал им играть в футбол в городе, в старом спортивном зале, и наконец вошел к ним, да-да, играйте-играйте, это полезно для мышц голеней, бедер и седалищно-пещеристой мышцы, отвечающей за эрекцию, а после игры это всегда был ты, я просил тебя остаться и пройтись шваброй по полу в раздевалке, спасибо большое, это просто отлично и мило, очень мило с твоей стороны, но не забывай про углы, в них нужно залезть шваброй, и примерно в то время я обзавелся привычкой ничего не надевать под облачение священника, мое тело было под ним голым и таким влажным.

VIII

Вчера я вышел на балкон в том доме, где Биттен и Вагн сидели за столом и ели, вышел, потому что мне нужно было глотнуть воздуха, Биттен говорит, ей совершенно определенно больше нравится принц Йоахим, нежели кронпринц, так что мне пришлось выйти подышать, и пока я стоял на балконе, откуда мне было видно соседа, поставившего свою лодку на деревяшки и оттирающего днище, оно все было в мыльной пене – пока я так стоял, я задал самому себе маленькую забавную задачку: выяснить, кем бы ты была, если бы была животным; перебирая вот так в уме различные варианты – бабочкой, медузой, зеброй, – я внезапно обратил внимание на то, что сосед внизу завязал шланг в узел и теперь совершенно очевидно ждал, когда я опять скроюсь из глаз, и я скрылся, войдя обратно в комнату.

IX

На юге Зеландии, во Фредериксверке, находится та самая старинная фабрика по производству ламп и светильников, обращенная к воде стеной без единого окна, но ведь ты слоняешься туда-сюда по улице, туда-сюда по пешеходной улице с ее магазинами «Synoptik», «H&M», «Bog og Ide» и «Intersport» и не сможешь даже сказать, где ты сейчас: в Ренне, Сакскебинге или Хорсенсе, потому что городок, в который ты только что въехал, как две капли воды похож на город, из которого ты только что выехал, это так, и все тут, это нужно знать и делиться этим знанием, и пользоваться им во всем мире, а на берегу фьорда, как уже сказано, находится фабрика светильников, сохранившаяся старая версия, в такой модификации, предшествовавшей нынешним производителям светильников «Луч света», присутствовали все эффекты двадцатых годов, чего бы это ни касалось: выключателей, обоев на стенах или рабочих столов, и фабрика производила тогда латунные люстры на пять ламп с узкими плафонами, которые можно было поворачивать вверх-вниз, хотя забудь, продолжай гулять по своим пешеходным улочкам, купи себе мороженого и сходи в свою сраную сетевую забегаловку, готовящую бифштексы, она называется «Бифштексная Йенсена», но в глубине души ты понимаешь, что все, что происходит, происходит на старой фабрике без окон, да, там внутри, в огромных цехах, светит настоящий Луч света.

X

Они взяли отгул на работе и стояли там, нарядно одетые. Биттен и остальные из Кертеминне. Пришли поглазеть на свадьбу, прихватив с собой бумажные флажки с белым крестом на красном фоне и термосы. Тоже мне, додумались. Лично меня кронпринцесса Мэри не интересует ни капли. В общем-то, я этого и не скрываю, и если мы перевернем ее кверху дном и откроем, то отметины на ковре дадут нам знать, что мебель годами не отодвигали от стены.

XI

Жил да был принц, довольно-таки одинокий, жил он в замке, и однажды его управляющий вручил ему три яблока, и принц отправился странствовать по свету в поисках любви, но у городских ворот он съел одно из яблок и, наверное, сделал он это напрасно, поскольку незамедлительно превратился в осла и, свободный, как ветер, потрусил в темный лес, и там повстречал зеленого дракона, который охранял нору в земле, и принц сунул ему яблоко, и тот тоже превратился, причем в гармошку, и − смотри-ка – принц тогда стал рыть землю задними копытами, но вместо того, чтобы прорыть землю насквозь и оказаться у желтых людей на другой ее стороне, он наткнулся на сундук с сокровищами и, приложив к нему ухо, услышал, как золотая птица поет там внутри что-то удивительно прекрасное, но по какой-то причине ничто в нем не отозвалось на это пение, и он снова забросал сундук землей, утоптал, как следует, земной шар и отправился обратно в замок в обнимку с гармошкой, довольно-таки утомленный и философски-пессимистично настроенный, как сказали бы немцы, «пессимизмусмюде», после долгих странствий и при полном нуле в графе «найденная любовь». Однако принцу полегчало, когда он заиграл на своем новом инструменте, обладавшем блестящими кнопками, и, по всей видимости, забыл, что яблоки превратили его в осла, а управляющий посчитал, что нет нужды ворошить его память.

XII

Когда готовишь некоторые блюда из лобстера, требуется разрезать его надвое, прежде чем приступать к следующему шагу. Положите лобстера спинным панцирем кверху. Держите его за хвост чистым полотенцем, поднесите конец острого ножа к его голове и прижмите к панцирю в зоне, отмеченной крестиком. Ради Бога, избегайте встречаться с ним взглядами, скажите себе, что он так же не чувствует никакой боли, как и груша, срываемая с ветки. Проткните его ножом и режьте, пока лезвие не достигнет разделочной доски. Положите половинки подальше друг от друга, желательно в разных концах кухни. Займитесь смешиванием сливочного масла с эстрагоном, горчицей, солью и перцем, незаметно держа в поле зрения всю кухню – ни одно движение не должно остаться незамеченным.

XIII

Пока мы, настоящие – в отличие от него – фанаты, отстаивали честь, свою и клуба, Джон Барнекоу пребывал в прострации, стоя с петардой в руках. Он никогда ничего не говорил, и единственный издаваемый им звук был легким гулом – как от пустой бутылки, в горлышко которой дунули. В 2007 году мы небольшой компанией возвращались на автобусе из Бреннбю с выездного матча и сошлись на том, что пора преподать ему урок. Поскольку вариантов было не так и много, мы прихватили на следующую домашнюю игру против «Мидтъюлланда» связку бананов. Дождались подходящего момента. И в тот момент, когда их нигерийский нападающий установил мяч у углового флага, мы стали швырять бананы на поле, и тут же в наш сектор бросились контролеры и полицейские, просто офигеть, сколько их набежало, и мы все показали на Джона Барнекоу, который хмуро смотрел на меня, ища поддержки. Просто сдохнуть, как он на меня пялился, как будто я теперь был просто обязан выкинуть какой-нибудь фортель.

XIV

Сотворенная человеком штуковина, находящаяся на максимальном удалении от земного шара, на котором находимся мы, – это американский космический зонд «Вояжер», и он битком набит таксами, этими длинными коричневыми какашками, которые раньше бегали, где хотели, и гадили на мокрый песок во время отлива, пока местные жители, живущие в этих краях, не решили, что с них более чем достаточно, высказав пожелание отправить их туда, куда Макар телят не гонял, как это было сформулировано на общем собрании в местном клубе Раннерупа, и «Вояжер» показался недурным и разумным решением проблемы, и вот сверкающая металлическая банка отлетела от Земли больше, чем на 14 миллиардов километров, да, она, по сути, уже так далеко, что вот-вот покинет пределы нашей Солнечной системы.

XV

Что если, чисто гипотетически, представить себе, что ты сейчас, вечером, накрываешь на стол, открываешь входную дверь, усаживаешься и ждешь, что лобстер окажется на твоей тарелке, но тарелка остается пустой, из этого нельзя, однако, сделать вывод, что лобстеров не существует. Например, на Земле живет миллиард китайцев, если придерживаться обычной математики, осуществив вычисления на счетах, но ты же не станешь искать китайцев в Раннерсе или его окрестностях, где коммунальные службы пилят на улицах заболевшие деревья, не рассчитывай найти там хотя бы одного, однако это не значит, что желтокожие не кишат кишмя в других точках земного шара. Все лобстеры смертны, Гленн смертен, следовательно, Гленн – лобстер.

XVI

Королева Тюра велела возвести стену Даневирке, и хотя Даневирке не особо поражает воображение того, кто гулял по Великой китайской стене, а мы там были в прошлом году на экскурсии от так называемой хойсколе, где любой взрослый может поучиться без всяких аттестатов и дипломов, однако Даневирке оправдала ожидания, когда немецкий король заявился со своими немецкими немцами, но под конец Тюре пришлось призвать на подмогу конунга Дана, который проделал весь путь от Зеландии до сюда, а в те времена это было не близко, скажу я вам, это не легкая прогулка на междугородном скором, в котором мы привыкли преодолевать это расстояние в наши дни, и когда немцы получили то, что заслужили, конунг Дан построил отменную королевскую крепость в Лайре с видом на Роскилле-фьорд, где сегодня понатыкана масса длинных мостков с приколоченными кокосовыми циновками, но уже в то время нудисты захватили такие обширные территории, что нужно думать, у них как минимум были таблички, чтобы человек знал, куда он попал, но, заканчивая повествование о Тюре, нужно сказать, что она не давала заржаветь своим воинским навыкам, оттачивая их в лесу на деревьях с помощью всевозможного оружия, так что до купающихся часто доносился ее разгоряченный, воинственно-гневный клич, что, конечно, не могло не приглушить царившие на берегу нудистские радости.

XVII

Я утрачиваю часть себя каждый раз, когда пишу стихотворение, в этом есть что-то от смерти. Это так не вяжется с тем, что ты покупаешь кефир в «Ирме», трахаешь маленьких девочек и бегаешь босиком до самого конца октября. Когда стих закончен, все слова на своих местах, и он больше, чем жизнь, я отпускаю его, и он выскальзывает через мою маленькую холодную трубочку, а я возвращаюсь к девочкам и трахаю их, до позднего октября, и бегу в «Ирму» за кефиром, потому что стих – это навязчивая потребность, заставляющая меня покупать девочек в «Ирме», маленьких и босоногих.

XVIII

Согласно цифровому коду в эсэмэске, найденной на мобильнике, который оставил исчезнувший Гленн Видеманн, человек, которого видели в районе Беллинговского болота, был не кто иной, как Трубадур, и, наверное, это из-за него Гленн бросил на землю все, что было у него в руках, а именно кусок мела, ведь он был школьным учителем, и хотя у его учеников наверняка челюсть отвисла, когда он ушел прямо посреди урока географии, он договорился с самим собой, что пора остановиться, остановись, Гленн, и было уже ничего не поделать, в таком восторге он был от всех этих птах, всех этих Вязаных Пичуг, этих Монгольских Крохотных Жаворонков, этих Клекочущих Орлов Светлой Окраски, и нам нужно представить себе, что, пока Гленн сидел на корточках в сыром болоте, появился этот твой сраный Трубадур, давай же, появляйся, чтоб тебя, и там что-то такое произошло, там, в дебрях кустов, в дебрях самого Гленна, потому что уже во второй раз за этот день, насколько нам известно, он бросил на землю все, что у него было в руках, а именно своего карманного жаворонка и свои крекеры.

XIX

Когда приятель одной из дочек Ханса Хенрика выпускает треску, такую, какую ты можешь купить в любом зоомагазине, в бассейн, это переполняет его чашу терпения, поэтому под звуки хорошего органа он вышвыривает их всех вон и немедленно выставляет дом на продажу, так что ты первый, кто видит это объявление на местном «Авито», и что мы в итоге имеем: вилла из желтого камня, плюс флигелек со всей обстановкой, находится в Сеннер Бьерте, с автомобильной трассой поблизости и вонью из подвала, какую вы едва ли найдете где-то еще, кроме портового района Эсбьерга. Кухня с ветхими шкафчиками. Потрясающая угловая гостиная с выходом в сад, обращенный на юго-запад, и к бассейну, оснащенному всем, что ты только можешь себе вообразить, потому что мы живем не во времена Ноя, когда рыбы, которые вообще-то предпочли бы плыть своим ходом, оказались на борту, нет, дорожки, которые ты здесь найдешь, – ведущие к школе, магазинам и улочкам, застроенным виллами и выложенным коврами, – великолепны.

XX

И я, пребывавший в уверенности, что я самый покинутый и одинокий человек в мире, однако это было так только до того момента, как я познакомился с Эдди, который живет и работает на Фронт-стрит, а нигде в Нью-Йорке больше не снимают столько фильмов, как на Фронт-стрит, а Эдди паркует здесь свою машину, поэтому она была в кадре в «Марафонце», где в главной роли Дастин Хоффман, а у Эдди теперь появилась маленькая глупая привычка, о которой он рассказывает по дороге на кухню, – сидеть в темноте зрительного зала и ждать, что его машина скоро появится на экране, настолько одиночество доконало его, и потом он добавляет чуть ли не легко и небрежно, доставая бутылку вина, что это ведь прекрасно, когда у человека есть свой Кинг-Конг. «Свой Кинг-Конг?» – переспрашиваю я. «Да, – говорит он, стоя ко мне спиной. – Если ты заглянешь в спальню, тебе все станет ясно». И я это делаю, заглядываю в спальню, и там и впрямь Кинг-Конг, маленький плюшевый медвежонок на кровати, лапы вывернуты под такими углами, что я не хочу даже произносить этого вслух, торопливо возвращаюсь в гостиную, откуда видно Эдди, разливающего на кухне вино в бокалы. Непринужденным тоном, словно произнося естественнейшие вещи, он говорит, что никогда никуда не ездит без своего Кинг-Конга. «Да, кстати, раз речь зашла про Кинг-Конга, – говорю я, чтобы перевести разговор с маленькой, мерзкой плюшевой игрушки на другую тему, – ремейку Питера Джексона не хватает шарма и драйва первоначальной версии». В общем-то, я говорю, сам толком не представляя себе, к чему я веду, я говорю, что просто хочу домой, вся эта концепция с тем, чтобы взять какую-нибудь зверюшку – пусть это будет бегемот, лягушка, ежик, улитка или медуза, да, или плюшевый медвежонок, как в данном конкретном случае, – и увеличить ее, чтобы посмотреть, что из этого получится, кажется мне слишком странной. Я не знаю, какие чувства испытывает Эдди от этих моих слов, потому что он вдруг совсем притих там, на кухне, что с тобой, Эдди, и в эту секунду начинающейся паники я понимаю, что Эдди на самом деле сидит сейчас в кинозале и высматривает в кадре автомобиль, где на сиденье рядом с водителем одиноко пристроился его медвежонок, этот маленький, жалкий, безжизненный плюшевый комок. Да, именно этим он сейчас занят, Эдди, и бьюсь об заклад, что я успею потихоньку улизнуть отсюда, прежде чем он вернется в гостиную.

XXI

Улыбка во весь рот. Я живу в небольшой школе, ее закрыли, это на окраине средней величины провинциального ютландского города. Я не курю, приятен в общении, поддерживаю себя в форме, в прошлом занимался конным спортом. Когда я поселился здесь, все классы стояли пустые, и я купил себе самочку говорящего скворца, ее зовут Пальма, и за три года она выучилась свистеть начало песни «В тот день ушел я на войну», и когда я обхожу здание, а я делаю это несколько раз в день, до меня всегда доносится повторяющая звуки марша трель, заставая меня в наиболее удаленном уголке, то есть в старом спортивном зале, и мне приходится возвращаться через всю школу обратно, чтобы дать Пальме кусочек сахара. Теперь вся эта история происходит и по ночам тоже, Пальма совсем не выносит, когда ее оставляют одну. Со временем я стал уходить из дома реже, но это не проблема, потому что я уже утомился от боулинга в одиночку. И вот тут-то в кадре появляешься ты, приближающаяся медленной походкой.

XXII

Если какое-нибудь существо, представляющее органический мир, получает увечье, природа немедленно начинает восполнять потерю. У простейших животных заменяются части тела целиком. Если разделить дождевого червя надвое, то каждая половинка вырастет в целого нового червя. Отрежьте руку морской звезде, и она снова отрастет. Человеческий мозг тоже наделен подобной способностью, благодаря ему у нас есть разные способы защититься от вражеского вторжения и восстановить существующий порядок. И свобода действия отнюдь не ограничивается миром физических явлений, как мы сейчас увидим. Например, персонал «Морской идиллии» говорит Ингрид, что ее мебель занимает в комнате слишком много места, невозможно сделать нормальную уборку, поэтому они перетаскивают ее комод и один из древних стульев, которые она привезла с собой с виллы, вниз, в подвал, но дело этим не заканчивается. Каждое утро, входя с лекарствами на подносе, в то время как ты по соседству натираешь Гленна всевозможными кремами, они наблюдают все ту же картину. Оба стула стоят бок о бок у окна, а комод снова придвинут к стене. Казалось бы, тут истории и конец, однако же нет – способность Ингрид к биологической адаптации порождает непредсказуемые смещения естественно-природного баланса. Когда-нибудь мебель Ингрид наполнит подвал, забьет его битком.

XXIII

Требуется жизнерадостный помощник с безоговорочно хорошим аппетитом для ухода за инвалидом. В виду расширения квоты на сотрудников муниципалитет Гриндстеда ищет помощника для ухода за инвалидом, с графиком работы круглые сутки с 1 августа 2012 года для Гленна Видеманна, который разбился, прыгнув в Роскильдский фьорд на мелководье. У него повреждена верхняя часть позвоночника, можно сказать, шейные позвонки, так что его руки, ноги, пузыри и кишечник навсегда останутся парализованными. Гленн любит, когда его поднимают повыше, чтобы он мог смотреть в окна комнаты для общего досуга, а когда кто-то из зверьков, живущих в саду, показывается на газоне, бывают случаи, что он пытается пообщаться с этой живностью. Мы ожидаем от вас, что вы со временем начнете принимать во всем активное участие, желательно, чтобы вы влились в одну из групп, с которой Гленн посещает библиотеку и слушает там Вивальди, а также вы должны быть готовы жить с Гленном в палатке под открытым небом, да, и того, кто уже работал на этой должности, просьба больше не обращаться. Поскольку Гленн может шевелить отдельными частями тела, когда его опускают в воду, у вас есть прекрасная возможность расширить свой опыт в данной сфере, плюс мы предлагаем вам тематические занятия в послеобеденные часы, когда персонал делится на группы и совместно чистит белую пластмассовую трубку, идущую от респиратора в горле Гленна к контейнеру, установленному позади инвалидного кресла.

XXIV

Ты говоришь, что когда тебе было пять лет, ты учился в Хернинге управлять трактором, а теперь ты работаешь электромехаником, ремонтируешь лифты в Копенгагене и ближайших окрестностях, и у тебя все всегда под контролем, без сомнения, я понимаю, да и проблем, по большому счету, никогда никаких не было, пока эта толстуха не застряла в многоэтажке. В Беллахое, да. Ходила за продуктами для большого праздника, который они собирались отмечать в своей еврейской общине, как она потом объяснила, а собака осталась одна в квартире, она позвонила из лифта и дала понять, что съест все мясо, если ее немедленно не вызволят, потому что боится, объяснила она, что оно, мясо, может испортиться, и ты, разумеется, поспешил туда, нет, я и предположить не могу ничего другого, конечно же, ты торопился, но ведь ты был на другом конце города, ты был в Глострупе, оттуда, скажем так, добираться будь здоров сколько, и вот она лежит там, в лифте, но ты не должен упрекать себя, поскольку ни ты, ни я, ни кто-либо другой в данной ситуации не может знать, сколько именно еды было на тот момент, когда они только приступали к трапезе.

XXV

Однажды в китайском квартале в дождливый день, такой как сегодня, я видел старуху, полоскавшую в лужах пустые консервные банки, потому что действительность в Китае не знает пустоты, где пустота, там обитают духи, и та китаянка, мурлыкавшая что-то себе под нос, напомнила мне о холодном летнем дне в начале семидесятых, когда я решил испытать себя, переплыв пролив Каттегат между Шелланн-Одденом и Ютландией, на что отваживались только легендарные пловцы через Ла-Манш. Помню, я втер в себя столько жира, что потом еще несколько недель оставлял повсюду пятна. Стартовал я хорошо, но ближе к ютландскому берегу оказался в плену встречных течений и пролежал так несколько часов, не в силах вырваться, в конце концов мне пришлось вскарабкаться в лодку, ведь жизнь не игрушка, да и мы не в игрушечном магазине, так я и сказал старухе-китаянке, сидевшей под дождем на корточках среди луж китайского квартала, жизнь не игрушка, сказал я и потом обстоятельно и неторопливо объяснил ей, что, когда пустые банки – в нашем, современном мире – попадают во вторичную переработку, их сплющивают, сплющивают до такой степени, что наружу вырывается боль, из них бьют фонтанчики боли, так что любой случайно проходящий мимо рискует забрызгать одежду.

XXVI

Ткни в супруга датской королевы пальцем, так он даже не пошевелится. Больше по этому поводу и сказать нечего. В молодости принц Хенрик пять лет провел во Вьетнаме, где после обеда он, как правило, вышивал конфетно-разноцветные подушечки или сочинял стихи, и мне, собственно, неизвестно, почему его выложили тут на солнышке, а в то время он был известен тем, что называл местных вьетнамцев кучкой маленьких желтолицых дьяволов, les chintoc merdiques, но маленькие желтолицые дьяволы оказались ребята не промах и за годы прорыли под землей несколько длинных ходов, в несколько этажей каждый, со спальными залами, полевыми госпиталями и кухнями, и сейчас они наконец приступили к реализации задуманного и утащили принца под землю, когда он прогуливался в дворцовом парке со своими таксами, и там в подземном мраке они высосали из него все соки, а потом выплюнули все это, пожалуйста, не угодно ли сполоснуть рот, и скоро мне совсем нечего будет сказать, потому что вот уже один из его продолговатых песиков добрался до него и обнюхивает его ногу, в то время как остальные две собаки трусят в направлении открытой двери дворца.

XXVII

Пока ты прикидывался мертвым, а Бог был занят другими делами, прежде всего, несколькими немцами, тратящими время на то, чтобы жаловаться на цены, я вытащил опухшую ногу из тазика с ледяной водой и поковылял в прихожую, оставляя левой, освобожденной из таза ступней мокрые следы на полу, открыл дверь и впустил лобстера в дом.

Ида Йессен

Ида Йессен родилась в 1964 году. Дебютировала в 1989 году сборником рассказов «Под камнем» и с тех пор написала целый ряд романов, рассказов и книг для детей. Она дважды была номинирована на Премию Совета северных стран и является лауреатом нескольких других престижных премий, среди которых Премия датского радио за лучший роман и Премия Серена Гульдендаля. Часто действие книг Йессен происходит в датской провинции, где люди любят, ненавидят, пытаются освободиться друг от друга. Один из главных вопросов, который она задает снова и снова: что делать человеку, жизнь которого начала распадаться. Известность Иде Йессен принесла трилогия романов «Тот, кто лжет» (2001), «Первое, о чем я думаю» (2006) и «Дети» (2009), в которых Йессен подробно исследует взаимоотношения родителей и детей. Этой теме посвящен и рассказ «Мать и сын» из сборника рассказов «Открытка Анни» (2013), который включен в данную антологию. Мать и сын

И вот наступил этот вечер, когда они собрались на кухне всей семьей: ее муж Томас, их младший сын Эсбен, ему четырнадцать, и двадцатилетний старший сын Мальте, приехавший их навестить. Не так уж часто случается, что они собираются все вчетвером. У них в семье накопилась усталость, им не привыкать к неприятностям, но любовь в душе Лисбет ждет своего часа, нужен всего лишь повод, и она, раскрасневшись от вина и еды, из последних сил борется с нарастающим желанием прикоснуться к сыновьям, хотя и знает, что они будут протестовать. Горящие свечи отражаются в чересчур тонких оконных стеклах, от которых тянет сквозняком из-под рам. Мусорные баки и велосипеды на улице скрыла темнота. На противоположной стороне двора ползет вверх по своей шахте огонек лифта. Все то время, что они ужинают, Мальте без умолку рассказывает о вычитанном в газете, о своих приятелях и футболе и вдруг посреди разговора ошарашивает всех. Так он сам это называет. Он хочет, чтобы они подготовились к ошеломительной новости, так он говорит, сообщает, что больше не учится на плотника, и от души смеется удивлению на их лицах. Уже несколько недель, как он бросил учебу. «Это еще что за новости?» – спрашивает Томас. Он откинулся на спинку стула и вертит в руках вилку.

– У нас сложилось впечатление, что тебе нравится учеба, – говорит Лисбет, но Мальте объясняет, что это было дурацкое место, его там загружали работой, а платили гроши. Три месяца, никто не протянет там дольше. Все приличные ребята двигают дальше. Мастер не терпит, если кто-то оказывается умнее его. У себя он оставляет потом только законченных кретинов, которые ни в чем не смыслят. Однако спокойствие, он не хотел их так волновать. Он уже подыскал другую работу, во всяком случае, его обещали устроить. Это один из приятелей, он договорился, чтобы его взяли. Поработает водителем на мужика, у которого своя фирма по перевозке, они обслуживают крупные свинобойни в Хернинге. «У тебя же категория прав только на легковушки», – напоминает Томас, но Мальте уже озаботился этим вопросом. С теорией он уже разделался, вождение нужно сдать до Рождества. С января он выходит на новом месте. И да, кстати, он решил переехать. У его квартиры слишком высокая арендная плата, он отказался от нее, съедет к первому декабря. Думает купить себе «кемпер», такой совмещенный с автомобилем трейлер, в котором можно жить. Его можно поставить на подъезде к гаражу у одного знакомого. Так он сможет выкрутиться за гораздо меньшие деньги. «Когда папе, собственно, уже объявят его диагноз?» – спрашивает он.

Лисбет издает удивленный смешок.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Томас.

– У тебя же синдром Аспергера, – говорит Мальте. – Тут все в курсе, у кого хоть какие-то мозги есть, – продолжает он. – За километр видно.

– Может, и о маме что-нибудь скажешь? – спрашивает Томас.

– Мама нормальная, – говорит Мальте. – Она тут единственная нормальная.

– Ты так в этом уверен? – спрашивает Томас.

– Она тут единственная без отклонений, – гнет Мальте свое. – У нашего Бима, к примеру, СДВГ, а у Барсика – аутизм. Совсем как у Эсбена. Стопудовый аутизм.

– Может, сменим тему, пока не зашли слишком далеко? – говорит Томас.

– Но пап, просто взгляни, как он ест. Как постоянно вытирает руки о салфетку. Давай, посмотри, как он все перемазал своими жирными пальцами. И видишь, смотрит в стол. Эсбен, посмотри на старшего брата. Посмотри мне в глаза. Давай, будь паинькой. Видишь, он не хочет.

Мальте откидывается на спинку стула, рывком прихватив со стола бокал.

– Все, хватит, – говорит Томас. Лисбет вытирает пролившееся красное вино. Мальте резко поднимается из-за стола. Потягивается, так что свитер задирается, оголив плоский белый живот и пупок. Проводит рукой по волосам. Они у него до плеч, и он их осветлил. Настоящий красавчик.

– Мне пора, – говорит он.

– Ты вернешься к вечеру? – спрашивает Лисбет. – Не забудь, что завтра нам на кладбище.

Он нагибается и целует ее. От пламени, которым пылает все его существо, дрожит и гудит воздух. Потом он распрямляется и уходит. К еде на своей тарелке он так почти и не притронулся.

– Мальте, – окликает она его. – Может, что-нибудь съешь?

– Оставь его, – говорит Томас.

С треском захлопывается входная дверь, и наступает тишина.

– В каком-то смысле это даже несчастье, то, что он такой одаренный, – говорит Лисбет. – Он никогда не приживается там, где вполне мог бы остаться.

Эсбен обстоятельно вытирает пальцы салфеткой.

– Ничего, если я пойду в гостиную и посмотрю телевизор? – спрашивает он.

– Конечно, – отвечает Томас.

* * *

Она будит Томаса, и он рывком садится в постели.

– Что случилось?

– Мальте не вернулся.

Он тяжело вздыхает.

– Мы не можем запереть его, Лисбет. Он взрослый человек.

– Не такой уж он и взрослый.

– Ложись, – говорит Томас.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? Третий час. А завтра нам ехать на кладбище. Он обещал, что вернется не поздно.

– Ему двадцать лет, Лисбет. Вспомни себя. Что ты делала, когда тебе было двадцать?

– По крайней мере, меня не лупили всякий раз, когда я показывалась в баре.

– Если он хочет, чтобы ему врезали, мы ничего не можем тут поделать.

– Не понимаю, как ты можешь вот так вот об этом говорить.

– Ложись уже, Лисбет, – говорит Томас. – Простынешь, если будешь так стоять.

– Меня так тревожит, что он постоянно связывается не с теми, с кем надо.

– Рыбак рыбака…

– Какой ты все-таки циник, – говорит она.

– А ты святая наивность.

Однако он вылезает из постели, подходит к окну и встает рядом с ней.

– Подморозило, – говорит она. Он выглядывает в окно. В свете стоящего во дворе фонаря видно тонкий слой инея на плитке тротуара. – С кем он там куда-то собирался?

– Мне кажется, тебе лучше лечь.

– Я лягу тогда, когда сочту нужным.

– Лисбет!

Он возвращается в постель, укрывается одеялом с головой и поворачивается к ней спиной.

В четверть четвертого она громко восклицает: «Он не подходит к телефону!»

– Наверное, не слышит звонка, – приглушенно отвечает Томас.

– Я только что звонила ему несколько раз.

Она описывает круг по квартире.

Термометр за окном кухни показывает минус шесть. В ветвях каштана ни ветерка. Подрагивает свет фонаря во дворе, и лампа на лестнице, ведущей в подвал, то включается, то выключается. Иногда, бывает, они просыпаются от душераздирающих воплей, но этой ночью все тихо. Около четырех она возвращается в спальню и забирается под одеяло. Томас нагрел собой постель, и она прижимается к его спине.

– Какая ты холодная, – бормочет он.

– Ммм.

– А пальцы ног?

– Ледышки.

Он поворачивается к ней лицом.

– Давай их сюда.

– Шутишь?

Она пристраивает ступни у него между ног, и по его телу пробегают мурашки. Он греет в ладонях ее икры. – Так лучше?

– Так просто замечательно.

Теперь она знает, что он не спит.

В половине шестого они слышат, как открывается входная дверь.

Томас похлопывает по ее одеялу.

– Можешь спать, – шепчет он.

Когда Лисбет с Мальте выезжают из города, солнце еще только показалось над горизонтом и отражается бледно-розовой полоской в зеркале заднего вида. Небо впереди светло-серое. Кругом абсолютная тишина, машины и автобусы еще не проснулись. Они едут по Виборгвай, Лисбет держит постоянную скорость, на десять километров в час быстрее разрешенной, обгоняя один за другим грузовики, которые возвращаются к себе домой в Бельгию или Голландию, сгрузив товар на складах цветочного концерна ГАСА. До последнего момента она не была уверена, что поездка не сорвется, но уже в половине девятого Мальте пришел на кухню. Теперь он сидит на сиденье рядом с ней и молчит.

– Ляг вздремни, – говорит она. – Я разбужу тебя, когда будем на месте.

– Я не устал, – отвечает он.

Два-три раза в год она ездит на кладбище, на могилу к родителям. Как правило, одна. Но в этот раз Мальте сам изъявил желание присоединиться.

Она искоса бросает на него взгляд. Кожа у него по-прежнему нежная, как у мальчика. Борода еще толком не начала пробиваться. Он бледный, у него белая кожа, она всегда считала, что он красавчик. Однажды он, еще маленький, сидел на полу и возился с «Лего», как вдруг оказался в луче солнечного света. С той самой секунды свет стал его стихией. Только на свету он сидел спокойно. Она включает обдув и расстегивает пальто.

– Похмелье? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает он. – Я вчера не пил.

– Что вы делали? – спрашивает она.

Он отворачивается и смотрит в окно. Они проезжают бывшую молочную ферму, рядом с которой припаркован грузовик. Из него выпрыгивает мужчина. В зеркало ей видно, как он перебегает дорогу. Мальте закрывает глаза, и она не повторяет своего вопроса.

– Я был с приятелями, – говорит он, не открывая глаз.

– С кем? – спрашивает она.

– Ты их не знаешь.

– Развлекались в центре?

– Можно и так сказать. Но это было не совсем то, о чем ты думаешь.

– И что же вы делали, в таком случае? – спрашивает она.

– Лучше тебе этого не знать, ма.

– Напротив, когда ты вот так об этом говоришь.

– Кое-кого навестили. Я ничего не пил. Мы же с тобой договорились, что сегодня едем. Потом они спросили, не отвезу ли я их кое-куда.

– Кое-куда – это куда?

– Да так, одно местечко за городом. Ну, я был не против. Мы отъехали далеко от города и свернули на проселочную дорогу. Потом началась какая-то ерунда. Я не врубился, что там произошло.

– Что случилось?

– Да не знаю я, говорю же, ты что, глухая?

– Нет, просто меня это начинает беспокоить.

– Да ну? Тогда бросай беспокоиться, я же здесь, рядом с тобой.

Молчание. Она открывает бардачок и достает жестянку с леденцами. Берет себе один и протягивает ему банку. Он принимается громко и активно двигать челюстями. Потом снова закрывает глаза.

– Где остальные?

– Не знаю.

– Давай рассказывай.

– Приехала полиция.

– Полиция?

– Слушай, оставь меня в покое. Или высади прямо здесь.

– Ладно.

– Мне нужно немного вздремнуть. О’кей?

– Ладно.

– Ма.

– Да?

– Не переживай. Ничего такого не случилось.

– Рада слышать.

– Понятия не имею, что у них было на уме. Точно тебе говорю. Зачем мне тебе врать. Мое дело было – просто отвезти их туда и высадить из машины. Там еще была длинная проселочная дорога, которая вся превратилась в сплошное месиво. И я их высадил. Потом вышел из машины отлить, еще надо было выкурить сигарету, и пока я там стоял, услышал, как по дороге приближается вой сирен, увидел кучу автомобильных фар и свалил.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Нет. Иначе меня бы здесь не было.

– И как ты добрался до дома?

– На попутке.

– Что-нибудь сегодня слышал про остальных?

– Нет.

– И ни с кем не пытался связаться?

– Нет, ты что, совсем того? Какой смысл?

– И что теперь будет?

– Не переживай, ничего не будет.

– Какого черта – «ничего не будет», говоришь?

– Я же сказал, не переживай.

– Тебе легко говорить, Мальте. Какого дьявола? Что они натворили?

– Им, кажется, надо было кого-то отделать.

– Но почему приехала полиция? Как полицейские оказались в курсе?

– Мне-то откуда знать?

– Теперь они наверняка скажут, что ты был за рулем.

– Да, и что с того? Это же не запрещено законом, сидеть за рулем.

– Запрещено подвозить людей, совершающих преступление. И ты своим поступком превратил себя в одного из них.

– Может, хватит уже?

Они проезжают через городки с низкими домиками, стоящими у самой дороги, тогда как садики отодвинулись вглубь. Голые деревья стали черно-коричневыми от влаги.

– Сколько времени уже прошло с тех пор, как я в последний раз ездил туда с тобой? – спрашивает он.

– Много, – отвечает она.

* * *

– Когда закончим, я тебя свожу куда-нибудь поесть, – говорит она. Они поворачивают на улицу, ведущую мимо пустой мясной лавки, где над дверью все еще прибита голова золотого тельца, потом проезжают мимо книжного магазина, тоже закрытого.

– Офигеть, жизнь здесь просто бьет ключом, – говорит Мальте.

– Ключом – не ключом, – отвечает она, слегка задетая за живое. И они уже доехали до церкви.

Они выходят из машины, и она достает из багажника цветы. Мальте говорит, что замерз и лучше подождет в машине.

– Идем, – говорит она. – Это недолго.

– Знаю я тебя, – говорит он. – Потом тебе надо будет пересадить пучок травы, потом подравнять гравий граблями, а после этого переговорить со смотрителем, это уж как пить дать.

– Потом сходим поесть, – говорит она. – И ты согреешься.

– Ты уже это говорила, – говорит он.

– Да, но просто мне кажется, мы должны чувствовать себя комфортно.

– Не парься, ма.

Он обнимает ее одной рукой. Воздух влажный и холодный. При каждом вдохе липкая пленка залепляет ноздри.

Она выкапывает садовым совком ямку и тесным рядком сажает гиацинты справа от надгробия. Все утро она предвкушала, как сделает это, но, когда она утрамбовывает землю, ее вдруг переполняет темное чувство ностальгии, оно вцепляется в нее, отпускает и снова вцепляется. Она слышит, как он харкает и сплевывает на землю у нее за спиной.

– Прекрати это скотство, – говорит она.

– Зато ты у нас всегда такая чистюля, – говорит он, и в ней поднимается волна бешенства.

– А ТЫ, очевидно, окончательно решил превратиться в свинью, – говорит она.

Он поворачивается к ней спиной и закуривает. Его тощая спина горбится, защищая сигарету от ветра, которого почти нет. Такой тихий выдался день.

– Не парься, – говорит он.

– Кого-нибудь убили?

– Откуда мне знать, – говорит он и подбирает с земли совок. – Пойдем же уже, черт возьми.

– У тебя совсем крыша поехала, мальчик мой? Хочешь пустить под откос свою жизнь и нашу, и жизнь других людей?

– Заткнись же уже, наконец.

– А? Под откос, да?

– Заткнись, я сказал.

– Смотри мне в глаза! Ты хоть немного представляешь себе, что такое жизнь?

– Ты просто больная уродка.

Она делает шаг к нему, и он бьет ее совком по лицу. Край лезвия задевает ее по носу. Она едва удерживается на ногах.

– Мальте, – кричит она. Хватает его за руку и тащит за собой несколько шагов.

– Ты не смеешь мне угрожать, чтоб тебя, – говорит он, немного понизив голос.

– Давай пройдемся.

– Ты этим ничего не добьешься, сразу тебе говорю.

– Нам нужно успокоиться, обоим.

– Сама успокаивайся, старая коза.

Почти вслепую она роется в сумке и достает бумажный носовой платок. Она с трудом что-то видит сквозь заливающие глаза слезы. Прикладывает платок к лицу, и бумага пропитывается кровью.

– Пойдешь со мной в туалет, нужно все это смыть.

Она стискивает его руку, ведет за собой в туалет, прямо внутрь. Он снова закуривает. В кранах только холодная вода. Лисбет плещет водой себе в лицо, а кровь все течет и течет жидкими струйками.

– Тебе нужно запрокинуть голову, – говорит он. – Вот, держи. – Он отрывает кусок бумаги от рулона для вытирания рук и протягивает ей. – Прижми к носу.

– Спасибо.

Она прижимает бумагу к носу с обеих сторон и наклоняет голову. В лице интенсивно пульсирует кровь, она чувствует нарастающий холодок и внезапно понимает, что она к тому же обмочилась в брюки.

– Я пописала в брюки, – говорит она.

– Ну ты, ма!

– Надо что-то придумать.

– Хм, – он молча курит, смотря в окно. – Можешь взять мои, – говорит он.

– Ты же не можешь разгуливать без штанов.

– Нет, но я имею в виду, пока не купишь себе что-нибудь.

– Неплохая мысль, – говорит она и моментально чувствует, как забрезжила надежда и откуда-то взялись новые силы.

Он бежит впереди нее к машине, и при виде его длинных, голых, белых ног, которыми он активно перебирает по холоду, ее разбирает смех. Его брюки настолько малы, что у нее не получается их застегнуть, но она натягивает их и стартует вслед за сыном. Они добегают до машины одновременно и синхронно прыскают от смеха.

– Видел бы ты себя со стороны, – кричит она.

– А ты себя, – отвечает он. Они облокачиваются на крышу машины, каждый со своей стороны, и почти захлебываются булькающим смехом. Лисбет открывает двери, и они падают в салон, она включает теплый обдув, подтягивает плед с заднего сиденья и сует ему. Потом они едут в «Бругсен».

Когда она выходит из магазина, надев в туалете для клиентов новые брюки и переобувшись, он сидит, прислонив голову к боковому стеклу. Кажется, что он спит. Она стучит по стеклу, он выпрямляется и опускает окно, она возвращает ему брюки и отворачивается, пока он натягивает их, прикрывшись пледом.

– Теперь пора пообедать, – говорит она, когда он вылезает из машины.

Он говорит, чтобы она пока шла в ресторан, а он подойдет чуть позже.

– Почему мы не можем пойти вместе?

– Мне нужно заскочить в магазин, купить курева.

– Я подожду здесь.

– Нет, ты не подождешь здесь. Мне еще надо в туалет.

Он многозначительно поднимает брови, глядя на нее.

– Но я же могу просто подождать здесь. Совершенно не проблема, если это и займет какое-то время.

– Ты не будешь меня ждать? О’кей?

– Ладно.

– Иди вон в ресторанчик и закажи нам что-нибудь.

– Что бы ты хотел?

– Не знаю. Просто что-нибудь съедобное. Ладно?

– Ты как: очень голоден, чуть-чуть или что-то среднее?

– Хватит уже этих вопросов. Это просто больше невыносимо.

Он идет через парковку, как всегда преисполненный внутренней свободы, которую он не в состоянии обуздать, она чувствует, как волны этой свободы бьются в нее и откатываются прочь. Его окружает сияние, настолько яркое, что даже у такого промозглого дня на тривиальной парковке появляется привкус влюбленности, оставшейся без ответа.

На площади перед рестораном припаркована одна-единственная машина. В коридорчике на входе Лисбет снимает верхнюю одежду, вешает ее на «плечики» и, обернувшись, ловит отблеск своего появившегося в большом напольном зеркале отражения. Первое, что бросается ей в глаза, – только что приобретенные ослепительно-белые кроссовки для бега. Над ними – лицо, налившееся гулко стучащей кровью. Нос покраснел и распух, верхняя губа раздулась, и от нее вниз через подбородок тянется красный, отчетливый след.

Она входит в пустой зал, который оказывается на удивление большим. Стены оклеены чем-то вроде бугристой золотистого оттенка кожи, по которой прошлись коричневым лаком. Потолок по всей длине поддерживают массивные балки. В зале стоит несколько диванов, обтянутых традиционной датской тканью – хлопок с шерстяной ниткой, – и журнальные столики, на которых лежат раскрытые книги с готическим шрифтом. Она идет по залу и заглядывает в книги. Библия и книжка для детей. Сверху лежат очки. Из глубины зала доносится шелест, и она громко откашливается. Через секунду, бесшумно скользя, к ней подходит женщина средних лет. Отработанными до автоматизма движениями она открывает перед Лисбет меню и собирается удалиться, но Лисбет останавливает ее, говоря, что хотела бы сделать заказ сразу, прямо сейчас, и заказывает две порции говяжьих котлет на обжаренном тосте, с луком и яичницей-глазуньей. «Сын сейчас подойдет», – объясняет она.

Когда женщина спустя двадцать минут приносит заказ, Мальте все еще нет. Она в нерешительности подходит к столику.

– Я не уверена, может быть, мне принести позже?

– Он, наверное, где-то застрял. Хотел купить что-то в «Бругсене», секундное дело.

– Да, но я могу пока унести, если желаете.

– Но вы же не сможете подогреть яичницу.

– Ничего страшного, я приготовлю новую.

– Знаете что, – говорит Лисбет. – Вы не принесете мне пока чашку кофе? Мне кажется, что-то случилось, что-то его задержало. А с мясом тогда пока повременим, если можно.

Она набирает его номер, но он не берет трубку. Потом женщина приносит кофе и не успевает вернуться на кухню, как Лисбет, едва отхлебнув из чашки, поднимается из-за стола и догоняет ее.

– Сбегаю-ка я посмотрю, куда он запропастился, – говорит она.

И, семеня, выбегает на улицу, застегивая на ходу пальто.

В «Бругсене» Мальте нет.

Она бегом возвращается в ресторан и звонит ему до тех пор, пока у него не включается автоответчик. Она оставляет ему голосовое сообщение. В этот момент у нее за спиной раздается шелест. Она быстро оборачивается и видит знакомую официантку в очках с плоскими стеклами.

– Нашелся ваш сын? – участливо спрашивает та.

– Придется еще немного подождать, он придет.

– Не хотите поесть, пока ждете?

– Да. Нет. Да, пожалуй, это самое правильное.

Как только официантка выходит из зала, Лисбет снова набирает номер сына. На этот раз он берет трубку.

– Да? – слышит она ленивый голос.

– Эсбен? – восклицает она. – Почему ты взял трубку?

– Потому что ты трезвонишь, не переставая. Уже раз пять, не меньше. Что ты хотела?

– Я пытаюсь дозвониться до Мальте.

– Я думал, он поехал с тобой.

Эсбен повышает голос, почти переходя на крик. Она, видимо, отвлекла его от какого-то важного занятия.

Теперь она уже не знает, что ей делать. Допивает остывший кофе и ждет.

Потом заказывает еще чашку. Она не уходит из ресторана.

Начало декабря выдалось относительно теплым и дождливым. День превратился в одни нескончаемые сумерки, свет фонарей отражается в мокром асфальте улиц, ведущих в объезд центра, и длинной череде лобовых стекол, выстроившихся в очередь на въезде в город и на выезде из него. Лисбет несколько дней старается не показываться никому на глаза, пока не зажило лицо. Припухлость спадает, но темно-красная линия, перечеркивающая нос и рот, все-таки пока видна. Выглядит это как ожог от лизнувшего лицо языка пламени. Выходя из дома, она натягивает на нос шейный платок и следит за тем, чтобы он не соскальзывал.

Она нигде не может найти телефон Мальте. Когда она наконец спрашивает Томаса, он говорит, что отправил ему телефон по почте.

Ей, однако, необходимо ходить на работу, в бассейн, где она ведет группу «Мама и малыш». Мамы, положившие своих младенцев на пеленальный столик, чтобы сменить памперс, дуют им в животики, целуют пальчики ног. Другие стоят под душем, посадив малюток в черные коляски, которые можно брать напрокат. Те выглядывают из-под капюшончиков своих детских полотенец. С задумчивым видом они рассматривают своих моющихся матерей. В душевой царит атмосфера ничем не нарушаемого покоя.

Инструктор Филипп сидит на скамейке в зале. Когда он устроился к ним, она первые несколько месяцев была уверена, что он как минимум лет на десять младше ее, и только совсем недавно вдруг поняла, что они абсолютно одного возраста. Она понятия не имеет, что он за человек. В бороде у него заплетена косичка. Он из тех людей, которые способны внушить ей страх, потому что он заставляет ее смущаться. Ей кажется, что он аж лоснится от самолюбования. Проходя мимо него, она принимает независимый вид и коротко кивает.

Потом малышек ненадолго берут с собой в воду. Поют с ними «плескательную песенку», и Лисбет показывает на манекене нужные движения. Вспоминая при этом, как рука нежно обвивает ее шею, а вода соединяет их тела в одно целое. «Плюх, плюх, плюх, вот что мы умеем – плескаться!» – поют они, и их голоса взмывают под потолок, к свету.

Филипп ходит вокруг бассейна, скрестив на груди руки, комично выворачивая ступни, обутые в белые сабо, шлепая ими, как ластами. Проходя мимо, он что-то говорит ей, но она не слышит, что именно.

– Что? – переспрашивает она.

– Я спрашиваю: что ты сделала со своим лицом?

– Ничего.

Она собирается уйти, но он садится на скамейку прямо у нее за спиной, как будто ей непременно нужно понять какую-то вещь.

– Ты торопишься? – спрашивает он.

Поколебавшись, она подходит к скамейке и садится. Он изучает ее взглядом.

– Я вижу, что у тебя что-то случилось с лицом, – говорит он. – Похоже, это было больно.

– В любом случае все уже почти зажило.

У нее нет желания болтать с ним. «Он один из тех навязчивых снобов, которые привыкли быть непререкаемым авторитетом в узком кругу, – думает она, – один из тех, кто раз и навсегда возомнили себя правыми во всем».

– Что произошло?

Ей приходит в голову, что можно же выдумать какую-нибудь отговорку. Но она не способна.

– Не хочу об этом говорить.

– Хорошо, – говорит он спокойным тоном. Обхватывает руками колено и смотрит на воду в бассейне. – Как дела с малышами, справляешься?

– Да. Едва ли можно себе представить работу лучше этой.

Он улыбается ей, и эта улыбка застает Лисбет врасплох, ее словно ударили в грудь.

– Это тебя муж так?

– Нет!

– Извини, что спросил.

– Все нормально.

– Просто я полагаю, ты же не с дверью поцеловалась?

– Какой ты неугомонный, – говорит она и неожиданно тоже расплывается в улыбке, как будто на самом деле за их словами кроется что-то еще.

– Просто хочу знать, что случилось.

– Это мой сын.

– А-а.

– Ударил меня садовым совком.

– Он сильный парень, раз способен так тебе врезать.

– Да, ему уже не четыре годика.

Филипп смотрит на нее.

– Думаю, нам надо выпить по чашке кофе.

– Может, как-нибудь в другой день, – говорит она.

– Нет, – говорит он. – Сегодня.

Он идет рядом с ней, катя в руках свой велосипед, они проходят мимо автобусной станции, где автобусы, завершившие маршрут, заезжают в боксы и со вздохом оседают. В теплом воздухе стоит сильный запах солярки, перемешавшийся с запахом моря, волны которого накатываются на берег по ту сторону улицы Дюнкаркен. На перекрестке, в том месте, где начинается пешеходная зона, толпится не на шутку много народа. Улица превратилась в хаотический поток людей, устремившихся на поиски рождественских подарков. Время – половина третьего.

– Проголодалась? – спрашивает он, и да, она проголодалась.

Но они идут дальше. Говорят о ничего не значащих вещах. Разглядывают витрины, гнома, который с улыбкой кланяется им за оконным стеклом обувного магазина. Пирамиды облитых глазурью яблок в витрине шоколадной лавки. Слушают псевдосолдат «Армии Спасения», стоящих в тепле, на входе в универмаг Саллинг, с ящичком для сбора пожертвований. У дирижера в руках дирижерская палочка.

Они идут дальше через мост, спускаются по ступенькам к реке, где напротив кафе установлены газовые обогреватели. Здесь, у воды, тоже много людей, но они находят кафе со свободными столиками и садятся. Заказывают сэндвичи и кофе. Небо уже начинает темнеть, и, поднимаясь над шумом лежащих в отдалении улиц, время от времени доносится резкий крик, издаваемый чайкой, ныряющей между домами. Приносят заказ. Сэндвичи такие огромные, что их пришлось скрепить шпажками. Они разваливаются, когда начинаешь их резать. Он заворачивает свой сэндвич в салфетку и кусает, не разрезая, она разбирает свой на составные части.

– Я все сижу и жду, когда ты начнешь меня расспрашивать. От этого мне немного неуютно.

– Я не собираюсь тебя ни о чем расспрашивать.

– Не собираешься?

– Нет.

– А что ты собираешься делать?

– Просто сидеть вот так, расслабившись, и отдыхать.

– Я думала, ты затеял все это, чтобы засыпать меня вопросами. Получается, что я все это время ходила и опасалась зазря.

– Да и Бог с ним, – говорит он.

Она искоса смотрит на него.

– У тебя давно эта косичка в бороде?

– Несколько лет.

– Ясно.

– Почему ты спросила?

Она не отвечает.

– Она тебе не нравится, – констатирует он.

– Да Бог с ней, – говорит она.

* * *

Через четыре дня после их поездки на кладбище ей удается наконец дозвониться до Мальте. Она старается не задавать ему лишних вопросов, но задать эти вопросы – единственное, чего она хочет. И сбивается на обвинения.

– Мог бы позвонить.

– Да, ты права, – говорит он.

– Я прождала тебя столько времени.

– У меня не было с собой мобильника.

– Ты мог зайти в ресторан. Что случилось?

– Так, встретил одного человека.

– Кого?

– Да так, одного типа.

– Кого?

– Ты его не знаешь.

– Кого ты встретил?

– Короче, хватит этих вопросов.

– Мальте. Я хочу знать. Кто это был?

– Парень, который держит лошадей. Он продает одну из них.

– И что с того?

– И я говорю, что с того? Чего ты от меня хочешь?

– Какое тебе дело до парня, который продает лошадь?

– А что если я хочу лошадь?

– Лошадь?

– Лошадь.

Она не знает, что сказать. Они уже несколько минут клюют друг друга по телефону, и она ведь так боялась за него. А теперь речь идет о какой-то лошади. Она ничуть не сомневается, что он говорит правду. Мальте всегда любил животных. Взять собаку, которую он, как большую мягкую плюшевую игрушку, обхватывал ручонками и зарывался головой в ее шерсть, возился и кувыркался с ней повсюду, играл с ней в прятки. А кошка – каким ласковым становится его голос, когда он с ней говорит. Резкости, грубости как ни бывало. Когда он был маленький, у него были рыбки, и сибирские карликовые хомячки, и птички, и черепашка. Он собирался стать дрессировщиком львов. Когда ему было девять лет, он ездил в Копенгаген и принимал участие в обучающем курсе, который вел дрессировщик львов. Того настолько впечатлили навыки и знания мальчика, что он предложил Мальте учиться у него в Новой Зеландии по окончании девятого класса.

– Хорошая идея, Мальте, – говорит она мягко.

– Да, – раздраженно отвечает он.

– Я не хотела тебя доставать.

– Но ты этим как раз занимаешься.

– Прости.

– Мне пора идти.

– Погоди секунду. Расскажи про лошадь. Какая она?

– Это не она. Это он. Фиордская порода. Его зовут Тор.

– Где ты будешь его держать?

– Он может стоять в конюшне у Х.Х.

Ее гложет желание спросить, кто такой Х.Х. и где он живет. Но она знает, что его ответ ничего не прояснит, наоборот, она запутается еще больше, и разговор пойдет совсем не туда.

– Кто такой Х.Х.? – вырывается у нее.

– Человек, который держит лошадей.

– Но откуда ты его знаешь?

– Ты глухая?

– Что?

– Я спрашиваю: ты глухая?

Она ничего не отвечает. Там, на другом конце, кипит Мальте.

– Мальте, – говорит она наконец.

– Нет, – говорит он хмуро.

– Все-таки ты должен мне кое-что сказать.

– Нет.

– Чем все закончилось с твоими приятелями?

– Я-то откуда знаю? Они задержаны, ма. Арестованному человеку не позвонишь вот так запросто и не спросишь, как дела.

– Я все думаю о том, что они могут рассказать что-то о тебе.

– Конечно, они этого не сделают.

– Да.

Она впивается зубами в губу.

– Я прочла об этом в газете, – говорит она. – Дело было на ферме неподалеку от Гальтена? – Она не дожидается, пока он ответит. – Там на людей напали, порезали их ножами и избили сковородками. Так ведь и убить недолго, Мальте. Ты заходил с ними туда?

– Нет. Я всего лишь их отвез.

Она верит, что он говорит правду. Просто ей нужно слышать это снова и снова. Он не заходил с ними туда. Ноги не держат ее, она опускается на стул и вытягивает их. Там, на другом конце, Мальте кладет трубку. Разговор окончен. Собака, медленно и тяжело ковыляя, подходит к ней и ложится рядом со стулом, смотрит на хозяйку долгим взглядом, не сводит с нее своих глаз, веки которых отвисли и покраснели. Ее жизнь целиком и полностью подчинена следующему лакомому кусочку, который она получит. Ради него собака готова примирить свою жизнь с разными несущественными мелочами. Лисбет гладит ее по спине ступней, облаченной в чулок. Мальте, конечно, на это наплевать, но она теперь будет ходить и ждать, что где-нибудь кто-то все-таки проговорится, у себя дома, в кругу своих. За Мальте могут прийти и забрать его прямо сейчас, или завтра, или через три месяца. Никто не знает, когда его имя всплывет и всплывет ли. В последнем она уверена: оно всплывет.

Идет дождь. Косые струи бьют по стеклу.

Через секунду до нее доносится шебуршание ключа в замочной скважине в прихожей, и входная дверь открывается. Она садится на стуле поровнее.

– Привет, дорогой, – кричит она. – Как прошел день?

Эсбен бормочет что-то невнятное и скидывает на пол рюкзак. Она наизусть знает все звуки, которые он издает. Глухой стук, сапоги, куртка, звук расстегиваемой молнии.

– Я приготовила тебе поесть. Может, зайдешь на кухню, что-нибудь перекусишь?

– А-а, еда, – негромко бурчит он и исчезает в ванной. Долго течет вода. Она поправляет неровно лежащий нож. Теперь он негромко возится с чем-то в коридоре. На него напала стеснительность. Она встает и выходит к нему.

– Заходи, посиди немного со мной, – говорит она. – Ты наверняка страшно проголодался.

Прошло то время, когда он все время рвался быть рядом с Лисбет. Он поворачивается к ней. У него бледное треугольной формы лицо и темного оттенка глаза. За последний год он так вытянулся и вырос, что кровь не успевает циркулировать по его телу. Руки и ноги у него вечно синие от того, что ему холодно.

– Как прошел сегодня день в школе? – спрашивает она.

Он кривит лицо. Эта гримаса – то, что отличает нового Эсбена от прежнего. Прежний охотно отвечал, новый запрещает задавать этот вопрос. Во всем, что касается ее и Эсбена, любому его ответу предшествует это тягучее противоборство между прежним Эсбеном и новым. Иногда верх одерживает прежний, иногда новый.

– Тебе нравится смузи? – спрашивает она. – Я его сделала из ежевики, которую мы собрали тогда в кустах. Помнишь, в воскресенье?

– Не помню, – хрипло говорит он. Она смотрит на сына, на то, как он, сгорбившись, запихивает в рот еду. У него во всем разброд и шатание, но у нее создалось впечатление, что в школе он справляется. Классный руководитель говорит, что он хорошо успевает по всем предметам, он тихий, спокойный мальчик, его никогда не дразнят. А теперь он, кажется, наконец обзавелся другом. Во всяком случае, время от времени у них дома появляется долговязый парень, который тихонько пробирается по коридору в комнату Эсбена, и они сидят там вдвоем до вечера.

– Что планируешь сегодня делать? – спрашивает она.

– Ничего, – отвечает он. – Уроки.

– Я никогда не делала уроки, – говорит она.

– Ты жила в другое время, мам.

Она улыбается ему задумчивой, мечтательной улыбкой, а он своей узкой рукой убирает челку со лба. Бледное запястье выступает из рукава свитера, который ему мал. Дождь снаружи уже не лупит с такой скоростью, капли стали крупнее, между ними что-то белеет.

– Что у тебя там под столом? – смеется она.

– Это? – Он достает кубик Рубика.

– Они были популярны, когда я была маленькой. Еще есть люди, которые их собирают?

– Не знаю, – смущенно говорит он.

Он несколько раз поворачивает грани.

– Покажи, как ты это делаешь, – просит она. У него длинные, тонкие пальцы, последние фаланги податливо прогибаются, быстро вращая грани. Выглядит все так, как будто в его движениях практически нет никакой закономерности. Он крутит кубик с невероятной скоростью. Его пальцы дрожат, как неокрепшие пальчики малыша, у которого еще не развилась мелкая моторика. И грани складываются в стороны нужного цвета.

– Великолепно, Эсбен! – вырывается у нее. – Я и не подозревала, что ты это умеешь. Ты, наверное, долго тренировался.

– Ну, не так и долго, – он тихо улыбается, опустив взгляд на кубик. Недостающие стороны собираются одна за другой.

– Готово, – говорит он и кладет перед ней кубик. – Немного не дотянул до рекорда.

– Ты рассказывал папе?

– Так он мне его и дал. У меня есть еще два.

На секунду их взгляды встречаются. В его взгляде едва заметно легкое и дружелюбное подтрунивание, в ее – лучится горячий огонь радости. Внизу, во дворе, мокрый снег одел припаркованные машины в плащи цвета обезжиренного молока, которые теперь постепенно оползают с них на землю. А в замке в прихожей опять слышно шебуршание ключа. С такой силой дверь обычно распахивает только Мальте. Звук такой, словно дверной косяк отрывается от стены.

– Когда ты научишься сидеть на стуле, как нормальные люди сидят? – говорит Мальте и, проходя быстрым шагом мимо Эсбена, хлопает его по затылку.

– Мальте, – говорит Лисбет. – Ты не мог бы сначала говорить: «Привет».

– Пусть научится нормально сидеть. Смотри, как он сидит: весь скукожившись. И уткнулся в газету, хотя ничего толком не может в ней прочесть. Может, скажешь что-нибудь? Старшему брату, когда он пришел домой?

– Хватит, Мальте, довольно.

– Он мог бы сказать «привет», – говорит Мальте.

– Так, давай садись. – Она придвигает ему стул и почти силой усаживает его за стол. – Вот, поешь, – говорит она и кладет на тарелку толстый ломоть ржаного хлеба.

– Пока ты тут, он так никогда и не научится давать отпор, – говорит Мальте. Она кладет перед Мальте разворот газеты.

– Вот, прочти-ка. – Она тыкает пальцем в первую попавшуюся статью. – Просто сиди. Ешь. И читай.

– Придурок, – говорит Мальте. Он наливает молоко таким резким движением, что половина стакана выплескивается на стол. Лисбет ни слова не говорит про тряпку, про то, что нужно вытереть молоко. Он принимается за чтение, беспрестанно ерзая при этом на стуле. Думая о своем, он машинально сминает пачку из-под молока в бесформенную массу. – Ха, – шепчет он. – Придурок. – Его ясные голубые глаза бегают по строчкам. Интересно, читает он на самом деле или просто выхватывает глазами отдельные слова? Внезапно он разражается громким хохотом и начинает зачитывать кусок вслух. Он читает быстро и небрежно, и Лисбет не вслушивается в то, что он читает. Она смотрит на него. Эсбен горбится, вжавшись в ведущую наверх трубу парового отопления – единственный источник тепла на кухне.

– Это уже слишком, – говорит Мальте. – Ха, это перебор.

– Успокойся, – негромко говорит Эсбен.

Мальте немедленно взрывается:

– А ТЫ захлопни вякалку.

– Ты почти ничего не съел, – говорит Лисбет.

– Я поел.

– Поешь еще.

– Ма, – говорит он с внезапной нежностью в голосе. – Ты просто мама-робот.

– Мама-робот? – Лисбет невольно улыбается. Ей нравится, когда он вот так на нее смотрит.

– Ну, такая штука, которую включают. Она издает звук, «плим», и начинает функционировать.

Он отбрасывает в сторону газету и потягивается.

– Не отвезешь меня к Х.Х.? – спрашивает он. – Тогда тебе цены не будет.

– Уже поздно.

– Ну да, и что с того?

– Мне еще готовить ужин.

– Они справятся и сами.

Да, они справятся. Им это, более того, даже на пользу. Томасу очень даже пойдет это на пользу, думает она.

– Зачем тебе туда? – спрашивает она.

– Я разве не рассказывал тебе, что у меня теперь есть конь? Его зовут Тор.

– Я не поняла, что у тебя УЖЕ есть лошадь.

– Не ЛОШАДЬ, а КОНЬ!

– Ты мог бы быть с мамой повежливее, – говорит Эсбен, и Мальте моментально разворачивается к нему.

– А ты мог бы быть повежливее со мной! – выпаливает он.

Эсбен обхватил трубу батареи обеими руками, они совершенно белые.

– Ты что, себя тут царем возомнил?

– Заткнись, дебил.

– Лучше быть дебилом, чем таким куском дерьма, как ты.

– Заткни хлебало!

– У дебила есть хоть какой-то мозг, несмотря ни на что. А у куска дерьма – никакого.

Последние слова он выкрикивает через плечо, выходя из кухни, и Мальте бросается за ним. Из прихожей доносится грохот. Прибежав туда, Лисбет видит опрокинутую вешалку и Мальте, стоящего по колено в верхней одежде и молотящего в дверь Эсбена.

– Открой немедленно! – ревет он. Он пинает дверь ногами и дергает за ручку. Потом оглядывается в поисках предмета, которым можно было бы лупить в дверь, и замечает вешалку, сделанную из нержавеющей стали.

– Мальте! – верещит Лисбет. Она застыла на месте, запустив пальцы в волосы.

– Ладно, ладно, – говорит он. – Расслабься. Я ничего ему не сделаю. – Он несколько раз энергично вдыхает и выдыхает воздух, так что грудная клетка раздувается и опадает. – Вы всегда все против меня, – зло говорит он. Из него вдруг улетучивается весь пыл, вся энергия, он выглядит опустошенным.

– Найди что-нибудь другое, по чему лупить, – говорит она. – Или пой. Как я.

– Гы, – всхрюкивает он.

Лисбет везет его. Мальте делает вид, что спит, но это довольно жалкий спектакль. На самом деле он не может спокойно сидеть на одном месте. Он дергает ногами, вздыхает, крутится и ворочается так и эдак.

– Как у тебя продвигаются дела с правами? – спрашивает она. – Ты же хотел категорию С.

– Хорошо, – говорит он, зевая.

– Когда вождение?

– Мне не нужно на вождение.

– Не нужно?

– Я бросил.

– Бросил?

– Слушай, перестань повторять за мной как попугай.

– Соберись и расскажи мне спокойно, что случилось.

– У меня был инструктор, полный идиот. Он был неспособен чему-то меня научить. Считал себя таким крутым, а на деле ничего не мог.

Лисбет молчит.

– И потом – это дорого, – говорит он. – Ты знаешь, сколько стоят такие права?

– Нет.

Конкретных цифр он, однако, не называет. Она спрашивает:

– Но как тогда быть с твоей работой, ты же хотел устроиться шофером на большую свиноферму в Хернинге? Ты говорил об этом в последний раз, когда был дома.

– А, это. Это была устная договоренность, ни к чему никого не обязывала.

Вдруг он начинает рассказывать. Он вообще-то был практически убежден, что все получится. Ему сказали, что такого, как он, они бы могли использовать уже сейчас, и работы для него достаточно. Ему просто нужно было прийти туда еще раз, и он бы получил это место. Но когда он потом напомнил о себе, речи ни о чем конкретном не шло. Мальте складывает пальцы домиком и нажимает, так что они выгибаются в обратную сторону.

– Работы куча, – говорит он. – Если не кочевряжиться. Так что не переживай, ма.

– Где ты сейчас живешь?

Он говорит, что жил какое-то время у приятеля, но оттуда ему придется съехать, так что он надеется на Х.Х.

– Ты вечно так за меня волнуешься, – говорит он. – Не стоит. Я всегда решаю свои проблемы.

Она кладет руку на его подрагивающее колено и замечает, что содрогается уже и ее сиденье тоже.

– Ты взял с собой все, что тебе может понадобиться? – спрашивает она.

– Да, – говорит он.

Машин на шоссе уже не так много, времени седьмой час. Термометр показывает плюс один градус.

Над полями словно повисло тяжелое, влажное уныние. Они сворачивают с широкой Виборгвай на улочку поменьше и едут между рядами плотно посаженной алычи и боярышника, и слева воздух колеблется и дрожит, там, по всей видимости, фьорд, хотя сам фьорд скрывают от глаз туман, поднимающийся от воды, и темнота. Они проезжают небольшую деревню, в которой всего двадцать-тридцать домов, и тут, возле прекратившего свое существование продуктового магазинчика, Мальте дирижерским жестом показывает ей свернуть на боковую улочку.

Через несколько сотен метров асфальт заканчивается, и дорога становится уже. Дома попадаются все реже. В свете фонарей видно ограду из колючей проволоки и поля, в которых стоят белые полиэтиленовые упаковки с силосом. Одинокая ванна, яма для хранения капусты и корнеплодов. По другую сторону тянутся непрерывные кусты боярышника. Колеи становятся глубже, заросший травой грунт скребет по днищу машины. Лисбет сбрасывает скорость.

– И ты, значит, здесь уже был раньше, – говорит она, не очень уверенная в том, что это так.

– Да, мы почти приехали. Осталось чуть-чуть.

Дорога резко уходит под откос. Это самая что ни на есть разбитая проселочная дорога, на которой не разъедешься, если появится встречная.

– Я не в восторге от всего этого, Мальте, – говорит Лисбет.

– Просто езжай потихоньку. Здесь все равно не развернуться.

Она осторожно сползает метр за метром. В низине дорога залита водой и покрыта льдом. Видно, где-то прорвало трубу.

– Потихоньку, не гони, – говорит Мальте. Его внимательный взгляд прикован к дороге. – Все отлично. Ты хорошо рулишь, ма, ты справишься.

Когда они вползают из низины на холм, свет фар упирается в штабель дров, длинный и высокий, как стена. Вокруг ельник. Дальше впереди Лисбет замечает красного цвета дом.

– Это здесь?

– Нет, нам вот сюда, вниз.

Он показывает ей на тракторную колею между стволами деревьев с другой стороны дома. На табличке надпись неровными буквами, два слова, одно под другим: «ВЪЕзд ЗАПРЕЩен».

Здесь, между елями, колея засыпана песком, мелким, как мука. Они ползут с черепашьей скоростью несколько километров и внезапно выезжают из леса. Дождик начинает накрапывать сильнее.

– Здесь опять вниз, – говорит Мальте и показывает на спуск, уходящий вправо.

– Мальте, здесь слишком узко. Ты уверен, что тут вообще ездят машины?

– Нет, но почему бы им тут не ездить.

– А если пешком, далеко еще?

– Да нет, спуститься вниз и на месте.

Они вылезают из машины, и Мальте начинает спускаться.

Она окликает его:

– У тебя что, никаких вещей с собой?

– Точно, вещи же, да. – Он оборачивается. – Ты не могла бы их достать из багажника?

Она открывает багажник и находит его старую, почти пустую школьную сумку, ручка и углы которой залатаны изолентой.

– Это все твои вещи?

– Да. Дай ее мне.

– Ты не взял никакой одежды?

Он берет у нее из рук сумку и начинает пронзительно насвистывать. Она ставит машину на сигнализацию. Воздух неприятно-влажный, холодный и чистый. Крошечные капельки попадают в рот с каждым вдохом. «Мальте, подожди меня, – кричит она. – Темно, я не вижу дороги».

Колея ведет вниз. Всякий раз, как она берет немного левее, она наступает во что-то, судя по всему, заросли вереска. Здесь, наверное, растут шикша и черника. Вскоре до Лисбет доносится журчание воды, и она чувствует под ногами деревянный мостик. Она осторожно пробует ногой доски. Они все слизкие и очень скользкие. Мальте берет ее под руку. «Ну, вот мы и пришли», – говорит он подбадривающим тоном. Но пока что не видно, чтобы где-то впереди горел свет.

Она останавливается, и он останавливается с ней рядом. Если не считать журчания воды, кругом абсолютная тишина. Ни машин, ни звука моторов, даже воздух не гудит. Ни ветерка. Она хочет уже было идти дальше, но в этот момент чувствует, что слева от нее кто-то есть, какое-то живое существо. Она чувствует тепло и тишину, но эта тишина более полная, чем просто тишина.

– Что это? – спрашивает она.

– Лошади, – говорит он и издает негромкий свист. – Идите ко мне, мальчики. Иди сюда, Тор.

Они негромко фыркают. Мальте разговаривает с ними полушепотом. Он объясняет ей, что здесь четыре лошади, он знает их всех по именам. Тор, Пятнышко, Мыс Накке и Пушка. Он рассказывает ей про характер каждой лошади, берет ее руку в свою и кладет на холку Тора. Волос у Тора упругий и жесткий, влажный и на ощупь кажется грязным, неживым, чужеродным. В темноте ее рука нащупывает морду животного, но потом она пугается, что конь ее укусит, и отдергивает руку.

Потом они идут дальше, и он рассказывает ей, что здесь совсем рядом старый пруд, а за лугом еще несколько, там разводят рыбу. Потом они замечают свет, горит обычная лампочка, без плафона, закрепленная на углу дома. Они проходят мимо растянувшихся на много метров дровяных поленниц и оказываются во дворе. Покрытый желтоватой известкой хозяйский дом с тремя флигелями. В окнах темно, только в одном горит свет. Заливается лаем собака.

– Пока, мам, – говорит Мальте и обнимает ее.

– Я не уверена, что смогу теперь найти машину, – говорит она.

– Брось, ты легко ее найдешь. Просто не сворачивай никуда.

– Я ничего не вижу.

– Ты же теперь уже знаешь дорогу.

– В общем, я не уверена, что смогу, Мальте.

Ее охватывает страх. Она думает о прудах для разведения рыбы и скользком мостике, о подернутой ледком дороге и тишине. О машине, которая дожидается ее где-то там, наверху крутого склона. Как она теперь будет разворачиваться, когда его не будет рядом и никто не скажет, что она все делает правильно?

Лай не смолкает, и вот дверь наконец открывается. На крыльцо выходит мужчина и хватает за ошейник пса, который тоже протиснулся наружу. Он невысокого роста, но крепко сбитый.

– Привет! – кричит Мальте.

Мужчина не отвечает и не спускается к ним с крыльца. Он стоит, вытянутой рукой удерживая за ошейник лающего пса. Мальте поднимается по ступенькам, Лисбет чувствует себя неловко оттого, что вот так стоит и глазеет, она разворачивается и идет прочь.

Как только свет лампочки остается позади, тьма смыкается вокруг нее. Она останавливается и прислушивается к лошадям. Жаль, что у нее нет палки: можно было бы прощупывать дорогу впереди. Тут она вспоминает, что вроде что-то стояло там, у стены дома, вполне пригодное. Она поворачивает обратно и находит отломанный черенок какого-то садового инвентаря.

Теперь, когда рядом никого и ее внимание напряжено, она слышит, как со всех сторон что-то шебуршится, двигает челюстями, скрежещет. Маленькие лапки куда-то спешат, а из темноты доносится хрумканье лошадей, жующих траву. Капля срывается с ветки и падает ей на голову, вокруг медленно проступают контуры местности.

Справа плавно уходит вниз узкий плоский кусок долины, который вдали заканчивается крутым склоном, ведущим вверх. Ей представляется, что он порос лесом. Воздух необыкновенно чистый. Она тыкает черенком в землю, перед тем как сделать каждый следующий шаг, ей важно нащупать лед и убедиться, что она не сорвется с откоса. Вот уже слышен шум воды, это мостик. Она не рискует отрывать ноги от досок, передвигается так, словно стоит на лыжах. Оказавшись снова на твердой земле, она испытывает облегчение. Теперь подъем на холм. Где-то здесь вереск и шукша, здесь дорожка делает поворот, и вот она уже на самом верху. Лисбет садится в машину, включает фары и сразу же понимает, что ей здесь не развернуться. Ничего не остается, кроме как ехать прямо.

Следующие несколько дней она беспрестанно пытается до него дозвониться. Наконец, на шестой день, он берет трубку. «Привет, ма», – ласково говорит он.

Она чувствует, как что-то содрогается в груди при звуке его голоса. Он объясняет, что был очень занят, поэтому не подходил к телефону. У него сейчас все складывается не лучшим образом.

– Где ты? – спрашивает она.

– Я у приятеля в Виборге.

– А как же Х.Х.? Ты разве не собирался пожить у него?

– Только когда я навещаю Тора.

– Так ты купил лошадь или?

– Мы еще не утрясли кое-какие моменты по оплате.

Она слышит по его тону, что он начинает раздражаться, но у нее не получается вовремя остановиться.

– То есть лошадь ты не купил?

– Хватит уже дурацких вопросов.

На секунду повисает тишина. Несколько раз щелкает зажигалка «зиппо». Щелк, откидывается крышка, щелк, он опять закрывает ее.

– Нам нужно об этом поговорить.

– А мы сейчас что делаем?!

– Ты должен начать прислушиваться к моим словам.

– Не дави на меня.

– Это все, чему ты научился. Чуть чего – волшебное слово, палочка-выручалочка. Не дави на меня. Может, тебе пора на пенсию по инвалидности? Такое будущее ты себе представляешь? Заживешь там, у своего Х.Х..

Она задыхается.

– Что на тебя нашло, ма?

Внезапная боль в его голосе. Она затихает. Он тоже ничего не говорит. Она стискивает телефон в руке. Не клади трубку.

Не клади трубку.

Не клади трубку.

* * *

Когда она вылезает из машины и захлопывает дверцу, с ветки срывается сойка. Лисбет замирает на месте, провожая птицу взглядом. Так неожиданно и странно видеть здесь в лесу ее голубое оперение. Солнечные лучи падают на ее лицо, они не греют. На часах полвторого. Она сходила в книжный, в сумке у нее лежит книга о лошадях, самая красивая из тех, что ей удалось найти, с фотографиями на плотной бумаге. Весит больше килограмма, и в ней почти нет текста. Она с неприязнью рассматривает книгу и лошадей в ней, снятых в контровом свете, их морды и ранимые, почти человеческие глаза. От неприязни ей становится легче. Она начинает спускаться по дорожке.

День выдался ясный и холодный, воздух прозрачен, как лед. Местность расстилается перед ней: плоское дно долины и в ее конце – ведущий вверх склон, поросший низкими дубками. Ей навстречу раздается стук топора. Звуки ударов переносятся по воздуху в определенном ритме, резком и отмеренном. Внезапно она вспоминает про собаку. Что ей делать, если пес не на привязи?

Он стоит рядом с поленницей напротив въезда во двор. Он ее не видит. И не слышит лай собаки. Черная шапка съехала на макушку, в ушах – оранжевые наушники. Он уже совсем пожилой, теперь она ясно видит это, и это поражает ее. Она не сводит глаз с его тощей спины с проступающими ребрами, с широких костлявых плечей, которые двигаются под свитером, когда он заносит топор и опускает его, раскалывая полено. Птичья шея огненно-красного цвета, такое впечатление, что из нее выщипали перья. Половинки расколотого чурбака падают рядом с колодой, и он нагибается за новым. Собака лает без передышки, но ее не видно. Вокруг него лежат напиленные чурбаки, которые он наметил наколоть обычным топором. Для остальных понадобится колун. Он такой сухощавый, что она с легкостью представляет себе, как эластично колеблются кости его скелета на своих шарнирах из хрящевой ткани. Стертые от монотонной работы суставы. Он отступает на шаг, бросает через плечо косой взгляд на колышки, лежащие в нескольких метрах у него за спиной, и она понимает, что сейчас самое время обнаружить свое присутствие.

Она описывает полукруг, чтобы не подходить из-за спины. «Привет!» – кричит она, и он, сорвав наушники, отдает резкую команду в направлении дома. Собака немедленно замолкает.

– Извините, что я вот так, как снег на голову, – говорит она.

Он кивает. Смотрит на нее посеревшим взглядом. Один глаз у него не видит, он неподвижен и не поворачивается вслед за здоровым. Она называет свое имя. Он смотрит на нее.

– Я тут несколько раз проезжала мимо, – говорит она. – Тут отличное место, надо полагать, здесь, где вы живете. И потом, у вас лошади. У вас, наверное, работы непочатый край. Все это хозяйство, я имею в виду, которым нужно заниматься. И дрова. – Она нервничает и никак не может остановиться и замолчать. – В прудах все еще водится рыба?

Он говорит, что нет.

– Да, там теперь, наверное, одна муть и грязь, – она издает смешок. – Наверное, уже куча времени прошло с тех пор, как там водилась рыба.

Она открывает сумку и протягивает ему книгу. Он смотрит на нее.

– Мне стало жаль, что ее никто не открывает, – говорит она. – Если хотите, возьмите ее себе. А не хотите, тогда я просто отвезу ее обратно домой.

Он берет книгу.

– Спасибо, – говорит он.

Она выдыхает.

Он кладет книгу на поленницу.

– Я бы хотела поговорить с вами, – говорит она. Вывернув кисть, он вытаскивает топор из колоды, подбирает с земли колышек и загоняет его в щель. – Я вам помешала? – спрашивает она, глядя ему в спину. Он берет кувалду и начинает забивать колышек. Тот исчезает в колоде. – У вас тяжелая работа, – говорит она.

Он берет еще колышек, затем еще один и загоняет их в дерево, потом приносит гвоздодер. Она садится на одну из здоровенных колод в нескольких метрах от него. Над склоном за домом появляется фронт белых облаков. Все происходит так быстро, что она успевает почувствовать, как минута за минутой меняется свет, солнце становится матовым, а рябины, которые в момент ее прихода горели черно-красным огнем своих растрепанных гроздьев, теперь кажутся серыми. У нее начинается озноб, дрожь поднимается из глубины организма и предупреждает о том, что она заболевает. У него в хозяйстве полный порядок. Трава по обе стороны от дороги скошена, стены побелены, окна вымыты. Дрова сложены идеально ровными штабелями. Старенький синий трактор марки «Фергюсон» стоит под навесом, в отдельном закутке за перегородкой сложена солома для лошадей. И если вдуматься, странно, что он не просит ее уйти, а позволяет ей сидеть вот так. И сам не уходит.

– Я выросла в этих краях, – говорит она. Он втыкает топор в колоду. Горка наколотых чурбаков выросла, так что некоторые из них скатываются ему прямо под ноги, и он начинает укладывать их в поленницу. Ему приходится ходить туда-сюда по пять метров. Она вскакивает на ноги. – Я могу подавать вам дрова, а вы будете укладывать, – говорит она.

Он работает быстро. Хлоп, хлоп, хлоп, дрова ложатся как надо, и ему не приходится перекладывать или поправлять их. Они не смотрят друг на друга, оказываясь рядом. Она бегает взад-вперед, но все равно никак не может согреться. Последние чурбаки ложатся на место.

− Мой мальчик, – говорит она. – Мальте. Он бывает здесь у вас.

Х.Х. бросает взгляд на часы, поворачивается и идет к дому. Она механически тоже смотрит на циферблат своих. Ровно два.

Он идет впереди нее через двор. Она хватает с поленницы книгу про лошадей и семенит за ним. Он открывает дверь, входит в дом и закрывает ее за собой. Глупо заходить вслед за ним внутрь. Придется отправиться восвояси и вернуться через несколько дней. Она открывает дверь.

И заходит в крошечную прихожую, стены которой плотно усеяны крючками с висящим на них инструментом. Крутая лестница без перил ведет к двери на чердак. Она слышит, как он что-то делает в глубине дома. Она идет туда, входит на кухню. Потолок там низкий, столы тоже. На подоконнике растет бегония. Пепельница с лежащей в ней трубкой для курения гашиша. Здесь, на кухне, он кажется великаном. Он делает вид, что не замечает ее, наливает воду в кофеварку, набирая ее несколько раз чашкой под краном, каждый раз ему приходится носить ее через кухню, при этом он считает вслух: три – четыре – пять. По стенам кругом висят листки бумаги в полиэтиленовых кармашках. Они напоминают те, что они с Томасом когда-то вешали в комнате Мальте, пока он еще жил с ними, с текстом вроде: «Открой окно, выключи свет и ложись спать». На этих она, например, читает: «Кофе четыре полных ложки – четыре чашки воды – нажать на красную кнопку». Х.Х. нажимает на красную кнопку.

– Я не приглашал тебя в дом, – говорит он.

У нее саднит в горле, и болит голова. Еще минуту назад этой боли не было, но теперь она появилась. Она листает книгу о лошадях и находит фотографию лошади светло-гнедой масти.

− Вы таких держите? – спрашивает она.

Он бросает взгляд в книгу, резкое движение видящим глазом, запоздалое стеклянным. Стеклянный глаз затем соскальзывает вниз, в гнойную кашицу, и неясное чувство, наверное, сочувствие, сочувствие его беспомощности, пронизывает ее.

– Я держу фиордовую породу, – говорит он. – А это хафлингер.

– Ах, да, – говорит она, – вот же, здесь подписано.

Он ставит чашку на стол у окна. После чего отрывает кусок бумажного полотенца, складывает его, открывает жестяную банку и достает небольшое, сухое печенье. Отодвигает стул, садится, макает печенье в кофе и откусывает кусочек.

– Я не в восторге от того, что Мальте приходит сюда, – говорит она.

– Тогда тебе нужно лучше следить за своими детьми.

Он подносит чашку к губам и пьет, шумно втягивая в себя кофе.

– У меня не получается, – говорит она. – Поэтому я и пришла к вам. Мне не хотелось бы, чтобы Мальте продолжал сюда приходить.

– Мы с ним похожи.

– Нет, – говорит она. – Нет! Вы должны ему сами сказать, чтобы больше не приходил.

Он встает из-за стола, выливает остатки кофе. У нее закрадывается подозрение, что он не слышит, что она ему говорит, что в его голове, за зрачками, между ушами происходит какой-то свой процесс, он над чем-то работает. Уши у него заостренные и длинные, с отвисающими мочками.

Он молча возвращается в прихожую, и она идет за ним. Он открывает перед ней дверь и жестом предлагает уйти. Она не двигается с места.

– Вы должны сказать ему, чтобы не приходил, – говорит она.

Он делает шаг в ее сторону, с лицом, таким же непроницаемым, как и раньше.

Она резко отшатывается и тут замечает старую коричневую сумку Мальте. Сумка лежит под лестницей, наполовину расстегнутая и полупустая.

– Где Мальте? – спрашивает Лисбет.

– Не знаю.

– Вы знаете. Он же где-то здесь.

Он теребит уши и качает головой.

– Он забыл ее у меня, – говорит он, хватает ее и выталкивает за дверь. В замке поворачивается ключ.

– Откройте! – кричит она и стучит в дверь.

Но он не открывает. Подождав немного, она садится на крышку колодца.

Она не уходит. За то время, что она была в доме, в низине снова собралась стая серых птиц. Времени почти три часа, пошел снег. Негустой. Снежинки такие легкие и сухие, что кажется, будто они не падают, а висят в воздухе. Но на поленницах лежит снег, и на крышах, везде. Холод прокрадывается в нее, но она не двигается с места, и понемногу к ней приходит спокойствие.

И тут появляется Х.Х. Он идет в ее сторону через двор с чашкой кофе в руке. Останавливается перед ней. Окидывает ее взглядом.

Потом протягивает ей чашку, и она делает глоток замерзшими губами.

– Где ваша собака?

– Я запер ее в конюшне.

– Она больше не лает.

– Она получила команду перестать.

– Вы про тот звук, который вы издали, после чего она немедленно замолчала тогда?

– Да, так она обучена.

– Почему вы не спустили ее, когда я пришла?

Он молчит. Она поворачивается и смотрит на него.

– Вы могли ее спустить. И избавились бы от меня.

Она не может добиться от него ответа. Птицы поднимаются в воздух. Доносится хлопанье крыльев. Темнеет, наступают сумерки. Они выползают из кустов. Птицы взлетают и садятся снова, перелетают с одной кроны на другую, как будто волны перекатываются с дерева на дерево, и все это время они кричат, и их крики – тоже волна.

– Вы завтра куда-нибудь пойдете? Прогулять лошадок?

Он кивает.

– Куда?

– По этой дороге, – отвечает он. – Потом к фьорду.

– Мальте пойдет с вами?

– А, вот оно что, пойду-ка я обратно в дом.

– Не могли бы вы остаться? Я не сделаю вам ничего плохого.

Он не смеется, но в нем появляется какая-то смягченность, напоминающая смех.

– Ты так заболеешь, – говорит он и садится рядом, спиной к ней.

– Расскажите мне о Мальте, – просит она. – Чем он занимается, когда бывает у вас?

– Ухаживает за лошадьми.

– Он помогает вам по дому?

– Немного.

– Давайте ему всякие поручения. Ему не повредит.

Он ничего не отвечает.

– Он живет у вас? – спрашивает она. – Ночует здесь все время?

– Ммм…

– Можно мне взглянуть на его комнату?

– Нет, – говорит Х.Х.

Она подставляет ладонь и ловит падающую снежинку. Та напоминает зернышко, круглое, крошечное зернышко. Оно не исчезает, лежит на перчатке. Лисбет сидит, выставив перед собой руку, на которую опускается снег.

– Вы так тоже заболеете, – говорит она.

* * *

Лисбет лежит в постели и чувствует себя больной в большей степени, чем это есть на самом деле, и более уставшей, чем это есть на самом деле. Случалась у нее и усталость посерьезнее, чем сейчас, и болела она тяжелее, чем сейчас, хотя у нее и температура под сорок. Она дремлет, просыпается, потом снова дремлет, напряженная и горячая. Окно приоткрыто, и когда струя свежего воздуха тихонько пробегает по ней, она жадно вытягивается ей навстречу, но лежит, не двигаясь. Днем ей нужно к врачу, который сделает ей укол пенициллина, но в данную секунду она не может даже пошевелиться.

К ней заходит Томас. Он ставит на ночной столик тарелку с грушей, которую он нарезал дольками, и останавливается у изножья кровати.

– Как ты? – громко спрашивает он.

– Прекрасно, – отвечает она, не открывая глаз, чтобы Томас не вообразил себе, что она на что-то способна. Она решила лежать в постели до тех пор, пока ноги в конце концов сами не поднимут ее. Пока что этого не происходит. Она не в состоянии обсуждать сейчас ужин, а на тот случай, если у Мальте начнутся проблемы, глаза должны быть закрыты, потому что они очень болят. Она никому не в состоянии помочь.

– Я купил тебе газету, – громко говорит он.

– Ты ее прочел?

– Я не читаю «Скифтстиденде».

– Может, все-таки прочтешь? Посмотри, нет ли там чего-нибудь про эту историю в Гальтене.

– Да ничего там нет, – говорит он.

– Будь добр, посмотри.

Шелестят переворачиваемые газетные листы.

– Нет, – говорит он, – ничего. Тебе принести таблетку? – Он подходит к ней и прикладывает тыльную сторону ладони к ее лбу. – У тебя жар, – говорит он. – Я принесу таблетку.

Он уходит. Она хочет дотянуться до газеты, которая, видимо, лежит у нее в ногах, хочет сама посмотреть, нет ли там чего. Он так быстро ее пролистал, что мог проскочить заметку. Хотя она и сама понимает, что он сказал неправду. Конечно же, он прочел «Скифтстиденде», прежде чем принести ее, и он, разумеется, в курсе, есть ли там что-то, касающееся Мальте. Конечно, он сказал бы ей, если бы что-то было. Он таким образом просто хочет напомнить ей, что эта обязанность – беспокоиться и тревожиться – на ней. Один из них должен взять это на себя, и раз уж она это сделала, то он не хочет вмешиваться. Для него это способ показать ей, что он в ней нуждается.

Она сообщила на работу, что заболела. Впервые за все годы. Филипп надавал ей по телефону массу добрых советов: теплый морс из ягод бузины, теплые носки, и она отвечала «да, да, да», смеялась, не открывая глаз, при этом едва не соскользнула целиком в свои мысли. Он весь такой округлый, думает она теперь, такими бывают мужчины с излишне полными бедрами. А у него эта полнота свойственна всей его личности. Тогда как Томас, наоборот, острый, как сломанное ребро или как чистый спирт. Такая же заостренность и во всем остальном, известном ей, вся ее жизнь такова, за исключением самой Лисбет, с ее жирным блеском добрых намерений. Томас сказал ей об этом, и он прав. Но она соскребет себя слой за слоем. Этот жир. Эти благие намерения. Любовь. Она не будет просить о том, чтобы ее отстроили заново, это должно произойти само. Когда она услышит голос. В бассейне, где малыши, оседлав руки своих мам, катаются на них по воде, обхватив одной ручонкой мамину шею. Доверять – они не УМЕЮТ ничего другого. Белая спинка. Белая попка. С этого начинается тело. Женщины дуют своим малышам в животики и целуют пальчики у них на ножках. Это сам свет внутри, в бассейне. Даже в зимний день его лучи проникают сквозь них. Он льется сверху через матовую стеклянную крышу. Он мягкий, не мерцающий. Он не падает и не поднимается вверх. Он пребывает всегда, бледноватый, почти прозрачный, белый.

Якоб Ведельсбю

Якоб Ведельсбю родился в 1965 году. Закончил факультет кинематографии и средств массовой информации Копенгагенского университета. Как автор дебютировал в 1990 году. Опубликовал ряд романов, поэтических сборников и научно-популярных книг. В 2017 году в России вышел его роман «Охота за тенью». Произведения Ведельсбю переведены на шесть языков. В период с 2014 по 2017 год он был председателем Союза писателей Дании. Рассказ «Биение сердца» не входит в опубликованные сборники и печатается впервые. Биение сердца

Дорогой Йонас, милый мой мальчик,

не хочу бояться будущего, потому что его не существует, и предвидеть его нельзя, и как-то позаботиться о нем тоже, поскольку не в нашей власти его изменить. Все, чего мне хочется, – сидеть вот так, в полосе солнечного света, и получать удовольствие от той жизни, которая мне дана. Меня охватывает благодарность, ты понимаешь, что я имею в виду. Я прислушиваюсь к бормотанию кофеварки, доносящемуся с кухни, ощущаю теплое тельце Пуфа, жмущееся к моим ногам, чувствую, как бьется его крохотное сердечко. Я чувствую и биение твоего сердца, Йонас, оно стучит под моим собственным. Я не хочу лишних вопросов и ответов на них, я принимаю все таким, как есть. Хочу быть свободной. Это все, что мне нужно.

Обнимаю тебя, твоя мама

Дорогой Йонас, прекрасный мой,

жизнь сводится к тому, чтобы хорошо поесть и чтобы рядом был кто-то, любящий тебя. На это совершенно явно намекал совсем недавно Пуф, глядя на меня своими нежными глазами. Мы как раз свернули к дому, возвращаясь с послеобеденной прогулки, и он только что проглотил свой собачий крекер. Еще он добавил, что очень доволен той жизнью, которой живет. Я сказала ему, что искренне рада, просто-таки счастлива, что мы с ним есть друг у друга. Он улыбнулся своей улыбкой, ты понимаешь, о чем я, и завилял хвостом, и мне стало ясно, что нужно чаще ему говорить о том, как я его люблю.

Обнимаю тебя, твоя мама

Дорогой Йонас, верный мой мальчик,

Мне не следует писать этого, мое письмо только отвлечет тебя от дел, но мне хочется, чтобы ты знал: меня положили сюда сегодня днем с повышенным давлением, головокружением и аритмией. К счастью, организм снова более-менее пришел в норму, и врачи полагают, что завтра меня можно будет выписывать. Появилось новое лекарство, мне его дадут при выписке вместе со всем остальным. В целом, можно сказать, что мне очень повезло. Остальные показатели в норме, врачи этим порядком озадачены. Ха! Ну вот, я тебе рассказала. Андерсены, наши соседи, взяли по моей просьбе к себе Пуфа. Я надеюсь, у тебя все хорошо?

Обнимаю тебя, мама

Дорогой Йонас, милый мальчик,

за свою долгую жизнь я не раз видела, как умирают люди, и часто это происходит совершенно тихо и мирно, человек лежит в постели и засыпает, и сон становится все глубже, а потом в какую-то секунду сердце перестает биться. Со стороны кажется, что это совсем не больно и не доставляет никакого дискомфорта. Думаю, умирающий не чувствует смерти, потому что одновременно с ее наступлением переживает во сне множество всего другого. Сейчас мне кажется, что я буду умирать иначе, но ты не беспокойся. Когда я умру, то умру. И мой Пуф будет рядом.

Обнимаю тебя, мама

Хороший мой Йонас, давно упорхнувшая от меня птичка,

Пуфу нездоровится. Пришел его черед болеть. Он едва ковыляет, ветеринар говорит, это артрит, но я боюсь, что у него что-то посерьезнее. Никак не могу перестать думать о том, как все было раньше, как умер твой отец, с ним моя жизнь была постоянной сумятицей, потому что он не придерживался планов, которые мы вместе строили. Когда твой папа что-то задумывал, то, за редким исключением, ему удавалось воплотить это в жизнь. Но та наша поездка в Париж сорвалась. Билеты на самолет до сих пор торчат из зеленой вазочки на его письменном столе, напоминая мне, что нужно осуществлять свои мечты. Поэтому мы с Пуфом сейчас немного пройдемся по нашей улице, если у него хватит сил, а потом я устроюсь в нашем флигеле в саду, с чашкой кофе и газетой. Я испекла булочки с изюмом. Не хватает только тебя.

Обнимаю, мама

Дорогой Йонас, мальчик мой, моя любовь,

буду краткой: с Пуфом сегодня утром случился обморок, и его забрали в ветеринарную клинику. Он все еще без сознания. Сижу с ним рядом и держу его за лапу.

Твоя мама

Дорогой Йонас, мой трудяга,

я навещаю Пуфа в клинике утром и вечером. Они откачали из его легких двести миллилитров жидкости и поставили капельницу с антибиотиками. У него воспаление легких и нарушение сердечного ритма. Врачи только завтра смогут сказать, есть ли улучшение от препаратов. Йонас, прошу тебя, сядь где-нибудь в укромном месте, сложи ладони и помолись за Пуфа, чтобы ему позволили еще пожить.

Любящая тебя мама

Дорогой Йонас, малыш, которого я носила под сердцем,

мне невыносимо думать о том, что Пуфа уже день как нет здесь, в доме. Как подумаю об этом, начинает колоть в груди. Возможно, мне придется пойти на крайности, чтобы заполнить пустое пространство, которое останется после него. Но я надеюсь, что умру первой, и, если так и будет, не мог бы ты быть с ним поласковее? У твоего отца никогда это не получалось. Он не мог примириться с тем, что Пуф всегда ходил за мной по пятам, и кричал на него из-за этого. Так же как он кричал и на меня, и на тебя. Анатомия гнева, наполненные счастьем мгновения откровения, глубокое отчаяние, исполненная горечи борьба, тоска по чему-то, чего я так и не обрела, и благодарность за то, что обрела. Я, наверное, несу полную чушь.

Мама

Дорогой Йонас, мой несносный мальчик, ставший взрослым, разумным мужчиной.

Хорошие новости из клиники. Пуфу помог пенициллин, но он все еще лежит, и его обмякшее тельце утыкано входящими и выходящими трубками. Видеть это невыносимо, и я часто плачу, но надо принимать ситуацию такой, как есть. Главный ветеринарный врач говорит, что завтра Пуфа выведут из искусственной комы, это ведь хорошая новость, правда?

Обнимаю тебя, мама

Дорогой мальчик, по которому я так скучаю,

Пуфу до конца его жизни придется давать восемь таблеток ежедневно, это на две таблетки больше, чем принимаю я сама. Мы вместе смотрим телевизор, детективный сериал, и он греет мне ноги. Хочу сходить купить нам с ним плитку шоколада, хорошего, настоящего, с содержанием какао 72 процента, такие твой отец всегда привозил из поездок. Забавно, но теперь этот шоколад стал в наших краях совершенно обычным продуктом. Меня вдруг осенило, что какими бы ни были отношения между любящими друг друга людьми, в них есть что-то, длящееся вечно.

Твоя мама

Дорогой Йонас, чудесный папа моего единственного внука,

недавно во взгляде Пуфа я увидела взгляд твоего отца. Это был он. Его душа перемещается в Пуфа, и он оказывается ближе к действительности, в которой мы живем, – вот как это происходит. Это кажется невероятным? Мы обменялись взглядами, и вдруг Пуф чихнул так, как чихал только твой отец, в точности. Я почувствовала огромное облегчение, увидев, что это всего-навсего Пуф.

Любящая тебя мама

Дорогой Йонас, единственный мой,

теперь у Пуфа болит передняя лапа, и он ее приволакивает, а сегодня утром я заметила слезу у него в глазу, в левом. Он, наверное, наступил на колючку или острый камень, или, может, на осколок стекла. Между подушечками у него ранка, она слегка кровоточит. Я ее обработала перекисью водорода. Когда больно ему, мне тоже больно.

Целую тебя, твоя мама

Йонас, мой дорогой сын,

Пуфу лучше. Он перестал приволакивать лапу и больше не плачет, слава Богу. Я прочла в его взгляде, что он скучает по тому времени, когда ты играл с ним. Со мной ему, видимо, скучно. И он, конечно, прав. Я думала сказать ему, что умным собакам не бывает скучно, но так и не смогла произнести этого вслух. Мне кажется, я не способна сказать про жизнь ничего такого, что могло бы пригодиться другим. Даже Пуфу. Даже собака должна приобретать свой жизненный опыт самостоятельно, как ты считаешь? Мы становимся понемногу умнее, день за днем, пока не наступит последний из них.

С любовью, твоя мама

Дорогой Йонас, милый мой мальчик.

У Пуфа слишком идеалистические представления о том, каким должен быть пес-товарищ, и, видимо, такая собака пока еще не родилась. Я тебе рассказывала, как он постоянно ищет в нашем районе других собак, но когда встречает одну из них на улице и с интересом принюхивается, то почти всегда наталкивается на рычащий отпор. Тогда он поднимает на меня свои печальные обидчивые глаза, которые словно шепчут: «Что я делаю не так?» Я говорю ему, что он самый замечательный пес на свете, и самый ласковый, умный и очень симпатичный, и что я его люблю – это все, что я могу ему сказать. В первую очередь, это проблема других – то, что они не замечают его качеств, но это становится и проблемой самого Пуфа. Было бы так хорошо, если бы ты был рядом и мог его утешить. Когда мы увидимся?

Любящая тебя мама

Дорогой Йонас, сын,

дожив до преклонных лет, я поняла, что усталость – это хорошо. В какой-то мере она даже свидетельствует о хорошем здоровье. Когда Пуф плюхается на свою теплую подстилку в корзинке, стоящей в прихожей, закрывает глаза и отключается от всего, он делает это, повинуясь инстинктам, они подсказывают, что всему свое время, время действовать и время подзарядить свой аккумулятор. Мы, люди, могли бы этому поучиться.

Обнимаю тебя, твоя мама

Дорогой Йонас, дитя мое,

Рождество позади, походы в гости, сидение за столом. Новый год буду встречать дома. Пуф терпеть не может салюты и фейерверки. Посмотрим по телевизору все хорошее, что там покажут.

Твоя мама

Дорогой Йонас,

Пуфа больше нет. Я не в силах этого осознать, поверить в это. Но он лежит на полу в гостиной с закрытыми глазами. Он попил воды из мисочки и подошел ко мне, виляя хвостом, и тут лапки перестали его держать. И он упал.

Любящая тебя мама

Дорогой Йонас,

я хотела похоронить Пуфа под буком, но земля там твердая, как камень. И я отдала его тельце в ветеринарную клинику, они позаботятся о кремировании. Теперь здесь чересчур тихо.

С любовью, мама

Дорогой Йонас, хороший мой,

забыла написать тебе, что случилось чудо. Андерсены, помнишь, мои соседи, зашли ко мне вчера днем поздравить с наступающим, как они делают это каждый год, и я, конечно, поделилась с ними грустной новостью. Они ведь прекрасно знали Пуфа и страшно огорчились. Но только подумай – у их младшей дочери есть собака, и она в октябре ощенилась, и они еще не успели никому отдать последнее из этих маленьких милых существ. Они показали мне фотографию на мобильном телефоне, это самый прелестный фокстерьер, какого ты только можешь себе вообразить. Разве это не счастливое совпадение? Это кобелек с родословной, у него есть все прививки и чип в ухе. Я сразу же согласилась, и они привезут его в ближайшие дни. Будет нашим четвертым по счету Пуфом.

Обнимаю тебя, мама

Дорогая мама,

тебе уже привезли нового Пуфа? И как у него дела? Надеюсь, Рождество прошло хорошо, и год начался для тебя удачно. Ты, как обычно, ела вяленую треску? И смотрела телевизор? Сильно палили пиротехникой? Никто не пострадал? Я на другом конце земли. Съемки идут по плану, думаю, смело могу обещать, что это будет фильм, который превзойдет по популярности и продажам все, что я снимал до этого. Тебе надо будет завести еще один номер телефона, о котором никто не будет знать, чтобы тебя не допекали журналисты с просьбами взять интервью о твоем знаменитом сыне. А если серьезно, мама, береги себя, мы увидимся.

Обнимаю тебя, Йонас

Дорогой Йонас, замечательный мой сын,

так чудесно получить от тебя весточку. Могу ответить «да» на все твои вопросы. Я давно не писала, потому что забот невпроворот по уходу за Пуфом. Помимо прочего, ему нужно учиться терпеть до того момента, когда его выведут погулять, есть из мисочки и ходить на поводке. Я тут подумала, что это очень эгоистично с моей стороны – завести нового Пуфа, зная, что я навряд ли его переживу. Надеюсь, что ты возьмешь его к себе, когда пробьет мой час. Я скоро тебя увижу?

С любовью, мама

Дорогой Йонас, мой обитающий в дальних краях сын,

можно я напишу тебе, что соскучилась? Ты уже можешь предвкушать встречу с новым Пуфом. Он научился следить за собой, и мне кажется, это самый умный и старательный песик из тех, что у нас были. Помнишь нашего первого? Это ведь ты придумал ему имя, и он считался в основном твоей собакой. Ты гулял с ним каждый день после школы. Мы с твоим папой выпутывали из его шерсти репей и колючки до поздней ночи. Он дожил до пятнадцати, в пересчете на наш возраст это 105 лет. Когда ты планируешь заглянуть в наши края?

Обнимаю тебя, мама

Дорогой Йонас, сына,

я сижу в кресле твоего отца, накрывшись красным шерстяным пледом, в теплых мягких тапках. Идет снег, и в саду чуть ли не красивее, чем летом. Пуф сладко спит. Он продолжает расти.

Обнимаю тебя, твоя мама

Дорогой Йонас, любимый мой мальчик,

у меня все без изменений. Можешь не сомневаться, я справляюсь с делами. День за днем, месяц за месяцем я встаю с кровати, завтракаю, иду гулять с Пуфом, читаю газету, обедаю, ложусь подремать, пью кофе, иду гулять с Пуфом, ужинаю, смотрю телевизор, выпускаю Пуфа в сад, чтобы он сделал свои дела, и отправляюсь на боковую. И так будет, пока я не почувствую боль в груди и не пойму, что это конец. Интересно, какие мысли последними промелькнут у меня в голове? Я буду думать о тебе, любимый мой мальчик, и прислушиваться к тому, как бьется твое сердце, его удары будут сопровождать меня по пути в вечность. Неотвратимость конца не печалит меня, только немного пугает. Но острее всего я ощущаю в душе смутное стремление куда-то.

Любящая тебя мама

Катрина Мария Гульдагер

Катрина Мария Гульдагер родилась в 1966 году. Она является автором известных «Хроник Кеге» – шести романов, посвященных жизни нескольких поколений одной семьи с 1938 по 1988 год, а также нескольких детских книг (серия о фрекен Игноре) и сборников рассказов, из которых особенно известен «Копенгаген» 2004 года. В 2007 году была издана автобиография писательницы «Граница света», а в 2017 году вышел роман «Невиновная семья», ставший бестселлером в Дании. Катрина Мария Гульдагер пишет стихи. В данной антологии вниманию читателя предлагаются два рассказа из сборника 2013 года «Полное собрание рассказов разных лет». Воскресенье

Было уже поздно, и он свернул к океану, в самую гавань, выпить пива. Сел за столик в одном из ресторанчиков под открытым небом, откуда ему было видно огни, горящие вдоль всего побережья, до самого Кундучи. Ему казалось, что он различает огни университета, расположенного чуть дальше от побережья. Официант-индиец кивнул ему, узнав в нем постоянного посетителя – он не в первый раз заворачивал сюда в вечернее время, в этот маленький торговый центр в западной части района Масаки. Именно сюда в субботу утром приходили белые люди с семьями, только здесь можно было купить последнюю нашумевшую новинку, изданную в Англии. Столик, за который сел мужчина, находился с краю. Он сбросил сандалии и почувствовал дуновение океанского бриза.

Уже какое-то время он подумывал, не вернуться ли на родину. Сейчас он с семьей жил в Дар-эс-Саламе, женат был на шведке, родившей ему двоих детей, ее звали Анника, дети ходили в международную школу. Он смотрел на темный океан, отпивая маленькими глотками пиво, которое поставил перед ним индиец и которое показалось ему совершенно невкусным. Он не так часто выбирался куда-то ради себя самого по вечерам, эта привычка появилась у него в последние несколько месяцев. Жену не особенно прельщала мысль вернуться. Ей было вполне достаточно бывать дома раз в два года. Навещать родных и знакомых.

Женщина, ради встречи с которой он сюда приехал, бесшумно подошла из-за спины. Она его напугала. Он поднялся и поцеловал подошедшую, индиец возник около столика и спросил, что ей принести. Женщина была коллегой по работе, как и его самого, жизнь забросила ее в Дар-эс-Салам. Она села на скамейку напротив, поставила на землю сумку, которая по форме вполне могла сойти за рюкзак, и расстегнула молнию на ветровке. Она коротко вздохнула, и мужчина заметил белое ожерелье у нее на шее, бусы из белого коралла, заметил, но ни о чем не спросил. Он хотел, чтобы она пришла, он сам ее пригласил. Но ему не хотелось заходить дальше в их отношениях. Не сейчас. Хотелось просто посидеть и выпить пива, глядя на темный прохладный океан. Океан представлялся мужчине темной комнатой.

Дома Анника как раз укладывала обоих детей, читала им на ночь. Она сидела на маленькой скамеечке, укрывшись с головой простыней, с включенным фонариком. Она читала им по-английски, хотя ни она сама, ни ее муж не были англичанами, и все же дома все говорили друг с другом по-английски. Так они решили много лет назад. Свет фонарика и голос читающей женщины проникали сквозь простыню в комнату. Дети понимали, что папы дома нет.

Мужчина и присоединившаяся к нему коллега все еще сидели за столиком, ощущая на себе дуновение океанского бриза. Белые бусы на шее женщины мерцали, как белые зубы. Ей хотелось завязать беседу, но она уже давно почувствовала, что мужчина этому внутренне сопротивляется. Она поднялась из-за столика и сказала, что ей пора. Мужчине хотелось, чтобы она осталась, хотелось задержать ее, он так хотел сказать:

– Подожди!

Он бы рассказал ей обо всем, что занимало его мысли. О том, как он рос в Дании, о своем брате, о том, как развелись мама с папой. Он бы кормил ее своими историями, как птички кормят птенцов – кладя пищу прямо в клювик. Дождавшись, когда она проглотит его слова, он давал бы ей еще и еще. Он бы рассказал ей, как умер папа, о судебной тяжбе, о том, как семья отвернулась от него, о том, как в итоге он оказался в Африке. Он не смотрел на нее, но единственным его желанием было рассказать ей все, снова стать собой. Но истории преграждали друг другу путь. Они слиплись в огромный, бесформенный ком, и мужчина был близок к панике при мысли о том, что они так навсегда и останутся не рассказанными. Он был похож на воздушный шарик, который тискают в руках: теплый и вот-вот готовый лопнуть.

Но он ничего не сказал.

Он ничего не сказал, потому что решиться рассказать подразумевало бы слишком многое. К тому же он должен был думать не только о себе, была еще Анника, были дети, которые лежали дома в кроватках и смотрели в потолок. Дети, которых он любил больше всего на свете, которые, как аквариумные сомики, тычутся в твое лицо губами, чтобы их поцеловали.

Мужчина и его коллега допили то, что было в бокалах, и пошли к ждущим их машинам, почти синхронно хлопнули дверцами и выехали обратно на дорогу. Сидя в машине, мужчина на секунду подумал, что надо бы завернуть к какой-нибудь проститутке. Женщина, отъезжая, подумала: мы все здесь чужеземцы.

Мужчина жил неподалеку. Подъехав к черным железным воротам, он посигналил. В это время дежурили два охранника, как обычно ночью. Они были одеты в черные брюки и красные рубашки. Их прислала фирма под названием Ultimate Security. Мужчина припарковался и вошел в дом, Анника закрыла уже большинство решеток на окнах. Такими были ночи в Дар-эс-Саламе, белые люди запирались у себя в домах.

Дети спали.

Мужчина зашел в спальню, где Анника лежала на кровати и читала. Она отбросила покрывало и лежала обнаженная. Она подпирала рукой щеку, она была рада, что он вернулся, это было видно по улыбке, но радость была умеренной, она улыбалась слегка выжидающе, в ее улыбке было что-то от улыбки Джоконды. Уложив детей, она приняла ванну, подушилась чем-то ароматным. Вообще-то у нее не было особого желания брызгать на себя духами, настроение было не то, и заниматься сексом желания тоже не было. Она делала это, поскольку чувствовала, что иначе никак: муж был все равно как убежавшее за ворота животное, которое необходимо было загнать обратно.

Дверь в ванную была открыта, мужчина чистил зубы. Анника не собиралась спрашивать, где он был. Вместо этого она спросила, как прошел день. Мужчина выплюнул пасту. Посмотрел на себя в зеркало и подумал: как тебя только не тошнит от самого себя?

Анника сказала ему, что соскучилась. Что на выходные забронировала столик в их любимом ресторане. Она попробует найти няню, чтобы та посидела с детьми. Последние слова она произнесла с оттенком той доверительности, которая всегда существовала между ними. Доверительности, корни которой уходили в их личное и неповторимое пространство – в нем они встретились когда-то впервые и продолжали встречаться в нем.

Однако в ее голосе совсем не было любви и тепла, это был вежливый голос рутины. Он почувствовал это, разделся и, раздираемый противоречивыми чувствами, перебрался на ее половину кровати. Ему было неловко. Он нашел ее, это была она, и в то же самое время это была не она. Он придвинулся к ней и поцеловал ее, ему так хотелось, чтобы в нем проснулось влечение.

Когда они встали, уже пришла прислуга, кофеварка гудела, заваривая кофе, Анника принялась жарить тосты. Мужчина вышел и вернулся со спящим ребенком на руках, Анника взяла второго; казалось, вся семья все еще спит и сновидения продолжают капля за каплей просачиваться из сна в мозг. Они передавали друг другу чай, и кофе, и тосты, шумно прихлебывали, с хрустом жевали и отрезали сыр, все происходило размеренно и спокойно, они стали одним большим организмом, у которого было восемь рук, четыре рта и множество зубов. Мужчина сходил с детьми в ванную, с каждым по очереди, чтобы они почистили зубы. У Анники появилось несколько минут на чтение газеты.

Она пробормотала:

– Спасибо тебе, дорогой.

Все шло своим чередом.

Детям помогли собрать ранцы, они протестовали, и сопротивлялись, и отказывались идти к машине. Они были полностью поглощены своими играми, и фантазиями, и всякими мелочами, но потом все-таки пошли с родителями. Семья отправлялась по делам. Мужчина сперва отвез детей, потом Аннику и после этого поехал на работу. Уже у входа, рядом со стойкой администратора, он натолкнулся на вчерашнюю коллегу, которая кивнула ему, не сказав ни слова. Мужчина заметил, что у нее на шее все еще были белые бусы.

Мужчина отправился в свой кабинет. Он сказал себе: все не может продолжаться вот так вот. Он сел, откинулся на спинку. Уже много лет он говорил это себе: все не может продолжаться вот так вот. Зазвонил телефон. У мужчины на это утро, чуть позже, была назначена встреча. Довольно простая. Он мог делать свою работу с закрытыми глазами.

Из окна кабинета открывался вид на Индийский океан, и мужчина смотрел на волны. Каждый день океан менял цвет, был то спокойным, то взволнованным, вода то уходила, то прибывала, иногда поднималась ужасная вонь. Несколько женщин брели вдоль воды и собирали ракушки. В дверь постучали. Вошла коллега с коралловыми бусами на шее. Она не произнесла ни слова. Обошла стол и села на край. Ее глаза следили за взглядом мужчины. Потом она сказала, что разводится. Это произошло накануне вечером. Мужчина вопросительно посмотрел на нее, но промолчал. Вместо вопроса он крутанул свой стул в прежнее положение – к побережью, где в этот момент что-то происходило: двое белых мужчин ссорились с тремя чернокожими. У последних, по всей видимости, была какая-то вещь, которую белые считали своей. Они показывали на какой-то предмет.

Мужчина все еще фантазировал на тему того, что это могла быть за штука, попавшая в руки уличным торговцам, когда вошел его секретарь, чтобы обсудить подробности предстоявшей встречи. Мужчина бросил взгляд на свою коллегу и почувствовал невыразимую радость от того, что их разделяло почтительное расстояние.

Когда наступило воскресенье, они всей семьей поехали на Южный пляж. Они сидели в машине и ждали паром, который должен был перевезти их, потом заехали на борт, и как только стали запускать пеших пассажиров, мужчина заблокировал двери машины. Жизнь была чем-то, что происходило снаружи. Настоящий взрыв красок, тканей и людей, океанский воздух, солнце, тепло и резкий запах пота – все это существовало снаружи. Анника сказала, что хочет выйти и немного подышать воздухом, мужчине эта идея не понравилась, но он не мог попросить жену не покидать машину. Он не смог бы оставаться на должности, которую занимал, прилюдно выказывая страх перед людьми с черным цветом кожи.

Анника вышла из машины.

Она пошла на нос, стояла там, смотрела на бурлящую воду и чувствовала, что устала. Повсюду были люди, ждущие, болтающие, несущие на себе что-то тяжелое, некоторые бросали на нее взгляд, некоторые нет. Она была словно блуждающий осколок чужеродности, кусок шкуры, который вшили не в то покрывало. Она вдохнула морской воздух.

Паром причалил, пешие пассажиры сошли на берег. Машины медленно съезжали с парома, продираясь сквозь толпу идущих людей, толпу торговцев, они слегка задели бампером женщину, несшую на голове апельсины. Кипепео был миром белых. Чернокожие заботились о парковке, жарили рыбу на гриле и открывали бутылки с лимонадом. Пляж был 400 метров длиной, и туда приезжали только на своих машинах. Аннике уже попались на глаза знакомые, их дети учились в той же школе. Купаться ходили по очереди. Сначала он, потом она. Он брал в воду обоих детей, она купалась одна. Вода в океане была теплой, как в ванне.

Приехав на берег, они заказали еду: жареную на гриле рыбу с картошкой фри. Мужчина купил в баре газировку. Они уже все искупались, но никто из них не сполоснулся пресной водой, и теперь они ели, покрытые соленой коркой, воздух между ними похрустывал. Пальцы и губы были в песке. Мужчина был слегка не в духе, а когда он бывал не в духе, Анника становилась покладистой и невесомой. Она делала, что он говорил, но при этом словно отсутствовала, может, она его боялась. Или скорее: боялась того, что он мог сделать с их маленькой семьей.

В свое время они познакомились на местном пляже, не на том, где отдыхали сейчас, а на одном из пляжей к северу от Дар-эс-Салама, в районе Кундучи. Он был с друзьями. Она была белой и стройной, сидела под деревом, энергично смазывая кожу кремом от загара. Он только что приехал и все еще пытался смыть с себя ощущение дороги, он был словно ключ, отчаянно искавший нужную дверь в том краю, куда он прибыл. Может быть, по этой причине он проявил инициативу, подошел и заговорил с ней так, как никогда не заговорил бы, будь он у себя на родине.

До той поры все в его жизни складывалось самым замечательным образом, события ладно нанизывались на его жизнь, как жемчужины на нитку. Сразу после гимназии он поступил на факультет, о котором грезил с детства. Закончил учебу, сдав на отлично экзамены, и тут же ему предложили работу его мечты. Когда самолет поднялся в воздух в Хитроу, в голове у него промелькнула мысль, что теперь ему не хватает только жены. И вот спустя день он стоял на берегу океана и чувствовал под ногами теплый песок. Сидевшая под деревом женщина ему улыбнулась, она стала его женой. Он стал отцом. Жемчужины продолжали нанизываться.

Анника к тому моменту, как они познакомились, уже прожила несколько лет в Дар-эс-Саламе, она всегда была чужеземкой, всю жизнь переезжая с места на место. Мысль о том, что какое-то одно место может быть более подходящим, чем все остальные, казалась ей абсурдной. В самом деле, люди же не пускают корни. У нее было представление о Европе: леса, бесконечные леса из людей. По своему опыту она знала, что если кто-то говорит о том, как его тянет домой, то он просто не в настроении.

Утро на Кипепео закончилось, начинался день. Официант давно убрал со стола, Анника пыталась по возможности уследить за детьми. Мужчина сообщил, что ему придется уехать на неделю в командировку, Анника кивнула, и тут это вдруг случилось. Нитка с нанизанными жемчужинами, которую он видел внутренним взором, лопнула. Он услышал, как они с твердым стуком падают на пол.

Что значит быть родителями?

Что значит быть родителями? Был январь, и шел дождь. Моросило весь день, и, хотя время от времени казалось, что погода прояснится, дождь всякий раз возобновлялся с обновленной энергией. Асфальт, начавший было впитывать воду, уже не мог вобрать в себя больше.

Хайди наблюдала за бегущими ручьями, и мысль о том, что все эти потоки неизбежно соберутся в одном месте, успокаивала ее. Она была не вправе делать то, что делала, конечно же, это было очевидной ошибкой. Она стояла напротив большого квадратного коттеджа в Ванлесе.

Стояла не шелохнувшись.

Еще немного, и можно было бы подумать, что она ждет, пока из дома кто-нибудь выйдет и пригласит ее внутрь, освободит ее, но никто не появлялся. Там, за дверью, были родители Оле. Отец Оле как раз налил себе на кухне чашку кофе, прошаркал в гостиную и устроился в кресле перед телевизором. Не потому, что собирался что-то смотреть, а потому что это было его кресло. Сидя в нем, он давал понять: теперь я готов общаться. Остальным домом давно уже завладела она.

Они познакомились еще в гимназии. И с тех самых пор жили, неизменно подчиняясь странной динамике: она обрушивала на него лавину своих эмоций, а он отступал. Поначалу дом принадлежал ему не меньше, чем ей, но сейчас он, по большому счету, чувствовал себя комфортнее всего во флигельке, или в гостевом туалете, или где-нибудь в самом удаленном уголке сада. Он отступал, а она шла по пятам. Иногда она намеренно выводила его из себя, и он взрывался от накатившего бешенства и раздражения. Или же он подавлял их и от этого весь трясся, и все-таки сдавался ей на милость. И был еще признателен ей за то, что благодаря ей переживал какие-то эмоции.

И вот он сидел со своим кофе, простоявшим в кофеварке с самого утра. Ему показалось, что у кофе странный привкус, и он уже собирался отпустить по этому поводу какой-нибудь комментарий, когда вдруг понял, что уже час как не видел жену. Он хотел встать и пойти поискать ее, однако остался сидеть в кресле, ему доставляло удовольствие в кои-то веки побыть в центре дома, не слыша ее голоса, что-то говорящего, что-то комментирующего: тиски ее суждений и рассуждений разжались.

Умиротворение и покой.

С того места, где он сидел, ему было видно маленькую кормушку для птиц, висевшую у них за окном кухни. Прилетел воробей, осмотрелся по сторонам и принялся клевать шарики корма, развешанные сбоку от кормушки.

В лице отца Оле были заметны черты сына. Тем мучительнее было чувство стыда, когда он попытался отрицать свое родство с сыном, тем мучительнее было чувство стыда, когда мать Оле оглушительным молчанием отреагировала на вопрос сына, молчанием, которое означало: мы понятия не имеем, как нам теперь воспринимать тот факт, что мы произвели тебя на свет, парень.

Когда Оле пришел к ним, для них это было настоящим потрясением, но они забыли о нем и его визите, едва дверь затворилась за его спиной. Эту сторону жизни они давно похоронили на большом и темном кладбище, где не было других надгробий. Конечно, она тогда забеременела случайно, они не планировали заводить детей. Так уж неудачно вышло. Они были предусмотрительны с самого первого раза, когда переспали друг с другом, беременность казалась им недугом, способным разрушить их жизнь, и они во что бы то ни стало хотели избежать этого. И все же однажды вечером оба «забыли» подумать о предохранении, все же какая-то сила в них взяла верх над запретом, все же оказалось, что есть нечто, ускользнувшее с того самого кладбища, и это был Оле. Они думали, оставлять им ребенка или нет, думали так долго, что внезапно оказалось уже поздно делать аборт, но потом им удалось, к счастью, выбраться обратно на проторенный путь, вернуться к основам своего союза: для них не было ничего важнее их отношений, и им не нужен был вопящий детеныш, который бы все разрушил.

Отец Оле поднялся с кресла, дошел до раковины и вылил в нее кофе. Воробышек, сидевший на кормушке, давно улетел. Отец Оле механически глянул на улицу, заметив и в то же самое время не заметив силуэт за окном. Потом вернулся в гостиную, слегка недоумевая, куда запропала жена, и внезапно почувствовал беспокойство. Куда она подевалась?

Дом, в котором жили родители Оле, был построен в 1963 году. Изначально он был совершенно квадратной формы, но спустя год после того, как Оле забрали в приемную семью, они сделали пристройку со стороны сада, но поскольку дом и сад находились на разном уровне, терраса одной стороной зарывалась в землю, практически образуя полуподвальный этаж. Именно здесь отец Оле организовал себе маленькую мастерскую, однако у его жены здесь тоже была своя комнатка, в которой она занималась вязанием. В ней повсюду стояли корзинки с остатками пряжи.

Здесь он ее и нашел.

Она сидела у окна. Хотя было достаточно светло, она зажгла лампу и вязала новую безрукавку. Она была в комнате – и в то же время ее там не было. Он сразу это заметил. Свет от лампы падал на правую сторону ее лица, и вдруг стало видно, как сильно она постарела. Ее лицо было похоже на скорлупу.

Все было в прошлом.

Он знал, что все эти долгие годы, за которые они ни разу не заговорили об Оле, теперь в прошлом, хотя он и не смог бы объяснить почему.

В дверь позвонили. Мать Оле поднялась, двигаясь, как лунатик, и когда она наконец дошла до двери, Хайди уже собралась уходить. Хайди сказала, что она девушка Оле, и мама Оле пригласила ее войти. Где-то глубоко внутри у нее открылось кровотечение, и она уже смирилась с мыслью, что его не остановишь. Тогда, много лет назад, у нее было чувство, что необходимо сделать выбор между мужем и сыном, и она выбрала мужа. Тогда она думала: мы всегда успеем завести ребенка. Тогда она не могла представить себе жизнь без него. Теперь у нее было такое чувство, что время потрачено впустую. Вернувшись к себе в комнату, она поддала ногой упавший на пол и подкатившийся к порогу моток шерсти – он словно хотел выбраться наружу.

Кристиан Химмельструп

Кристиан Химмельструп родился в 1971 году. Закончил Вашингтонский университет, специализируясь на скандинавской литературе, и Копенгагенский по специальности «датский язык». Вел курсы литературного письма, преподавал датский язык и литературу в языковых школах и вузах Дании, Швеции и США. Помимо множества статей, написал несколько научных и научно-популярных книг литературоведческого и культурологического содержания, в том числе биографию известного датского писателя Йенса Петера Якобсена (1847–1885). В качестве автора художественной прозы Химмельструп дебютировал в 2004 году романом «Последнее танго динозавра», после чего издал еще четыре романа и сборник короткой прозы «Легкое смещение координат» (2016), два рассказа из которого включены в антологию. Коричневые ботинки

Произнося фразу, он прикрывает рот рукой, привычным движением поднося к губам длинные тонкие пальцы.

− Я вернулся вчера, – говорит он сквозь них, – и всю ночь не спал.

– Я тебя с трудом узнал без загара, ты теперь здорово смахиваешь на англичанина, – бурчит Мартин.

– Рады тебя видеть, – говорит Михаэль, и мы все киваем.

– Мне не оставалось ничего другого, кроме как приехать сюда к вам. И к Саре, – говорит он и поднимается, чтобы заключить официантку Сару в свои объятия.

– Филиииипп! – верещит она. – So good to see you!

– Отосплюсь на пенсии, – продолжает он, немного неуклюже садясь на свое место: одна ладонь у губ, другую он выставляет, чтобы помягче приземлиться на деревянное сиденье стула. Он перекладывает мобильный телефон и блокнот со стола на соседний пустующий стул, чтобы Саре было куда поставить тарелку с его завтраком. Она дружески пожимает его плечо и отходит от столика, покачивая бедрами, с улыбкой оглядывается.

– Старый ты ловелас! – говорит Михаэль.

– Думаете, она была бы не прочь? – спрашивает Мартин, не сводя глаз со спины девушки.

– Не имею ни малейшего понятия о том, чем заняты твои мысли, – говорит Филипп. – Меня лично занимает только одно – будет ли сегодня волна, чтобы покататься на доске. Предпочитаю седлать волны, а не молоденьких девушек, – добавляет он, и нетрудно догадаться, что улыбается он в ладонь.

– А как же Ким? – спрашивает Мартин.

– Ким, да, это другая история.

– Как у нее дела?

– Не знаю, ограничиваюсь тем, что посылаю ей деньги.

– Она добра к тебе, старому борову.

– Просто нужно проявлять милосердие к людям, – говорит Филипп, явно задетый за живое, – милосердие без всяких там задних мыслей.

Филипп ломает хлеб, так что корочка трескается и на стол сыплются крошки. Он обмакивает ломтик в суп, прокалывает желток, чтобы он потек, и отправляет его в рот. Пережевывая, откидывается на спинку стула, смотрит на воду, гладкая зеркальная поверхность которой почти касается террасы ресторана.

– Мне не хватало всего этого, – негромко произносит он, и видно, что он говорит искренне, с чувством, идущим откуда-то из глубины или снизу, кто знает, где вообще находится в человеке все истинное и подлинное. Очень трогательная картина: приближающийся к закату жизни англичанин и море.

– Как тебе жилось в Англии? – спрашиваю я.

– Англия есть Англия, – отзывается он. – Если бы отец не умер, я бы туда не вернулся. Но там было неплохо. Я решил вопросы, которые должен был решить, и жаловаться, в общем-то, не на что, могло быть намного хуже. На похоронах видел всех своих.

– Как прошла встреча?

– Прекрасно. Сестра съехала и разрешила мне самому навести порядок и выбросить ненужный хлам. Сказала, что ей не хватило духа выкинуть ничего из вещей, но его, видимо, хватило на то, чтобы отнести кое-что в антикварную лавку.

Он убирает руку от губ и проводит пальцами по жидкой шевелюре, по печеночным пигментным пятнам, ладонь почти прикрывает безволосый участок кожи на макушке.

– С мамой толком пообщаться не удалось; она дирижировала нами всеми и без малейших признаков скорби следила, чтобы никто не сфальшивил. Как будто папы никогда и на свете не было.

– Люди очень по-разному реагируют, оказываясь в подобных ситуациях, – говорит Михаэль, отправляя в рот ложку лапши с имбирем. – Может, это ее способ справиться с болью?

Филипп его не слышит. Он отгоняет рукой муху, скользя взглядом по воде. Мартин смотрит на нас с выражением безнадежности во взгляде, вся утренняя бодрость куда-то делась, ему неуютно. Он втыкает вилку в плод папайи у себя на тарелке, но сомневается, озвучивать ли вслух, на что эта папайя похожа. Я вижу, как он сдерживает себя и в итоге решает промолчать.

– Я собрал всю папину одежду и сложил в мешки, – как будто в полусне рассказывает Филипп, взгляд его по-прежнему направлен на море. Он даже забывает прикрыть рот рукой, и, хотя я сижу к нему боком, я успеваю заметить пожелтевшие зубы и их оголенные шейки. – Отнес мешки в машину и отвез их в город в благотворительный центр. Странно, но в моем сознании запечатлелся только один образ, и это не тело моего отца и не церковь, полная пришедших проститься, и не все эти цветы на могиле, то есть все то, что, как подсказывают эмоции, должно было бы остаться в моей памяти. Это папины ботинки. Они выпали, когда я забрасывал мешки в контейнер – пара элегантных кожаных коричневых ботинок; была ужасная, типично английская погода, шел дождь, и вот они лежали передо мной на блестящем от дождя тротуаре в Дэвенпорте, папины коричневые ботинки, только его ног в них уже не было.

Я представляю, как он стоит под дождем с черным мусорным мешком в руках и пытается подавить в себе рыдания, этот вернувшийся на родину аристократ. Он двадцать лет не видел отца, и чувствуется, что за их отношениями скрывалось что-то большее, что-то, с чем он хотел бы покончить. И что, возможно, он приехал в Таиланд не только ради серфинга.

– Они были почти не ношеные. Дорогая обувь, вне всяких сомнений, и я уже был готов оставить их себе, но ведь я никогда бы их не надел.

– Каждый должен стоптать собственные башмаки! – говорит Мартин и смеется. Потом опускает на глаза сидевшие на лбу солнцезащитные очки. – Мне вроде как пора; жаль твоего отца, все это очень печально, но я записан на массаж. – Он ждал удобного момента, чтобы уйти, и неуклюже машет всем рукой, направляясь к своему скутеру. Слышно, как он газует и въезжает на холм, направляясь в сторону города.

Филипп возвращается к реальности: к пляжу, террасе ресторана, к утру, которое пригревает все ощутимее, превращаясь в очередной знойно-влажный осенний день. Он обмахивается меню и прикрывает рот ладонью.

− Ветер все-таки поднимается, – говорит он с улыбкой.

Шесть половинок

Он хорошо помнит то время, когда сам сидел за партой. Когда ему давали с собой в школу пластмассовый контейнер, в котором лежали три разрезанных пополам бутерброда с печеночным паштетом, шесть половинок; когда он делал то, что велит учитель; когда в мире существовал порядок; помнит придорожные канавы, в которых журчит бегущая вода, яблочное повидло по пятницам, вишневые деревья, осторожно подставляющие белые соцветия свободному дуновению ветра напротив директорских окон, и, о да, то, как бежится босиком по этому белоснежному ковру. Он помнит тот день, когда учитель математики не рассчитал силу, ударив его по кисти, и сломал ему указательный палец. Палец сросся неправильно, и зимой крайняя фаланга, та, где ноготь, бывает, все еще ноет, напоминая о временах, когда он был школьником. Он уже не помнит, чем заслужил этот удар, но совершенно уверен в том, что чем-то заслужил.

Он подносит руку к глазам и разглядывает палец, который теперь указует слегка влево, под неестественным углом, словно там, куда он должен был показывать, не осталось ничего, что стоило бы этого жеста. Палец нацелен на капли, стекающие по душевой шторке, вода разбивается о плечи, и брызги попадают на шторку, какие-то из них застывают на ней, похожие на пуговки, в то время как другие тяжелеют и скатываются вниз, сливаясь друг с другом и образуя капли бóльшего размера, быстрее других достигающие пола. Это завораживающее зрелище, в нем ощущается неуловимый образ чего-то иного. Текущие капли, бегущее время, его собственные обнаженные плечи. Он смотрит вниз на старческие печеночные пятна, пигментные высыпания на коже, ставшей дряблой, смотрит на свое распадающееся тело. Так все устроено в жизни. Когда-то он был юным красавцем, он практически уверен в этом.

В то время еще было принято уважать людей, пользовавшихся авторитетом, не то, что сейчас, когда каждый – пуп земли и центр Вселенной, и нет почтения ни к чему, может, все дело в этом? Он заворачивает кран и запирает реальность здесь, в ванной комнате, сосед у себя на террасе скребет вилкой и ножом по тарелке, полузадушенные звуки долетают из гостиной, ветер насвистывает в приоткрытом окне. Он включает радио, там рассказывают о ракетном ударе в районе Газа, о каком-то мужчине, впавшем в агрессивное безумие в аэропорту Куала Лумпур, о женщине средних лет, позвонившей в полицию только потому, что в кабинке общественного туалета, где она пристроилась сходить по-большому, не оказалось бумаги. Мир, населенный лишайниками.

Он вытирает лицо и руки, идет в спальню и замирает в задумчивости у окна. Он живет напротив студенческой общаги и может заглянуть в маленькие кубические ячейки, служащие студентам домом. Кое-кто из них гоняет мяч на лужайке неподалеку, на солнышке, они заняты тем, чтобы убить время, прикончить данные им возможности, расправиться со своей жизнью. Пройдет совсем немного времени, и они сами будут стоять у окна и смотреть вниз на невыносимую молодежь, разве это не кретинизм?

Хотя тут он ловит себя на том, что начал насвистывать.

Время от времени он видит в окне напротив молоденьких девушек, выходящих из душа. Они и не думают задернуть шторы, хотя видят, как он стоит и пялится, разозленный и возбужденный, им это как будто доставляет удовольствие. Он убежден в том, что они получают от этого удовольствие, он чувствует это, чувствует, что они, наверное, все-таки поступают так осознанно, с их стороны это своего рода месть. Хотя они и не подозревают, насколько упруги их выступающие вперед груди, насколько естественно облегает их кожа, хотя они и немного полноваты, на самом деле это раскормленные индюшки, у которых все лоснится и вибрирует. Он противоречит сам себе и прекрасно знает это. Связь вещей в том, что они противоположны, думает он, мир, понимаемый диалектически. Что-то в этом роде. В эту минуту мир добр и приветлив с ними, они плещутся в потоках возбужденного влечения, которое испытывают к ним остальные, и думают, что так происходит со всеми, что так есть и будет всегда.

Он знает их. То есть он не знаком с ними лично, речь не об этом, но он проработал преподавателем двадцать шесть лет, так что успел изучить их, ограниченность их взглядов, дорогие шмотки и покрытые лаком ногти. Раньше они флиртовали с ним, его студентки наклонялись к нему так, чтобы он не мог не заметить смуглую кожу в глубоком вырезе, но теперь все это в прошлом. Теперь они опаздывают на лекцию, входят в аудиторию, болтая по мобильному, красят ногти прямо на занятии, так что начинает вонять ацетоном и лаком, от чего у него раскалывается голова и к горлу подкатывает тошнота. Он не в силах этого больше выносить, но понимает, что, если сделать замечание, будет еще хуже, тогда уже наверняка многие начнут красить ногти или будут прятать под столом открытые флакончики с ацетоном, они будут сидеть и наблюдать за его муками, эти маленькие хищницы, только и ждущие, пока жертва подставит им незащищенную часть тела. Он вынужден обезвреживать провокации, игнорируя их, все равно уже никто не слушает, о чем он рассказывает, так что невелика потеря. А самоуважение он утратил давным-давно.

Сейчас цель и задача – выдержать, найти достаточное количество слов, чтобы заполнить занятие, никто не должен заметить, что все это уже не имеет смысла. Что, вполне вероятно, смысла никогда и не было, потому что как можно учить чему-то, чего не существует?

И он вынужден идти домой, ложиться в кровать, запивать таблетки от головной боли дешевым вином. Иногда он задерживается в преподавательской, сидит и смотрит в одну точку перед собой. Он сам не знает, о чем он думает. Его организм как будто закрылся на переучет, он понимает, что остальные обсуждают его, но что он может с этим сделать? Тело больше не подчиняется ему, в предплечье прострелы, глаза почти ничего не видят, нога затекает.

Может быть, они и сочувствуют ему, может, они и хотели бы помочь, но не знают, как. Так ему иногда начинает казаться, когда он одиноко сидит на своем стуле в преподавательской, ему же нужно о чем-то думать, чтобы не сойти с ума.

И снова эти звуки из гостиной, это мычание, слышно, как скребут по полу ножки стула, перетаскиваемого с места на место; не могла бы она быть так добра и немного угомониться? К нему не часто приходят гости, соседи могут заметить странное, он уже забыл, какая громкость голоса считается нормальной, когда ты в своей квартире, а за стеной соседи.

Он достает из шкафа кое-какую одежду: коричневые вельветовые брюки, полосатое поло, темно-синие гольфы, потом садится на кровать и одевается. У него защемило нерв, боль пронзает нижнюю часть спины, поэтому приходится повозиться, особенно с гольфами, поскольку ему в буквальном смысле приходится ловить гольфом пальцы ноги, как если бы рыбаку дали малюсенький кусок сети.

Потом он слышит, как в гостиной что-то опрокинулось. Торшер?

Одевшись, он идет на кухню и кипятит воду для кофе. По пути туда он поднимает упавший торшер. Это и правда был он. Проверяет, горит ли лампочка. Лампочка горит.

Он достает из морозилки кофе, мелет зерна, засыпает в кофеварку, которая была не из дешевых, когда он ее покупал, включает, кофе льется в колбу. Он любит его аромат, чуть ли не больше, чем вкус. Сколько выпито дрянного кофе в преподавательской! Его передергивает от одной только мысли об этом. Он почти чувствует, как этот кофе булькает в нем, неопровержимое доказательство двадцати шести лет, проведенных им в системе образования, двадцать шесть лет постоянной борьбы.

Он взбивает молоко и выливает в эту пену кофе, так что на поверхности показываются контуры счастливого лица. Он улыбается в ответ и только после этого смотрит на нее, встречает ее взгляд, не переставая улыбаться. Он всегда придавал большое значение созданию непринужденного настроения в аудитории. Трудно чему-то учиться, когда атмосфера напряжена.

Она сидит посреди гостиной на его любимом стуле, и он страшно удивлен, обнаружив, что ее руки скручены за спиной, а ноги привязаны к ножкам стула. Какая-то крупинка его сознания, наверное, запечатлела то, как она оказалась в таком положении, но этой крупинкой он пользуется не часто. Попытка вспомнить требует от него серьезного напряжения, и он, зажмурившись, отпивает глоток кофе. Невероятно, но у нее во рту кляп, а тушь стекает по щекам. Это выглядит не эстетично, приходиться признать, крайне не эстетично.

Шарлотта Вайце

Шарлотта Вайце, фольклорист по образованию, родилась в 1974 году. Как прозаик дебютировала в 1996 году сборником рассказов «Подменыш», за который получила премию «Дебют». Она автор нескольких романов, сборников рассказов и радио-пьес, многие из которых имеют сказочные элементы. Целый ряд произведений Вайце отмечен литературными премиями и переведен на другие языки. На русском издавались романы Вайце «Письмоносец» и «Гарцская канарейка», а также несколько рассказов. Последний опубликованный в Дании роман Вайце «Отвращение» посвящен изменению климата на планете. Рыба

Как знать, может, это был золотой карп, выпущенный однажды в озеро? Или чудище из тех, что населяли Землю еще до того, как пресмыкающиеся выползли на сушу? Может статься, это существо сторожило какой-нибудь клад, или это просто солнечные блики играли на волнах?

Сестрица и братец слышали об этой рыбе с самого раннего детства. Особенно когда у них бывали гости, папа непременно вытаскивал всю компанию на прогулку вокруг озера и начинал рассказывать. Гости, сами рыбачившие в детстве, теперь стояли на берегу и, уставившись в бинокли, рассматривали озеро.

– Да, рыба и девчонки клевали порой на нашу наживку, – говорил отец, смеялся странным смехом и хлопал очередного гостя по спине, так что тот тоже заходился смехом.

Сестрице с братцем казалось, что голоса взрослых доносятся откуда-то сверху, за их широкими шагами было тяжело поспеть. Дети с удивлением смотрели на тела взрослых: у одних не хватало зубов, у других лица были в морщинах, кто-то сутулился, кто-то приволакивал ногу. Взрослые пользовались словами, которых дети не понимали, но кое-что сестрица с братцем все-таки усвоили: посреди озера, в глубине, у самого дна, обитала гигантская рыба. Ее спина сверкала золотом, и однажды она клюнула на крючок их отца.

Сестрица с братцем упрашивали отца взять их на рыбалку. В присутствии гостей он всегда кивал в ответ, но дальше этого дело не шло. Он только посмеивался и спрашивал, не лучше ли им помочь с мытьем посуды.

– Можно, мы тогда сплаваем сами? – спросили они однажды.

Но отец, нос которого был перепачкан в мыльной пене, сказал, что пока стоит повременить. Отправляться рыбачить на лодке отнюдь не безопасно. Через несколько лет, когда им исполнится, скажем, десять и двенадцать лет, он, конечно, уже не сможет их удержать. Но к тому времени они окрепнут, станут сильнее, чем сейчас. Отец сам впервые сел в лодку слишком рано. Он поднял руку и показал им средний палец, на котором не хватало последней фаланги.

– Это сделала рыба? – спросил сын.

– Не советую ни во что верить, – сказала мать со смешком, адресованным отцу, и протянула им полотенца – вытирать посуду. – Я тоже верила, когда была девочкой, и потом меня ждало разочарование.

Ожидание было нелегким делом, однако время все-таки шло. Сначала сестрице исполнилось двенадцать, а тогда уже и до дня рождения братца оставалось всего два дня.

Листочки на березах были не крупнее мышиных ушек, когда они отправились на берег, чтобы найти рыбу. Они стояли, не шелохнувшись, и смотрели на озеро. Сестрица наклонилась и коснулась поверхности воды – та была на ощупь теплее воздуха. Где-то посреди озера раздался громкий всплеск. Может, это выпрыгнула из воды их рыба? По воде волнами разошлись широкие круги, достигшие берега.

На узком мысу, в зарослях ситника, они нашли старую лодку. Там же, на мысу, стояло почти полностью засохшее дерево, цвет которого напоминал цвет камня.

– Нам бы пару весел, – сказал мальчик.

– Нам бы спросить разрешения, – ответила девочка, – лодка же чужая.

Они обернулись. По ту сторону тропинки стоял небольшой домик, за которым начиналось болото. С виду это был дачный домик, он стоял на деревянных сваях, как будто владелец опасался наводнения. Деревья и высокий кустарник доставали до крыши. Занавески на окнах были задернуты, оставалась лишь узенькая темная щелка, в которой угадывались стекла.

– Может, здесь живет хозяин лодки? – предположил мальчик и зашагал к дому.

Когда они подошли к крутому крыльцу, на них пахнуло болотом. Сестра чувствовала себя немного неловко и пропустила брата вперед. Мальчик позвонил, и чей-то голос сказал входите. Дети вошли в прихожую, где запах был еще резче, чем со стороны болота. Вдоль стен стояли поношенные ботинки и сапоги, но только левые, правого не было ни одного. Заглянув в гостиную, они никого не увидели. Хотя нет, у окна все же сидел мужчина и разглядывал их. Он был в инвалидном кресле, и у него не хватало одной ноги.

– Я видел вас в окно, – сказал он.

– Это ваша лодка? – шепотом спросил мальчик.

Мужчина кивнул. Повязка на правой культе вся была в бурых пятнах. Он был непричесан и небрит.

− Мы хотим выплыть на озеро и поймать эту большую… поймать какую-нибудь крупную рыбину, – сказала девочка.

– А как иначе, – отозвался мужчина. – Я тоже пытался как-то раз, но теперь мне остается только мечтать об этом. С одной ногой не очень-то порыбачишь. Вы же видели, какие высокие ступеньки у крыльца. Становишься таким одиноким, когда чего-то лишаешься. Жена ушла от меня. Не могла вынести, что теперь вместо ноги этот обрубок.

– У нас есть удочки, – сказал мальчик, мотнув головой.

– Ее не просто поймать, – ответил мужчина, – но, возможно, вам повезет. Вы должны выплыть на середину озера и попросить волны расступиться. Если вам повезет, вы увидите все до самого дна, и рыба поднимется к вам на поверхность. Может быть, вы подержите ее в руках одно мгновение. Или предпочитаете ее съесть?

Дети еще не задавались мыслью, что им делать с рыбой. Может, просто сфотографировать?

– Все это выдумки, эта ваша история, – сказал мальчик. – Про волны, которые должны расступиться. Я в это не верю.

– Если вам обоим однажды приснится один и тот же сон, то знайте: вы можете ему верить.

Хозяин дома обернулся, посмотрел в окно за спиной и велел детям подойти к шкафу в углу и открыть его. Там лежит пакетик с золотистыми карамельками, они могут взять себе, сколько захотят, сказал он. Дети покачали головами.

– А куда девалась ваша нога? – спросил братец, но сестрица уже тащила его за руку к выходу.

– Долго рассказывать, – ответил мужчина.

Девочка, рванув брата за руку, вытащила его на улицу и захлопнула дверь. Спустившись с крыльца, они обнаружили два весла, прислоненных к стене дома. Весла выглядели совсем новыми. Дети обменялись кивками.

Может, дело было в бурлящем животе? Готовом лопнуть от шоколадного молока, пирожных и конфет? Как бы то ни было, в ночь после дня рождения братца, которому исполнилось десять лет, сестрице приснился сон, и все было настолько реальным в этом сне, что она не могла не поверить. Ей снилась рыба, которая лежала глубоко, у самого илистого дна, и пристально смотрела на девочку сверкавшими глазами сквозь пустоту воронки, оставленной расступившейся водой. Глубина воронки не уступала высоте домов, отражавшихся ночью в воде озера. Девочка заговорила с рыбой и попросила ее всплыть. Та лежала у нее на руках, как котенок, и позволяла себя фотографировать. Потом девочка отпустила ее обратно в пучину, но знала теперь, что рыба отныне всегда будет принадлежать ей и она сможет ловить ее снова и снова, пока не родятся дети, которых она отпустит на озеро. Но под конец сна все изменилось. Рыба заплыла в комнату и пыталась их проглотить. Они с братом справились с ней и убили.

Сон был таким живым и отчетливым, что девочка, проснувшись, все еще чувствовала запах озера. Она рассказала обо всем брату, и он сразу поверил ей.

– Мне тоже снилась какая-то рыба, – сказал он.

Она подошла к его кровати и наклонилась над ним.

– Это же от тебя так пахнет озером, – сказала она.

За завтраком дети не произнесли ни слова, они смотрели поверх своих стаканов с водой, кивали друг другу, потом тихонько улизнули от родителей к озеру. В тот день было очень ветрено, и им понадобились все силы, чтобы догрести до середины. Хотя погода совершенно не подходила для рыбалки, они не могли больше ждать. Братец и сестрица забросили леску и сидели, крепко взявшись за руки. Они держались друг за друга прочно, не разжимая пальцев, они никогда больше не расцепят руки. Сестрица заглянула братцу глубоко в глаза. Ведь им теперь всегда будут сниться одни и те же сны? Они же родом из одного и того же места, их породила одна и та же вода.

Спустя какое-то время что-то произошло. Потом она не была уверена в том, где именно это случилось: во взгляде брата или в водах озера? Ревущий водоворот образовал длинную трубу, и она смотрела в эту темень. На первый взгляд, на дне никого не было. Через какое-то время вода снова сомкнулась, и они почувствовали, как дрогнула леска. Что-то блеснуло там, на крючке, или это солнце вдруг прорвало тучи над их головами?

Девочка стала поспешно вытаскивать леску.

– Помоги мне, – сказала она.

– Нет, – вырвалось у братца. Чернота лилась у него из глаз.

– Ты не должен бояться, – быстро проговорила девочка. – Она не сорвется.

Сестрица закончила выбирать из воды леску. На крючке сидел черный, сморщенный сапог с высоким голенищем. Он с глухим стуком упал на дно лодки.

Сестрица с братцем продолжали сидеть в лодке, пока солнце не опустилось за горизонт. Вместе с тем угасла и мечта о рыбе. Старая лодка все это время не давала течи, но теперь вода стала просачиваться внутрь. Течь увеличивалась, как будто кто-то забрался под днище лодки и вгрызался в доски. Потом вода хлынула в лодку, дети стали вычерпывать, сколько было в их силах. Весла тем временем выскользнули из уключин, и течение подхватило их.

Настала ночь, люди вышли на берег и окликали детей. Те отзывались, но, видимо, слишком тихо. Потом прилетел вертолет и осветил озеро прожектором. К этому времени сестрица с братцем были уже в воде. Девочка поддерживала брата на плаву, он потерял сознание и все-таки не выпускал черный сапог из рук.

Только когда рассвело, детей заметили с воздуха. За ними послали моторную лодку, которая подобрала их и доставила на берег. Родители ждали на мысу, в зарослях ситника. Отец закрыл лицо руками, у матери был рассерженный вид.

Спасатели сделали все для того, чтобы мальчик задышал. Вода с бульканьем полилась у него изо рта, и он судорожно стал хватать воздух губами. Когда он открыл глаза, они были словно круглые пятаки смолы на месте срезанных веток. Сестра бросила взгляд на дом старика. Фасад еще больше, чем прежде, скрывали ветви деревьев и кусты.

Наконец мальчик задышал, его лицо уже не было таким мертвенно-бледным. Спасатели отнесли его в машину «Скорой помощи», которой не удалось подъехать к самой воде.

Сестрицу на пару дней оставили в больнице, чтобы обработать солнечные ожоги, полученные во время рыбалки. Братца врачи продержали дольше.

Возможно, у него будут небольшие проблемы с кратковременной памятью, сказали в больнице, выписывая мальчика, – других осложнений быть не должно. Не исключено, что в один прекрасный день в его сознании всплывет все пережитое им на озере.

Мальчику дали с собой полиэтиленовый пакет с черным сапогом. Врачи сказали, что он никак не хотел расстаться с ним. Он начал спрашивать о нем, еще когда был совсем слаб.

Дома мальчика уложили в кровать. Родители просили не беспокоить его, но сестрица шепнула:

– Тот сон, помнишь, как нам приснилась рыба? Волны и правда расступились, как в том сне. Может, нам стоит попробовать еще раз поймать ее?

Брат покачал головой. Он сказал, что ничего не помнит.

– Но я видела это во сне, – сказала сестра. – И потом так и произошло наяву. Если тебе удастся вспомнить, у нас будет доказательство. Нельзя помнить в одиночку. Мы брат и сестра, твоя история хранится в моем кармане, а моя – в твоем.

Сапог так и лежал в комнате в том же пакете, весь в пятнах и сморщившийся. Отец хотел его выкинуть, но мать заговорила о том, что он может быть вещественным доказательством. Что случилось там, на озере? С ними в лодке был чужой человек? Мама осторожно попыталась расспросить дочь, но девочка не знала, что отвечать. Она тоже недоумевала, чей сапог это мог быть и где левый, парный к нему. Может, лежит дома у какого-нибудь рыбака? Но пойди найди теперь этого рыбака, их столько на белом свете! Может, этот сапог валяется где-нибудь на свалке или покоится в глубине вод? Может, там, на дне озера, лежит утопленник?

Когда мальчик окреп и снова стал прежним, он забыл о существовании сапога. Он просто встал с кровати и пошел на занятия в школу. Пакет сунули под кровать, он не издал ни малейшего шелеста.

Сестрица с братцем выросли. Они были теперь одного роста, и никто уже не мог припомнить, кто из них появился на свет раньше. Брат съехал и стал жить отдельно. Он не видел больше смысла оставаться в Белом Квартале.

– Не могу сидеть на одном месте, – сказал он, отводя взгляд всякий раз, когда она смотрела на него. – Хочу перебраться в город, побывать в других странах.

Сестра кивала, не поднимая глаз от своих белых рук.

Время от времени сестре приходили открытки от брата. Какие-то из них были забрызганы грязью, другие он присылал из краев, покрытых льдами, или из пустынь, в которых плавилось все живое. У нее возникало ощущение, что он колесит по свету, не отдыхая ни дня. Она прикрепляла открытки на пинборд над письменным столом.

Сестра вышла замуж и выкупила у родителей дом, чтобы продолжать жить там, где родилась.

Однажды до нее дошел слух, что брат вернулся домой в Данию из поездки по азиатским джунглям. Он сплавлялся там по рекам и бродил с рюкзаком за плечами. Она долго дозванивалась до него и наконец пригласила на чашку кофе. Не ради или для… Просто так.

Они с мужем взялись перестраивать дом, чтобы сделать его и сад еще более комфортными для семейной жизни. Дом теперь был весь в лесах, а участок лишился кустов и деревьев. Когда брат позвонил в дверь, снаружи бушевала ужасная непогода. Аромат кофе чувствовался даже в прихожей; он снял сапоги и поставил их рядом с входной дверью, напротив окна с матовым, узорчатым стеклом. Сестра чуть не лишилась чувств. Сапоги были черные, правый весь в пятнах и изломах, левый сильно сношен.

Куда делся тот сапог, что они вытащили из озера? Сестра была сбита с толку. Она все думала выбросить его, еще тогда, когда они были моложе. Но вот выбросила ли она его, или он перекочевал в ящик с детскими вещами, стоявший в подвале?

Сестра почувствовала, что ей нечем дышать, и попробовала заглянуть брату в глаза. Он стоял и искал что-то в своем мобильном.

– Откуда у тебя эти сапоги?

– Из секонд-хенда на углу, – ответил он удивленно, – я увидел их в витрине, как раз начинался дождь. Они не совсем одинаковые. Я высказал претензию по этому поводу, но продавщицы ответили, что эти сапоги такими и поступили в магазин уже много лет назад. Каждый из них лежал отдельно в полиэтиленовом пакете, но они были одной модели и одного размера.

Брат с сестрой пили кофе и смотрели на непогоду за окном. Сестре нужно было включить свет, но она не могла подняться с места. Брат загорел, на нем были шорты. Кисти рук у него были натруженные и коричневые от загара, руки мускулистые, гибкие и сильные, как лианы. Он поблагодарил за кофе, и она схватила его за руку, словно пытаясь удержать. Она попросила его остаться и переночевать в комнате для гостей. Он покачал головой, ответив, что ему нужно идти. Когда она наконец выпустила его руку, он натянул сапоги в прихожей и вышел под ливень. Из зеленого рюкзака выглядывало острие гарпуна.

Сестра тщательно обыскала подвал. Она искала в ящике со своими детскими вещами, искала в шкафах – в них все еще висели вещи, от которых она хотела избавиться, после того как съехали родители. Она перевернула все, но почти ничего нельзя было разглядеть, потому что в укромных местах было темно. Может быть, она недостаточно хорошо все проверила, хотя перерыла все не один раз. Сапог исчез, его не было.

Когда распогодилось, сестра открыла входную дверь и всмотрелась в почву перед входом в дом, плитки там не было. В раскисшей земле остались овальные и золотистые отпечатки подошв. Они сверкали в солнечных бликах, словно били хвостами, выпрыгивая из воды глотнуть воздуха. Скоро этих углублений в земле не станет, они исчезнут. Земля выровняется, станет одинаковой повсюду, а ночью и днем будут чувствоваться нехватка воздуха и отсутствие снов. Сестра продолжала вглядываться в следы, не в силах отвести взгляд, и все еще стояла так, когда вернулся домой муж и поцеловал ее, здороваясь. Она улыбнулась в ответ и все же почувствовала себя одинокой. Ничто никогда не сравнится со следами, оставленными ее братом.

Петер Хойруп

Петер Хойруп родился в 1974 году, получил литературоведческое образование. Дебютировал в 2001 году небольшим поэтическим сборником «Лучше бы я был озером». Хойруп – автор трех книг прозы: «Под бурлящим морем» (2007), «Исландия» (2014) и «На берег» (2017), каждую из которых отличает изысканный стиль. Проза Хойрупа – это проза поэта, лиричная и внимательная к деталям. Монолог Бетти

Фрагмент романа «На берег»

В больнице было так скучно. Солнечный свет за шторами, пытавшийся просочиться внутрь и смешаться с лучами электрического солнца, которое висело у меня над головой, издавая легкий гул. Я подозревала лампочку в том, что та мигает, когда я закрываю глаза. Я смотрела на нее не отрываясь и старалась не моргнуть, она издавала легкое потрескивание, я моргала, или мы моргали обе. Это был такой тест, так мы держались сообща, в обществе друг друга, лампочка и я, от этого болели глаза, слез у меня не осталось, я совершенно иссохла и переводила взгляд с лампочки на плафон, белый внутри и мятно-зеленый, а может, и голубой снаружи, трудно было определиться, какого он оттенка. Входила медсестра и силком возвращала мою голову на подушку, позвякивая, поправляла капельницу, заменяла пакет с жидкостью, вводила иглы мне в вены, и темная кровь медленно стекала на дно стеклянной пробирки, вводила иглы мне в вены, и в мою руку текла прозрачная жидкость, распространяясь по телу бархатистой волной, так что я погружалась в сон с открытыми глазами, позволяя морю, рожденному медицинскими препаратами, качать меня. Мне хотелось снова и снова возвращаться в эти волны, лежать на спине и смотреть на чайку, парящую надо мной, смотреть, как она наклоняет голову и видит меня насквозь своим выцветшим взглядом. У меня болит грудь, море вздымается и опадает в моих зрачках, волны качают меня, мой мальчик тянул меня за фартук, теперь я потеряла его из вида и спрашиваю, почему меня нужно было вытаскивать из воды как раз в тот момент, когда мы с ним встретились. Все молчат. Эрнст держит меня за руку, но я не рассказываю ему ничего о том, что у нас будет сын и что я говорила с ним, и что теперь нам остается просто подождать. После упражнений с лампочкой я могу смотреть на Эрнста, не отрывая взгляда, до тех пор, пока он не опускает глаза. Как только он поднимает их на меня, я снова пристально смотрю на него, пока он не опустит их снова. Это меня забавляет. Я не спрашиваю, как долго мне еще здесь находиться и сколько пройдет времени, прежде чем мы отправимся домой. Меня знобит, и холод пробирает до костей, я не чувствую конечностей, Эрнст вытирает пот, выступивший у меня на лбу. Он говорит, что мне нужен отдых, у меня сломаны ребра, мне нельзя слишком долго говорить и категорически запрещено заходиться в рыданиях. Я большая молодчина, я слушаюсь его и дышу как можно ровнее. Я молчу, ничего не говорю о том, что не в состоянии заплакать. Я дышу как можно ровнее и чувствую, как ребра срастаются над моим сердцем. Эрнст спит в кресле, он читает книгу, потом мы едем домой через холмы в машине Селима, я сижу на заднем сиденье, между Эрнстом и Ибом. Улыбаюсь шарам перекати-поля, провожающим нас до моря, ветер взбивает пену на поверхности воды, и мне вспоминается креманка со взбитыми сливками. Взбитые сливки, произношу я, и Иб смеется. Я кладу голову ему на плечо, такое мягкое и теплое, я кладу голову на плечо Эрнста, такое костистое и жесткое. На пароме я хочу подняться на ноги, но они меня не слушаются.

Я снова сижу на балконе и смотрю на взбудораженное море, проглотившее меня с потрохами и потом выплюнувшее. Скала по ту сторону ложбины, выходящей к Хаббеле, густо поросла невысокими кустарниками и деревцами, лес на склонах выглядит пышным и зеленым в лучах низко стоящего солнца, корабли издают гудки и отходят от берега, я слегка приподнимаю руку и машу им кончиками пальцев. Жаль, что им нужно уезжать. Ветер задирает листву деревьев, как будто это бальные платья из тяжелого зеленого бархата. Я сижу в шезлонге, укрытая пледом, и пью чай, белая полоса закрывает горизонт, море темно-синее, небо – голубое. Тени ложатся на террасу, чашка опустела, мне нужно в туалет, Селим забыл надеть свой рабочий халат, он ничего не записывает в блокнот, не говорит медсестре, какую очередную таблетку мне нужно проглотить или какой жидкостью она должна наполнить меня, чтобы я могла парить в воздухе, как чайка. Я чувствую, что меня упустили из вида, про меня забыли, почему он совсем больше не думает обо мне. Если бы я могла, я бы разревелась, он тащит за собой садовый шланг, сперва поливает цветы, потом дремлющие овощи в огороде. До меня доносится карканье ворон, солнечные лучи проникают под пинию, я не могу уследить за птицами, и они заполняют небо своими трепещущими крыльями. Они пугают меня, я не понимаю, чего они хотят. Солнце пронизывает красные листья, высвечивает их изнутри, как клетки крови под микроскопом. У северного берега на волнах пена, напротив Хаббеле вода спокойна. Иб выходит ко мне на террасу и кладет руку мне на плечо, я пытаюсь не встретиться с ним взглядами, с Ибом это нетрудно, остальные хотят непременно заарканить меня лассо своих взглядов, опутать меня, чтобы я не вырвалась. Упражнения ничего не дали, эффект был только, пока через иглу поступала в кровь тягучая жидкость. Теперь море поднимается в моем взгляде, и я прячусь за отсыревшей занавеской. Линн выходит из дома и о чем-то приглушенно говорит с Ибом, так что я не могу разобрать, о чем у них речь. Она спрашивает меня, как я, а Иб сообщает, что суп готов, может, они куда-то собрались, но они никуда не планируют идти, жандармы перевезли беженцев в лагерь на материке, так что теперь это никому не нужно, все эти благие намерения, этот суп, с которым теперь вдруг стало непонятно, что делать. Я пытаюсь подняться на ноги и умышленно роняю чашку, так что она разбивается вдребезги о плитку. Теперь у них есть, на что переключить свои мысли, это им подарок от меня, я бы хотела обнять их и поднимаю руки, но чувствую боль в груди. Иб говорит, что мне нужно сесть, чтобы я не делала резких движений, что Линн расскажет, что произошло с теми, кто вытащил меня из воды, скоро расскажет. Он собирает осколки и выбрасывает их в мусорное ведро. Я снова пытаюсь встать, хочу спуститься вниз, на берег бухты, к морю, но рука Иба тяжело ложится на мое плечо. Линн опять поднимается ко мне по лестнице, теперь с близняшками, они несут поднос с выпечкой и фруктами. Дети спрашивают, как я себя чувствую, и я улыбаюсь, и у меня все плывет в голове, и я отдираю слова одно от другого и говорю, что да, я в порядке. Я моргаю и снова моргаю, глаза сухие, я протягиваю к близнецам руку и вижу, что они отшатываются на один шаг. Я хочу заплакать, но источник пересох. Вильма и Ганнибал держатся за руки, они идут мне навстречу, обнимают меня и не разжимают объятий так долго, что Линн приходится вмешаться, сказать, что довольно, что Бетти нужно дать вдохнуть воздуха, что ей пора принять лекарства и отдохнуть, и я немного дремлю в кресле, под гам ссорящихся скворцов.

Эрнст толкает меня и говорит, есть кое-что, что нам необходимо обсудить, но у меня никакого желания говорить, меня внезапно охватывает сильное раздражение и переполняет стыд, и опять хочется заплакать, и новая волна злости – на себя, не способную разреветься. Эрнст пытается обнять меня, я отталкиваю его и взглядом вопрошаю, почему он уезжал, говорю, чтобы не воображал себе ничего, не думал там, что с моей стороны это была попытка утопиться из-за него, это был несчастный случай, я потеряла один из ластов, и меня унесло в море. Он говорит, ему прекрасно известно, что это был несчастный случай, Херманн и Линн все ему рассказали. Говорит, что не сердится на меня, если меня волнует этот вопрос, и я не отвожу от него взгляда до тех пор, пока он не опускает глаза, и говорю, что меня совершенно ничего не волнует. Я смотрю на дорогу, ведущую к маяку, я сижу на балконе, теперь это мой трон, отсюда я могу обвести взглядом море, которое не захотело меня принять, и следить за чайкой, сделавшей меня свободной. Каким упрямством с моей стороны было не пойти ко дну, какое упрямство – продолжать быть всего лишь звуком во Вселенной, о! – зато каким звуком, кричат вороны, облюбовавшие телефонные провода. Эрнст хочет взять меня за руку, но я отнимаю руку. В сторону маяка проезжает машина, и я сквозь сумерки провожаю взглядом ее красные задние фонари, пока они не исчезают в лесу. Это пугает меня, поселяет в меня страх. Эрнст предполагает, что я, наверное, не хочу с ним разговаривать, говорит, ему очень жаль, что он уехал и оставил меня одну. Ему нужно было взять меня с собой, говорит он, все равно там не оказалось никакой фабрики. Теперь все будет иначе, с этого момента он не оставит меня вот так, он обещает. Я смеюсь над его обещаниями и думаю о том, что мне не хочется планировать с ним никакого общего будущего, что я совсем не уверена в том, что у нас есть будущее, что у всего этого дерьмового мира вокруг нас оно есть, я думаю, пусть возьмет свою войну, своих утонувших детей, давящее на него бремя очевидца и засунет все это себе в задницу. Я не хочу про них слышать, не хочу видеть его ужасные фотографии. Словам бы литься из меня потоком, перемешанным со слезами и соплями, но мои губы медлительны. Эрнсту, наверное, кажется, что я улыбаюсь, из гортани вылетают только обрывки того, что я хочу произнести. Во мне наш с тобой сын, говорю я, например. Ты кусок дерьма – этого, например, я не говорю. Эрнст опустился передо мной на колени, он гладит меня по волосам, я отталкиваю его. Скворцы перелетают с шелковицы на пинию, опять становится тихо, уже практически стемнело. Мы смотрим друг на друга. Ты не беременна, говорит Эрнст, и я смеюсь над ним, но несильно, потому что смеяться больно, а Эрнст говорит, что не может иметь детей, хотя это чепуха – говорить такое, когда у тебя есть сыновья, и я смеюсь над ним и отталкиваю его, а он снова повторяет, что не может иметь детей. Говорит, что четыре года назад ему сделали вазэктомию, хотя это ложь, я знаю это, потому что видела нашего с ним мальчика, он держал меня за руку и называл меня мамой. Он вытолкнул меня из воды, так что руки спасавших смогли ухватить меня за волосы и потащить, они тащили и тащили, хотя я не хотела, чтобы меня вытащили, и отбивалась, пытаясь вырваться, чайка покинула меня, и я прекратила сопротивляться, просто лежала, вяло дергаясь и думая о том, что теперь они могут делать со мной, что хотят. Эрнст спрашивает, понимаю ли я, что он мне говорит, повторяет глупую шутку, которую я давно выучила наизусть. Он укалывает меня тем, что называет правдой, колет до тех пор, пока что-то не начинает выкручиваться наружу из моей грудной клетки. Сначала оно было там, потом пропало, какое-то имя, пламя объяло его, оно, обугленное, скукожилось и превратилось в горку пепла. Я горблюсь и съеживаюсь, я дрожу, сама не понимаю, смеюсь я или рыдаю, вцепляюсь в подлокотник кресла и поднимаюсь на ноги, наконец я могу стоять, но потом ноги исчезают подо мной, а голова ударяется об пол. Так приятно чувствовать подо лбом что-то твердое, и я бьюсь головой об пол еще раз, чтобы вызвать это ощущение. Чьи-то руки хватают меня, крепко держат за плечи и за волосы, и снова хотят все за меня решать. Так скучно становится, когда тебе говорят, что тебе делать. Потусторонний вопль поднимается из бездны, стремительно и шумно, в моем теле не осталось места для обоих, либо я, либо этот крик. Смотри на меня, говорит Эрнст, но для Эрнста тоже нет места, как бы я ни таращила на него глаза. Они окружили меня, Херманн и Линн, Иб, Вильма и Ганнибал. Дрожь под ложечкой стихла. Что с ней, спрашивает Ганнибал, она взрослая, говорит Вильма. Взрослые ненормальные, говорю я и смеюсь, а может быть, плачу, сама не знаю. Эрнст опять начинает рассказывать мне про свою недееспособность в отношении деторождения, Херманн отчитывает его и спрашивает, разве он не видит, что я не в себе. Я полулежу, опираясь на локоть, как русалка. Эрнст говорит, что лучше сообщить мне об этом сейчас, когда мне плохо, вместо того, чтобы ждать, пока мне станет лучше. Вильма и Ганнибал пробрались под руки к Линн, они жмутся к ней, наверное, она старается скрыть радость от того, что детишки ищут защиты у нее под крылом, а от меня отворачиваются. Линн оберегает их от меня, но протягивает руку и тыльной стороной ладони вытирает слезы с моей щеки. Ах, почему мне так нравится Линн? Когда я стану матерью, я хотела бы быть похожей на нее. Дети следуют ее примеру, Вильма садится у меня за спиной и обхватывает руками мою шею, Ганнибал забирается ко мне под руку. Уже стемнело, мои глаза устали быть сточными отверстиями, в которых исчезает мир. Они не хотят больше смотреть, а слезы не решаются в очередной раз перелиться через край, я спрашиваю Линн, прекратится ли это теперь. Я ласково перебираю пальцами локоны Ганнибала, закрываю глаза и, откинувшись, кладу голову на грудь Вильмы. Где-то в лесу или в полях взлаивает лисица. Идем, говорит Вильма, тебе нужно поспать. Да, спрашиваю я. Да, говорит Херманн, теперь тебе нужен отдых. Они тащат меня к себе в комнату и кладут на двуспальную кровать. Карло причмокивает во сне и протягивает вверх ручонку. Она еще не успевает опуститься, как я уже сплю. Чайка парит под потолком, моя последняя неусыпная спутница. За дверью Эрнст спрашивает, успокоилась ли я. Линн нужно что-нибудь выпить. Лисица продолжает взлаивать. Близнецы с величайшей серьезностью чистят зубы друг другу, наклоняют головы, чтобы лучше видеть. Линн говорит Эрнсту, чтобы он заканчивал говорить глупости, когда мне и без того хреново. Я рада, что они говорят обо мне, тепло проникает в мои ноющие от усталости конечности, я чувствую, что они меня любят, но потом Эрнст опять повторяет эту свою ужасную правду, и чайка издает крик у меня над головой. К счастью, небеса не обделили меня красотой и гневом, поэтому я приказываю воронам выклевать ему глаза. Херманн возвращается с бутылкой, они пьют и опять смеются. Темно, ветер стих, они сидят и забывают меня под звездами Млечного Пути, пока я сплю так сладко. Зов лисицы доносится из леса и с полей, наверное, их там несколько.

Адда Дьеруп

Адда Дьеруп родилась в 1972 году. Как автор дебютировала в 2005 году сборником стихов «Монологи Мосье». Мосье – напоминающий демиурга персонаж со склонностью к черному юмору и болезненным пониманием фиктивности своего существования.

В 2007 году вышел сборник рассказов Дьеруп «Если начать спрашивать самого себя», который получил премию Фонда искусств Дании за первую прозаическую публикацию.

Роман писательницы «Наименьшее сопротивление» (2009) получил премию Европейского союза. Главная героиня Эмма Домберновски – женщина за тридцать – полностью посвятила жизнь тому, чтобы заниматься тем, что она называет минимальным гедонизмом мышления: думать, не имея никакой другой цели, кроме получения наслаждения от процесса мышления.

В 2010 году Адда Дьеруп опубликовала «37 почтовых открыток» – сборник стихов, деликатно оформленных в виде открыток, адресованных живым и мертвым, а в 2014 году был издан ее сборник новелл «Поэзия и другие формы упрямства», в который вошли 16 рассказов и 1 стихотворение о людях, не подчиняющихся судьбе и условностям.

В антологии представлены два рассказа Адды Дьеруп из этого сборника. Гримасы

Он не знал, что мой отец умер, это было ясно по тому, с каким шумом он ввалился в дом через заднюю дверь, насвистывая, с двумя упаковками купленного в дьюти-фри пива и бутылкой «Лафройга», и по тому, как резко застыл на месте, увидев меня, одиноко сидящую в гостиной моего отца, уставившись в пространство перед собой. Бог весть, какой у меня самой был вид. Я еще не успела подобрать подходящее выражение лица. С какой гримасой на лице переживают утрату Бога?

Это был высокий, сильный мужчина, с кистями рук, широкими, как тарелки, и крупными, мосластыми коленями, выступающими между шортами и гетрами. Поняв, наконец, что произошло, он сгорбился и заметно уменьшился, только огромные колени остались прежними. Лицо его утратило форму и обвисло, как будто я перерезала веревочку, на которой держались мышцы. Я заглотила этот его облик в один присест, а когда его глаза увлажнились и затряслись щеки, я всосала в себя и этот образ, как всасывают лапшу. Это было не слишком честно, но так я могла решить свою проблему.

Я настояла на том, чтобы он взял у меня деньги за пиво и виски, заказанные отцом, и вынудила его остаться – под тем предлогом, что мне интересно, откуда он знает папу. Я открыла виски, и после нескольких порций он наконец догадался спросить, кто я.

Несмотря на все препятствия, мне удалось добиться того, чтобы отпевание проходило в городе, в красивой городской церкви восемнадцатого века. Проблемы возникли отчасти потому, что отец в свое время сорвал планы местного пастора, который хотел устроить библейский сад из парка, находившегося между церковью и старинной купеческой усадьбой, тогда как отец разными изощренными способами лоббировал идею организовать там дорожки для игры в петанк, обратив мнение большинства в это русло, а также с тем, что издевка была его единственной реакцией на все, от чего хотя бы слегка попахивало метафизикой, и он давно уже перестал платить церковный налог. Но мне хотелось, чтобы все прошло именно так. Иначе бы все состоялось в часовне при кладбище, находящемся за городом, в этой груде красных кирпичей, сложенной в семидесятые годы. Это оскорбило бы эстетический вкус отца так же, как оскорбило мой собственный.

Я решила рискнуть, оговорила по телефону с пастором день похорон, дала объявление в газеты, забронировала номера в гостинице и только после всего этого пришла к нему в офис на обязательную встречу за два дня до церемонии. Он открыл базу данных с членами Датской народной церкви и, разумеется, фамилии отца в нем не обнаружил.

Раз так, то я, собственно, не могу вам ничем помочь, да и вашему отцу, наверное, не хотелось бы этого, сказал он извиняющимся тоном и поискал для порядка еще раз.

Понятно, сказала я и предложила ему внести пожертвование. Он не стал отказываться, но думаю, что сделка состоялась потому, что он представил себе гостей, пришедших напрасно, и мои горькие, искренние слезы о папе, с которым так все непросто, тоже внесли свою лепту. Благодаря этим слезам у него появился повод утешить меня и сказать, что мой отец все-таки тоже был человеком неординарным и разносторонним. Я не перебивала его, он говорил, пока его голос не стал глубоким и мелодичным, его правая рука не прерывала при этом своего скользящего движения взад и вперед по краю письменного стола. Мне нравилась эта рука. Она не была рукой бюрократа, занимающегося канцелярскими бумажками, это была грубая и крепкая кисть.

Почувствовав, что каждый из нас получил от нашей встречи, что хотел, я поднялась из-за стола и сказала, что мне необходимо возвращаться домой. Мы попрощались, и я так долго не выпускала его руку, что ему пришлось переступить с ноги на ногу и повторно заверить меня, что это будут красивые проводы в последний путь.

В церкви он был настолько великодушен, что не стал упоминать в проповеди Господа. Он говорил, уже знакомым мне низким голосом, о простом. О том, что отец понимал толк в антиквариате и красивых вещах, о том, что у него было множество друзей и знакомых в нашем городе, о прелестных букетах, о том, что отец активно интересовался и участвовал в деятельности Морской ассоциации и краеведческого музея. Его рука вторила словам речи, летая по воздуху, я сидела и думала, что с удовольствием открутила бы ее, засунула в сумку и уехала бы из этого забытого Богом городка, ни разу не оглянувшись.

Вечером накануне того дня, когда я наконец могла отправиться домой, я положила в конверт пять тысяч и бросила его в почтовый ящик церковного офиса. Священник с лихвой отработал эти деньги, так я считала. Вместе с деньгами я вложила в конверт письмо, выражавшее мою благодарность и надежду на то, что когда-нибудь наступит день, и многие люди смогут порадоваться библейскому саду, разбитому где-то, пусть и в другом месте. Мне было неприятно опять поднимать эту тему, но я хотела снять все сомнения относительно того, на чьей я стороне.

На острове не было крематория. Тело моего отца должны были сжечь на большой земле, а урну захоронить на нашем семейном участке на кладбище в Харте. Морская ассоциация попросила разрешения идти за гробом от церкви к парому с флагами и всеми пышно-торжественными примочками. Это были их собственные слова. Я приняла это необычное предложение, мне ничего не было известно про эту традицию, и я собрала все эти мужественные, торжественные выражения лиц, аккуратно сложила их, как складывают скатерти, и положила отдельно на одну из внутренних полочек. Так же я поступала потом и с обычными дружескими шуточками, если была уверена, что папе они пришлись бы по душе. Еще я согласилась на аренду банкетного зала в краеведческом музее и заказала обед с пивом и шнапсом для всех, кто придет на похороны. Набиралось шестьдесят с лишним человек, лично я была знакома всего с несколькими из них, а в лицо знала меньше половины. Я произнесла речь и сама не знала, что говорю. Там были целые подносы слушающих лиц, и к моменту последнего тоста, когда я подняла бокал, подносы были пусты, не осталось ни крошки.

После произнесенной речи я оставила собравшихся и пошла немного побродить по городу. В парке за огромным кустом рододендрона я отыскала дорожку для игры в петанк и немного поиграла небольшими камешками. Потом я села на землю, привалившись спиной к побеленной стене, отделявшей парк от купеческой усадьбы, и выкурила сигарету под теплыми лучами августовского солнца, уставившись на незамысловатый парковый фонтан – самая обычная каменная чаша c чахлой струйкой воды посередине и пара пустых скамеек, установленных по обе стороны. Мне совершенно не хотелось вставать и куда-то идти. Над моей головой груша протягивала ветви из-за каменной кладки стены. Мне захотелось вонзить зубы в твердый плод, я присмотрела себе подходящую грушу и прыгала под деревом, тщетно пытаясь до нее дотянуться. Эти минуты я как раз и помню особенно отчетливо – единственные из того дня. Солнце на стене, зеленая груша и моя тень, прыгающая вверх-вниз.

Когда я вернулась, кофе и выпечка уже были на столе. Все эти одержимые коллекционеры, присутствовавшие среди гостей, по очереди отводили меня в сторонку. Между высказыванием соболезнований и короткими смешными историями они сообщали мне, какие из вещей моего отца они с удовольствием купили бы у меня или выменяли. Я терпеливо слушала, пока они путались в собственных смешанных чувствах, выражениях сожаления и жажде поживы, перебирали пальцами слова и лезли в карман, искали там что-то и не находили. Я взяла все, чему могла найти применение, не предлагая взамен никакой помощи. Вернувшись домой, я обнаружила в кармане куртки письмо с витиеватым предложением выменять кое-что из коллекции. Не помню уже, что конкретно, какой-то английский фаянс или китайские почтовые весы в обмен на два антикварных ковра-келима и древне-римскую золотую монету. Я вернула письмо отправителю.

Зато я раздавала находившиеся в доме вещи тем, кто в последние пару дней зашел попрощаться в менее формальной обстановке с атмосферой папиного дома и предложить мне свою помощь. Кое-кто из соседей, несколько друзей и три незнакомые мне женщины, которым шел шестой десяток и которые, к счастью, пришли в разное время, и все приходившие торопливо пытались дать мне что-то понять, но были при этом слишком тактичны, чтобы облекать свои намеки в слова.

У них можно было много всего взять. Женские вздохи и прикосновения к прическе. Нечто вроде ошеломленной усталости среди друзей. Облегчение, которое испытывали соседи, оттого что трагедия минула их, пройдя совсем рядом. У меня было для всего этого место. Я знала, что позднее все это мне пригодится.

И вещей было довольно, которые я могла раздать. Это еще мягко сказано. Все, чем владел отец, стало моим, вещи, на которые он потратил жизнь, подгребая их под себя. Все мои гости унесли что-то с собой. Кроме одного. В Морской ассоциации он был знаменосцем, шел в первом ряду, и я узнала в нем одного из городских таксистов. Он не поддался на мои приглашения, даже не зашел в дом. Спросил, не нуждаюсь ли я в его помощи, и, узнав, что не нуждаюсь, вежливо распрощался и удалился.

На следующий день я сама отправилась в город на поиски людей, о которых отец рассказывал чаще, чем об остальных. Хорошо он о них отзывался или не очень, сейчас это было не главное. Я приносила каждому небольшой подарок. Пару латунных подсвечников, фарфоровую фигурку, небольшой макет корабля. Я объясняла, что у меня ведь нет места все это хранить, они могут делать с этими вещицами что хотят, говорила, что отца бы это очень порадовало. Говорила все, что приходило в голову и производило нужное впечатление.

Последним в намеченном мной маршруте был знаменосец. Я попросила его присматривать время от времени за домом, пока он не обретет новых владельцев. Он моментально согласился. Я внимательно осмотрела его жилище. Он много путешествовал по Гренландии, я в этом не сомневалась. Я вернулась через полчаса, и, не успел он открыть дверь, как я протянула ему трость из бивня нарвала с серебряным набалдашником. Он увидел трость прежде, чем заметил меня, взял ее в руки и погладил выпуклую поверхность бивня. Когда он поднял глаза, я уже шла по улице.

Это было совершенно лишнее, сказал он довольно резко, впрочем, спасибо. Я поняла, что он имел в виду, но не сожалела о своем поступке. Что сделано, то сделано. Я завершила задуманное.

Так я откупалась от города. Себе я оставила только увеличительное стекло и рубашку, которую я когда-то подарила папе, еще его фотографии, папку с документами, подтверждающими право собственности на дом, и выписки со счетов. Остальное я продала известной аукционной фирме. Оценщик, попав в гостиную, не мог скрыть удивления.

Он, черт возьми, понимал, чем обладает. В его голосе прозвучало уважение.

На этот счет, наверное, могут быть разные мнения, раздраженно отозвалась я и крутанулась на каблуках. Вышла в сад, взяла в руки тяпку и набросилась на сорняки. Где-то через час он высунул голову в окно гостиной. Я ощутила его взгляд у себя на затылке, пот лил с меня, но я не обернулась.

«Хотите, я пришлю вам перечень с оценкой?» – спросил он.

«Да, спасибо», – ответила я и распрямила спину.

Когда паром отходил от причала, я сфотографировала то место, где папа стоял бы и махал мне рукой, одетый в застиранную синюю блузу моряка, в ботинках, купленных в секонд-хенде, и копеечных очках на кончике носа. Я бы хотела, чтобы он меня сейчас видел. Он бы мог мной гордиться. Пыжиться от гордости. Барыга ты мой. Эдакий засранец.

Джон и его собака

Я просыпаюсь раньше обычного, свет очень яркий, выпал снег, и на улице все сверкает. Из окна комнаты мне видно дым, висящий над крышей хозяйского дома. Я одеваюсь и выхожу на улицу. Снег покрылся коркой наста, воздух поскрипывает от мороза. Я пересекаю внутренний двор, заворачиваю за угол и останавливаюсь. Джон развел костер, на заснеженном газоне лежит целая груда, все подряд: одежда, вещи, книги. Набитый конским волосом диван из прихожей тоже валяется в общей куче, разломанный на три части. Как-то раз была страшная жара, и в один из дней у меня все время с обеда и до самого вечера прошло на этом диване, он представлялся мне спокойным черным озером. Совершенно неподвижным. Это было здорово. Мои ладони все еще помнят прохладную гладкую обивку. И вот теперь он в общей куче, куски наполнителя и пружины торчат из обломков. Отвратительно. Мне грустно. День будет нехорошим.

– Иди сюда, – зовет меня Джон. Я иду к нему.

– От них тень, от этих вещей, – говорит он, показывая на костер у себя за спиной. Ее не видно в тени. Он говорит низким, хриплым голосом, наверное, он пьян, и я не понимаю, что он имеет в виду.

– Знаешь, что хорошего в богатстве? – спрашивает он. Я молчу.

– Можно жечь свои вещи, если охота. Ты за них не цепляешься, если ты, конечно, не кретин. Завтра можешь пойти и купить себе другое пальто. Можешь купить себе новый дом.

– Купить новый дом? – спрашиваю я.

– Ну, – говорит он, – не такой здоровый, как этот, а так, небольшой домик.

Свет костра и яркое солнце режут глаза, меня начинает бить дрожь. Она зарождается где-то глубоко внутри, в костях. Хорошо бы костями и ограничилось.

Джон волочет куски дивана по газону и швыряет в огонь. Потом граблями подталкивает их в середину.

– Мне нужно новое полотно для бензопилы, – говорит он.

– Джон… – начинаю я, но слова все куда-то делись.

– Я хочу, чтобы она вернулась, – говорит он со злостью.

– Разумеется, – говорю я. Понятия не имею, почему я так отвечаю, я ничего не знаю о таких вещах. Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Его глаза покраснели, на щеках и подбородке отросла щетина. Я ловлю воздух ртом.

Я не ухожу, потому что он тоже не уходит. Дым густеет, становится светло-серым, огонь издает сильный гул, как будто кто-то воет там, в глубине пламени. Вой обрывается громким треском, и из плотного дыма сыплются искры. Обломки дивана полыхают, и я чувствую жжение в руках.

Джон вздыхает и трет лицо перепачканной ладонью.

– Пойдем, говорит он. – Мне нужно передохнуть.

Он направляется к дому, я медленно плетусь следом. Мне бы больше хотелось прямо сейчас пойти побродить где-нибудь подальше от дома, ходить до тех пор, пока оно не отпустит, иначе оно засядет во мне глубоко. Сегодняшний день запросто может оказаться нехорошим. Я наступаю на что-то и поскальзываюсь. Это конверт от пластинки. Мне улыбается мужчина в белой рубашке со скрипкой под подбородком. Виктор Третьяков. Я слышу голос Лили. Она четко выговаривает это имя, изо всех сил стараясь, чтобы звучало по-русски.

– Ну давай же, – зовет Джон и уходит на застекленную террасу. Картины сняты со стены и прислонены к ней рядком. У них такой вид, словно они чего-то ждут и волнуются. Какая-то бессмыслица лезет в голову. Это всего лишь картины, которые кто-то нарисовал.

Мы выходим через другую дверь и идем по коридору на кухню. Всякий раз, когда Джон приглашает меня зайти, я сразу направляюсь сюда. Мне надо без его помощи открыть входную дверь и повесить куртку на крючок. Прежде чем приступить к делам, мы выпиваем по чашке чая. Дела всегда находятся. Я держу стремянку, пока он чистит водосточные желоба на крыше, помогаю выжигать сорняки, привожу в порядок дверь. Всегда это мелкие поручения, ничего сложного. Сегодня у меня нет желания ему помогать.

Уже много дней прошло с моего последнего визита на кухню. Он перенес сюда кушетку из комнаты, где он обычно работает, на ней покрывало и подушка. Большой обеденный стол завален газетами и журналами, на подоконнике трубки, которые он курит, обычно они лежат в одной из комнат. До того, как Лили исчезла, они с Джоном жили во всех комнатах, сейчас он, кажется, занимает только кухню и комнату с камином. Только в них по вечерам горит свет в окнах.

Все началось лет пять назад. Дреусен считает, что мне нужно взять велосипед и съездить в Скюттегорен поздороваться с новыми владельцами. Это старые друзья его отца, оба на пенсии. Они привели дом и пристройки в порядок, и теперь там замечательно. Он выписывает мне новый рецепт и говорит, что погода как раз для велосипедной прогулки, он знает, что я люблю прокатиться по дорожкам, ведущим через окрестные поля. Там никогда никого не встретишь.

Дреусен хорошо мне помогает, и я делаю почти все, что он говорит. Я отправляюсь туда на велосипеде и какое-то время разглядываю дом, не вижу, чтобы с ним произошли изменения, я не собираюсь заходить внутрь и знакомиться. Дреусен прекрасно знает, как у меня обстоят дела с незнакомыми людьми, это единственное, к чему он так и не смог меня приучить. Внезапно рядом со мной оказывается Джон, он, наверное, подошел из-за спины. Он успевает заговорить со мной, прежде чем я сажусь на велосипед.

Что ты думаешь об этом домике? В таких обычно доживают старики, передав большой дом детям. Он показывает на домишко, стоящий в стороне, почти у дороги.

– Симпатичный, – говорю я. На большее у меня не хватает воздуха в легких.

– Тебе бы подошел такой? – спрашивает он. – Моя жена хочет его сдать.

– Может быть, – отвечаю я. На самом деле домик меня совсем не интересует.

– Пойдем в дом, познакомишься с ней, – говорит он, и прежде, чем я успеваю что-то предпринять, он уже забирает у меня велосипед и катит его к въезду на участок. Тут из дома появляется Лили. Она идет прямо ко мне, берет меня за локоть и начинает болтать, не выпуская моей руки. Она водит меня по дому и участку и все мне показывает. У них есть картины, старая мебель и множество больших фарфоровых ламп. Сад огромный, и там полно цветочных клумб. Под конец она приводит меня к домику, который они сдают. Мебель в нем хорошая и совсем новая, а в вазе на столе стоят несколько веточек.

– Мне переехать сюда жить? – спрашиваю я. Ко мне вернулась способность дышать, и я не сомневаюсь, что Лили знает ответ на мой вопрос. Ей кажется, мне стоит попробовать пожить тут полгода, а там будет видно.

Джон звонит Дреусену, а потом в муниципалитет, спросить, не могут ли они организовать мой переезд. Я тем временем подрезаю вместе с Лили кусты в саду. Ей достаточно показать мне пару раз, как это делается, и я уже могу продолжать самостоятельно. Она говорит, у нее такое ощущение, как будто мне приходилось делать это тысячу раз раньше. Я чувствую, как газон и небо кувыркаются вокруг меня, не останавливаясь ни на секунду, хотя я этого не вижу. Жду, не вернется ли дрожь, но она не возвращается.

Джон выходит в сад и говорит, что в муниципалитете работают сплошные кретины, он сам обо всем позаботится.

– Ты? – спрашивает Лили.

– Я, – говорит Джон. Последнее слово всегда за ним.

Я помогаю Лили в саду и на кухне. Джону во всевозможных прочих делах. Прошло уже полгода, а они так ничего и не сказали мне, так что мне приходится преодолеть нерешительность.

– Так мне остаться? – спрашиваю я Лили.

– Думаю, да, – отвечает она. – Если все и дальше будет идти нормально и если тебе здесь нравится.

Все происходит очень стремительно. Мои колени подламываются, но Лили подхватывает меня так быстро, что я почти не успеваю ничего заметить.

– Ну уж, – говорит она. – Ну уж.

У меня начинается улучшение. Дреусен говорит, что это просто-таки заметно.

– Деревенский воздух тебе, кажется, на пользу, но мы ведь всегда это знали, правда? – говорит он. Он просит меня передать привет Джону и Лили, пусть звонят ему в любое время.

Они слушают музыку каждый день, перед тем как Лили готовит ужин. Они часто приглашают меня послушать ее вместе с ними. Когда звонит телефон, я знаю, что это они. Дреусен теперь почти никогда мне не звонит, я больше не забываю приходить к нему в назначенное время.

Дверь открывает Лили, она берет у меня куртку. Она же выбирает, какую музыку мы будем слушать, и рассказывает мне о ней. Если у нее нет желания поиграть самой, мы слушаем пластинку. А Джон приносит бокалы и наполняет их. Им он наливает сухой мартини, мне рюмку белого вина. Иногда я пью, иногда нет, мне все равно. Я пью, если вино приносит и разливает Джон, мне нравится именно это. И музыка.

А вот что мне не нравится, так это старые фотографии семьи Лили. Они стоят в гостиной на столе, на обратной стороне каждого снимка подписаны имена и место, где он сделан, и год. На обороте фотографии, на которой двое детей держатся за руки, написано Клара и Карл Хирш, Прага 1934 – Терезиенштадт, 1942. Я отлично знаю, что это значит, мозги есть пока что. Лили каждый вечер зажигает перед фотографиями свечи, а когда их с Джоном нет дома, просит об этом меня. Моя задача – надежно вставить свечу в подсвечник, зажечь ее, и пусть она горит. У меня не хватает на это духа. Я пытаюсь раз за разом, но все равно боюсь, что свеча выпадет. Я зажигаю ее и иду к себе, жду, насколько хватает выдержки. Потом возвращаюсь и задуваю пламя. Остатки свечи выбрасываю у себя в домике.

Самое жуткое в этом – то мгновение, когда я, задув огонек, поворачиваюсь к фотографиям спиной. Клара и Карл хотят, чтобы им вернули их свечку, они идут за мной по пятам до самой двери. Я захлопываю ее у них под носом и быстро иду к себе.

Лили совсем больше не играет сама, пальцы перестали слушаться. Приходит какая-то семья, они хотят купить ее рояль для своей старшей дочки. Они привели ее с собой. Она играет что-то пришедшее в голову, мне очень нравится. Как будто эти звуки извлекает не человек. Непонятно толком, где эта музыка началась и где она закончится. Она длится и длится, пока мама не садится рядом с девочкой и не берет ее руки в свои. Пальцы девочки продолжают играть, и я все еще слышу музыку.

Если вы обещаете, что оставите инструмент у себя, можете его забрать, говорит им Лили. Такая у нее манера добиваться того, чего она хочет. Никогда не обходится без «если». Мне, наверное, больше нравится Лили, но с Джоном не бывает никаких «если». Так для меня лучше.

Лили становится все тоньше и тоньше, и часто заезжает Дреусен. Однажды вечером он появляется совсем поздно. Уходит он только за полночь, и во всех окнах горит свет. На следующее утро перед домом стоит катафалк.

Тянутся очень длинные дни. Я много езжу на велосипеде, очень ветрено, поэтому по вечерам я чувствую усталость. Джон звонит и спрашивает, хочу ли я пойти в церковь на следующий день, он говорит, что соберется много людей. Я говорю нет, бросаю трубку, и мне стыдно. Я запираю дверь и задергиваю шторы. Потом приходит Дреусен и говорит, что мне надо его впустить. Я не хочу его впускать. Слегка ору на него. Он говорит через дверь, что в течение десяти дней мне нужно принимать большую дозу, а сейчас незамедлительно снотворное, у него есть для меня таблетка, он бросает ее мне в отверстие для почты. Я обещаю все выпить. Засыпаю на диване и сплю весь день до вечера. Ночью я выхожу в сад и рву осенние цветы для букета. Я говорю траве и деревьям утешительные слова, но и ругаю их тоже.

«Ведь не Джон же исчез, ведь так?» – говорю я им.

Букет я кладу на крыльцо их дома. Его уже нет, когда я просыпаюсь, как и машины Джона. Он возвращается домой через какое-то время с множеством гостей, двор заставлен машинами. Дреусен тоже здесь. Он стоит во дворе и звонит мне со своего мобильного.

– Ты не забываешь про еду? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я.

– Тебе нужно есть, – говорит он. Я обещаю, что буду.

– Скоро их всех здесь не будет, не нервничай, – говорит он, и мне приходится уступить ему, отдернуть занавеску и помахать рукой, чтобы он видел, что со мной не произошло ничего такого.

Два дня спустя двор пустеет. Я размышляю о том, позовет ли меня Джон послушать музыку. Он не зовет, это хорошо. Мне бы не доставило радости слушать музыку без Лили, но вопрос был в том, как сказать «нет». Я снова каждый день езжу на велосипеде, а через три дня он говорит, что мы должны сгрести во дворе листья и укрыть клумбы соломой.

– Сделай-ка нам чайку, – предлагает Джон и опять выходит из кухни. Я его собака, умная псина, которую он очень любит. Не сомневаюсь в том, что многие люди были в его жизни собаками, потому что он хороший хозяин. По крайней мере, мне хорошо в этой роли. Для себя я остаюсь человеком, это тоже неплохо, пока не возобновляется дрожь.

Я завариваю чай. Слышу, как по трубам бежит вода, Джон принимает душ на втором этаже. Я сажусь за стол и смотрю на его журналы, в них полно фотографий домов, высоток, мостов, туннелей. Джон был инженером. Это такие люди, типа Джона, которые строят всякие такие вещи. Но он больше не строит, теперь он сжигает вещи и может купить новый дом, если захочет. Мне трудно дышать, я не могу больше ждать.

Выхожу из кухни и оказываюсь на дороге. Оно здесь, но уже поздно. Я пытаюсь убежать от него прочь, бегу через лес, потом по полю. Солнце белое, и поле белое, и тут-то, в поле, оно настигает меня. Дрожь и колотун вытекают из костей и разливаются по всему телу. Стая ворон срывается с дерева и летит над полем. Я бросаюсь в снег, но они меня заметили. Они садятся на меня и терзают. Мне больно, и когда их клювы долбят мои кости, звук отдается во всем скелете. Жуткий звук.

Они долго клюют, потом внезапно исчезают. И снова становится так тихо, что слышно, как скрипит и потрескивает мороз. Я поднимаюсь на ноги и иду. Я не помню дороги, но собака всегда найдет дом. На лесной опушке сидит лисица и пристально смотрит на меня. Красиво: ее коричневато-рыжий мех, черные стволы деревьев и снег. Собака облаивает лису, я смеюсь над собакой и слегка плачу, но это не грусть, просто в голове все смешалось.

На газоне перед домом вещей не осталось. Джон стоит у костра. Выбритый.

– А, вот ты, хорошо, – говорит он. – И она тоже вернулась, она снова здесь, – говорит он и стучит себя пальцем по лбу. Иногда приходится делать такие вещи. Он качает головой и криво усмехается.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

– Все хорошо, – отвечает он. – Ты ведь понимаешь, что тебе нужно здесь остаться?

– Да, отвечаю я.

– Пойдем в дом, – говорит он. Мы спускаемся вниз, в комнату, где мы раньше слушали музыку, и я сразу же замечаю, что фотографий больше нет.

– Садись в кресло, – говорит Джон, протягивая мне плед и стакан с виски.

– Выпей, – говорит он. – Тебе нужно перестать об этом думать. Тебе привет от Дреусена, велел напомнить про большую дозу в течение следующих семи дней и назначил время на среду.

– Так, стало быть, всё? – спрашиваю я.

– Похоже, что так, – отвечает Джон и включает радио. Плед и виски согревают. Я засыпаю под звук голосов двух мужчин, беседующих о ветряных мельницах, и просыпаюсь в сумерках. Приятно оттого, что свет пропал. Радио выключено, Джон сидит в другом кресле и посапывает. Кожа на его щеках обвисла, он выглядит совсем старым. Я перебираюсь вместе с пледом на диван, хотя и не знаю, можно ли. Я думаю о Лили и о сгоревшем диване, набитом конским волосом, думаю о фотографиях, которые тоже исчезли. Я подхожу вплотную к пониманию того, как все это связано между собой, и это не дает мне уснуть, хотя меня и клонит в сон. Мне не хочется будить Джона и просить у него таблетку снотворного. Так что мне остается одно. Я не знаю, что сказал бы на это Дреусен, но ведь ему не обязательно все знать.

Иди ко мне, шепчу я собаке. Она приподнимает ухо, зевает и потягивается внутри меня всем своим телом. Мои пальцы теряют гибкость, а на ладонях появляются мягкие подушечки. Кожа покрывается шерстью, уши становятся мягкими, как тряпочки. Я зарываюсь мордой в плед и вздыхаю.

Черный лабрадор.

Не знаю, думаю ли я об этом про себя или произношу вслух. Я уже снова сплю.

Иб Микаель

Иб Микаель родился в 1945 году. Дебютировал в 1970-м романом «Не существующий сон о кораблях» и с тех пор написал множество романов, рассказов и стихов, созданных под впечатлением от путешествий в самые разные уголки земного шара. Иб Микаель – автор как фантастических текстов, так и полудокументальных, основанных на его воспоминаниях. Он известен своим эклектичным стилем, который всегда нацелен на то, чтобы вобрать в себя мельчайшие нюансы действительности. Иб Микаель – лауреат целого ряда литературных премий и на сегодняшний день является одним из самых читаемых датских писателей. Акульи тени

Эту историю я услышал от Таити Натуа.

Он рассказал мне ее на маленьком коралловом острове Макемо, где в лагуне бросило якорь судно, на котором я путешествовал по Тихому океану.

И только ныряльщик, о котором повествует эта история, остается в ней безымянным. Известно, что он был очень юн. Мечтал о женщине, и навесном моторе, и о собственной лодке. Он не боялся ни черта, ни Бога, но был беден, а девушке, в которую он был влюблен, было семнадцать – ее формы напоминали полную луну, а под кожей у нее будто прятались таинственные лучи, так что она вся светилась изнутри в его ночах. Хинануи, вот как ее звали. Она была дочерью местного вождя, правившего атоллом. С той самой ночи, когда она открыла ныряльщику глубины своего лона, ее отец встал между ними.

Юноша лелеял надежду, что его мечты сбудутся. Он хотел обзавестись небольшой плантацией кокосовых пальм, собирать урожай копры и складывать ее в мешки, которые он в свой срок продавал бы на заходящий в лагуну корабль. А пока мечта не сбылась, он продолжал нырять за жемчугом, продавать раковины и надеяться, что внезапно разбогатеет, найдя жемчужину редкостной красоты.

Разбогатев, он мечтал посвататься к Хинануи. Их ждали богатство и счастье, так ему грезилось. И Хинануи любила его со всем пылом юной девушки, он это знал. Ведь он был самым ловким, сильным и красивым и нырял на глубины, недоступные остальным.

* * *

Таити откашлялся, немного смущенно, как будто комок в горле угрожал поглотить его рассказ. Его коричневая, как орех, кожа была испещрена морщинами, в курчавых волосах кое-где виднелись поседевшие локоны. Он сидел на пятках, подогнув под себя ноги, и по ходу рассказа чертил перед собой на песке птичьи следы. Отведя взгляд, он упомянул живущих на острове сиренах, которые в давние времена заманивали людей в свои сети. Рассказывали, что они воровали у неопытных матерей грудных младенцев, выкармливали их и растили из них обитателей морских глубин. Ведь эти океанские девы лишены были способности рожать, они были бесплодны и не знали, что такое быть с мужчиной. Таити вытянул губы и прошептал: поэтому весь их род вымер. Но старики помнили, как сирены взамен украденных детей оставляли на рифах настоящие сокровища в виде жемчуга.

* * *

В поисках таких сокровищ юноша и нырял в то утро, одолжив у Таити лодку, оснащенную компрессором и длинным шлангом. Он взял с собой мальчика Михи, который должен был присматривать за бензиновым двигателем, закачивавшим воздух в шланг. Юноша нырнул в том месте, где только отчаянные смельчаки отваживаются это делать. Далеко за чертой рифа, в миле от острова, там, где поросшие кораллами органные трубы подводной скалы тянулись к свету.

Погружаясь, он достиг водоворота. Он держался за веревку, спущенную из лодки, и шланг тащился за ним, разматываясь виток за витком, скользя через борт и опускаясь ко дну в мерцании планктона и прозрачной рыбной молоди.

Мундштук трубки, соединявший его с небом, которое было где-то там, в вышине, холодил рот, воздух поступал с шипением и наполнял легкие. Он опускался на дно, держа в объятиях большой камень. Вскоре обломок неба уже плясал где-то высоко над его головой, там же, где и самый далекий из выпущенных им пузырей воздуха – раздувшийся ближе к поверхности до размеров серебристого живота, – где-то там, в самом конце зеленовато-голубого туннеля, который темнел тем больше, чем глубже ныряльщик погружался. Глубже с каждым вдохом, с куском свинца в поясе, с тянущейся позади сеткой.

Он пересек поток переливавшихся всеми цветами радуги рыб-попугаев, проходивший мимо самой светлой части кораллового рифа, миновал выглядывавших из своих нор мурен, демонстрировавших разинутые пасти, в которых светились зубы. Он опустился на глубину, где рыбы стали крупнее. Серебристый в черную крапину лаврак и скат-манты появляются на этой глубине, подобные тучам приближающейся, безмолвно грохочущей в недрах океана грозы. Шум поступавшего воздуха все нарастал в его ушах, достигая легких с отрывистым тромбонным звуком; маска расплющилась, приплюснутая ко лбу. Юноша скользил мимо гигантских моллюсков, их волнообразно-рельефные, приоткрытые створки раковин излучали свет и могли утопить ныряльщика, захватив его руку или ногу. Он приближался к гроту, который, как утверждал старик Натуа, когда-то был обиталищем сирен, в те времена, когда они существовали.

* * *

Таити прервал свое повествование и сглотнул. Потом взглянул желто-карими глазами в том направлении – за черту рифа, туда, где все еще видно было, как светятся разбивающиеся о скалу волны, мотнул головой в ту сторону и продолжил рассказ.

Когда пловец протянул руки к своей мечте, он почувствовал затылком, как океан дохнул холодом, и заметил позади себя что-то очень большое. Он повернул голову и увидел – сквозь пелену пузырей – акулу таких размеров, какой ему никогда прежде не приходилось видеть в своей жизни.

Он ощутил древнюю судорогу ужаса и застыл без движения. Все вокруг было неподвижно, и время между ними остановилось. Всего в нескольких метрах от юноши глыбой нависала белая акула, внезапно появившаяся из таинственной тишины океанских глубин. Ее плоская морда была огромной, как портал здания, желтовато-белая снизу и синевато-серая, вся в царапинах – сверху.

Она выплыла из темных океанских небес и остановилась – окаменевшее движение. Несколько мгновений, в которые мир перестал существовать для юноши, она напрягала свои маленькие глазки, силясь что-то разглядеть, потом внезапно прервала это занятие и повернулась к нему боком. На мгновение перед юношей мелькнули синие язычки пламени ее зубов, потом гигантская туша задела его, плавно описывая большой круг.

Ныряльщик держался к ней лицом, прижавшись спиной к пластинчатому кораллу. Мозг его все еще работал бесперебойно. Юноша продолжал мыслить трезво и ясно.

Он дернул за веревку, подав Михи сигнал тревоги. Далеко наверху лодка начала описывать круги. Ныряльщик попытался представить себе рельеф рифов: смогут ли они защитить его, если он рискнет быстро всплыть на поверхность? Он знал повадки акул и был уверен, что его акула опишет круг и вернется. Во время всплытия он будет беззащитен, риск слишком велик. Поспешное всплытие, несомненно, привлечет акулу и приведет к тому, что она бросится на него без колебаний. Не поворачиваться к ней спиной, держать ее на расстоянии, тыл прикрыт…

Большая белая акула почти всегда атакует, перевернувшись на спину. Если бы он сейчас бросился спасаться и начал всплывать, отделившись от кораллов, он превратился бы в прекрасную мишень для ее челюстей – они разрезали бы его не хуже ножниц. Хватило бы одного, всеперемалывающего укуса.

Она снова появилась из синевы, толкая перед собой мрак. Короткими, энергичными движениями акула приблизилась к юноше вплотную. Она обнаруживала возраставшее беспокойство. Плохой признак. Потом перед глазами ныряльщика появилось светлое пятно ее живота, заполнив собой все пространство.

Он выпустил в сторону ее брюха струю пузырей, попытался сымитировать агрессивный выпад. Она резко отплыла. Как минимум на метр. Они дьявольски осторожны – даже самые огромные особи не хотят рисковать и нападают на добычу, только когда уверены, что им ничто не угрожает.

Пасть приоткрылась, как будто подняли колоссальную заслонку, и он увидел жернова зубов – целые ряды, в которых застряло несколько ошметков рыбы-лоцмана.

Ныряльщик отпустил камень и потихоньку стал перемещаться, цепляясь за отдельные группы кораллов и многолетние растения на океанском дне.

Она нависала над ним тенью. То удаляясь, то приближаясь настолько, что кровь стыла в жилах. Она как будто чувствовала, что он не может подняться на поверхность. Остальное было делом времени. Пока компрессор наверху в лодке работал исправно и пока акула не трогала шланг, юноша мог продолжать дышать. Вот только понял ли Михи, что случилось?

Наверху прыгал на волнах киль лодки – она была похожа на муху в лучах солнца, и в ней был хрупкий мальчик с одной-единственной канистрой бензина. Ныряльщик решил держаться у самого дна и начать продвигаться к берегу. Он отпустил веревку и стал осторожно пробираться вдоль кораллов, от одной их группы к другой. Лодка медленно следовала за ним.

Желтовато-бежевая тень акулы ни на секунду не отставала. Отрезая ему путь наверх. Юноше оставалось лишь надеяться, что он правильно определил, в какой стороне находится остров. На большой глубине человек теряет чувство ориентации, но он был опытным ныряльщиком. Он пытался прочесть направление, ориентируясь на течение и на то, как свет преломляется на поверхности океана над его головой.

Он мыслил невероятно ясно – как будто лампочка светилась в его голове. Избегать открытой воды, карабкаться по выступам подводных скал и кораллам. Быть максимально осторожным с острыми краями, никаких порезов, в воду не должно попасть ни капли крови. Что двигало им, вытесняя все прочие эмоции и заставляя его сохранять голову светлой и нести ее высоко, как церковную колокольню, – неужели страх?

* * *

Следуя медленной дуге времени, когда свет приобрел иные, более длинные оттенки, юноша продвигался в сторону берега. Светлые тени волн теперь набегали на подводное основание, на котором покоилась суша. Ныряльщик приближался к кольцевому рифу, опоясывавшему остров.

Большая белая акула по-прежнему сопровождала его. Ждала, когда он всплывет, на минуту-другую, когда его железная выдержка сменится апатией, покачивание непроглядных океанских вод усыпит его зрение и внимательность.

Он распластался на дне до боли в мышцах, постоянно вцеплявшиеся во что-то пальцы потеряли чувствительность. Вода время от времени пыталась оторвать его, и ему приходилось сопротивляться, делая резкие движения ногами. Что – всякий раз – переключало внимание акулы, угадывавшееся в ее гальванических глазках, в режим боевой готовности. Она делала движение хвостовым плавником и оказывалась совсем рядом, обдав юношу потоком пузырьков. Он никогда еще так не боролся со своей невесомостью, отвоевывая метр за метром, в то время как акула не отставала ни на шаг. Однако ей не удавалось подплыть под него, пустив в ход ряды сверкающих зубов.

Он сжал зубами мундштук трубки. С такой силой, что воздух на несколько секунд, показавшиеся ему вечным покоем, перестал поступать.

* * *

День уже давно перевалил за середину, когда до ныряльщика донеслось пение сирен. Звуки хора вихрем взметнулись вокруг него, приведя в движение камертон человеческого скелета, заставив его вибрировать. Лицо ныряльщика осветилось вспышкой безумия. У него на коже выросли плавники, и теперь они развернулись.

Вскоре после этого пальцы солнечного света нащупали близость рифа. Юноша продолжал ползти, погрузившись в холодный транс, воздух в шланге становился все тяжелее. Тело понемногу переставало его слушаться, что могло в любую секунду оторвать его тело ото дна, а акула по-прежнему была рядом, со своим набором многочисленных бритвенных лезвий…

Когда ныряльщик наконец заметил, что дно стало подниматься под ним, уже наступил вечер. Свет, прежде пронизывавший толщу воды, померк. Но большая белая акула тоже исчезла. Как последний аккорд – поглощенный шумом прибоя.

Как по мановению волшебной палочки смерть отступила. Он был уже под самым берегом, узнавал ландшафт резко пошедшего вверх дна со сновавшими вверх и вниз рыбами. Никогда еще его тень так не торопилась встретиться с тенью лодки. Наконец он ощутил песок под ногами, и Михи последние несколько метров вытаскивал его из воды, весь бледный от пережитого за этот день кошмара.

Солнце зашло в океан. Последние отблески перламутра погасли на небе. Михи вслушивался в бессвязное бормотание своего друга.

* * *

Говорили, что его мозгом овладело странное безумие, поражающее ныряльщиков за жемчугом. Но Таити знал, что в последние дни жизни тот юноша смотрел на все окружающее так, словно все еще находился под водой. Среди белого дня ему казалось, что в бирюзовых просветах между пальмами плавают рыбы. Из чернеющих углов в домах появлялись акулы, а в темных, несмотря на дневной свет, комнатах покачивались в воде коралловые заросли.

Как будто кто-то держал перед ним подводное зеркало, забиравшее его у живых. Днем и ночью. Он больше не мечтал о Хинануи, ведь она была из другого мира. И она разлюбила его.

Ему теперь постоянно не хватало воздуха, лицо искажалось, как будто толща воды давила на него, он яростно размахивал руками, пытаясь ударить любого, прикоснувшегося к нему. Речь юноши по-прежнему была бессвязной. Только расспросив его друга, выяснили, что произошло. Юношу окружили жутким молчанием. Безумие открывает новые горизонты, но парализует ту среду, в которой обезумевший живет.

Однажды утром – год еще не успел закончиться – ныряльщика нашли в лагуне на небольшой глубине. Его тело лежало под водой. На гальке, покачиваемое волнами.

Взгляд был устремлен вверх, в небеса, соединившиеся с водой. Его руки были раскинуты, а улыбка, застрявшая в уголке рта, делала его похожим на человека, который наконец задышал свободно.

Каролина Альбертина Минор

Каролина Альбертина Минор – одна из наиболее ярких и талантливых представительниц молодого писательского поколения Дании. Она родилась в 1988 году и выросла в Копенгагене, где закончила Литературный институт. В 2013 году дебютировала романом «Незамысловатая жизнь», в котором она описывает жизнь молодежи в 2010 году. Однако настоящую известность ей принес сборник рассказов «Благословения» (2017), написанию которого предшествовала трагедия в семье Минор. Ее муж попал в аварию, долгое время пролежал в коме, из которой вышел, потеряв память. Осмыслению и преодолению произошедшего посвящены рассказы сборника. Один из них представлен в данной антологии. Сад скорби

На скамейке в парке Энгхаве мы решили, что продолжать нет смысла. Я сидела и смотрела, как он, прихрамывая, удаляется в своем черном полупальто, и испытывала непреодолимое желание выстрелить ему в спину. Мне хотелось увидеть, как он рухнет на дорожку и останется лежать на гравии. Он превратился в пародию на человека, но подлинную бесчеловечность проявила как раз таки я. Меня не хватило на то, чтобы продолжать относиться к нему с уважением, я лупила его, кусала, плевала в него и пинала ногами. За год, прошедший с момента аварии, я разбила антикварную лупу, сломала нашу дверь, испортила почти все его свитера и книгу комиксов Маурильо Манара. Я вернулась в тот магазин, из которого мы однажды вышли с пустыми руками, и купила губную гармошку и пазл для нашего сына.

Мы решили, что Рождество будем праздновать вместе, так всем будет удобнее. Он подарил мне две бутылки красного вина и книжку Стена Стенсена Блихера «Чулочная лавка и другие рассказы». Пятью годами ранее: я двадцатилетняя, потерявшая рассудок от влюбленности и секса, моя голова лежит у него на груди, он читает мне вслух «Цыганку» в спальне, окна которой выходят в заросший сад. Со связками у него в тот момент еще все в порядке, он читает спокойно и ровно, глядя на него, не скажешь, что у него такой высокий голос. Ведь он высокого роста, и смуглый, и широкоплечий, мой М., с густой бородой и выпуклым лбом. Да, тем вечером в самом начале нашего знакомства он уже читал мне «Цыганку». Но он этого не помнит. Воспоминание об этом сохранилось только во мне, а Блихера он, по всей видимости, купил, узнав от кого-то, что любит этого автора. Он попросил меня распаковать подарки до того, как мы сядем ужинать, делая вид, что ему не терпится увидеть, как я отреагирую. А может, он просто хотел избавить свою семью от необходимости наблюдать мою реакцию? Нельзя исключать, что он просчитывал все настолько далеко вперед. Я села на кухне за стол и извлекла из бумаги сперва одну, потом другую бутылку и под конец книжку, все еще надеясь получить что-то, что заглушит во мне чувство горькой обиды, нанесенной подаренными бутылками. Разочарование, да, это оно перехватило горло, когда я благодарила его. Свекор обнял меня и отвел меня на второй этаж в свой кабинет. Дорогая моя, сказал он, и я разрыдалась в его мягкое плечо, дорогая моя дорогая.

Я спускаюсь к морю, иду вдоль берега. Сейчас 24 декабря, четверть восьмого, на улице ни души. Над морем висит синева, накрапывает дождь. Рядом с фортом мне все-таки попадается навстречу семья с детьми. Они говорят на языке, которого я не понимаю. Поднимаются по ступеням к тому месту, где я сижу на скамейке, раскачиваясь взад и вперед в такт собственному дыханию. Никто из них не поскальзывается на мокрых ступенях, лица светятся на фоне темноты и черных локонов. Всех пятерых она родила сама? Я чувствую, что никогда не смогла бы покончить с собой. Что я подхожу к этой мысли вплотную и все-таки по-прежнему очень далека от нее. Когда я возвращаюсь в дом, на столе уже стоит жареная утка, и никто не спрашивает меня, где я ходила. М. радуется перчаткам и чересчур дорогому виски.

Нейропсихолог в отделении номер 123 заканчивает одну из наших коротких бесполезных встреч китайской пословицей: Покидая сад скорби, ты уходишь с подарком, процитировал он, но ничего не ответил мне, когда я спросила, что будет, если человеку не нужен подарок. Если он хочет остаться.

В тот день в парке Энгхаве исполнилось ровно пять лет, шесть месяцев и пятнадцать дней моему устройству на работу секретаршей в архитектурном бюро, где в противоположном конце макетной мастерской с высокими потолками я впервые увидела М., который был на девять лет старше меня, увидела и полюбила; миновали два года и семь дней с момента рождения нашего сына и год и четыре дня с того момента, когда отец моего ребенка сначала ударился головой о лобовое стекло такси, оставив на нем похожую на паутину сеть трещин, а потом об асфальт, с такой силой, что мозг срикошетил в черепе. Ужаснее всего был не сам удар, а этот рикошет, объясняли мне потом. Я пропустила звонок от мужчины, который его обнаружил. Одна мысль об этом… Экран моего мобильного светился в темноте спальни, он лежал там, на мокром асфальте, а я спала. Одна мысль.

Полицейские постоянно называли меня по имени, их этому, наверное, учат. Имя как подобие руки, протянутой внутрь кошмара и держащей тебя за шкирку, не давая упасть: одевайтесь, Каролина, идемте с нами, Каролина, мы отвезем вас в больницу. Одевайтесь, мы ждем вас внизу. Меня била такая дрожь, что колготки исключались. Я чувствовала кожей резиновые сапоги, надетые в декабре на голую ногу, чувствовала, как груди, влажные от выделяющегося молока, приклеиваются к животу под шерстяным свитером. Оба полицейских были самые обычные, опрятные и одетые в одинаковые темно-синие свитера с высоким воротом и золочеными пуговицами на плечах. Один из них спросил, не тошнит ли меня. Один из них сел ко мне на заднее сиденье и взял меня за руку. Я в тот день была в парикмахерской, и, когда мы потом занимались любовью, у меня на мгновение возникло ощущение, что в кровати присутствует еще кто-то третий, сильно надушенный. В приемном покое травматологического центра мне опять ударил в нос запах шампуня и спрея в моих волосах, а молитва тем временем нарастала внутри меня волной, как пар или тошнота. Пытаясь заполнить время чем-то еще, кроме ужаса, я твердила ее непрерывно. Не дай ему умереть / Я еще не всему научилась / Я еще не закончила любить просила я, Пусть это окажется не он / Пусть это окажется кто-то другой. Способна ли я превратить это тело в тело другого человека, подменить его в последний момент случайным незнакомцем? Он лежал на койке, совершенно голый под одеялом. От него исходило амбре вечеринки, в полупрозрачном полиэтиленовом пакете было видно его мочу. Я коснулась губами его лба и скулы, на которой блестели крапинки асфальта. Она еще не успела распухнуть, это произойдет с ней следующей ночью. Ласково побранила его. Ты обещал мне то. Ты обещал мне это.

Когда я следующие несколько дней сидела и наблюдала, как М. лежит, окруженный медицинским оборудованием, я боялась не только за него, не только за то, что я его потеряю. За эти годы я незаметно соединила свое кровообращение с его, так это, говорят, происходит у сиамских близнецов, и в неподвижности его тела я видела приближение собственного конца. Я ни на секунду не сомневалась в том, что все жизненно-важные органы находятся в нем. Я была паразитическим близнецом, человеком-приростком. Если бы он оставил меня, то я бы довольно скоро засохла, как обрезанная пуповина у младенца, и отвалилась от окружающего мира.

Как только главврач распорядился прекратить подачу в капельницу снотворного, под веками стало заметно дрожание, ноги судорожно вытянулись, губы соприкоснулись, пытаясь почувствовать вкус друг друга. Он испуганно закашлялся, по мышцам пробежал спазм. Я представила себе, как он выходит из комы, словно преодолевая толщу темных вод, испытывая при этом постоянно усиливающуюся боль. Я прильнула своим лицом к его лицу и прошептала, сама не веря в свои слова, что ему нечего бояться.

Его руки все время тянулись к трубке, через нос снабжавшей его мозг дополнительным кислородом, и медсестре пришлось забинтовать ему кисти. Те самые руки, которые я так хорошо знала (даже сейчас я вижу, как они чем-то заняты), были стянуты в две забинтованные культи. Я испытывала неловкость, видя, как он машет ими перед своим лицом, словно кошка лапками или боксер крошечными перчатками.

Приезжали полицейские, заглянули в палату и оставили полиэтиленовый пакет с разрезанным на части шерстяным пальто. В карманах, помимо телефона, я обнаружила оранжевую соску, мускатный орех (служивший амулетом) и листок бумаги, который я когда-то спрятала в самом маленьком кармашке. Бумага протерлась на сгибе, образовался крест, покрытый легким бумажным пухом, и я почувствовала, что завидую рукам, сложившим этот листок в одном из амстердамских баров четыре года назад.

Кто-то написал его имя на доске рядом с палатой номер 93 и приписал Добро пожаловать. В первое время он очень много спал, а когда не спал, то лежал с затуманенным успокоительными препаратами взглядом. Терапевты соорудили для него что-то вроде детского манежа, только побольше размером. Стенками служили синие матрасы, которым не давали завалиться на бок два невысоких шкафа. Я ложилась рядом с ним, проталкивалась к нему подмышку и пыталась различить, где запах его пота, а где другой, чужой запах. Химикаты выходили из него через поры, он весь покрылся перхотью и экземой, изо рта у него пахло чем-то металлическим. Он был за тысячу миров от меня, унесенный потоком галлюцинаций, внешне напоминавших жизнь. Он был в Берлине. В Сантьяго. Управлял самолетом в «Эксперементариуме», ему снова было девятнадцать, потом двадцать восемь. Его мир был полон животных, он ловил свежую рыбу и ел ее на берегу озера, угощал меня треской, а птицы ломали крылья. Нужно было выхаживать их в ветеринарной клинике, я была грязной шлюхой, его практиканткой из Японии, меня звали Нацуко. Внезапно ничем не предваряемое узнавание вдруг пробегало по его лицу, как прорвавший изоляцию ток, чтобы опять исчезнуть, и я снова была кем угодно, кроме себя.

Его бывшую квартиру в течение нескольких лет снимала чешская семья. Два-три раза в год они приглашали нас на ужин. Помню, мы ели такие блюда, как курица под апельсиновым соусом, десерт из йогурта с какими-то красными ягодами и выпечку из слоеного теста, со сладкой маковой начинкой внутри. Когда Кристина забеременела вторым малышом, они подыскали жилье побольше, и М. выставил квартиру на продажу. Договор подписали всего за несколько дней до того, как произошла трагедия. У молоденькой девушки, которая живет в этой квартире сейчас, вялое рукопожатие и серебряного цвета лампа на подоконнике, там, где у него всегда стоял горшок с неистребимым базиликом. Отец девушки без конца писал мне сообщения, пока М. лежал в больнице. Я сообщила ему, что прежний владелец квартиры находится в коме, но он, несмотря на это, писал мне каждый божий день длинные эсэмэски, про ключи от чердака и ворот, о существовании которых я и не подозревала. Нужно решить эту проблему, писал он, и я решила заглянуть к ним. Лестница не изменилась, несколько лет назад я поскользнулась на ней и загремела вниз по ступенькам. Собственно говоря, со мной ничего не случилось, но М. вернулся с работы, и я, как положено больному, легла на его кровать. Проблема заключалась в том, что я не могла справиться с хохотом. Я истерично смеялась и не могла остановиться, поэтому он позвонил в дежурную клинику, и врач захотел поговорить со мной, тут я стихла и заснула. Это был смех от испуга. Когда дверь открылась, в прихожей была вся семья, флегматичная, светловолосая девушка и ее родители, с лицами, перепачканными в краске. Я протянула отцу горсть ключей, которые нашла дома – я не могу себя заставить выбросить ключи и храню их все до одного в сахарнице на комоде. Мама заметила, что они похожи на ключи от велосипеда, и мне пришлось согласиться с тем, что она права. Они не спросили, как он. Я сказала, что он уже почти минуту может сидеть на краю кровати, спустив ноги на пол. Зонд отошел в прошлое. Я сказала, что в случившемся никто не виноват. Спасибо, сказал папа девушки, мы проверим ключи. Я вытянула шею, пытаясь заглянуть в пустую комнату за их спинами, пол был застелен полиэтиленом, а на том месте, где всегда стояла его кровать, строительная лампа отбрасывала резкий свет на стены и потолок.

Когда сознание вернулось к нему настолько, что ему разрешили покидать отделение и совершать короткие прогулки, мы спустились на лифте вниз в общий зал, и я, в качестве пробы, отвезла его в находившуюся при больнице церковь. Это было помещение с высокими потолками, в котором пахло смолой. Выкати меня отсюда, закричал он, get me out of her. Я решила, что это добрый знак. Он всегда – в отличие от меня – был убежденным атеистом, и когда мы, совершая очередное путешествие, проходили мимо церкви, он оставался снаружи и курил на солнышке, пока я, проскользнув внутрь, некоторое время бесцельно слонялась по упругой, влажной тишине, которая всегда присутствует в таких местах. Я бы хотела, чтобы мне ничто не мешало помнить его таким: ждущим в полосе солнечного света на противоположной стороне улицы, терпеливым, и гордым, и очень, очень красивым.

Я никогда не переставала чувствовать влечение к нему. Даже после рождения ребенка влюбленность, хорошо вышколенная нами, не отходила от нас ни на шаг, и когда появлялась возможность, мы сваливали от всех, чтобы остаться наедине с ней и друг с другом. Его родители брали на себя нашего сына, пока мы совершали долгие поездки по побережью, сворачивали в какой-нибудь лесок и занимались этим под деревьями или в машине. Впервые мы провели ночь без нашего ребенка в гостиничном номере в Гранаде. Помню миндальный торт, обсыпанный сахарной пудрой, и моросящий дождь, капли которого падали мне на лицо, пока мы бродили по дворцовым паркам.

В сочельник я решила показать его нашему ребенку. Сын весь засветился и засмеялся при виде папы, но, когда М. протянул к нему руку и по неловкости обхватил мальчика за шею, я так громко вскрикнула, что сын расплакался. Я вынесла родителям в коридор кричащего ребенка и сказала, что поеду домой на автобусе, буду как раз к ужину. Когда я вернулась в палату, М. уже успел забыть о нашем визите. Короткая память у него была полностью нарушена, минуты текли сквозь него, как вода, ничто не задерживалось в нем. Это ты? – спросил он, и я ответила, что да, это я. Когда принесли поднос с уткой, соусом и картофелем, я помогала ему доносить вилку с едой до рта и следила, чтобы он не пил слишком много воды с сиропом, иначе он не останавливался, пока не начиналась рвота. Эрготерапевт отзывался о его состоянии как о некритичном. Мозг не слышал сигналы о насыщении, которые посылал ему организм, но внешне ничего не свидетельствовало о том, что М. переедал. За десять дней, прошедших с момента несчастного случая, он потерял так много мышечной массы, что футболки болтались у него на груди. Когда он закончил есть утку с картофелем, я сняла крышку с пластикового контейнера, в котором был рождественский десерт из холодной рисовой каши с рубленым миндалем и вишневым соусом, и дала ему в руку ложку. Справишься? – спросила я. Он кивнул. Счастливого Рождества, сказала я и поцеловала его на прощание. Я люблю тебя. Скажи это еще раз: я люблю тебя.

М. выполнял все упражнения, ни на что не жалуясь, и если в отделении затевали совместное пение или играли в какую-то общую игру, он всегда принимал в этом участие. Спустя месяц он уже мог пройти небольшое расстояние, опираясь на ходунки с колесиками, и все дольше способен был помнить, где он находится и что он здесь делает. Авария, произнес он, колеблясь. Я ехал не по правилам? Я перевернулся? С медсестрами, заботившимися о нем, он был отстраненно-вежлив и изо всех сил старался не путать их имена. Дорта, Луиза, Гитта, Ивонна, Вибеке. Я чувствовала огромную благодарность к этим мягким и сильным женщинам, ухаживавшим за ним, и, хотя иногда они говорили с ним снисходительно, я не хочу их в этом упрекать. Вне всякого сомнения, в человеке, разбившем голову, есть что-то детское. Какая-то невинность или просто никуда не исчезающее удивление.

Постепенно у меня сложилось представление о пациентах этого отделения, и я расположила их в определенном порядке в соответствии с их способностью существовать в обществе других людей. В самом низу этой иерархии находились те, кто еще ни разу не выходил и, по всей видимости, никогда уже не выйдет из вегетативного состояния. Мать Кевина с завистью смотрела на то, как я приближаюсь по коридору, катя перед собой М. Она сидела возле кровати своего сына и ждала, чтобы он кашлянул. Тогда я хотя бы вспоминаю, какой у него голос, сказала она без малейшей жалости к себе. На дверце шкафчика висела фотография большеголового молодого человека. Он смущенно улыбался в пространство перед собой. Водитель, гнавший по встречке, погиб на месте, двое его приятелей отделались легкими царапинами. Мать Кевина завидовала мне, в то время как я завидовала людям, пришедшим навестить родственника, у которого был перелом ноги или проблемы с сердцем, или какая-нибудь инфекция – пусть даже рак. Где-то между Кевином, находившемся в самом низу иерархической лестницы, и М., у которого, казалось, каждый день получалось сделать что-то новое, находилась группа пациентов, которые не поднимались с инвалидного кресла, однако могли жестикулировать. Это были люди, чья способность к коммуникации сводилась к знакам, которыми они выражали отвращение или восхищение, или же люди с полностью стертой мимикой, у которых все провисало или было стянуто в узел вокруг носа. Вариаций было бесчисленное множество, и выглядели они страшно. Особенно сильное впечатление произвел на меня один турок. Он был больше двух метров ростом, и, поскольку его состояние, так же как и состояние М., было некритичным, но обмен веществ у него был хуже, чем у М., то постепенно все его свитера стали ему малы, и из-под них выглядывал мягкий волосатый живот. Этот турок бродил, обходя прямоугольную рекреацию отделения маленькими шажками, устремив неподвижный взгляд в какую-то точку перед собой. Его руки висели вдоль тела, а пальцы были полусогнуты, как у спящего. Единственный раз он проявил хоть какую-то эмоциональную реакцию, когда физиотерапевт предложила ему какао из автомата, стоявшего в общей комнате для отдыха. Тут он широко улыбнулся, выпил какао в три глотка и сразу же попросил еще. Потом мне рассказали, что раньше он торговал фруктами и овощами на рынке, пока с ним на работе не произошел несчастный случай. У меня все стоял перед глазами опускающийся кузов грузовика, бьющий его по макушке и мгновенно превращающий Мехмета в большого ребенка, на которого жена смотрела теперь с такой безнадежностью во взгляде, что мне приходилось отводить глаза в сторону, когда его семья сидела в общей кухне за столом и уплетала принесенную с собой еду. Его дети были заняты друг дружкой, у них была возможность спрятаться в собственном мире, возиться и играть в коридорах. Она же была непоправимо одинока.

Мы сели на автобус А1 на Лилле Триангель. Я поставила коляску на тормоз и стянула до пояса комбинезон на ребенке, сняла с него шерстяную шапку-шлем. Мы очутились за пределами мира, время стало простым. Я ничего не ждала от грядущих дней. Автобус проехал мимо Кастеллет, свернул на Сторе Конгенсгаде, миновал всю эту сверкающую дороговизну, группы туристов рядом с универмагом «Магазин» и проследовал по маршруту дальше, в сторону центрального вокзала. Пока автобус поворачивает, съезжая с моста Тиетгенсбро, на улицу Ингерслевсгаде и едет по ней, на несколько секунд в поле зрения появляются ворота, ведущие во двор дома, в котором находится наша квартира. После того как случилось несчастье, я заходила в нее всего один раз. Планировала забрать книги и одежду, убедиться, что выключены свет и плита, хотела достать все из холодильника и вынести мусор. Моя мама ждала внизу в машине, но я решила, что могу себе это позволить, и зарылась лицом в футболку, которую он носил. Когда тоскуешь по кому-то, это не похоже ни на что другое. Это чувство поражает тебя и распространяется настолько быстро, что тебе кажется, тело сейчас даст трещину от затылка до зада. Я стояла в нашей спальне и вдыхала воздух сквозь поношенный хлопок до тех пор, пока его запах не растворился окончательно в воздухе комнаты. Я ногой задвинула ящик для нижнего белья на место и затворила дверцы шкафа, заправила кровать. На кухне помыла бокалы и протерла стол, потом собрала в три сумки из «ИКЕИ» одежду и книги.

В ту пятницу, когда все случилось, М. рано освободился на работе. Он вошел в парикмахерскую, когда я все еще сидела с тяжелым воротничком вокруг шеи и накидкой на плечах. Мастер попросила его подождать на диване у меня за спиной. Я перехватила в зеркале его взгляд, я чувствовала смущение из-за новой прически, в которой парикмахер непрестанно что-то поправляла. Волосы спадали мне на лицо гладкими прядями. Есть фотография, на которой я в кафе, из которого мы скоро уйдем, чтобы отправиться домой и заняться сексом. Я помню, что он взял меня сзади, но не помню, кончил ли он в этой позиции и что я при этом испытывала. Еще есть снимок со мной, сделанный в гостиной на веб-камеру и обработанный в программе PhotoBooth. На нем меня видно от шеи и выше, но я знаю, что я была без одежды, а он в этот момент был в ванной, и я послала фотографию своей сестре с комментарием: новая прическа! Последний раз я видела его на лестничной площадке. Черная шапочка, пальто и особенная манера с грохотом низвергаться вниз по ступенькам. Я закрыла дверь, вернулась в спальню и оделась: черная водолазка, сапоги с высокими голенищами, глянула на свои сумочки и взяла ту, что он подарил мне в Гранаде. Синяя и мягкая, она послушно растянулась, принимая в себя упакованную наподобие вареной колбасы рисовую кашу, пакет для заморозки, в который я положила очищенный миндаль, и вишневый соус, купленный тем же утром. Дождь лил как из ведра, и я спрятала сумочку под куртку, чтобы кожа не испортилась.

Дождь все еще шел, когда я набрала его номер, вскоре после полуночи, возвращаясь домой на такси. Я слышала в трубке шум вечеринки, судя по голосу, он был в приподнятом настроении и трезвый. Где-то в медицинском журнале указаны промили, он лежит в какой-то папке в новой квартире, но разве это теперь имеет значение? Никакого. Я не помню, сказали ли мы, что любим друг друга, но наверняка сказали, почему нет?

Бар «Золотая Дама». Массажный салон «Май». Цветочная лавка на углу. Какое-то время, пока автобус ехал по автостраде, тебя не оставляло ощущение, что ты едешь куда-то далеко-далеко, потом автобус доезжал до конечной и разворачивался на остановке у больницы Видовре. Пассажиров к этому моменту практически не оставалось, и часто на конечной сходила всего пара человек. Случалось, что я была такая одна. За те три месяца, в которые я каждый день приезжала сюда, я выделила особый тип мужчин, пользовавшихся залом на первом этаже больницы как местом, где можно было погреться. Может, это были бездомные, или они просто были одиноки, а может, все дело было в том, что они предпочитали людское оживление тишине своих квартир. У одного из них всегда был с собой пакетик со сдобными булочками, которые он ел, глядя в экран одного из висевших на стене телевизоров. Другой, постарше, одна нога – в большом ортопедическом ботинке, покупал минералку со вкусом апельсина и пил ее за столиком кафе. Еще несколько выглядели вконец опустившимися, волосы у них были жирные и спутанные. Эти мужчины были там всегда, когда бы я ни пришла, но я никогда не видела, чтобы кто-то из них сел на автобус и уехал домой, хотя они, разумеется, это делали.

Долгое время после аварии М. не мог вспомнить, что у нас с ним родился сын. Прошлое возвращалось к нему отдельными проблесками, и я делала все от меня зависящее, чтобы не дать его островкам ясности исчезнуть, помогала соединить их и расширить эту территорию. Я надеялась, что в нем образуется сплошная береговая полоса воспоминаний, связанных с такими же воспоминаниями во мне. Я подробно описывала ему эпизоды нашей с ним жизни. Последнюю размолвку. Рассказывала, что мы обычно ели на ужин, какой узор у нашего постельного белья, описывала наши с ним повседневные заботы о малыше. Сериал, который мы начали смотреть.

Со временем мой вопрос приобрел характер молитвы: Ты помнишь?

Снег продолжал идти до поздней весны. Гитте договорилась, чтобы нам дали на время коляску из детского отделения. Коляска была мшисто-зеленого цвета, фирмы «Оддер», такие продавали в девяностые, и на боку у нее черными чернилами был выведен номер отделения. Я чувствовала себя неуютно, пристегивая в ней сына, смотря, как он лежит в ней, как будто сама коляска могла сделать его больным, хотела и у него отнять здоровье. Мы спустились на лифте на первый этаж и вышли через вертящуюся дверь, миновали площадь, где разворачивается автобус, пересекли наискосок газон между какими-то строящимися зданиями, перешли на противоположную сторону улицы с односторонним движением и зашли на территорию кладбища. Мы бродили взад и вперед по хлюпким дорожкам. Я чувствовала усталость, у которой не было дна. После нескольких кругов я передала ему коляску, чтобы он катил ее, но его походка была скованной и странной, он волочил ноги. От этого звука ребенок проснулся, и я раздраженно отобрала у М. коляску, попросив его идти, как все люди. Это из-за обуви, объяснил он, размер слишком большой. Я ответила, что у него от полученной травмы проблемы с равновесием. Просто я привык ходить только по бамбуковому полу, пробормотал он. Блестящему и гладкому бамбуковому полу. Нет. Неправда. Ты ударился головой и не знаешь, о чем говоришь. Ты сейчас пациент больницы в Видовре, она находится вон там. Посмотри. Я показала в сторону серых зданий, чьи плоские крыши виднелись из-за черных деревьев. Он зажмурил глаза, под шапкой было не видно, что его волосы, ставшие чересчур длинными, по-мальчишески торчат из-за ушей. Мне нужно было быть с ним ласковее и терпеливее. Однажды он снова захочет взглянуть на мир, так, словно мир принадлежит и ему тоже, на меня, как будто и я принадлежу ему. Я улыбнулась и взяла его под руку. От надежды исходила эйфория, это чувство окрылило меня, придало мне сил, но спустя какое-то время вновь меня покинуло – с внезапностью, от которой я задохнулась. В этом состоянии мне требовались все имевшиеся у меня силы, чтобы не потерять точку опоры и снова ощутить внутренний подъем.

В конце марта врачи пригласили нас обсудить процедуру выписки. Светило солнце, собравшиеся за столом были полны ожиданий. Я сидела во главе стола (мы были почетными гостями) рядом с М., который открыл ежедневник и положил его перед собой. Он писал печатными буквами, как и прежде, но буквы были большими и, как у ребенка, скатывались в нижний правый угол, словно притягиваемые магнитом. Нейропсихолог озвучил свою позицию, потом говорили все врачи по очереди. К этому моменту М. уже дважды сам садился на автобус и ездил в город, в нашу с ним квартиру. В последнее посещение он, следуя правилам, обязательным при выписке, самостоятельно сходил в магазин, после чего приготовил омлет с овечьим сыром «манчего» и спаржей. Поприсутствовав при приготовлении омлета, эрготерапевт собрала свои вещи и ушла, оставила нас одних. Мы ели омлет в остывшей гостиной, отопление всю зиму было выключено. Он разрезал омлет и положил кусок мне на тарелку. Получилось вкусно, и мы съели все. Я металась в своей телесной оболочке, рвалась из нее наружу, как это бывает при пищевом отравлении или в последние минуты перед экзаменом. Болезнь, выглядевшую в больнице чем-то чуть ли не естественным, теперь уже нельзя было игнорировать, когда он вернулся сюда, в квартиру. Мы ели молча, не снимая курток. Я подбадривающе улыбалась ему. Для меня он стал совершенно и бесповоротно другим.

Просыпаясь, по новой чувствуешь тоску, теперь еще более нестерпимую.

Через несколько месяцев после аварии я случайно обнаружила компакт-диск с видео, снятым на мобильный телефон еще до нашего с ним знакомства, картинка была низкого качества, с «шумами». На записи ему столько же лет, сколько мне сейчас, на нем твидовая шляпа в клетку, он явно под кайфом. Они с каким-то приятелем смастерили катапульту, на которую он с величайшей аккуратностью укладывает самокрутку. Выдержав театральную паузу, бьет кулаком по концу линейки, сигарета взмывает в воздух, минуя ловящие ее губы, и шлепается на пол. Несмотря на это, он смотрит в камеру, явно рисуясь, как будто он на самом деле поймал ее! Несколько секунд гримаса самоуверенности не сходит с лица М., потом он не выдерживает и начинает хохотать, его друг, снимающий видео, тоже смеется. Конец записи. Я не нашла в себе мужества посмотреть ее еще раз, ведь это же ты, и мне этого не вынести, я не хочу даже пытаться.

Какой невыразимый стыд: не осталось ни единого предложения, достойного тебя.

Я вру.

Твое имя. Скажи.

Серен Ульрик Томсен

Серен Ульрик Томсен, один из самых известных современных датских поэтов, родился в 1956 году. Получил литературное образование в Копенгагенском университете. Дебютировал книгой стихов «Сити Слэнг» в 1981 году. Является автором многочисленных поэтических сборников, сборников эссе и литературоведческих статей. Членом Датской академии с 1995 года. Лауреат множества премий, в том числе премии газеты «Уикендависен» (1992), ведущей датской воскресной газеты. Томсен считается одним из самых ярких представителей датских поэтов-восьмидесятников и, в отличие от многих своих современников, и в поэзии, и в прозе в основном придерживается строгих классических форм и лаконичного, минималистского стиля.

В антологии представлены фрагменты из сборника коротких лирических текстов «Заколка, застрявшая за панелью…». В нем есть и фантасмагорические миниатюры, стилизованные под мемуары, и просто поэтические фиксации запечатлевшихся в памяти образов, людей и ощущений. Тексты о времени, о памяти и о «после-жизни». Сам Томсен в интервью сравнивает сборник с заколкой, найденной у себя дома – видимо, ее оставила бывшая владелица квартиры: «Также и я эту книгу передаю следующему поколению и оставляю будущему. Как в эстафете». Причем была ли эта заколка на самом деле, он уже и сам не помнит, поясняет он.

Автор сам отобрал тексты для антологии и расставил их в последовательности, не соответствующей порядку в оригинальном сборнике. Заколка, застрявшая за панелью, – записки из будущего

Фрагменты

* * *

Поскольку в ноябре темнеет, не дождавшись вечера, мы со Стеффеном единогласно решили, что не будет ничего зазорного в том, чтобы заглянуть в «Пятак», на этот маленький островок освещенного мрака посреди всеобщей тьмы. Мы только что случайно встретились на Классенсгаде, а после того случая, когда Стеффен тысячу лет назад стал встречаться с девушкой, в которую я – и он это прекрасно знал – был влюблен, наше общение сопровождалось неловкостью, которая никак не убывала, в том числе и благодаря тому, что я потом многие годы, пока мы понемногу не начали опять разговаривать друг с другом, попросту делал вид, словно не замечаю его, сталкиваясь с ним на улице. Сперва я был на него зол, потом он чувствовал себя оскорбленным, поскольку я его игнорировал, а это, видимо, в свою очередь привело к тому, что он, к моему разочарованию, собственно говоря, не выказывал особой заинтересованности в прощении с моей стороны, когда я все-таки со временем стал переходить на его сторону улицы, чтобы поздороваться со старым другом. Да, я был на него зол, но в то же самое время мне не хватало его застенчивой улыбки и его ума, который странным пассивным образом моментально просвечивал насквозь почти все, с чем сталкивался. Он был прекрасным собеседником, и не успевал я заинтересоваться какой-либо темой, как у него уже мгновенно было представление обо всех ее потаенных уголках, последствиях и парадоксах, даже несмотря на то, что сам он ни в малейшей степени не был увлечен предметом. Потому что Стеффен, хотя и был очень талантлив, ничем по-настоящему не увлекался, и ему нужен был я, чтобы подкидывать идеи. И моя влюбленность, конечно же, была такой подброшенной идеей.

Однако я скучал по тому, что не заменишь никакими новыми дружбами и знакомствами, какими бы важными они ни были, а именно по возможности еще разок поболтать об общем прошлом, прежде чем мы поднимемся из-за стола и разойдемся – каждый в свое настоящее. И после нескольких больших кружек пива мы почти перенеслись назад, в то время, когда между нами еще не вспыхнула ссора, и, как два гимназиста, которыми мы когда-то были, сидели теперь и спорили о философии и политике, психоанализе и семиотике, кичились остротой своего ума, хвастались прочитанными книгами и всякой ерундой, не стоящей выеденного яйца, подчеркивая при этом, что придерживаемся классических, английских предпочтений в том, что касается трубок и табака, и бойко и небрежно сыпали именами: Адорно, Данхилл, Лакан, Савинелли, Дебор и Рэтрей.

– Ты же в курсе, что я умер, ведь так? – говорит Стеффен.

– Да, я слышал. Лейкемия. Уже, должно быть, полгода прошло? Но это же не помешает нашему разговору?

– Конечно, нет. Я так, просто, чтобы ты знал.

* * *

Дом колодезника стоял как бы в углублении, и, проходя мимо него по местной деревенской улице, трудно было удержаться и не заглянуть, скосив взгляд вниз, в окна, поскольку небольшие, с низкими потолками комнаты были до последнего свободного сантиметра заполнены беспорядочной массой кукол, мишек и огромных плюшевых зверей, смотревших на тебя в ответ своими пуговичными глазами, и посреди всего этого сидела жена колодезника, дородная, сдобная и не шевелившаяся за своими засаленными очками. Она, несмотря ни на что, была замужем за колодезником, и, видимо, по этой причине ее не считали умственно отсталой и не наградили, в отличие от Дурочки-Агнес и Дурочки-Бирты, столь же не тривиальным и не избитым прозвищем.

Сомневаюсь в том, что Агнес была большей дурочкой, чем те идиоты, которые ее высмеивали, и для меня ножом по сердцу – вспоминать, как она, защищаясь от издевок, время от времени вытаскивала документ, подтверждавший, что она не является умственно неполноценной, с подписью главврача государственной больницы Вординборга, и печатью, и всем, что полагается, над чем и ржали особенно громко, потому что кто, кроме слабоумного, будет носить при себе справку о том, что он нормальный? Однако Агнес раскатывала по округе на своем синем дамском мопеде «Монарх». Время от времени его можно было увидеть припаркованным возле недавно открывшегося модного кафетерия Look Inn в Сторе Хеддинге, где она на свои деньги покупала себе комплексный обед, который, привычно проявляя боевой дух, съедала там же на месте, невзирая на крики в свой адрес, доносившиеся из-за столиков.

А вот когда я думаю про Дурочку-Бирту, мне не приходит на ум ничего утешительного.

В то время, очевидно, существовало правило, согласно которому, если душевнобольной, вместо того чтобы занимать место в одном из заведений по опеке за недееспособными гражданами, жил у одного из своих родственников, то семья получала денежную компенсацию от государства, и поговаривали, что эта сумма была единственной причиной, по которой сестра Бирты приютила ее у себя. В жилых комнатах ее присутствие было нежелательным, и ей пришлось поселиться в хозяйственной пристройке, наверное, по этой причине она всю жизнь прожила фактически на улице и день за днем круглый год и в любую погоду, исхудавшая и изможденная в своем чересчур легком платье, без отдыха все крутила и крутила педали велосипеда и, навалившись на руль, продиралась сквозь ветер по длинным, прямым дорогам полуострова Стевнс, все время вперед и вперед, нежеланная везде, куда бы она ни приехала, где бы ни показалось ее лицо, кожа которого была выдублена ветром. От нее веяло страхом и скорбью, она всегда наполовину отворачивалась, как будто ей было за что-то стыдно. Может быть, за то, что она существует. Когда ей нужно было опорожнить кишечник, она присаживалась прямо за магазином «Бругсен», и у меня все еще стоят перед глазами небольшие лоскуты одежды, которыми она подтиралась и оставляла после себя в мелком белом, как мел, гравии.

* * *

Книга с молитвами и духовными текстами на каждый день, купленная мной в Лондоне, разочаровала меня, потому что все тексты строились вокруг одного и того же: Thy will be done. Не очень-то они заморачивались с этой книгой, подумал я с раздражением и отложил книжечку в сторону. Но когда мне спустя несколько лет все же захотелось опять в нее заглянуть, в квартире ее нигде не оказалось. Простительно было увидеть в этом знак, поскольку хотя я и не мог взять в руки и раскрыть книгу, физически существовавшую на бумаге, но тем больше усилий мне нужно было прилагать, чтобы не упустить прочитанную в ней мысль, смысл которой тем временем начал смутно до меня доходить. Когда бытие постоянно захлестывает нас с головой всевозможными проблемами, при том что человек круглосуточно и даже в своих снах пытается с ними совладать, самое трудное и важное – хотя бы раз в день по-настоящему отказаться от этих попыток, переложить свои заботы и печали на Господа и осмелиться сказать: Да будет воля Твоя.

* * *

Даже кадрами с ужасами войн и катастроф, не сходящих с утра до вечера с плазменных экранов, не заглушить и в малейшей мере некоторые воспоминания личного характера, которые, напротив, вспыхивают язычками боли всякий раз, когда, поколебавшись, воскрешаешь их в памяти. Ведь прошло уже пятьдесят лет, а я переживаю все те же эмоции, что и раньше, стоит мне вспомнить маленького Андерса и то, как он, услышав приближавшуюся к поселку машину «Скорой помощи», рыдающий, охваченный паникой, зажав уши ладонями, все бежал и бежал, крича в отчаянии: «Врачебная машина! Врачебная машина!» Лопоухий, так его называли за большие, торчащие уши, а как звали его старшую сестру, неизвестно, потому что у нее был синдром Дауна и ее называли просто Сестра. Я вспоминаю, как она вечно сидела перед маленьким пластмассовым патефоном с рупором в крышке, максимально сосредоточив на проигрывателе свои невеликие способности. Слегка сгорбившись, она наклонялась над аппаратом, устремив взгляд на рычаг звукоснимателя, который она осторожно поднимала и отводила назад до тех пор, пока не раздавался громкий щелчок и диск, на который кладется пластинка, не начинал вращаться. После этого, вывалив язык, она тщательно приноравливалась к колебаниям руки, бережно опускала иглу в нужную канавку и подпевала монотонным голосом, когда начинался припев: «Теперь золотое колечко не значит уже ничего». Кто знает, обрели ли когда-либо взаимность любовные терзания Сестры, а вот Андерса я впоследствии встречал, он стал высоким сильным мужчиной, у него была своя фирма по перевозке грузов и привлекательная искорка во взгляде, которая, должно быть, с лихвой компенсировала ему торчащие уши, сделав его желанным гостем в этом мире, вплоть до того дня, когда он наложил на себя руки, скончавшись до прибытия «врачебной машины».

* * *

На берегу озера Сортедам на скамейке сидит старик. И я думаю о том, о чем же он может сейчас думать. Может, он вспоминает большую руку своего отца, спрятанные от глаз окраины какого-то города, которые он увидел однажды ранним утром из окна поезда по дороге в Париж, странный узор на обоях, то, как пахла его жена, и летнюю ночь, когда они с Анитой перелезли через изгородь в дворцовый парк Фредериксберга. И я думаю о том, существует ли все это, только пока он жив, или есть Вечность мгновений, где все сохраняется навсегда?

* * *

«Здесь есть двое детей», – говорит дядя Стен, мамин брат, когда я прихожу навестить его в доме престарелых, располагающемся на месте бывшего особняка Норгесминне, где страдающий Паркинсоном старик находится уже две недели, пока его жена слушает курс в народном университете. Я не вижу никаких детей, но спрашиваю дядю Стена, кто они. С присущей ему безэмоциональной конкретностью он рассказывает, что это мальчик и девочка и что они очень вежливы. «Они тут вроде помощников?» – спрашиваю я, и он склонен со мной согласиться, хотя они очень малообщительные, почти застенчивые.

Примечательно не то, что у моего дяди всегда было «шестое чувство», а то, что это чувство досталось рационально мыслящему человеку, шутящему сухо и немногословно и обладающему очень приземленным темпераментом, далеким от каких бы то ни было фантазий. Однажды в октябре 1954 года он проснулся среди ночи от пронзившего его ужасного чувства, ему показалось, что кто-то хочет войти в его комнату, он посмотрел на часы, а на следующий день ему сообщили, что его брат Ульф умер ровно в это время. Дядя Ульф, тоже мамин брат, чье имя продолжает незримо жить в моем имени «Ульрик», работал в сельском хозяйстве, на крупной ферме Торнборг в Корсере и в тот вечер очень перепугался, внезапно почувствовав себя скверно. Он сел на мотоцикл и поехал в сторону Копенгагена, к Стену, с которым они были очень близки. Странно было то, что Ульф не умер из-за того, что мотоцикл слетел с дороги, все произошло ровно наоборот – это мотоцикл опрокинулся, поскольку у водителя случился сердечный приступ, и я часто думал об этом, представляя себе этот мотоцикл, продолжающий на большой скорости нести своего мертвого водителя в тот момент, когда вдали от этого места брат Ульфа вскакивает на кровати, пронзенный ужасом. «Сейчас мальчик стоит возле твоей правой ноги. Его заинтересовало твое обручальное кольцо», – говорит дядя Стен, и когда я напоминаю ему о его сверхъестественных способностях, он уточняет, как нечто само собой разумеющееся: «Я адресат, а не отправитель». Мне кажется, этим он хочет подчеркнуть, что он никогда не играл никакой активной роли в этих событиях, он не испытывает к ним нежных чувств и не провоцирует их, а всего лишь принимает их как данность.

И теперь ему прислали этих вот двух воспитанных детишек. Некоторые члены его семьи считают их галлюцинациями, вызванными препаратами, которые он принимает от болезни Паркинсона, что, возможно, правда, но пусть они и вызваны лекарствами, подобные видения едва ли случайны, и они наверняка как-то связаны с тем человеком, у которого случаются галлюцинации, так что, вероятно, нельзя исключать, что эти дети могут быть самим Стеном и его сестрой Ханной (моей мамой), которые с тех пор, как они были маленькими, были не меньше привязаны друг к другу, чем Ульф и его чувствительный брат.

* * *

Я устал, и галдящие школьники тринадцати-четырнадцати лет, летящие куда-то всем классом, на самом деле очень действуют мне на нервы, но я вынужден стоять в их толпе около выхода на посадку. Одна девочка старается привлечь к себе внимание, она особенно меня взбесила за это время: эта куртка из грубой кожи в заклепках, разрисованная радикально-левыми лозунгами, надета с той целью, чтобы заставить людей шарахаться, при этом своей подчеркнуто сексуальной манерой вести себя, чулками в крупную сетку и цикламеновой помадой на губах девица притягивает стыдливые, ищущие взгляды к своим худым белым ногам, и ее слегка полноватый молодой учитель с жидкой бороденкой стоит растерянный, не зная, что делать и как реагировать на спонтанные и хаотичные провокации, не связанные никакой логикой. Но в ту секунду, когда я уже готов взорваться и выплеснуть из себя все свое консервативное бешенство, я замечаю, что у нее косоглазие, и меня наполняют нежность и желание ее защитить.

* * *

«Кстати, у меня сегодня день рождения», – сообщает женщина средних лет мужчине, с которым она явно не знакома, а именно, продавцу почтового отделения на улице Х. К. Эрстеда. И хотя мне, конечно же, жаль человека, вынужденного обращаться к незнакомым людям за пожеланиями счастья, все же я относительно спокоен за особу, которая, несмотря на свое одиночество, ценит себя настолько высоко, что не стесняясь просит о вещах, по праву принадлежащих, как ей кажется, в том числе и ей.

* * *

Всякий раз, когда я с запозданием обнаруживал, что человек, с которым я наивно и доверчиво общался, на самом деле завидовал мне черной завистью и желал мне всяческих неудач и разочарований, я удивлялся тому, как поздно до меня все доходит. Почему именно это чувство так сложно распознать в человеке, и мы с пристальной доверчивостью смотрим завистнику в лицо? Все потому, что ты не знаешь этого чувства за самим собой, хотя ты не менее завистлив, чем все остальные. И это недостаточное знание самого себя, как мне кажется, и является причиной того, что зависть стала самым стыдным и табуированным из всех чувств, и вследствие этого – в том числе людям, которые ее ощущают, – зависть является не слишком открыто, предпочитая небольшую красивую маску. В отличие, например, от гнева и страсти, от которых моментально начинают пылать огнем щеки, и по этой причине их тут же можно заметить и опознать в другом человеке, зависть никогда не вызывает дрожи во всем теле, наоборот, она предстает перед сознанием в очень рациональном и зачастую даже неплохо приукрашенном облике: «Надо первым поздравить хорошего человека, моего коллегу, с абсолютно заслуженной Большой Премией, и все-таки, наверное, нужно сказать, что пора бы оценить должным образом и представителей других областей литературы», или: «Да, должен признать, что его вилла невероятно красива, просторна и блестяще обставлена, так что даже жаль, что она расположена в таком унылом месте, как этот район с его посольствами и консульствами». По-настоящему большой плюс тех чувств, которые переживаются и высказываются открыто и во всей их полноте, заключается в том, что по отношению к ним можно занять какую-то позицию: ты вдруг замечаешь в себе сексуальное влечение и в ту же секунду понимаешь, что, наверное, не стоит давать ему выход прямо здесь и сейчас, во взгляде собеседника уже заметен гнев, и ты немедленно переходишь к улаживанию конфликта. Рядом с людьми, заявлявшими, что они считают любые амбиции смехотворными, что самим им наплевать на признание и что у них от рождения отсутствует ген, отвечающий за стремление быть первым, я всегда чувствовал себя неуютно, ведь именно по причине того, что эти «бессребренники» не хотят, чтобы их знали с этой, может быть, и не самой альтруистической стороны, они вместе с тем лишаются возможности разумно и умеренно разобраться с ее проявлениями, и им в голову может прийти фактически все что угодно, потому что когда человек мнит себя стоящим выше любых проявлений эгоизма, он становится легкой их жертвой и внезапно начинает вести себя настолько скверно, что это даже и в голову бы никогда не пришло никакому отъявленному карьеристу. В случае с завистью проблема тоже заключается не в том, что данное чувство, которого мы стыдимся, само по себе присуще нам всем, а в том, что стыд загоняет его в самые отдаленные уголки сознания, и оттуда оно уже властвует надо всем, восседая на своем черном троне. Нужно обладать достаточной смелостью, чтобы признаться самому себе в ядовитости собственной зависти, тогда ее можно как-то облагородить и держать на коротком поводке, и благодаря этой информации о самом себе, можно научиться распознавать зависть в других, дабы вовремя защититься от этой грозящей тебе пакости. И потом, если знаешь, что сам не лишен зависти, то, возможно, к тому же легче сможешь простить зависть со стороны другого человека, помня, что, даже если тебя критикуют за ошибки, которые ты действительно совершаешь, на самом деле вовсе не эти ошибки являются причиной недовольства завистника, а как раз-таки наоборот все то, что ты сделал правильно.

* * *

Последняя неделя ноября, в это время в Афины обычно мало кто ездит. Кроме меня, тут никого, я практически в полном одиночестве на Акрополе и туристических улочках старого города, где на тротуарах стоят пустые столики, застеленные скатертями в красную клетку. Не желающий мириться с твоим существованием хаос начинается только на широких, грязных, повседневных афинских улицах, перегруженных транспортом, движущимся между серыми зданиями из армированного бетона, которые, какой бы ласковый и соблазнительный облик они ни принимали, никоим образом не соответствуют образу, присутствующему, должно быть, в романтических мечтах путешественника, грезящего о южных странах. Путешественника, который, впрочем, не может и нескольких шагов ступить, без того чтобы его остановил напоминающий кота мужчина, предлагающий препроводить приезжего к бьютифул герлз. Будучи единственным посетителем в большой таверне, располагающейся под крышей на горе высоко над городом, я поужинал и теперь пью пиво «Миф», разглядывая сверху спустившуюся на Афины темноту, которую, наверное, можно было бы описать как миллионы крошечных огоньков. И по какой-то причине мысль о том, что я однажды должен буду умереть, становится на короткое мгновение выносимой: «Если я сам сейчас один из этих маленьких огней среди прочих и вижу себя в этом качестве, – думаю я, – то на самом деле нет ничего страшного в том, что он внезапно исчезнет во тьме». Потом я расплачиваюсь и встаю из-за стола, чтобы вернуться вниз, в гостиницу по крутым улочкам, и мысль, та самая, снова становится невыносимой.

* * *

Официант в кафе «Променад», терраса которого расположена на тротуаре, принес заказанное мной пиво и проводил меня к столику слегка в стороне от всего событийного. Я щелкаю своей черной «Марлин Флейк», раскуриваю трубку, и, когда алкоголь и никотин потихоньку начинают смешиваться, протекая по кровотокам, плечи расслабленно опускаются. Чем же все-таки люди истязают себя и других? Взгляните только на эту влюбленную парочку, они сидят за одним из столиков, там, чуть дальше, уставившись в пространство перед собой. Почему бы им не встать и не уйти – каждому своей дорогой? Или взять всех этих людей, которые пробегают мимо по Фредериксберг Алле, пытаясь успеть что-то, совершенно не имеющее значения. Смотрите, как они продолжают обмозговывать какую-нибудь незначительную несправедливость, произошедшую с ними двадцать лет назад, взгляните, как они озабочены завтрашним днем. А вот этот невысокий сутулый парень в пальто, которое вполне стоило бы подлатать в нескольких местах, – похожий на меня как две капли воды и в очередной раз вспоминающий: «Вместе с Петером и его младшей сестрой Марией мы отправились к тому дому, где застрелился Оле. Сквозь приоткрытую дверь мы увидели кровь, ее брызги на стене подсобки. “Заходи первой”, – сказал я Марии, и когда она вошла внутрь, я закрыл за ней дверь. И никогда уже больше не смог ее открыть».

* * *

Сейчас ранний вечер, и наступает время тайм-аута, поэтому, когда я, проезжая по Гаммель Йернбаневай в Вальбю, вижу бар под названием «Кафе Угол», я пристегиваю велосипед возле него. За одним из соседних столиков сидят мужчина и женщина, обоим между пятидесятью и шестидесятью, у нее пышные рыжие волосы и платье в стиле хиппи, у него волосы длинные и седые, стянутые в пучок на затылке. Она из тех женщин, которых без колебаний можно назвать эффектными, его лицо замечательно красиво. Оба они совершенно пьяны, и нет никаких признаков того, что это в их случае исключение из правил; его веки полуприкрыты, он облокачивается на стену, постоянно балансируя на грани сна, тогда как она, наоборот, вскакивает со стула и шагает взад-вперед, восторженно что-то восклицая, всякий раз, когда какая-нибудь песня из музыкального автомата будоражит память – работающую четко и собранно и в то же самое время лишенную фокуса.

Это была бы банальная сцена, не будь крепкого парнишки лет, наверное, пятнадцати, который сидит со своей «колой» за столом вместе с этими двумя, по всей видимости, это их сын. Во всяком случае, есть отчетливое сходство в чертах мальчика и мужчины, но если черты отца не уступают изысканностью венецианской маске, то у сына они крупные и выпуклые. Совершенно очевидно, что у мальчика избыток веса, но такого рода, что это его не портит, наоборот, потому что, в отличие от родителей, чувства которых фактически находятся во власти различных злоупотреблений, он излучает сильное чувство собственного достоинства: со своим широким лицом и густыми волнистыми волосами, зачесанными назад, он выглядит намного старше своих лет, что еще, возможно, связано с некоторой старомодностью в его облике, он напоминает датского антифашиста из какого-нибудь фильма, снятого в пятидесятые. Хотя мне не слышно, о чем они говорят, я все же по мимике и жестам могу до какой-то степени понять, что между ними происходит: мальчика в чем-то упрекают, и он ожесточенно защищается, мужчина и женщина пытаются сообщить что-то друг другу, что-то, что необходимо запомнить, но сдаются на полпути, и каждый отправляется в плавание по своему миру.

Неожиданно мальчик прижимается щекой к щеке отца, целует его свекольного цвета лицо, ласково гладит по волосам и прижимает мужчину к себе жестом, который не может оставить меня равнодушным, поскольку в нем видно ласковую заботу и желание самому стать объектом любви и нежности. Он занимает меня, этот толстый парень, который недостаточно изыскан для того, чтобы держать свои эмоции при себе, и в то же время производит впечатление человека, контролирующего себя и уважающего себя в достаточной мере для того, чтобы защититься от несправедливых нападок, но его энергии хватает при этом на снисходительную толерантность по отношению к своим родителям, ведущим себя по-детски. То, что в его природе есть не так часто встречающееся здоровое начало, я нисколько не сомневаюсь, но не сомневаюсь я также и в том, что ему приходится носить в себе ужасную потерянность, и я с затаенным дыханием наблюдаю подаренный мне мгновением образ мальчика, который и не ребенок в полном смысле слова, и не взрослый, он скоро выйдет в жизнь, где может оказаться такое множество путей, ведущих в разные стороны, и по какому пойти, зависеть будет не только от него самого, но и от случайностей и от того, каких людей он встретит, и, возможно, от того, протянут ли они ему руку помощи, потому что без удачи и в полном одиночестве ничего не получится.

И я загадываю желание: пусть уже сейчас у него по крайней мере будет своя комната, где он может побыть один, и учитель, который его понимает, пусть он проявляет интерес к холодному, лишенному эмоций миру, лежащему за пределами дебрей человеческих отношений: пусть собирает двигатель для летательного аппарата или доказывает математическую формулу, занимается жуками в датской фауне, различиями между квинтой и октавой. Когда он, уходя, поднимается из-за стола, я тоже стараюсь выйти вместе с ним, и когда мы в лучах вечернего солнца отстегиваем наши велосипеды, я говорю этому мальчику: «Береги себя», хотя я даже не знаю, как его зовут, и никогда раньше с ним не разговаривал. «И вы тоже, – отвечает он вежливо. – Хорошей вам Троицы».

* * *

Я не в силах представить себе смерть, но воскресение вполне могло бы быть трелью маленького блестящего велосипедного звонка где-то там, в рассветных сумерках.

* * *

Кто-то выносит из квартиры мебель и вещи, и, когда в ней понемногу тает, исчезая, последний сумеречный свет, в ней не остается ничего, кроме тяжелого черного телефона. И в это мгновение он начинает звонить.

Мерете Прюдс Хелле

Мерете Прюдс Хелле родилась в 1965 году. Как автор дебютировала в 1990 году сборником рассказов «Все больше покоя», после чего написала множество произведений в разных жанрах, активно экспериментировала с литературной формой и горизонтом ожидания читателя. В частности, в 2008 году Прюдс Хелле издала первый в истории датской литературы роман-эсэмэс «Мне кажется, я тебя люблю». В 2011 году под псевдонимом Лив Мерк вышел айпэд-роман «Похороны». В 2017 году Прюдс Хелле получила премию «Золотой лавровый венок» за роман «Красота нации» (2016). Последний роман «Нора» (2019) написан по мотивам «Кукольного дома» Ибсена. В данной антологии читатель может ознакомиться с фрагментом романа «Для нас не было ничего невозможного» (2018) и рассказом «Галактика». Для нас не было ничего невозможного

Фрагмент романа

Они решили отмечать Рождество у бабушки и дедушки Мерле, после того как Герда съездила туда и убедилась, что инвалидная коляска проходит в двери Хусумвольдской церкви, а Эрлинг несколько раз настоятельно подчеркнул, что сложности, связанные с поездкой до Тингбьерга, – ничто в сравнении с необходимостью заниматься тут всеми приготовлениями. Ана сказала, что всем им было бы проще, если бы она умерла, и что она прекрасно понимает смысл его слов: его мама готовит лучше ее, Аны. Эрлинг ответил, что это, наверное, в порядке вещей, да, у его матери больше сноровки в том, что касается датского Рождества, и Ана разревелась и рыдала до тех пор, пока вдруг не вспомнила, что ее, Анины, рождественские пончики были куда вкуснее, чем у всех остальных, и Эрлинг вынужден был это безоговорочно признать. Тогда она тоже согласилась, что разумно отпраздновать Рождество в гостях, и они каждый вечер ели пончики в течение последних пяти дней вплоть до двадцать четвертого числа.

Двадцать третьего Мерле докатила маму в инвалидной коляске до центра, пока Эрлинг ездил к клиенту в пригород, в Харесковен. Ана нашла для него в магазине мужской одежды шарф в шотландскую клетку, а Мерле купила ему на карманные деньги жестяную коробку табака в «Скьольд Бурне». На уроке труда она вылепила на гончарном круге и покрыла глазурью три кружки, написав на них соответственно папа, мама и Клара, и еще до смерти Миндена успела смастерить три подставки под горячее, склеив несколько дощечек. Она выжгла на них буквы Г, Г и Л и цветочек рядом с каждой из них, так что теперь у нее для каждого было что-то милое.

Вечером в канун Рождества Мерле надела свои джинсы с бархатной окантовкой, коричневую «водолазку», поверх нее связанную крючком жилетку и почувствовала себя суперстильной. Клара сердито ворчала, потому что Ана заставила ее надеть что-то менее мешкообразное, чем обычно. Мерле вполне понимала Клару, поскольку в брюках и блузке с рюшками, какие носили в те годы, когда Ана была молода, Клара выглядела, как дети в Республике Биафра, одетые в европейский секонд-хенд. Ее груди выпирали из ребер, как тушки кур, которым свернули головы, но Ана заявила, что единственное, к чему будет приковано внимание людей, это чудные глаза Клары.

Шел снег, когда они после обеда выехали из дома. Сперва они ехали по Хойелофт Венге и Сковлиниен, потом пересекли Харесковен, и везде ощущалась торжественная атмосфера, с зажженными огнями в садах и людьми возле автомобилей и гаражей – они складывали подарки в багажники и на задние сиденья. Небо нависало над машиной тонким белым куполом и осыпало снежинками обнаженные деревья, а возле Кильдебаккена рыжая белка перебежала через дорогу прямо перед ними. Эрлинг сказал, что это был гном, и Мерле сделала вид, как будто поверила. Они доехали до церкви, где их ждали Гарри и Герда. Гарри подмигнул Мерле правым глазом. Он всегда подмигивал правым глазом, потому что через левый тянулся длинный белый шрам, полученный им в тот самый день, когда он запал на Герду; как он сам говорил, произошло недоразумение: он просто перепутал глаголы запасть и упасть и, впервые увидев Герду, упал с велосипеда и ударился о поребрик.

Было как-то странно входить в церковь, где ты совершенно ни с кем не знаком, но все стало проще, когда Герда села рядом с Мерле, притянула ее к себе и обняла своей длиннющей рукой, так что Мерле почувствовала себя защищенной, обдаваемая горьковатым дыханием бабушки. Все так красиво пели, и Эрлинг был доволен тем, что пастор был немногословен и им не пришлось выслушивать занудные наставления в такой светлый праздник. Причетник еще только приступил к чтению завершающей молитвы, а Герда уже подталкивала их к выходу, поскольку не могла положиться на то, что Лиз, оставшаяся дома присматривать за уткой, не занимается вместо утки своей персоной.

В Тингбьерге в окнах тоже горели свечи и огоньки, и были видны рождественские сердечки, а в таунхаусе, перед которым они припарковались, почти все окно занимало сплетенное Гердой сердце. Гарри подошел к входной двери и вставил ключ в замок, пока остальные выгружали из машины подарки и Ану, но, когда дверь открылась, оттуда повалил дым. Герда стремглав метнулась на кухню, а Гарри тем временем орал на Лиз, дрыхнувшую на диване, пока она не проснулась с очумевшим видом. К счастью, утка подгорела не вся, только крылышки, остальное, как выразилась Герда, приготовилось в самый раз, и Эрлинг принялся разрезать утку, пока Герда обжаривала картофель в сахарном сиропе и подогревала маринованную красную капусту. Гарри открыл дверь на выложенную плиткой террасу. Напротив росла яблоня, которую по распоряжению Герды он украсил рождественской гирляндой, хотя считал, что неразумно тратить деньги на такие глупости. Клара и Мерле переместили Ану на диван, где она восседала, как тесто, намеревавшееся подняться над всеми присутствующими, и оглядывалась по сторонам с видом сбитого с толку человека. Создавалось такое ощущение, что богослужение заставило ее забыть о том, где она находится. Рот Аны перекосился на бок, и Кларе каждые две минуты приходилось вытирать ей слюну в уголках губ. На стульях вокруг нарядно накрытого стола с красными салфетками в бокалах были рассажены вязаные гномы размером с настоящих детей, а под потолком тут и там тоже раскачивались и карабкались гномы.

Мерле пошла на кухню, где получила задание наполнить отваренные яблоки красносмородиновым желе. Она втыкала чайную ложечку, как лопату, в красного цвета массу, вырезая фрагмент желе соответствующей формы, и теперь этот кусочек был готов дрожать и колыхаться своей красной массой в углублении, сделанном в яблоке. Потом в гриль ненадолго отправили запеченную свинину, чтобы шкурка получилась с румяной корочкой, а потом, потом приготовления были завершены и можно было переместить гномов со стульев на диван и самим сесть за стол, у которого раздвинули столешницу, так что теперь он занимал практически всю гостиную, и Кларе, Мерле и Лиз пришлось пролезать под ним, чтобы сесть на свои места. Ана настаивала, чтобы они прочитали перед едой молитву, ведь был сочельник, однако Лиз полагала, что пусть уж тогда это будет отрывок из «Капитала». Эрлинг сказал, что неплохо бы помнить об окружающих, даже если ты сам коммунист, а Ана высказала мысль, что христианство и коммунизм, наверное, восходят к одной основной идее и что разница между ними сводится к сложенным в молитве рукам – и тут она действительно сложила руки и произнесла слова Иисуса: «Аз есмь хлеб животный», и тогда Лиз в свою очередь подняла руку со сжатым кулаком, сказав: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь; вам нечего терять, кроме своих цепей», но тут Гарри предложил им обеим забыть на сегодняшний вечер про свои дурацкие идеи. Ана, брызгая слюной, возразила, что на самом деле это уже чересчур – в сочельник называть христианство дурацкой идеей, и Герда вмешалась в разговор и сказала, что Гарри не имел в виду ничего обидного, после чего Гарри не сказал больше ни слова. Эрлинг налил всем шнапса, и они чокнулись за Рождество, за Иисуса и Карла Маркса. Мерле и Карле налили красного лимонада, поскольку Герда считала, что в этот вечер красный лимонад гораздо уместнее желтого.

Взрослые продолжили пить шнапс: у Герды не было никаких идей насчет более подходящего напитка под утку, а стопка шнапса – беспроигрышный вариант. Все было удивительно вкусно, причем вкусно в соответствии со всеми рождественскими канонами. Мерле ела, пока не почувствовала, что сейчас лопнет, и пила лимонад, громко при этом рыгая, отчего Герда испытывала за нее гордость, а Ане было мучительно неловко. А вот у Клары, к сожалению, болел зуб, и она могла жевать только крошечные кусочки. Эрлинг и Лиз высказали мысль, что зубная боль может утихнуть после рюмки шнапса. Лиз рассказала, что после Нового года приступает к работе помощником воспитателя в детском саду, где детей каждый день вывозят на автобусе на природу. Эрлинг еще в машине предупредил Ану, чтобы не вздумала комментировать хипповые идеи Лизы, потому что хотя они и были полной чушью, не стоило портить вечер. Поэтому никто не прореагировал, когда Лиз выкладывала, как она сколотит социалистическую ячейку из детей в садике.

Пока Герды не было в комнате – она добавляла миндаль в традиционный рождественский рисовый десерт – Гарри наконец поставил на стол бутылку портвейна, что показалось Ане премилым после всего выпитого шнапса – они осушили две бутылки – и, наверное, по этой причине она запела. И вот они уже хором затянули «Зеленая верхушка ели сверкает Рождеством», а Герда тем временем принесла чистые тарелки и поставила на стол красивую стеклянную вазочку с десертом. Прежде чем сесть за стол, она достала еще одну бутылку портвейна, поскольку первую уже прикончили, а Рождество нужно было отметить как следует, Гарри был с ней в этом солидарен.

Все положили себе по полной ложке нежного десерта, настолько нежного, сказала Ана, что было бы нелишним повзбивать сливки вдвое дольше, но таким уж он вышел, и не надо искать добра от добра, посчитали остальные. Эрлинг, возя ложкой по краю десерта, пытался заглянуть в вазочку, и все стали кричать, что так нечестно. С первого раза целый миндальный орешек не достался никому, и пришла очередь снова пустить вазочку по кругу. Наконец десерт был съеден, но никто так и не сознался, что ему достался орешек. Все с удивлением переглянулись и спросили Герду, не забыла ли она положить орех в рис, и она ответила, что с таким же успехом она могла забыть вставить с утра свою искусственную челюсть. Тогда Гарри открыл рот и сделал вид, как будто вытаскивает передний зуб, но это был миндальный орех, и Гарри он достался в первый же заход, поэтому Герде пришлось дать ему пару тумаков, отправляясь на кухню за марципановым поросенком. Гарри тоже как следует шлепнул ее несколько раз по заду, и Лиз спросила, не могут ли они вести себя хотя бы немного пристойнее. Герда парировала, что она, вроде, слышала, как Лиз ратовала за сексуальность, не скованную запретами, и Лиз подтвердила, что да, однако же не в случае с пожилыми людьми, на что Гарри с Эрлингом громко расхохотались, а Ана спросила, обязательно ли вести себя так неприлично за рождественским столом.

Потом Лиз, Мерле и Клара пробрались под столом в обратную сторону и пошли на кухню мыть посуду. Эрлинг помог Ане перебраться на диван, а она всхлипывала и говорила, что ей так жаль превратиться в обузу, но тут Лиза принесла полную вазочку сладостей: марципан, нуга, сухофрукты в шоколаде, и Ана забыла о том, что она всем в тягость. Эрлинг сел рядом с ней и закурил трубку. Гарри потихоньку улизнул в спальню, и когда дети, перемыв, вытерев насухо и расставив по местам посуду, вернулись в гостиную, стол уже сложили, и теперь между ним и диваном возвышалась рождественская елка, украшенная зажженными свечами, синими и красными шарами и белыми картонными гирляндами-гармошками. Ана и Эрлинг остались сидеть на диване, он обнял ее за плечи, и они подпевали остальным, водившим хоровод вокруг елки. Спели «Родился в Вифлееме младенец», «Счастливое Рождество» и «Я видел, как зацвела роза», ведь без последней Рождество было для Аны не Рождество, она запела на гренландском и не смолкала, пока Эрлинг не напомнил ей, что они в Дании. Герда пела громко и фальшиво, перекрывая более скромные голоса остальных, забывая при этом слова и оглушительно хохоча.

Гарри проорал «Вот опять Рождество» и выбежал через дверь террасы в морозную, мерцавшую звездами ночь, Эрлинг тоже вскочил с дивана и выбежал за ним, и Ана, которой все равно пора было отлучиться по нужде, была этому рада. Гарри с Эрлингом разгуливали по улице под окнами пентхаусов и натолкнулись еще на две семьи, которые тоже распевали «Вот опять Рождество», а потом они все взялись за руки и трижды проскакали вприпрыжку вокруг большого каштана, росшего позади домов, потом опять разделились на семьи и снова сомкнули ряды, крича друг другу: «Хороших вам рождественских дней!» Когда они вернулись в дом, у Аны был такой вид, как будто она только что плакала, слюни текли у нее по подбородку, но она ничего не сказала, и взрослые обессиленно попадали на диван и стулья.

Мерле и Клара сели на пол возле елки. Им дали еще по стакану красного лимонада, а Гарри откупорил бутылку вишневого ликера, которую ему подарил на Рождество один из клиентов. Теперь наконец пришла пора открывать подарки. Доставать их из общей кучи и раздавать, как всегда, досталось Кларе, и это было несправедливо, но уже стало традицией, уютной и комфортной. Взрослые обрадовались своим подставкам под горячее, Герда сказала про выжженный цветок, что никогда еще не видела такой красоты, а Ана заверила, что теперь будет пить исключительно из кружки со своим именем. Мерле получила калькулятор, его подарила ей Ана, пазл и свитер, связанный Гердой, но Гарри, Герда и Лиз подарили Мерле и Кларе по кассетному магнитофону, и этот подарок, конечно, был вне конкуренции. Эрлинг сказал, что, на его взгляд, это перебор, но Гарри возразил, что если человеку нельзя баловать собственных внуков, то что ему тогда вообще можно?

Лиз записала Мерле и Кларе несколько пленок, но им пришлось пообещать Герде, что они начнут слушать кошачий концерт, который они называют роком, не раньше чем вернутся домой. Когда все получили свои подарки и распаковали их, Герда, бросив в сторону Гарри оскорбленный взгляд, попросила Клару глянуть на всякий случай еще разик, вдруг она что-то не заметила.

– Или я, может быть, не заслужила подарка? – спросила она в ответ на уверение Клары, что под елкой не осталось ничего, кроме опавших иголок.

– Это все потому, что ты постоянно его пилишь, – сказала Ана.

– Нуу… – протянул Гарри, – не преувеличивай, она не так плоха.

Он неторопливо поднялся, подошел к полкам и стал выдвигать подряд все ящики и искать за книгами, бормоча себе под нос, что где-то же он здесь, черт возьми, положил маленький сверток.

– Может, это кольцо? – предположила Герда. – Такие коробочки легко теряются.

– Наверное, лежит в машине, – сказал Гарри.

Он надел деревянные башмаки и открыл входную дверь. Им было слышно, как он вышел на улицу, но, судя по доносившимся звукам, он звонил к соседям. Герда налила себе приличную порцию вишневого ликера и выпила залпом.

– Мужчины… – сказала она. – Главное, не показывать им своего разочарования, какой бы номер они не откололи.

С улицы послышался звук шагов, и вошел Гарри. На руках он держал щенка, кокер-спаниеля в рыжеватых подпалинах, уши которого свисали вниз через руку Гарри. Герда, Клара и Мерле хором завизжали, Эрлинг под их визг сказал, что это «черт побери, недурно», а Лиз заявила, что ей это обидно, поскольку Гарри решил заменить ее щенком, теперь, когда она от них съехала и живет отдельно.

Герда взяла щенка на руки и прижала его к себе, всхлипывая и качая головой, все в ней дрожало и трепетало. Она подняла его повыше, хорошенько рассмотрела и заявила, что раз он такой лохматый, то пусть зовется Дирк в честь актера, и Гарри согласился, сказав, что против такого имени ничего не имеет.

– Я таки побаивался, что ты назовешь его Танкерей, по марке джина.

На столе появилось печенье, но ликер и портвейн уже весь выпили, поэтому опять настала очередь шнапса. Гарри заснул в кресле, а Герда, держа Дирка на коленях, запела «Счастливые», мы наблюдаем, как благословенный день грядет, и песик лежал очень смирно. Лиз сказала, что это уж точно какофония, и Герда запустила в нее марципановым поросенком. Ана спросила, не пора ли ехать домой, потому что у нее просто больше нет сил. Мерле пригляделась к ней: лицо Аны грозило расплыться, утратив отдельные черты. Эрлинг сопроводил всех четверых до машины, после того как Мерле по меньшей мере сто раз погладила щеночка по ушкам. Они снова оказались в поскрипывающей от мороза ночи, под ногами лежал тонкий слой снега, а над головой блестели звезды, и свечи горели почти во всех окнах. Тут на улице появились какие-то люди с подарками в руках, на них были надеты шапочки гномов, и все приветствовали друг друга, так, словно не были совершенно чужими людьми, и желали друг другу хорошего Рождества, и это был, подумалось Мерле, когда она укладывалась на ледяном заднем сиденье, пристроив голову на колени Кларе, лучший вечер в ее жизни.

Галактика

На самом краю галактики, носящей название Око Саурона – по той причине, что она напоминает злое око из «Властелина колец», – кучка существ, состоящих из темной материи, приближается к белому карлику, который скоро взорвется. Они перемещаются в шестом измерении и, следовательно, невидимы, хотя в принципе это не важно, поскольку никто ни за кем не наблюдает, здесь нет глаз, нет ушей, только волнообразное ничто, сквозь которое с легкостью скользят эти «темные» существа.

Они зародились спустя милисекунду после Большого взрыва и, невидимые глазу, составляют где-то так процентов 90 всей Вселенной. И хотя они не менялись с момента Большого взрыва, они беззаботно пользовались энергией, полученной ими на день рождения. Забавлялись, отправляясь в прогулку по дальним галактикам, побывали в экзотических зеленых и лиловых газовых туманностях, с дикими воплями покатались по «кротовым норам», как будто это парк аттракционов, и не раз устраивали пикник в местах, где пролегают горизонты событий. Некоторые в результате всех этих забав сохранили лишь жалкие остатки энергии, другие растрачивали себя скромнее и все еще обладают кое-каким ее количеством, но за 49 миллиардов лет уровень энергии у всех у них постепенно упал. Они напоминают груду мобильных телефонов, лежащих на земле в сумеречном лесу где-нибудь на острове Утойя, на дисплеях мигает значок заряда: осталось всего 20 процентов, а зарядное устройство, к которому можно было бы подключиться, не близко.

Белый карлик, к которому они направляются, стал настолько массивным, что скоро взорвется, излучая невероятное количество энергии, которую наши образованные темной материей существа смогут использовать для подзарядки. Все, что им нужно, – оказаться поблизости от сверхновой в то мгновение, когда она взорвется. В нужное время в нужном месте, и это во Вселенной, где время и место – величины относительные.

Не только время, истекшее с момента Большого взрыва, представляет собой проблему. Не все ладно и с самой Вселенной. Вокруг существ, образованных темной материей, витает странное нечто, предназначение которого им не особо ясно. Они называют это темной энергией, и раздражает в ней то обстоятельство, что она заставляет Вселенную расширяться все быстрее во всех направлениях, и в результате очередные взрывы сверхновых и вспышки гамма-излучения происходят так далеко друг от друга, что на путешествие туда с целью подзарядиться уйдет практически вся энергия, которая осталась в запасе у темных существ. И они горят желанием найти решение этой проблемы. Но темная энергия не такая, как они. Она тупая, как пробка. Они не могут ни договориться с ней, ни оттянуть время.

Наши «темные» друзья воспринимают друг друга как цвета. Те из них, у кого энергии осталось меньше остальных, излучают красные волны, а те, у кого ее больше, чем у прочих, – синие. Они используют цвета вместо имен, рассказывая друг другу истории и сплетничая друг про друга, а в бездонной Вселенной нет недостатка в долгих темных вечерах, в которые можно посудачить. Темно-бирюзовый, Темно-лиловая, Темно-темно-красный, Темно-красный Топаз. Их разговоры, естественно, не в буквальном смысле разговоры: они не говорят, а коммуницируют. Все равно, что кто-то из нас занес бы палец над дисплеем мобильного, думая набрать чей-то номер, а лицо собеседника уже тут как тут, на экранчике, ты не успел еще и на кнопку нажать, а он уже говорит тебе: «Ты обо мне думал?»

Красные существа, у которых осталось не так много энергии, больше остальных горят желанием вовремя успеть к взрыву сверхновой, но в то же время они и самые медленные из всех. Они путают дорогу, сворачивают не туда или плутают в кротовой норе, по которой хотели срезать напрямик.

Темно-бирюзовый – самый харизматичный в этой компании, он считает себя умнее остальных и поэтому полагает, что, в силу естественных причин, он тут самый главный. Однако единодушия в этом вопросе нет. Темно-бирюзовый подгоняет Темно-темно-красного, с ошалевшим видом вываливающегося из кротовой норы. Темно-темно-красный посылает ему в виде ответного сигнала взрыв бешенства, который его близкая подруга Темно-лиловая пытается смягчить, объясняя Темно-бирюзовому, что на подобный всплеск ярости у Темно-темно-красного при всем желании не хватило бы энергии. Но ее друг ярится от этого еще больше. Мысли в виде электрических импульсов волнообразно перебегают от одного к другому и обратно. Тут Темно-красный Топаз, любящий задать вопрос, на самом ли деле Темно-бирюзовый идеальный вариант лидера или возможны другие кандидатуры, кричит им, что у них общая цель, которая должна их объединять, и нет смысла ссориться по пути к ней.

Темно-бирюзовый отвечает, что именно это он и пытается делать, но Темно-темно-красный слишком туп для того, чтобы это уразуметь. В ответ на что получает сигнал от Темно-темно-красного, что тот не вчера родился. Больше Темно-темно-красному никто не возражает.

Темно-лиловая подплывает к приятелю и отвлекает его рассказом о том, как она побывала на планете голубого цвета и обнаружила, что на ней можно создать жизнь. А если она способна создать жизнь, то она ведь может создать ее таким образом, что эта жизнь закончится новым Большим взрывом, и им не придется постоянно мотаться из конца в конец. Она передает информацию о таких вещах, как нейроны, руки и генератор частиц, так она их называет. Это звучит настолько убедительно, что Темно-темно-красный забывает про охватившую его злость.

Существа из темной материи сообща соскальзывают из шестого измерения в четвертое, где все предстает более реальным и зримым. Теперь они уже видят его, белого карлика. Он состоит из кислорода, магния и неона и распространяет вокруг себя пульсирующие кольца световой энергии. Он похож на яйцеклетку, ждущую, чтобы ее оплодотворили, но на самом деле он в скором времени превратится в кучу железных обломков и образованный газами туман. Они успели вовремя и могут расслабиться. Темно-бирюзовый начинает читать лекцию о белых карликах. Его никто не слушает. Темно-лиловая шепотом продолжает коммуницировать с Темно-темно-красным про свое мистическое видение. Нам недостает, вздыхает она, способности перемещать предметы. Мы можем только перемещаться сами. Темно-темно-красный шепчет ей в ответ, что она гений, и проплывает над ней, ласково ее коснувшись. Темно-лиловой кажется это настолько восхитительным, что время и пространство перестают для нее существовать.

Белый карлик понемногу начинает менять цвет. Темно-красный Топаз собрал всех в кружок около себя, вызвав недовольное ворчание Темно-бирюзового, которому кажется, что это было его привилегией. Суперновая звезда пульсирует прямо перед ними, и существа сплетаются вместе, чтобы ни капли энергии не просочилось. Темно-лиловая практически полностью погрузилась в Темно-темно-красного.

И вот это происходит. В не нарушаемой ничем тишине холодная, как лед, вспышка молнии начинает расти на суперновой, расширяясь концентрическими кругами, врывается вместе с излучаемым ею гигантским количеством энергии в сплетение существ и наполняет их темную материю новой энергией. Вспышка света после взрыва длится три с половиной земных часа, и существа из темной материи все это время всасывают в себя энергию, как будто они лежат на пляже, загорают и едят мороженое. Потом вспышка начинает уменьшаться в размерах. Все выглядит так, словно белый карлик делится надвое, и белое свечение исчезает в пустеющей теперь середине. От карлика начинает расходиться множество зеленых спиралей, и существа из темной материи спешат ретироваться, пока он не превратился в черную дыру. Они собираются в золотого цвета галактическом рукаве на расстоянии в несколько сотен световых лет от карлика и рассматривают друг друга. Заметно, что они подзарядились новой энергией. Только Темно-темно-красный по-прежнему темно-красного цвета, у многих же появились синие вкрапления, а Лиловая большей частью переместилась из красной части лилового спектра в синюю. Однако большинство жалуется, что путешествие дало меньше, чем они ожидали.

– Так не может дальше продолжаться, – вздыхает Темно-красный Баклажанный. – Суперновые взрываются все дальше и дальше.

Существа в целом падают духом. И тут слово берет Темно-темно-красный.

– Нам нужен новый Большой Взрыв, – посылает он сигнал остальным.

Они хохочут. Темно-бирюзовый шлет саркастические мысли.

– Слышь, ты ничего лучше не придумал? – такой смысл у этих мыслей.

– Это значит, нужно, чтобы кто-то мог строить, – настаивает Темно-темно-красный. – Кто-то, у кого есть нейроны.

Темно-лиловая отплывает чуть в сторону и внимательно на него смотрит. Она напряженно ждет, упомянет ли он, что это ее идея.

Остальные отвечают Темно-темно-красному мысленными издевками. Никто даже не слыхивал о таком, это просто курам на смех.

– Для этого этот кто-то должен уметь думать, – посылает сигнал Темно-бирюзовый.

– Думать, да, – отвечает Темно-темно-красный. – Совершенно очевидно, что на это способны Темно-лиловая и я. Мы нашли планету, где может зародиться жизнь, и тогда мы можем создать существо, состоящее из нескольких частей, существо, способное управлять вещами извне. Руки и генераторы частиц, так мы называем то, что хотим создать.

– Никому не понятно, о чем ты, – посылает сигнал Темно-бирюзовый.

– Говори за себя, – отвечает Темно-темно-красный. – Тут много кто понял, что я имею в виду.

Никто не реагирует. Темно-топазовый выдвигает предположение, что Темно-темно-красный повредился при подзарядке.

– Ну что, убедился, – посылает сигнал Темно-бирюзовый. – Никому ничего неясно.

Темно-лиловая скользящим плавным движением возвращается к Темно-темно-красному и погружается в него.

– Пошли, – шлет она ему сигнал. – Займем эту планету вдвоем. Зачем они нам сдались, мы и вдвоем создадим того, кто без устали будет генерировать идеи.

Якоб Скюггебьерг

Якоб Скюггебьерг родился в 1985 году. В качестве прозаика дебютировал в 2013 году романом «Герой нашего времени», фрагмент из которого был опубликован на русском языке в 5 номере журнала «Звезда» за 2017 год. В 2015 году вышел второй роман Скюггебьерга «Что ты имеешь в виду, говоря “мы”?» Книга была номинирована на премию «Лучший роман по версии Датского радио». За ней последовал роман о любви и жизни молодежи «Ревность» (2017) и во многом автобиографический роман «Помощь» (2018), фрагмент которого вошел в данную антологию. Причем автор сам отобрал фрагменты для российской публикации, скомпоновал их и сопроводил небольшим вступлением. Скюггебьерг является не только известным писателем, но и популярным рэп-исполнителем: он выпустил несколько альбомов под псевдонимом Скюгг. В 2017 году дебютировал как актер, снявшись в художественном фильме «Дания». Помощь

Фрагмент романа

«Помощь» – роман, в котором Якоб Скюггебьерг свидетельствует о необъяснимых и странных вещах, которые случились с ним, когда он по решению суда провел несколько лет в качестве пациента в психиатрической клинике, и о психиатрической системе, которая занимается исполнением такого рода приговоров. Книга начинается с прогулки по пивным барам в Вейле и заканчивается изданием дебютного романа «Герой нашего времени», принесшего автору признание. Повествование в романе подкреплено цитатами из медицинского журнала самого Скюггебьерга.

Никогда не знаешь, в какой момент тебе вдруг вынесут приговор и начнут приводить его в исполнение. Может оказаться, что человек, у которого ты снимаешь жилье, вдруг решил, что ты его страшно обидел, и обращается в полицию с ложным обвинением против тебя, заявляя, что ты якобы угрожал его убить, после чего четверо полицейских появляются на пороге твоей квартиры и в твой день рождения забирают тебя в отделение в ту секунду, когда ты уже выходил из дома, чтобы посидеть со своей девушкой в кафе, а ты понятия не имеешь, что происходит, полицейские тоже не имеют понятия, да им и наплевать, они части бездушного механизма, такие же, как и медицинский журнал; вся психиатрическая система представляет собой такой механизм, полицейские просто в точности исполняют приказанное. Или, может статься, ты забыл явиться куда-то в назначенное тебе время, а может, твое дело затерялось где-то в недрах системы, за это тебя стоит придушить прямо на месте. В таких случаях всегда предпринимаются конкретные шаги. Помощь всегда тут как тут.

Пять лет разрушения. Пять лет топтания на одном месте. Ты – мертвец все эти пять лет, ты ничто, ты – пациент. Пять лет тебя ломают, уничтожают, разбивают твои мечты, корежат твое образование, лишают тебя работы и личной жизни. Пять лет тебя делают слабым. Пять лет помогают тебе. Пять лет ты – лгун, лгун и фантазер. Пять лет, в течение которых вся реальность, с которой ты как-то соотносишься, умещается в журнале, принадлежащем системе, это единственная реальность, реальность, которая должна быть найдена, для этого приводятся доводы и основания, и поиски ведутся посредством госпитализации, принуждения и привязывания к койке. Но это еще и пять лет, в ходе которых здоровому человеку предлагается побыть мухой на стене в психиатрической системе – хорошенько разглядеть ее изнутри, во всей ее жестокости и безнадежности, уничтожающей в человеке человеческое – изучить на себе ее методы, принципы общения, иерархические построения.

Не сломаться. Остаться прежним. Не изменять принципам справедливости. Ты должен стоять только на этих позициях – ни на каких других.

* * *

Наручники впиваются в кость. И хотя они затянуты все-таки не так туго, как полицейские иногда любят делать просто ради собственного удовольствия, ты непрерывно чувствуешь, что ты в них. Как все-таки неподатлив и неподвижен металл! Дискуссии тут не предполагаются. Руки лишены возможности что-либо делать, их нельзя положить на колени, не дает натягивающаяся цепь, они беспрестанно о себе напоминают. Тебя забирают не впервые. Не впервые этот стук в дверь. Ты привык называть всех полицейских и прочих, имеющих какое-либо отношение к полиции, «копами». Лысый затылок одного из них, он поворачивает голову ко второму, они вполголоса обсуждают маршрут. Как проще всего добраться до места. Мы едем в Виборг. Едем по одному из широких ютландских шоссе, по обе стороны которого лежат поля, это сельскохозяйственные земли, та местность, по которой мы едем. Здесь не катаются без дела. Проезжающие мимо люди, заметив белый патрульный автомобиль, сразу понимают: везут арестанта. Черт бы побрал фирму, которая занимается дизайном полицейских машин. У тебя уже аллергия на форд «Мондео». Тебе не знакомы эти места. Единственное, что тебе известно про этот город: там есть теплоэлектроцентраль, которую видишь, проезжая мимо нее по трассе, в твоем детстве это было предвестием того, что вы с мамой приближались к дому бабушки. Вы ехали навестить ее на маминой машине. Тебе не знакома серая бордюрная плитка парковки, это обычная общественная парковка, ничем не отличающаяся от многих других, и многоэтажка, к которой тебя подвозят, такого же серого цвета, как и эти парковки – безликая архитектура, не желающая знать о твоем существовании. Для кого-то это здание стало домом, для других – это место работы. Полицейские придерживают перед тобой дверь. Ты заходишь с ними в лифт, один из них, обменявшись парой слов с напарником, нажимает на кнопку пятого этажа. Радостный мужчина в свитере с треугольным вырезом выпархивает вам навстречу принять пациента. Он протягивает руку и представляется, его зовут Поуль Р. Он здесь, в отделении, старший медбрат, он тут начальство.

– Ты, наверное, Якоб.

Он показывает дорогу, идя впереди. Ты следуешь за ним, у тебя по полицейскому с каждого бока. Тебя ведут в приемное отделение. Здесь к вам присоединяется темноволосая женщина, у нее тоже улыбка до ушей. Она говорит, что ее зовут Янни.

– Добро пожаловать, – говорит она.

Тебе велят раздеться. Они должны проверить, не пронес ли ты что-то сюда – оружие или наркотики. Янни проверяет твою сумку, достает компьютер, открывает крышку, переворачивает его и трясет.

– Что, если я не хочу раздеваться?

– Тогда нам придется тебя заставить, – говорит Поуль Р., не переставая улыбаться.

Он ждет, подбоченившись. Полицейские скрестили руки на груди. Стоят, широко расставив ноги.

– Давай же, – говорит Янни, – тебе все равно придется это сделать.

– Иначе я позову пару коллег, – говорит Поуль Р.

– Делайте, что вам велено, – говорит один из полицейских.

– Давай же, старик, не тяни, – говорит Поуль Р.

Они с Янни перетряхивают и просматривают одежду, проверяют карманы, залезают во все уголки. И все с этой маниакальной улыбкой, она не сходит с их лиц, даже когда Поуль Р. натягивает белые латексные перчатки:

– Давай-ка разведем твои ягодицы.

Под конец он вкратце рассказывает про отделение. У них есть комната отдыха и развлечений, и это здорово, они очень рады тому, что она есть, она немного комфортнее, чем подобные комнаты в других таких заведениях. И кухня, порадуем вас, у нас вкусно готовят. И, короче говоря, они очень рады будут узнать тебя поближе. Палата уже готова, сейчас Янни сходит туда и повесит табличку с его именем.

– Якоб с «б» на конце, все верно?

Тебе снова говорят одеваться, но ты сопротивляешься. Какого черта, они же только что заставили тебя все с себя снять. Тебя оставляют одного в приемном покое. Сходить на отделение и поздороваться с остальными можно будет завтра. Удаляясь, полицейские бросают тебе:

− Чтобы без глупостей.

Поуль Р. оборачивается и расплывается в улыбке:

– Еще раз добро пожаловать.

Ты стоишь в одних трусах и смотришь в окно. Итак, мы снова здесь. Прощай бытие, которое ты заново воссоздал из испепеленной ими жизни. Интересно, сколько времени пройдет на этот раз, прежде чем они тебя отпустят? Ты надеешься, что обойдется без препаратов. Из окна открывается вид на озеро, с тропинкой вдоль берега, кто-то вышел на пробежку, кто-то гуляет, видно виллы и зеленые кроны на другом берегу. Ясное синее небо. В дверь стучат, в дверном проеме появляется голова Поуля Р.

– Еще раз приветствую, Якоб. Тут просто еще врач хотел бы с тобой поздороваться.

Врача зовут Мефисто, кожа у него покраснела от пребывания на солнце, он весь маленький и угловатый, брови сидят у него на лице двумя мохнатыми клочками ваты, не давая морщинам сползти на глаза. В сухощавых руках – какие-то бумаги, которые он перелистывает, что-то при этом бормоча; на тебя он практически не смотрит. Ты спрашиваешь, с какой целью тебя заперли, и он отвечает, что тебя нужно обследовать, тогда они смогут понять, как тебе помочь. Его халат сшит из льдинок, а рот полон игл. Губы у него кровоточат.

– Почему он совершенно раздет?

Поуль Р. объясняет, что ты отказываешься одеваться, и врач кивает. Это из разряда вещей, ему понятных. Он коротко обсуждает с Поулем Р. палату, готова ли она, и записи в журнале, касающиеся лекарств, правильно ли он понял, что пациенту ничего не дают.

– Нужно, по крайней мере, предложить ему принимать препараты.

Тут он бросает на тебя короткий взгляд, словно оценивает тебя. И они уходят.

* * *

14.05.2010 Виборг

Мной предприняты попытки разобраться в причинах направления пациента в настоящий момент в клинику, а также понять, на основании чего был вынесен приговор суда, и здесь необходимо дальнейшее обследование, поэтому: необх. информация обо всех лекарствах, прописанных пациенту, и заключения врачей о его состоянии – за период всех пребываний в клинике в Рисскове. А также амбул. данные из этой клиники. Заключение судебно-психиатрической экспертизы кажется довольно расплывчатым, поскольку затруднительно понять, откуда, собственно, получены данные, рисующие в целом достаточно убедительную картину наличия симптомов шизофрении.

Эрик В., исп. обяз. главврача / Х.К.С.

* * *

Если лечение на что-то и способно, так это убить надежду. Ощущение безнадежности – вот что объединяет всех пациентов, независимо от того, принимают они препараты или нет. И ты совершенно-абсолютно и бесспорно ничем не отличаешься от остальных. У кого-то, может быть, несколько больше привилегий, чем у прочих, если этот кто-то умеет продемонстрировать, что подчиняется системе, но равенство непреложно. Равенство бедолаг. После обеда все проходят процедуру заваривания кофе. Все ходят в одну и ту же ванную. Там стоит жалкая скамеечка, на которой ты сидишь, пока моешься. И ручка, взявшись за которую, можно подняться на ноги. И все ходят в сопровождении санитара (санитары у них тут в роли пехоты) на склад за полотенцами, их выдают два: для волос и для тела, как правило, это так. Можно еще получить одноразовую зубную щетку с уже намазанной пастой или попросить большую бутылку прозрачного мыла, только ее нужно потом вернуть. У каждого есть пара дешевых шлепанец, в которых он вместе с другими семенит в подвальный этаж, купить что-нибудь в киоске. Здесь можно приобрести ароматно пахнущий шампунь и подобного рода вещи или выбрать что-нибудь из широкого ассортимента сладостей, всякой газировки и сигарет. Все скрываются у себя в палатах. Сидят там внутри и курят. Отделенные друг от друга парой метров и стеной. Каждый в своем кресле. Зарывшись в свою гору дерьма. Дышат сквозь сигареты. Выпуская дым из ноздрей. Превратившись в пепел. Часто в общем зале на столе можно обнаружить пазл, который начали собирать, пациенты могут подойти и добавить несколько деталей к общей картинке, если есть желание. Можно зависать так около стола подолгу, трогать детали пазла. Это и есть та самая безнадега, когда тебе не остается ничего другого, как продолжать, ибо ты корова в стойле: завтрак, обед, дойти до кулера, попить водички, потом на выпас и обратно в стойло, вот твоя жизнь здесь. И потом ты наконец беседуешь с лечащим врачом, и он всегда просто качает в ответ головой. Как такая мысль могла только прийти тебе в голову. Ты знаешь его ответ заранее. Вас сюда поместили. Мы не люди, мы «осадок человеческого общества, пораженный самым прискорбным из существующих недугов».

* * *

Это бездушный механизм. Это в нем основное, превалирует над всем остальным – то, что это бездушный механизм. Это механизм, но человек-то не механизм, и когда машина настаивает на своем, волочет человека, не отпуская ни на секунду, человек от этого не выздоравливает, его нельзя починить подобным образом, его просто разрывает на части, раздавливает. Машина перемалывает ему кости и заменяет их новыми. Удушая человека, делает из него нового. И именно таким человеком ты должен попытаться быть. Задача машины – изменять людей. Это механизм, и если ты попал в его чрево, то, прежде чем ты сможешь выбраться и вдохнуть в себя воздух, он должен захотеть извергнуть тебя наружу.

Для них ты не человек.

Ты пациент.

Они знают, что ты за фрукт.

Они помогают тебе. Они тут, рядом, готовые подтереть тебе зад. Ты снова и снова просишь их не делать этого. Но:

Ты для них не человек.

Ты пациент.

Они знают, что ты за фрукт.

* * *

Нормальные люди по ночам спят, а днем бодрствуют. Они ложатся в определенное время и встают в определенное время. Нормальные люди заправляют свою кровать. Завтракают в определенное время и заканчивают завтракать в определенное время. Они делают утреннюю гимнастику, тянутся и нагибаются, переходят от прыжков из положения сидя на корточках к прыжкам ноги врозь – ноги вместе, они бьются за то, чтобы выполнить упражнения правильно. Потом садятся в кресло, у каждого из них есть кресло, они сидят в нем и пару часов курят. Потом, возможно, им пора на какую-нибудь тренировку, или они могут сходить в расположенное на территории клиники кафе выпить лимонада. Или погулять по саду. А там уже, видимо, и до обеда рукой подать. На который нормальные люди тратят три четверти часа. После чего смотрят телевизор или собирают пазл, прохаживаются взад-вперед между двумя вышеозначенными предметами, сидят в кресле и курят. Настает время послеобеденного кофе. И нормальные люди заваривают кофе, наливают его в термос и выпивают чашку за чашкой, как и положено нормальным людям. Немного смотрят в окно, на проезжающие внизу по улице машины. Нормальные люди вежливы и желают всем, кто попадается им навстречу, доброго утра, они бодро болтают с соседями. К ним заходит в гости кто-нибудь из приятелей, узнать, как у них дела. А тут уже, наверное, и время ужинать не за горами. Три четверти часа. После ужина остаток вечера проходит перед телевизором. Потом нормальные люди ложатся спать. За окнами темно. Завтра с утра подъем. На отделение опускается ночь. Ночь опускается ровно в двадцать два ноль-ноль. Когда раздаются позывные, возвещающие о начале новостного блока на канале ТВ-2, грохоча, как армия бронированной техники, словно идет военный парад, лебедь закрывает от врага крылом свое потомство, тут Вагн поворачивает голову и говорит: «Давайте». И ты даешь: поднимаешься, проходишь несколько шагов, отделяющих тебя от палаты, и ложишься. Из коридора доносятся резкие, гнусавые голоса, Бобби жалуется на то, что ему не уснуть, пусть ему дадут еще таблеток. Он требует еще снотворного. Ларс Висти тоже хочет, чтобы ему дали больше таблеток. Санитары прекращают беспорядок, у пациентов есть такая привычка – заводить друг друга, и одна из обязанностей санитаров – положить конец этим выступлениям, пока в них не втянулись другие пациенты. Ты же лежишь и пялишься в потолок. Голова может наконец спокойно заняться своим делом: неужели врач с многолетним опытом не в состоянии понять, что за человек стоит перед ним. Пропади пропадом все эти врачи, отныне ни за что на свете, когда – или если – этот кошмар однажды останется позади, ни за что на свете ты не позволишь ни одному врачу прикоснуться к тебе, даже чтобы измерить пульс. Врач смотрит в свои бумаги, читает все это недоразумение, накарябанное одним из санитаров, читает сводку с художествами других санитаров и действует, основываясь на прочитанном. Врачу наплевать на то, что происходит на самом деле, его интересует только реальность, обработанная санитарами и записанная в журнал. Врач, наверное, либо дурак, либо злой человек. Не верящий тому, что видит и слышит, верящий только журналу. Тебя здесь, в Виборге, не пичкают никакими лекарствами, вот какие они молодцы, как близки они к подлинной действительности. Однако раньше из тебя частенько делали подопытного кролика, лечение психотропными препаратами всегда будет носить характер эксперимента, тут все иначе, не так, как с физической болью или воспалением, когда известно, как действует лекарство и каким должен быть эффект, ради которого это лекарство дают. Йетта Т. в клинике в Рисскове начала с того, что прописала чудовищную дозу – 600 мг – кветиапина, универсального психиатрического препарата, превращающего пациента в зомби, лекарство, которым всегда можно напичкать человека, невзирая на его состояние и степень испытываемых страданий. Главная задача – предотвратить агрессивное поведение. Йетта Т. выписала 600 мг кветиапина в день, даже предварительно не побеседовав с тобой. С тех пор прошло уже немало времени, но ты до сих пор не можешь вспоминать об этом без внутреннего содрогания. Мозг продолжает анализировать произошедшее. Ты помнишь это ощущение, помнишь, как сдавило все в твоей голове после введения препарата. Помнишь, как спал по четырнадцать часов в сутки. Ты вспоминаешь, как ходил по торговому центру «Бруунс галери», смотрел на недорогие ботинки в одном из магазинов и думал, что в следующем месяце, наверное, хватит денег купить себе такие, а тем же вечером, спустя некоторое время, ты уже лежал, раздавленный, с введенными 600 мг, в крошечной палате в Рисскове.

* * *

Тебя запирают. Это, конечно, не тюрьма во Вридслеселилле образца 1912 года, где на арестанта силком надевали специальную маску и запрещали общаться с другими людьми, но тебя запирают. Твою жизнь, вот что они у тебя забрали. Это не то, что можно заменить чем-то другим. Ты умер, они вытащили твой штепсель из розетки. Они вставят его обратно, когда закончат тобой заниматься. В конце концов, видимо, наша воля – вот что делает нас людьми и отличает от животных. Когда нас ее лишают, мы перестаем быть людьми. Мы становимся чем угодно, но только не людьми. На что же направить свою волю, когда тебя заперли? Можно сидеть в кресле, вращая затекшей шеей. Сидеть посреди палаты, не отрывая взгляда от двери, так можно задействовать зрение. У тебя есть эта маленькая, леденящая кровь копия того, что считается человеческим домом, у тебя есть комната в общаге с общей ванной на этаже. Ты ни с кем не поддерживаешь общение. Сидишь здесь, на своей жердочке. Ожиревшая желтая птичка, из которой сыплются перья. Можно пообщаться с кем-нибудь взглядами, подойдя к окну. Какой у тебя печальный вид. Грустное зрелище. Такой лузер.

* * *

Когда срабатывает сигнализация, появляются медбратья. Эдакие малышки в зеленых комбинезончиках. Ты спрашиваешь себя, где они отрыли таких упитанных людей. Они выполняют свои обязанности, осознавая, что держатся на этой работе только благодаря своей упитанности. И вот они идут шумной и грозной толпой. Они никогда не произносят ни слова, их лица ничего не выражают. Они просто заталкивают людей в палаты или туда, куда тех положено затолкнуть. У них цепкая хватка при необходимости. И если находится пациент, которого нужно заставить принять лежачее положение, именно они отвечают за это. Медбрат крепко удерживает тебя, так и не произнеся ни слова, пыхтя, давит тебе локтем на грудную клетку. Маленький, перекошенный от напряжения рот с плотно сжатыми губами. Медбратья пристегивают тебя ремнями. Иногда может помочь кто-то из санитаров. Тебя надежно распяли. Тебе просто пытались помочь. Ты от скуки стал ковырять одно из окон и обнаружил, что окна можно открыть, всего лишь покрутив очень даже хорошо крутящийся винтик между внутренней и внешней рамой (первая открывалась, вторая нет). Болтик этот достаточно было всего лишь слегка вывернуть, и окно распахивалось. Ты продемонстрировал это одной из санитарок – Лайле, чтобы они как-то имели это в виду. И тут врубили сирену. Тебе делают успокоительный укол в ягодицу. Ты пытаешься вывернуться из-под медбрата, этого навалившегося на тебя моржа. Потом замечаешь, что силы убывают. Медбрат соскальзывает с тебя. Ты все еще из последних сил пытаешься вывернуться, не желая поддаваться их лекарствам, им не удастся одолеть тебя. Последнее, что ты видишь, прежде чем отключиться, – Лайлу, которая стоит в дверях палаты, облаченная в свой черный кожаный корсет, и ждет. Твой аттракцион подходит к концу, скоро они уже отправят тебя в Виборг. Этот случай происходит все еще в Орхусе, в одном из бесчисленных отделений клиники в Рисскове. Именно после этого эпизода они приходят к выводу, что необходимо положить тебя на более длительное обследование, и на два месяца отправляют тебя в Виборг. Ты просыпаешься на следующий день и чувствуешь ремни. Вспоминаешь про наручники, которые надевали на тебя «копы». Дверь открыта, в коридоре сидит санитарка и читает журнал. Она замечает, что ты проснулся. Спрашивает, не хочешь ли ты пить.

– Я хочу, чтобы с меня сняли эти ремни.

– Здесь я, к сожалению, ничем не могу помочь. Я могу принести вам воды или лекарства, это все, что я могу.

Она приносит воды. Ты не можешь опереться на локти и не можешь повернуться. Тебе приходится прибегнуть к мышцам живота, им приходится удерживать тебя в приподнятом положении, пока ты пьешь. Санитарка забирает у тебя чашку и усаживается обратно в кресло. И принимается за чтение «В хорошей форме». Когда ее коллега проходит мимо, она просит его позвонить врачу и сообщить, что ты проснулся. Когда приходит врач, ты говоришь, что это немыслимо: человека в такой стране, как Дания, пристегивают ремнями из-за такого пустяка. Врач отвечает, что ремни отстегнут, если ты будешь вести себя спокойно. Ты говоришь, что все время вел себя спокойно, но врач с этим не согласна. Она говорит, что ты еще не готов. Спрашивает, хочешь ли ты принять лекарство. Ты спрашиваешь, отстегнут ли тебя, если ты согласишься.

– Посмотрим, – говорит она. – В любом случае более вероятно, что вас отстегнут, если вы выпьете лекарство, чем в случае, если вы этого не сделаете.

Ты пьешь таблетки, и тебя спокойно оставляют пристегнутым. Ты лежишь и пытаешься крутить шурупы. Время от времени тебя начинает трясти в паническом приступе. Лайла все еще в кожаном корсете. Она сообщает тебе, что позвонит тебе на работу и объяснит, что ты заболел. Ты говоришь, что ты здоров и у тебя на работе об этом знают. Тебя нельзя назвать больным только потому, что ты пытался уклониться от свидания с жирным старым медбратом, у которого гнусавый голос и псориаз в бороде. Хорошо, пусть позвонит и скажет, что произошло недоразумение и тебя по ошибке положили в больницу. Лайла звонит и говорит, что ты сейчас неважно себя чувствуешь. Ты извиваешься, сдавливаемый ремнями, и сдерживаешь крик. Лайла говорит, что надеется на понимание с их стороны. «Да, я передам ему, чтобы скорее выздоравливал».

* * *

25.03.2010, Орхус

Лайла позвонила ему на работу, где сказали, что довольны им и охотно примут его обратно, но когда мы сообщили ему это, он заявил, что по нашей милости лишился работы. Я попыталась ему объяснить, что не стоит искать виновных, лучше задуматься над тем, что он болен и что необходимо пройти курс лечения, чтобы снова почувствовать себя здоровым и не иметь проблем в будущем.

Биргит Н., врач психиатрического отделения / К.Ф.Х.

* * *

Так стучат в дверь только они: «дак-дак-дак». Вся дверь скрипит, вместе с дверным косяком. Снова, стало быть, пришли. Настала пора расколотить вдребезги плоды очередных твоих усилий. Пора значит пора, тебе это хорошо известно. Стало быть, время настало. Теперь ты обязан пойти с ними, ответственность за это возложена на тебя. Ты вел себя агрессивно и должен понести справедливое наказание:

Твоя жизнь ничто.

Твое тело ничто.

Ты ничто.

Смирись с происходящим.

Учись этому.

Так что тебе снова нужно в клинику, тебя туда положат, и тебе придется принять это как должное. Отправиться туда и продемонстрировать им, что тебе нечего там делать. Если, разумеется, уже не принято решение о необходимости более продолжительной госпитализации. Все зависит от того, что записано в журнале.

И вот они барабанят в дверь, ты Бетховен, они твои кредиторы, ты весь сжался в комок за роялем. Всех полицейских обучают вот так стучать в дверь. Вежливо, но определенно. По тому, как они это делают, уже понятна степень формальности происходящего. Все дело в этом формальном оттенке стука, который, если задуматься, – просто чистое следование приказу, они прекрасно знают, что ты дома. В законе сказано, что ты должен пойти с ними. Если понадобится, они могут применить силу, не важно, по какому поводу, они всегда вправе применить силу.

Ты поедешь в клинику, и тебя встретит там невысокая улыбчивая медсестра, которая возьмет тебя за руку, заглянет тебе в глаза и скажет: «Все хорошо, у нас есть для тебя место». Потом, наверное, предложит тебе что-нибудь успокоительное, может быть, какую-нибудь разновидность бензодиазепина, а если ты откажешься, видимо, скажет: «Нет? А обычно вы, пациенты, так его любите».

Просто лежать в палате и стараться расслабиться. Чистое постельное белье, накрахмаленное, прорезиненный матрас. Здесь, внутри, времени не существует, палата – это пространство за кулисами, где дневной свет лишается своей власти. Здесь ты должен лежать и относиться ко всему спокойно, вежливо отвечать, если придет кто-то и о чем-нибудь спросит.

Единственное, о чем мы можем говорить, это твое самочувствие.

Речь только о твоем психическом состоянии. Мы можем поговорить о твоих проблемах.

Но никак не о твоем пребывании в клиники как таковом.

Не о приговоре.

Шут с тобой.

Теперь тебе придется вписаться в рамки.

Так-то, старик.

Так что давай.

Не унывай, мы и не таким вправляли мозги.

Ты не можешь ни с кем поговорить, не можешь никому сообщить о том, где ты, потому что тогда эти люди будут беспокоиться о тебе, думать, что с тобой стряслось. А ты всего лишь опять ненадолго исчез. У тебя же есть такая привычка. За тобой это водится. Ты просто отправился на очередную прогулку. С этим нужно смириться, если имеешь с тобой дело.

Сидсель Фальсиг Педерсен

Сидсель Фальсиг Педерсен родилась в 1970 году. Выросла в Люнгбю. Работала фотографом, барменом, разносила почту. В качестве прозаика дебютировала в 1997 году сборником рассказов «Любовь на целый день». После этого опубликовала еще три книги рассказов и три романа: «Возможно, это пройдет» (2012), «День рождения лошади» (2014) и «Флора» (2016). В 2016 году Сидсель Фальсиг Педерсен получила премию «Беатрис» Датской академии.

Снова вместе

Кто-то, сидящий на пару рядов впереди меня, протягивает руку к кондиционеру и регулирует силу обдува. Мне тоже кажется, что на моем месте дует, но я уже поднимала руку и проверяла, мой кондиционер выключен. У замеченной мной руки длинные пальцы, красивая кисть, сама рука тоже красивая, изящная, что-то в ней кажется мне знакомым. Вообще-то она похожа на мою собственную руку, я слегка приподнимаюсь в кресле, чтобы разглядеть лицо ее обладательницы, но мне видно только каштанового цвета волосы, лицо скрыто совершенно. Волосы вполне могли быть моими, но они же не мои, ведь я сижу здесь, а не там. Если бы я сидела там, то кто тогда человек, сидящий здесь? От одной мысли об этом меня начинает мутить. Я достаю журнал, купленный в аэропорту. Это все просто нервы.

Я много лет не видела своего брата, мы с ним близнецы. Тут он позвонил и спросил, не хочу ли я приехать в гости, не пора ли оставить прошлое в прошлом. Мы живем не так далеко друг от друга, но я никогда не была в городе, в который он переехал. Мы просто побудем туристами, устроим себе что-то вроде каникул, только сперва скажем все друг другу. Я снова приподнимаюсь в кресле – не удастся ли рассмотреть ее лицо, но по-прежнему видно только волосы, и они все еще похожи на мои.

Наконец мы приземлились и ждем, когда нам разрешат отстегнуть ремни. У меня внутри все сжимается и дрожит. Надеюсь, он в хорошем настроении и будет рад меня видеть, надеюсь, он не шутил, говоря, что простит мне все. Я поднимаюсь, берусь за свою сумку и тут снова замечаю ее, нас разделяют пять-шесть человек. Она наклонилась над своей сумкой, и волосы падают ей на лицо, не давая рассмотреть его как следует. Мне видно только джинсовую куртку, у меня есть точно такая же, брюки на ней свободного покроя, армейского зеленого цвета. Ее сходство со мной кажется мне чрезмерным. Здесь очень жарко. Я боюсь, что могу не узнать его, боюсь, что пройду мимо, совсем рядом, не заметив его. И хотя я прекрасно знаю, как он выглядит, он ведь мог измениться, а может, я запомнила его другим.

Мои ноги слегка дрожат, я потеряла ее из вида, но это не имеет значения, мне становится легче, когда я начинаю думать, появилась ли у него седина, как у меня, пополнел ли он. Я выхожу в зону для встречающих и старательно вглядываюсь во всех, кто там стоит, его я не вижу, но это всего лишь вопрос времени, вот сейчас он вынырнет передо мной, нужно идти медленно, чтобы он успел меня заметить. И тут я вижу ту женщину из самолета, она стоит ко мне спиной, обнимает кого-то, я замечаю, что у нее моя фигура, теперь мне видно и ботинки, в точности такие же, как те, что сегодня на мне, и я вижу его руки на ее спине, это его руки, я узнаю их, и его голову я тоже теперь вижу, его волосы, я узнаю его куртку, она была на нем тогда. Они стоят и держат друг друга в объятиях, но это же не я, какого черта здесь происходит. Я останавливаюсь напротив них, я не знаю, что делать. Когда я откашливаюсь, они выпускают друг друга из объятий, он смотрит на меня не узнающим взглядом, я улыбаюсь, говорю: привет, что происходит? И он смотрит на меня как на умалишенную. Простите? – говорит он, и теперь она тоже оборачивается ко мне, у нее мое лицо, она похожа на меня как две капли воды. Я же только что была в туалете и видела себя в зеркале, я знаю, как я выгляжу, это я, та, с которой он стоит, и в то же время не я. Она тоже смотрит на меня, как на назойливую муху, и, поскольку я молчу, они переглядываются и улыбаются, им пора идти, но они не могут вот так взять и уйти, я иду за ними следом, хватаю его за рукав. Привет, говорю я, привет, это я, привет, ты что, не узнаешь меня, и он слегка застывает, когда я беру его за рукав, он отнимает руку и смотрит на меня жестким взглядом: я тебя не знаю. Нет же, знаешь, говорю я, это же я, он качает головой и говорит: будьте добры, оставьте нас в покое, а она в этот момент стоит и смотрит на меня. Она совсем не выглядит удивленной, я одна потрясена и шокирована, я поворачиваюсь к ней и говорю: ты разве не видишь, как мы похожи? И она смотрит на меня и, мне кажется, пытается быть со мной вежливой, наверняка они думают, что я чокнутая, но я не чокнутая, почему они не видят, что это я.

Земля

Про это я лгу. Говорю: «Да, кстати, здесь сейчас ничего не сажаем».

Как правило, они поворачиваются ко мне и вопросительно на меня смотрят. Я киваю. «Да, так задумано. Чтобы почва снова стала плодородной». – И тогда они говорят: «Ах, да, я слышал об этом». Или: «Слышала об этом».

Какое-то время мы оба киваем, или обе, или все – все зависит от того, сколько нас. Мы стоим на террасе, как правило, на террасе. Однако я сказала неправду, и мне стыдно. Стыдно не за то, что я лгу, а от того, что это на самом деле так. Это чистая правда, что здесь ничего не растет, но так никто не задумывал. Это мертвая земля. Она никогда не будет плодородной, и никогда не была, насколько мне известно. Этот кусок земли мертв изначально, с того момента, как был сотворен, как пустыня, мертвое пятно на планете. И это пятно находится прямо здесь, на моем участке. Но кому и на что тут пожалуешься? Я сажал вокруг этого куска, выбирал растения, которые вытянутся повыше, чтобы хоть немного скрыть это пятно. Оно не такое большое, но довольно заметное. Достаточно немного посидеть здесь, на террасе, как тебе уже задают вопрос: «А вон тот кусок земли? Что там?»

Я долго бился с этой землей. Рыхлил, удобрял, перекапывал. Сеял семена, втыкал саженцы, поливал и укрывал и извел кучу денег, пробуя то и это. Все было напрасно. Теперь я просто хожу и смотрю на нее. И каждый раз, когда я по-настоящему смотрю на нее, меня посещает странное настроение. К счастью, у меня зачастую есть возможность смотреть мимо, или как-то уклоняться от этого пятна, когда я смотрю на участок. Оно высасывает из меня жизнь, почти так я это ощущаю. Тогда я иду в дом и принимаюсь за какие-нибудь другие дела. А что сделаешь – я перепробовал все, что мог. И решил, что больше пальцем не пошевелю, теперь хоть трава не расти. Думаю, она и не вырастет.

Чужая свадьба

Я чувствую, как чья-то рука мягко ложится на мою спину, посередине, чуть пониже лопаток, буквально на пару секунд, когда мы все выходим из переговорной комнаты. Мне кажется, в этом прикосновении нет намерения подтолкнуть меня к выходу, и еще – ладонь очень теплая. Потом, проходя мимо моего письменного стола, он спрашивает про лежащую на нем книгу, говорит, что слышал про нее. «Моя любимая», – отвечаю я и добавляю, что раздобыть ее было непросто. Из-за этого прикосновения к моей спине я предлагаю ему взять книгу почитать, прежде мы с ним разве что перебрасывались парой слов.

Она лежит у него дома, на одном из столов, с закладкой посередине. Он пригласил меня выпить.

– Вообще-то я хотела ее забрать, – говорю я. – Она мне дорога.

– Я еще не дочитал, – говорит он.

– Но ты уже давно не брал ее в руки.

– Откуда ты можешь знать, – говорит он.

– Она просто лежит тут на столе.

Он держит мое лицо в ладонях, так бережно, что его руки слегка дрожат, но мне кажется, он делает все осознанно. Я понимаю, что это уловка, просто он хочет, чтобы я забыла про книгу, ну что же, неплохой повод. Его лицо, приблизившись к моему вплотную, оказывается совсем не таким, как я себе представляла. В основном я видела его сидящим за письменным столом, метрах в пяти от меня, мне симпатична его манера слегка раскачиваться взад и вперед, разговаривая по телефону, нравится то, как он вертит ручку между пальцами, его обыкновение говорить негромко и внимательно следя за собственной мыслью. Мне всегда нравилась его спина, облаченная в рубашки однотонных цветов, нравилось, как он раскачивается вперед-назад, разговаривая по телефону, у меня сложилось определенное впечатление, и теперь оно не совпадало с реальностью.

В постели он не отдается процессу целиком, мне скучновато. Он мастер сблизиться с женщиной, но потом словно куда-то исчезает. Когда мы заканчиваем, ему нужно покурить, это выглядит едва ли не комично, атмосфера никак не теряет напряжения, хотя мы лежим обнаженные в кровати и курим. «А книжку я заберу, когда буду уходить», – говорю я. Он хватает меня за запястье. «Нет, я принесу ее завтра сам, даю слово скаута. Тогда я успею дочитать ее сегодня ночью. Пожалуйста».

Подойдя к буфетной стойке, я замечаю его: он в одиночестве сидит за столиком, читает газету и ест куриные бедрышки. Поворачивая их, он берется жирными пальцами за края. Когда он недавно обедал у меня, я приготовила спагетти, и он ел довольно-таки элегантно.

– Надеюсь, ты не обходишься так с моей книгой? – спрашиваю я, садясь за столик.

– Как – так?

– Не вытираешь об нее жирные пальцы?

Он поднимает глаза от газеты.

– Ты говорила с Пелле?

– Да, мы часто болтаем.

– Это неправда, то, что он сказал обо мне.

Он складывает газету, вид у него серьезный.

– Он ничего мне не говорил.

– Хорошо, потому что на самом деле все не так.

Произнося эту фразу, он мягко постукивает по столу сложенной газетой.

– Да он ничего не рассказывал про тебя.

И Пелле действительно ничего не рассказывал, правда, мы с ним и не говорили уже пару недель. Он отодвигает стул, поднимается. Я вопросительно смотрю на него.

– Хватит тебе уже с этой книгой, – говорит он. – Я почти дочитал.

Я тоже встаю, чтобы выйти из столовой с ним вместе. Если подворачивается возможность, я выхожу из переговорной или столовой прямо перед ним, но ему, очевидно, больше не приходит в голову опять положить ладонь мне на спину, во всяком случае, он так больше не делает. Время от времени, когда у меня особенно хорошее настроение, я думаю, что, если бы сегодня он поступил так, я бы разрешила ему оставить книгу себе, но он этого пока не сделал.

Я въезжаю в ворота и оказываюсь в прелестном внутреннем дворе с фонтаном и розами, здесь я встаю со своим велосипедом невдалеке от входа в церковь; я буду стоять тут, когда они войдут внутрь, и может быть, когда они будут выходить, тоже. Во дворе есть сад, в нем туристы, на краю фонтана на солнышке сидит семья, уткнувшись в карту. Я узнала о его свадьбе совершенно случайно, я даже была не в курсе, что он помолвлен. Он появляется с друзьями или родственниками, выглядит счастливым, пока не замечает меня, но я и не ждала от него, что сегодня он захватит книгу с собой. На самом пороге церкви он оборачивается и смотрит на меня, вообще-то я просто хотела помахать ему, но вместо этого поднимаю правую руку и изображаю выстрел. У изголовья

Мы сидим по обе стороны от ее кровати. Она делает вдох. Потом выдох. Потом наступает длительная пауза. Успевает проскочить мысль. Потом она снова делает вдох. Все в порядке. Потом выдох. И долгая пауза. Не длиннее ли она предыдущей? Успевает проскочить мысль, не обменяться ли взглядами друг с другом. Потом она снова делает вдох. Невольно думаешь о том, что все это затягивается. И еще невольная мысль – что ты сидишь вот так, рядом со смертью. Каково это. И тебя не переполняют чувства. И это, наверное, неправильно. Или тебе просто так казалось – что они будут. Что это будет нечто особенное. Но она всего лишь делает вдох, а потом выдох. И в какой-то момент выдыхает и уже не вдыхает.

И вот я возвращаюсь домой на поезде, я только что видела, как человек умер. Я только что видела, как человек умер, и вот теперь я сижу в вагоне. Как теперь быть, и нужно ли как-то с этим быть? Мне необходимо помолиться за то, чтобы ее путь на небо был легким. Вернувшись домой, я должна зажечь свечу. Мне просто нужно соблюдать полную тишину и думать об этом. Я закуриваю и делаю глубокую затяжку. И выдыхая, думаю о том, вдохну ли снова. Делаю шумный вдох, всасываю в себя побольше воздуха, так что моя грудная клетка раздувается. Сидящий рядом со мной пассажир оборачивается, смотрит на меня, взгляд у него какой-то странный. «Я только что видела, как умер человек», – просто говорю я. «Да пошла ты, идиотка», – говорит он, быстро встает и выходит из вагона, он едва успевает выскочить на перрон, пока поезд стоит, и у меня мурашки пробегают по всему телу, мне кажется, я забываю дышать, потом замечаю это и делаю глубокий вдох, но теперь все уже как-то иначе, теперь я снова чувствую страх.

Придя домой, я звоню парню, с которым мы когда-то давно были вместе, мы уже год не общались, но он не боится смерти. «Я звоню просто так, – говорю я, – но я только что видела, как умер человек». «Я по тебе скучал», – говорит он. «Я просто хотела поговорить о смерти», – объясняю я. «Конечно,− говорит он, – но ты должна позволить и мне сказать то, что я хочу сказать». Тогда я кладу трубку, у меня неприятный осадок от нашего разговора. Я ничего не имела в виду. Посчитала, что, если ты только что видел, как умер человек, то другие вещи перестают играть роль. И уже не нужно соблюдать правила, диктующие, кому можно звонить и кто что может говорить. Можно просто слушать голос друг друга в трубке, и говорить о чем угодно, помня о том, что ты только что видел, как умер человек. И вот он перезванивает. Я этого не хотела. Не рискую выключить телефон совсем, но не могу решиться кому-то позвонить, видимо, нужно остаться наедине со своими мыслями, когда кто-то только что умер.

На курсах

Она лежит на полу, шея неестественно вывернута, из головы в том месте, где лоб врезался в пол, сочится кровь, собираясь в большую лужу в противоположном от нас углу: пол, наверное, неровный. Ее глаза открыты, лицо бледное. Она ведь мертва. Это единственная мысль, которая крутится в моей голове, все вокруг меня кричат. Мы стоим на пороге, дверь приоткрыта, и мы смотрим внутрь. Это шеф осторожно приоткрыл дверь. Врачи «Скорой» не могут объяснить, как все произошло, возможно, она неудачно упала. Ударилась головой, сломала шею.

− Мне кажется, у нее случился эпилептический припадок, – говорю я, – было что-то странное в положении тела, когда мы обнаружили его. И потом, открытые глаза.

− Да, вполне возможно, – говорят они.

Какая теперь разница. Они спрашивают, была ли она пьяна, но нет, не была. Никто из нас не был пьян, мы просто выпили по пиву, пока ужинали.

− Она принимала наркотики, медицинские препараты, может, что-то еще?

− Нет, не принимала.

Хотя, может, лекарства, откуда мне знать. Но наркотики – нет. Во всяком случае, меня бы это сильно удивило.

− Тогда она просто умерла, – сказали они.

Хотя они сказали не совсем так, но позднее, когда мы все сидели и пытались прийти в себя, шеф сказал, что такое случается, когда кто-то вдруг умирает, внезапно. Это часть жизни, и человек совершенно не хочет с этой частью сталкиваться. А ведь была суббота, всем было пора по домам. И от его слов мне не стало легче, мне бы стало, скажи они, почему и что именно случилось. Я снова зашла в туалет, пытаясь вычислить, каким должно быть падение, чтобы тело лежало в таком положении.

– Кто вытрет кровь? – спросила одна из моих коллег, она вышла из комнаты и остановилась прямо у меня за спиной.

– Наверное, мы не можем оставить все как есть до вечерней уборки.

– Не можем, – сказал второй наш сотрудник, тоже появившись на пороге. – Их кондрашка хватит.

– Но кто будет убирать? – спросила первая. – Я, например, не выношу вида крови. Физически не выношу.

– Не знаю, – сказал он, взглянув на меня. – Это же дело полиции, или как? Полиция приедет?

– Полиция? – спросил третий. – При чем тут полиция?

– Да нет, я просто подумал, что они всегда приезжают, – сказал второй.

– Да, лучше будет, если мы оставим ее лежать, – сказала первая.

– Оставим лежать? Нет, мы не можем ее так оставить, – сказал третий, – подумайте о бедных уборщицах.

– Да, – подтвердил второй, – лучше вытереть кровь.

– Она бы тоже сказала, что лучше вытереть пол. Что нужно пожалеть уборщиц.

– Да, ты, пожалуй, прав. Но я уже предупредила, что не выношу вида крови.

Она покачала головой.

– Такие дела.

– Тогда решено, – сказали двое других, закатывая рукава.

– Вы уверены, что вам можно это делать? – спросила первая, пятясь в коридор.

– Ну да. – И они посмотрели на меня. – А ты? – Но я не могла и только покачала головой.

На стене все еще были капли. Как капли могли попасть на стену. Может, когда санитары скорой поднимали ее на носилки, может, это были брызги от ее волос, в районе лба, там было особенно много крови, в волосах.

И почему она закричала. И поняла ли она, что сейчас умрет, когда закричала. Может, увидела что-то ужасное. Заметила, что упадет вот так и сломает шею. Или закричала, потому что в ее мозгу вдруг что-то взметнулось. Что-то, причинившее боль. Подробности расскажут только членам семьи, ее муж, наверное, приедет как-нибудь и заберет вещи. Я поинтересуюсь у него, хотя коллеги говорят, что это будет крайне бестактно с моей стороны. О таком спрашивать некрасиво, вот что их заботит. Меня это не тревожит так, как их, мы не были близко знакомы. Но мы ведь только что вместе ужинали, сидели за столом и болтали, и она хотела успеть сбегать в туалет, пока мы не начали обсуждать следующую тему, и вскоре оттуда послышался ее крик. Николай Цойтен

Николай Цойтен родился в 1977 году в Кембридже (Англия). В 2002 году закончил Кембриджский университет по специальности «европейская литература», потом в 2004 году – Копенгагенский университет (специальность – датский язык). Дебютировал как автор поэтическим сборником «Нефтяной костер» (2009). В 2010 году вышел роман Цойтена «Чемпионы мира» – сатирическое повествование о молодой семье в начале нашего тысячелетия. В 2014 году Цойтен издал сборник короткой прозы «Мику, мальчик-раб», один из рассказов этой книги включен в данную антологию. В 2018 году был опубликован роман Цойтена «Акулий скат» (2018), повествующий о писателе, переживающем кризис сорокалетнего возраста и мечущемся между творчеством, женой, тремя детьми и любовницей. В 2019 году вышла поэтическая книга Цойтена «Стихи дворника». Под медным тазом

Мик с Кирстен ужинают в гостях у Грегерса и Анны, и Мик высказывает мысль, что поколение, к которому они принадлежат, не знает никаких табу в смысле тем разговора. Например, они с Кирстен бывают у одного типа по имени Миккель Вайльгорд, а у этого Миккеля Вайльгорда есть любимое выражение – «обратно в матку». Когда Мик сидит на очередном заседании симпозиума и жалобно вздыхает, чувствуя, как ему не хватает заботы и внимания – когда его охватывает настроение «жизнь не удалась», – Миккель Вайльгорд всегда тут как тут со своим утешающим «ну что, захотелось обратно в матку?». Такая у него манера поддразнить человека.

Поначалу Мику с Кирстен показалось, что фраза на грани фола. Но со временем она превратилась в своего рода постоянную шутку для своих. И теперь, когда кто-то из них предлагает сходить в кино или вызвать такси, или просто поваляться дома – посмотреть при этом фильм, полакомиться конфетами, – другой моментально реагирует: «Утютю, захотелось обратно в матку?»

– Стопроцентный черный юмор, без примесей, – говорит Кирстен. – И ведь работает.

– Правила и нормы накрылись медным тазом, – считает Мик.

Родители Грегерса возятся с внуками в небольшом гостевом домике на другом конце участка, а Анна объясняет Мику и Кирстен, как у них тут все устроено и кто за что отвечает. Так вот, как раз-таки из-за гостевого домика они с Грегерсом и остановили в итоге свой выбор на этом участке. Особенно в такой вот субботний день дополнительный домик как нельзя кстати. Вариант был, в общем, что надо.

– Там стоит книжный стеллаж, – рассказывает Анна, – он делит комнату пополам. Получается такая небольшая комнатка в глубине, похожая на уютную норку. Дети от нее в восторге, и потом, у них есть собственное пространство, они не лягают стариков ногами во сне.

– Так что да, мы очень довольны, – добавляет Грегерс. – Тем, что можем сидеть здесь с вами, и нам никто не мешает.

– Озабоче-е-н-ность, – произносит Мик по-английски замогильным голосом. И переглядывается с Кирстен, которая сквозь смех говорит: «да уж», и качает головой, как будто на самом деле каким-то образом взвешивая, в какой степени Мик прав.

Грегерс вынужден спросить, что они имеют в виду.

– Черт, – говорит Мик, разрубая воздух ладонью. Они тут с Анной недавно говорили о том, как быстро в наши дни люди, собираясь вместе, сводят разговор на свой статус. Это озабоченность статусом, все говорят о том, кто сколько зарабатывает и во что обошлась покупка дома, и все в том же духе.

– Обсуждают, достаточно ли крутые те дизайнерские стулья, на которых они сидят, – добавляет Кирстен.

Грегерсу приходится выйти на кухню. Мама Грегерса стоит в саду, открыв дверцу калитки, и зовет его. Другими словами, она не стала преодолевать три ступеньки, ведущие наверх, в дом, а стоит внизу, на террасе, так что ее голова оказывается на уровне порога двери на нижнем этаже. Эта мелочь вызывает у Грегерса удивление. Потому что он не сомневается, что они закрыли дверь, прежде чем садиться в гостиной за стол, но тогда это значит, что мама поднялась на крыльцо, открыла дверь, после чего опять спустилась вниз, в сад. Так что, видимо, они все-таки оставили дверь приоткрытой. Как бы то ни было, мама Грегерса торчит внизу, и Грегерса пронзает мысль, что это неуместно: старушечье накрашенное лицо на уровне пола, вплотную к его ногам.

Мама извиняется. Да, они обещали не ходить сегодня вечером в дом. Она об этом помнит.

– Но тут такое… – говорит она. – Вилладс стал задыхаться.

Так что она решила прийти сообщить об этом.

Грегерс замечает, как в темноте за ее спиной открывается дверь гостевого домика, в котором горит свет, и отец выходит на улицу.

– Все в порядке! – кричит отец.

– Стал задыхаться? – переспрашивает Грегерс. – Что ты имеешь в виду – задыхаться?

Мама объясняет, что они играли в игру, то есть дети играли, Вилладс лежал, и у него на голове откуда-то оказалась подушка. Когда Йозефина ее сняла, Вилладс пожаловался, что он не может вдохнуть воздух.

– Так что с ним сейчас? – спрашивает Грегерс.

– Он в порядке! – снова кричит отец, делая какие-то жесты руками, которые словно увеличились в размере, видимо, по той простой причине, что на улице темень, а отец находится на некотором расстоянии от Грегерса. Смысл жестикуляции сводится примерно к следующему: «Твоя мама напрасно беспокоится. У нас тут все нормально. Спокойно иди в дом, ужинайте с гостями в свое удовольствие».

– То есть ты пришла рассказать мне, что Йозефина и Вилладс дрались подушками?

Вопрос Грегерса адресован вниз, туда, где стоит его мама.

Она просто хотела, чтобы Грегерс и Анна были в курсе произошедшего, объясняет мама Грегерса. Теперь дети, по крайней мере, может быть, скажут:

«Когда за нами присматривает бабушка, ссориться нельзя».

Папа Грегерса тем временем подошел к дому и остановился за спиной жены. Его руки все еще стараются передать на упрощенном языке жестов новость, которую он пытался сообщить, выйдя во двор. Он сформировал губами какое-то слово, что-то вроде «знаешь»: «Знаешь… Знаешь… Знаешь…»

– Вилладс вдруг начал задыхаться, – снова повторяет мама Грегерса. – Я уже все рассказала.

Грегерс думает, что вечер, кажется, перестает быть беззаботным, и, вернувшись в дом к гостям, видит, что события действительно развиваются по этому сценарию. Все трое встали со своих мест и обступили музыкальный центр, который Мик отодвинул от стены и теперь, согнувшись, пыхтит, ощупывая провода на задней стенке.

Анна объясняет, что Мик с Кирстен предложили включить какую-нибудь музыку, пусть играет, пока они ужинают, но потом им все время казалось, что звук не тот.

– У него эквалайзер ни хрена не работает, – говорит Мик, не оборачиваясь. – Где вы его купили?

Грегерс говорит, что, кажется, не припоминает, где именно они приобрели центр. Они с Анной пользуются им года два, и никогда не возникало никаких проблем. По крайней мере, до этой минуты.

За спиной Мика, в саду, Грегерс замечает родителей. Мама, крупная и цветасто одетая, подошла к самому окну и пытается что-то сказать, замедленно копируя жестикуляцию туземцев – а-ля «у! у!». Папа Грегерса, смахивающий на любопытного Буратино, выглядывает у нее из-за спины. Он очень старается, чтобы его заметили, призывая своей жестикуляцией не волноваться.

– Иными словами, вы купили его в супермаркете? – спрашивает Мик.

Опуская жалюзи, Грегерс объясняет, что центр они купили в магазине, торгующем «хай-фай» аппаратурой. Просто Грегерс не может припомнить, в каком именно.

Мик задвигает музыкальную систему обратно на место и присаживается перед ней на корточки. Включает проигрыватель компакт-дисков, начинает играть уже вставленный диск: что-то из той расслабляющей музыки, которую любит Анна.

– Тембр звука, частоты – все не то, – говорит Мик. – Ты что, сам не слышишь? Басов нет, а высокие частоты – сплошной дискант, тут дело в настройках. В каких-то цифровых настройках.

Грегерс не вполне уверен, что различает на слух нюансы, о которых говорит Мик, но ему трудно по-настоящему сосредоточиться на разговоре, потому что мысли поглощены родителями, стоящими под окном на газоне. Он предлагает просто подвигать ползунки эквалайзера, отвечающие за частоты. «Может, просто поставить их все в среднее положение», – говорит он и уже протягивает руку, но Мик быстро объясняет, что это распространенное заблуждение – пользоваться вот так эквалайзером: «Давайте поставим все ползунки в среднее положение, бла бла бла».

– Не, – добавляет он спустя несколько секунд. – Тащите его обратно в магазин. Он не стоит того, чтобы платить за него деньги.

У Грегерса никак не получается сосредоточиться. Ему трудно сидеть вместе со всеми за столом и не выпадать из общения. Несколько раз он встает со стула и подходит к музыкальному центру. Крутит колесико, включает. Потом снова выключает.

К окну он тоже подходит – приоткрыть створки жалюзи. Но родителей не видно. Видно только сад и вдалеке – за кронами деревьев – дорогу и уличный фонарь.

Наконец Грегерс говорит, что сходит к детям, посмотрит, как они там.

Анна делает недовольную мину. Ей кажется, что Грегерс поступает неправильно. Ведь задумка как раз и заключалась в том, что они там предоставлены самим себе.

– Ну что, договоренности со старшим поколением гикнулись? – говорит Кирстен.

Грегерс пожимает плечами. Почему непременно «гикнулись» только из-за того, что он сходит посмотрит, все ли в порядке у детей. Это не займет больше двух минут.

– Все накрылось медным тазом? – повторяет Кирстен, теперь уже саркастически, произнеся это с местным, зеландским, акцентом.

Под фонарем, напротив входа в гостевой домик, курит отец Грегерса, но, заметив сына, быстро идет прочь. И заворачивает за угол, огибая дом.

– Папа, постой.

Грегерс находит его за домом, в узком проходе между задней стеной и живой изгородью – там, где у них стоит тачка. Лица папы Грегерс не видит. Только огонек сигареты, которую тот держит на уровне бедра. Не слышно почти никаких звуков, если не считать учащенного дыхания самого Грегерса.

Грегерс объясняет, что просто вышел подышать немного свежим воздухом. «Полный бардак», – добавляет он.

– Я имею в виду ужин, – уточняет Грегерс. – Наш ужин.

Отец активно орудует лопатой, нагружая землю в мешки, потом закидывает их в тачку. Он заворачивает за угол, и когда Грегерс огибает вслед за ним дом, отца уже и след простыл.

Грегерс направляется к двери. Она закрыта, на его крики и стук никто не выходит. Он пытается заглянуть внутрь, но стекла так запотели, что ничего не видно. До него только доносится изнутри неясное жужжание, словно работает какой-то электрический прибор, и он едва может различить мерцающий желтоватый свет.

Грегерс обходит домик с другой стороны, но там та же история: капли влаги на стеклах мешают по-настоящему заглянуть в комнату, в которой, судя по всему, темно, если не считать неясного, мигающего света.

– И как они? – раздается за спиной Грегерса.

Это Мик.

– Кажется, у них полный порядок, – отвечает Грегерс. – Смотрят телевизор.

– Старый добрый «ящик», – говорит Мик.

– Ты что, все это время тут, на улице? – спрашивает Грегерс.

Мик пожимает плечами. «Дети – цветы жизни», – говорит он.

Грегерс кивает.

– Только их же практически не видно отсюда.

– Почему? – возражает Грегерс. – Нормально видно.

Но Мик уже подходит к живой изгороди, чтобы прикатить тачку.

– Можно залезть на нее, – говорит он.

* * *

Когда Грегерс с Миком возвращаются в дом, Мик настроен очень эмоционально: они должны рассказать о том, что видели в гостевом домике. Пока они пересекают лужайку, он все время пытается обнять Грегерса и то и дело произносит:

«Черт, о таких вещах нельзя молчать», или «не будем переводить стрелки, сейчас мы говорим о тебе, Грегерс», или «блин, такие вещи очень ранят».

Грегерс хочет сказать Мику, чтобы тот забирал Кирстен, и шли бы они уже домой. Он немного выжидает, пытаясь найти в себе мужество это произнести, но так и не произносит.

В гостиной у них уходит какое-то время на то, чтобы угомонить Кирстен и Анну. Те стоят посреди комнаты, занятые раскурочиванием музыкального центра. Анна держит в руках усилитель, ей каким-то образом удалось в двух углах подцепить алюминиевые накладки. Она крутит в руках здоровенный кусок металла, варварски корежа его.

– Старый кусок дерьма! – говорит она, отдуваясь и смеясь. – Ненавижу этот центр.

– Аррр! – со смехом издает Кирстен что-то похожее на боевой клич. На одну ногу она надела зимний сапог Грегерса и вовсю приканчивает проигрыватель компакт-дисков, обломки которого разбросаны по полу.

Наконец Мику удается усадить всех в кружок на пол, и он сам выкладывает, что они видели.

– Мы с Грегерсом залезли на тачку и заглянули внутрь, – говорит он. – Да… если охарактеризовать увиденное нами вкратце, то там черт знает что творится. От такого мороз по коже, если честно.

Анна вскидывает руки.

− Это немыслимо! – Она показывает всей своей мимикой, что не верит своим ушам. – Им всего лишь нужно было побыть какое-то время без нашего присмотра.

– Продолжаем ужинать, – говорит Грегерс. – Мы собрались здесь, у нас, и этого никто не отменял.

Мик продолжает рассказывать. Поначалу он говорит со всей серьезностью, снова и снова повторяя, что «там, в домике, черт знает что творилось», но следующую часть тирады – «они как будто были не из этого мира» – он произносит уже с легкой улыбкой, и вскоре его уже охватывает заливистый и почти исступленный смех.

– Нет, не могу больше, – хохочет он, поднимаясь на ноги, – разве я не прав, Грегерс? Черт знает что там творится. Черт знает!

Грегерсу это надоело. И когда Мик собирается сказать про детей, что они выглядели неживыми, он возражает, заявляя, что, на его взгляд, это преувеличение. Они шевелились, говорит он. По всей видимости, очень медленно, но все-таки шевелились. Обозначить это состояние как неживое значит погрешить против логики.

– Обозначить как, обозначить как, – передразнивает его Мик, переходя на южно-зеландский акцент, родной для них с Кирстен. Жестом провинциального комика он подносит руку к подбородку и вытягивает губы.

– У тебя есть нормальные доводы, Грегерс? – спрашивает он.

– Они шевелились, – бормочет Грегерс, сидя на полу в позе, напоминающей яйцо.

– Но черт побери, – говорит Мик. – Не хочешь же ты сказать, что это были обычные живые дети – то, что мы увидели, заглянув в окно?

Грегерс потягивается и издает зевающее «О-о».

– Ты должен признать, что у них не было глаз.

Анна трясет Грегерса. Что за ерунда происходит? В конце концов, у них тут гости. Пусть уж как-нибудь сами справляются там, у себя в домике.

У Грегерса на глаза выступают слезы, и в горле появляется комок. Ему хочется лечь к Анне под бочок и рассказать ей все. Что никаких детей там нет. Только парочка мертвых тел, которые посадили так, чтобы придать им сходство с живыми.

Ему хочется разрыдаться, хочется, чтобы Анна обняла его. Но это невозможно при Мике. Ему не позволяет гордость.

* * *

После ухода гостей Грегерс и Анна начинают выяснять отношения. Грегерс говорит, что он что-то не припоминает, откуда вообще взялась идея приглашать на ужин другие супружеские пары. Что-то он не очень помнит, ради чего это затевалось.

Анна считает, что Грегерс «возомнил о себе». Это уже перебор. Типа он пытается повернуть все так, что его стремление возвыситься над окружающими и удивление, которое он тут разыгрывает, чуть ли не воплощенная добродетель. Она готова признать, что да, не всегда это так уж прямо «мило», социализация или как это еще назвать. Когда люди собираются компаниями. Но это часть жизни. Люди так устроены. И считать, что ты слишком утонченный для всего этого, в сто раз хуже, чем как-то участвовать и быть вместе со всеми. Привнося в общение лучшее, что у тебя есть.

«Гм», – говорит Грегерс. Он опустился на колени перед посудомоечной машиной и переставляет большие тарелки, чтобы они не мешали импеллеру крутиться.

Он спрашивает, не полагает ли Анна, что у него было полное право эмоционально отреагировать на Мика и все эти его… теории.

Анна вообще ничего не полагает. Ей кажется, что Грегерсу нужно поменьше забивать себе голову.

Это же гости, блин, говорит она. А теперь они ушли. И что, так необходимо продолжать давать произошедшему оценки? Как два критикана, мнящие, что они культурнее всех?

– Почему не обсудить какие-то вещи? – говорит Грегерс. – Почему нам не обсудить какие-то вещи? Если тебя вдруг что-то раздражает. И ты не можешь избавиться от этого, и оно не дает тебе покоя. Ведь можно просто взять и сказать об этом. И Мик-то как раз это…

– И к чему мы так придем? – интересуется Анна. Она стоит рядом с кухонным столом и допивая остатки вина из бокалов, протягивает их Грегерсу.

– К чему мы придем?

Грегерс хотел бы знать, зачем нужны друзья. Зачем устраивать эти совместные ужины. Что она на это ответит? Как далеко можно заходить в анализе ситуации? Если разобрать все по полочкам, прошедший вечер как процесс подразумевает задействование целого ряда мозговых клеток и мышц. Следует ли это учитывать и где проходит черта, через которую Грегерсу не следует переступать?

− Так ли необходимо четко обозначить, где именно проходит эта черта? – говорит Грегерс.

Возможно, он просто… да, он просто не может понять… может быть, Анна и права. Он разрубает ребром ладони воздух, словно пытаясь отсечь только что сказанное. Его, наверное, просто расстроило, что Анну так мало взволновала вся эта история с детьми, например. Все то, что, по мнению Мика, он видел в гостевом домике.

– Мне не хотелось никуда идти, хотелось сидеть вместе с друзьями, пить красное вино, и я не испытываю угрызений совести по этому поводу, – говорит Анна. – Мы ведь так и договорились.

Но почему, например, Анна была против того, чтобы сходить и посмотреть, как там. Вместе с Грегерсом. Теперь когда… когда договоренность с родителями накрылась медным тазом.

Услышав это, Анна крепко берет Грегерса за локоть и тащит к двери.

– На что тут смотреть? – спрашивает она, и несколько секунд молодые супруги всматриваются в поздний осенний вечер. Дверь домика открыта, желтое свечение исчезло. Отец Грегерса стоит на своем привычном месте возле фонаря и курит.

– Сладко спят, – говорит он. – Надеюсь, вы хорошо провели вечер.

Потом Грегерс и Анна вместе убирают то, что осталось от музыкального центра. Сначала они достают из-под мойки пару обычных полиэтиленовых пакетов, но центр занимает больше места, чем им показалось на первый взгляд. В выпотрошенном виде. От маленьких пакетов приходится отказаться, и все заканчивается тем, что они наполовину заполняют два больших черных мешка для мусора, которые они относят в машину и запихивают в багажник, чтобы на следующий день отвезти их на свалку.

Потом они ложатся в кровать, Анну вдруг разбирает смех, и она говорит, что такие вещи могут показаться подозрительными. Всякие такие черные мусорные мешки, с которыми они среди ночи копошатся под навесом для машины.

– Да, – говорит Грегерс.

Он плачет, и Анна долго держит его в своих объятиях.

Content

Хёг Питер и др Темная сторона Хюгге